Александр Михайлович Авраменко - Экспансия [СИ]

Экспансия [СИ] 1145K, 271 с. (Красно Солнышко-2)   (скачать) - Александр Михайлович Авраменко

Александр Авраменко
Экспансия

Мы столкнулись с феноменом, необъяснимым с точки зрения цивилизованного европейца

— как могли эти славянские варвары, отринув Господа нашего, построить столь огромную, могучую, и хозяйственно развитую державу?

Папа Римский Каликст III. 1168 год х.э.


Пролог

— Шевелитесь, эй! Скоро немцы на слом вновь пойдут!

…Город пылал, обложенный войсками крестоносцев в плотное кольцо. Тридцать тысяч воинов, осенённых знаком Распятого, ждали утра, чтобы пойти на последний штурм, захватить невиданные доселе богатства, копимые еретиками сотни и тысячи лет. Каждый из отправившихся в поход по зову Святой матери Римской Церкви знал, что победив язычников обогатится так, как не снилось в самых радужных снах, и не столько вера, сколько жадность, неизмеримая и ненасытная вела в бой саксов, даков, франков и прочие отбросы Европы. Святая Земля далеко. И воины там умелы и злы. А здесь — лишь грязные славяне, земли которых так нужны переполненным народом странам, осенённым знаком Христа. И нужны рабы, чтобы возделывать захваченные земли, которые станут новыми графствами и баронствами, но самое главное — золото и драгоценные камни, которые спрятаны в месте, где варвары справляют свои недостойные шабаши, большом деревянном строении на вершине холма, к которому ведут лишь две дороги… Фон Зикинген, младший сын барона, а потому не имеющий ни собственного замка, ни крепостных, глотнул из кожаной фляги удивительно вкусный напиток, захваченный им в сожжённой вместе с жителями деревне на той стороне пролива, потом зло посмотрел на подсвеченные пылающими домами высокие стены. Впрочем, теперь не такие уж и высокие — десятки требучетов непрерывно метали в них каменные глыбы, потихоньку выкрашивая из стены кладку. Зияют проломы, в которых блестят металлом копья защитников, глупцы! Они надеются выжить в завтрашнем штурме?! Баронет поднялся, поднёс руку к глазам — ему кажется, или там, в гавани, какое то шевеление? Датский флот, поддерживающий крестоносцев, к величайшему сожалению, был полностью уничтожен. Пять тысяч славных воинов пало в той битве. Никто не вернулся на берег, и печальные песни звучат у каждого из костров, возле которых расположилось на отдых крестоносное воинство. Лишь расчёты камнемётных машин, сменяясь время от времени, непрерывно метают глыбы, которые подтаскивают пленники из эстов и прочих… Жмуди и жумайтов. Впрочем, достаточно было казнить для острастки пару из них, чтобы эти грязные варвары заработали не на страх, а на совесть. Так что завтра Аркона, город несметных богатств, падёт, и животворящий крест осенит новые земли…

— Да быстрее же!

По улицам горящего города бежали люди, собравшиеся в Арконе со всех окрестностей. Те, кто успел, бросив всё нажитое, добраться до каменных стен, защищающих город. Кто замешкался — был убит лютой смертью. Удар меча являлся высшей милостью со стороны воинов Триединого. Зачастую умирать приходилось страшной мучительной смертью — гореть заживо, корчиться от залитого в желудок через большой рог крутого кипятка, а то и бежать вокруг столба, наматывая на тот собственные внутренности из распоротого живота…

Горожане и беженцы уже не ждали ничего, кроме смерти. Некоторые договаривались друг с другом помочь уйти на небо. Иные — шли на стены, чтобы хотя бы в смертный час дотянуться до врага, вцепиться зубами ему в горло. Мужчины, подростки, старики, все кто мог держать в руках меч или копьё, натянуть лук. Но оставались ещё женщины и дети. Тысячи и тысячи тех, кто попадёт в руки озверевшим убийцам, своими муками будет тешить их не человеческую злобу и лютость… И вдруг случилось чудо — под покровом глухой ночи в гавань Арконы вошли корабли. Невиданные, громадные, каких никогда не видели ни на Руяне, ни в прочих славянских землях. О двух великанских корпусах под треугольными парусами, с могучими воинами на палубах. Поначалу защитники града подумали, что это новые захватчики, и уже приготовились к отпору, понимая, что это конец, но знак Громовника на парусе, который различили самые зоркие, заставил расчёты камнемётных машин повременить, тем более, что корабли стали поодаль полусгоревших причалов, чьи обугленные останки торчали гнилыми зубами из глади моря, не пытаясь высадить своих воинов. А затем от огромных судов отвалила лодочка с загнутыми носами, в которой четверо гребцов стоя на колене, махали дружно широкими вёслами. Необычный кораблик с лёгким шорохом выскочил на песок, и воины враз выпрыгнули из него, стали в ряд необычный — двое спереди, двое с тылу прикрывают. Доспех непривычный. Но на славянский лад. И сделан удивительно добротно. Один из них голос подал. Правда, негромко, но властно:

— Кто старший в граде?

…Чувствовалось, что речь славянская для воина привычна, да только некая чуждость ощущалась в его словах. То ли необычность говора, то ли наречие другое. Из темноты вышли шестеро градских дружинников, и один из них, в посечённой кольчуге, устало спросил:

— А ты кто таков, чтобы старшего искать? И что за лодьи?

— Некогда мне лясы точить. Каждый час дорог тёмного времени. Мы из Славграда. Слышал?

Воин отрицательно покачал головой в островерхом шлеме. Неизвестный скривился:

— Тогда не тяни тура за хвост, а пошли кого-нибудь, пусть донесёт весть старшим — Славград на выручку пришёл. А мы пока тут подождём.

И демонстративно уселся на обломок бревна, скрестив руки на груди. Старший арконцев подумал, потом всё же решился, позвал знаком мальчишку, чьи любопытные глаза блестели в темноте, склонившись, прошептал ему на ухо несколько слов, и уже хотел было отправить с вестью, да тут сидящий неподвижно чужак вдруг бросил:

— Не перепутай, парень. Из Славгорода мы. Так и скажи. А коли жрец не поверит — пусть сам сюда идёт Доказательств у нас предостаточно.

И кивнул в сторону едва различимых и вблизи огромных корпусов…

…Ждать, как ни странно, оказалось недолго. Как потом выяснилось, Старший Жрец увидев вошедшие в гавань неизвестные корабли сам лично поспешил на помощь тем, кто оставался охранять бухту от высадки десанта осенённых Триединым во главе храмовой дружины, в которой уже оставалась едва две трети воинов. Мальчишка гонец попался навстречу спешащим на помощь бойцам и, запыхавшись, передал слова неизвестного. Жрец словно споткнулся, потом переспросил:

— Он сказал, из Славгорода?

Не веря услышанному, но мальчишка повторил именно это название…

…- Значит, вас две тысячи?

— Воинов две тысячи. Остальные — наряд корабельный. Ещё столько же. Сам видишь, корабли у нас не маленькие.

Неизвестный воин показал рукой назад. Жрец перевёл взгляд на громадные лодьи, крашенные в чёрный цвет, чтобы было незаметнее, вздохнул:

— А их — тридцать тысяч. Не будет толку, коли вы головы сложите вместе с нами зря.

— Уверен, жрец?

…Не было привычного Радомиру почтения во взгляде воина, не было и особого уважения. Просто обычное поведение младшего по возрасту перед старшим, но не как перед служителем Святовида. И почему — к сожалению знал старший храмовый жрец… Знал…

— Всё равно вина наша перед Славградом безмерна. Да и перед всем племенем Славянским тоже… Не примем мы помощи в ратном деле. Но коли можете — спасите детей и женщин, что в граде собрались. Примите на палубы. А мы уж постараемся смертью своей грехи тяжкие искупить. Перед народом нашим, перед Землёй Родимой…

Изменилось нечто на лице воина. Поднялся он с бревна, на котором сидел. Склонил впервые с уважением голову, с которой шелом снял.

— Коли так решил, жрец — да будет с тобой благословение наших Богов: Перуна-Воителя, и сына его, Маниту-Сеятеля. Веди людей сюда. Всех заберём. Никого не оставим…

…- Шевелитесь! Давайте скорей!

Но никого подгонять не было нужды — все и так спешили, как могли. Ночное время летом короткое, и увидят воины Проклятого Истинными, что уходит из цепких лап добыча — пойдут на штурм не раздумывая. И тогда…

— Чего застыла, жёнка? Кого ждёшь? Давай, на борт! Бросай всё. Сами иди, и дитя своё забери, бестолковая!

Стоящая у широкой сходни молодая женщина в богатой одежде вдруг бросилась навстречу спешащему к ней дружиннику из арконских, упала к нему на грудь, заплакала, а тот ласково гладил её по голове, ребёнка лет трёх-четырёх, которого та держала на руках, и славгородский ратник притих. Навеки ведь прощаются. Никогда больше не встретятся. Если в Ирии только…

…- Паруса — вздеть!

Хлопая прочной тканью треугольные снасти вновь поползли на мачты. Флот Славгорода покидал гавань Арконы, отказавшейся от военной помощи. Но зато на его палубах находилось почти пять тысяч женщин и детей. Ни один славянин мужского пола, кроме грудных и не умеющих ходить град не оставил…

…1 июля 1168 года Аркона Благословенная была полностью захвачена крестоносцами. Последние её защитники были заживо сожжены при обороне Храма Святовида. Последние девять человек. Во главе со Старшим Жрецом. Они погибли, не сдавшись. А захватчики, потеряв половину из собранных буллой Папы тридцати тысяч воинов последней, третьей, волны, оказались ни с чем: они не нашли ни несметных богатств, собранных язычниками за поколения, ни даже рабов. Мирные жители бесследно исчезли. Кто-то пустил слух, что те сами утопились в море, чтобы не попасть в руки захватчиков. Пятьдесят тысяч желающих нажиться навсегда остались у стен Арконы Благословенной, завалив своими телами рвы перед стенами и улицы города. Но на широких палубах невиданных чёрных кораблей далеко в море сидели и стояли те, кто смог чудом спастись…


Глава 1

…Богат и могуч Славгород, столица державы славов, раскинувшейся от Ледовитого Моря до Гор Зубчатых[1], от Океана Старого[2] до Нового[3]. Почти миллион человек живёт в раскинувшемся по обе стороны Озера Предков[4]. Высится над градом Детинец великий, в котором живут правители государства могучего, которому равному нет нигде. Как было принято с основания державы, двое у славов князей. Один — военным делом занимается. Второй — хозяйством. На Совете Державном — оба равный голос имеют. Ни у кого из них предпочтения нет. Раз в год собираются те, кто занимается Слободами, в коих всё хозяйство державное находится, на Сбор Великий, в зал большой, где садятся за стол круглый и решают, что дальше народ делать будет, куда путь страны направить. Слободы те следующие: рудничная, кузнечная, махинная, военная, корабельная, хлебная, животная, товарная, тягловая, да торговая. Ну, чем рудничная да кузнечная и хлебная занимаются, из названий ясно. Первые добывают да перерабатывают все минералы, что в земле находятся. Вторые — те уже готовые металлы и минералы перерабатывают на своих кузнях больших. Ушли те времена, когда кузнецы в одиночку да с помощью пары подмастерьев всяк сам по себе ковал потребное общине и родовичам. Теперь кузни мастерские в зданиях огромных, каменных, специально выстроенных находятся. По тысяче и более человек работает в такой мастерской. И не машут тяжёлыми молотами здоровые молодцы — вода приводит в действие великанские махины, бьют по наковальням молоты в тысячи пудов весом, катают лист стальной на валках громадных. Ибо много железа, стали, меди да свинца и прочего держава и союзники её требуют каждый день, каждый час, каждый миг. Ни один одиночка не справится. Только община! Хлебная Слобода за питание славов отвечает. В её ведении находятся бескрайние поля, раскинувшиеся на Великих Степях, на горных террасах. Растут там пшеница, рожь, уота[5], томаты, маис и лён, и хлопок… Да разве перечислишь всё, что на тех полях произрастает? Устанешь пальцы загибать. Когда первые войны с племенами окончились, началась эра торговли. Двинулись в разные стороны караваны купеческие на турах и кораблях, искали людей разных, предлагали товары невиданные. Назад везли всё, что, что те взамен предложить могли. Так вот собирали полезные людям растения, высаживали, приучали к новым местам. И теперь стол любого слава в любое время года ломится от свежих фруктов и овощей, от мяса и хлеба, от каш и похлёбок, не говоря уж о напитках. И кава горячая, душу согревающая, и настой из листьев разных и трав сушёных, и сбитень горячий, и, конечно, квас ржаной, острый. Пристрастились меднокожие славы к напитку из-за моря. Наравне с трубкой, набитой добрым табаком его любят.

Ну а что прочие Слободы? Махинная — та новое изобретает, да запускает в дело. С первой машины всё началось, Бренданом-ирландцем сделанной. Долго та трудилась, едва ли не сотню лет на первом руднике славов, потом с почётом сняли её с места, да привезли в Славгород, поставили перед Детинцем наряду с конём деревянным долгогривым, да мечом вострым булатным под навесом. Смотрите, люди племени славов и гости — с этого Держава великая началась! Вот и порешили первые князья основатели создать двор для тех, у кого голова светлая, да глаз острый. С той поры и появилась Махинная Слобода. Много чего полезного выдумщики в дело ввели: и телеги появились великанские, которые по тысяче пудов груза везти могут. И махины, труд людской облегчающие — доскотёрки, да молоты и станки, водой бегучей в работу приводимые — их изобретение. Военная и корабельная слободы — армия и флот. Войско у славов большое. Но по населению если считать — совсем крохотное. Едва десять тысяч конных, да столько же пеших, ну и крепкорукие. Так прозвали тех, кто махины боевые использует. А уж там всякого навыдумывано… Корабельная — та флотом заведует. Строит корабли, военные и торговые. Новые виды кораблей измышляет, пробует. И пешцы морские, наряд корабельный, в её подчинении, и заведения, в коих учат молодёжь морскому делу — так же к ней относятся.

Животная слобода скотиной домашней заведует. В её ведении стада градские и селений, фермы великанские, на которых молоко доят, всяк зверь лесной да домашний, а ещё — туры боевые и лошади рабочие и боевые. С тех десяти коней, подаренных дочери и зятю кипчакским ханом Бураем пошли табуны невиданной допрежь выносливости и силы. И нет теперь равных коннице славов. И отрядам тяжёлой турьей кавалерии… Тут вообще дело страшное, когда несутся на тебя сотни могучих быков, в сталь шипастую закованные до кончика хвоста, воины на спинах их в доспехах непробиваемых, с копьями длинными, зубчатыми. Не устоять ни одной пехоте в мире против них. Лишь лучшие из лучших, да ещё у кого талант к этому делу есть в таких войсках службу несут, и гордятся этим… Тягловая слобода — те дорогами да перевозками заведуют. Доставить урожай уоты из града Пуэбло, столицы южных земель в Рудничный град, столицу слободы тех, кто из земли богатства её достаёт — да, пожалуйста! И вот идут караваны огромные по мощёным камнем, ровным дорогам от одного места до другого. Вроде неспешно, а непрерывно. И днём и ночью. Меняют быков могучих, что великанские телеги тянут на каждой станции транспортной. Поменяли на свежих? И погонщиков сменили. Те уже обратный караван домой гонят. Удобно! Да ещё и дороги Слобода строит. Те самые, каменные. Стройки такие тоже в её ведении. Торговая слобода отвечает за купечество. Ищет новые рынки, неведомые допрежь народы, с коими торговать можно. Осваивает новые места. Её корабли бороздят моря и океаны, ходят к лурам, в грады Ханства Великого, на всю великанскую тайгу от океана Нового до Каменного Лба раскинувшегося. Знают уже славы, что не новые то земли, на которых луры живут — край материка Старого. Если по землям луров пройти насквозь, то за горами древними будет земля, на которой славы в древности, до Исхода великого обитали… И лишь товарная Слобода осталась у нас не описана. Ну да та всякой мелочью занимается. Изготавливает утварь домашнюю, приклад рабочий и строительный, словом, всё то, что в любом хозяйстве требуется. От иголок, до ниток, но основное её занятие — ткани. Льняные, шерстяные, хлопковые… Нашёлся злак чудесный, даёт вату мягкую, которую прясть можно не хуже шерсти, и ткани из коей легки и приятны в ношении телу. Так вот и живёт, богатеет государство Славов. Прибавляется население с каждым днём, растут новые грады и селения, строятся мастерские и промыслы. Нет уже прежнего Совета племён. Все племена добровольно руку славов приняли. Дружескую, не господскую. Ибо куда лучше иметь твёрдую уверенность в завтрашнем дне, не зависеть от каприза Богов, и жить, познавая новое каждый миг своей жизни! Приходили целыми племенами, кто защиту искал, кто знания, кто силу. Никому славы не отказывали, лишь одно условие ставили — уважай ближнего своего. Ибо равен он тебе, несмотря на цвет кожи и рождение. И потому за пять сотен прошедших лет теперь одна на земле этой Держава, единый народ, одно хозяйство. Даже дикие кипчаки, коих пришлось спасать от мечей неведомого народа, в попытке спастись рванувших не в сторону Славянских земель, а за Каменный Лоб, и тех у луров выкупили, да сюда привезли. Теперь кипчаки так же живут у славов, растёт их народ не по дням, а по часам. Пасут они стада несметные туров, овец и прочей живности на самом Полудне державы, став неким щитом между племенами дикого материка, перешейком узким соединяющемся с освоенным, и тем, на котором сама держава привольно раскинулась. Но дружат крепко с прочими народами, и не ссорятся, считают себя хоть и кипчаками, но славами одновременно. Никого огнём и мечом под свою руку славы не загоняли. Дружбу получали торговлей да ласкою, добрым словом, да умением. Потому и прекратились ныне войны, растёт население, процветают ремёсла. Сыт и доволен народ, богата и могуча держава…

…- Княже!

Распахнулись массивные створки красного дерева, и на пороге вырос юноша лет четырнадцати, склонил голову, приветствуя хозяина покоев. Мужчина тридцати лет от роду, светловолосый, но с карими глазами, выдающими то, что в его роду была меднокожая прабабка, повернулся от открытого окна, выходящего во двор Детинца, вопросительно взглянул на вошедшего. Глаза мужчины потеплели:

— Что такое, Дар?

Подросток молча подошёл, протянул князю небольшой кусочек тончайшего пергамента. Мужчина быстро пробежал его глазами, вздохнул:

— Значит, конец… Спасибо. Скажи там внизу, пусть седлают Ярого. Сейчас буду…

Юноша кивнул, вышел, закрыв за собой двери. Мужчина остался один, тяжело вздохнул — пала Аркона. Последняя связь с землёй предков оборвана. Впрочем, последнее время она становилась всё тоньше и тоньше. Когда новое славянское государство росло и богатело, Руян и земли под его рукой беднели и уменьшались. Пять сотен лет назад совершили жрецы Святовида страшное предательство и измену Славянским землям, заперев Богов, оберегающих племя своё, в небесных чертогах. И обрадовался Трёхликий, Проклятый Истинными, стал набирать силу, дав невиданные возможности своим слугам. Быстро появились новые государства на Старом материке, разбогатели, стали многолюдными. Плодились верящие в Распятого, словно кролики дикие. Проклятому нужна была сила, чтобы окончательно стереть славян с лица земли, подчинить их землю, заставить веровать в себя, уничтожить Богов племени. И он этого добился. Из жадности да зависти совершили жрецы неискупимое предательство. Потому и нет больше Арконы Благословенной, стёрта с лика Руяна она. Лишь пять тысяч беженцев доставил флот под командованием младшего брата его, Добрыни. И теперь славы и государство их сами по себе. Где-то скрываются ещё истинные славяне, верующие в Изначальных Богов, да только с каждым днём их всё меньше и меньше. После того, как Владимир-предатель окрестил Киев и пошёл огнём и мечом по землям славянским, сжигая идолов, разоряя капища и молитвенные места, убивая без разбора старого и малого, скоморохов, гусельников, всех тех, кто людей словом ободрял, стали чахнуть племена, слабеть. Высасывал их силу Трёхликий неуёмно, делясь малой толикой с франками и даками, саксами и германцами, и именно потому стали те цари и короли набирать силу свою, захватывать исподволь, ничем не брезгуя, исконные земли лютичей и пруссов, полабов и венедов. А с Полудня да с Восхода пришли на славянские земли новые напасти — тысячи тысяч кочевников нового племени, хазарами и печенегами прозывающиеся, уничтожающие народ и города с селениями без всякой жалости и пощады. Горели нивы, пылали города, тысячи люди убивались без всякой жалости, лишь за то, что возделывают они землю, за светлые волосы, за глаза голубые, да ноги ровные. Сотни уводились в полон и исчезали бесследно, и полнились рабские торжища в Аравии, Персии, подсчитывали барыши константинопольские купцы. Вроде бы и окрепла Русь, как теперь Славянские земли стали называть, да толку? Всяк князь под себя гребёт, соседа норовит обидеть. Сам за себя лишь стоит. Варяги и нурманы с севера подступают, тоже знак Распятого несут, славян в рабство обращают. Теперь лишь Страна Славов единственной осталось, где Триглав воли не имеет, и куда ему путь пока заказан…

…Всё это князь обдумал, сбегая по лестнице на крыльцо Детинца, возле которого уже бил копытом могучий вороной. Легко, не касаясь стремени, взлетел в седло, вперёд выехал воин с княжеским символом, коротко в рог прогудел, и рванулся десяток охраны следом за всадником на вороном коне по мощёному двору, к воротам открытым…

Улицы Славграда были многолюдны, как обычно, но завидев реющий над кавалькадой бунчук алого цвета, жители и приезжие спешили расступиться, давая проехать спешащим всадникам. Подковы лёгкие, из металла особого искры рассыпают, гривы полощут, хвосты развеваются у коней. Плащи алые из ткани льняной, плотной колышутся от скорости. Красив князь воинский Ратибор, и холост. И потому краснеют девушки и молодки, глядя на сильного мужчину в доспехе ратном лёгком, гордо сидящего на коне неслыханной красы. Силён он на диво, добр к людям, и уважением пользуется за разумность и рассудочность. Да и двор его богат, так что замуж за такого выйти — счастье невиданное обрести. Вот и думайте теперь отцы невест, как бы молодца такого под венец со своей дочерью отвести… Через два часа выехали за град, добавили хода — до Торжка, как первый град основанный на Старом океане назвали, сутки пути. Спешить надо. Завтра должны корабли Добрыни пристать, привезти людей. Хлебнули те горя. Обогреть каждого нужно, пристроить, обучить порядкам, да обычаям нашим. А самое главное — пусть Тайники проверят каждого. Коли есть душа у беженца — принять. Ну а коли подсыл…

Дёрнулись губы князя в зловещей улыбке…

…Выехали к Торжку рано утром, когда первые лучи Ярила океан бескрайний освещают, играют на волнах безбрежных искрами драгоценными. Поднёс к глаза трубу дальнозоркую — нет, не видать ещё парусов корабельных. Значит, время есть ещё. Можно и отдохнуть, и посмотреть, как готовятся к приёмке новых гостей… Пустил Ярого шагом. Пусть остынет конь добрый. Теперь уж спешить некуда. Жеребец понял заботу, мотнул головой, всхрапнул ласково. Столько времени мчал своего хозяина, теперь и отдохнуть можно… У стены, окружающей город, встретила стража — здесь службу несут на совесть. Не только торговый это город, но и место, где весь флот боевой славов обитает. Место, где строят корабли, мастера живут, на верфях работающие, воины, что в наряде боевом службу несут, и те, кто управляет кораблями…

Князя увидели — поприветствовали, как равного. Все ведь воины. По ещё спящему граду едет князь со своими воинами, искры так и летят из-под копыт, цокот раздаётся конский лёгкий, когда едет небольшая кавалькада по мощёным камнем, чисто выметенным улицам вдоль домов богатых. Славы бедно не живут. Этим всё сказано…

Приехали на пристань. Там уже встречают. Тайники, потомки Крута Ясновидца, что души людские видеть могут и читать, на причалах, куда корабли пристанут, возвращающиеся из похода, уже цепью стоят, чтобы ни один из приезжих не прошмыгнул мимо их взгляда зоркого. Оно, вообще то, не страшно, если пустая оболочка явится вместо человека. Но нечего таким среди чистых людей делать. Будет пустота внутри несчастного точить и точить человека, лишать его сна и здоровья, зависть и злобу плодить-разжигать к окружающим его. И начнёт он стремительно чернеть, становиться тем, кто высасывает силу людскую, да Трёхликому отдаёт, приманивать начнёт Проклятого на эти земли. Так что лучше уж сразу такого… В поруб[6], а там и либо голову с плеч, либо позорной казни через удавление предать…

…Ратибор спрыгнул Ярого, устало качнулся вперёд, выпрямился. Ноги гудят немного. Последнее время ездил мало, потерял сноровку немного. Пора отдых брать, да в лагерях воинских силу потешить. Слишком много за пергаментами сидели… К нему уже спешил старший пристани, склонил голову приветствуя, качнулись перья металлические, его шелом украшающие — воин тот из меднокожих происхождением. У них обычай такой на шеломы венки из стальных перьев ставить. За каждого сражённого перо. Орлов то на всех не наберёшься… Улыбнулся старший, руку к груди приложил:

— Здрав будь, князь Ратибор!

— И ты будь здрав, Анджиги, храбрый воин!

Обнялись, и сразу же князь за дело взялся: всё ли готов к прибытию кораблей, к приёмке беженцев? Старший доложил, что все на местах, приготовлены повозки. В городе в специальном лагере, который построили, когда корабли на Аркону пошли, уже всё тоже готово. Занимаются всем специальные люди. Готовят и бани для помывки, и пищу для людей. Одежда тоже приготовлена, и списки составлены тех, кто принимать новичков будет. Все они извещены, согласие дали.

Сработала махина державная без задержек и промахов, словно припилиные друг к другу любовно шестерни молота механического. Теперь осталось только дождаться, пока корабли пристанут, да сходни сбросят. Сразу станут телеги для пассажиров подавать, грузить на них людей, везти в место для сбора. Там отмоют их, накормят, оденут. Кому надо — жрецы помогут, изгонят лихоманку или иную болезнь из тела человеческого. А когда сорок дней пройдёт — соберутся те, кто пригреет новых людей, заберут их из общего места, да повезут туда, где отныне новый дом будет для приезжего человека.

— Кавы, княже? Известят нас, когда паруса появятся?

Улыбнулся Ратибор:

— Не откажусь.

..Знает слабость князя старший пристани, потому и предложил. Напиток из жёлтых плодов дерева, что никогда не роняет своих листьев, греющий душу и сердце, заставляющий лучше работать голову. А когда в него каменный мёд кладут, да молоком тура заправят — ничего вкуснее нет! И ароматный запах уже дразнит ноздри…

Расположились на балконе дома, где живёт старший пристани. До самих причалов — пешком если, не успеешь до ста досчитать. И вид на вход в бухту отличный, сразу заметят, когда паруса появятся.

Пили каву, угощались пирожками с яблоками и вареной ягодой черникой, хорошо, ещё не наступил полдень, и жары особой нет. Да обдувает ветерок лёгкий с моря. Расслабился князь, отдыхает. Как же хорошо, когда выдаётся такое спокойное мгновение отдыха… Вели неспешные беседы. Рассказывал старший новости, что в последние дин происходили, делился радостями — младший брат его водимую привёл намедни. Знатную свадьбу сыграли, веселились от души. Жена из рода кипчаков. Красивые дети будут у них. Князь порадовался тоже счастью молодых. Взял на заметку прислать подарок молодожёнам. Воины, что его сопровождали, пониже расположились, тоже пьют напитки, отдыхают. Девы, что на пристани Анджиги трудятся, так и вьются возле них, глазки строят. А ведь красавицы — одна к одной! Эх, точно, скоро ещё свадьбы будут…

Гулко ударило било на вершине горы, у подножья которой раскинулся привольно Торжок, и полетела весть от одного сигнальщика к другому, вызванивая сообщение боем условным. Прислушался князь:

— На горизонте наши корабли. Двадцать стягов. Чёрных нет.

Отлегло на душе — мало ли какую заразу неведомую с беженцами могли на борт принять? Уходили ведь наверняка в спешке. До проверки ли было? Да и как отказывать тем, для кого палуба двулодника славов единственная надежда ни жизнь? Допил не спеша вкусный напиток, встал со своего места, поблагодарил воина за хлебосольство. Тот ответил. Потом кликнул девиц, велел прибрать за гостями, и уже суровея лицом, внутренне собираясь, поспешил за князем, шагающим широким шагом к пристани, куда должны были ошвартоваться корабли флота… Могучие корабли заходили лихо! Наряды их явно хвастались перед князем, который обязательно должен был их встретить из такого похода. Громадные корпуса высились на добрый десяток саженей над водой, почти не кренясь совершали сложные манёвры. И вместе с тем — без суеты, делая своё дело чётко и умело. Двулодник воеводы похода замер у пристани первым, бросил канаты, которые подхватили подвязчики, обматывая толстые тросы из пальмового волокна, не гниющего в воде, вокруг каменных столбов. Взвизгнули обшитые толстыми шкурами подушки, призванные защитить деревянные борта от соприкосновения с каменной кладкой причалов. Послышались дружные крики причальных, что подтягивали при помощи брендановых махин корабли вплотную — по канату с кормы и носа каждого корабля цеплялись к ней, и поднатужившись, мужи подтаскивали корабли вплотную к причалу. Ещё несколько мгновений, и вот уже толстая сходня падает на камень причала, тут же прикрепляемая к положенному месту, и на её ступеньки ступает Добрыня…

Подошёл поближе, потом порывисто шагнул вперёд, руки простёр навстречу — обнялись крепко братья. Рады оба встрече — два месяца не был младший князь у родных берегов, бороздил моря, до этого ни разу не хоженые, и знакомые ему лишь по свиткам древних корабельщиков. Лишь особо доверенные, да малым числом ведали путь к отчим землям, но сам Добрыня до нынешнего года к Руяну не плавал ни разу…

— Как сходил?

Посуровел взгляд у воеводы, словно тень прокатилась по лицу его. Ответил глухо:

— Страшное творится на родной земле, брат. Ну да о том тебе лучше с беженцами побеседовать.

— Потом с ними говорить будем — сейчас пусть выгружаются. А мы — пойдём. Через два дня Совет соберётся. Пришлось вот… У нас тоже проблемы появились. И немалые. Так что — одно к одному, брат.

— Да… Беда одна не ходит.

Опустились плечи у воина, но тут же вновь голова поднялась, улыбка озарила лицо:

— Да только слав беде не поддаётся…

— А мечом её подлую, между глаз!

Подхватил поговорку, известную каждому, брат…


Глава 2

Ратибор едва вытерпел, пока Добрыня приведёт себя в порядок: помоется в бане, поменяет грязную одежду, и когда тот вошёл в трапезную княжеского терема, указал на заставленный яствами стол:

— Садись. Будем делать сразу два дела. И поедим, и дела обсудим заодно.

Брат подошёл к столу, улыбнулся:

— Ты всегда торопишься.

Но впервые на его памяти тот не ответил на шутку, наоборот, его лицо стало ещё серьёзнее:

— Давай с тебя начнём. Рассказывай.

Воевода похода пожал плечами, мол, раз так хочешь… Положил в миску томлёной уоты, сверху навалил нежного, варенного с душистыми травами мяса молодого поросёнка, посыпал всё сверху зеленью и резаными томатами. Отпил из большой чашки ледяного кваса, кинул в рот первую порцию горячего, и видя что брат вот-вот взорвётся, всё же начал докладывать:

— До Арконы дошли без хлопот. По пути нам попались какая то мелюзга, но она никому ничего не расскажет. Сожгли всех к Чернобоговой матушке. Подошли к условленному месту — второму капищу, но там уже было всё кончено. Охотники[7] из наряда подошли на каноэ — там лишь трупы, посечённые на куски, да угли. Стало понятно, что придётся нарушить тайну и подойти к самому граду. Подождали нужное время, пока ночь не настанет, попросили туч побольше у Владыки Грома[8]. Он на нашу просьбу откликнулся, послал просимое…

Снова съел ложку уоты, запил, продолжил:

— Вошли в гавань — там тоже одни мертвецы. Перед нами градские датский флот потопили, что Главный жрец Проклятого Истинными призвал. Понятно, что если мы начнём сразу к берегу приставать — вспыхнет паника, и под горячую руку братоубийство случится. Потому стали в середине гавани, послали опять каноэ. Сам пошёл… Град был обложен плотно. Вражьи крепкорукие из махин стены рушат день и ночь, воины на слом идут. В общем — людей у них не было. Все мужчины, от шести лет на стенах бьются. Самые малые — камни подтаскивают, стрелы, воду и пищу воям разносят. А женщины в середине града собрались, куда камни не долетают. Там же и пораненые, кто увечья тяжёлые получил. Кто легко уязвлён — сразу после перевязки назад возвращается, а град — пылает… На берегу гавани нас окликнули. Дозор. Мы ругаться не стали — попросили кого из жрецов позвать. Те не поверили поначалу, кликнули мальца, отправили. Да тут сам Старший появился. Вместе с остатками дружины храмовой. Когда узнал, откуда мы и зачем явились, ликом потемнел, повинился за дела чёрные, попросил прощения за измену. И от помощи нашей отказался — сказал, смертью искупить желает то, что сотворили жрецы, когда отказались от прадедов наших. Дружина Святовидова жреца поддержала. Единственное — попросил он спасти женщин и детей, и тех, кто ранен. И… Казну храмовую отдал. Мол, ничего врагам не отдавайте, а вам она пригодится, верит, что на доброе дело пустим её…

Опять сделал паузу — еда остывала. Недовольно поморщился, но Ратибор смотрел на него слишком уж серьёзно и ожидающе, вздохнув, воевода вновь продолжил:

— Кроме злата, серебра и каменьев самоцветных без счёта — свитки, книги, доски с письменами предков наших, и таблички каменные. Как сказал Старший — там все тайны, жрецами хранимые, с незапамятных времён, когда впервые ступила на сей мир нога славянина, и история племени нашего…

— Народа сколько, и кто?

— Пять тысяч двести одиннадцать. Из них женщин, включая малых детей — четыре тысячи сто. Мужского пола ребятни, до пяти лет от роду — тысяча сто. Мужчин взрослых — одиннадцать. Все раненые. Очень тяжело. Еле доставили. По пути двадцать семь скончалось. Воинов. Взяли то больше…

Снова вздохнул, и потом уже без понукания заговорил торопливо, захлёбываясь словами:

— Наслушался я речей людских. Что эти твари в земле нашей творят — даже представить невозможно! Людей убивают всех подряд, причём способами настолько изуверскими, что только от вида смерти можно ума лишиться. Рабов гонят тысячами, и не кормят. Умер — кидают на пищу невольникам. Мясом человеческим своих собак кормят! Деревни, грады жгут, а детей малых в огонь кидают, или в колодцы. И для устрашения лютые казни устраивают публичные: кожу сдирают заживо, в кипятке варят на медленном огне, расчленяют на куски, пилами распиливают, кости дробят молотами, зверь лютый, дикий такого не делает, что эти чудовища, знаком Проклятого осенённые! Брат! Нельзя сюда Распятого пускать! Нельзя! И позволить ему захватить мир тоже нельзя! Надо вмешаться! Нельзя нам тут отсиживаться! Или поздно будет!

Ратибор, потрясённый этим всплеском эмоций, расширив глаза смотрел на Добрыню. Вздохнул, налил себе кваса. Сделал большой глоток, потом негромким голосом заговорил в свою очередь:

— У нас тут тоже… Что-то подобное… Кипчаки, что на Полудне кордоном стоят, прислали гонца с чёрным копьём.

— Что?!

Воевода вздрогнул — этот знак означал, что пришла беда…

— Через горы перевалили армии несметные людей со второй половины земли. Все в перьях, в доспехах из холстины просоленной, хлопком подбитой. Идут, словно саранча, будто жук полосатый[9]. Уничтожают всё на своём пути, вытаптывают поля, скот убивают и бросают. Что вольный, что домашний. Городки и селения жгут, а людей…

Старший брат сглотнул, потом выдавил из себя:

— Едят…

— Как — едят?!

Потрясённо переспросил младший, и воинский князь повторил:

— Так и едят… Как мы — скотину. Насыпают холм о четырёх углах. Наверху ставят плиту плоскую, каменную. На том камне пленнику грудь и живот вспарывают, вырывают сердце. Потом тело бросают воинам своим. А те уже и… Кипчаки донесли. А я им верю. Да пленные подтвердили. Взяли наши небольшой отряд.

— Их речь знакома?!

— Нет. Но среди пуэбло нашлись знатоки. Их купцы торгуют с горными людьми, а язык у находников и тех племён схож. Словом, поняли друг друга.

— И?..

— Да почти двести тысяч отборных воинов вышло в большой поход. По наши души.

— Что же они хотят? Злато? Жито? Сталь?

Брат отрицательно мотнул головой, потом ответил:

— Нас. Всех. Нас. И стариков, и детей, и мужчин и женщин. Чтобы принести нас в жертву Богу своему, Великому Змею, на гигантской пирамиде в своей столице…

— А хотелка не коротка ли?!

Теперь вспылил младший, но воинский князь слегка стукнул по Божьей Ладони. Слегка. Чтобы не обидеть, и чуть повысил голос:

— Не коротка! Это сейчас на наших Равнинах двести тысяч их воинов. Может, чуть поменьше. Но позади них идёт ещё… Орда… А уж в ней — все пол миллиона…

— Половина миллиона?!

Потрясённо переспросил воевода, и получив в ответ утвердительный кивок, охнул:

— Перун-Громовержец, и сын его, Маниту Сеятель! Помоги и защити племя славов… У нас же…

— Всё верно. Тех, что на суше бьются — три десятка тысяч. И тех, что в море ходят — столько же. Да крепкоруких десять тысяч. Всего — семьдесят тысяч. Пусть людоеды стали не знают, но они нас числом задавят. Посчитай сам — на одного нашего десять их! Тяжко придётся, брат!

- У луров да иннуитов помощи просить надо!

— Послали уже. Да только те сейчас схлестнулись с племенем диким, которые из пустынь на Полудне вышли несметными полчищами от реки Керулен. Не могут они много войска дать. Да и потом, брат… Покажем им свою слабость — станут по другому с нами разговаривать…

— Верно говоришь… И что же делать?

— Именно, что делать. Не сидеть же сложа руки, да ждать покорно, пока нас на вершине пирамиды во славу Трёхликого растянут и сердце вырвут… Я приказ отдал — мужей от восемнадцати лет до двадцати пяти забирать на службу, и учить бою. Но времени почти нет…

Поднялся из-за стола, подошёл к шкафчику плоскому, где чертежи хранил, вынул оттуда большой лист пергамента, расстелил на втором столе, специальном. Прижал досками края, вынул указку деревянную, показал на листе:

— Они обошли селения Рода Пуэбло и прошли через земли Рода Навахо. Там была большая битва, но…

Опустил на мгновение голову, снова поднял, провёл концом указки почти у конца пустыни:

— Сейчас они здесь. По крайней мере, вчера там были. Остановились на отдых после перехода через пески у реки Слёз[10]. Орёл прилетел от кипчаков с донесением. Пригнали враги много рабов, принесли их в жертву, ели, веселились. Рабы не наши. Откуда то из своих земель. Я отправил скорым маршем с Торговой Слободой всех, кого мог. В городках воинских по три — пять человек осталось. Словом, лишь бы выиграть время. Кипчакам велел отправлять семьи в глубину державы, а воинам собираться у Жаркого Града[11].

— Туда же идут и войска. Подтягиваются крепкорукие. Да ещё тут из Махинной Слободы просят нас немедля прибыть в Рудничный Град. Что то там наши махинники изобрели. Похвастать хотят. Малх Бренданов обмолвился, что эта придумка весь мир перевернуть может.

— Ну его всегда заносит…

— Не всегда. Тут, пока вы в походе были, лодью показал, что может без ветра двигаться. Модель, вестимо. Невеликую. На пятьдесят тонн груза рассчитанную. Но она резвее самых быстрых двулодников по воде пошла…

— Как это?!

— Потом, брат. Всё потом. Я лишь тебя ждал. Сейчас пока всё. Ешь. Пей. Прости, что не дал нормально поесть. Сейчас скажу, всё горячее подадут.

Добрыня махнул рукой:

— После слов твоих до еды ли мне?

— Ешь, тебе говорят! Ты мне сильный нужен! Ясно?! Нам ещё четыре дня на конях трястись, да по Великому Озеру плыть, пока до Рудничной доберёмся!

Поднялся из-за стола:

— Я всё сказал. Отдыхай. Сходу пока на пристань, да посмотрю, что и как там. Как стемнеет — вернусь, и чтобы спал у меня! Эвон, глаза как у рака морского! Или скажешь, солью разъело? Отдыхай!

Хлопнул брата по плечу, вышел из трапезной…

…На пристани не было ни суеты, ни суматохи. Все славы чётко делали своё дело: сходящих на камни причала людей сразу сортировали — детей без родителей отводили в сторону, где их ждали одетые в синие одежды служители Матери Людей. Так назывались дома для сирот, лишившихся родителей. Те сажали детей на повозки и увозили в глубь города. Матерей, имеющих детей тоже принимали славы из этих обителей, только с белой каймой внизу длинных, до колена рубах. Этих беженцев вскоре, после карантина, отправят в глубь страны, за время сорокадневного пребывания в лагере выяснив, на что пригодна каждая из женщин. Кто попадёт в мастерские ткачей, кто — в Товарную Слободу, кого разберут по другим местам. Для них это самое лучшее — во всяком случае, долго вдовами они не проходят… Бездетных же просто строили в группы и вели своим ходом в главный лагерь, приготовленный в безлюдном месте — славы не хотели эпидемий… Увечных же и раненых воинов прямо на пирсе смотрели лекари, оказывая неотложную помощь… Князь подошёл к носилкам, стоящим на земле, внимательно посмотрел на привезённых: ростом пониже, чем славы. Плечи, правда, такие же. Лица — обычные для рода Славов. Прямые длинные носы, светлые волосы, брови. Глаза… Сейчас все привезённые спали, испив макового отвара, поскольку дела над ними творились нешуточные: вправлялись кости, накладывались лубки, чистились и зашивались раны, внутренние органы. Лечебники в Державе были очень искусны…

— Оружие их где?

Обратился князь к стоящему возле носилок воину корабельного наряда. Тот кивнул в сторону двулодника.

— Ясно.

Взлетел на палубу, словно ястреб, и сразу к нему бросился командир корабля:

— Аскольд Туров, княже.

Представился.

— Что привело к нам?

— Оружие и доспех от увечных здесь ли?

— В ящике опечатанном. По распоряжению воеводы. Там и ещё другое. Что прихватили из Арконы.

— Отлично. Ящик доставить в Дом Княжий немедля под охраной.

— Исполним немедля.

Подозвал двух воинов наряда, негромко отдал распоряжения, те кивнули, ушли. Князь взглянул на палубу, на снасти — всё полном порядке. Молодцы! Выучка отменная. Кивнул головой, спустился обратно. Снова прошёл по пирсу — женщины тянулись цепочкой одна за одной. И у всех на лицах одинаковое выражение — безмерного горя. Каждая потеряла близких на Родине. Спаслась чудом, чтобы никогда больше не увидеть родные края. Что теперь ждёт их? Как сложится судьба? И получится ли жить вроде бы и среди славян, и с другой стороны — теперь эти славы и зовутся по другому, и уклад совсем другой у них, и смешение крови неимоверное… С виду — славянин славянином, да одежда чудная. Совсем другое платье они носят. Покрой иной. Ткани неведомые. У воинов оружие невиданное. Лошади громадные, куда больше, чем на родной земле. Даже больше, чем у крестоносных рыцарей. А быки… Чудовища истинные! Громады, коих свет не видывал! Дома устроены чудно. Улицы — мощёные камнем. Деревья незнаемые, солнце стоит столь высоко, что тень совсем крохотная. И жарко, будто в бане… Незнакомые злаки на прилавках множества лавок, торговцы всех цветов и одежд, и все незнаемые… Куда привезли их, не спрашивая? Лишь по воле павших в Арконе отцов, мужей и братьев? И кто вообще эти славгородцы? Что за град такой неведомый? В какой земле? Сколь ни пытались расспросить беженцы воинов, куда плывут столь долго на невиданных кораблях — те отмалчивались. Ни один не сказал ни слова. Да и речь их понимать трудно было. Некоторые слова вроде и свои, но и чужих очень много. А те, что понятны, уж сколь лет в речи не используются… И этот, высоченный, на голову выше прочих, в плаще цвета зари… Стоит недвижно, а глаза — как у рыси лесной цветом. Не человечьи. И кажется, будто он видит тебя насквозь… Ох, ты же мати моя!!!

Купава ахнула, когда её племянник, единственный выживший сын старшего брата, оставшегося в Арконе навсегда, Борка, мальчуган трёх с половиной лет, подошёл к этому чужеземцу, и застыл у ног воина, зачарованно открыв рот. Тот, заметил, немного наклонился:

— Что, ждёшь, когда ворона гнездо во рту совьёт?

Мальчик насупился, а гигант вдруг легко подхватил парнишку, усадил на руку, погладил ладонью по пшеничного цвета голове:

— Что же ты один бегаешь, а где мамка твоя?

— Убили.

— А братья, сёстры есть?

— Убили.

— А папка?

Тот ничего не ответил, только угрюмо засопел. А воин как то обмяк, только что стоял твёрдо, будто дерево, а теперь даже плечи опустились. Девушка не выдержала, рванулась из толпы беженцев, ожидающих, когда их станет больше, протолкалась в передние ряды, но её рванули назад:

— Куда прёшь? Не одна ведь! Ишь, боярыня!

И тогда она закричала, истошно, как могла:

— Борка! Борка!

Мальчуган услышал, завертелся на руках, и воин осторожно опустил парнишку на камень причала, но не отпустил, а держа за ручку, подошёл к цепи воинов, за которыми находились прибывшие из Арконы. Его необычного цвета глаза сурово, даже чуть зло упёрлись в женщину, которая замолкла, когда племянника подвели к ней. Не отпуская мальчика, медленно процедил сквозь зубы:

— Что же это за мать, о которой сын говорит, что ту убили? Или лжёт он?

Купава задрожала, но выдержала суровый взгляд:

— Прости, боярин, не сын он мне. Племянник. И нет в его словах лжи. Всех у него даки вырезали. Чудом спасся.

Взор воина потеплел, лицо немного оттаяло, неожиданно мужчина вдруг поклонился ей, коснувшись рукой камня, выпрямился:

— Коли так — прости меня, девица, за недоверие. Чья будешь?

— Из рода бояр Черепановых мы, боярин. Я дочь его меньшая, Купава Браниславовна…

— Запомню, тебя девица. А теперь бери своего племянника. И не отпускай больше пока. Народа много, затопчут — худо будет.

Слегка подтолкнул мальчика к девушке, та присела, обняла Борку, а он ещё раз посмотрел на них, отвернулся, снова отошёл за цепь охраны, заговорил о чём то с одетым в синее с белой полосой одеяние человеком, показывая на них с племянником. Потом зашагал уверенным шагом сильного человека прочь. Сине-белый же мужчина быстро подошёл к воинам, отделяющим приехавших от остального града, что-то прошептал двоим из них, затем приблизился к ней:

— Вещи есть у тебя, девица?

— Нет ничего батюшка. Только то, что на лодье всем давали.

— Бери своего малыша, да пошли. Князь распорядился насчёт тебя особо.

— Князь? То сам князь был?!

Купава растерялась, а мужчина средних лет пояснил:

— Князь воинский Ратибор Соколов. Пошли, девица. Путь нам не близкий предстоит. Али помочь тебе?

Не спрашивая разрешения, подхватил мальчика на руки, и, не оглядываясь, зашагал к воинам охраны. Те молча развели копья, пропуская его и боярышню, затем снова сомкнули. Едва все трое оказались на свободном месте, как к ним подошёл юноша лет пятнадцати, внимательно взглянул на девушку и мальчика, молча кивнул головой и отступил в сторону, пропуская дальше… Затем был путь по многолюдным чистым улицам. Купава уже устала, ей было очень жарко, но мужчина спокойно шагал, словно и не нёс Борку на руках. Тот же вертел головой во все стороны, ему всё было интересно. Наконец, когда славянка уже была готова взмолиться о передышке, синий резко затормозил перед большой дверью в глиняной белой стене, стукнул в неё висячим кольцом, и когда створка повернулась на петлях, поставил мальчика на камни мостовой и произнёс:

— Заходите. Ждут вас уже…

…Ратибор внимательно рассматривал расстеленный перед ним на полу дома доспех арконского воина и лежащее рядом прочее оружие. Только час назад он столкнулся с горем. Настоящим горем, которое пришлось испытать тем, кто приехал из старых земель. Его словно опалило словами мальчишки, и он, поддавшись чувству, велел определить его с той, что являлась его тёткой, в учебную слободу. Вырастет парень настоящим воином, сможет отомстить за павших братьев и сестёр, да родителей. А жёнка… Что — жёнка? И ей дело найдут. Тайники да розмыслы всё, что можно о старых землях да людях, там живущих, узнают, да запишут — будущим розмыслам[12] на пользу пойдёт. Нельзя родные края без присмотра оставлять. Ещё придёт время, когда славы вернутся домой, чтобы вернуть отчие края Истинным Богам, изгонят заразу Трёхликую… Однако то, что князь видел перед собой ему не нравилось. Очень сильно не нравилось… Доспех сделан грубо. Качество металла низкое. Это даже не сталь, а простое закалённое железо из простой ручной домницы. Следы ударов молота, скверная пайка крупных, слишком крупных колец. Даже доспех отца, Брячислава Вещего, висящий в Детинце Славгорода на почётном месте сделан куда лучше… Ратибор наклонился, взял в руки меч. Взмахнул, примеряясь к балансу… Скверно. Неуравновешен. Следы ударов вражеского оружия. Прищурился, вглядываясь в рисунок стали — это не булат. Нечто среднее. Лезвие тупое. По сравнению со славгородскими мечами, конечно. Там, может, это и нормальное оружие… Положил на место. Тяжёлый нож-скрамасакс даже смотреть не стал — неуклюж, неудобен. Их оружие опять же лучше. Взял в руки лук, натянул тетиву, тот выгнулся обеими рогами. Тронул тонкий шнурок пальцем — запел он на разные голоса. Подивился удивительному звуку. Попытался натянуть — с жалобным хрустом тот переломился в середине. Тетива же осталась невредимой. Да что же это такое?! Они что там, на Родине, совсем оружие доброе делать разучились? Снова подобрал обломки, снял шнурок, подивился невиданному материалу. Ровный, тонкий, гладкий. Скользит в руке нежно. Подумал, поднялся с места, подошёл к стене, снял тяжёлый боевой лук славгородцев, упирая коленом в седло, выгнул оружие в обратную сторону, надел арконскую тетиву… Выдержала! Тронул пальцем — звук был совсем другой! Чистый, звонкий… Попытался натянуть, сколько хватило сил… Рога почти сомкнулись, но тетива держала… Отпустил… потом с оторопью смотрел на разрез, из которого хлестала струёй кровь… Спохватился, выбежал наружу, подозвал отрока. Тот метнулся опрометью, принёс ларец со снадобьями, по пути тот кликнул лекаря… Старик долго пенял князю, словно неразумному дитя — едва не располосовал себе тот сухожилия струной тонкой, словно женский волос… Зато понятно стало, что за щиток непонятный среди доспехов был: прикрывал он запястье той руки, что лук держит… А тетива хороша! Тонкая, и прочная на диво! Да только если Малх Бренданов действительно выдумал то, о чём речь в письме была, то луки, да многое другое, уже ни к чему… Взглянул в окно — уже стемнело. Пора и самому спать идти. Добрыня то, как челядинцы доложили, едва поел, так за столом и уснул. И не мудрено — весь поход спал по два, по три часа, да и то урывками. Столько всего каждый миг решать приходилось… А мальчишка должен добрым воином стать… Подумал князь, проваливаясь в глубокий сон сильного человека…


Глава 3

…Громовой удар больно ударил по ушам, а лошади нервно вздрогнули, запрядали ушами, приседая на задние ноги. Жеребец Добрыни с диким ржанием встал на дыбы, слепо молотя передними копытами в воздухе, но крепкая рука, рванувшая узду, и сжавшие рёбра животного ноги, способные удерживать камень весом в два пуда почти двенадцать часов почти мгновенно заставили того застыть на месте. Боевой тур, на котором на стрельбище прибыл начальник тяжёлой кавалерии Буян Кузнецов, просто чуть присел и гулко, протяжно замычал… Где то там далеко, на расстоянии примерно в два перестрела двухпудового лука[13] вспухло облако пыли и камня.

— Ничего себе…

Прошептал кто-то, а Малх Бренданов, коренастый, в прародителя невысокий, довольно хмыкнул:

— Вообще и дальше палить можем. Но меткости нет.

Ратибор спрыгнул с коня, отдал повод возникшему перед ним отроку, приблизился к ужасному орудию войны, продемонстрированному хитроумным махинником. Тот же, возникнув рядом, пояснял:

— Две трубы стальных. Цельные вытянуть не смогли. Потому в каждой по шву, развёрнутому друг к другу навстречу. То есть, за спиной каждой трубы шов. Между трубами — опять же сталь жидкая залита. Для прочности. Много попыток сделали, пока получилось прочно. Внутренняя труба, куда зелье и снаряд укладываются, на конус изготовлена. Потому ядро и садиться прочно, и зелье не мимо него в щели идёт, а всё полностью уходит на работу. И летит снаряд куда как дальше, если бы просто круглое дно было.

К орудию подошёл Добрыня, с ним вместе и Буян. Покосились на остро воняющий непонятно чем механизм, утверждённый на массивной колоде, потом командующий турами задал вопрос:

— А палить из него только этими шарами можно? Так толку мало. Ну, одного, при удаче двоих завалить можно…

Тут Малх просто просиял:

— Это я вам дальность стрельбы показывал. Сейчас прочие чудеса покажу!

Отбежал в сторону, замахал руками, отдавая распоряжения подмастерьям, те засуетились возле трубы, а военные внимательно наблюдали за их действиями: вот один из них чем то вроде большого ерша, которым чистят трубы печные, орудует, так же, похоже, чистя ствол. Потом другой вкладывает внутрь трубы мешочек из хлопка. Явно с огненным зельем. Первый, что до этого орудовал мешком, длинной палкой, на конце которой деревянная шайба, проталкивает тот мешок внутрь трубы, а второй в это время стоит уже наготове с большой войлочной пробкой. Первый тем временем меняет свой прибойник на длинный шест с лезвием на конце, несколько раз втыкает его в мешок, уже оказавшийся на дне трубы. Затем ставят пробку, плотно забивают её до упора. А после этого… Ратибор не поверил свои глазам — точно такую же пробку, только из воска, аккуратно вталкивают внутрь. Затем подмастерья отбегают назад, а сам Малх подносит зажжённый фитиль к крошечному отверстию на конце трубы. Снова грохот, пламя из противоположного конца трубы, колода вздрагивает, и… Дикий вой. Земля вдали словно вскипает, а на лице махинника довольная донельзя улыбка. Едва князь проковырялся в ушах, как тот подскочил к нему и затараторил:

— В воске пули круглые, малые. От огня тот плавится, и пули сами летят во врага. Пять сотен мы заливаем для этого калибра. Зараз. Почитай, пять сотен стрел только что выстрелили!

— Пять сотен?!

Не веря услышанному переспросил Добрыня, трясущий головой, словно пытался вытряхнуть невесть как попавшую в уши воду.

— Не веришь — сам посчитай.

Обиделся махинник, показывая на такой же точно снаряд, стоящий на столе. Приготовился вновь заряжать своё орудие, но князь махнул рукой, мол, не надо пока. Направился к столу:

— Это что?

— Внутри такая же смесь, какой и стреляем. Но неудобно оно. Опасно. Не рассчитал фитиль — в стволе взорвётся. Или будет гореть, когда упадёт, и враг потушить может. А так — падает, и взрывается. Осколки чугунные по ворогу бьют, ранят.

— А тут?

— Огонь наш негасимый по книгам жрецов. Пояснять, что будет, не надо?

Не преминул съехидничать потомок монаха, за что получил тычок в бок, и воинский князь зашагал в сторону, к накрытому столу. Только вместо еды на нём красовались непонятные устройства. Внимательно посмотрел на диковинные устройства, потом произнёс:

— Как я понимаю, это что-то вроде громовика твоего, только с рук палить?

— Верно, княже. Оно самое. Можешь сам испытать.

Ратибор взял в руки ручное чудовище, прикинул — тяжёлое. Но держать можно. А Малх торопливо пояснял:

— Стреляет от фитиля. Одной пулей, что в снаряде громовика пульном. Так что сразу на всё пули льём. Только, княже, будешь палить, отворачивайся. По первому разу можешь пострадать. Потом, когда освоишься…

Запалил фитиль самолично, князь приложил оружие к плечу, похоже на самострел. Повернул лицо чуть в сторону, нажал на крючок внизу, бахнуло… Да в плечо так въехало, что чуть не выронил малый громовик из рук. Зашипел, а Малх трещит, словно сорока:

— Плотнее прижимать нужно, княже! Тогда больно не будет!

— Так сказать сразу нужно было, дурень!

Не выдержал стоящий рядом Добрыня, отвесив в сердцах подзатыльник махиннику. Тот, впрочем, не обиделся. Росли то все вместе втроём, и колотушек в юности друг другу перепадало от каждого не мало… Ратибор потряс головой, потом спросил брата:

— Что было то? Я не смотрел.

Тот добросовестно разъяснил:

— Фитиль в бок пошёл. Оттуда как фыкнет! Потом, понятно, пуля улетела. Далеко. Я не видел куда.

Князь начал свирепеть:

— И что толку от твоей ручницы, если стрелок в белый свет палит, как в полушку?!

— Ты, княже, в первый раз стрелял. Потому и просил тебя глаза поберечь. А вот я выстрелю, позволь?

Взял второй самострел огнебойный, запалил фитиль, приложил к плечу, прищурил глаз, произнёс:

— Смотри туда, княже. Где мешок стоит с шерстью.

Ратибор перевёл глаза туда, куда было велено. Бах! Мешок дёрнулся. Однако… А ведь Малху стрельба из лука так и не далась! А тут…

— Четыреста шагов бьёт точно. На четыреста пятьдесят те, кто поопытней, тоже бить смогут уверенно. А дальше — как повезёт…

— А сколь времени ты из своего громобоя палить учился?

Тот расплылся в улыбке:

— Месяц.

— Сколько?!

— Месяц. И вот — сами видели.

— Значит, обучить стрелка за тридцать дней можно?!

— И меньше. Но лучше бы как я сказал.

— А…

— Мастерские наши больших громобоев по десятку за седьмицу льют. Снаряды к ним тоже в достатке сделаем, сколько нужно будет. А малые громобои…

На миг отвёл глаза в сторону, что-то прикидывая, потом твёрдо заявил:

— Сотню в месяц сделаем. Потом быстрее пойдёт.

— А зелье?

— С ним проще. Не поверишь, княже — забава детская! Решил один из отроков матушке картину подарить — взял кислоты в мастерской, да бутыль тряпкой заткнул. Пока нёс домой, тряпка намокла. Ну, он её в сараюшке и кинул, да забыл. Тряпица высохла, пожелтела… Матушка дитяти решила у сына прибраться, и тряпку ту в печку кинула, к прочему мусору… В общем, пришлось новую печь складывать. Ну а я, узнав про то, вдруг сообразил, как эту забаву к делу пристроить. Как раз кораблик тот самый испытывали…

Он многозначительно взглянул на всех стоящих возле него…

— Понятно. Значит, тряпка и кислота?

Махиннник стал серьёзным на удивление, вздохнул:

— Знали бы вы, сколько мы всего перепробовали, пока получаться начало? Тут и сама кислота, и ткань, и много чего прочего… Каждая мелочь значима! Чуть в сторону, и всё без толку…

— Твои бы огнебои большие хоть на повозку что ли, поставить? Колоду то не натаскаешься…

— Уже, княже, делаем. Мастерим её основание, чтобы на быках, или конях таскать можно было. И механизм для наводки на цель тоже. Это образец первый, можно сказать. И с фитилём придумаем получше! А то не дай, Боги, дождик пойдёт, и не выпалишь! Да мы ими и заниматься то начали недавно совсем. После того, как большие огнебои научились делать. Тут ведь проблема не в зелье огненном. А в самом стволе. Его нужно делать и прочным, и лёгким. А трубы большого размера без швов мы делать не научились. За сварку побаиваемся — дело новое, неизученное. А вдруг порвёт? Вот и стали меж двух труб заливку делать. Тоже, пока сообразили, что и заготовки калить нужно, словом, пришлось попыхтеть… Ну а со снарядами легче было. Почитай, готовыми взяли от требучетов. Насчёт малых же огнебоев ещё думать будем. Есть у нас задумки…

Ратибор вздохнул:

— Некогда думать, Малх. Война у нас.

— Как?! С кем?!

Глаза махинника, казалось, сейчас выскочат из орбит, и князь не стал заставлять друга долго ждать: правило у славов с самого начала племени было: что плохая весть, что добрая — говори без утайки…

— Со второй половины мира неведомые племена спустились на наши равнины… Неисчислимые множества воинов лютых, безжалостных идут на нас войной.

— Погоди, погоди, княже…

Мужчина замахал перед собой руками, не в силах ещё осознать весть:

— Как это — множество?

— Так. Почитай семь сотен тысяч воинов сейчас спускаются с зубчатых гор и выходят в Злую пустыню, и часть из них, около трети — уже стала лагерем на реке Слёз, напротив Жаркого града, и готовятся к штурму.

— А как?.. Где же…

— Там сейчас все тридцать тысяч тех, кто дерётся на суше и все оставшиеся кипчаки. Жителей вывозим в глубь страны. Начинаем призывать мужей на службу воинскую. Но сам знаешь — доброго лучника подготовить не один год нужен. Мечника — так же. Дай мы воям оружие привычное — почитай, выбросили его на помойку. А людей добровольно на стол людоедам отправили…

— Каким людоедам? Что ты за сказки страшные рассказываешь, Ратибор?! Вроде взрослые мы уже, у меня четверо своих по лавкам сидят…

— Не сказки. Людоеды — находники. Самые настоящие людоеды. Или ты думаешь, что кипчаки лгать станут?!

Князь начинал свирепеть, хотя глубоко внутри понимал, что оторванному от действительности махиннику принять, что где-то там идут на Славию самые настоящие людоеды, те, кто питается человечиной… Ну просто невозможно понять такое! Как подобное только может существовать на земле? И сейчас острый ум Малха уже начинает осознавать слова старшего друга на действительном уровне, а имея столь живой ум, как бы он… И верно, махинник вдруг побледнел, его желудок внезапно вывернуло, и окружающие изобретателя военные едва успели отскочить в стороны… Рвало мужчину долго и мучительно, буквально выворачивало, пока, наконец, не внутренности не стали извергать одну желчь. Кое как он распрямился, с виноватым видом вытер рукавом губы, просипел:

— Простите…

Снова ощутил позыв, но удержался. Только волна словно прокатилась по его телу. Единственное, что мог сделать для друга Ратибор, это немедля отвлечь того новой задачей:

— Хватит! Давай лучше делом займись! В общем так — через неделю в лагере воинском под Славгородом на дороге в Новый Торжок[14] должны быть десять пушек на новых основаниях, пригодных для перевозки и боя. Да зелье к ним огненное, и снарядов вволю. А к конце месяца — пригодный для боя пешца огнебой! Можешь не спать! Можешь не есть! Но если приказ мой не выполнишь — пеняй на себя! Не помилую! И к концу же месяца первую сотню огнебоев больших с зельем огненным и припасами к ним поставишь в оружейную Славгорода. Понял, махинник?! Некогда нам ждать, когда ты вокруг, да около ходить будешь! Чтоб сделал всё, что велено! Приказ тебе такой от имени Совета.

Развернулся, собираясь уходить. За ним повернулись брат и командир турьих всадников, но, словно спохватившись, князь обернулся:

— С первыми десятью большими огнебоями пошлёшь своих подмастерьев. Вот этих самых…

Указал на тех, что возились с заряжанием орудия:

— Они народ учить будут оружием новым пользоваться. Всё понял, махинник?

Тот, бледный, кивнул. Ратибор махнул рукой, взлетел в седло, не качаясь стремян, снова добавил:

— Чего не хватает — взять с любых складов. Хоть с воинских, хоть с морских, хоть с купеческих. И помни — не сделаешь, что сказано, на твоей совести будут души тех, кого эти чудовища съедят…

Резко тронул своего Ярого, следом неспешно затрусили бык и второй конь. Ещё чуть позади, шагах в пятидесяти тронулись гридни. Отъехав на сотни полторы шагов, Добрыня поравнялся с братом:

— Крут ты однако…

— Нельзя сейчас сопли жевать, брат! Дай Малху волю — сам знаешь, начнёт каждую детальку по десять раз переделывать, пробовать по сто различных способов одного, другого, третьего, растянет всё на годы! А нас времени нет! Вообще нет! Поверь! Я не знаю, сколько удержат сухопутные и кипчаки Жаркий. Хорошо, коли месяц. А если меньше?! Там все наши крепкорукие, все боевые махины, все воины! И, можешь меня проклясть — я не уверен, что хотя бы десятая часть из них уцелеет… Что там десятая… Хотя бы сотня выжила…

Махнул в отчаянии рукой, подняв глаза к чистому прозрачному небу…

…В этот самый час гигантский лагерь майя двинулся в дорогу — в трёх днях быстрого пути находился первый большой город нового народа, который обнаружили год назад разведчики государства. Пирамиды и Пернатый Змей требовали жертвы. Как можно больше жертв! И потому воины империи неустанно рыскали по сельве, горам и джунглям в поисках добычи.

Ровно в назначенный вождями срок первые отряды увидели вдали белеющие стены обещанного им города, где армию ждала богатая добыча. Судя по его величине, там проживало не меньше ста тысяч человек. Самые нетерпеливые уже предвкушали вечерний ритуал и обильную трапезу. Что поделать — с продуктами в империи было туго. Постоянные засухи, нехватка воды и уменьшающееся население вызывали множество войн между городами-царствами. Но когда разведчики, проникнув далеко на север, в более холодные края, принесли весть, что там живёт множество живого мяса, и майя воспрянули духом — близился час восстановления могучей империи! А тысячи новых жертв умилостивят свирепого Бога и он вновь сниспошлёт своим верным племенам обильные дожди, которые возродят землю… Колыхались драгоценные перья на прочных плетёных щитах и копьях военачальников, командующих отрядами. Северные города империи отставили вражду в стороны и впервые за долгие годы объединились для завоевания. Добычи было столь много, что хватит всем, сколько бы не пожелал каждый из майя. Южные города, ведущие войну против нового царства инков, решили на время оставить боевые действия против многочисленных врагов. К тому же полководцы инков показали себя очень искусными в военном ремесле, а их оружие несколько превосходило то, что имелось у майя. Поэтому, после небольшого отдыха гигантская армия в пятьсот тысяч воинов так же двинулась на Север, следом за передовыми отрядами…

…Вольха, прищурив глаза всматривался в неумолимо надвигающуюся стену захватчиков. Несметные полчища одетых несущих в руках круглые щиты чудовищ. Хвала Богам, по виду они куда ниже славов, да и хилее телом. Панцири на многих. Похоже из ткани. Ерунда. Для булатного меча и стальная кольчуга не помеха… Поножи из дерева золотистого цвета. В свободной руке связка дротиков. И нигде нет знакомого блеска железа, не говоря о стали. Значит, правы наши розмыслы, когда говорили, что всё оружие у зверолюдей из камня и кости, а из металлов лишь злато и серебро имеется. А то — металлы мягкие, и оружие и доспехи из них кроме своего веса достоинств иных не имеют…

…Он вновь напряг глаза — нет. Они его не обманывают. Позади линии тех, кто несёт дротики, ещё более густые и плотные ряды воинов, вооружённых немного иначе: копья, дубины с зубчатыми набалдашниками из камня и того же мягкого золота, нечто вроде длинных деревянных дубин с блестящими лезвиями из вулканического стекла… Спасибо пра-пра-прабабке Анкане, наградившей своего потомка необычайно острым зрением… Торопливо пробормотал то, что смог увидеть, своему воеводе, находящегося рядом с ним. Тот кивнул, тронул своего тура с места, развернул громадную тушу и двинулся назад. Вскоре раздался заунывный звук рога. По его сигналу воины начали перестраиваться, смыкая ряды. Тяжеловооруженные всадники на громадных быках. В стальных непробиваемых глухих доспехах, с длинными копьями и столь же большими щитами. Их звери — в стальной накидке, закрывающей всё тело животного, а голова тура увенчана страшной маской в виде дракона с торчащими вперёд, отточенными словно бритва, лезвиями… К бою! Новый сигнал. Заволновались животные, услышав запечатлённый в крови звук. Начали быстрее ходить крутые бока, усилилось сопение, вырывающееся через дыхательные отверстия головных масок. Да и воины, сидящие на спинах туров тоже не сидят спокойными изваяниями… Их лица у кого багровеют, у кого, наоборот, бледнеют… Сжимаются окованные чешуйками металла пальцы боевых перчаток на древках копий, вторая рука оглаживает приклад стального самострела, уже заряженного и готового к молниеносному выстрелу. Второй точно такой же — с другого бока. Так же готов к бою. Длинный, гораздо длиннее, чем у обычного всадника или пешего бойца меч. И широкая боевая секира на длинной рукояти. Доспех воина на быке сделан из стальных пластин толщиной в палец взрослого мужчины, с ребром впереди, чтобы вражье оружие при лобовом ударе уходило в сторону. Глухой конический шлем, полностью закрывающий лицо с прорезями для глаз, в которые вставлены прозрачные толстые стёкла их горного хрусталя. Прочные и чистой воды, не дающие искажений. Отверстия для дыхания — внизу с боков остроконечного шлема, забраны частой кольчужной сеткой. Ноги и ступни воина прикрыты такими стальными пластинами, как и панцирь, пришитыми к кольчужной сетке… Дорог доспех турова всадника. Ой, как дорог! Цена такого — как пять обычных доспехов для конного! А тому цена — в пятьдесят коров!.. Ещё сигнал рога — но это не им. Труба пешцов. И — ливень, настоящий дождь прочных стрел, выпущенных из громадных тугих луков. Лук слава — в сажень длиной. Составной. С прочной тетивой. На пять сотен шагов летит стрела из такого лука. Что оперённая, что нет. Боевая стрела имеет острый тяжёлый наконечник, пробивающий дубовую доску в вершок толщиной со ста шагов. И далеко не каждый может натянуть тетиву на полный размах — четыре пуда. Столько силы нужно приложить, чтобы выстрелить из славянского лука. Оборотная сторона — мало таких воинов, что могут стрелять и метко, и достаточно долго. Потому и делят стрелков на отряды по силе их луков. Четыре пуда и три стрелы за один раз. Три пуда и пять стрел. Два пуда, и двенадцать стрел. Нет оружия меньшей мощности у славов среди стрелков. А самые многочисленные — трёхпудовых лучников. По строению тела он наиболее удобен. Ибо славы — высоки ростом и сильны на диво…


Глава 4

…Длинные тяжёлые стрелы легко пробивали щиты и доспехи из ткани, и множество тел оставалось неподвижно лежать на земле, или корчиться от боли, за бегущей ордой. Но враги даже не думали отступать. Наоборот, скорость их бега увеличилась, но и со стороны славов в дело вступили лучники следующего ранга — трёхпудовики. Восемь стрел за один полёт стрелы. Первая попадает в цель — семь в воздухе. Три от стрелков первого ранга, пять — от второго. И постепенно до самых тугоумных начинает доходить, что чем ближе ряды врагов, тем меньше шансов добежать до них, и схватиться, как положено воину, грудь с грудью… Снова приказ рога, и снова не для всадников. Каждый род войск в Державе имеет свои сигналы. Это приказ пешцам, стоящим перед стрелками. По его гудку, большие, в рост человека щиты чуть сдвинулись в стороны, и в образовавшиеся промежутки вылетели короткие болты самострелов. Пожалуй, ещё более страшное оружие, никогда не использовавшееся ранее против людей. Но сейчас войну ведут не люди, а чудовища… Острые полумесяцы вместо наконечников произвели жуткое опустошение в рядах украшенных развевающимися перьями и золотыми и серебряными пластинами людедов. Короткий стальной лук на ложе, натягивающийся при помощи рычага, мощнейший выстрел, когда не надо было рассчитывать упреждение и брать во внимание силу ветра… Серпы отрубали руки, сносили головы, мячиками запрыгавшие под ногами наступающих, пробивали туземные доспехи, раскалывали самые прочные щиты, рубили ноги, туловища… Эх, побольше бы таких пешцов… Людоеды дрогнули, заколебались, но тут вперёд выскочили более богато одетые воины в длинных, до колена, туниках, завопили на своём варварском наречии, затрясли хвостатыми копьями[15], и замершая на миг орда испустив отчаянный, протяжный вой вновь устремилась вперёд… С глухим стуком сомкнулись вновь ростовые щиты. Выдвинулись вперёд три ряда копий. Расправили плечи секироносцы. На этот раз славы не будут крутить своё знаменитое Колесо Смерти — врагов слишком много. Воины Державы будут стоять на месте перемалывая, словно исполинские жернова, волны нападающих… Бам! Грохнули большие барабаны, и все славы невольно втянули головы в плечи… Со свистом и воем над головами воинов пролетели жуткие снаряды, снаряжённые смертоносным неугасимым огнём. Громадные, в половину туловища кувшины разбивались о дикарей, о землю, и тут же вязкая чёрная жидкость сама собой вспыхивала, чтобы не погаснуть… Исступленный крик сменил тональность, теперь в диком вое слушался лишь страх! Всепоглощающий, полный невыносимой боли. Земля, атакующие, вспыхнуло всё. Сразу же. Мгновенно. Грязное жирное пламя бушевало над ордами майя, расплавляя украшения, в мгновение ока сжигая доспехи, щиты, оружие… Кожа пузырилась, лопалась, шипело мясо, капли состава разлетались в разные стороны, и нет среди разумных никого, кто своей бы волей пошёл в огонь. А враги, несмотря на свою нечеловеческую внутреннюю сущность, всё же были людьми… Те же, кто ещё оставался в живых, находясь в задних рядах, увидели и услышали то, что началось спереди, и уже не слушая приказов и призывов вождей замерли на месте, не понимая, что им делать, но уже понимая, что всё, поход не удался… И когда из огня вырвались первые живые факелы, горящие на бегу, падающие на землю и корчащиеся в жутких муках, майя не выдержали, качнувшись назад… И ливень стрел с неба, пробивающий стену огня и вырывающий каждое мгновение по сотне воинов из плотных рядов, а потом, когда, наконец, кто-то развернулся спиной к огню и увидел заваленное трупами и обрубками поле позади, и понял, наконец, что ещё предстоит… Это был конец… Один бой. Тридцать тысяч против двухсот… Потери майя составили примерно шестьдесят тысяч воинов. Среди славян не было даже раненых. Просто враг сломался психологически. И вместо ста сорока тысяч солдат теперь перед Жарким Градом находится толпа боящихся, отчаянно трусящих вооружённых людей, ждущих самого страшного… А пламя уже прогорает. И лучники давно прекратили стрельбу. Не достать врагов из самого мощного оружия. И враги начинают приходить в себя, успокаиваться, осознав, что они пока в безопасности… Снова сбиваются в отряды, строят линию…

…Пешцы лихорадочно качают рычаги своих самострелов, заряжая оружие по новой. Из тыла подвозят новые стрелы-серпы, раздают стрелкам. Те, кто стоял в первой линии, меняются, чтобы отдохнуть. Нет, когда начнётся новая атака, они вернуться. Но сейчас, пока есть время, лучше дать телу небольшой роздых…Крепкорукие суетятся у своих махин, заряжая их, выставляя противовесы на новый вес снаряда. Хитёр командир сапёров: он открыл огонь, когда майя находились на минимальной дистанции. Теперь, когда те будут думать, что ещё в безопасности, залп требучетов и крепостных стреломётов достанет их строй… И ещё раз. А потом — увы. Дальность оружия станет неизменной… Охрану, пока войска перегруппировываются и переснаряжаются, несут тяжёлые всадники на боевых турах и лучники третьей линии. Самые многочисленные, самые скорострельные. Но, к сожалению, и их немного. Всего лишь тысяча. Не каждому даётся искусство стрельбы из лука. И такой род войск самый малый из всей армии бьющихся на суше… Первая атака отбита. И неожиданно легко. Пойдут людоеды ещё раз в бой, или нет сегодня? А позади, за спинами воинов, работают горожане. Лихорадочно, не щадя сил и здоровья: копают и углубляют рвы перед стенами, волокут брёвна и камни внутрь городских стен. Все мастерские трудятся круглосуточно, изготовляя стрелы и болты для самострелов. На стены города поднимают топливо, и котлы для воды и смолы… Враг умоется кровью под Жарким Градом. Пусть даже погибнут все защитники, вся армия, но они не уйдёт никуда, будут держать противника до последнего и сражаться с ним, ожидая помощь, которая должна подойти из глубины Державы, ибо князь Ратибор пообещал. А слав всегда своё слово держит, это всем ведомо…

…Бах! Бах! Бум! Бах!..

Грохот над новым лагерем, где новобранцы обучались огненному бою из больших махин не смолкал круглые сутки. Князь поморщился — Ярый под ним затанцевал, раздувая ноздри. Коню явно не нравился острый запах сгоревшего огненного зелья, и всадник, слегка наклонившись, похлопал ладонью по гордой шее, успокаивая животное. Может, всё-таки они справятся. Но ясно одно, и, пожалуй, главное — славы слишком долго почивали на лаврах. Да, они успешно освоили верхнюю половину заморских земель, практически бескровно, методом пряника привели под свою руку окрестные племена, завели себе верного, до поры, до времени, союзника на старом материке. И в результате, когда на Державу неожиданно напали орды дикарей с Полудня, у славов не оказалось армии для отпора… Да, мы не любим воевать, захватывать чужое. Нам ни к чему содержать слишком много воинов. Любая армия висит тяжким бременем на шее народа, населяющего государство. И чем меньше военных, тем богаче живут люди. Но наступает момент, рано или поздно, когда люди, желающие жить богато, вдруг лишаются всего, а зачастую и самой жизни, как таковой, когда экономия на армии становится роковой. Приходит враг, с лёгкостью уничтожающий немногочисленных защитников государства, и забирает всё. Даже сейчас успешно разбившие первую волну нападающих войска уже остались почти без оружия. Мало стрел, кончились запасы горючей смеси, нужны новые шнуровые пружины для требучетов и ядра для них. А арсеналы практически пусты. В них — пусто! Всё, что могли, то, что ещё было годно, отправлено в Жаркий Град. И снова оттуда шлют отчаянные письма о помощи, о пополнении, об оружии. Фактически сейчас славы держаться только за счёт стали и своего упорства. А когда враг узнает секрет, что тогда? А он рано или поздно узнает… И, самое главное — Держава сейчас только обороняется. А нужно наступать. Ни одна война не выигрывалась обороной. Тот, кто только защищается, всегда проигрывает, ибо нападающий опережает его, диктуя место и время битвы. Естественно, с выгодой для себя. И потому будут потери. Даже если сейчас людоеды отступят, то у них появится цель. Они наберут новых воинов, вызнают секреты стали, и тогда… Ратибор невольно вздрогнул, представив себе миллионы вооружённых стальным оружием зверей, вырвавшихся на просторы Державы… Значит, пора менять всё. В корне. Перестраивать всю государственную махину. Мы и так живём слишком благополучно, забыв обо всём, ощутив себя в безопасности за бескрайними океанами. Хватит! Он поставит вопрос на Совете об окончании самоизоляции. Пора заново создавать армию и флот, начинать уходить от берегов, пересекать синие моря и океаны, и… Как ни противно это звучит, завоёвывать новые края. Даже рожай женщины каждый год по ребёнку, всё-равно никогда не набрать столько воинов, чтобы восстановить власть Истинных Богов над Старым Миром. Их просто не прокормить… Но сначала надо победить! А для победы нужна армия. Не десятки, а сотни тысяч! Или даже миллион! Но не жалкие семьдесят тысяч воинов. Против даже сейчас семисот… И если примитивные, а людоеды не знают железа, племена, могут прокормить такую орду воинов, то почему же сорок миллионов славов не могут позволить себе содержать подобную армию? Со всеми своими придумками, смекалкой, тягловыми животными? В чём же дело? Или… Сытое брюхо начало значить для них больше, чем долг, совесть и честь?..

— Крок?

Он взглянул на, как всегда бесшумно и неожиданно возникшего перед ним мужчину с короткой седой бородкой, ровной полосой сбегающей к квадратному сильному подбородку. Глава Тайников, особой службы Державы, прямой потомок Ясновидца, в котором талант читать души расцвёл с невиданной доселе силой. Тот взглянул на князя неожиданно остро, потом тихо спросил:

— Что замыслил, княже? Или думы тебя гложут о войне?

— Скажи, Крок, что для тебя важнее: медленное угасание, или бой с врагами?

Мужчина улыбнулся — на деле он был даже младше Ратибора, но Дар забирал свою плату: волосы пепельные, словно седина. Глаза пронзительные, но тоже невиданные до сих пор серого цвета. И ранние морщины возле глаз, когда он щурился на солнце — глаза не могли выдержать яркого света, потому и старался Крок чаще бывать в Рудничной Слободе, нежели в Славграде…

— По мне — хорошо там, где нас нет. А ещё лучше, где нас нет, и где мы есть.

— Опять загадками говоришь?

— Так служба моя такая. Я должен быть там, где меня нет.

— Понятно. И как раз ты вовремя подошёл. Сегодня в полночь придёшь ко мне в терем. Незримо.

Тот кивнул. Снова взглянул на князя, едва слышно произнёс:

— Веруешь в задуманное. А оно — истинно…

— Княже! Княже!

От кучки занимающихся учёбой славов спешил, размахивая руками, Дар. Подбежал быстро поклонился, затем поднял на своего господина умоляющие глаза:

— Дозволь слово молвить, княже?

Ратибор с любопытством перевёл взгляд от огнебойцев на юношу:

— Что хочешь, парень?

Тот вновь поклонился:

— Дозволь в огнебойцы пойти, княже!

— И ты?

Внутри всё дрогнуло — мальчишек на бойню посылать?! Впрочем… Мгновенно возникшая мысль оформилась в слова:

— Не дозволю. Взрослых людей в Державе достаточно.

У мальчишки едва не брызнули слёзы из глаз… Как же так?..

— Другое тебе приказываю — собери среди ровесников сотню. Поедете в Рудничную Слободу. Там Малх Бренданов готовит огнебои нового образца, которыми с рук стрелять можно. Поступишь к нему под начало. Будете первыми учиться стрелять из нового оружия. И потом прочих учить. Понял? Парнишка просиял:

— Понял, княже! Сколь времени положишь, чтобы людей собрать?

— Седьмицу тебе, начиная с его момента. Держи!

Вытащил из кармана леггинсов[16] гривну[17], подал юноше. Тот кивнул, убежал…

…Вот и ещё один свой человек будет у князя. Преданный ему. Верный. На кого потом опереться можно станет. Что молод — не беда. С самого низа начнёт. Будет знать службу не по книгам, да рассказам, а сам, своими руками, собственными ногами. Парень он толковый, и уже давно на него виды имелись. Вот, наконец, и настанет его время… Тронул коня, неспешно двинулся к суетящимся внизу людям. Те уже закончили заниматься зарядкой огнебоев, и снова загремели выстрелы, раздирая воздух в клочья…

…В шатре командующего лагерем собрались командиры учебных отрядов. Ратибор, сидя на лёгком стульчике незаметно всматривался в них, слушая монотонный доклад главного хозяйственника. Странный он какой. Толстый, низенький. И не видно иннуитской крови, текущей в нём. Рыхлый какой-то. Сразу видно, мечом не махал, стрел из лука не пускал. Впрочем, на своём месте. Пятьдесят тысяч воинов обеспечь-ка всем? На пустом месте из ничего лагерь боевой создал. Знать, верно говорят, что внешность обманчива… А дружина будущая хороша. И командиры, похоже, боевые. Жаль, мало их пока… Но будут зато ядром будущей могучей армии. От каждой тысячи славов по человеку призвать — уже четыреста тысяч воинов будет! Да вооружить их огнебоями, ручными и тяжёлыми. Да поставить конницу турью и простую, и флот с самодвигателями Брендановыми… И пустить его на врага… Мало не будет… Внезапно стало просто и ясно — двувластие среди славов не нужно. Может, первые года так и требовалось. А теперь просто вредит всему ненужное разделение. Каждый из князей старается для себя. Он, Ратибор, для армии и флота. А Локота — тот под себя тянет. Всё боится, что неурожай, что народ беднее жить станет. Прижимист он на диво, даже скуп. А из-за этого каждую полушку на военных надо с боем выцарапывать. А послухи[18] доносят, что зерно и уота на складах гниёт. Ткани преют. Масло в негодность приходит. А Малх плачет — даже тряпок растительных, и тех в достатке выпросить не может… Нет, не всё ладно в государстве славов. Ой, не всё…

…Ночью в Детинце Славгорода никто не спал. Ближняя и дальняя охрана стояла вокруг строения плотным кольцом, не смыкая глаз и не пуская и не выпуская ни единой души, будь то мужчина, женщина, ребёнок или животное. В тайных покоях на вершине самой высокой башни собрались семь человек: сам Ратибор, брат его Добрыня, командующий тяжёлой кавалерией Буян, Малх Бренданов, Крок Крутов, Джурай, хан кипчкаков, Стан, командир пешцов. На столе стояло вино, но его никто не пил. Слишком важный вопрос обсуждался на тайном совете, и многим он был не по душе. Впрочем, Ратибор это предчувствовал, потому и пригласил на собрание Крута, чтобы предупредить возможную измену и обезопасить собравшихся…

— Значит, ты считаешь, что мы зажрались?

Ратибор едва не вспылил, но удержался:

— Людоеды семь сотен тысяч воинов послали. А их едва двадцать миллионов наберётся. Да и то, едва ли. А нас уже больше сорока, да только, по словам Локоты, нам и семь десятков тысяч воев не под силу. Только и слышишь от него — дорого! Дорого! Нету, не потянем… А вы вот что послушайте…

Вытащил из-под кипы бумаг свиток, развернул, начал читать, и с каждой прочитанной строчкой лица собравшихся мрачнели: утопленное зерно, пришедшее в негодность и начавшее преть. Сожжённые ткани, поскольку попросту истлели, а махинникам не из чего делать огненное зелье. Сгноённые плоды уоты, так как поля уже превысили все разумные размеры… Князь Локота распахивал земли не останавливаясь. Лишь бы было больше! А куда потом девать лишнее даже и не думал. Люди работали без перерывов, праздников и отдыха. И всё это гноилось, сжигалось, топилось… В мастерских не хватало людей, а Локота выдумывал непонятно что, лишь бы не дать. Собственно говоря, что, кто творил Второй Князь иначе, как предательством и назвать нельзя было…

— Верны ли сведения?

Джурай сидел вроде бы спокойно, но его лицо было темнее тучи…

— За каждое слово здесь я готов ответить своей головой.

Чётко выговаривая слова произнёс князь высшую клятву. Малх потрясённо повторил:

— Двенадцать тысяч локтей небелёной хлопковой ткани… Это же почти полный запас по сто выстрелов на каждый большой огнебой! А мы побираемся у купцов…

…И веское слово Крока:

— Хватит. Пора с этим заканчивать.

— Что?

Не понял Буян, и глава Тайников разъяснил:

— Локота неизлечимо болен. Жадностью называется эта болезнь. Он забыл, что славы — не его холопы и рабы, а мы — не просители, а равные ему. И имеем такое же право распоряжаться всем имуществом Державы, как и он. Мне докладывали, что стал второй князь груб, высокомерен. Злато и камни драгоценные копит в своём дворце. Слуг завёл сверх всякой меры. Возомнил себя властителем. Предлагаю вам, братья, вызвать его на Суд.

— На Суд?

— На Суд Божий. Как Перун решит, так и будет.

— Да будет так.

Из-за стола поднялся Джурай, упёр кулаки в столешницу:

— Я займусь этим. Немедленно.

Пошевелился вдруг доселе молчащий Стан.

— У него гридней ближних почти две тысячи. А у нас…

— Пятьдесят тысяч огнебойцев.

— И прольём братскую кровь?! Не бывать этому!

Добрыня вскочил, пылая гневом.

— Забыли заветы?! Не поднимай руку на ближнего своего! Ибо будешь проклят и отдан Распятому на заклание!

— Не ссорьтесь.

Снова веско уронил своё слово Ратибор.

— И без пролития крови людей наших есть возможность покончить с Локотой.

— Как?!

Тот вдруг хитро улыбнулся, но доброй эту улыбку назвать никак было нельзя…

— Покопался я тут в законах наших. Так вот, есть там один, который почему то забыли: если война, или набег, или иное лихо с чужеземцами происходит — военный князь един в Державе правит. А у нас ведь война… Так что я немедля требую созыв Совета, где на основании закона беру в свои руки власть. И думаю, что после этого…

Снова многозначительно улыбнулся, и всем сразу стало легче…

…Утро началось в Славграде необычно. Как только прокричал третий петух, на главной башне Детинца ударило било. Громко. Грозно. Горожане просыпались, выскакивали на улицы. Что за напасть? Неужели враги прорвались к столице?! Но уже мчались по улицам гонцы и глашатаи, и кричали указ:

— По закону предков наших власть переходит в руки военного князя! Каждый может ознакомится со свитками основателей в Храме Перуна-Громовержца!..

И снова, и снова повторялись эти слова…

…Совет собрался на следующий вечер в традиционном месте — особой светлице Детинца. Представители всех Слобод Державы, спешно явившиеся в столицу, как только до их ушей дошло объявление военного князя. Перво-наперво все бросались в Храмы Громовержца, чтобы собственными глазами убедиться в том, что подобный завет существует. И… Находили его. А Закон для слава — что слово отцовское. И потому… Локота, Второй Князь сидел молча, весь покрытый пятнами. Грузный багроволицый мужчина, расплывшийся не по годам. Не менее десяти пудов веса было в нём, и кресло подозрительно потрескивало при каждом его шевелении… Забыл! Какой позор! Как же он мог забыть, что действительно во время войны власть перейдёт к этому выскочке! Сколько сил положил, чтобы обрести влияние и силу, и — на тебе! Нажитое непосильным трудом, да хитрыми уловками будет пущено по ветру. И всё придётся начинать заново…

Двери в светлицу распахнулись, и пружинистым шагом в светлицу вошёл Ратибор. Мгновенно охватил всех собравшихся взглядом, чуть задержал взор на колыхнувшемся брюхе второго князя, спокойно прошёл, не задерживаясь, на своё место во главе стола, положил руки на алую скатерть, чуть подался вперёд:

— Все ли убедились, что по закону я беру нынче власть в Державе?

Представители Слобод и второй князь нехотя произнесли:

— Да. Закон ест закон.

— Благодарю. И поскольку я теперь Глава, то первое, что приказываю — немедля взять Локоту под стражу и посадить в поруб!

— Что?!

Никто не поверил своим ушам — что происходит?! Но в этот момент в светлицу ворвались гридни, и сбитый ударом дубины второй князь без чувств свалился на деревянный пол. Кряхтя от натуги четверо воинов ухватили Локоту за ноги и за руки и поволокли прочь. А Ратибор обвёл всех гневным взглядом, не предвещающим ничего хорошего, потом тихо, но каждое его слово таило нешуточную угрозу, заговорил:

— Значит, господа слобожане считают, что их интересы превыше интересов общины? Поустроили себе державы личные в Державе нашей? Гридни, взять в поруб Старшин товарной и торговой Слобод!

Обоим названным немедленно заломили руки, а князь добавил:

— В цепи их.

Не обращая внимания на крики, обоих выволокли прочь. Теперь князь смотрел на представителей хлебной и животной Слобод:

— Сами признаетесь, или мне зачесть вины ваши?

Хлебник рухнул на колени, взмолился:

— Пощади, княже! Ты же знаешь, что Локоте слова нельзя поперёк сказать! Народ уже ропщет! Измучил он всех своими работами непрестанными! Люди хиреть начали, больных много, ан, всё-равно, гонит на поля хлеборобов и огородников. А кто не идёт — в поруб. На хлеб и воду!

— Знаю об этом. Потому и не стал тебя к тем двоим отправлять…

Махнул рукой в сторону двери князь, и посмотрел на скотовода:

— А ты чего молчишь?! Или то, что у тебя скот начинает дохнуть от бескормицы, тебе всё-равно?

— Не дохнет, он, княже. А наоборот, прибывает. Особенно — туры и кони. Просто Локоте я неверные сведения подавал, чтобы жадность его умерить. Он уж больно без меры хотел всего. Вот и пришлось мне лгать. Прости.

Короткий, почти незаметный взгляд в сторону застывшего у стены светлицы Крута, и успокоительное движение того головой — не врёт слобожанин… Тем лучше. Уже легче!

— Благодарю за это. Твоя ложь многим жизни спасёт. Правильно поступил. Но впредь — за каждое слово лжи голову сниму. Всем ясно?!

Представители Слобод нестройно прогудели «да», и Ратибор поднялся со своего кресла:

— Локоту мы завтра же повесим. На главной площади Славгорода, зачитав указ с его обвинением и перечнем преступлений. Этих двоих — тоже. Чтоб не одиноко в аду было. Купец изворовался, и тех, кто о его казнокрадстве сообщить хотел — жизни лишил. А товарник покрывал дела чёрные Локоты. Так что всем троим место на виселице. Гридней Локотиных — немедля в Жаркий Град. Не пожелают — Перун меня простит. Уничтожу всех. А родичей их лично людоедам продам. Так и передать им. Дворец второго князя — под сиротский дом отдать. Челядинцев — расписать по слободам. Откажутся — пусть Локоту следом догоняют. Верёвки у нас делать умеют. Дармоеды, да нахлебники мне не нужны. И не только мне…

И вдруг резко сменил тему, обратившись к Малху:

— Что у нас с огнебоями?

— Слобода наша большие огнебои на новых основаниях с колёсами исправно льёт, даже больше обещанного. А вот с зельем проблема — не хватает хлопка. Мастерские товарные весь урожай ваты нынешний под себя взяли.

— Знаю. Посему — вату со складов Слободы изъять, передать Рудничной Слободе. Хватит ткани гноить! А что с ручными огнебоями?

Бренданов расплылся в улыбке:

— Сделали, княже. И скорострельность увеличили едва ли не вчетверо против прежнего. Начинаем на производство ставить. Как велено — к концу месяца первую сотню штук изготовим.

Ратибор чуть оттаял:

— Через пять дней получишь сотню отроков четырнадцати лет. Обучишь их бою на ручницах. Учить далее других они станут. Ещё что есть?

Махинник помялся, потом всё же решился:

— Княже, из Арконы павшей кроме злата и прочего свитки привезли со знаниями тайными. Дозволь мне и людям нашим изучить их — вдруг найдём ещё что полезное?

— Добро. Но только после того, как оружие на производство непрерывное поставишь. И зелье огненное — особенно!

Тот склонил голову, выпрямился:

— Сделаем, княже.

А Ратибор перевёл взгляд на представителя тягловой Слободы, и тот, хотя не чувствовал за собой никакой вины, невольно поёжился — уж больно сурово выглядел князь:

— Вашей Слободе от меня спасибо особое. Всегда всё вовремя доставляете. Так дальше и продолжайте. Сейчас ваша главная задача — перебросить вату со складов товарной Слободы на рудничные хранилища..

— Сделаем, княже.

Кивнул головой тот…


Глава 5

…Бесконечное кольцо костров окружало Жаркий Град. У каждого из них сидели враги, злобные чудовища в человечьем обличье, питающиеся человечиной. Все видели, как после боя людоеды подхватывали своих убитых и уносили их назад, а потом ночью слышалось довольное ухание… Вольха передёрнул плечами — сейчас стало легче. Неожиданно седьмицу назад пришли две тысячи воев, заполнивших прорехи в строю пешцов. Поначалу то гонористые были. Да после первого же боя шелуха с них наносная сошла. Поняли, что к чему. А уж когда трапезу майя увидали… Да и снабжать стали куда лучше против прежнего: раньше лишь пища в достатке была, а теперь и стрелы, и копья, и прочее оружие. Правда, с огнём негасимым проблемы оставались. Но вместо него начали поступать новые снаряды к требучетам — большие чугунные бомбы, начинённые непонятно чем. Кладёшь такой шар, величиной с голову человечью, на ложку, поджигаешь фитиль, и стреляешь… Тот падает, и не то что своей массой врага бьёт, но потом взрывается изнутри. Разлетается чугун толстый на мелкие части, кроша и рвя вражью плоть. Не меньше, чем негасимого огня людоеды боялись этого оружия. Так что Жаркий медленно, но уверенно перемалывал вражескую силу. Едва ли две трети уцелело от майя, тысяч этак четыреста с небольшим. Но всё равно — славы тоже несли потери. Хотя и меньше, но из сорока тысяч, преградившим путь ордам, осталось в строю едва ли восемнадцать тысяч воинов. Медленно, по десятку, по два в день, но майя всё-таки убивали закованных в сталь воинов. Много было и раненых. Правда, те возвращались в строй, но всё-равно, превосходство противника было огромным… Лишь сталь оружия и доспехов, да высокие прочные стены задержали людоедов. И ещё — непонятные действия их жрецов, руководивших нападающими. Вместо того, чтобы оставить малый заслон, сковывающий осаждённых в граде, а основные силы бросить в фактически никем не защищённые, кроме плохо вооружённых и обученных ополченцев, разукрашенные в перья дикари исступленно день за днём штурмовали сложенные из тёсаного камня стены высотой в три человеческих роста. Летящие из-за зубцов камни, брёвна, стрелы и дротики, а так же льющаяся кипящая смола, раскалённый песок и крутой кипяток наносили огромные потери врагу, но тот не отступал, а день ото дня повторял бесплодные попытки захватить город…

…Бывший тяжёлый всадник бросил взгляд на стоящую высоко в небе луну. Скоро смена. А там и отдохнуть можно. Эх, жаль, так и не пришлось в плотном строю ударить по ворогу, нанизать бьющиеся тела на копья, не ощутить, как под богатырским ударом раскалывается вытянутый кабачком череп людоеда. Быков отправили в тыл, на пастбища. Слишком мало тяжёлой кавалерии. Просто завязнет в людской массе, станет недвижной, и по трупам павшим майя просто возьмут в ножи неповоротливых всадников… Лучше уж вместе со всеми на стенах, тем более, что сменив глухую защиту на чуть полегче, даже пешим он даст фору многим пешцам за счёт выучки и личного вооружения… Ну, да поможет Перун-Громовержец и сын его, Маниту-Сеятель, сядет ещё Вольха в прочное седло с высокими луками, и по сигналу рога прянут плотные ряды зверей с всадниками на своих спинах в нестройную толпу колышущих перьями на своих шлемах врагов…

— Как у тебя?

— Чисто.

— Повезло. На Полночной стене лазутчика завалили. Лез колодцы травить.

Мужчина передёрнул плечами, выругался:

— Мразь. Одно слово. Ладно. Пойду отдыхать…

Он проснулся от шума. Недовольно поднялся — ведь отдыхает человек после караула! Все это знают, и стараются вести себя тише. Что за гам вокруг? Потянулся к стоящей в углу шатра лохани с водой, плеснул в лицо, нащупал висящее на пришитом к полотну крючке полотенце, вытер лицо, поскрёб недовольно пробившуюся щетину… Ладно. Сейчас выйду, разгон устрою. Надо же и совесть иметь, к конце концов!.. Высунулся из шатра на яркое солнце, проморгался — Дар то оборотную сторону имеет, и открыл рот от изумления: подмога пришла! Гой Да!!!

…Начиналось генеральное сражение. Славы не стали вновь отсиживаться за стенами города, а вывели свои войска в поле. Восемнадцать тысяч человек, находившихся раньше в осаде. Пятьдесят тысяч воинов нового строя, вооружённых огнебоями большого и ручного наряда. Двести орудий, сорок пять тысяч стрелков, четыре тысячи кавалерии, в том числе и тысяча тяжёлых. Жрецы майя словно ждали этого, дав всем дружинникам спокойно выйти из-за стен и построить боевые порядки. Вольха вновь сидел на своём быке. Внутренне собравшись и готовый к бою, он много не мог понять. Что за огнебои? Чем они могут помочь? Длинные массивные трубы с отверстиями на конце, установленные на литые станины с колёсами. Непонятные приспособления у пешцов. А главное — практически никаких доспехов! Обычные кольчуги даже без усиливающих прочность защиты пластин, Кроме своих ручных огнебоев у пешцов небольшие круглые ядра в особых сумках, да короткие клинки на боку. Шапка, и та обычная, хотя и проложенная сталью изнутри. Ну да поглядим, что это за войска нового строя…

Взвыли вражеские флейты, застучали барабаны, отбивая ускоренный ритм, едва ли не вдвое чаще, чем принято у славов. Майя качнулись, помчались высоким пружинистым шагом, пожирая пространство между армиями. Их лавина была неудержима, и вытоптанная земля взмётывала клубы пыли из-под босых ног. Отряд из десяти труб находился прямо перед тяжёлыми конниками, на этот раз стоящими во второй линии. Впереди находились пешцы со своими ручными огнебоями. Всадник поморщился — как то слишком все рассчитывают на новое оружие… Коротко рявкнула труба горниста, и… Словно сам Перун-Громовержец снизошёл на землю! С ужасающим грохотом трубы выдохнули струи короткого пламени, взметнув облака густой пыли перед собой, а затем послышался ужасающий скрежет и вой. Нечто непонятное разметало плотные ряды наступающих, прорубив целые просеки в их построении. В разные стороны полетели куски мяса, оторванные конечности, хлестнула реками кровь, смачивая сухую землю. Вольха от изумления открыл рот, а возле труб уже засуетились расчёты, откатывая своё оружие назад. На смену уходящим втаскивали новые трубы. Едва те заняли прежние места, как снова рявкнула труба, и вновь ударил гром. Но Вольха уже не обращал на гром никакого внимания — что они творят?! Те, кто находился возле труб, убранных на вторую линию, уже торопливо крутили вставленные в концы оружия кроткие рычаги, отвинчивая заднюю часть оружия. Раз, и массивный цилиндр уже уносят к возвышающимся позади всех большим возам, а оттуда несут точно такие же. Похоже, уже готовые к новому грому. Два! Расчёт вновь крутит свои рычаги, меняя заднюю часть трубы. Три — покатили! А навстречу уже откатывают израсходовавшие свой заряд трубы. Снова гром. А в тылу не прекращается суета расчётов. Впрочем, нет. Не суета! Каждое движение точно выверено и рассчитано. Все знают своё дело, никто не делает лишних движений, не рвёт понапрасну глотку… А это что? Снаряд?! В ствол закладывают нечто вроде круглого ядра от требучета, только из него свисают густые мотки обычных стальных цепей. Грохот, пламя, и вновь жуткая просека… Майя заколебались, замедлили свой быстрый шаг, а трубы бьют не переставая, и во все стороны летят оторванные руки, ноги, туловища, головы. Кровь уже превратила выжженную и утоптанную тысячами ног землю в сплошную липкую грязь… Бык под Вольхой шумно вздохнул, коротко взревел… Понятно — вязкий запах коснулся ноздрей зверя… А что пешцы? Почему они молчат? Стоят в плотных рядах по шесть человек, увешанные перекрещивающимися ремнями с подвешенными к ним непонятными предметами…

— Пали! Пали!

Огнетрубники, похоже, вошли в раж. Их начинает пьянить Голос Перуна, охватывающий каждого слава во время битвы, когда разум трезв, но в теле играет неимоверная сила, и буйное веселье переполняет душу… Бах! Бах! Бах! Трубы бьют одним залпом за другим, но вот темп их выстрелов начинает снижаться. В чём дело? Вольха всмотрелся, и понял причину: трубы бьют огнём. Значит, нагреваются. От непрерывного извергания пламени сталь накалилась, и это подтверждается маревом дрожащего воздуха над ними. Да и подносчики зарядов затихли, больше не бегают от возков, в которых происходят снаряжение огненных труб… Значит… Рука стиснула верный длинный меч, так как майя, уловив заминку в непрерывной стрельбе больших огнебоев вновь рванулись вперёд. Только было их куда меньше: трубы постарались на славу, сократив количество противника едва ли не в половину. Но и тех, что осталось, хватало для битвы со славами с лихвой… Но и тут славы смогли удивить врага. Теперь и у них грохнули барабаны, и по их сигналу пешцы шагнули вперёд, вскидывая своё оружие к плечу. Залп! Словно кто-то на небе порвал исполинскую ткань. Дробный треск выстрелов ручниц вновь разодрал едва успевший успокоиться воздух, и передние ряды майя рухнули, как скошенные. Первые шеренги пешцов резко развернулись лицом к товарищам, и зашагали в глубь строя, на ходу что-то делая со своим оружием. Второй точно такой же рвущийся залп, снова поворот, и третий, и четвёртый… А когда те, что стреляли первыми, вновь оказались впереди — опять грохнули ручницы. Пешцы, уходя в строй, перезаряжали своё оружие, и когда до них вновь доходила очередь оказаться в первых рядах, их оружие уже вновь было готово к бою… Но и майя, невзирая на ужасающие потери и горы трупов разной сохранности рвались вперёд, ибо отличались полным презрением к жизни. И вот уже запрокинулся от метко пущенного дротика один стрелок, другой… Но сомкнув плечи их товарищи стреляют, и валятся снопами в кровь и грязь их враги, а раненых славов тащат в тыл специальные люди… Бах! Бах! Вновь вступили в дело остывшие за это время большие огнебои. На этот раз они ведут огонь не через головы пешцов, а задрали свои хоботы к небу. И теперь в голубой вышине расцветают невиданные дымные облака, из которых на землю вместо дождя летит смерть… Вот же! Засмотрелся! Едва не прозевал! Выругался про себя Вольха, повинуясь еле слышному за ужасающих грохотом и треском огнебойного оружия сигнал командира. Ну вот пришёл и наш час! За честь поруганную! За товарищей съеденных заживо! За сожжённые поля и мирных жителей — за Землю Славов, вперё-ё-ёд!!! Бык глухо, страшно заревел, мотнул увенчанной клинками маской, двинулся вперёд, повинуясь команде своего наездника. Длинные зубчатые копья разом опустились вперёд, утвердившись в специальной рогатке седла и уперевшись в грудь всадника концом, увенчанным плоским набалдашником. Всё быстрее и быстрее… Мрачный запах крови, кислый от валящихся по земле внутренностей, разъярили быков выше всякой меры. Опьяневшие от крови туры уже с трудом подчинялись своим всадникам. Но тупой клин мчался по-прежнему монолитно, набирая скорость… Удар, тут же второй, третий! Рывок, копье летит в сторону вместе с нанизанными на них корчащимися телами, взмывает вверх длинный узкий клинок, и падает, падает сверкающей молний вниз, рассекая ткань доспехов, дерево щитов, и хрупкую плоть с высоты седла… И уже сам Вольха опьянён смертью, и сам воин смерть для майя… Хмельная дикая сила бушует в воине, непрерывно взметается меч, кто-то прыгает на круп быка, обхватывает залитыми кровью руками шею воина, пытается проткнуть кольчужную сетку, соединяющую глухой шлем с панцирем каменным ножом, разлетающимся на куски, и шипастый кулак, брошенный не глядя, вонзает свои иглы прямо к глаза смельчака, кулём валящимся прямо под ноги зверям. И быки уже прут, взбесившись от битвы, неумолимо и страшно, топча полунагих майя, пронзая их своими рогами, рассекая лезвиями масок… И сверкающий алым от крови мечом непрерывно бьёт всадник врага своим оружием… Мчащийся впереди командир вдруг вытянул руку в сторону — Вольха едва сообразил, что тот приказывает начать Колесо Смерти. Сейчас тяжёлые всадники начнут заворачивать своих быков, рассекая врага на части, гоня их под огненное оружие пешцов… Но он уже знал, что битва выиграна. И дальше будет уже агония…

…- Княже, орёл прилетел с донесением!

Ратибор в волнении приподнялся в кресле, глядя на отрока, подающего ему клочок пергамента. Ухватил, развернул, пробежал глазами буквицы, и на его лице отразилось безмерное облегчение, он окончательно встал со своего места, и громким голосом объявил Совету:

— Стан, воевода пеших воинов, докладывает — осада Жаркого Града снята. Враг уничтожен практически полностью. Взято в плен две тысячи. Убито — свыше трёхсот тысяч. Остальные бежали. Рассеявшись по пустыне. Кипчаки ведут погоню.

— Гой Да! Гой Да! Гой Да!

Взорвался зал радостными криками, а князь обратился к гридням, стоящим в карауле у входа:

— Послать гонцов по граду и в прочие места — победа!

Те кивнули, исчезли за массивными дверьми. Выждав, пока буря эмоций немного стихнет, Ратибор вновь открыл рот:

— Первую битву мы выиграли, братья. Пора заканчивать.

Воцарилась тишина — не все поняли, о чём только что сказал князь. А тот повторил:

— Вторая рать готова к походу. Не в обычаях славов обиды спускать. Иду на вы!..

…Громобои били по стенам ущелья, хороня под камнепадом остатки воинов. Камни разлетались смертоносным дождём, раня и калеча всех на своём пути. Тактическое преимущество майя, расположивших последний оставшийся у них город, Тулум, на берегу моря, оказался смертельным промахом. Флот славов перекрыл все пути отступления, встав на рейде и громя строения из огнебоев крупного морского калибра. Пешцы же не стали соваться в ущелье, по которому шла единственная дорога в долину, а просто открыли огонь по стенам, ровняя сплошными чугунными болванками камень. Пять лет непрерывной войны подходили к концу, и воодушевление воинов было неподдельным. Ещё немного, буквально день, два, и закончится кровавая, подобной которой не было в истории славов, война. Умирать же в последний день тоже никому не хотелось, поэтому командиры всячески берегли людей, предпочитая убивать противника с безопасного расстояния. За время, прошедшее со дня первых сражений очень многое изменилось в Державе. И прежде всего — армия. Теперь в её составе насчитывалось почти полмиллиона человек поделенных на четыре рода войск: флот, кавалерию лёгкую и тяжёлую, сапёров, одновременно являющихся и стрелками из тяжёлых огнебоев, и пешцов, обладающих ручницами. Выросли новые мастерские и рудники, построены были заводы, где производили огненное зелье, вместо лишних площадей под посевы теперь растили хлопок, который и являлся стратегически важным сырьём наряду с кислотами. Малх внедрил поточное производство, и теперь производительность оружейников была просто запредельной. Во всяком случае, ни разу ни один род войск не испытал недостатка ни в чём за время всей кампании. Внедрялись новые способы обработки стволов, повышалась точность обработки, вводились в действие новые механизмы и станки. Ратибор разрешил махиннику делать любые изменения, но при одном условии — снабжение армии не должно прерываться ни на мгновение. Так появились огромные дульнозарядные осадные орудия, легко проламывающие стены укреплённых городов майя. При их помощи Каминалджуй, Копайя, Кирикуйя были взяты практически без потерь. Устрашённые разрушениями, которые производили настоящие монстры, швыряя разрывной снаряд весом в двести пудов, майя просто бежали в джунгли, пробираясь к другим городам своей империи. Их ловили, как только могли, и убивали, убивали, убивали… Это вошло в практику после того, как пал первый город людоедов — Паленке. Битва за него была жаркой, и славы понесли серьёзные потери… Тогда ещё только отрабатывалось взаимодействие родов войск, тактика, новые виды вооружения… Но всё же город был взят, правда, после того, как пал его последний защитник… И то, что обнаружил за стенами славы просто перевернуло всё мировоззрение воинов… Бездонные колодцы, набитые человеческими останками, огромные холмы из отрубленных черепов, и гигантские пирамиды, навеки пропитанные кровью жертв, принесённых в жертву Пернатому Змею… Даже немногими пленницами не воспользовались дружинники, хотя это и не возбранялось. Просто как то взять женщину, которая позавтракала ручкой грудного младенца, пообедала нежным поджаренным рёбрышком молоденькой девочки, а на ужин собиралась насладиться печенью взрослого мужчины… И дальше, словно сговорившись, пленных не брали… Командиры предпочитали увеличить время огнебойного огня, стирая с лица земли строения и пирамиды, хладнокровно расстреливая всё живое на дистанции действительного огня, чем входить в города, полные людоедов… С особым рвением охотились на жрецов жуткого культа, изукрашенных разными красками и одетых в жуткие маски. Этим пощады тем более никогда не было, а взятых в плен казнили самыми жестокими способами, зачастую просто разрывая их на части быками. К этому стали прибегать после того, как один из обозов был захвачен лазутчиками майя врасплох, и все обозничие были зверски умерщвлены на вершине пирамиды. В живых оставили лишь одно юношу, послав его обратно, чтобы тот рассказал славам, что их ждёт. Его рассказ потряс всех. Разум отказывался верить в то, что сотворили над несчастными чудовища в человеческом обличьи. Но глядя на несчастного, лишённого мужских достоинств, с вырванными ногтями, отрезанным носом, люди поневоле начинали понимать, что лютые пытки и казни были на самом деле… С той поры приказ был один — пленных не брать. Не взирая, мужчина то, или женщина, ребёнок или старик… И вот — последняя битва. Обстрел не стихал уже четвёртые сутки, сравнивая с землёй когда большой и пышный город, построенный на костях в прямом и переносном смысле этого слова. Разлетались на куски пирамиды, рушились громадные здания, хороня под своими обломками тех, кто пытался в них укрыться. Многочисленные каналы города стали алыми от человеческой, если майя можно было назвать людьми, крови… Они с лихвой получали то, что несли другим. И не сказать, чтобы это было людоедам по душе. Славы всегда отличались долготерпением, но когда их задевали — горе было обидчикам. Белокожие пришельцы не успокаивались до тех пор, пока в могилу последнего врага не был забит кол. Щадили, как правило, детей. Иногда — женщин. Особенно, красивых. Славы никогда не упускали случая влить толику свежей крови в свои жилы, а потом посмотреть на то, что получилось. Но здесь… Никакой пощады! Ни капли жалости! И грохот множества огнебоев ставил точку в существовании изуверской цивилизации. Возможно, исследователи в будущем станут пенять за геноцид несчастных индейцев, создавших величайшую в истории двух континентов цивилизацию. Но достойна ли считаться цивилизованной страна, которая употребляет в пищу человеческое мясо? Подобных исследователей бы следовало отсылать в прошлое, прямо к тем, кого они превозносят до небес, дабы на собственной шкуре они ощутили, как себя чувствует распятый на плите пленник, которому вырывают сердце и жарят, чтобы съесть лакомый кусочек, на его ещё живых глазах… Майя точно знали, сколько живёт мозг, лишённый притока свежей крови, и в эти минуты вкладывали столько жестокости, что это просто невозможно описать, чтобы не вызвать упрёки читателей в излишнем смаковании пыток и извращений… И вот, наконец, на обломки города ступала нога дружинника славов… Они шли молча, внимательно всматриваясь в груды расколотых камней. Время от времени взмах меча проверял, мертво ли распростёртое тело, или просто чудом уцелевший под огнём притворяется мертвецом в тщетной попытке выжить… И вот воины выходят на богато отделанную резным камнем пристань. Живых больше нет. На волнах покачиваются раздутые трупы, которые рвут морские родственники майя — акулы. Вода густо окрашена кровью, всюду плавают останки страшного пиршества рыб… Вольха, прошедший все пять лет войны, остановил своего тура у воды. Тот шумно вздохнул, опустил голову, лизнул горькую лужицу, чудом оставшуюся чистой на поверхности каменной плиты, вновь недовольно фыркнул, пуская обильные слюни — горькая вода моря пришлась зверю не по нраву. Воин выхватил меч и вскинул его вверх, салютуя Яриле, ярко светившему с кристально чистого неба. А потом во всё горло завопил:

— Победа! Мы победили, братие! Гой да!

И ответный рёв других славов, казалось, потряс небеса…

…Никто из победителей ещё не знал, что война только начиналась. Ненасытное чудовище требовало новых жертв, и немногие уцелевшие жрецы в тайных храмах, спрятанные в глубине непроходимых джунглей уже готовились к возмездию… А ещё — где-то там, на самой Полуночи, в воды Нового материка входили длинные узкие лодьи, в которых на вёслах сидели измученные израненные белокожие мужчины, женщины и дети. Они проскочили вход в Ледяное Море, и теперь преодолевая силу могучего тёплого течения, идущего вдоль континента на Полночь, прижимаясь к берегу гребли из всех оставшихся сил. То норги и свеи, не пожелавшие принять веру в Распятого и отринуть своих истинных Богов, бежали неведомо куда. Вначале они осели на Кипящей земле[19], но оттуда непримиримым пришлось срочно бежать, когда следом явились их сородичи, принявшие христианскую веру. После проигранной битвы погрузившись на драккары и кнорры[20] остатки беглецов двинулись дальше, выйдя к Зелёной Земле[21]. Но там они встретили великолепно вооружённые и обученные отряды иннуитов и луров, которые вдребезги разбили отряды пришельцев, тем более немногочисленные, поскольку только что беглецы потерпели не менее страшное поражение от своих же христианизированных сородичей. Дошло до того, что на вёсла сели даже рабы, став свободными, и женщины и подростки гребли наравне с мужчинами…

Они уходили в никуда, двигаясь вдоль скалистой обрывистой земли, уходящей на Полдень, делая редкие остановки, чтобы пополнить запасы пресной воды в крошечных бухтах, зная, что никогда больше не увидят родные фиорды…


Глава 6

…Свен по прозвищу Лужёная Глотка топнул ногой. Прочная земля. Как приятно стоять на ней после месяца болтанки на палубе драккара! С отвычки немного покачивает, но скоро тело привыкнет, и опять будет стоять прочно на суше, как привык викинг. Он осмотрелся — густой зелёный лес, частые заросли неведомого кустарника, ровный жёлтый песок, на котором уютно разлеглись уставшие после похода пахари моря[22]. Уцелевшие после бойни, которую учинили им неизвестные племена на вроде бы гостеприимной земле, без сил лежали и сидели на зелёной траве глубоко врезавшейся в скалы бухте. Наконец то их длинный путь в неведомое закончен! Сейчас люди немного придут в себя, и можно будет начать обустройство. Им больше некуда бежать, и это место станет их последним пристанищем в любом случае. Корабли изношены до последней стадии, запасов провизии нет вообще. Людей… Их всего то три сотни, из тех тысячи двухсот, которые бежали от преследования злобного и жестокого короля Вальдемара Первого, для поддержки Свенрира-Норвежца, изгонявшего христиан прочь. Но… Не всегда удача на стороне правого дела. И теперь пятьдесят два воина, большинство из которых изранены и уже не смогут воевать в полную силу. Двести женщин всех возрастов, начиная от двенадцати вёсен, и заканчивая старой Гертрудой, которая уже разменяла пятый десяток лет, да сорок подростков до шестнадцати вёсен. И — четыре корабля. Кнорр и три драккара. Вот то, с чем ему предстоит основать новое поселение. Нет мужчин. Нет продолжателей рода. Хотя подростки скоро войдут в силу… Но будут ли они свеями и норгами, или их кровь растворится навсегда в неведомой земле среди незнаемых племён?

— Хикки, возьми Расмуса, поднимитесь на верх холма. Осмотритесь вокруг. Если здесь пусто — начнём рыть землянки и ставить борг. Место вроде хорошее. Так что думаю, наш путь здесь заканчивается…

Подросток лет четырнадцати послушно поднялся, кликнул своего ровесника, лежащего неподалёку, и, пошатываясь, побрёл в сторону близкого леса… В ожидании обоих юношей новый вождь прикинул, где лучше начать строительство. Получается, что на той лужайке, где весело журчит ручей, вытекающий из леса. И дерево хорошее — высокие стройные сосны. И таскать недалеко. Да и ровная площадка… Поставить два дома, покрыть дёрном… Его тут достаточно… Машинально воткнул длинный нож в землю, чтобы измерить толщину покроя. Ого!.. Так… Вот и посланные. Лица довольные. Значит… Вновь поднялся. Не спеша, как и полагается вождю. Юноши приблизились, торопливо склонили головы, затем Хикки Рыжеволосый заговорил:

— Поднялись на холм, вождь. Посмотрели вокруг. Расмус даже на дерево влез — вокруг один лес. Ни единой души. Ручей далеко уходит, куда — не видно. Ни дымов, ни людей вокруг. Думаю, здесь можно отдохнуть несколько дней…

— Что ты думаешь — меня не волнует. Я здесь вождь. Поднимай народ, пусть берут инструменты и начинают валить деревья. Будем ставить два дома. И зимовать тоже тут будем. После того, как люди встанут, возьмёте луки, пойдёте на охоту. Все соскучились по свежему мясу.

— Понял, конунг.

Вновь склонился Хикки. Ну а что делать то? Свен ведь не просто вождь и глава всех изгнанников. Он ещё и его дядя. Единственный оставшийся в живых родственник… Отцу на глазах семьи засунули в живот ядовитую змею через гигантский рог-лусхорн[23]. Мать — её сожгли в доме после того, как она отказала в удовлетворении похоти присланному епископу. Как еретичку. И тут появился дядя, который подобрал и пригрел возле себя сироту, от которого отказались все, боясь церковь…

…Люди начали шевелиться. С трудом, с плачем и стонами, но они брали топоры и шли к лесу. На кольях натянули снятые с кораблей паруса, в качестве импровизированных шатров, поскольку построить дом не такое быстрое дело. Несколько женщин постарше занялись едой, запалив костры и водрузив на них котлы с водой. Дрова собирали совсем маленькие. С треском и стоном рвущейся сердцевины рухнуло первое дерево, спустя несколько минут — второе… Свен не щадил себя, орудуя топором наравне со всеми, хотя повязка на его боку вновь набухла алой кровью. Иногда, правда, замирал на несколько мгновений, когда перед глазами начинали плясать круги, а дыхание перехватывало болью. Вражеская стрела зацепила его, когда он стоял в строю хирда, прикрывая погрузку людей на корабли. Что удивительно, та легко пробила щит и его оковку, порвав кольчугу и вырвав клок мяса… Мужчина махал и махал топором, врубаясь в податливое дерево сосны… Через два дня вырос скелет здания, основные опоры и стропила, подпёртые столбами. Начали забивать в стены вертикальные плахи, заплетать стропила ветками, одновременно закладывая уже готовые куски дёрном. Дело спорилось, но вождя викингов не оставляла тревога — надолго ли они здесь устраиваются? И самое главное — как пережить зиму? Подростки ходят на охоту, и вроде бы пока мяса хватает. Скоро осень, наверняка будут ягоды и грибы. Если загнать всех женщин в лес, то можно набрать много еды. Жаль, хлеба нет. Зато в бухте много рыбы. Вода даже кипит! И сельдь, и треска, и даже видели сегодня плоскую тушу гигантской, едва ли не в два фотра[24] длиной, камбалы. Да и сейчас, судя по запаху, готовят что-то рыбное…

— А-а-а!!!

От костра послышался полный ужаса крик, мужчина оторвался от обтёсываемого бревна. Какого… И едва не выронил инструмент из рук — в бухту заходило нечто невиданное, чёрное, о двух соединённых между собой корпусах, с треугольными парусами на высоченных мачтах. Корабли викингов по сравнению с ним казались детскими игрушками. А гигант, ловко маневрируя, занял позицию точно напротив вытащенных драккаров и кнорра, затем с громким шуршанием выехал носами на песок, и оттуда начали спрыгивать люди, мгновенно выстраиваясь в плотный строй, выставив перед собой невиданное оружие. Народ бросился врассыпную, мужчины к оружию, женщины пытались укрыться в лесу, но от него уже шагали вооружённые тем же непонятным и невиданным оружием плотные шеренги врагов. Свен похолодел — вот и всё… Он перехватил плотницкий топор поудобнее, и с рёвом бросился на неизвестных врагов…

…Храбр с явным неудовольствием посматривал на скрученных верёвками пленников, сидя на свежесрубленном теми бревне и время от времени ковыряя носком подшитого акульей кожей флотского сапога землю. Наконец спросил старшего десантного наряда:

— Кто они?

— Похоже, викинги. Но почему то один бабы среди них. Мужчин то и нет. А взрослых вообще… И все раненые. Да подростки. Словом, непонятно. Запасов нет. Вообще. Жильё стали строить. Похоже, беженцы. Либо спасались от кого.

— От кого — понятно. Письмо было намедни в Торговый Град. Луры да иннуиты неведомых находников прогнали с Зелёной Земли. Думаешь, чего наш двулодник погнали в рейд? Кажись, нашли этих неведомых…

Взглянул на выпученные от попыток порвать прочные верёвки глаза и побагровевшее лицо старшего из северян, на угрюмые лица стоящих на коленях других мужчин и подростков, на согнанных в кучу девочек, девушек и женщин с верёвками на шеях, усмехнулся, поднялся с дерева, махнул рукой:

— В трюмы всех. Мужчин — заковать в колодки пока. Спокойней будет. А жёнок — как посадите вниз, так и развязать можно будет. Охрану утроенную. Если верно, что я слышал — ребятушки нам серьёзные попались…

Впрочем, наряды морских кораблей Державы славов тоже были не лыком шиты. Отбирали туда так же строго, как и в тяжёлую турью конницу. Чтобы силой Боги не обидели, да ловкостью и сноровкой, ну и качку хорошо переносил. И подготовку воины наряда проходили очень суровую и жёсткую. Когда же Державная армия стала на огнебои переходить, то и для них создали оружие такого типа, только воды не боящееся. Правда, более капризное в обращении. Но если ухаживать за ручницей, как положено в наставлении, то и служить она будет верно. Естественно, что бой рукопашный да на мечах и прочем не забывали при подготовке… Сбросили на землю сходни, потащили и погнали пленников. Впрочем, слабый пол не трогали. В смысле — охальничать да обижать себе не позволяли. А мужчин так волокли. Пока заковывали в железные колодки, те могли видеть, что их женщин просто загнали вниз, в другой корпус. Ну а их в этот опустили. Закрыли плотно крышку. Стало темно, но вскоре вся внутренность осветилась — наверху открыли световые люки, забранные неведомым, пропускающим свет материалом. В углу стояла бочка с водой, к которой можно было подковылять и напиться. А вскоре вниз сбросили мешок с ещё тёплым хлебом. По буханке на человека. Свен подивился — тёплая еда то… А это значит, что либо отплыли только что из гавани, хотя этого быть не может — они всю округу осмотрели внимательно, правда, с деревьев. Либо уже на корабле невиданном пекли… Огонь на корабле?! Неслыханное дело… К нему подобрался Хикки. Посмотрел вопрошающим взором, спросил:

— Как думаешь, вождь, что нас ждёт?

Тот помолчал, но отвечать всё же пришлось:

— Не знаю. Но вряд ли что хорошее. Нас, скорее всего, рабами сделают. А женщин…

Скрежетнул зубами в бессильной злобе — пустят их на утеху своим, как пить дать. Он и так ждал, что вот-вот, в любой момент раздадутся с палубы крики насилуемых девушек… Но прошёл день, наступила ночь, а всё было тихо. Впрочем, это ни о чём не говорило — могли и рот заткнуть, или, тем паче, языки вырезать… Но сверху доносились лишь редкие команды на слышанном когда то языке, да часовые постоянно оглядывали сбившихся в кучу пленников… Через неделю плавания характер хода громадного корабля изменился: он начал совершать непонятные манёвры, команды отдавались одна за другой. Жаль, ничего не видно…

— Кажется, прибываем…

— Верно говоришь, Хикки. Передай всем, пусть готовятся к самому худшему…

…Толчок, пронзительный взвизг трущегося корпуса… Люк наверху открылся, вниз спустили корабельную лестницу — две верёвки, между которыми крепились деревянные ступеньки. Часовой махнул рукой, мол, выбирайтесь. Да и колодки позволяют забраться по такой вот штуке… Вылезали по одному, и тут же каждого пленника пристёгивали к длинной общей цепи. Прочной и увесистой, окружённой плотным строем воинов с тем же непонятным оружием. Дождавшись, пока извлекут на свет последнего из пленных и пристегнут его к общей цепи, повели к сходне… Свен охнул — огромный, просто великанский город раскинулся в не менее громадной бухте, полной кораблей всех размеров и видов. Каменные причалы, уходящие едва ли не на милю в воду гавани, белые дома в несколько этажей, тоже то ли из камня, то ли из глины… И невообразимое множество людей в самых разных одеждах повсюду. Странное дело — их вели по причалу, а никто из встреченных не обращал на пленников ни малейшего внимания. А горожане были разные — попадались и люди с такой же кожей, как у самих викингов, только более загорелой. Были и с медной кожей, и с вообще непонятно какой… Свен, невзирая на своё печальное положение во все глаза таращился на невиданное место. Сзади мужчин, под столь же плотной охраной вели женщин. И насколько было понятно, их не тронули. Хотя все они тоже были прикованы к цепи, но более лёгкой, и лишь за одну правую руку наручниками. Сошли на берег, и тут викинг подивился ещё больше — каменные мостовые, множество торговцев невиданными товарами: плоды, ткани, инструменты, всякие мелочи… Неторопливо прогрохотала мимо запряжённая туром великанская повозка, доверху забитая квадратными тюками серой ткани. Промчался быстро всадник на горячем длинногривом коне, размахивая квадратной сумкой… Теперь на пленников пялились, громко обсуждали. Одеты все были в разные ткани и на разный манер. Хотя попадалась и абсолютно одинаковая одежда. А судя по тому, что было надето на их конвоиров — местный владыка предпочитал одевать своих воинов на один манер. Значит, это дружинники… Много женщин. Те — в длинных свободных белых одеждах с узорами. Тоже белокожие и смуглые. У некоторых на головах непонятные уборы, а на поясах висит связка непонятных предметов и небольшой ножичек. Часть дев простоволоса, зато через лоб узкая повязка в два пальца шириной, вышитая мелким бисером. Это смотрят на колонну викингов, смеются, явно перешучиваются между собой. И невыносимая жара. Уже пот ручьём льётся под кожаными штанами и меховой безрукавкой, а кое-кто из одетых в шерстяные платья женщин пошатывается… Сколько им ещё идти неведомо куда? А дорога поднимается в гору, всю застроенную теми же громадными домами… Что там за суета? Почему все остановились? Пришли? Нет… Маленькая Далла упала… Похоже, ей плохо стало… И что теперь? Свен напрягся, но вопреки ожиданию, ничего страшного не произошло. Просто воин, шагающий рядом с ней, наклонился, отстегнул девочку от общей цепи, и, не взирая на поднявшийся плач, подхватил лёгкое тельце на руки и аккуратно положил его на телегу, запряжённую небольшим животным, едущую позади конвоя. Тут же к ней наклонился и захлопотал средних лет человек, одетый в синие с белой полосой одежды. Смочил тряпицу водой из фляги, положил ребёнку на лоб, чуть раздёрнул завязки платья… Викинг напрягся, но синий прикрыл грудь девчушки лёгким покрывалом. Лекарь? Цепь рванула его дальше, но мужчина всё время оглядывался на лежащую на тележке Даллу… Колонна замерла перед высокими двустворчатыми воротами, которые медленно распахнулись, конвоиры потащили пленников внутрь… Это оказалась большая, посыпанная чистым песком арена. Викинг похолодел — он был в молодости в Константинополе, и там на подобной арене устраивали представления гладиаторов… Неужели они… Всех выстроили в центре поля, заставили встать на колени…

…Лёгкие, но уверенные шаги… Свен поднял голову и натолкнулся на спокойный взгляд глаз невиданного цвета, словно у рыси или пардуса… Рослый мужчина, едва ли не на голову выше норга, смотрел на него с лёгкой брезгливостью, но внимательно. Потом махнул рукой, подзывая к себе кого-то из свиты, что-то произнёс. И отрок в сером одеянии чуть запинаясь, спросил:

— Кто вы, и откуда?

Свен рванулся, забыв о том, что прикован:

— Пусть нас развяжут и дадут мне меч! Ты узнаешь, кто мы, грязный дикарь!

Юноша скривился в глумливой усмешке:

— Скорее, это вы дикари. И воняет от тебя, как от…

Произнёс непонятное слово… Гигант выслушал перевод слов Свена, тоже ухмыльнулся, потом отдал распоряжение. Викинг не поверил — его действительно отстегнули от общей цепи, сняли с ног и рук оковы, сунули в руки флягу с водой. Гигант снял с плеч свой алый лёгкий плащ, отстегнул с пояса ножны с длинным прямым мечом, бросил их в викинга, мол, бери. А сам остался безоружным… Свен ухмыльнулся. Значит, так? Сам напросился… Выдернул клинок из ножен и невольно залюбовался — меч был… Воистину, достоин восхищения… Вскинул оружие к солнцу, развёл руки, выкрикнул:

— Один! Да будет со мной твоя милость!..

И рванулся к врагу… Когда он пришёл в себя от льющейся на голову воды, та ужасно болела, а над ним возвышался, весело улыбаясь, гигант. Увидев, что Свен очнулся, что-то бросил переводчику, тот открыл рот:

— Драться не умеешь. Ничего. Научишься.

— Я не буду драться на арене на потеху твоим дикарям!

— На арене? Ха! У нас такое не принято. Жить захочешь — научишься. Князь нынче добр. Посылает вас на Полдень. Станете свой град там ладить. Заодно и щитом будете первым. От неведомых народов.

— Кто вы?

Кое-как прохрипел викинг, и отрок гордо ответил:

— Славы мы.

— Славы? Не слышал…

— Ты их вождь?

Гигант наклонился, заслонив собой бьющее в глаза солнце. Говорил он, в отличие от отрока, куда лучше.

— Вас мало. Всего три сотни. Да и то — молодёжь. Как мы знаем, вы сбежали из-под руки Проклятого Истинными Богами. Но осели в неудачном месте, викинг. Так вот — делить мне с вами нечего. Но и ссориться я не хочу. Что мы можем — ты сам видел. Так что решай — либо идёте на поселение туда, куда я вам велю, либо… Твоих мужчин — в рудники, навечно. А женщин… Найдём, к кому в постель пристроить. Так что выбирай, только недолго.

— А что взамен?

Воин пожал плечами:

— Помогу обустроиться. Выделю еду до первого урожая. Скотину, семена дам. Учителей, что обучат вас языку нашему, да обычаям. Устраивает?

Свен, наконец, смог приподняться на локте, прохрипел:

— Каким Богам молишься?

— Два Бога у нас, викинг. Перун-Громовержец, да сын его, Маниту-Сеятель. Не бойся. Распятому не поклоняемся. И принуждать тебя сменить своих Богов на наших, тоже не потребуем. Принесёшь клятву верности, станешь служить Державе честно, соблюдать обычаи наши, будучи в гостях — не будет тебе ни обид, ни препятствий ни в чём. Слово даю. Князя славов, Ратибора. Сейчас об ответе не тороплю. Подумай. Время есть. До утра завтрашнего. Но сразу тебе скажу — на новых местах легко не будет. Мы там только воевать закончили. И всякой нечисти вокруг много ещё водится. Так что думай, викинг — поставишь заставу, или в рудники кайлом махать пойдёшь. Утром спрошу. А сейчас — не обессудь уж. Выпустить тебя не могу. Не ровен час либо сам заразу принесёшь, либо у нас лихоманку подцепишь. Так что побудь здесь со своими людьми. Накормят вас тут прямо. А вечером и баньку устроят. Договорились?

Выпрямился, махнул рукой своим воинам, те сразу стали снимать оковы с пленников.

— Насчёт девочки своей не волнуйся. Как в себя придёт — так ко всем и доставят. А сейчас ставьте шатры для ночёвки, да прочее имущество получайте…

…Прочего было много. Лёгкие одежды, мужские и женские из невиданной ткани. Обувь. Тоже лёгкая, куда как больше подходящая здешнему климату, чем тёплые сапоги норгов. Принесли и гребешки-чесалки, и прочую ерунду. Женщинам иголки да нитки дали, чтобы подогнали по себе всё. Те сидели кружками, шили. Мужчины ставили большие, на полсотни человек сразу, квадратные шатры. Славы ушли на трибуны, окружавшие арену. В суету не вмешивались, и северяне, косясь на тех, вполголоса переговаривались, решая, что им делать. Впрочем, особого выбора не было. Либо рабство до конца дней, либо свобода, но зато под постоянной угрозой нападения… Как говорится, хрен редьки не слаще… Свен всю ночь просидел в раздумьях, но так ничего и не смог выбрать… Хотя баню славы действительно устроили. Не такую как у них, на Родине, но тоже жаркую и хорошую. А когда викинг смог снять пропотевшую одежду, да улечься на мягкой раме с верёвочной сеткой, прикрытой толстым одеялом, вообще блаженство было. Да только ни сытная еда, ни новая одежда тревоги унять за будущее северян так и не смогли. Поутру вновь явился князь, только был он против вчерашнего куда более хмур. Поздоровался на свой манер, приложив ладонь к сердцу. Предложил присесть на принесённый воинами табурет. Сам напротив устроился. Свен было рот открыл, да тот его жестом остановил:

— Плохо дело, викинг. С девочкой твоей, Даллой. Да и с вами со всеми…

Вздохнул, потом пояснил напрягшемуся норгу:

— Лекари мои говорят — не сможете вы там, куда я хотел вас послать, жить. Слишком жарко для вас там. Климат не подходящий. Посему — снимаю я своё предложение. А жаль…

— Значит, рудники?

Упавшим голосом спросил Свен, но Ратибор улыбнулся:

— Зачем так сразу? Есть другое предложение. Раз вы люди к холоду привычные — отправим вас туда, где попрохладнее. Старое место, где вы хотели град ставить, устраивает?

Норвежец сразу повеселел:

— Конечно!

— Тогда договорились. Места там рыбные, а вы, вроде бы, рыболовы знатные. Станете в Державу рыбу морскую поставлять, взамен всё, что потребуется, получите. Лодьи ваши я вам верну, разумеется. И с обустройством помогу. Только давай договоримся сразу — не обижай народ, что вокруг живёт. Все, кто края эти населяет — под рукой Державы нашей ходят. А Закон у нас строгий. И один для всех. Торговать можете здесь, в Торжке-граде. Здесь же и покупать станете то, что вам потребно. Насчёт прочего — слова своего нарушать не стану. Помогу. Только вот сажать там ничего вы путного не сможете. Да здесь зерно и мука куда как дешевле. Сдавать улов же свой сможете в казну. Она и рассчитываться с вами станет, пока не освоитесь. По справедливости. А как язык выучите наш, да обычаи освоите — сможете спокойно и путешествовать по государству нашему, и иные места посмотреть. Земля наша велика и обильна, и порядок на ней един. Люди живут разных родов, разных цветов кожи, разных народов по происхождению. Но все они — Славы. Единое племя. Единая кровь. Помни это, и будешь жить спокойно и сытно. Так как?

— Согласен, конунг!

— Отлично. А сейчас — слушай внимательно. Придёт скоро парень давешний, что со мной был. Пойдёшь с ним на рынок. Присмотришь, что тебе понадобится на новом месте. И особенно, для того, чтобы рыбные промыслы организовать. Это для тебя главное. В нашей державе нахлебников не держат. Так что, учитывай. Вижу, что не больно то тебе по нутру такое занятие…

— Воины мы, конунг…

— Да никудышные из вас вояки, вождь, если честно. Не сочти за оскорбление, но коли ты от одного удара едва в Вальхаллу вашу не ушёл — то какие из вас воины? Учиться вам и учиться ещё! И очень долго. Посему…

Сделал короткую паузу, продолжил:

— Юношей и девушек до шестнадцати лет на зиму забирать станем. Закон у нас — всяк должен быть грамоте обучен. Зиму пусть учатся. Не обидят их. Слово даю. А весной — назад, к вам. Детей же с шести лет забираем на учёбу. Ну, да думаю, к тому времени, когда такие у вас появятся, мы уже и школу у вас построим, если, конечно, дров не наломаете. И учти — мы здесь на своей земле. Знаем её. Так что лучше помни всегда одно — мир, оно лучше, чем война. Так что лови рыбу, викинг. И пусть твой народ множится. Пока не могу я вас к мечу приставить, не обессудь. А вот молодёжь будущая…

Чуть помолчал, поднимаясь со своего кресла, добавил:

— Хотел бы я, чтобы ей зелья огненного нюхать не пришлось. Да только вряд ли…


Глава 7

— Княже, Брендан прибыл. Срочно тебя просится увидеть.

Ратибор недовольно оторвался от чтения груды свитков, лежащих на столе — дела Державы требовали постоянного внимания. Вздохнул:

— Ладно. Зови, раз такое дело…

В конце концов, и передохнуть надо. От чтения документов уже голова кругом идёт. А Малх наверняка чего то интересное приволок. За дверями послышался шум голосов, потом ввалился сам махинник:

— Дозволь челом бить, княже!

Князь помрачнел — уж больно не похож был на себя изобретатель. Весь какой то…

— Что опять натворил, выкладывай.

Тот шагнул к столу:

— Жениться хочу, княже…

— Так в чём проблема? Женись. Зачем тебе моё благословение?

Малх стал бледный, словно рубашка, в которую был одет, и вдруг рухнул на колени:

— Прости, княже. Вина моя безмерна, но не смог я тогда…

— Да не тяни ты ежа[25] за хвост, рассказывай, что вновь учудил?!

Махинник поднялся и, понурив голову, начал свой рассказ… Оно конечно, приказ был людоедов истреблять. Да только вот… Когда махинник в войсках был, проверял, как его огнебои большие работают, после взятия одного из градов майя, Таленке, он, прихватив новую ручницу бродил по развалинам, осматривая разрушения. И нарвался на свою беду… В бедном квартале заметил под мусором руку торчащую. Детскую. И не смог мимо пройти… Откинул бревно, другое, разгрёб прелые листья, и вытащил на свет… Девочку двенадцати лет от роду… Только вот странной она была. На людоедов не похожа. Кожа светлая, зубы не дырявые, и волосы прямые. Да и в ушах ничего похожего на серьги уродливые тоже не было. Словно дева из чистых славов тот ребёнок был… Да следов побоев на ней видимо-невидимо. Еле вздымалась плоская пока грудь у подростка, но ещё дышала она. Навёл было Малх на неё ручницу, да Боги миловали — открыла она глаза свои, и обомлел махинник, были они у неё цвета синего, как озёра Великие… А девочка вдруг заулыбалась при виде изобретателя, руку попыталась поднять, что-то сказать… Да вновь сознание потеряла. Дрогнуло сердце мужское. Стукнуло чаще… Таясь ото всех, принёс её в лагерь, накрыв пончо, положил в повозку свою, благо ехал с учеником одним, к которому благоволил, наследником в ремесле своим считая. Тот никому ничего не сказал, и знанием тайны в корыстных целях не воспользовался… Еле выходил махинник девочку неизвестного племени. Но на ноги поставил. Когда вернулся — сказал её всем сиротой, мол, удочерить пожелал. Да в доме своём и оставил… Время шло, росла девица. Война к концу шла. Незаметно пять лет пролетело. Выучилась она славянской молве на диво, да сама красавицей, каких мало было, выросла. Кто не знал — считал её от роду своей. А кто знал — и разницы не видел. Так вот дни летели… Уже девица первую кровь уронила, взрослой стала… А там и… Словом, на сносях она. Шесть месяцев уже, как ходит, дитя Бренданово вынашивая. И решился Малх испросить позволения князя помиловать девицу, и себе и ей благословение…

— Да ты с ума сошёл?! Не думаешь, что творишь? Да я тебя…

Ратибор бушевал, метая громы и молнии, но махинник стоял на своём — мне без неё жизнь не мила, да и не из людоедов она! А совсем другого роду племени, что много южнее живёт! Украли её совсем ребёнком, и так вот выменивали и выменивали, пока она в Таленке не оказалась… Устав ругаться, князь совсем другим тоном произнёс:

— Покажи хоть, какая она?

— Сейчас, княже! Ждёт Иара за дверями!

Просиял махинник и выскочил наружу… Ратибор ожидал всякого, но не такого… Стройная, словно лань, длинноногая, с действительно голубыми глазами, с ровным прямым носиком, и красивого рисунка пухлыми губами… Но самое поразительное — она была практически белокожей… И если бы не чёрные, словно смола волосы, от славянки её было бы не отличить… Девушка смущённо улыбнулась, попыталась поклониться было, но князь успел махнуть рукой, останавливая беременную:

— Не надо!

Та замерла на месте, заливаясь румянцем, а сидящий за столом Ратибор с удивлением рассматривал красавицу… Наконец махнул рукой:

— Идите… Оба… Даю вам разрешение своё. Можете жениться, если уж у вас горит…

Те взялись за руки, шагнули к двери, и тут Ратибор окликнул:

— А откуда же ты родом, девица красная?

Та обернулась, заливаясь вновь краской, и певучим голосом произнесла:

— Не всё помню… Много времени прошло… Город наш в горах находится… На берегу большого озера… А зовётся наш народ — пукина[26]… На город, где мы жили, напали люди копья, и жители бежали… Спасаясь… Так меня взяли в плен…

— Родную речь помнишь, девушка?

Та слабо кивнула:

— Помню, но плохо.

— Ничего страшного. Малх, пусть она всё, что ещё не забыла, на пергамент напишет, да жрецам отдаст…

Тот кивнул, тут же забыв о просьбе друга — он уже праздновал свадьбу…

…Проводив Малха и его нареченную, Ратибор долго смотрел в окно на двор — там отроки весело перешучивались с девицами-портомойками, потом вновь уставился на свиток, вздохнул — уж тридцать пять ему годков минуло. А всё один… Вроде и девиц вокруг много, и глазки строят, да всё некогда. Эх, предки-предки! Какие жёны вам доставались! Сказки про них в народе до сих пор ходят… А я всё бобылём, да бобылём. Никак руки не доходят семьёй обзавестись. Товарищи всю плешь проели — женись, да женись. У всех уже семеро по лавкам. Вот и махинник наш хитромудрый от своих механизмов хитрых оторвался, да нашёл своё счастье. А я… А что — я? Да ничего. Но Малх мне идею подал. Раз где-то там на юге белые люди живут, значит, искать их надобно. Да и Новый океан неисследованный стоит. Посему — быть следующему! Подвинул к себе чистый лист пергамента, обмакнул в чернила из большой морской страхолюдины[27] стальное перо, чётким почерком вывел:

— Через месяц от сего числа послать в океаны Новый и Старый флотилии о десяти больших двулодниках каждая вдоль берегов полуденного и нашего материка. По суше же от градов людоедовых порушенных нарядить отряды воинские, по тысяче дружинников в каждом, снабдив их всем необходимым и проводников из местных взять. И двигаться этим отрядам на Полдень, Восход и Закат Ярилин. К отрядам сиим и эскадрам придать от Рудничной слободы рудознатцев умелых, дабы изучали минералы найденные и карту земель пройденных с месторождениями полезными чертили. Из Рудничного града послать так же три отряда воинских, как выше написано на Полночь, восход и Закат Ярилин, чертить карты земель наших и иннуитских. В земли луров отправить толмачей на учёбу, дабы изучили они языки всех народов, что в их землях живут, и, по возможности, разузнали об их обычаях и нравах. И, по возможности, разузнали, с кем луры граничат на Заходе, Полудне и Полуночи, так же карту земель тех составив…

…Подписался размашисто. Песком присыпал. Сдул. Готово. Растопил на огне палочку воска, поставил оттиск перстня княжьего. Позвал отрока, всегда за дверью ждущего, отдал ему приказ, велел три копии сделать, да на подпись ему принести. А этот вот — отправить в Торжок Старый. Немедля, как остальные сделают документы. Взглянул в окно — однако, вечер уже… Совсем уже от жизни оторвался. Потянулся, хрустнули сладко косточки. Крутанул головой влево-вправо, поднялся. Засиделся он опять на месте. Надо бы проехать по Державе, посмотреть, что и как творится в ней. Да хоть по Славграду прокатиться! Сказано — сделано. Вышел во двор Детинца, оседлал коня. Не породистого вороного с длинной гривой, а простого, в яблоках, сам одежду сменил на такую же простую, но добротную, сел, да выехал через задние ворота. А охране велел язык за зубами держать… Спустился по тропе вниз — совсем другая жизнь здесь! Народ гуляет по улицам, девки песни поют на лавках сидя. Отроки да мужчины неженатые возле стоят, орехи грызут за семечки, зубоскалят, перешучиваются. Проехал князь неузнанным по центральным улицам, углубился в дальние кварталы… Постоял возле места памятного, где первые землянки стояли, с которых град начался. Потом дальше поехал. Дома уже низкие, одноэтажные. Кое-где и вовсе запущенные. Едет Ратибор, брови хмурит — непорядок! Ладно. Есть с кого спросить… И на улицах куда как тише. Отдыхает народ, дела делает домашние. Вдруг слышит, скулит вроде кто-то жалобно. То ли щенок, то ли ещё кто… Непонятно. Поехал на голос — точно. Не показалось. Под мостиком, что через канаву водосточную переброшен. Спрыгнул с коня, заглянул, да охнул — лежит под брёвнами отрок малый, лет восьми от роду, и плачет.

— Ты чего?

Он мужчину увидел, насупился, нос вытер:

— А тебе что? Видишь, шёл, да упал. Ногу подвернул. Теперь выбраться не могу. А мамка ждёт. Я ей обещался. Небось, все глаза уже проглядела.

— И что, никто тебе не помог выбраться?

— Да я недавно тут. На побывку меня отпустили…

Только тут разглядел Ратибор, что одежда на мальчишке форменная, в какой ученики военных школ ходят. Руку парню протянул:

— Хватайся.

— Да я сам…

— Сам-сам…

Пробурчал князь:

— Коли сам, так вылез бы давно. Хватайся, давай.

Тот послушался, уцепился за ладонь, выдернул его мужчина с лёгкостью. Силушкой то Боги не обидели… Посадил на мостик, сам чуть спустился, сдёрнул сапожок с ноги, пощупал. Парнишка вскрикнул.

— Ясно. Ногу подвернул. Дело поправимое. Недельку с повязкой походить тугой, да пару дней не тревожить вовсе. Вот и пройдёт. А сейчас…

Выбрался наверх, ухватил парня за бока, вскинул в седло.

— Показывай, где твоя мамка живёт…

Пришлось пройти с половину версты. Совсем уж на окраину. Дом стоял… Только что и стоял. Совсем в землю вросший, с окошками подслеповатыми. Да забор покосившийся. Правда, сараи со скотиной в исправности. И даже что-то там квохтало. Ратибор обернулся к парнишке:

— А что тятька твой, руки приложить к хозяйству не может?

Тот насупился:

— Отец мой в Арконе пал. Из беженцев мы. И мамка моя оттуда. Она мне вообще не мамка. Тётка. Но уж роднее её у меня никого нет. Она в мастерских работает, ткачихой. Вот и хватает времени лишь скотину обиходить. Совсем с ног валится, когда с работы возвращается…

— Извини, парень. Не знал. Ладно. Давай, постучимся…

Грохнул по привычке кулаком в калитку, та скрипнула жалобно, да и рассыпалась…

— Ничего себе…

Чешет князь затылок от неожиданности, а тут дверь избы открылась, и на пороге молодка с ухватом наперевес:

— Кого там нечистый дух принёс?! Чего озорничаешь?!

Да тут парень закричал:

— Мама, мама, не ругайся! Этот дядя мне помог! Он просто не знал!

Женщина притихла, прошагала к воротам, взглянула, всплеснула руками:

— Ох ти же, милый мой! Борка! Как же тебя угораздило?! Прости, добрый человек, думала, кто озорничает, хозяйство то у меня…

Махнула рукой. Поклонилась было мужчине, но Ратибор успел её остановить:

— Ты меня тоже прости, хозяюшка. Не думал я, что в Славграде такие места ещё есть… Найдётся у тебя инструмент какой, поправить порушенное?

Хозяйка всплеснула руками:

— Да не надо, мил человек! Ты мне сынка моего названного спас, а с тебя ещё что-то требовать буду…

— Не волнуйся, хозяйка. Сейчас парня твоего усадим, да ногу поправим. А потом я тебе калитку вмиг починю. Мне такая работа в радость…

И ведь не кривил Ратибор душой — правду молвил. Куда лучше строить что-то, чем воевать… Снял мальчика с коня, внёс в избу, усадил на лавку. Осмотрелся — чисто, посуда вся блестит. И пахнет вкусно. Даже рот слюной наполнился. Сглотнул, да от зоркого глаза хозяйки не утаил:

— Может, голоден ты, добрый человек? Так давай, покормлю.

Князь вздохнул:

— Давай сначала парня посмотрим, потом калитку починим. А там видно будет… На работу ведь тебе утром?

— Да выходной у меня, мил человек. Спасибо князю нашему — девятидневная у нас неделя рабочая: два дни работаем, день отдыхаем. Опять два дня работаем, день отдыха. И ещё два дня, а там отдых, да гостевой день. Вот он как раз у нас завтра и будет. Так что не волнуйся…

…Он сидел за скромно, но вкусно накрытым столом и украдкой рассматривал хозяйку избы. Парень уже спал, после того, как ему забинтовали ногу и накормили. Так что за столом сидели лишь они вдвоём. Помладше его самого года на четыре, и всё ещё не замужем, и не вдова. Ни покрывала вдовьего, ни ключей на поясе с ножичком. Бобылка[28], получается… А хороша! Тело стройное под сарафаном длинным угадывается, носик ровный, глазки большие. Губки пухлые, и коса длинная, ниже пояса колышется, только вот бант чёрный, траурный. Но его все арконцы носят, как беженцев последних со Старой Земли прозвали…

— А что хозяин твой…

— Спит мой хозяин. Умаялся. Видишь?

Оборвала его женщина, смущённо, впрочем, улыбнувшись.

— Прости, гость, за резкость. Но одна я живу. А вот ты…

Князь чуть подался назад, скрипнула под сильным телом лавка, ковриком накрытая.

— Да с моим занятием и жениться не пришлось.

— Никак, военный ты?

Тот кивнул в ответ.

— Служивый.

Говоря это, Ратибор не кривил душой — разве не на службе князь у Державы великой? Не народу славов во благо служит?

— Раньше в море ходил. Теперь — перевели в огнебойцы. Просто сегодня выходной у меня. Не знаю, что нашло, решил прогуляться по городу… Вот и…

Замолчал. Так же затихла и хозяйка. Некоторое время оба сидели молча. Потом князь поднялся, поклонился:

— Спасибо тебе за ласку, за хлеб да соль, хозяюшка. Парень у тебя воином будет, как я посмотрю?

Та посуровела:

— Может, удастся ему монахам чёрным отомстить за отца, за семью. Помогут Боги Исконные…

— Помогут.

Твёрдо сказал Ратибор, и та с удивлением взглянула на князя. Но тот уже засобирался:

— Прости, хозяюшка, пора мне.

Она вскочила, набросила платок на плечи:

— Позволь, провожу…

Вышли оба во двор, князь отвязал коня от столба. Тот всхрапнул, ткнулся носом в руку. Мужчина ласково погладил ему морду. Женщина задумчиво произнесла вполголоса:

— Добрый ты… Кони тебя любят…

Он чуть помолчал, потом вновь поклонился:

— Прощевай, хозяюшка.

Взлетел в седло, тронул животное… Она метнулась вперёд:

— Сейчас…

Распахнула починенную быстро калитку, князь осторожно выехал на улицу, развернул коня:

— Звать то тебя как, хозяюшка?

— Купава я… Черепанова… Из Арконы родом…

— То мне ведомо. Борка сказал. Да и ленточка твоя… Меня Ратибором зовут. Старшина я воинский. Дозволь к тебе на неделе следующей наведаться? Смотрю, двор у тебя руки мужской просит, а мне такое дело в радость. Душа мирного труда просит, устал я от войны…

…Даже под лунным светом было видно, что женщина стремительно заливается краской смущения…

— Не знаю, даже… Удобно ли? Что соседи скажут?

— Скажи — земляк твой нашёлся. Вот и помогает.

Внезапно та губу закусила, кинула головой:

— Приезжай. Ждать буду. Когда сможешь? Служба ведь у тебя?

Князь быстро прикинул:

— А через три дня и смогу. В день приеду. Жди…

Тронул своего гнедого в яблоках…

…Впервые, пожалуй, Ратибор так ждал возможности выехать за пределы Детинца. Нет, по делам державным вопросов не было. А вот по личным… И, как назло — то одно, то другое: эскадрам поисковым командиров утверди? Начальникам отрядов конкретные задачи поставить? Отобрать лучших из лучших, да с послом луров поездку обсудить надо? Словом, навалилось дел выше крыши градской! С трудом через две недели выбрался, с телеги, гружёной лесом отборным, спрыгнул и постучал в ворота. Открыла Купава, ахнула, за сердце схватилась, еле произнести смогла:

— А я уже и не ждала…

Объяснять не пришлось много — служивый человек не всегда себе волен. Смог выбраться — значит, смог. Нет — служба. Воин человек подневольный… А при свете дня оказалась бывшая арконка ещё краше — и не сказать, что три десятка лет прожила уже… Далеко не девица юная… Но хороша той истинной славянской красотой, что и не броская с виду, а постепенно открывается… Ратибор весь день проработал: пока сгрузил брёвна тёсаные, пока жерди да колья ровные. Потом ямы копал, ограду заново ладил. Вроде бы и дело немудрёное, да попотеть надо не мало. Хозяйка и не знала, как ей гостя такого приветить, и накормила, и напоила, а уже в вечеру, попрощались, уехал князь обратно… Борки то не было дома. Учился. Ратибор между делом смог поинтересоваться — хвалили его в школе. Себя не щадит, учится упорно, но пока не определился, кем станет. То ли на суше воевать будет, то ли на море. Рано ещё. Пока общая подготовка идёт — как в обычных школах, да ещё воинские дисциплины: меч, бой рукопашный, подготовка общая тела, езда на коне… Но учителя и воспитатели парня хвалили — толк из него будет. Заодно послал тайников разузнать об арконке по тихому. Тоже вроде бы всё в порядке. Душа светлая, чистая. В мастерских её уважают, трудится добросовестно. Старшая среди двадцатки работниц. Замечаний насчёт дисциплины или нрава слишком вольного нет. Староста слободки, где она жила с племянником тоже ничего такого за Купавой не упомнил. А на вопрос, почему замуж так и не вышла, пояснил, что девиц молодых, в самом соку полно. Черепанова же и приезжая, во-первых, местные обычаи пока изучила… Да и племянник у неё, что сын родной. Мало кто с довеском таким возьмёт в жёны… Словом, всё понятно…

Так и пошло — выдастся свободное время, едет к ней. Поначалу всё-таки смущалась она. Потом — привыкла. Да и соседи женщины уже его за своего начали считать. Пошучивать начали, мол, когда свадебка, да и помогать, когда требовалось. А Купава и не знала, что ему сказать — и лес он привозит для стройки, и прочее, что нужно… К Празднику Деда Мороза[29] привёз ей подарок и Борке. Парню — нож засапожный в простых деревянных, обтянутых прочной кожей ножнах. Но зато сам клинок… Просто чудо! Волос на лету рубит! А хозяйке — шубку драгоценную из меха зверя морского, что луры привозят на обмен за сталь добрую, да чмокнул её в щёчку шутливо… Та подарок приняла, да и стала туча тучей. Поняв, что чем то обидел её Ратибор, притих… А она Борку гулять отправила, сунула ему горсть серебрушек мелких. Потом мужчину за стол пригласила. Только против обыкновения, пуст на этот раз стол был. Ничего на нём, кроме кошеля небольшого. Подвинула ему она кису[30], попросила развязать. Не понял князь, но послушно просьбу исполнил. Выложил на стол три больших гривны, да с десяток рублей. Смотрит на них удивлённо, а Купава ему и говорит, мол, возьми. Твои это деньги. Я их давно откладывала на то, чтобы хозяйство поправить, да людям заплатить за работу и то, что потребно купить из леса да скобяного товара. Вспыхнул тут князь, словно зелье огненное, поднялся медленно, страшно…

— Ты что же думала, я за деньги у тебя на дворе работал?!

Громыхнул было, да вовремя голос умерил. А хозяйка взгляд его гневный выдержала, отвечала спокойно:

— За деньги, не за деньги — не хочу я тебе обязанной быть. Никому не хочу. Кончилось моё боярство в Арконе Великой. Здесь же желаю свой век как обычный человек прожить, да внуков Боркиных понянчить. Своих то мне уже не видать… А коли ты чего хочешь другого — прости. Ничем не могу помочь. Бери серебро, и уходи. Навсегда.

— Неужто то ты за поцелуй мой обиделась? Не люб я тебе?

Отшатнулся князь, а она вся пятнами пошла, шатнуло её, но села на лавку, отвернулась к окошку, ответила тихо, едва слышно:

— Поздно. Стара я уже. Ты себе лучше найдёшь. Уходи. Прошу во имя Богов Истинных.

Туча тучей вышел князь из-за стола. Денег брать не стал, подошёл к стене, где на колышке его полушубок висел, вынул из кармана кошель раза в четыре больше, чем её, да на стол с маху и кинул. Лопнула кожа, раскатились монеты новенькие, золотые, зазвенели по полу, со стола падая… Ахнула Купава, а он молча вышел, взлетел в седло пятнистого в яблоках жеребца, на котором к ней ездил, да через забор и махнул — не надо ей калитку открывать… Только дробь копыт рассыпалась, да снег комьями пробарабанил… Выскочила Купава на улицу в сарафане праздничном одном, да платок позабыв, хотела вернуть мужчину, а того и след простыл, только далеко где-то в конце улицы снег завивается… Словно слепая, вернулась в избу, села на лавку, взглянула на злато рассыпанное, да раскиданное, разрыдалась в голос, проклиная судьбу свою горькую, да гордость неизбытую — заело её, что простой воин к ней, боярышне арконской посмел, как к девке простолюдинке, прикоснуться, забыла, кем теперь стала… Вернись сейчас Ратибор к ней, сама бы призналась, что люб он ей, ни за что бы не отпустила от себя, любила бы со всей силой, что годы копила… Да что толку — в Арконе такие же витязи были. Гордые. Умерли все, но град свой не бросили. И этот из таких же… Тоже… Умрёт, но к ней не вернётся. Такой же гордый… Вернуть надо! Найти, повиниться, прощения попросить, признаться самой! В ногах валяться, если нужно, лишь бы только не бросал её! Готова ноги ему каждый день обмывать, исполнить всё, что не пожелает, хоть без венчания жить! Но надо, надо его найти. Пусто без него. И в душе, и на сердце, и в доме… Но где искать то? Где? Ведь кроме того, что из воинской он слободы старшина, ничего то и не знает о нём… Да имя — Ратибор… Поднялась с лавки, собрала на коленях всё до монетки, подивилась невольно — на серебро перевести если, так порядка четырёх сотен гривен будет! Деньги то огромные! Видать, за службу воинскую накопил, да к ней принёс… Положила тяжёлый мешочек в сундук. Прикрыла от лихого взгляда бельишком немногим, что было у неё… Почитай, как вдова и жила — платье обычное, на каждый день, в коем на работу ходит. Да один-единственный сарафан праздничный, в котором только Ратибору и показывалась… Тронула шубку цены огромной… Видела такие в торговых рядах… Пять десятков гривен такая стоит… Потом распахнула её, не утерпела, примерила… Словно тёплая ладонь щёк коснулась, когда воротник до лица дотронулся. Выделка просто волшебная, и подклад драгоценный, из тонкой парчи… Не пять десятков. Все семь… Сняла, бережно повесила. Будет её одевать, когда разыскивать пойдёт старшину воинского Ратибора по всем слободкам воинским, что в Славгороде и вокруг есть…


Глава 8

- Вот, княже, что отряды, на полдень отправленные, привезли.

Перед Ратибором на стол лёг большой лист пергамента, и князь с любопытством всмотрелся в изгибы нового материка. На первый взгляд новая земля напоминала большой треугольник, с поломанной гипотенузой. С левой стороны, если смотреть от Славгорода, виднелись два больших острова, чем то похожие на кляксы, и куча поменьше. Жрец-чертёжник пояснил:

— Острова эти как раз напротив земель людоедов находятся. Наши корабли когда шли — заметили их, но обследовать и высаживаться не стали. Некогда было. А сейчас вот заглянули. Живут там люди нравом простые, промышляют охотой да рыболовством. Землю не возделывают. Из металлов лишь златом пользуются, хотя нашли мы и ложную медь[31], что для стойкости против ржи в сталь добавляем, и истинную медь, и синюю медь ядовитую[32]. Ещё, княже, соль обнаружили каменную, руду железную, да вату каменную, из которой ткань негорючую делаем для нужд металлургических. Острова эти рядом, да только разные — на одном равнины, второй весь в горах. Думаем мы, что на дальнем острове надо бы нам заставу поставить воинскую, на всякий случай. Ежели лиходеи под знаком Проклятого поплывут из старых земель — то застава нас упредит, а злодеев — задержит…

Князь кивнул в знак согласия, и жрец продолжил:

— Далее корабли наши стали дальше вдоль материка спускаться. Климат разный был. Поначалу жарко до невозможности, потом холодать стало. Одно время даже так, как у нас тут, в Славгороде даже показалось. А потом и холодней стало, и пока мы землю не обогнули, да не прошли места, где вечные бури бушуют[33], и льды громадные плавают, да не легли на путь обратный — совсем как в Ледяном море погода была… Туземцы нам попадались разные, но общее одно у них — из металлов лишь златом пользуются для украшений. Иногда медь встречалась. Но очень редко. Цвет кожи у всех медный. Белых мы не встречали. Языки у людей незнаемые. Надо учиться. И языков тех множество. Левая сторона земли полуденной в основном горная, но сверху — равнина. И жуть лучше там. Обозначили гавани удобные, где в будущем бы грады нам поставить, когда народы те под нашу руку придут. И ещё — на островах да в лесах мокрых[34] народ людоедством балуется. И сильно…

Жрец помолчал, потом добавил:

— С мясом у них плохо. И не в охотку друг дружку едят, а по необходимости крайней. Думаю, истреблять их за это как майя вряд ли стоит. Наладим торговлишку за злато, будем мясо турово, да свиное им слать — перестанут человечиной питаться.

— Посмотрим.

Веско промолвил князь. Составитель карты продолжил:

— По правой стороне горы, княже. Почитай, сплошные. И, что удивительно, рек почти нет. Если на той стороне видели мы две огромные, что нашим Миссисипи и Миссури не уступают[35], прозвали мы их Великая[36] (* — Ориноко) и Гремящая[37], то с противоположной воды мало, а рек, почитай и нет. Но в горах много чего быть должно быть полезного. Так мыслю я — поставить град на берегу, в бухте удобной. И уже из него посылать отряды рудознатцев и воинов…

— Думать будем. Поглядим…

Ратибор не торопился — места ещё много. А народа — как раз наоборот. Армия мала. Рудничные да кузнечные слободы пока и то, что у нас добыто, переварить не могут. Хотя сейчас количество воинов растёт быстрыми шагами — спасибо огненному бою… Жрец закончил, взял стоящий перед ним кубок с соком свежевыжатым, жадно выпил. Князь искоса взглянул на него — густой, нездешний загар. Свежие шрамы… Оно понятно — землепроходцев мало кто жалует, зачастую просто считая их соглядатаями, что, впрочем, вполне справедливо.

— Потери в людях, кораблях, лошадях велики ли?

Жрец помрачнел:

— Так мыслю, княже — корабли наши для плавания в тех водах непригодны.

— Почему?!

Ратибор едва не выронил из рук указку, которой показывал на карту и просил пояснений.

— Все восемь двулодников в полную негодность пришли.

— Это как?!

— Водится в тех тёплых водах червь, что дерево точит. Да ещё всякая гадость быстро к днищам присасывается и корни пускает. Словом, либо мы дно кораблей наших будем железом, а лучше медью, либо свинцом тонким обивать, либо за год — два от них одна труха останется.

— Ясно…

Медленно протянул Ратибор.

— А про людей ты не сказал.

Теперь жрец стал ещё мрачнее тучи:

— Много погибло. Среди тех, кто по земле шёл. Моряки то — те, почитай, все и вернулись. Двое лишь заболели, но как назад пришли, на ноги поднялись. А вот по суше… Мокрые леса — места жуткие. И народы там свирепые. Сплошь и рядом друг друга поедом жрут. Вот кого не жаль на небеса отправить! И много наших воинов погибло, пока прошли на полдень. Кто от стрел ядовитых, кто в засаду попал, кого гады ядовитые покусали… Потом легче стало, как в горы вошли. Там, почитай, спокойно шли. Пальнёшь раз из огнебоя, и сразу спокойно становится. Да лошадей боятся дикари страшно. Так что там уже совсем другое дело… И ещё, княже… Слыхали мы от местных, что майя не все погибли. Где-то в лесах есть у них храм тайный, где новая армия собирается, чтобы вновь на нас напасть. Посему стоит укрепить заставы наши, и городки новые основать на тех землях.

— Сделаем сразу, не откладывая. Немедля пергамент напишу. А теперь — отдыхать всем месяц. В казне награду получите. Ни к каким службам и работам привлекать вас не стану. Вы своё дело честно исполнили. А через месяц — уж прости, попотеть придётся…

Жрец распрощался, вышел. А князь вновь задумчиво взглянул на громадный пергамент из цельной шкуры матёрого тура. Огромна земля! Сколь же народа она прокормить может! И богатства её неисчерпаемы. А они, славы, едва часть небольшую северных земель освоили… Мало их. Ой, как мало! Больше надо. А где взять? Прям хоть приказывай по две жены каждому заводить, да чтоб детей от жён не меньше, чем по десять было! Держава прокормит! Тьфу! Сам то так и не женился… Тряхнул головой. Снова застыл неподвижно. Тревожные вести пришли. Очень тревожные. Значит, не успокоились людоеды. Силу вновь копят, чтобы потом внезапным ударом вырвались орды беспощадные из мокрых лесов и ринулись на просторы земель славов, прошлись по ним огненным, всё пожирающим смерчем. А тут… За спиной уже шепчутся, мол, кончилась война. Пора тебе князь второго уже назначать князя, чтобы хозяйством занимался. Да воев по домам распускать, не с кем больше ратиться. Глупцы! И слепцы одновременно! Совсем о будущем не думают, живут сегодняшним днём лишь. Впереди дела великие предстоят, по плечу лишь могучей, многолюдной державе! И такой, где народ сыт и богат! И чьи мастерские работают денно и нощно, и в которой всё имеется. И зерно, и мясо, и ткань, и оружие. Но самое главное — люди. И из дух! Если крепок человек душой — не страшен ем ни холод, ни голод, ни, тем более, враг! Ибо знает тот человек, что силён он не только Богами, но и плечом своим! А значит, не страшен ему никто…

…Отвлёкся от мыслей, позвонил в колокольчик, явился отрок, застыл почтительно:

— Кавы мне принеси, горячей.

Тот кивнул, умчался на поварню, а князь уже раскладывал по полочкам предстоящее: первое — нужно напрячь махинников, пусть думают, чем дно кораблей защитить, и новые суда уже специальные ладят под тёплые воды. Далее — на обоих больших островах поставить не заставы, а грады основать. Пусть руды добывают, делают первичную обработку, отделяя породу пустую, да гонят добытое на плавильни державные… Третье — немедля послать два полка на полдень, пусть перекроют здесь…

Чиркнул карандашом свинцовым по карте, не жалея — есть ещё, и не одна.

…- перешеек. Он узкий. Может, вёрст сто, а то и менее. Даже два полка мало. Не меньше десяти тысяч воинов послать нужно. И конников. Ставят пусть малые заставы, пока. А позже ещё пошлём. Мастеровых, да прочих умельцев. Коли действительно узко то место — пускай начнут канал копать. Из Старого океана в Новый проход сделаем. И, желательно, чтобы он дикарей, что по округе живут, на работы пристраивали, обучали земледелию и скотоводству. Да оружие им стальное давали — пускай лучше дикие люди друг дружку бьют, чем наши люди станут от стрел их гибнуть ядовитых. Но огненный бой должен тайной великой оставаться…

Постучали. Отрок каву принёс. Поставил на стол малый, вновь замер — не изволит ли ещё чего князь?

— Позови ко мне воевод тайников, да видящих.

— Сейчас, княже…

Умчался торопливо, через два глотка горячего напитка уже кони копытами застучали — помчались гонцы на дворы Слобод — князь зовёт дела вершить!.. А Ратибор задумался — вроде бы Полдень разведали. Полуночные земли тоже уже давно зарисованы. Ещё месяц назад люди вернулись. Нет пока посольства от луров, не вернулись ещё. Хотя вести от них исправно приходят… Но там и земли другие вовсе. Люди живут разумные, которые в умении мало чем славам уступают. Если вообще уступают… Но, однако… Не выдержал, поднялся с кресла, на котором каву пил, вновь застыл над картой, и дух перехватило от того, что сделать предстоит…

В кабинет вошли вызванные. Поприветствовали друг друга. Князь всех к столу позвал, поделился планами. Попросил всех ничего сгоряча не решать, обдумать дома спокойно всё. Взвесить со всех сторон, потом высказаться. Через седьмицу новую встречу назначил. На том и порешили. Действительно, очень много надо посчитать, прикинуть, и, в конце концов, принять взвешенное и трезвое решение, ибо очень многое от этого зависело… Когда прочие ушли, Крок, глава тайников, остался. Князь, задумавшись, не сразу сообразил, что не один, потом вскинул голову:

— Случилось чего, друже?

— Случилось. Позволь?

Не дожидаясь ответа подошёл к столу, налил себе кавы, сделав глоток вперил в князя свои удивительные глаза. На миг прикрыл, потом удовлетворённо улыбнулся:

— Хвала Богам Истинным! Дело у меня к тебе, княже, одно. И… Как сказать…

— Говори, чего уж там…

— Словом, по воинским городкам жёнка ходит, в шубке драгоценной зимой ходила. Сейчас — в сарафане бродит. Ищет она некоего старшину воинского, Ратибора. Ни того, где служит такой, да чей родом не ведает. Только примету особую знает — на спине у него, ну совсем как у тебя, под лопаткой родимое пятно с резану величиной. Светленькое. А ещё глаза у него рысьи. Тоже. Как у тебя.

Дёрнул щекой князь недовольно. Чуть помолчал, потом всё же бросил, глядя в сторону:

— Пусть до неё доведут, ненавязчиво так, что старшина сей — отправлен на Полдень, в заставы новые. И когда вернётся — неведомо никому. Но заповедал он об отъезде никому не говорить.

— Понял, княже. А коли она туда направится?

Вновь жест недовольный…

— Тогда пусть узнает, что несёт он службу княжескую в Старых Землях. А где — неведомо. И знать не положено.

Вздохнул тайник, снова кавы горячей отпил, взглянул с укоризной на Ратибора:

— И не простишь?

— Нет. Не бывало такого, чтобы я кого два раза просил. А тут и…

Махнул рукой. Вновь спохватился:

— Ещё что есть?

— Да пока всё, княже.

Оба чуть помолчали, потом Ратибор тихо спросил:

— Как она хоть?

Тайник ответил сразу же:

— Тоскует. И — ищет. Похоже, не верно ты поступаешь, княже.

— Может быть. Но ты же меня знаешь… Тут вот что ещё — хочу, чтобы каждый мужчина племени славов мог воевать. Как бы лучше сказать то? В старину все были воинами. Как срок наступал — отправляли человека в Слободу, где учился он всему до восемнадцати лет. Потом возвращался, и ещё два года доказывал, что достоин быть родовичем.

Крок сделал очередной глоток кавы, словно пожаловался:

— Вкусная она у тебя. У нас так не могут сварить… Ладно. Ты хочешь такой обычай возродить? Не поймут.

— Не поймут. Если по-старому возьмёмся. Есть идея иное сделать. Словом, как шестнадцать вёсен отроку стукнет — так пусть идёт на службу Державную. Четыре года. И пока не отслужит весь срок, то никаких должностей занимать не может в государстве, и даже жениться он не имеет права.

Тайник заскрипел:

— Охо-хонюшки… Задумал ты верно. Но народ то… Поймёт? И так слухи ходят, что слишком много ты власти забрал…

— Мало! Если так говорят. Ещё вот что послушай — как я понял, связь наша со Старыми землями оборвалась после гибели Арконы?

— Как мне донесли — выжжен весь остров. А кого мы не вывезли, всех…

Сделал жест, означающий смерть. Князь опустил голову:

— Надо нам знать, что на Старой земле происходит. Соглядатаев туда послать. И не только на Русь, и прочие славянские земли, но и в Европы всякие. Пусть живут там, как местные подданные. Собирают сведения нужные, ничем принадлежность к нам не выдавая.

— Дело нужное, княже. Но… Как? Даже со славянами старыми мы на разных языках теперь говорим. Посланцев наших сразу разоблачат.

— Значит, языки[38] нужны. Через них и нравы, и обычаи, и речь изучим.

— Так может, княже, и не стоит нам людей на гибель посылать вообще? Да и, к тому же, уедут люди навсегда, почитай. Родных и землю свою больше никогда не увидят. Как можно такое совершать? Я не согласен.

Оба замолчали, задумавшись. Потом Ратибор нехотя признал:

— Прав ты. Не стану спорить. Но нужны нам сведения оттуда. Если ты говоришь, что можно пленниками обойтись — пусть так и будет. А коли через них удастся и связи наладить — ещё лучше.

Тайник кивнул в знак согласия.

— Лучше не придумать. Так и сделаю. Корабли дашь?

— Сколь надо, столько и возьми.

— Тогда скоро и пошлю. И люди у меня есть для такого дела подходящие…

— Про городки не забудь. И границу на Полудне. Нам те земли ещё лет сто не освоить. Но защита нужна. Так что…

— Сделаем, княже. Обязательно сделаем. Нынче же и пошлю людей.

Поднялся с лавки, прошёл к двери. Но, уже выходя из горницы, обернулся:

— А насчёт жёнки ты, всё же, не прав, Ратибор…

…Прав, не прав — моё дело. Да, нравится она мне. И сердце по ней болит, и душа не на месте. Но раз отвергла меня — то так и быть. Может, она меня ищет лишь потому, что деньги посчитала, спохватилась, что богатство уплыть может. Теперь вот и старается узнать, можно присвоить казну, или нет… Князь ворочался на мягкой постели, не в силах заснуть. Что за ерунда? Из-за какой то… Утром встал злой, разбитый, не выспавшийся. Правда, ни на кого не накричал, ни на ком свою злость не сорвал. Оседлал коня, и поехал в городок военный, что недалеко от Славгорода находился. Всего то верстах в пятнадцати. Выехал из города, припустил во всю мочь, только ветер в ушах засвистел. На повороте едва жёнку не сбил, успел рвануть повод в сторону, конь захрапел, но подчинился, чудом удержавшись на ногах, промчался дальше. И лишь тогда осознал, что это Купава была… Видимо, в тот же городок и направлялась. Пятнадцать вёрст? Да ещё пешком? Этак, весь день пробродит, и явившись домой, свалится без задних ног, а ещё — скотина, хозяйство… Совсем ведь по миру пойдёт, дура баба!.. Первым движением было натянуть поводья, осадить коня и вернуться назад, забрать её в седло, обнять, признаться… Вторым — неуёмная гордость: он же князь славов! Самый сильный, самый могучий, самый… Словом, самый. Именно. И его отвергла какая то там… Спохватился, что гордыней обуян. Грех… Не пристало ему… Тем не менее, лошадь остановил. Вынул из мешочка кольчужную сетку, что положена к доспеху конному, тщательно пристегнул к шлему. Про себя выругался — жарко уже. Накалился металл. Щёки обжигает. Ладно… Потерпит… Развернул коня, не спеша поехал назад… И верно, Купава. Раскраснелась от жары, но шагает бодро. Подъехал к ней, остановилась. Замерла. Подняла голову, смотрит вопросительно. Голос изменил, спросил:

— Кто ты, и куда идёшь, женщина?

Не испугалась, ответила смело:

— А кто ты таков, путник, что смеешь спрашивать?

— Я — Князь Славов. Ратибор.

Вот теперь поняла… Отшатнулась, склонилась в поклоне, потом, выпрямившись, опустила гордый только что взгляд, ответила тихо:

— Из Арконы я, батюшка. Из поселенцев. Иду в град военный, ищу своего суженого, коего обидела ненароком, да теперь не могу найти и прощения вымолить…

Чуть качнулся вперёд князь, протянул руку. Та не поняла, отшатнулась, он снова заговорил:

— Садись ко мне спереди. До городка ещё десять вёрст. А тебе назад вернуться надо.

— Как же, княже… Не стоит… Добрые люди подберут, ежели поедут…

— Подберут. Но вряд ли кто сегодня тебе по пути попадётся, женщина. Нынче городок на учения военные вышел. Так что ни обозов сегодня, ни торговцев не будет. Садись.

…Несмело взялась, легко выдернул её наверх, усадил перед собой, лошади не понравилось, захрапела, попыталась укусить дополнительный груз. Ахнула Купава в испуге, да перехватил Ратибор движение, подставил сапог, сталью прошитый. Жеребец сообразил, что делать такого не стоит. Особенно, когда удила нежные губы рванули до крови. Подчинился, хотя и не очень то довольный. Затрусил рысцой. Женщина заёрзала, сползать начала. Да тут ухватил Купаву князь рукой левой за талию, к себе прижал. Та рванулась было, но тут конь хода добавил. Затихла женщина. А жеребец помаленьку скорость набирает. Наконец решил, видимо, что столько хватит. Пошёл ровной рысью. А наездники его молчат… Долго ли, коротко ли — вот и град показался военный. Домики аккуратные, из обожжённого кирпича сложены. Дорожки каменные, деревья. Подъехал князь к строениям, часовые выскочили, а он женщину, не спрашивая, под бока подхватил, да на землю опустил, не слушая благодарностей вновь коня тронул. Князя то сразу пропустили, благо, кто из воев его не знает? Чай, каждую седьмицу по разу, а то и чаще наведывается. Все воинские лагеря в округе объезжает. Смотрит, что и как везде… Словом, проехал внутрь, а Купаву остановили. Пока коня у коновязи ставил — краем уха разговор слушал. Та спрашивала о старшине воинском с жёлтыми глазами, да родимом пятне на спине… Всё, как Крок говорил…Защемило грудь, едва удержался… Но смог себя пересилить. Прошёл мимо, маски кольчужной не снимая…

…- Был у нас такой, Ратибор Соколов… Старшина воинский. Да отправился он по указу княжьему добровольно на границы Полуденные с людоедами.

— Ох…

Обернулся — а она на земле сидит, по ней кулачком бьёт, и слёзы градом… А внутри обида — вместе ехали, и не узнала. Не подсказало ей сердце. Значит… Развернулся, подошёл к ней. Руку протянул вновь, помогая подняться. На этот раз чиниться не стала. А он маску медленно отстегнул, и когда у той глаза округлились, сурово сказал:

— Нечего тебе по городкам ходить, женщина. Уехал твой старшина из Славгорода. Навсегда. Не ищи больше его. Поняла? Таков тебе княжий приказ.

А она руку свою за запястье укусила, чтобы удержаться, не броситься ему на шею… Потом ровным голосом произнесла, хотя видно было, что каждое слово ей сердце рвёт:

— Благодарю тебя, княже, за милость твою… Значит, не велишь искать?

— Не велю.

Обернулся к часовым, распорядился:

— Пусть тележку запрягут, да доставят женщину до дома.

— Сделаем, княже.

Отвернулся, пошёл к дому, где командир отряда размещался, а спину её взгляд пуще солнца жгёт… Всё. Хватит. Теперь то точно убедился, что не она… Не она та единственная, что ему Богами суждена. Дед ему рассказывал, что со своей женой как встретился, так и не расставался больше. Отец мать на расстоянии чувствовал, и она его. Здоров ли. Жив ли. Всё ли в порядке. Одно дыхание на двоих у них было. Одна душа. Единое сердце. А тут… Если лада[39] рядом с тобой едет, да ещё и обнимает, а ты его узнать не можешь, сердцем не почувствуешь, что это он, твой человек, то значит, не судьба…

…День пролетел быстро. Едва начал делами заниматься, как уже и первые звёзды загорелись. Попрощался с командирами, коня ему подвели, часовых миновал, и тут же вновь остановился — стоит она на дороге. Ждёт его. А как увидела — наперерез рванулась, повисла на стремени:

— Прости! Прости меня, дуру глупую!

Наклонился в седле, коснулся волос светлых, погладил по голове, потом тихо, чтобы никто не услышал сторонний, шепнул:

— Простил давно. И ты прости — думал, моя ты суженая. Да ошибся. И ты тоже. Не за что тебе прощения у меня просить. Я виноват, что ошибся. А деньги те себе оставь.

— Прости! Прости! Вернуться не прошу — ты же князь, а я… Но прости гордость мою глупую…

Ничего не ответил, вырвал ногу свою в стальном сапоге, ударил жеребца под брюхо. Тот сразу скакнул прочь, унося всадника прочь, рассыпался перестук копыт дробью в ночной тишине… На горушке стал, взглянул вниз, где лагерь стоял. Там уже шла суета — в свете факелов было видно, как подогнали возок лёгкий, подняли лежащую на земле женщину, усадили под руки на сиденье. Кто-то из воинов сел на облучок, свистнул лихо, и тронул своего коня, выполняя приказ княжеский. Шевельнулась непрошеная мысль — а ну как руки на себя наложит? Тут же прогнал её прочь — не тот у Купавы характер. Да и Борка — не бросит же его одного? Опять тронул коня, и вскоре только стук копыт говорил, что где то там впереди едет всадник на чёрном, как сама смола, жеребце, потирая отчаянно болящую грудь…


Глава 9

… И ещё год прошёл в Державе славов. Как задумал Ратибор, так и вершилось всё. Выросли городки и заставы по перешейку узкому, что Полуденный материк от Полуночного отделяет. Прошли махинники от океана до океана, наметили трассу будущего канала. На будущее. И с оружием огненного боя наладилось — новые образцы больших огнебоев изладили, и малых ручных тоже. Попытался Малх перенести опыт замены казённой части, где заряд находится, на ручницы — да тщетно. Уж больно долго менялась она. В бою скоротечном неудобно. Да и сколько нужно народа, чтобы готовить новые боеприпасы взамен использованных? А если кто попутает, от коей ручницы заряд, да к другому огнебою подаст? Словом, много чего всплыло. Так что пока с ручными огнебоями не особо дело ладилось. Зато большие… Здесь как раз наоборот: пошли в производство новые снаряды для них. Пулевые, что сразу по пять сотен смертоносных игрушек выстреливают, отладили окончательно. Да ещё и внутрь заряд разрывной умудрились запихать. В воздухе такая вещь взрывается, и словно дождь. Можно и через преграды стрелять! Затем бомбы сделали. Теперь летит, внутри фитиль тлеет, от выстрела зажигается. И… Да и цепочные ядра модернизировали. Теперь не кучу цепей стали цеплять к шару, а всего четыре. Зато раскрывается такая штука в полёте, как символ Проклятого, рвёт тела людские на части. Страшная вещь! Жестокая и кровавая. Ещё изладили боеприпасы зажигательные. Что дерево и всё прочее сжигают начисто. Бомбы потайные, что в землю прячут, и когда наступает на них нога человечья — бабах, и нет его больше… С такими игрушками сразу легче стало на границе с мокрыми лесами. Боялись их дикари, словно своих богов нечестивых. Стали куда меньше нападений на лагеря славов делать… А потом Малх прислал приглашение — испытать новый корабль. Ну, не то, что новый, а с новым движителем. Собрался князь, и поехал в Рудничную слободу. Когда приехал — поразился. Выросла та за годы в несколько раз. Домны огромные выстроены, карьеры, где руду, да горючий камень добывают, тоже великанских размеров стали. Дороги подвесные, на которых тележки подвесные возят добытое, так и протянулись на несколько ярусов, и лишь вагонетки на них мелькают туда — сюда, туда, сюда. Праздных не видать, все люди дело заняты. Новые мастерские возведены в громадных корпусах, где трудятся тысячи и тысячи мастеровых. Показали ему, как листы стальные катают, как огнебои льют, как над ними люди трудятся. В мастерские для производства самого огненного зелья не пошли — опасно больно. Риск велик слишком. Так, без увёрток и обиняков и объяснили. И так, мол, смертей было… Нет, так нет. Не стал и настаивать. Его другое больше интересовало — что за корабль такой невиданный Малх придумал. Остановился в доме гостевом, к приезду князя чисто убранный. Отдохнул с дороги, а вечером, поскольку испытания на утро были назначены, в гости к Бренданову явился. По простому. По дружески. Иара недавно второго малыша родила. Расцвела истинной женской красотой, и вновь князь другу позавидовал. Нашёл, таки, своё счастье. Красива жена его на диво. И дети тоже будут. Немало сердец разобьют… Махинник не знал, куда и усадить гостя дорого — всё вокруг вился, хвастал семьёй. Было видно, что в жене и детках души не чает. Потом, когда супруга отлучилась, отправились оба на веранду, что вокруг дома была построена. Пили каву, да Малх рассказывал интереснейшие вещи: первый корабль, что силой пара, извергаемого в воду, тупиковым оказался. В никуда вёл. Можно было такие строить, конечно, но тут и запас хода невелик, и ограничение по тоннажу имелось. То есть, до определённого размера они двигались нормально, а потом всё. Не хватало у пара силы движущей. Приходилось такой котёл паровой ставить, что его вес грузоподъёмность самого корабля превышал. Когда понял, с горя проект забросил, да тут привезли рукописи из Арконы, чтобы разобрать. Начал смотреть эти свитки и книги Малх, и наткнулся на чудо невиданное — больше тысячи лет назад в Греции старой жил изобретатель Герон, который придумал устройство, эолипилом называемое[40]. Смастерил себе такую же игрушку, забавлялся долго, пока в тех же книгах не нашёл про некоего Архимеда из Сиракуз записи… А дальнейшее уже было делом техники, как говорится: взять котёл от маленькой лодьи первого образца, подвести от него пар к махине героновой, а тот заставить через передачу цепную винт вращать… Начал опыты ставить, и поразился результатам — вышло диво дивное воистину! Потом стал, по обыкновению своему, улучшать и изменять. Много чего перепробовал, и вот он результат. Завтра утром Ратибор сам увидит… Не стал о своём изобретении рассказывать. Что толку воздух сотрясать? Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Старая истина. И ещё поведал Малх, что нашёл в старых записях ещё одну вещь бесценную — как можно производительность труда в мастерских увеличить многократно. Но это он ещё покажет… В будущем… На том попрощались, разошлись. И снова князь до утра в постели без сна проворочался, вспоминая бархатный голос жены махинника. Вот кому повезло…

…Утро выдалось солнечным и безветренным. На волнах Первого озера играли сотнями блёсток лучи Ярилины, когда на берегу все гости собрались — несколько командиров морских, да махинники, что в работе над новой лодьей участие принимали, и сам князь… Лодья действительно оказалась необычной. По виду — привычный глазам славов двухкорпусник. Только вот мачт на нём, и парусов, естественно, не было. Гладкая палуба, с увеличенной против обычного избой для экипажа, к тому же вытянутого на всю ширину. А ещё — труда великанская. Словно у мастерской литейной. Подивились, потом за дело принялись. Малх команду дал — повалил дым из трубы. Разожгли топку подручные. Пришлось ждать, пока вода вскипит, да паром начнёт пыхать. Засекли время. Ну, минут тридцать ждать довелось. Дым, между тем, шурует прямо клубами. Потом светлеть стал, когда тяга появилась, стенки у той прогрелись металлические. Наконец и первая струя пара ударила где-то сбоку. Снова команда прозвучала, залязгало внутри железо, защёлкали механизмы, вскипела вода позади корабля, как раз посередине, куда металлический вал уходил. Вскипеть то вскипела, да только не так, когда пар в воду по трубе уходил. Просто забурлило там всё, и… Потихоньку лодья вперёд тронулась. Поначалу потихоньку. А потом всё быстрее и быстрее. Даже усы белопенные от носов стали отлетать, всё больше и больше. И без вёсел, без гребцов, без ветра и парусов… Чудо, одно слово! Все дивились на неслыханное, а Малх гордо улыбался. Потом поведал, что пока запас хода невелик, но из одного конца до другого озера великого он пройти может. Топливо же — либо камень горюч, либо дрова обычные. Словом, чем печи топят, тем и здесь можно лодью в движение приводить. И то это — модель. А коли настоящий двулодник ладить, то тот можно куда быстрее и с большим запасом хода сделать. Потом повёл в здание, где макет выставлен. Давал на разрезанной вдоль модели пояснения, что, чего и как. С виду — просто. Всё ведь уже было до этого. И махина Брендана, предка его. И колесо водяное. И котёл с паром Малх до этого придумал. Только винт пришлось у греков позаимствовать. И то усечённый какой то… Но работает же? Работает! Да ещё как! Горючего камня в Державе несметное количество. Дерева — не меньше. А то, что ни штиль, ни течения морские теперь не страшны — куда больше перевешивает, чем необходимость платить за горюч-камень, из земли добываемый… Словом, посовещались, решили строить настоящую лодью. Большую. Пусть Малх только чертёж доработает под свою махину удивительную. Потом спохватились — ежели махина такая может винт вращать, то, может, её ещё к чему приспособить можно? Почесал Бренданов затылок, смущённо признался, что как то не подумал об этом. Но на досуге поразмыслит. На том попрощались — постановили через год, как всё готов будет, приехать вновь в Слободу, посмотреть на новый корабль, и уж тогда то окончательно решить по поводу двигателя парового…

…Барон фон Гейер, рыцарь Ордена Храмовников, с удивлением рассматривал выросший перед ним пологий берег неизвестной земли, усаженный знакомыми ему по Палестине деревьями. Неужели тайные знания Соломона верны, и Земля не плоская, а круглая? И вот теперь его эскадра, в глубочайшей тайне собранная по приказу магистра Одо де Сент-Амана[41] обогнула мир и вышла к Палестине с другой стороны? Где ещё никто из добрых христиан не был? Месяц плавания на трёх, счастливое число, кораблях, когда экономили каждую каплю воды, питались протухшей солониной. И вот — земля! Позади зелёное от морской травы море, невыносимая жара, бурные шторма, когда оснастка кораблей визжала от напряжения, а братья по Ордену молились Всевышнему о спасении, вповалку лёжа в трюме и отдавшись на волю стихии…

— Подойти поближе, спустить шлюпки.

Отдал он команду. Один из матросов продублировал команду рогом на остальные корабли эскадры. Взвились паруса, медленно пузатые когги[42] приблизились к густо поросшему склону, с небольшой песчаной полоской пляжа, бросили массивные каменные якоря в воду. Несколько мгновений, и корабли встали. Послышались громкие крики, ругательства, в плеском опустилась в море одна лодка, вторая. Братья было заспорили, кому первому будет принадлежать честь ступить на новый берег, но командир был неумолим, и быстро отобрав десяток самых опытных братьев, послал их облачаться в доспехи. Прошло ещё некоторое время, прежде чем облачённые в кольчужные рубашки и шоссы[43] воины, в своих горшковидных глухих шлемах, спустились в утлые судёнышки, покачивающиеся на мелкой волне. Дружно, повинуясь команде, гребцы опустили вёсла в воду, и лодки заскользили по зелёной волне залива. Десятки глаз напряжённо наблюдали за ними. Вот судёнышки с разгона выскочили на песок, пригнувшись, рыцари устремились вперёд, внимательно всматриваясь в заросли. Вроде тихо… Один из них поднял руку, призывая к вниманию, и… Вдруг рухнул на траву, схваченный тонкой верёвкой за шею… В тот же миг из кустов вышли десятки воинов в глухой, чернёной стали, броне с непонятным оружием наперевес. А позади командира тамплиеров кто-то в ужасе завопил:

— Спаси нас, Пресвятая Мария!!!

Фон Гейер обернулся и открыл от изумления рот — в залив, накренясь из-за резких манёвров, которые не под силу ни одному европейскому судну, входили на невероятной скорости шесть огромных, раза в четыре или пять больше по размерам, чем орденские когги, корабли о двух корпусах под треугольными парусами с изображением какого-то странного, никогда им не виданного символа…

Почти мгновенно они выстроились в линию, перекрывая выход из бухты, а потом вдруг что-то громыхнуло с невероятной силой, и вода возле коггов вскипела от ударов громадных ядер. Те пролетели со скоростью, неуловимой человеческим взглядом. Одновременно борта и середина громадин озарилась длинными языками пламени, а затем прозвучал огромный, невиданный прежде великанский рог, мощным низким звуком больно надавивший на уши европейцев.

— К бою!

Алекс фон Гейер не растерялся, всё-таки он воевал не первый год с нечестивыми арабами на Востоке, защищая Гроб Господень. Рыцари словно пришли в себя, зазвенели кольчуги, залязгали мечи и рычаги натягиваемых арбалетов, матросы потащили охапки копий и стрел. Командир знал, что он проиграет — слишком много врагов. Но умереть хотелось не на коленях, а в бою, забрав с собой хотя бы одного врага…

… - Княже!

В светлицу вбежал взволнованный донельзя Крок, Ратибор поднял на него взгляд — таким ещё главу тайников князь никогда не видел.

— Что случилось? Никак, вновь война?

— Куда хуже, князь! Намедни под знаком Проклятого корабли приплыли. Повезло, что аккурат возле линии новой границы причалили, потому и заметили их сразу же…

— Что?!

Князь медленно поднялся из-за стола:

— Докладывай немедля и подробно.

— Понял, княже.

Крок вдохнул побольше воздуха в грудь, переводя дыхание, потом начал:

— Пришло три больших лодьи. Они их коггами зовут. Полтораста человек. Из них воинов — пятьдесят со слугами. Остальные — команды кораблей. Взяли всех, до последнего. Своих потеряли шестерых. Уж больно добро рубятся, собаки. Их положили тридцать восемь. Остальных сейчас под охраной усиленной везут в Славгород.

— Это ни к чему.

Ратибор уже успокоился.

— Сам поеду навстречу. Нечего им нашу землю поганить.

Глава тайников покорно склонил голову.

— Будь по твоему, княже…

— Взять толмачей, да Добрыню покличь. Он вроде как знает речь немецкую[44].

— Исполним, княже.

— Пошли…

…Фон Гейер с тоской взглянул на свои цепи. Прочные браслеты сковывали руки и ноги, цепи от них тянулись к поясу. Доспехи и оружие, естественно, содрали сразу. Ведь вооружение рыцаря стоит очень и очень дорого. Проклятые варвары… Хвала Господу, хоть не били и не пытали. Но это явно пока… Что ждёт его и братьев? Язычники-еретики не упустят своего шанса после лютых истязаний казнить истинных христиан… Пошевелился — он, как командир рыцарей, ехал в повозке. Вместе с ранеными неведомым оружием братьями и матросами. Остальные шли пешком, прикованные за шеи к длинной тяжёлой цепи. Впрочем. Надо отдать должное, еретики пока никого не обижали. Кормили неплохо, правда, по большей части пища была незнакомой, но, по крайней мере, сытной и даже вкусной. Воды давали тоже вволю. А иногда и большие крупные орехи, в которых вместо твёрдого ядра находилось растительное молоко. По другому эту вкусную жидкость и не назовёшь… Вот уже две недели они шагают по великолепной, вымощенной тёсаным камнем дороге неведомо куда… В самое жаркое время пережидают в тени деревьев. Остальное — идут на север. Широкий путь, на диво ухоженный, вьётся вдоль равнин и гор, пересекая реки, через которые прокинуты такие же каменные добротные мосты. Попадаются постоялые дворы, двух, а то и трёх этажные здания из обожжённой красной глины. Нечто подобное он видел у арабов, но здесь всё куда прочнее, ухоженнее, и надёжнее. На ночь пленников размещают либо в больших палатках, либо на тех самых постоялых дворах, правда, в больших сараях… Видели громадные повозки на нескольких осях. В такую влезет едва ли не сотня ластов груза. Тащат их здоровенные дикие быки, по шесть — восемь штук в упряжке. Встречные язычники ведут себя спокойно. Косятся на пленников, но не оскорбляют и не обижают. В каждом чувствуется некая внутренняя сила, но нет того слепого фанатизма, переполняющего арабов. Впрочем, на тех местные обитатели и не похожи: кожа либо белая, как у тамплиеров, либо с красным смуглым оттенком, но темнее, чем у жителей Иерусалима. Иногда. Впрочем, появляются и те, кто родился от смешанных браков. Это сразу понятно. Волосы, обычно, коротко пострижены, и либо светлые, либо густо чёрные. Середины нет. Ни церквей, ни храмов по пути, естественно, тоже. Поселений немного. Все раскинуты свободно, без стеснения. Не попадаются и таможни сеньоров, нет ни виселиц у городов, ни позорных столбов. И всюду чистота и порядок, что удивительно… Иногда фон Гейер даже завидовал местным жителям. Судя по всему, живут они счастливо и богато. Одежда у всех скромная, как подобает, но вместе с тем добротная. Женщины их красивы, хотя часть из них, по-видимому, те, что не замужем, ходят, прости Господи, простоволосыми. Иногда лоб перепоясывает повязка, богато украшенная мелкими бусами. Огромные поля, засеянные разными культурами, в том числе и знакомыми по Европе пшеницей, ячменём, рожью. И незнакомые, но явно культурные, поскольку среди рядов посадки работают люди. И нигде нет униженных, сгорбленных спин… Вскоре, однако, пейзаж сменился — дорога пошла в верх, взбираясь в высокие горы. Стало тяжело идти. Рыцари и матросы задыхались. Таких сразу укладывали на повозки везли. Фон Гейер уже давно уступил своё место одному из раненых братьев… Наконец, после одной из ночёвок, неожиданно для всех караван развернулся и двинулся назад. В чём дело? Неужели их решили казнить на месте преступления, то есть — высадки? Или местные опасаются, что они успеют увидеть нечто им не положенное? Командор терялся в догадках, не зная, что ответить братьям. Но на всякий случай велел всем исповедаться друг другу и готовится к худшему… Впрочем, ничего, как ни странно не случилось. Опять две недели уже знакомого пути по всё той же каменной дороге. Пару раз попадали под проливные ливни, когда все вымокали до нитки, впрочем, сушились одинаково, что охрана, что пленники. У одних костров. Ради такого тамплиеров отковывали от общей цепи и допускали в круг к кострам охраны. Воинов, кстати, было едва ли не столько же, сколько и самих пленников. Как правило, все белокожие, редко когда попадались метисы или смуглокожие, рослые, светлоглазые, и невообразимо сильные физически, как убедились некоторые из наиболее строптивых братьев. Напрасно призывал командир к смирению, некоторые пытались противиться приказаниям конвоиров. Те не церемонились, спокойно швыряя непослушных на землю и несмотря на сопротивление, добивающихся своих целей. Фон Гейер был свидетелем того, как брат Гуго цу Валлентайм пролетел целых три сажени в воздухе, когда проигнорировал указание встать в колонну. Солдат местных жителей спокойно приподнял того за воротник коты[45] и без всякой натуги просто заставил пролететь рыцаря нужное расстояние. А надо заметить, что брат был не мал ростом и сложением… Вот и ночлег. На этот раз в поле. Точнее, не совсем в поле, а посреди большой поляны в лесу, вплотную подступающему к дороге. Почему то охрана на этот раз нервничала. Это было видно по резким отрывистым командам, по тому, как они торопливо составляли повозки с ранеными в квадрат, как рубили, под прицелом своего огненного оружия колючие кусты, закладывая промежутки между телегами. Да и часовые на этот раз не отдалились от лагеря, а несли караул стоя на повозках… Тревога солдат передалась и тамплиерам…

— Что- то не так, командир?

Фон Гейер пожал плечами:

— Чую неладное. Эти ребята чего-то, или, скорее, кого-то опасаются. И очень сильно, кстати. Вы, на всякий случай, будьте готовы ко всему…

На ночь рыцарей и остальных согнали в центр. Несмотря на усталость, многим не спалось, а местные с тревогой вглядывались в ночную темноту, кишащую всякой нечистью, которая издавала невообразимо мерзкие пронзительные крики. Внезапно брат Конрад потянул командира за рукав:

— Брат… Там кто-то есть!

Он показывал в сторону плотной завесы кустов. Алекс напряг глаза, но как ни старался, ничего не мог разглядеть. Впрочем, этот брат славился тем, что видел в темноте не хуже, чем днём, и не верить ему не было смысла. Помедлив, фон Гейер всё-таки решился. Он поднялся, насколько позволяла цепь, и замахал руками, привлекая внимание. Потом, в отчаянии закричал:

— Эй, там!

Показывая руками направление, указанное ему Конрадом. Один из солдат было шикнул на тамплиера, но в этот момент темнота взорвалась дикими воплями, и вспыхнули сотни факелов. Фон Гейер похолодел — не менее тысячи размалёванных людей, потрясая над головами оружием истошно вопя ринулись на них из леса… К чести охраны надо сказать, что те не растерялись. Почти мгновенно все оказались на ногах, затем тамплиер увидел невероятное. То самое таинственное оружие каждый приложил к плечу, и… Раздался грохочущий треск. Выбрасывая огненные факелы, правда совсем короткие, оружие выплюнуло смерть… Первые ряды дикарей рухнули как подкошенные, но остальные рвались вперёд, невзирая ни на что… Вот один из них не обращая внимания на рвущие тело колючки буквально пропахал связку растения с шипами и бессильно повис, обагряя ту кровью. Следующий пробежал прямо по павшему, и тут же опрокинулся следом от выстрела из огненного оружия, которое уже успели перезарядить. Бах! Бах! Захлопали выстрелы огнебоев, но дикарей было слишком много… Они, завалив все препятствия своими телами, тем не менее, рвались вперёд. Последовала новая команда, и все солдаты разом извлекли из своих сумок, висящих на поясе, круглые металлические шары. Новая команда, и вот уже круглые предметы летят через головы и повозки прямо в гущу атакующих… И страшный гром рвёт напрочь дикие крики, вспухают огненные столбы, кувыркаются останки тел, дикари не выдерживают, и начинают откатываться назад… Охранники торопливо перезаряжают своё оружие, меткими выстрелами укладывая врагов на землю… Снова перезаряжают, но на этот раз не стреляют… Зато быстро-быстро восстанавливают заграждение, совсем не по христиански используя для этого тела убитых врагов… А ведь рыцарь-тамплиер уже почти начал считать их достаточно цивилизованными… Следующая атака началась через тридцать минут. Под жуткое завывание размалёванные дикари вновь выплеснулись из леса, и снова залп волшебного оружия и разрывы огненных шаров заставили их откатиться. Но по озабоченному виду старшего конвоя было ясно, что зарядов для огнебоев осталось совсем немного… А значит, скоро придёт конец… Вопрос только, к лучшему или худшему изменится судьба пленных тамплиеров? Фон Гейер подозревал, что к худшему, но насколько — он даже не мог себе представить…


Глава 10

…Местные уже схватились врукопашную — шла жуткая рубка, во все стороны летели куски мяса, брызги крови. Но было ясно, что закованные в сталь воины проигрывали — дикарей было слишком много… Внезапно один из дикарей в гигантском прыжке перемахнул через охранников, взмахнул в богатырском порыве большой дубиной, в конец которой были вделаны каменные лезвия, и… Голова одного из матросов покатилась по земле, хлопая удивлёнными глазами, а дикарь припал к горлу, жадно высасывая кровь. Те, кто был прикованы рядом, в ужасе завопили, а размалёванное чудовище довольно ухнуло, потом оторвалось от мёртвого тела, оскалило обагрённый кровью рот, вскинуло вверх своё страшное оружие и дико завопило… Впрочем, больше людоед не успел ничего, вывернувшись из схватки, командир конвоя достал затылок убийцы длинным узким мечом, а потом с размаха рассёк цепь, держащую пленников. Затем в фон Гейера полетела связка ключей, и местный показал на одну из повозок, где, как знал тамплиер, хранились захваченные доспехи рыцарей. Тут же воин вновь нырнул в гущу схватки… Щёлк. Щёлк!

— К оружию, Братья! Во имя Пречистой Девы и Господа нашего!

Подхватив дубину людоеда фон Гейер запустил её в схватку, а сам быстро бросился к повозке. Найти среди доспехов свой было легко — уж больно он выдавался своими эмблемами. Возблагодарив Господа за то, что ему пришлось немало повоевать в Святых Землях, где тяжёлые латы означали смертный приговор, и за то, что его доспех состоит всего лишь из трёх деталей, Алекс быстро, как только мог, затянул сыромятные ремни. Как приятно было вновь ощутить себя воином, а не пленником! Затем ринулся вперёд, прямо в гущу схватки. Чуть присел, подныривая под замах конвоира, и прямо из-под его руки вогнал свой меч прямо в живот дикаря. Тот завопил, потрясая руками, из которых вывалилось копьё, опрокинулся назад, а фон Гейер уже устремился вперёд, парируя удары, направленные в него, щитом с восьмиконечным тамплиерским крестом. А позади уже спешили братья, сбивая на ходу клин, и матросы, похватав оружие павших дикарей так же устремились вперёд…

…Эту атаку они так же смогли отбить… А спустя некоторое время послышался гул скачущей конницы, потом ударили громобои. Совсем рядом, и заросли выхлестнули новые орды дикарей, только на этот раз они стремились не нападать, а смять горстку воинов, чтобы вновь раствориться в джунглях… Но тщетно. Воспрянув духом от того, что подошла подмога, что тамплиеры, что славяне встали стеной. За импровизированной баррикадой из тел людоедов они принимали на копья и мечи всякого, кто перескакивал через скользкую стену, держась из последних сил… Наконец всё стихло, и из леса хлынули стеной на этот раз закованные в сталь воины тех, кто жил здесь… Фон Гейер опустил оружие. Умирать ему не хотелось, но и быть рабом, тоже… Хотя уже тамплиеров окружили сплошной стеной со всех четырёх сторон, наставили на них своё смертоносное огненное оружие… Внезапно старший из конвоиров шагнул вперёд, вскинул руку, что-то выкрикнул хриплым голосом… Солдаты, окружившие их, заколебались… Но тут, раздвинув их ряды выехал рослый всадник на чёрном коне неописуемой красоты… Что-то резко спросил — начальник конвоя склонил голову, потом быстро-быстро что-то разъяснил. Вельможа, а было ясно, что он тут главный, подозвал к себе одного из закованных в сталь воинов, отдал приказ. Все стояли в ожидании, но тут вновь послышался топот копыт, из-за поворота выехала небольшая кавалькада. От неё отделился мужчина в доспехах, приблизился, и… Фон Гейер не поверил свои ушам — на латыни, правда, чуть искажённой, воин произнёс:

— Можете оставить себе своё оружие. Мой повелитель приглашает вас пройти отсюда до ближайшей заставы в пяти лигах отсюда, и там уже решить все вопросы.

Тамплиер вскинул голову, снял с неё свой глухой шлем, подставляя мокрые от пота волосы свежему ветру, потом спросил:

— Мы — пленники?

Вельможа недовольно что-то произнёс толмачу, и тот вновь перевёл:

— Хотя вы осенены знаком Проклятого, но стали нашими братьями по оружию. Поэтому — вы не пленники, и можете идти куда хотите. Но он бы вам не советовал. Потому что мы можем быть полезными друг другу…

Фон Гейер заколебался — да, свобода. Но остаться одним в незнакомой стране, без припасов, без возможности вернуться назад, домой, в окружении злобных дикарей… да и надежда на лучшее, присущая каждому человеку, тоже затрепыхалась в его душе загнанной птичкой…

— Хорошо. Мы согласны. Но можем ли мы доверять вам?

— Князь дал вам своё слово. А вера ваша для нас ничего не значит. Так что клясться вашими богами для славов просто ничего не значит. Хотите — идите с нами. Нет — вас съедят людоеды. Сами видели.

— Тогда я верю вам. А значит, и мои люди…

Из кустов на поляну вывалилось четверо необычно одетых воинов в чём-то лохматом, скрывающем их фигуры. Они тащили на плечах жердь, к которой был подвешен большой сетчатый мешок, позволяющий угадать человеческую фигуру.

— Добыча знатная, княже, попалась!

Ратибор оторвал взгляд от стоящего перед ним тамплиера, перевёл взор на стоящих перед ним розыскников.

— Что там у нас такое вкусное?

— Да вот, княже, она командовала этими…

Князь удивлённо взглянул на болтающуюся под жердью сеть, которая дико зашипела, словно поняв, что речь о ней идёт, потом усмехнулся:

— В цепи чудище. В глухие. В городке разберёмся.

Кивнул тамплиеру, затем пришпорил коня, уносясь вперёд. Следом рванулся конвой…

Воины славов и остатки рыцарей подошли к заставе уже к вечеру. На одной из повозок везли павших в сражении. Без разбора и деления на своих и чужих. Фон Гейер, честно говоря, тосковал — если братья практически все уцелели, пара-тройка ссадин от дубин не в счёт, то моряков набиралась едва ли треть от прежнего числа. То есть, на один экипаж… А ещё надо договориться насчёт того, чтобы их отпустили. Да к тому же, возвращаться с пустыми руками — магистр явно не похвалит… Интересно, что вообще славам нужно? Догнал толмача, который ехал впереди их колонны, спросил:

— А кто с нами говорил?

Тот взглянул на командира, но ответил:

— Князь наш — Ратибор.

— Я понимаю, что князь… Но кто ваш император? Как с ним встретиться?

Толмач рассмеялся в ответ, весело, задорно. Тамплиер даже удивился:

— Чего?

— Так нет у нас императоров, королей да прочих вельмож! Един лишь князь у нас, и с ним ты уже разговаривал.

…Опаньки… Фон Гейер чуть не сел прямо на тёсаный булыжник дороги — у них всего один князь? Он же король, он же император?! И никаких других вельмож? Ни баронов, не герцогов, ни маркизов?!

— А прочие у вас кто есть? Высоких родов? Благородно рожденные?

Он чуть не приплясывал от нетерпения, желая услышать ответ, и получил именно то, о чём не смел помыслить:

— Есть, конечно, те, кто в семьях княжеских рождён. Но они у нас равные среди равных. Нет у нас ни вельмож, ни рыцарей, ни прочих… Как ты выразился… Всяк у нас от рождения равен другому, будь ты потомок прямой славов первых, что пятьсот лет назад тут высадились, или от семьи смешанной произошёл, или от тех, кто здесь до славов жил. Нет у нас знати. Совсем нет. Ежели у тебя голова на плечах есть, да смекалка, характер и воля — займёшь ты то положение в Державе, какого заслуживаешь. Испокон веков у нас это заведено.

— А власть у вас как передаётся? По наследству?

Толмач вновь усмехнулся:

— Можно и так сказать. Когда приходит время, из княжих сыновей выбирают наследника. Одного. Как Вече порешит.

— А остальные сыновья?

— Что — остальные?

Не понял толмач, и тамплиер в нетерпении пояснил:

— Не начинают ли они интриги плести, или заговоры строить?

— Ха! Может, там у вас, на Старых землях так и принято. Но не здесь! Смысл идти против воли народной? Подумай.

— Получается, у вас народовластие?!

— Можно и так сказать. Как Вече, Собрание старшин славов Родовое постановит, так тому и быть.

Сказал, словно припечатал, а фон Гейер зашагал дальше, переваривая услышанное… Власть у народа… Невероятно! Понятно почему теперь здесь все так себя ведут! Получается, что князь всего лишь наёмный руководитель, и особой власти над жизнями и свободой народа здешнего не имеет! С одной стороны — очень даже… А с другой… А ну как не понравится он народу. Что тогда? Сменят? Эх… Надо срочно выяснить… Срочно узнать… Где этот толмач?! А, нечистый… Уже умчался вперёд. А это что? Застава?! Передовой град?! Он не поверил своим глазам, когда впереди засияли белизной стены города. Большого, можно сказать, огромного, с виднеющимися из-за них домами в несколько этажей. Даже на глаз можно было сказать, что население его гораздо больше, чем Парижа или Лондона[46]… Часовые на стенах с огненным оружием, множество мирных жителей, солдаты… Получается, что тамплиеров специально вели мимо подобных городов в обход… Охнул, едва не треснул себя перчаткой по лбу. Матерь Божья — а если они решат напасть?! А ведь это лишь пограничный город. И, как он понимает, не самый большой из них…

…В городе тамплиерам выделили отдельное подворье. Разместились все с комфортом. Даже простым матросам достались отдельные комнаты. Правда, не сразу — поначалу всех погнали мыться — неслыханное дело! Хорошо, что братья бывали на Востоке и знали о подобном обычае, потому не слишком сопротивлялись, да и то, смыть с себя многодневный пот и соль стоило… А ещё — чистая одежда из лёгкой ткани! Пусть непривычная по покрою, но совершенно новая! Так что мылись с удовольствием. И матросов загнали тоже, как те не сопротивлялись помывке. Впрочем, недолго — потом сами намыливались с удовольствием. После бани же прибыл давешний толмач за фон Гейером — князь его видеть пожелал. Как ни жаль было отрываться от неожиданно изобильного стола, на раз правитель государства требует, то идти, безусловно, требуется. Тем более, что толмач намекнул — не переживай, что голоден остался, там накормят…

…Ратибор взглянул на закрывшуюся за гостем из Европы дверь и откинулся назад на спинку стула, прикрыл устало глаза:

— Что скажешь, Крок?

Тайник ответил сразу:

— Есть в нём светлое, хотя и тёмного предостаточно… Но в главном он честен был. Орден их, что значит, дружина, велик. Но средств у него мало. Хотя заставы тамплиеров по всему миру раскинуты. Значит, можем мы получать от них сведения нам нужные. Взамен же — деньги. Рыцарь сей клянётся, что пойдут они на благое дело. И верить ему можно — хочет строить такие же дороги и Храмы, как у нас видел.

— Храмы… Распятому?

— Это его дело, княже. Тут сам подумай — Проклятый Истинными сейчас в силе в Старых землях. И против него не пойти никому. У нас же воинов пока мало. Да и далеко до родных краёв. Тут тоже дел непочатый край. Эвон, людоедов ещё не всех повывели… Откуда только у них силы берутся… Сам видел.

— Видел. Так что присоветуешь?

— Думаю, можем мы с храмовниками договориться. Мы им серебро, которого у нас избыток. Они нам — всю подноготную из государств Европы ихней донесут.

— А не обманут?

— Смысл? Воевать мы не собираемся. Пока, во всяком случае… А палок в колёса монархам их мы можем и деньгами насовать. Как я понимаю, тамплиеры ребята хваткие. Словом, так мыслю — отпустить при условии, что трепаться о нас не станут. Иначе — не будет у нас взаимовыгодной торговли…

Ратибор прищурился:

— И что же ты у них покупать решил, а, Крок?

Тот усмехнулся:

— А людей, княже.

— С ума сошёл?!

- Нет. Слушал внимательно. А ты вот упустил… Орден их имеет командорства по всему известному им миру. В том числе и на Святых землях Проклятого. Как нам ведомо — там работорговля процветает… И среди рабов людей нашей крови славянской очень много, поскольку сейчас Русь подвергается набегам из Степи Дикой… Вот пусть выкупают, да нам отдают…

— Они же Распятому отданы! Соображаешь, что делаешь?!

— Читал я, что Брендан, предок Малха-махинника вообще монахом был… И что? Вернутся они к вере исконной славянской! Или сомневаешься, княже?

Ратибор почесал подбородок, потом хлопнул в ладоши:

— Быть посему. Значит, договорились. Завтра же скажем сему рыцарю, что готовы мы дела с его Орденом иметь. Мы им — серебро, сколь требуется…

— Осторожней, княже. Аппетиты в Европе немеряные…

— Да, верно…

Спохватился князь, продолжил, уже взвешенней:

— Мы им серебра три тысячи пудов каждый год. Они нам — всё о Европе старой рассказывают, да людей наших привечают, коли потребность имеется. Далее — каждый год пусть присылают нам тех, кто языки знает. Будем учить наших разговаривать на языках их. Третье — пускай на рынках рабских людей языка нашего выкупают. За то деньги отдельно платить станем. И чтоб не жадничали. Всё-равно узнаем истину.

— А забирать их как?

— Александр сей обмолвился, что дважды им по пути острова попадались… Надо ближние к ним выбрать, и там строить заставу могучую. Чтобы в случае чего отбиться могла от врага.

— Добро. Уж до островов то они наших людей всяко довезут…

Князь кивнул. Потом добавил:

— Клятву надо на их книге взять святой, что никому, кроме магистра их про нас не расскажут.

— И пригласить бы его в гости стоило…

— Сначала посмотрим, как дружба наша сложиться. Мы на их Распятого посягать не станем. А ни пускай нас не трогают…

Теперь кивнул Крок, и Ратибор устало потянулся:

— Вроде всё на сегодня? А, вот же… Забыл… Схожу гляну, что там за чудище наши отловили…

— Мне с тобой?

— Стоит ли? Дознатчики уже, небось, всё выпытали, что нам нужно. А картина после их работы неприглядная… Лучше отдохни. Завтра с Добрыней всё обсудим, да с тамплиерами. И будем собирать их в дорогу…

Распрощались. Крок ушёл к себе, а князь открыл потайную дверцу в стене, взял со стены лампу масляную, спустился по лестнице вниз, в подвал, где на глубине нескольких саженей находилась тюрьма для таких вот пленников…

…В пыточной было душно от факелов и жаровни, на которой калилось железо. Одетый в кожаный фартук с засохшими брызгами крови дородный детина зверски вращал глазами, потрясая перед растянутой на колесе людоедкой раскалённым докрасна железным прутом. Дверь со скрипом распахнулась, и на пороге возник князь. Мгновенно прут полетел обратно в жаровню, и палач склонился в поклоне:

— Прости, княже, молчит, зараза! Как ни пугал — молчит, будто язык откусила!

Толмач в углу кивнул в знак согласия.

— Ну, да… Мы, славы, мягкосердечные. Женщину трогать, хоть и людоедка она, душе противно… Она, видно, сообразила, что к чему, теперь смеётся над нами…

Вздохнул:

— Хоть что-то сказала?

Оба дружно замотали головами.

— Нет, княже…

Ратибор подошёл поближе к пыточному колесу, посветил себе лампой… И едва не охнул — лет семнадцать ей… Не больше. И череп не сплюснутый. Коли не знать — так и не скажешь, что из людоедов… Щёки чистые… Без картинок этих синих… Разжал её рот, хоть та изо всех сил мотала головой — зубы целые на диво! Без дырок, в которые нефрит вставлен… Это что получается — что теперь майя стали лазутчиков готовить? Где же они таких вот целых, ни исписанных, не изрезанных берут? Плохо дело…

— Спроси, как её имя?

Толмач пролаял вопрос, но пленница отвернулась в сторону. Князь ухватился рукой за подбородок, но та вырвала голову и смачно плюнула ему в лицо… Все замерли — и палач, и переводчик… Девушка злорадно оскалила зубы, что-то быстро заговорила, спеша до того, как её убьют…

— Она вещает, княже! Говорит, что настанет день, и придут истинные воины, и уничтожат всех бледнокожих и их приспешников, и сложат из их сердец пирамиды выше самых высоких гор, и воссияет вновь сила майя, которым суждено править самим Временем…

— Вон, оба!

В глазах Ратибора вспыхнул жуткий свет гнева, и под их взглядом вещунья начала затихать…

— Что не ясно?!

Оба слава торопливо выскочили прочь из камеры пыток, и услышали, как позади лязгнул засов, запирающий массивную дверь. Толмач сделал знак, отгоняющий нечистую силу:

— Озверел наш князь… Как пить дать, убьёт!

— Не убьёт… Но изувечит точно!..

Прислушались, но дверь была сделана на совесть, почти ни звука не доносилось из-за массивных плах красного дерева… Потом вдруг пленница дико завопила, но крик резко оборвался, будто её вогнали кляп в рот… Снова тишина… Прошло примерно с полчаса…

— Всё. Кончил её князь…

В этот момент лязгнул засов, и на пороге вырос Ратибор с укрытым плащом безжизненным телом на руках.

— В порубе где место есть получше?

Палач мгновенно вскочил на ноги:

— За мной, княже…

…Сам открыл дверь — князь окинул взглядом комнатку: сухо. Чисто. Кровать с тощим матрасом. В углу — лохань деревянная с водой. И — кольцо в стене. Аккуратно положил тело на ложе. Палач за спиной шумно вздохнул с облегчением — жива, знать. Не убил её Бешеный…

— Цепи дай.

— Какие, княже?

— Ошейник, да кандалы ручные и ножные.

— Сейчас, княже.

Метнулся наружу, через несколько мгновений вернулся назад.

— Выйди. Да платье принеси прежде. Чистое. Всё равно какое. Лучше мужское.

… Пока палач бегал, всмотрелся в прикрытую плащом фигуру — что же он наделал?! Как только мог? И с кем! С людоедкой….

Палач вновь появился, сложил стопку из хлопковых брюк и рубахи рядом. Ратибор махнул рукой — иди. Тот, поклонившись, вышел. Князь вздохнул, развернул одежду — великовата, естественно. Ну да пойдёт… Осторожно натянул на обнажённое тело мягкий хлопок, затем приступил к оковам. Браслеты на руки. Чуть больше — на лодыжки. Обруч на пояс. Ошейник… Цепь к стене… Закончил, вроде. Поднялся, забрал свой плащ, в который закутал пленницу, когда выносил из пыточной. Вышел наружу, сурово взглянул на обоих тюремщиков, ожидавших его за углом коридора:

— Беречь пуще глаза своего. Пальцем не сметь трогать. Кормить — нормально. Пока тут посидит. Буду уезжать в Славгород — заберу. До той поры чтобы жива осталась. И — ни слова никому, ясно?!

Закивали головами. Ратибор развернулся, ушёл прочь…

… С утра себе князь места не находил после вчерашнего. Ну как только мог он гневу поддаться, на девку-людоедку позариться? Бродил по горнице половину утра, потом плюнул, оседлал коня, взял с собой Добрыню, да поехал к рыцарям. Те бодрые, в чистой одёже, себя в порядок приводят: бреются, доспехи свои чистят, мечи точат. Несколько занимаются. Увидели князя, склонились в поклоне. Тот не стал ничего говорить, хотя не по нраву ему такое раболепие. Позвал в сторонку командира, начали разговаривать о том, что решили вчера Крок и Ратибор. Фон Гейер как услышал, что от него хотят, зачесал в затылке. Получается, что он веру свою предаёт за серебро… Да успокоили его. Объяснили, что не до Европы сейчас славам. Свои бы дела разгрести — и война у них, и народу мало. Насчёт рабов славянских Алекс сразу согласился. Без слов. Ему тоже не по себе было, когда живых людей словно вещи продавали, хотя и скрывал он своё неприятие. По поводу же сведений долго колебался, потом сказал — без магистра, то есть, самого главного, решить подобный вопрос не может. Насчёт же обмена людьми согласился сразу — самому любопытно было новое узнать. На том и порядили, правда, при трёх условиях: первое, что насчёт сведений о Европе лично магистр решит. Второе — что в тайне будет Орден держать сведения о заморских государствах, и третье — что деньги, полученные от славов, вреда славянским государствам на Старой Земле во вред не пойдут. Тут фон Гейер твёрдо сказал, что не для того ему серебро нужно, чтобы перекраивать карту мира. Освободить Гроб Господень, да простым людям жизнь облегчить — вот цель его жизни. Подивился князь такому, но принял. Добрыня толмачил при разговоре — не зря ещё перед походом в Аркону пришлось ему латынь выучить на всякий случай. Потом завтракать сели, и было видно, что рыцарям непривычно, как король, по их понятиям, державы вместе со всеми наравне за столом сидит общим, не брезгуя никем. Да ест тоже самое, что и простым людям подают, да ещё и наворачивает так, что за ушами трещит. Потом Ратибор попросил тамплиеров доспехи свои показать им. Долго рассматривал, едва удержался, чтобы не сплюнуть с презрением. Не сталь — железо! Да ещё скверное, едва ли не болотное. Плетение кольчужное крупное, колечки сварены кое-как. Словом, совсем Европа разучилась оружие делать. Мечи — те тоже… После каждого боя, почитай, точить надо. Про булат уже и сказки ходят. Мол, где-то у варваров существует волшебный металл, что волос на лету рубит, да секрет его утерян. Покачал головой, позвал с собой фон Гейера и пару братьев-рыцарей его на выбор командира. Пришли в арсенал, что заставе принадлежал, у тех и глаза разбежались. Вывал князь заведующего, велел подобрать чего-нибудь гостям по размеру, прочное и удобное, чтобы против бездоспешного воина биться можно было. Тот приезжих оглядел, прикинул глазом мерки, ушёл. Потом вернулся, выложил на стол четыре мешка промасленных, в которых славы броню держали. Открыли первый, для фон Гейера, тот и онемел: подобной красоты и представить не мог! Кольчуга со вставочками стальными сизыми мелкая-мелкая! Между кольцами спицу вязальную просунуть нельзя! Каждое аккуратно запаяно, да стык зашлифован тщательно. Не зная, не найдёшь! Шлем удобный, типа рыцарского, да только легче и гораздо прочнее. Такой у славов стрелки носили из огнебоев ручных. С маской во всё лицо, чтобы если ствол разорвёт — и такое случалось, то глаза уберечь. Перчатки тоже кольчужные, но внутри кожа мягчайшая, очень удобно! Сапоги с виду кожаные, а внутри сталью прошитые. Штаны тоже такие же. Сверху слой кожи мягкой, потом сплошная сетка стальная, да пластины по ней пущены, и внутри опять кожа мягкая. Алекс от счастья, когда ему пояснили, что это подарок, места себе не находил. Впрочем, остальные рыцари тоже — им ведь почти такие же доспехи подарили, как командиру, только шлемы немного другие. Потом мечи подобрали. Рыцари попросили узкие и длинные. Долго вместе по арсеналу бродили, наконец, выбрали. Всем по руке пришлось новое оружие. От щедрот князь им и ножи-кинжалы выдал. Показал, как лезвие волосы на руке бреет — те своим глазам не поверили. Потом кладовщику сказал, что пусть готовит ещё доспехи — рыцари сами придут с толмачом. Всех перевооружить надо… Пока обратно на подворье тамплиерское возвращались, пояснил фон Гейеру, что придётся ему здесь, на заставе с остальными побыть, пока корабль рыцарский чинят — слишком долго тот по тёплым морям шёл. Всё дно черви изъели. Заменят обшивку — могут плыть. Ну и серебро доставят для отправки в Европу. И людей пока подберут, что вместе с ними поедут. Алекс доволен был до невозможности — удачно его поездка складывается. А князь смотрел на его простодушную улыбку и думал, что возможно они могли бы стать друзьями в другой жизни… Так день пролетел незаметно. Пока туда-сюда сходили, пока письма в Славгород с распоряжениями орлом отправили, и вечер наступил… Князь со своими соратниками трапезничал, попутно и всё, что оговорено с тамплиерами, да с ними утверждая. Вроде нормально всё прошло. Поговорили, утвердили, разошлись. Спать пора, а ему не никак не уснуть. Ворочается с боку на бок, словно не мягкая перина под ним, а растение пустынное, колючее, что твой ёж-дикобраз… Не выдержал, оделся. Открыл дверцу потайную, спустился по лестнице, что в стене устроена, снова в поруб пришёл. Посмотреть, как его приказы-распоряжения исполняются… Всё правильно. Часовой у двери, где людоедку содержат, стоит. Каждые четверть часа внутрь заглядывает через отверстие, стеклом забранное. Меняются охранники через каждые два часа. Спросил, что пленница делает. Тот ответствовал, мол сидит на койке, обхватила коленки руками, да раскачивается из стороны в сторону. Задумался князь, отстранил часового, заглянул — и верно. Сидит на цепи, руки-ноги как он сковал, так и блестят оковы ни них. Обхватила руками коленки, качается потихоньку из стороны в сторону. Постоял, посмотрел, и вновь на него накатило… Часовому сказал, мол, сходи, погуляй, часик. Тот безмолвно исчез, а Ратибор вновь двери темницы отворил, да внутрь вошёл, за собой засов заперев…


Глава 11

Дар поправил непривычное одеяние — он ничем не должен выделяться из прочих храмовников. Вон фон Гейер внимательно наблюдает за славом, стоя у рулевого весла. До чего же всё-таки неуклюжи эти венецианские когги по сравнению с двулодниками Державы Славов… Хвала Богам, наконец-то плавание заканчивается! Месяц болтанки на примитивном корабле! Питание впроголодь, и тухлая вода. Рыцари не умеют добывать воду из воздуха, когда требуется всего-то таз, да груда камней. Потому и плывут каждый раз в неизвестность. Просто чудо, что им удалось добраться до Новых земель прямо через океан. Славы то давно туда-сюда шастают, только путь у них гораздо более северней, по попутному течению, что ускоряет ход кораблей… Ещё манёвр, последний! Летят просмолённые пеньковые канаты на деревянную пристань, подскакивают к ним воины младшего ранга, послушники и оруженосцы, торопливо вяжут за торчащие брёвна. С тупым стуком падает сходня на пирс, и по ней торопливо подымается среднего роста коренастый мужчина в доспехе, но без шлема, на плечах которого красовалась белоснежная кота с восьмиконечным крестом. Завидев того, фон Гейер одним прыжком слетел с возвышения и упал перед ним на колено, склонив голову:

— Удачен ли поход твой, брат, не спрашиваю — всего один корабль вернулся из путешествия. Помянем добрым словом и молитвой павших и утонувших, и души их да вознесутся на небо. Хвала Господу нашему, что хоть вы вернулись домой…

Тут тон рыцаря изменился, он заметил, что на тамплиере другой доспех…

— Однако, брат. Что за чудо на тебе?! Неужели…

Фон Гейер приложил палец к губам, потом прошептал:

— Магистр, прошу о милости — обеспечьте охрану корабля, и позвольте побеседовать с вами наедине, с глазу на глаз.

Тот вздрогнул, обвёл вокруг себя острым, не по годам взором, его взгляд упал на Дара, и…

— Однако…

— Прошу прощения, магистр, но всё же я прошу два слова наедине.

Тот кивнул седой головой, и Александр поднялся, потом махнул рукой, подзывая слава. Втроём они спустились с корабля, отошли на дальний конец причала. Вроде никого… Но Дар насторожился — больно тут тихо… Фон Гейер тихо прошептал:

— Брат магистр, в трюме когга шестнадцать тонн чистого серебра в слитках.

— Что?!

— И позвольте вам представить — полномочный представитель Державы славов, что находится за морем, Дар фон Блитц.

Слав склонил голову в коротком поклоне, выпрямился, взглянул тамплиеру в глаза гордо и смело.

— Дар, господин магистр. От князя нашего Ратибора послом к тебе прибыл.

Надо отдать должное старому храмовнику — тот не растерялся, смог сохранить хладнокровие. Пара мгновений, и он полностью овладел собой, потом медленно произнёс:

— Как я понимаю, фон Гейер, ты нашёл нечто, о чём не стоит знать лишним ушам?

— Как и капитулу, ваша светлость. Пока достаточно нас троих.

— А команда и братья?

— Они поклялись на Священном Писании. Но поскольку плоть человеческая слаба, как и дух, думаю, что лучше бы нам отправить их в следующий рейс в те земли волшебные…

— Даже так, брат?

— И никак иначе…

…Вот уже полгода Дар находился в цитадели тамплиеров, расположенной в Сен-Жан д'Акре[47]. Рассудив здраво, магистр Ордена согласился на все условия Державы. Но тайна требовала, чтобы слав находился подальше от тех мест, где слишком много завистливых и недоброжелательных глаз. А что может быть лучше для разведчика, чем спрятаться в толпе? Вот и была выбрана крепость в Святых Землях, где творилось настоящее столпотворение всех рас и народов. Да Иерусалим, святыня христиан так же находилась поблизости, и слав всегда мог наведаться в город и немного отдохнуть, прикинувшись обычным странствующим рыцарем. Благо в городе их кишело несметное количество со всех краёв света. Вот только из славянских земель не было никого. Свободных. Рабов — полно. А свободных воинов не было… Дар бродил по узким грязным улицам, застроенным глинобитными домами, присматривался к людям, но видел лишь пустые оболочки. От тоже был потомком Ясновидящего, и имел такой же талант, как и у своего прародителя — видеть души людей. Но пока, к сожалению, никто ему не попадался из людей с сохранившейся душой. Даже самые лучшие из них были всего лишь оболочками, где далеко в глубине тлела слабая искра, гаснущая с каждым мгновением жизни…

…Ратибор спустился в тайную комнату, находящуюся глубоко под Детинцем. Только у него был ключ от этого помещения, и лишь он знал, кто там находится… Она, как обычно, сидела на кровати, обняв живот, и словно прислушивалась к тому, что находится внутри. При виде входящего слава глаза майя полыхнули пламенем, она рванулась навстречу, но цепь, удерживающая девушку за шею, вновь опрокинула её на кровать. Князь осмотрелся — она поела. Помыть бы её в бане, но… А если узнают люди? Что тогда? Он и так слишком сильно рискует, но не может её оставить. Тогда, на пограничной заставе на него словно нашло какое то помрачение рассудка — каждый день он приходил к ней в тюрьму и… Она дралась, пыталась сопротивляться, пока в один из дней не встретила его странно тихой. Словно что-то случилось. Страшное. Или, наоборот… Ратибор по-своему заботился о ней. Пусть он не мог её отпустить, но и обижать тоже не желал. Её хорошо кормили, даже водили в баню, меняли одежду и бельё. Всё, кроме свободы. И — человечины, естественно… А спустя некоторое время он сообразил, что произошло с пленницей — у неё не было женских дней… А спустя некоторое время, когда ему пришлось оставить её в покое на время пути, стал округляться животик… Поняв, что людоедка беременна, князь похолодел — он не мог себе даже представить, что его потомок будет иметь смешанную кровь с людоедами! Но и убить мать своего ребёнка не мог. Просто не поднималась рука… И винить в произошедшем князь мог лишь самого себя… Самое плохое, что он не знал её языка, а девушка упорно не желала учить его язык. Лишь жесты… Да иногда можно было догадаться о смысле предложения или вопроса, задаваемого друг другу. Ещё она упорно отказывалась назвать своё имя, но Ратибор звал её ласково — Шо-Чи, что означало Цветок… Она действительно напоминала ему цветок водяной лилии, такая же хрупкая, тоненькая, с присущей только ей слегка пряным ароматом чёрных, будто смола, волос и огромными коричневыми глазами… Высокая грудь, тонкая когда то талия, крутой изгиб бёдер… Красивый рисунок полных губ… Тогда, рассвирепев, он понял, что пленница не боится пыток, и самое простое решение пришло к нему само. Поняв, что сейчас произойдёт, она дико закричала, забилась, но было уже поздно — её платье из тапы полетело в угол, а потом… И дальше было каждый раз одно и то же: яростное сопротивление, впрочем, легко ломавшееся под его чудовищной силой… Она всегда дралась до последнего, а Ратибор злился. А потом… Потом он уже не всегда брал её, как женщину. Иногда ему хватало просто лежать рядом с ней, прижав к себе, вдыхать её аромат, ощущать тёплое гибкое тело… Странное дело, но тогда и пленница затихала, а раз он почувствовал, как его кожу обожгла слеза… Тогда он впервые коснулся её жёстких волос, и девушка не стала сбрасывать его руку с плеча, а просто распласталась у него на груди… Потом была дорога, когда она ехала в повозке, долгий, почти месячный путь. И — потайная комната в Детинце… Иногда, глубокой ночью князь выводил её оттуда, приведя в свои покои, открывал окно, давая полюбоваться звёздами и луной… Тогда пленница плакала, и покорно давала увести себя обратно, не сопротивляясь. Не будь она из проклятого племени, князь давно бы уже взял её в жёны, но… Столь чудовищный поступок… За это он навсегда будет извергнут из Рода, Племени и Державы… И неизвестно, останется ли вообще в живых…

…Всё это промелькнуло в его голове в один миг. Шо-Чи притихла — она впервые видела на его лице смущение и горечь одновременно. Да и не бросался он на неё с жадностью, как прежде… Опять у белокожего муки совести? Будучи незаконной дочерью жреца она легко читала чужие души… Она нравится ему… Но он не хочет на ней женится. Потому что она — майя. Истинная дочь племени сильных людей, повелевающих самим Временем. У многих десятков живых людей она собственными руками вырезала сердца, но её уст никогда не касалось сладкое мясо пленников, ибо лишь мужчины могут его есть. Женщинам это запрещено. Потому что вместе с плотью к воину переходит и сила врага, а кому нужна женщина-воин? Мужчины предпочитают нежных и покорных их воле жён, а не тех, что размахивают боевым топором или метают боло… А этот… Взял её против воли! Держит в темнице на цепи, словно дикого зверя! Не знает ни слова на человеческой речи! А теперь жалеет о том, что сделал с ней. И, вдобавок, посеял в ней своё семя, проклятое семя бледного червя! Тлакотли вновь рассвирепела, но он, огромный, которого ей ни за что не побороть, вдруг сгрёб её в охапку, прижал к себе, заставив сесть на ложе рядом с собой, прижал её голову к себе, и тяжело вздохнул… И застыл… Сколько времени прошло так? Она не заметила… Потому что ей так же хорошо было сидеть рядом с ним, слышать, как бьётся его большое сердце. У такого большого мужчины должно быть и сильное сердце! Если бы она могла вырвать его! Если бы могла…

…Дар налил себе из кувшина вина, попробовал — неплохо. Надо бы узнать, как его делать. В Державе такого нет. И не кислое, как эль, и не приторное. Вкусное. Слегка горячит кровь и радует душу… Двери таверны распахнулись, и на пороге вырос фон Гейер:

— А, вот ты где?

— Вина?

Дар подвинул к нему кувшин, но тот отказался — Устав Ордена не позволяет.

— Что случилось?

Храмовник негромко произнёс:

— Пришла почта от магистра. Он ждёт тебя во Франции. Готов первый караван с выкупленными рабами и кое-что ещё…

— Что?

— Он сам хочет побывать у вас, познакомиться с князем.

Парень почесал подбородок, покачал головой, потом ответил:

— Не знаю даже… В лучшем случае — на следующий год. А сейчас только можем письмо отправить в Державу.

— Так и сделаем. Уж больно заинтересовался де Сент- Амант чудесами вашими. А человек он любопытный.

— Это не порок, а любознательность. Ладно. Когда едем?

— Наш когг отходит через неделю. Времени у нас с запасом. Можно выехать дня через четыре. Ну и они, конечно, нас подождут, если что…

— Но не хотелось бы заставлять ждать столько народа?

Храмовник кивнул.

— Тогда и не будем. Сопровождение будет?

— А как же? Ты, всё-таки, посол…

Дар поднялся из-за стола, с сожалением взглянул на почти полный кувшин, потом решительно ухватил его за горлышко, бросил трактирщику денье, тот рассыпался в благодарностях. Откинул полупрозрачную занавеску, поднёс горлышко ко рту, и… Глиняный сосуд с треском разлетелся от удара плети, и тут же громкий гогот раздался вокруг. Дар вскинул взгляд на разодетого в пух и прах всадника на арабском скакуне, а тот, подбоченясь, глумливо выкрикнул:

— Чего застыл, бродяга? Проваливай, не мешай ехать барону Де Висконти!

Позади вельможи заржала свита. Дар разозлился — пустая оболочка требует от него, истинного слава, повиновения? Никто ничего не успел понять, как вдруг неизвестный бродяга взвился в воздух, и молниеносный удар ногой выбросил барона из седла прямо в навозную кучу. Вместо разряженного вельможи в седле драгоценного коня уже сидел бедно одетый в рваные шоссы и колет бродяга. В свите завопили, сверкнули вытащенные из ножен мечи, кто-то бросился поднимать своего господина, но внезапно дорогу желающим наказать простолюдина, посмевшего поднять руку на благородного барона, заступил рыцарь Ордена Тамплиеров с нашивкой комтура:

— Именем Господа нашего!

— Смерть ему, смерть! Он посмел поднять руку на господина де Висконти! Наглец! На виселицу его!

Голос фон Гейера легко покрыл все вопли:

— Желающие вызвать на поединок рыцаря Дар фон Блитца могут сделать это на Дворе комтурии Ордена рыцарей Храма Господня.

Воцарилась тишина. Рыцарь?! Тогда… Тот был в своём праве… Это барон оскорбил незнакомца, не зная, кто он таков… А тот, спрыгнул с арабского скакуна, хлопнул того по крупу, отсылая прочь:

— На таких клячах мне ещё ездить не приходилось…

И верно — могучий жеребец кипчакской породы уже давно стоял в конюшне Ордена в Аккре. Дар шутливо поклонился:

— Господа, кто хочет драться — милости прошу. До завтрашнего утра у вас есть время, иначе я отбуду во Францию. Дар фон Блитц к вашим услугам…

Сунул два пальца в рот, оглушительно свистнул, кони свиты нервно заплясали на месте, задёргали ушами. И тут из-за угла выскочил громадный конь чёрной масти. С диким ржанием встал на задние ноги. Свирепо заржал, забив копытами в воздухе. Дар хлопнул в ладоши, и тот тут же подскакал к нему, ткнулся лбом в грудь парня. У седла, чуть позади, был прикреплён щит с гербом — громовником. Мгновение, и слав оказался в седле, взмахнул молниеносно вытащенным мечом:

— Ну, кто из вас осмелиться бросить мне вызов, нищеброды?!

Свита попятилась, но тут очнулся де Висконти:

— Кого ты назвал нищим, подлая тварь?!

Дар усмехнулся, надменно подбоченившись — встречался он с подобными уже не раз…

— Да ты и есть нищий!

— Я несметно богат! У меня поместья, дома, крепостные! А что есть у тебя?

Улыбка Дара растянулась до ушей — он небрежно полез в висящий на поясе кошель и вытащил оттуда такое, что лица всех вытянулись, словно руна «каун» скандинавского алфавита[48] — в руке слава засиял, переливаясь лучами яркого солнца огромный рубин величиной с половину кулака. И де Висконти потерял голову, на что, собственно, парень и рассчитывал:

— Я вызываю тебя на поединок, негодяй! И ставкой победителю будет либо твой рубин, либо всё моё имущество с тем, что находится внутри поместий!

Тамплиер шагнул вперёд:

— Включая твою сестру? Она сейчас ведь здесь, в Иерусалиме?

— Да! И её тоже! Я глава семьи! И имею право распоряжаться её судьбой!

Барон стащил с руки перчатку и бросил её под копыта жеребца. Дар не успел ничего сообразить, но храмовник метнувшись дикой рысью мгновенно ухватил брошенный предмет одеяния и вскинул его вверх:

— Да будут все свидетелями, что барон де Висконти вызвал на поединок рыцаря Дара фон Блитца с Севера, и победителю достанется либо рубин необыкновенной ценности и чистоты, либо всё имущество, поместья, крепостные и сестра барона!

Свита попыталась было оспорить, но вокруг было слишком много народа, слышавшего слова, брошенные бароном. А фон Гейер добавил вновь:

— Господа, мы ждём вас в командорстве Ордена, чтобы обсудить условия поединка.

Поклонился, затем ухватил под уздцы громадного жеребца Дара и спокойно двинулся прочь. Позади зашумели, но оба воина не обращали на гул толпы никакого внимания. Дар чуть наклонился вперёд и недовольным тоном спросил:

— Зачем мне ещё и его сестра?

Алекс обернулся и рассмеялся:

— Так она и есть та самая красотка…

— Она?!

Потрясённо переспросил слав, и фон Гейер утвердительно кивнул. Улыбка Дара на лице вдруг стала зловещей, и, заметив её краем глаза, храмовник невольно поёжился — словно озноб пробежал по его спине…

— Не завидую я барону.

Бросил он, сворачивая на улицу, ведущую к командорству.

— А уж как я ему не завидую…

И несмотря на жару тамплиеру вдруг стало холодно…

…К обеду у командорства Ордена в Иерусалиме стало очень многолюдно — прослышав про неслыханный камень и столь же невиданный доселе залог, множество любопытных устремилось к белокаменному зданию, желая своими глазами увидеть секундантов барона. Тот уже успел многих достать в Святой земле своей наглостью и кичливостью, и теперь люди, как пострадавшие от него, так простые воины втихомолку радовались, что наглеца осадят. Вспыхнул настоящий тотализатор — в азарте люди ставили на поединок неслыханные суммы! Барон, вообще то, слыл умелым бойцом, и из двадцати трёх поединков проиграл только раз, да и то знаменитому Гарнье графу де Грэ. Ещё два поединка де Висконти свёл вничью, но все остальные выиграл. Дар де Блитц же был неизвестной величиной, и о нём вообще никто не знал ничего кроме того, что он является гостем Ордена и магистр Тамплиеров очень благоволит тому по неизвестной причине. Поэтому ставки колебались от обычных один к трём — четырём, до один к пятидесяти, и даже к семидесяти против одного… Слав спокойно чистил своего жеребца, когда в конюшню вошёл Алекс. Последнее время тамплиер плотно опекал молодого воина.

— Что?

Бросив пучок соломы в угол — слуги уберут, обернулся слав.

— Прибыли маршалы, договариваться насчёт оружия и времени. Ты сторона вызываемая, так что можешь выбирать.

Парень прищурился:

— Барон, говорят, в бою на мечах силён?

— Есть такое. Но больше копьё любит.

— Копьё? Хм…

Потёр ладони, потом кивком позвав тамплиера с собой, направился в белое здание, где ожидали гости. Марщалы оказались средних лет мужчинами, с небольшими, аккуратно постриженными бородками, в многоцветных длиннополых одеяниях.

— Итак, господа?

— Барон де Висконти подтверждает условия, на которых состоится поединок.

— Стоп!

Фон Гейер грохнул по столу ладонью:

— Поединок? Не турнир?

— Взвесив все обстоятельства, судьи пришли к выводу, что имеет дело быть поединок…

Тут вмешался Дар:

— Следовательно, оружие может быть боевым?

— Разумеется.

— И поединок вполне закономерно может окончиться смертью одного из участников?

— На всё воля Божья…

Постно закатили глаза оба.

— Да будет так.

Слав был спокоен до изумления.

— Мечи, господа. Завтра, на ристалище перед северными воротами в полдень. Без коней. Пешими.

Ухмыльнулся:

— Я делаю одолжение барону. Его кляче не устоять перед моим жеребцом. И… Вы можете идти.

— Один момент, господин рыцарь…

Слав, уже выходящий наружу, обернулся:

— Что ещё?

— Сестра господина барона… Она всё-таки благородная дама, и надеется, что в случае вашей победы вы отнесётесь к ней с должным уважением?

На лице Дара появилась уже знакомая фон Гейеру злобная ухмылка, от которой даже маршалы поёжились, и он медленно, тщательно выговаривая каждый звук, произнёс:

— Именно, что с должным…

Отброшенная им при выходе занавеска некоторое время колебалась, потом маршалы переглянулись:

— Мы передадим господину барону ваши условия.

— Разумеется, господа. И, прошу вас проследить, чтобы господин барон не опоздал. Иначе мы потребуем признать его поражение…

— Но…

— Орден может. Ибо оскорбив рыцаря фон Блитца господин барон нанёс оскорбление и Ордену, гостем которого этот рыцарь является…

Оба судьи побледнели — статус гостя Ордена тамплиеров?! Барон де Висконти, кажется, наломал дров… Выпутается ли он?..

…День выдался ясным и солнечным. На бездонном ярком небе не было ни единого облачка. К полудню солнце стало припекать не на шутку, но стены города возле северных ворот были полны народа. Неслыханные условия взбудоражили всех, и сказать, что город кипел, не значило ничего. На поле возле ворот Святого Стефана, стояло два больших шатра, где укрывались до назначенного времени поединщики. Неизвестный до этого момента рыцарь прибыл в сопровождении десятка рыцарей Храм. Барона де Висконти провожала целая толпа из вассалов и слуг, кроме того, на пышно украшенных носилках прибыла сама прекрасная сестра де Висконти, баронесса Виолетта, славящаяся своей красотой на весь Святой Город… Вот проревела труба герольда, и из шатров появились те, между кем должен был состояться поединок. Барон тяжело переваливался с ноги на ногу — на нём был великолепный панцирь миланской работы, с тонкой резьбой, невообразимо прочный. Глухой шлем закрывал его голову, а в руках он держал прямоугольный щит с гербом в виде ставшего на дыбы льва и держащего в руках крест. Всё тело крестоносца облегала кольчужная рубаха и штаны, на ногах были одеты прочные башмаки поверх стальной сетки. На боку — узкий кинжал милосердия. Словом, он подготовился к битве на совесть, если можно так сказать. Но взгляды всех скрестились на неизвестном рыцаре — никто не видел ничего подобного его доспеху: словно матовая чёрная соль обливала всё тело, незакрытое белоснежной котой с восьмиконечным тамплиерским крестом. Прямоугольный щит с разлапистым знаком, неведомым никому, узкий длинный меч, сверкающий на солнце, великолепной работы. На боку — не стандартный мизеркорд, как у итальянца, а широкий тесак в простых кожаных ножнах. Оба поединщика приблизились к ожидающим их на ристалище судьям, те, следуя ритуалу, разъяснили правила боя, и оба воина подтвердили своё намерение драться. А до смерти, или нет — решит Господь…

…Слав прищурил глаза — итальянец настроен серьёзно, оружие держит умело. Вроде бы… Но… Тот шагнул вперёд, нанёс страшный удар своим тяжёлым мечом, провалился вперёд, но вовремя прикрылся щитом. Снова ударил… Дар принимал меч стальной оковкой своего щита и посмеивался про себя — барон полагался лишь на силу и не понимал, почему слав не падает от столь сокрушительных ударов, и почему держится щит противника. Любой другой бы уже либо выдохся, или бы уже лежал раненым или мёртвым. А этот непонятный спокойно подставляет под меч свой щит, нимало не заботясь о его сохранности, и лишь изредка, отводит удары в стороны казалось бы, несильными, но ощутимыми касаниями своего длинного меча. И снова удар, опять удар. Ещё немного, и он получит этот необыкновенный рубин!.. Дару уже становилось скучно. Одно дело — рыцари, с которыми он тренировался. Другое — безмозглый ублюдок, который машет мечом, словно водяные молоты в мастерских кузнечной слободы Державы… Пора заканчивать. Ничего нового он от этот де Висконти не узнает… Барон замер на месте тяжело отдуваясь, чуть опустил меч, коснувшись острием земли…

— Устали, барон?

Язвительно осведомился слав. И прежде, чем тот успел разъяриться, бросил ему в лицо:

— Теперь моя очередь. Держите!

…И барон впервые в жизни услышал свист ветра рассекаемым стальным клинком… Фон Блитц действовал молниеносно — щит барона развалился на две идеально ровные части. А спустя мгновение из рассечённой руки, хлестнула кровь.

— Раз.

Снова жуткий свист, и вскрик сломанного меча — тяжёлый клинок барона оказался рассечённым надвое, словно и не ковали его лучшие мечники Германии… Никто не поверил своим глазам — оружие неизвестного рыцаря с лёгкостью перерубило «баварского волчка» итальянца, словно тот был из дерева!!!

— Это — два.

Барон отшатнулся назад, но сверкающий безупречной полировкой клинок описал сложную петлю, и глухой шлем слетел с головы де Висконти, обнажив мокрое от пота, красное лицо и выпученные глаза. Фон Дар на мгновение замер, и лезвие в его руке описало круг… Но это не было последним ударом. Глаза Дара прищурились, он шагнул вперёд, а итальянец отшатнулся. Снова свист клинка, рисующего круг, и снова шаг вперёд у одного, шаг назад у второго…

— Нет!

Истошный крик послышался от шатра де Висконти, и красавица сестра бросилась к поединщикам, размахивая на бегу покрывалом. Барон было хотел перевести дух — если женщина бросает ткань между двумя воинами, то они обязаны прекратить поединок. А этот… Фон Блитц… Кажется специально ждёт его сестру… Неужели… Слабенькая надежда затеплилась в душе итальянца, уже понявшего, что его ждёт смерть… Надежда… Что он выживет, даже потеряв всё… А рыцарь улыбается, но почему то от его улыбки становится страшно… И Виолетта всё ближе, вот она уже заносит руку, чтобы бросить покрывало… Что-то обожгло живот, но драгоценная ткань уже лежит в пыли… Почему сестра так кричит, безобразно искривив рот и с ужасом глядит на него, прижав прекрасные руки к груди? Он же жив! Жив!!! Барон шагнул вперёд, навстречу Виолетте, и вдруг рухнул на землю, попытался подняться, ещё не поняв, что у него нет ничего ниже кожаного ремня, подпоясывающего доспехи… Отточенный булатный клинок слава просто перерубил его надвое. И тут пришла боль… Дикая, жестокая, невыносимая… И вид его стоящей второй половины на земле… И пульсирующие толчки в мгновенно обострившихся ощущения раны внизу, и камешки с песком врезавшиеся в голое мясо…

— А-а-а!!!

В рёве барона не было ничего человеческого, и слав отвернулся, сделав шаг к кричащей красавице, схватил её за покрывало, сдёрнул, показывая всем собравшимся е золотистые косы. Неслыханный позор! Просто невыносимый для любой знатной дамы! Теперь баронесса де Висконти навсегда опозорена и двери всех знатных домов закрыты перед ней… Затем закованная в сталь рука ухватила девушку за шею и швырнула на землю:

— На колени перед своим господином!

Но той было всё-равно — её единственный защитник и брат уже умирал: лужа крови из разрубленного пополам становились всё больше и больше, превращая пыль в бурую грязь. Она потянулась к Луиджи, но тут же закричала от боли. Та же рука, закованная в сталь, ухватила её за волосы, заплетённые в косы, и потащила к шатру, от которого уже спешили рыцари Храма…

…Слав швырнул бывшую баронессу одному из оруженосцев, выделенному ему на время поединка:

— В цепи, и к остальным рабам. А вы — займитесь приёмкой и описыванием имущества покойного.

— Да, господин…

Во взглядах воинов Храма читалось искреннее восхищение и уважение. Дар усмехнулся:

— На моей родине такому воину не доверили бы и сортиры чистить. А ещё — рыцарь…

И последнее слово произнёс с таким глумлением…


Глава 12

— Девочка, княже.

Повитуха вытерла пот со лба — роды были очень тяжёлые.

— Дочка?

Пожилая женщина молча кивнула.

— А…

— Нет её больше, княже. Ребёнок неправильно лежал, изорвалась вся. Словом…

Ратибора качнуло, и он вошёл в горницу. Вчера вечером, когда он принёс её наверх, посмотреть на небо, начались роды. Всё, что он успел, это вызвать повивальную бабку из Храма Маниту. Та взялась за дело, и сразу же побледнела, едва ощупала живот прерывисто дышащей роженицы, князь сразу понял, что что-то неладно, но повитуха сразу вытолкала мужчину прочь, велев принести как можно больше горячей воды, чистого полотна и пару женщин. Сутки Ратибор не отходил от светлицы, расхаживая возле толстого дверного полотна. Время от времени слышались крики, стоны, иногда дверь открывалась, и очередная помощница требовал ещё воды или тряпок. Тогда он пытался заглянуть внутрь — но видел одно и тоже: ходящий ходуном живот, запрокинутая голова, с зажатой между зубами деревянной ложкой… Ещё ни одна женщина на его памяти не рожала так долго, и холодок тревоги всё больше закрадывался в сердце воина… И вот…

— Я могу…

Повитуха вновь сухо кивнула — говорить она явно не желала… Ратибор вошёл внутрь и поразился — сколько крови! Целая груда полотна возле кровати, на которой лежала умершая, вся в крови. Потёки крови на самой кровати…И крохотное тельце, завёрнутое в пелёнки возле трупа матери.

— Почему…

Он мгновенно налился злобой — пусть людоедка, но она родила от слава! Сухая рука легла ему на плечо, повитуха еле дотянулась до него, затем буквально прошипела:

— Твоя ведьма умудрилась задушить ребёнка ещё в утробе, пока рожала! И не вздумай винить нас — Богами клянусь, что долг жизни для нас свят!

Долг жизни… Клятва, которую приносят те, кто посвящает себя Маниту-Сеятелю, дарующему жизнь всему живому на Земле… Для них причинить вред живому немыслимо… И гнев мгновенно утих, исчез, оставив после себя лишь пустоту и гнетущую ноющую боль. Женщина шагнула вперёд, взглянула в лицо князя:

— Немыслимое ты сотворил, Ратибор. Немыслимое и неслыханное. Будь это лет сто назад — гореть бы тебе на одном погребальном костре с ней и дочкой твоей. А сейчас — счастье твоё, что хранят тебя Боги наши… Как мог ты смешать чистую кровь светлого слава с чёрной рудой существа, лишь похожего на человека? Преступлению твоему нет прощения.

Князь снова начал наполняться гневом:

— Уж не ты ли судить меня станешь?

Женщина всмотрелась в его лицо, потом отступила на шаг, твёрдо ответила:

— Есть и без меня кому осудить тебя. Народ наш. Боги Истинные. И Совесть твоя и Честь. Нет страшней и неподкупнее этих судей. И не в твоих силах заткнуть им рот, или запугать… Ибо они — это ты сам. А ты — это они. Одумайся, княже. Уходят годы твои. Род твой прерывается… А ты всё бобылём, либо вот…

Кивнула в сторону двух тел. Устало опустила плечи, шагнула к двери:

— Одумайся княже…

Ратибор приблизился к кровати — два мёртвых тела. Его не венчаной жены и его дочери. В смерти Шо-Чи приобрела какое то неземное умиротворение. А ребёнок… Осторожно развернул пелёнку… Чистое круглое личико. Маленький ротик и прямой носик. Всё же она больше похожа на него…

— Княже, повозка готова.

В светлицу просунулся один из гридней, за его спиной маячил жрец Перуна. Ратибор кивнул. Воин убрался, зато жрец не спрашивая разрешения вошёл, вперил свой взгляд в мёртвые тела. Долго, минут пятнадцать смотрел, потом стукнул посохом:

— Счастье твоё, Ратибор, что не ведала она вкуса человечины. Её душа хоть и черна, но без оттенка крови. Живи.

Князь вскинул голову, но уже никого не было. Привиделось?! Но он же явственно видел и слышал… Накрыл тело умершей делёным полотном, положил сверху ребёнка, поднял на руки осторожно, чтобы крохотное тельце не свалилось, понёс вниз. Безмолвно. Беззвучно. Большая телега, полная сена, сверху устланного коврами. Бережно, словно живую уложил, пристроил дочку рядом. Запрыгнул сам… Лошадь тронулась без команды. Возница лишь дёрнул поводья… Скорбный путь по пустынным улицам. В глухой ночной час… Но князь чувствовал сотни глаз, смотрящих на него их темноты. Их ненависть. Их горе… До сих пор гибнут люди от рук майя, а он, их вождь, позарился на одну из проклятых душ, потешил свою похоть. Среди славов девушек мало? Отныне ни один отец не отдаст за него свою дочь. Ни одна вдова не согласится выйти за него замуж. Ни одна женщина славов… Проклят его род. Проклято его семя… И ничем не искупить ему вину перед славами… Хуже того — на всех, с кем был дружен Ратибор, пала тень его вины. На Малха — махинника, на брата его, Добрыню… Одним махом уничтожил князь всё доброе, что сделал для народа и страны. И теперь проклят он…

…Стук копыт по ночному Славграду… В полном безлюдье… Вот и окраина города… Дорога пошла полем… Кончилось и оно. Холмы… Свернули в рощу. Через версту выехали на поляну, где была сложена высокая гора дров. Ратибор спрыгнул со скорбной телеги, вновь поднял на руки оба тела. Медленно поднялся на самый верх поленницы, уложил на последнее ложе из стеблей маиса. Поправил запрокинувшуюся на бок голову невенчанной жены. Устроил поудобней младенца под её боком… Хорошие дрова. Сухие. Хоть здесь проявили жалость… А это что? Огонь жрецов? Видимо, хотят, чтобы и следа не осталось от этой порчи… Что же, вовремя, как говорится. И — кстати…

…Никто из витязей ничего не успел понять, как вдруг сверху слетела нашейная княжья гривна, и раздался громовой голос:

— Брату моему, Добрыне, князем быть отныне!

Звук разбившегося глиняного кувшина, в котором хранилась огненная смесь… Мгновенно вспыхнувшее пламя, взметнувшееся до небес… И — ни звука из яростно пылающего огня… Ратибор сам приговорил себя к смерти. Сам и исполнил приговор…

…К сидящей на цепи Виолетте подступило четверо рабынь. Итальянка подняла голову и сжалась в комок — в глазах девушек горела ненависть. Они разом подняли руки и стянули с голов свои бурнусы, в которые были закутаны — на их головах не было волос… О, Боже! Значит, они… Матерь Божья. Спаси и помилуй…

— Колодки!

Из-за их спин вышел плотный широкоплечий мужчина, и девушка не успела опомниться, как её руки оказались в тяжеленном деревянном квадрате. Настоящие позорные оковы. Деревянная пластина, в которой три отверстия. Два для запястий, одно для шеи. Иногда такую делают из железа, но редко. Оно дорого. Чаще просто берут дерево самой большой толщины, которое только могут… Теперь у неё нет возможности сопротивляться, и сейчас рабыни отыграются на ней… Чья то рука рванула её за волосу. Тихий хруст рассекаемых волос, и… Её роскошные локоны, которыми она гордилась, упали прямо перед ней на грязное дерево оков… Потом раздался смех — они смеялись. Забывшись, Виолетта рванулась, но боль напомнила ей о смене статуса…

— Вытащите её наружу и посадите у ворот. Пусть каждый проходящий мимо смотрит на эту рабыню.

…Наружу?! Лучше бы она умерла!..

…А солнце всё припекает… Как мучительно болит голова… Горит нежная кожа, которая уже не скрыта волосами…

— Дар, она так умрёт.

— Хм… Рановато. Хотя… Ты прав, Алекс. Не стоит больше. Пусть её уведут вниз. А то действительно помрёт раньше времени.

— Однако, ты не знаешь жалости…

— К женщинам?

— Да…

— А разве она — женщина?

— Ведьма?!

— Она лишь имеет образ женщины. А внутри неё лишь зло, Алекс… Вспомни, что она сделал тогда с теми рабынями…

…А что она сделала? Не может вспомнить… Хотя… Да. Помнится, раз на рынке ей удалось перекупить двоих у какого то рыцаря. Смогла уговорить продавца уступить их ей, а не тому безвестному, хоть он и давал на пару монет больше. Но продавец испугался её брата… И разозлившись, что ей кто-то посмел перечить, она велела обрить обеих рабынь, а потом прогнала их голыми через весь город. И стой поры она всегда приказывала брить наголо всех женщин, которые жили в её поместьях… И её побрили… И… Значит, её тоже предстоит ещё больший позор когда её прекрасное тело увидят все, и будут пускать слюни, глядя на неё без одежды?.. И даже не прикрыться руками, потому что на ней будут колодки… Боже! Благодарю тебя за твою милосердную темноту, укрывающую мой позор…

Дар взглянул на распластавшееся на песке бесчувственное тело, толкнул ногой, но та не шевелилась. Присел, дотронулся до жилки на виске — она билась еле-еле. Значит, не прикидывается, а действительно упала в обморок… Обернулся к стоящим возле ворот слугам:

— Унесите её вниз. Пусть придёт в себя.

Те подхватили тело за колодки, потащили. Ноги, волочащиеся по земле, оставляли за собой две борозды. Дар подошёл, глянул на следы, хлопнул себя по лбу:

— Как же я забыл велеть её переодеть?!.

…Бывшая баронесса пришла в себя подвале, где раньше сидели рабы. Перед ней стояла миска с похлёбкой из гнилого гороха, черепок с водой. Колодки, Слава Господу, с неё сняли. Зато теперь на шее красовался широкий железный ошейник, цепь от которого была вделана в стену. И — тонкий рваный кусок ткани, чтобы постелить на землю. Роскошное платье, которое было на ней ранее, исчезло, и вместо него на нежном теле оказалось грубое рубище из мешковины, всё в заплатах… Жутко болела голова. Дотронулась до неё, вскрикнула от боли — кожа вздулась пузырями, из которых торчали клочки неровно остриженных волос. И девушка разрыдалась… Ещё утром она была одной из самых красивых женщин Святого Города, знатной, богатой, благородной. А теперь — последняя рабыня, да ещё такая, которая вызвала неудовольствие у своего нового хозяина, что сулит ей… От того, что представилось, Виолетте стало совсем плохо… Так и не смогла заставить себя проглотить гнусную похлёбку, просто заползла на подстилку, подтянула под себя ноги, чтобы согреться. Ночью сильно похолодало, а мешковина практически не грела. Зато стало легче голове… Но всё-равно она почти не сомкнула глаз, потому что каждое движение во сне взывало жуткую боль — пузыри на обожжённой коже лопались, текла водянистая жидкость, зато прохладный воздух касался обнажённой воспалившейся раны, и становилось легче, но лишь на мгновение, а потом наступала боль… Боль! Боль!!!

— Господин, с новой рабыней совсем плохо!

Встревоженный надсмотрщик просунул голову в трапезную, где завтракал фон Блитц.

— Что такое?

Слав оторвался от тарелки с кашей и сурово взглянул на того. Мужчина задрожал, но нашёл в себе храбрости ответить:

— Она лежит без сознания, а её голова… Лучше вам увидеть.

— Хорошо.

Парень поднялся из-за стола, с сожалением взглянув на кашу из риса. Нравилась она ему. Ну, ладно. Пойдём, глянем… Спустился по ступенькам, подошёл к распростёртому на глинобитном полу телу в рубище, надсмотрщик посветил факелом, и слав едва не присвистнул от увиденного — голова девушки с неровно торчащими клочками волос безобразно распухла, кожа во многих местах была сорвана, и из ран сочилась дурно пахнущая сукровица и водянистая жидкость.

— Не страшно. Пусть чуть отлежится — немного ей осталось…

Два дня её никто трогал, и бывшая баронесса немного пришла в себя. А на третий её вывели на улицу, но, по-видимому, из милосердия дали бурнус, накрыть голову… Она тащилась за большим чёрным конём, изредка помахивающим длинным на удивление хвостом. Когда она замедляла ход, то верёвка, привязанная к седлу, натягивалась, заставляя её поторапливаться. И — толпы людей на улицах, тыкающих в неё пальцами, смеющихся над новым одеянием баронессы и жалким видом… Что это?! Позорный столб? Не может быть! За что?.. Её привязали к торчащему из земли толстому столбу, с треском разорвали жалкое рубище, и первый же удар вымоченного в соли хлыста распорол нежную кожу до крови. Ещё и ещё удар, ещё… Она уже не кричала, лишь струйка слюны стекала из полуоткрытого рта. Глаза закатились. Палачи приблизились, проверили пульс, потом старший из них молча кивнул головой. Дар развернул коня:

— Поехали.

Фон Гейер со страхом взглянул на слава:

— Всё?

— Готова…

Некоторое время проехали молча, потом тамплиер не выдержал:

— Жестоки вы… Славы…

— Мы?! Я казнил всего лишь любительницу истязаний, издевательств над безответными рабами. А ведь они тоже люди…

— Но Виолетта де Висконти была благородной дамой!

— Благородство даётся не за рождение, а достаётся лишь тому, кто его действительно достоин! Она же — мразь! И ничего другого их род не заслуживал, Алекс.

— Но…

— Я всё сказал.

Как отрезал. Храмовник замолчал — когда слав был в таком состоянии, говорить с ним было бесполезно. Да и зачем? Рыцарь сам прекрасно всё знал и о прекрасной баронессе, и о её делах, и страшных увлечениях. Если бы не влиятельный брат, давно бы кто-нибудь возвёл красотку на костёр за некоторые дела… А до слава её друзьям и родственникам не дотянуться. Пусть лучше молят Господа, чтобы он не добрался до них… А вечером Дар напился вдрызг. До икоты. Самым дешёвым элем.

— И знаешь о чём я только что пожалел, Алекс?

— О чём же, друг мой?

— Надо было отдать её на потеху рабам сначала, прежде чем запороть.

— А почему не сам?

Дар взглянул на рыцаря с таким брезгливым изумлением, что тому стало не по себе — неужели славы не считают их людьми? Тогда не выпустил ли он демона в их старый мир, который уничтожит привычный порядок? Фон Гейер не знал, куда девать страшные подозрения, кому их высказать. Впрочем, спустя мгновение парень вновь стал таким же, как и прежде, весёлым и спокойным. Опять налил кружку эля, залпом выпил, пробормотал:

— Я спать. Утром в дорогу.

Поднялся, и преувеличенно твёрдой походкой вышел из трапезной…

…Заскрипели протяжно, с надрывом, снасти, вздулись паруса. Закричали, засуетились матросы — когг «Святой Анжелий» отчаливал от пирса Яффы. Дар стоял на носу неуклюжего судна, прищурив глаза, всматривался в остающийся за кормой грязный многоголосый город, спускающийся к морю. Душно здесь. Не в смысле погоды. В Пустыне Смерти, что на Выжженной Земле, куда жарче. Душе тяжко. Давит её. Душит длань безжалостная Трёхглавого Бога. Нет воли душе славянской. Здесь исконные вотчины чёрного Бога, Проклятого Истинными. Чем дальше отсюда, тем легче становится. Эх, скорей бы Поющие Острова, где застава Державы построена, где свои вольные люди, где дышится легко и привольно, и Храм Перуна стоит преградой дыханию Зла… Неуклюже маневрируя, распугивая лодки мелких торговцев и рыбаков, грузный корабль двинулся к выходу из бухты. Заполоскались на мачтах длинные вымпелы, запищали от натуги реи и паруса. Вновь появился фон Гейер:

— Что, грустно прощаться?

— Да как сказать? Скорее, нетерпение. Поскорей бы домой… А у тебя есть дом?

Храмовник грустно улыбнулся:

— Как тебе сказать? Сколько помню себя — всегда был воином. Вначале сражался один, потом примкнул к братьям. В одиночку гораздо труднее выжить, чем всем вместе. Я родился далеко на Севере, в Свеонии. Земли у нас скудные, их мало. Отправился искать счастья в Европу, да там и остался. Дрался то за одних, то за других… Когда ранили, одумался. Понял, что долго не протяну. Стал искать, к кому пристроиться. Увы, нас, безземельных рыцарей слишком много. А вот поместий и наделов слишком мало. И я отправился в Святую Землю. Здесь братья пригласили меня к себе. Послушничество, потом постриг, ну а дальше ты знаешь… Друг…

— Знаю. Тебе повезло всё же больше, чем тем, кто упокоился под стенами Святого Города. И кто ещё ляжет костьми, защищая чужое золото.

— Мы обороняем Святыни!

Возмутился храмовник, но Дар горько улыбнулся:

— Святыни? Мусульмане не запрещали паломникам приходить в Иерусалим молиться Христу, насколько я знаю. В отличие от вас, христиан. И подумай сам, разве тысячи людей, приехавшие сюда, явились не за богатством и землями?

Крыть было нечем. Слав оказался, как всегда, прав, и тамплиер подивился в который раз, сколь глубоки и верны выводы язычника. В который уже раз этот молодой парень оказывается прав. А тот неожиданно хлопнул рыцаря по плечу:

— Пойдём вниз, друг! Выпьем за удачное отплытие!..

…Неделя пути прошла на удивление спокойно. Ни штормов, ни противных ветров, из-за которых пришлось бы ложиться в дрейф, пережидая, когда тот перестанет. Когг медленно, но уверенно пересекал Средиземное море. Запасы вина, прихваченные Даром, быстро кончились, и теперь слав целыми днями торчал на палубе, беседуя с возвращающимися из Святых Мест паломниками, купцами и воинами. О чём они говорили, фон Гейер не знал, но судя по тому, как блестели глаза слава, тот явно извлекал из таких разговоров нечто нужное. Ну и ладно. Командор велел не препятствовать гостю ни в чём, и надо отдать тому должное — он и не злоупотреблял ни статусом, ни гостеприимством, вёл себя достаточно скромно и спокойно. Да и спрашивал, как потом удалось выяснить, совсем обычные вещи: что пользуется спросом и где, сколько стоит. Словом, вёл себя словно обычный купец. Правда, пару раз выяснял, как добраться до одного или другого места, но в этом ничего странного не было. Так что фон Гейер успокоился, а вскоре уже должен был показаться Кипр, а там и недалеко до Европы. Можно было бы пойти через Проход[49], но это было бы прямое нарушение приказа командора…

— Паруса на горизонте! Паруса!

Раздался сверху крик матроса, сидящего в бочке, и сразу на палубе началась суматоха. Снизу вылетел капитан, составил ладоши рупором и заорал:

— Сколько и где?

Матрос откликнулся сразу:

— Две галеры по левому борту, идут навстречу! Паруса косые! Косые!

— К бою! Это пираты!

Алекс бросился вниз, грохнул кулаком в дверь каморки слава и выдохнул:

— Алжирские пираты!

Против ожидания тот расплылся в улыбке:

— Ну, наконец то, а то и подраться толком не получилось. Сейчас буду…

…Слав появился на палубе где-то через четверть часа, отмеренного временной свечой в фонаре. Тамплиер окинул его взглядом, но не заметил ничего необычного, кроме того, что тот не взял щита. Сверху доспех закрывала принятая в Ордене кота с крестом, в которой слав ходил постоянно, так что… Впрочем, взглянув ещё раз на воина, рыцарь заметил самое главное — Дар перевесил свой меч так, что его рукоятка оказалась за левым плечом. И точно такая же витая проволокой перекладина выглядывала из-за второго плеча. Он взял два клинка?! Матерь Божья, надеюсь, слав знает, что собирается делать… На корабле, между тем, царила суматоха: волокли стрелы и камни, тащили дротики. Галеры ниже когга, а значит, у христиан есть кое-какое преимущество… Все воины, что находились на борту, уже облачились в доспехи, да и прочие путешественники не собираются сдаваться без боя. Даже дети, которых, кстати, не мало, уже вцепились в ножи и готовы драться. А что делать? Эти фанатики не пощадят никого, за исключением лишь молодых женщин, которые станут их подстилками, а потом рабынями. Ну а из мужчин шанс уцелеть лишь у самых юных, которых потом кастрируют для гаремов… Как назло, ветер вдруг стих, и паруса беспомощно заполоскали. Алекс стиснул зубы — проклятие! Теперь ни сманеврировать, ни оторваться. Вёсельные корабли имеют неоспоримое преимущество в такой ситуации! Вот, кстати, и они… Две длинные узкие галеры, мерно взмахивающие рядами вёсел. И… Толпы воинов на палубах… Вот же… Проверил свой меч, подаренный ему в Державе, хорошо ли тот ходит в ножнах…

— С нами Бог!

Рявкнул кто-то из тамплиеров, и восторженный рёв потряс всё вокруг:

— С нами Бог!

Между тем галеры подходили всё ближе, охватывая когг с двух сторон, фон Гейер прикинул — примерно три сотни воинов. А их — двести. Вместе с паломниками. Вряд ли они отобьются. Бросил короткий взгляд на слава — тот по — прежнему улыбался, причём улыбка стала ещё шире. Странный он, неужели не понимает, что это не турнир? Хотя он и не видел, что тот может на самом деле. Поединок? Именно, что поединок. А в битве совсем по другому…

…Стая стрел сорвалась с бортов корабля, и смертоносные жала полетели к мусульманские галеры. Кому то не повезло, и арабы отозвались зловещим переливчатым улюлюканьем. Миг, и уже с их кораблей залпом ударили лучники. Тамплиер присел, и стрела, пролетев над его головой, вонзилась в кого-то позади. Послышались стоны и крики. Снова залп, потом стрельба из луков пошла без всякой команды, все, кто успевал, спускал тетиву, спеша опустошить колчан и достать побольше врагов, как с той, так и с другой стороны. Вот уже метают дротики… Значит, враги… Додумать тамплиер не успел — с сухим стуком за борт ухватился первый крюк, второй, да и с противоположной стороны тоже началось… Ловким ударом он снёс показавшуюся над планширом голову в обмотанном чалмой шлеме, меч пошёл назад, но тут сзади прилетело копьё. Ударило в бок, рыцарь задохнулся. Доспех работы славов выдержал! Только больно. А, ерунда! Обернулся — похолодел — с той стороны густо лезли вопящие мусульмане, сметя жидкий заслон из матросов и нескольких рыцарей. Вот рубится один из них, но арабы одолевают, и вскоре тамплиер скрывается под грудой копошащихся тел. Миг, и оттуда вылетает отрубленная голова, падает ему под ноги. А дальше уже оглядываться было некогда — и здесь началась рубка… Кривые мечи, короткие пики, круглые щиты. И распяленные криком рты, изрыгающие богохульства. Алекс медленно пятился назад. Но пятился — не было никакой возможности удержать визжащую орущую толпу, машущую сотнями мечей в одиночку. Экипаж уже был практически вырублен, и мусульмане уже явно готовились праздновать победу… Плохо умирать так…

— Посторонись, друг.

Слав? Он ещё цел?! Рука, поднятая для удара, остановилась, потому что перед ним была затянутая в доспех спина Дара. Тот спустился по трапу, ведущему на кормовую надстройку, где спасались женщины и дети, заступил дорогу визжащей Орде. Те вроде как замялись, давая краткую передышку, а парень вдруг выхватил оба меча, затем рванул коту, и фон Гейер замер — он не видел подобного доспеха раньше…

— Ну что, твари вонючие, повеселимся?

Громоподобным голосом рыкнул витязь на родном языке, и Алекс понял его — не зря столько времени они провели вместе. А потом тамплиер только и смог прошептать: Патер Ностер…


Глава 13

Остановить обоерукого воина, то есть, того, который бьётся двумя мечами сразу, может только точно такой же — владеющий давно и прочно забытым в Европе и Азии искусством, чего уж говорить о мусульманах, которые всегда уступали Западу во владении мечом? И Дар показал, что такое настоящий бой… Молнией метнулся клинок вперёд, враг рефлекторно вскидывает щит, но меча уже нет перед глазами, зато второй уже проворачивается в его животе, даже не заметив кольчуги — хвалёные дамасские клинки разлетаются на части, словно сделаны из гнилого дерева. Им не устоять против истинного славянского булата, который является прямым потомком древнего мифрила, из которого ковали себе оружие Боги. Другой пытается нанести удар, но длинный и узкий клинок описывает сверкающий круг, проворачиваясь в натренированной кисти, и конец кривого меча отлетает в сторону, зато второй меч чётким выпадом, словно жалом змеи входит в глазницу противника, и на краткое, но невыносимо жуткое мгновение показывает своё острие из пробитого тюрбана, опоясывающего островерхий шлем. Очередной удар наносится точно в промежность. Снизу вверх, и попытка отбить его парируется вторым мечом… Сколько бы враг не пытался, каким бы искусным он не был, но он всегда будет опаздывать, потому меч в ругах воина и его же защита, его же щит, а у противника лишь один клинок… И сходятся два лезвия вместе, и из отрубленной шеи бьёт вверх сочная прерывистая струя крови, которую по прежнему качает ещё не получившее приказ о смерти сердце… Отсечённые руки… Разрубленные щиты… Дурно воняющие внутренности, бьющиеся на скользкой от крови и желчи палубе… Кто-то поскользнулся и сбил темп нападавших, а воин в непонятном доспехе пользуется этой крохотной заминкой, чтобы достать сразу двоих арабов в выпаде, легко протыкая их щиты. И те опять застывают на месте — ну не пользуются нигде такими приёмами! Принят лишь рубящий удар! А Дар вновь крутит колесо одним клинком, ставя перед собой защиту, отбивая летящие в него дротики и стрелы, а второй словно жало змеи собирает жертвы.

— Демон!.. Ифрит!!!

Жуткая улыбка освещает лицо витязя, и он на миг взбрасывает к небу скрещённые клинки, и кричит громовым голосом на родной речи:

— Перун, тебе эта жертва!

И наливаются кровью глаза, и рука становится крепче и быстрее, ибо Бог-Воин услышал тебя, витязь, и жаждет чужих жизней… Сверкающий круг перед Даром, образованный левой рукой с вращающимся в ней мечом начинает смещаться, разворачиваясь ребром к врагу. Зато теперь начинает петь песню ветра и второй клинок! Идеальная, просто нечеловеческая согласованность действий, отработанная долгими годами тренировок, когда едва клинок покидает одну область пространства, как это же место занимает второй… Лет через семьсот скажут, что это принцип циркулярной пилы… А тут — две, вращающиеся навстречу друг другу… И скорость такова, что мечи воспринимаются глазами, как сплошной серебряный круг…

— Я пошёл, друг!

Вдруг слышится в ушах фон Гейера, и застывший от ужаса тамплиер вдруг видит, как один единственный рыцарь спокойно направляется в толпу, замершую почему то на месте… Хруст, визг, вой, брызги мяса, крови… И спокойное неудержимое движение мясорубки в человеческом обличье вперёд, через толпу… А потом — истошный вопль невероятного, животного ужаса людей, понявших, что сейчас они все умрут… Все. Без исключения. Ибо кто-то успел заглянуть в глаза смерти и крикнуть, что там ничего нет, лишь пустота… Такая бывает лишь у тех, кто не заметив давит муравья или букашку, потому что когда люди убивают друг друга у них проявляются эмоции. Даже безразличие можно причислить к ним. Но этот воин не видит в своих противниках людей. Для него они мусор, который надо вычистить… И жуткая песня ветра, которую поют его клинки, и два серебряных прозрачных круга, одновременно и щиты, и оружие… И меняющийся характер их движения, иногда мечи описывают восьмёрку, прикрывая Дара сзади, словно есть у того глаза на затылке… И последний задушенный то ли вскрик, то ли хрип, когда останки того, кто пытался бежать, валятся через борт, ловко подброшенные ногой в подшитом акульей кожей сапоге морского витязя Державы… Слав остановился — всё. Его разум подсказывает, что живых противников не осталось. Скучно. Он то думал, что мусульмане умеют драться. Увы. Они владеют искусством ещё хуже рыцарей из Европы. Есть ли бойцы, которые могут быть равны в бою славам, не забывшим древние наставления и приёмы? Увы. Кажется нет. Ибо секрет истинной стали в старых землях давно утерян. А повторить то, что только что сделал он, не под силу никому, имея оружие, изготовленное здесь… Да и доспех нужен специальный, и, конечно, тренировка. Ежедневная, упорная, не жалеющего и не щадящего себя воина. Через боль, усталость и кровь, ибо часто ранишь себя поначалу, когда упускаешь момент концентрации и клинки, ударив друг друга, портят рисунок и отлетают в разные стороны. Здесь нужна не сила — за неё работает сталь! Здесь нужна ловкость и согласованность работы кистей, плюс прочные сухожилия. И ещё — пустота. Мыслей. Чувств. Разума. Отрешённость — вот ключ к искусству обоерукого воина. Отрешённость и тренировка. И лишь спустя десять-двенадцать лет после начала учёбы можно узнать, получится ли из тебя такой, или лучше забыть о дивном мастерстве и стать простым меченосцем или стрелком… Короткое резкое движение, и с клинков слетает кровь. Они вновь девственно чисты. Беззвучно входя в ножны, закинутые в них не глядя. И замирает слав на носу когга, вглядываясь в горизонт. Потом подходит к одному борту, бросает короткий взгляд вниз, на прикованных к вёслам гребцов. Отворачивается, подходит к другому борту — смотрит туда, откуда ему навстречу глядят десятки испуганно-изумлённых глаз. Рабы не могли видеть, что творилось на палубе. Но они слышали. И Песню Ветра, и сытое чавканье Мораны, довольной обильной жатвой. Смех Перуна, получившего богатый урожай душ, и жуткие крики тех, кого секли на части заживо… И им страшно. Они никогда не слышали ничего подобного, хотя некоторые плавают с пиратами уже не первый год и насмотрелись и наслушались всякого… А слав уже возвращается, и те, кто видел, что творилось на палубе, смотрят на него, как на живого Бога…

— Алекс, там христианские пленники на вёслах. Помоги им освободится. Потом пусть уберут корабль от мяса и доведут когг до места назначения. После этого могут быть свободны. И ещё — на галере, которая справа, ещё кто-то остался. Так что будь осторожен.

Против воли тамплиер кивнул, опустившись на одно колено, словно перед самим магистром:

— Встань. И прекращай такое. Я ненавижу раболепие. И не хочу терять друга, взамен получив всего лишь слугу.

Фон Гейер поднялся, с трудом скрывая дрожь, спросил:

— Что это было?

— Жертва. Моему Богу — Перуну-Воителю, и сыну его — Маниту-Сеятелю. Других Богов у меня нет, и не будет.

— Но..

- Займись людьми. Мне не хочется задерживаться здесь дольше необходимого.

Помимо воли тамплиер подчинился… Как Дар и говорил, на первой галере кроме рабов на вёслах никого не было. Бросив бывшим пленникам пару мечей и кинжалов, тамплиер спустился на вторую галеру. Тоже самое — обросшие, грязные вонючие люди, в лохмотьях, в которых угадывались когда-то обычные одежды. Некоторые вообще голые. Так же нашёл оружие, бросил под ноги гребцам:

— Разбивайте ваши оковы и забирайтесь на когг!

Галера взорвалась победным рёвом. Многие не могли сдержать слёз, а тамплиер прошёл на корму, к роскошно отделанной надстройке, выбил запертую дверь, вошёл — после яркого пронзительного света ему показалось, что там темно, и он едва уловил движение справа от него, а потом только заметил скользнувшую тень. Что-то блеснуло, и он машинально махнул мечом. Тот ударился во что-то мягкое с тупым звуком, послышался слабый вскрик, и только тут он рассмотрел полуобнажённое девичье тело. Присел, коснувшись виска — поздно. Меч славов разил наповал. Живых, как он сам видел, после его удара не оставалось. Да и тут разваленное горло говорило само за себя. Распахнул двери, обернулся — красивая еретичка… Волосы густые, завивающиеся, правильные черты. Только уж больно тонкая. Но это на любителя. Кому как. При залившем каюту свете осмотрелся — ага. Вот там явно казна… Легко сломал замок, точно. Золото. Отлично. Подхватил сундучок подмышку. Немного, монет двадцать. И то хлеб. Хотя тот же Дар подарил имущество Ордену почти на сто тысяч дукатов — все владения де Висконти. Он всё-равно уезжает, зачем ему здесь земли и сервы?.. К вечеру когг вновь двинулся от места бойни, позади него остались две горящие галеры…

…Когг причалил в Пизе, поднявшись вверх по реке Арно. По прибытии тамплиер сразу отправил гонца в местное командорство, и вскоре отряд рыцарей прибыл на пристань, решив все вопросы с властями. Освобождённые рабы получили свободу. После того, как выгрузили коней, не откладывая в долгий ящик, слав и тамплиер в сопровождении десятка воинов двинулись в Ла-Рошель, где базировался основной флот и был собран первый караван выкупленных славянских рабов. Ну и, естественно, слава дожидался магистр де Сент-Аман, которому не терпелось побывать в таинственной Державе… Так и двинулся небольшой отряд из двух рыцарей и десяти простых солдат по Европе, из Тосканы, что в Италии, во Францию, знаменитый город Ла-Рошель… Итак, по Священной Римской Империи, потом в герцогство Бургундское, и далее — во Франкское королевство, в новый город, всецело обязанный своим возникновением Ордену тамплиеров, сделавших его своей неофициальной столицей… Путешествовать в то время было довольно рискованным предприятием — города, леса и деревни просто кишели всякой нечистью: разбойниками обыкновенными, которыми становились из-за невыносимых поборов, притеснений, и даже болезней. Разбойниками военными — уж слишком много всякого вооружённого люда шаталось в те годы: наёмники действующие и бывшие, те, которым не заплатили и с кем честно рассчитались, просто народ, оказавшийся в нужное время в нужном месте, чтобы разжиться оружием, оставшимся на поле брани после того, как пара шаек истребит друг друга. Словом, те, кто носил на боку меч. Ну и, естественно, разбойники сиятельные. Безземельные рыцари, младшие сыновья, бастарды, и прочие, прочие, прочие. Зато каждый хотел есть и пить, по возможности вкусно и сытно, и, желательно, до отвала или вволю. А самое главное — ничего не делать. Так что шансов доехать спокойно для тамплиеров было, прямо скажем, не так уж и много. Ну а желающих отобрать их имущество ещё больше. Привлекали внимание и свирепый жеребец слава, и гружёная повозка, и солдаты, и сами храмовники. Ведь всем было известно, что тамплиеры — крупнейшие ростовщики и банкиры всего христианского мира, и сам король, и не один, к тому же, не раз одалживался у Ордена серебром или золотом… Впрочем, восьмиконечный крест значил не мало. Ну а когда началась собственно Франция, даже выкатывавшиеся из лесов или рощ банды разбойников убирались обратно, рассмотрев восьмиконечные кресты. То ли потому, что тамплиеры, в случае нападения ни них или на денежные караваны не успокаивались, пока не развешивали всех виновных в этом в качестве бесплатных украшений, то ли в знак признательности за то, что в голодные годы, а буквально недавно был неурожай, спасли тысячи человек от смерти, следуя своему обычаю обязательно сажать за стол братьев прохожего… Так что можно сказать, что путешествие пока шло без проблем, хотя поводов поработать мечом хватало. Слав в эти стычки не вмешивался, предоставляя возможность разбираться с неприятностями рыцарям и солдатам. А когда его спросили, почему он так делает, когда на когге уничтожил несметное количество сарацин, пояснил — что если его опознают, то они никогда не доедут до места назначения, ибо соберётся толпа живых покойников, жаждущих доказать всему миру, что они гораздо лучше. Словом, у него нет желания вместо того, чтобы ехать — драться при каждом вызове. Дара поняли и объяснение, поразмыслив, приняли…Так добрались до Пуатье, откуда не так далеко было до Ла-Рошели. И, как говорится, вляпались. Да так, что…

…Первое, что заметил Дар, выехав на заполненную народом городскую площадь — это большой помост, на котором красовалась виселица. Но главное было не это, а другое — рядом с виселицей был установлен большой котёл, в котором что-то сытно и сочно булькало, а одетые в одинаковые алые одежды личности суетливо подкидывали дрова в огонь, жарко пылающий под ним. Он резко осадил жеребца и обернулся к Алексу:

— Что такое?

Тот равнодушно пожал плечами:

— Скорее всего, поймали фальшивомонетчика, будут варить в смоле. Либо испытывать ведьму кипятком. Останется жива — оправдают. Нет — значит, ведьма.

— Сурово… После кипятка в любом случае никто не останется живым.

Подъехавший брат Бонифаций загнусавил было:

— Святая великомученица Лукерия, проживавшая в Риме…

Слав вскинул руку, обрывая готовую затянуться до утра проповедь храмовника:

— Тише, брат. Приговор зачитывают.

И верно — на помост вышел герольд в богато расшитой одежде, развернул с важным видом свиток и, прокашлявшись, заблажил во всё горло:

— По приказу Святой Церкви предаётся казни девка Францишка с Руси, раба виконта де Блюе, наведшая на него порчу, из-за чего честный рыцарь оказался расслабленным…

Толпа просто покатилась от смеха, не удержался и слав:

— Это же надо быть таким идиотом, чтобы признаться на весь город и всю округу в своей импотенции!

Окружающие его тамплиеры тоже заулыбались. Но в следующее мгновение Дар вдруг стал серьёзным — на помост вытащили молоденькую девушку, вряд ли старше шестнадцати лет в простом изорванном платье. Она еле шла, поскольку её ноги были покрыты страшными ранами, обнажённые руки так же исполосованы кнутом, и несчастная фактически висела на руках палачей. Герольд тем временем продолжал:

— Приговорена она, после следствия, учинённого каноником Святой Церкви нашей Теодальдом из Бургоса, как ведьма, к казни в кипящей смоле, поскольку упорствующая и не раскаялась в вере своей еретической.

Дар вдруг тронул своего жеребца, расталкивая толпу широкой конской грудью. На него шикали, пытались огрызнуться, но увидев рыцаря, да ещё и тамплиера, в страхе умолкали, и слав уверенно пробирался к месту казни. Приговор уже был зачитан, и герольд вновь с важным видом скатал свиток в трубку, показал толпе печать, болтающуюся на нём, потом вновь открыл рот:

— Кто желает сказать?

Раздался чей-то визгливый голос:

— Ведьма!

И потух. Зато в ответ позвучал весёлый бас:

— Этот виконт от рождения импотентом был, поскольку на женщин у него не встаёт, а только на детские попки!

Толпа восторженно загоготала, но герольд вскинул руку:

— По обычаю древнему предлагаю спасти девку. Спрашиваю в первый раз — Кто желает взять её в жёны?

Мгновенно воцарилась тишина, слав наклонился к последовавшему за ним солдату:

— Почему все молчат?

— Взявший её в жёны сам может стать рабом. Либо должен будет возвести её в титул, а это стоит не меньше двух тысяч денье[50].

— Понятно…

Между тем герольд вновь крикнул:

— Спрашиваю вас второй раз, кто готов взять её в жёны?

И вновь тишина. Стоящая на помосте девушка качнулась, и до этого бледное лицо стало совсем, как мел… Герольд открыл было рот, собираясь закричать в третий раз, но тут сверкнул меч, выхваченный из ножен, и спокойный голос произнёс:

— Я.

Разодетый хлыщ даже качнулся от неожиданности:

— Что — я?

— Я, рыцарь Дар фон Блитц, готов взять эту грязную девку в жёны.

Герольд хитро прищурился:

— Известно ли тебе условие, рыцарь фон Блитц?

— Две тысячи денье? Конечно. Где и когда?

— Здесь, и сейчас.

Герольд заулыбался — у неизвестного спасителя ничего нет. А такая сумма должна занимать немало места. Но рыцарь, судя по имени, германец, спокойно открыл сумку своего седла, немного покопался в нём и вытащил нечто, от чего у тех, кто увидел, точно так же открылись рты, как и некоторое время назад в Святой Земле…

— Мне за него давали сто пятьдесят тысяч динариев. Какой титул я могу приобрести для этой девушки?

— А… Ва… А…

Дар одним могучим прыжком оказался на помосте, оттолкнул палачей, и когда ведьма начала падать, лишённая их поддержки, подхватил славянку на руки, и точно таким же прыжком оказался вновь в седле. Обернулся:

— Все условия соблюдены, герольд?

— Д-да…

— Сдачу принесёшь в командорство Ордена тамплиеров в Ла-Рошели.

Тот взмолился, едва не упав на колени:

— Но у города нет таких денег!

Дар усмехнулся:

— Тогда город будет у меня в долгу.

И тронул своего жеребца к ожидающим его тамплиерам. Шагом соскочил с коня, перед ним предупредительно отдёрнули полог тента, и он бережно уложил её на постеленную там солому, на которой все отдыхали по очереди, поскольку двигались практически без перерыва. Потом обернулся к сопровождающим его воинам и тихо, едва слышно произнёс:

— А теперь уносим ноги, и быстрее…

…Только оказавшись за городскими стенами слав успокоился, до этого непрестанно торопя своих спутников. Фон Гейер не выдержал:

— С какой стати ты так спешишь? Ведь всё по закону!

Дар хитро прищурился и показал назад, остановив своего жеребца:

— Слышишь?

Все тоже остановились — за стенами Пуатье набирал силу рёв толпы…

— Это ещё только начало — сейчас они камешек делить начнут между городом и сеньором…

Тут уж рассмеялся даже Брат Бонифаций… Но Алекс показал подбородком на повозку:

— А она? Что с ней?

— Ты же слышал — она с Руси. Только имя какое то не такое. Наверняка уже здесь перекрестили. Значит, землячка. А помочь земляку — святое дело.

— Это я понимаю. Тут другое — ты пообещал взять её в жёны перед городом, а значит, что по прибытии в Ла-Рошель тебя обвенчают. Ибо мы обязаны показать судье в Пуатье, что таинство было свершено, иначе нас обвинят в ереси и пособничестве ведьме.

Слав посерьёзнел — как то в порыве благородства он об этом не подумал. Потом отчаянно махнул рукой:

— Ладно. Согласен…

А чего бояться? Брак по обычаям Распятого в Державе уж точно не признают. Так что… Но вообще надо помочь девчонке — всё-таки, хоть и седьмая вода на киселе, а своя… Спрыгнул с коня, зацепил поводья за крюк, вделанный в доски повозки, сам забрался внутрь и оттуда махнул рукой, мол, поехали. Тамплиер пожал плечами — сам решил, тебе и разгребать… Слав осторожно откинул лохмотья с ног девушки — мать моя… Похоже, испанские сапоги или тиски… А здесь — точно калёное железо. Скоты! Звери! Едва не зарычал от бешенства, но сдержался. Полез в свои сундучки, достал мази, стал обрабатывать. Очень осторожно, бережно. Смывал грязь, накладывал чистые тряпицы с лекарствами, забинтовывал. Закончив, хотел перейти выше, но вдруг наткнулся на настороженный взгляд зелёных глаз. Молча протянул руку, сдёрнул с тюка плащ, прикрыл её ноги, потом взял левую руку, снова прошипел нечто неразборчивое — хуже дикого зверя эти франки и слуги Распятого… Опять началась кропотливая работа: промывание, наложение тряпиц с лекарствами. Девушка охнула, когда телега качнулась — уж спина то точно исполосована… А он её, естественно, прямо на раны уложил…Вот балда!

— Эй, перевернись на живот, надо твою спину в порядок привести.

— Ты — русич?

Чуть не треснул себя по лбу — машинально, забывшись, обратился к ней на родной речи, как то расслабился, узнав, что она с Руси… Отрицательно мотнул головой, и увидев, что та сжалась, уже не таясь, пояснил:

— Слав я. Одного корня мы люди.

— Слав? Не слыхала…

— Свой я. Не бойся. Сейчас тебя подлечим, а потом к нашим отвезём. Кстати, почему тебя Франциской назвали?

— Ладога я. Это их поп меня так окрестил.

— Понятно. Ладно, Ладога. Всё плохое для тебя закончилось…

…Когда он закончил обрабатывать исполосованную плетьми спину, на которой не было живого места, и прикрыл её вторым плащом, она повернула к нему голову и спросила:

— А ты действительно на мне женишься?

— По их обычаю? Да.

— И ладно.

Опустила свою головку на скрещённые перед собой руки и вдруг мгновенно уснула. А Дар прислонился к стенке повозки, глядя на укрытое алыми плащами девичье тело, на котором не было живого места от пыток и избиений, и задумался…


Глава 14

Добрыня молча смотрел на тяжёлую серебряную княжескую гривну, лежащую перед ним на столе. Тяжёлую не потому, что весила она не мало мама по себе. Тяжёлую, потому что ответственность возлагала на своего обладателя неимоверную. Сорок миллионов подданных, огромные земли, половина из которых стоит пустыми до сих пор, спустя пятьсот лет после высадки славянских поселенцев на ней. Но самое главное — это Долг перед племенем, перед Богами. Спасти родной мир от чумы, несомой Распятым, Проклятым Истинными. И для этого нужно совершить невозможное… Брата он понимал. Видел ту людоедку. И сразу ощутил связь между Ратибором и этим… Исчадьем Подземного царства. Но не душевную, а телесную. Хоть и ненавидела старшего брата эта полузверь — полудевица, но без него бы жить уже не смогла. А брат… Что брат? Дела государства забирали у него все силы, и он совсем не научился общаться с женщинами, почему, в конце концов, и закончил свою жизнь так нелепо и страшно. Да и не смог бы слав жить без своего чудовища. Зачах бы, умер от тоски. Потому и выбрал злую участь — взойти на погребальный костёр с ней, своим роком, своей судьбой… И переложил свою вину и свои деяния на плечи среднего брата. Младший сейчас в Европе, плетёт шпионскую сеть, привязывает крепче Храмовников к Державе серебром и посулами. Долго колебались Соколовичи, прежде чем отправить одного из них в самую пасть зверя. Совещались со жрецами, знающими души людские лучше их самих. Беседовали с тайниками, обладающими Даром видеть. И со старыми, не забывшими ещё искусство прежних, шаманами. Общались и с ведунами, и с кобниками, и с ведьмами, и с кикиморами. Бросали кости, принесли в жертву ягнёнка чёрного подземным богам, вспомнили о Велесе и Свароге, о прочих Богах. Но всё же решились. Дар среди братьев больше всего талантов унаследовал, да и знал не мало. Ратибор последыша при себе держал, в отроках, и доверял ему, как самому себе. Так что поехал младший в логово Проклятого, а сердца братьев старших места себе не находили — как он там, что с ним… Правда, все ведуньи в голос утверждали, что всё с ним хорошо, доволен тот, как приняли его тамплиеры, что показали, что рассказали. Но одно дело бабки, что в блюдечко смотрят, по которому наливное яблочко заговоренное бегает, да в колодец с водой. Другое — что на самом деле творится с братом младшим, любимым…

…Перевернул тетрадный лист, где Ратибор делал записи перед смертью своей. Всё-таки старший Державу на первое место ставил, а не то, что у него в штанах, как злые языки говорят. Теперь то все знают, что даже у людоедов свирепых жёнки человечье мясо не едят. А тогда, три седьмицы назад, осудили бы не задумываясь… Первое — совершенствовать огненный бой. Повысить точность стрельбы и мощность огнебоев больших. Увеличить скорость перезарядки. Ручные огнебои полностью переделывать надо. Они совсем по-другому, чем большие действовать должны. Снаряжать для боя долго, и построение для стрелков таких тоже разработать нужно. Поручить Малху думать над этим… А верно. Пока ручницу зарядишь — лучник тебя стрелами, что чучело утыкает. Долго, ой, как долго приходится снаряжать огнебой, прежде, чем в один миг выпалить: прочисть ствол после выстрела. И тщательно — не дай Боги, искра останется! Потом насыпь зелье огненное, прибей пробойником[51], забей пробку войлочную туго, до упора. Забей пулю. Снова забей пробку. Вздуй фитиль, вставь в курок. Взведи курок. Насыпь зелье на полку, прибей пальцем. Целься. Стреляй. Снова по новой. И опять сначала. И всё — на ходу, а то и на бегу. Зелье просыпается, пули теряются. Искры от фитиля раньше времени на зелье попадают… С большими огнебоями хорошо! Малх додумался по нескольку задних частей лить, да на резьбу сажать. Пока расчёт целиться, да стреляет, в обозе задник снаряжают. Да и короткий кусок трубы куда легче снарядить, чем длинный ствол! Руками всё делается. Правда, пришлось станки изобретать, хорошо, что в книгах из Арконы вывезенных много всякого полезного нашлось! В том числе и про станок с подручником. Ныне не мастер резец в руке держит, надрывает все силы, а специальный подручник. Куда легче стало людям работать, да и больше делать стали. Но к малым огнебоям, как ни придумывай, ничего не применить. Не могут два мастера одинаковую деталь выточить. Как ни бьются — хоть чуть-чуть, да не сходится у них. И кораблём великим, что на пару ходить должен, тоже сложности возникли. Когда малый он, то бегает по воде, словно игрушка. А как чуть больше ладить начинают — ничего не выходит. Горюч-камень жгут пудами, котлы уже не раз взрывались водяные, а лодья на месте. А ведь мысль здравая — заставить корабль не зависеть от воли ветра и вёсел. И почему на малых игрушках всё работает, а как до больших размеров доходит, то никак? То ли не доросли ещё умом до этого, то ли мастера наши где-то что-то упустили важное…

…Второе — создать сеть доглядчиков за Европой… И пометка стоит — Орден Храмовников Соломона использовать временно. Создать свою службу. Совершенно так! И никак иначе! Наши люди ради Державы и Рода Славянского живут, а те, кроме того, что Распятому поклоняются, за свою землю держаться. Что-то утаят, что-то просто скроют. В результате будем думать одно, а на деле то совсем другое выходит, однако. Так что дождаться Дара, а там думать. Да и людей, что он из полона вражьего выкупит, порасспрашивать, да тайникам глянуть дать, смотришь, что и нащупаем толковое… Ну а пока — и рыцарей используем. За серебро те и своего Проклятого продадут. Не все, конечно… А, вот же, нечистая сила! Не зная, какой у них вождь, уже выводы строишь. А ну как тот просто ищет знаний, да пытается силу набрать? И действует не столько из корысти, сколь из-за необходимости? Не спеши, Добрыня. Дождись Дара. Не спеши!..

…Третье. Обустроить крепость крепкую на Островах Поющих птиц. Использовать как заставу передовую, что будет море контролировать, перекроет пути в Державу лишним, а своим и помощь окажет, и людей, что выкуплены будут, сразу проверит и накопит, дабы не гонять пустые корабли туда и обратно. Ого! Великое дело брат затеял… Надо затребовать бумаги все, относительно этого строительства, да, по возможности, самому туда сплавать, посмотреть те места. Может, что ещё в голову придёт…

…Четвёртое. Линию пограничную вдоль границ с людоедами крепить всячески. Людей туда посылать, припасы и оружие без задержки… Само собой. Дело это едва ли не самое важное. Коли удастся истребить нечисть — можно будет народ прибывающий из Европы, туда посылать на обустройство. Станут там жить, землю пахать, мокрые леса изводить помаленьку, где нечисть людоедская прячется…

…Пятое. Армию делать больше. Нельзя, чтобы Держава с миллионами населения имела дружину сухопутную и морскую всего в три десятка тысяч воинов. Каждый мужчина должен быть воином. Пусть не всю жизнь службу несёт, а пять — семь лет. И без этого не давать ему ни жениться, ни службу державную исполнять. Огненный бой это исполнить позволяет. В Европе той, по рассказам, государства маленькие, а воинские отряды у них огромные, по сравнению с нами…

…И шестое читал Добрыня. И седьмое… И ещё много пунктов было расписано. Задавался вопросами, искал ответы. Думал. Знал ли он брата родного настолько хорошо, сколько вот видел в тетради тайной, что вёл он, от всех таясь? Смелые были замыслы, великие! Чего только стоит двинуть армию нового строя, вооружённую огненным боем, на острова, населённые людьми, возле берегов, где находятся Державы, которые лурам противостоят, и успешно. Потом покорить их, и оттуда, новую землю освоив, двинуться дальше, перекрывая европейцам пути в известные славам земли, сдерживать их походы завоевательные всеми силами, не давать расширяться. Пусть в собственном котле варятся, давят и душат друг друга, переводят силу свою в схватках братоубийственных. А когда придёт час — двинуть дружины огромные и союзников уничтожать Храмы Распятого и жрецов его чёрных, стереть саму память о нём в сердцах человеческих… На века вперёд смотрел Старший Брат. На сотни лет. И вот…

Поднялся наследник, к столу подошёл, налил себе кавы, да в окошко глянул машинально и охнул — уж ночь глубокая на дворе. А дел ещё — не перечесть… Приказал поесть принести, и пока готовили, опять в тетрадь углубился: Почему так долго нет нашего посольства от луров? То ли земли там велики очень, то ли что нехорошее с нашими послами приключилось. Узнать бы надо…

— Княже, готова еда.

Вскинул взгляд — отрок в дверях зовёт. Делать нечего. Тетрадку заветную в шкапчик запер, спустился вниз. За столом — Буян Всеволодов, глава тяжёлой конницы, Крок, старший тайников. Совсем как… Даже сердце защемило. Только нет Ратибора, и не будет больше. Сел, как обычно на старое место, где при князе сидел. Спохватился, но все молчат, никто ничего не указывает. Значит, пусть так и будет…

— Что делать думаешь?

Крок смотрит своими глазами, просвечивает насквозь…

— А что брат замыслил, то и продолжать будем. И армию нового строя делать, и флот великий создавать, и махины новые изобретать.

— С Европой что?

Это Буян уже.

— Как брат решил, так и будем. Пока пусть воины Проклятого на нас работают. Серебра в Державе с избытком. Не утруднит. А потом, когда Дар вернётся, сами начнём свою службу плести.

— Дело.

Веско молвил. Потеплели взгляды соратников. Оттаяли. Думали, мало ли, испугается брат. Остановится. Нет, твёрдо себя показал Добрыня. Продолжит дело задуманное. Ведь останавливаться в развитии — смертный приговор всем. Не только им…

— Полуденную границу я знаю. Бывал там не раз. А вот Острова Поющих птиц надо навестить. Посмотреть, как там дела идут. Только когда — не знаю. Дел немыслимо накопилось. Кого пошлём?

Тайник посидел, подумал, покрутил ложкой в каше:

— Есть у меня кандидат… Вроде бы и грамотный, и толковый… Думал его там старшим над своими поставить. Чтобы новых поселенцев разбирал, кого там оставить, а кого — и к нам привезти можно…

— Познакомишь когда?

— Пошлю орла нынче же. Через пару седьмиц приедет. А пока нам и тут работы самим хватает…

Новый князь кивнул в знак согласия.

— У Малха что?

Буян плечами пожал:

— Молчит. То ли после смерти Ратибора сломался, то ли что другое. Ничего пока нет.

Добрыня голову поднял, подманил отрока, у дверей стоящего:

— Отписать в Махинную Слободу — явиться Малху Бренданову в Славград немедля с отчётом о дела своих.

Кивнул парнишка, выскочил. Не успели кашу доесть, уже обратно спешит с листом пергаментным. Добрыня глазами пробежал, перстень перевернул печаткой вверх. Отрок тут же воска накапал, оттиснул мужчина рисунок замысловатый, вернул. Убежал вновь парнишка. Только копыта внизу по мостовой застучали.

— Добре. Нечего сейчас слёзы лить. Майя осмелели, нападения всё чаще идут на городки и селения. Народ начинает волноваться. Надо бы опять мокрые леса почистить…

— Пиши приказ армии, Буян. Завтра мне на подпись принесёшь. Проверю — подпишу. Главное не забудь — пленных не брать, будь то мужчина или женщина возраста любого. Понял? Любого!

Специально подчеркнул. Брови сдвинул:

— Я не Ратибор.

…И верно. Не старший брат он. Средний… И его ошибки совершать не собирается…

…Утро было ярким и солнечным, и это показалось новому князю добрым знаком. Гонцы ускакали, через пару дней Малх приедет. Нынче Буян приказ на подпись принесёт. Застоялись бойцы. Обнаглели людоеды, волю почувствовали. Так, взять на заметку — увеличить производство смесей горючих, да пусть махинники поработают с той чёрной жижей, что в степях нашли Великих. Глядишь, на что и сгодится… А это что такое?! Едва не вышибив створку ворот, в Детинце ворвался гонец, на ходу скатываясь с лошади. Спрыгнул, бросил, не глядя, поводья подскочившему гридню, и сердце Добрыни замерло от дурного предчувствия — на седле гонца трепетал алый лоскут, знак срочного послания. Еле передвигая ноги, посланец приблизился, и князь напрягся — неужели что с Даром? Но тот молча расстегнул сумку на боку, подал свиток. Не медля мужчина сорвал печать, краем глаза отметив, что та из Торжка на Старом океане, впился в пергамент острым взглядом. Буквы складывались в слова, а те — в предложения…

«…В град наш нынче утром посольство прибыло с Полудня, из государства инков. Просим тебя прибыть немедля, ибо явилась к нам сама королева ихняя, Мама Ольмо. Желает переговорить с тобой по срочному и неотложному делу…»

— Отдыхай.

Бросил послу. Развернулся к высыпавшим во двор челядинцам:

— Немедля послать за Буяном и Кроком! Пусть бросают все дела и сюда. Готовить коней и охрану! Гонца на отдых, да баню ему истопите!

Началась суета. Парнишку, прибывшего в Славград с вестью, быстро подхватили под руки, помогли дойти до лавки, на которую тот со стоном опустился. Тут же сильные руки начали разминать задеревеневшие от долгой скачки мышцы, а князь в ожидании вызванных соратников, подошёл к нему:

— Сам посольство видел?

— Видел, княже.

Прохрипел тот пересохшим ртом, и кто-то сунул ему ковш с водой. Гонец жадно выпил, потом уже более бодрым голосом начал рассказывать:

— Видел, княже! Как тебя перед собой — всё видел! Приплыли они на десяти плотах гигантских под парусами. На каждом — по сотне воинов. Десятый плот самый большой, на нём две мачты. Сделаны те плоты из дерева толстого, нами не виданного допрежь, и лёгкого необычайно. На плотах тех дома устроены, из суставчатого древа[52], пополам расколотого и выпрямленного. Дома большие, и те, кто на плотах плыл, в них живут. Выглядят они, как обычно люди в тех местах живут. Но рисунков синих у них нет на теле. Много воинов в доспехах из кожи и ваты растительной, так же, как и людоеды, перьями изукрашены, но отличаются сильно от тех. Головы нормальные, не тыквой, как у жрунов[53]. Зубы целые. И, самое главное, княже — они медь знают. У воинов тех булавы из меди простой и золота. Копья такие же. Порядок и строй им ведомы. Ведут себя спокойно, не озорничают, и чистоту блюдут. Воевода им подворье выделил особое — так они туда носилки со своей королевой отнесли, её ещё девицы сопровождали, лепестки перед ней сыпали. Так потом всё сами подмели и убрали. Воины её несут охрану. Меняются. Девицы их на базар ходили. Платили золотом самородным. Поначалу то медь предложили, так купцы их на смех подняли. Тогда золото стали давать…

— Ты саму королеву видел?

Гонец замотал головой:

— Нет, княже. Из наших никто её не видел! И не знаем, стара ли, молода. Про то не ведаем. Когда воевода к ней ходил, справляться, нужно ли что, особое — так его и то не пустили. Мол, не положено. Она — Богиня у них.

— Ясно…

Протянул Добрыня, теряя всякий интерес. Прозвучала дробная россыпь копыт, и во двор влетел Крок.

— Что случилось?!

Вместо ответа князь протянул ему свиток:

— Читай, пока Буяна ждём.

Тайник впился глазами, пробежал свиток сверху донизу, поднял встревоженный взгляд:

— Не ловушка ли от майя?

— Гонец говорит, отличаются они сильно…

Позади раздался сиплый голос гонца:

— У них у всех зубы целые, княже…

— Не лезь, когда не спрашивают!

Жёстко оборвал его Крок, и тот умолк. Оба мужчины переглянулись — они уже понимали друг друга без слов.

— Буян?

— Да.

Тайник прикрыл глаза, вздохнул:

— Опять, получается…

— Не думаю. Сердце мне подсказывает, здесь что-то иное…

Вновь загремели копыта, но уже совсем не так, как у коней — боевой тур Буяна бегал тоже быстро, только ритм шагов у него другой был… Въехал, остановил раздувающего ноздри тура, спрыгнул с седла:

— Ну?

Ему тоже дали свиток. Пробежал быстро написанное, вздохнул:

— Да что за дела такие? Как явились эти храмовники, так одно за другим началось… Проклятые они всё же люди.

— Причём тут храмовники? Посольства то в любой момент могут явиться. Чай, Держава! Луры же у нас сколько лет то стоят? И ничего. Зато поднимаемся в глазах людских и окружающих нас — уважают славов!

— Тоже верно. Едем?

— Воины уже ждут.

Сказал Добрыня, указывая назад. И верно — гридни в новеньких, сияющих чистой сталью кольчугах уже седлали вороных коней. Ещё три, чёрный, буланый и пегий ждали князя и его спутников. Пара минут, и все были готовы. Буян склонился к челядинцу, что-то ему шепнул. Тот кивнул, ушёл, и воин подъехал к князю:

— Двинули? Я его послал домой, сказать, чтоб не ждали нынче.

— Двинули.

Князь ударил жеребца стременами, и тот сразу рванул галопом, заворачивая набок голову…

…Сутки непрерывной скачки, когда перекусывают в седле, на ходу меняя усталых коней свежими, приготовленными заранее. Не обращая внимания на усталость. Потом полдня отдыха, и снова сутки скачки… Вылетели на холм, с которого город, находящийся внизу бухты — стоянки флота славов, как на ладони. И верно — отдельно стоят десять великанских плотов. Таких и не видывали никогда! Мачты. Паруса спущены. Дома — как на ладони устроенные. Поболе двулодников будут, однако… Уже не торопясь, лёгкой трусцой двинулись дальше. Вот и город, народ на улицах смотрит, однако не приветствует. Добрыня, совсем как старший брат, дёрнул щекой — знали бы они… А то уже заранее ярлыки клеят. Однако, посмотрим, как через год запоют… Въехали в подворье княжеское, там уже воевода ждёт, что за град отвечает. Дождался, пока князь с коня слезет, да спину распрямит. Тогда только подошёл, подал сам лично ковш с водой холодной. Добрыня выпил, взглянул на старого воина вопросительно, тот лишь рукой в сторону бухты махнул.

— Где они?

— На подворье гостевом.

В который раз подивился Добрыня предусмотрительности старшего брата — ведь именно он велел устроить в Торжке специальный двор, буде кто пожалует. И хоть пустым тот долго стоял, да вот, как явился случай, так лицом в грязь не ударили.

— Чего хотят?

— Королева их, Мама Ольмо, желает встретиться с князем славов, дабы обсудить некое очень важное дело, которое не терпит отлагательств.

— Даже так?

Бросил короткий взгляд на Крока — тот утвердительно прикрыл веки:

— Скажи, через два часа приму её. Здесь. У себя. А пока вели баню истопить…

Воевода расплылся в улыбке:

— Уже, княже, топят. Как увидели вас на вершине горы, так сразу и затопили…

…Подумав, решили заморскую королеву во дворе принимать. И места много, сколь требуется — все уместятся. И подход широкий, десять всадников в ряд пройдут на турах, и мешать друг другу не будут. А пока пускай полог от солнца натянут… Пока князь парился, да перекусывал, полотнище белого хлопка с большим знаком Державы, Громовником, натянули матросы с экипажей двулодников. Повара сбились с ног, готовя угощение, суетились многочисленные девицы, коих призвали гостей обслуживать, если пир состоится. Строились охранники — не дай Боги, что с гостями приключится нехорошее, только войны не хватало…

— Идут, княже! Из подворья вышли!

Крикнул сверху воин, поставленный наблюдать за сигнальщиками на горе. Тому был виден весь город, как на ладони. Все напряглись — ходу инкам до княжеского двора минут тридцать… Вначале услышали музыку. Непривычную уху, быструю, с чётким ритмом отбиваемым барабанами… Марш? И верно — широким скользящим шагом, как-то странно высоко задирая колени прибежали одетые в пышные доспехи из перьев воины, с золотыми шестигранными булавами, рассыпались, окружая плотными шеренгами улицу… Потом появились девушки в белых длинных платьях без рукавов, несущие в руках такие же белые, никогда раньше не виданные славами цветы, чинно шагающие по тёсаному камню мостовой лёгким плавным шагом. Тоже рассыпались в две шеренги, повернувшись лицом к центру улицы, став перед воинами. И последними появились большие носилки, представляющие из себя глухой короб, затянутый наглухо тканью с украшениями, которые несли за четыре ручки по десять воинов, с высоких головных уборах из длинных перьев. Замыкали колонну опять девицы, и снова бежали воины, только с медными шестопёрами-булавами. Все сопровождающие остались перед воротами, лишь носилки занесли внутрь. Поставили на землю. Выскочили двое полуголых мужчин, мгновенно раскатали длинный ковёр, сплетённый из птичьих перьев. Все напряглись, резко смолкла дикая музыка, и в гробовой тишине откинулась тканевая стенка. Появилась стройная лодыжка в плетёной из золотых нитей обуви, представлявшей из себя лёгкую подошву со множеством перекрещивающихся ремешков. Затем… Добрыня, да и все прочие, кто был во дворе, едва не потеряли от изумления дар речи — королева инков Мама Ольмо была высокой, голубоглазой и светлокожей… Её длинные волосы цвета гречишного мёда свободно спускались по плечам, касаясь талии, а платье доходило едва до середины голени. Не зная, инку невозможно было отличить от обычной славянки:

— Перун, огради меня от соблазна…

Прошептал еле слышно Добрыня, ибо королева мало того, что была невероятно, просто волшебно красива, но и молода — судя по всему, ей едва минуло восемнадцать лет…


Глава 15

…Вот уж воистину верно, что первое впечатление бывает зачастую обманчивым. Не так и молода оказалась королева инков, просто выглядела очень хорошо. На самом деле была она старше, но насколько — так и не сказала, лишь улыбнулась тонко на вопрос Добрыни. Куда больше её волновал вопрос, прямо скажем, более животрепещущий и насущный: всё-таки славы своими заставами смогли задавить майя достаточно, чтобы те обратили свои набеги в другую сторону. А именно, уцелевшие отряды и подрастающее в непроходимых джунглях поколение устремили свои голодные желудки на Полдень, где до самых пределов земли раскинула свои крылья Империя Инков. Она тоже была, можно сказать, не слишком добросердечной… Но и не настолько, как майя. Инки много воевали, покоряя окрестные племена, но давали взамен не меньше, если не больше: земледелие, культуру, включая собственную письменность, дисциплину и правопорядок. Если и убивали, то лишь за преступления и во время военных действий. А потом приходил администратор, назначенный императором, и началась другая жизнь — более стабильная, гораздо сытнее, но самое главное — намного спокойней, чем прежде. Всего — то — плати мизерный налог, да учи язык завоевателей. Дети же начинали посещать школу, где им преподавали науки и опять же речь инков, ибо без знания языка никто не мог занимать ни единой государственной должности. Закон, введённый самым первым правителем Манко Капака, вышедшим из таинственных пещер на севере большого озера Титикака, был очень суров, но одновременно и справедлив…

…Поняв, что на севере майя не смогут одержать победу, людоеды двинулись на юг, разоряя ухоженные поля, пожирая людей, и даже, совершенно случайно, убив самого Верховного Инку — правителя империи Тауантинсуйу, будущего супруга своей собственной сестры Ольми. Ибо закон гласил, что лишь одна жена может быть у правителя, и должна она являться его родной сестрой… Но умная женщина не очень то и пылала желанием подчиниться этому извращённому правилу, да и супруг её был младше почти на шесть лет, являясь, по существу, всего-навсего мальчишкой, ну и набеги майя усиливались с каждым днём, к тому же до империи дошли слухи, что далеко на Севере появилась новая держава, чьи люди имеют кожу цвета Богов, и обладают могучими силами… Отдавать власть боковой ветви правительница инков не желала, и, поразмыслив и посоветовавшись с верными людьми отправилась с визитом к белокожим северянам, естественно, по мнению южных обитателей… Правда, вначале разведчики в тайне от славов выяснили, что государство, о котором дошли слухи, действительно существует. Потом построили большие плоты, собрали посольство. Лишь самые знатные и преданные воины поплыли сопровождать Маму Ольму в долгом плавании. И первая же встреча с чужаками по-настоящему обнадёжила инков — такие корабли о двух корпусах индейцы никогда не видели. Поразила их и сталь, и громовое оружие, и ухоженность домов, не уступающая, а то и превосходящая имперские. Великолепные мостовые и дороги — в тайне девушки-прислужницы уже успели обследовать окрестности города. Но самое главное — в домах города были водопровод и канализация. Если первым инков было не удивить — в их городах подобное тоже было не в диковинку, то вот второе… И вот, наконец, после трёх дней ожидания, явился владыка белокожих и был готов встретиться с императрицей Тауантинсуйу… Они оба всматривались друг в друга, высокий широкоплечий слав с карими глазами, с классическими чертами лица и длинным чубом на гладко выбритой голове, знаком повелителя. Она — стройная молодая женщина, удивительной красоты, выглядящая на пять лет моложе истинного возраста… Крок, стоящий справа от князя, незаметно сунул ему локоть в бок и прошипел едва слышно:

— Очнись!

Добрыня вздрогнул, шагнул вперёд, носильщики было дёрнулись, но застыли на месте. А князь, дождавшись, пока инка приблизится, вежливо отвесил ей короткий поклон. Секундная заминка. Понятно, что в империи живую Богиню приветствовали совсем не так, но тут встречаются два равных по статусу, тем более, что Ольми — гость, а значит, вести себя должна соответственно… И светлая головка так же склоняется перед князем славов. Мужчина протягивает руку, женщина осторожно касается её своими пальчиками, и что-то произносит… На лице князя безмерное удивление. Он тоже отвечает на неизвестном остальным языке, и теперь вздрагивает Мама Ольмо, так же удивлённо смотрит на широкоплечего воина, оба застывают, но, наконец, справляются с эмоциями…

— Прошу вас, Мама Ольмо…

— Да, рекс[54]

Рука об руку они подходят к большому столу, присаживаются рядом друг с другом, и князь делает знак, чтобы никто не подходил. Пока…

— Вы знаете латынь, Мама?

— Как и вы, Рекс. Но к делу, если можно.

— Конечно. Итак, что вы хотите от славов?

— Военной помощи, прежде всего. Мой будущий супруг…

…При этих словах лицо девушки сморщилось от отвращения…

— …Решил показать подданным, что обладает всеми нужными качествами правителя, и во главе небольшого отряда, несмотря на возражения, отправился лично, чтобы покарать диких майя. В результате закончил свою глупую жизнь на пирамиде одного из множества храмов, разбросанных по джунглям.

— Но ведь у вас есть армия, неужели она не справляется?

— Мои войска деморализованы. Они считают, что если людоеды смогли победить Бога, значит, драться бесполезно. Фактически все подданные покорно идут им на пищу, думая точно так же. Отряды зверолюдей появлялись даже возле нашей столицы Куско, и ни один человек не дал им отпор. Хотя до этого случая солдаты успешно отражали все набеги. Дайте мне тысячу ваших железных воинов, с огнём в руках, и мы восстановим положение.

— Тысячу воинов, вооружённых огнебоями? Вы считаете меня столь наивным, Мама Ольмо? Как только секрет огненной смеси выйдет за пределы Державы и распространиться по Ойкумене[55], мы будем обречены.

Женщина взволнованно зачастила:

— Мы готовы отдать вам самых знатных заложников, вернуть каждого воина, живого или павшего, с его оружием, и, в конце концов, щедро заплатить!

— Славы не торгуют кровью, Мама Ольмо…

— Тогда у меня остаётся только один выход — пойти на союз с людоедами против вас. У меня — десять миллионов подданных и почти миллион из них — воины. Людоеды имеют порядка пятидесяти тысяч человек, на настоящий момент, а у нас достаточно племён, не входящих в состав Тауантинсуйу, чтобы мы смогли платить майя. Я не думаю, что вы выдержите такой напор, даже имея оружие, стреляющее огнём.

— И вы решитесь на войну?

Её лицо затвердело.

— На что угодно, чтобы спасти свою страну. Есть ещё один вариант, при котором славы возьмутся за оружие, чтобы защитить моих подданных, но не думаю, что он вас устроит…

Добрыне стало любопытно:

— И какой же, Мама Ольмо?

Она легко выдержала его взгляд:

— Брак, Рекс. Династический брак. Тогда моё государство вольётся в состав вашей империи, и вы будете вынуждены защитить собственные земли.

Мужчина даже приподнялся в кресле, в котором до этого сидел довольно расслаблено:

— И ваши подданные так легко пойдут на это объединение?!

Девушка гордо вскинула голову:

— Я — Богиня. И моё слово — закон для каждого…

Добрыня прищурился:

— И что получит Держава славов взамен, если пойдёт на подобное объединение?

Ответный взгляд был столь же расчётлив:

— Многое. И не только подданных. Наши земли богаты. В них есть то, что нет у вас. А ещё — знания. Древние, как сама жизнь.

Мужчин отвёл взгляд, опустив глаза на стройные ноги, очерченные тонкой тканью драгоценного платья. Почувствовав это, живая богиня инков неспешно сменила позу, закинув ногу за ногу. Чувствовалось, что всеми женскими уловками эта дева владеет в совершенстве:

— Мой народ знает много тайн. А мы, семья Инка, обладаем тайными умениями, которые постепенно открываем своим людям. Как ты понял, Рекс, род правителей не принадлежит к обитателям Тауантинсуйу, испокон веков живущих на той земле. И я готова поведать тебе многое, что лежит за гранью восприятия обычных людей.

Внезапно Добрыня почувствовал усталость и решил закончить разговор:

— Пустое сотрясание воздуха ни к чему не приведёт, Мама Ольмо. Итак, вы предлагаете мне два возможных исхода — первый, это союз вашей империи с людоедами и война против нас с неизвестным для обоих сторон исходом. Второй — объединение наших Держав через династический брак и уничтожение людоедов. Вынужден признать, что вы очень смелая женщина, раз решились проделать такой путь и, не скрывая истины, ведёте со мной столь откровенную беседу. А вам, живой богине, не противно будет лечь в постель с иноверцем и варваром?

Ольми подобралась:

— Вы считаете, что династический брак подразумевает и такие отношения?!

— У нас, славов, коли брак заключён, то он настоящий. Однако, к сожалению, некоторое время назад в нашей Державе произошли события, прямо скажем, очень дурные. И я один не могу решить вопрос по объединению. Если вы согласитесь стать моей гостьей на некоторое время, то тогда я немедленно отдам приказ собрать Большой Совет. И какое он примет решение, так и будет.

Князь поднялся со своего кресла, давая понять, что аудиенция окончена. Девушка тоже поднялась с плохо скрываемым гневом, и на мгновение Добрыне стало жалко её. Но всего лишь на мгновение, потом жалость исчезла — он не просто слав, но ещё и князь, который отвечает за миллионы подданных…

— Ваше решение, Мама Ольми?

Та на мгновение закусила нижнюю губу, потом промолвила:

— Могу я дать ответ завтра утром?

— Разумеется.

— Он будет у вас до того, как Солнце поднимется на ладонь над тем холмом.

— Да будет так.

Внезапно её лицо стало хищным, и слегка наклонившись к мужчине, девушка прошипела:

— И скажите своему слуге, чтобы перестал пытаться читать мою душу, иначе…

Она вдруг повела перед собой ладошкой, и от свиты славов послышался сдавленный стон, князь оглянулся — Крок рухнул на колени, схватившись за голову, на самого князя напала удивительная слабость. А Ольми вновь чарующе улыбнулась:

— Утром вы получите ответ, Рекс.

И царственной походкой двинулась к своему паланкину. Вновь повторился прежний ритуал: заиграла музыка, побежали воины своей необычной походкой, плавно проплыли девушки-прислужницы. А Добрыня смотрел вслед удаляющейся процессии. Наконец инки убрались восвояси, лишь дикая мелодия доносилась ещё какое то время, затем князь почти без сил рухнул обратно в кресло, до которого с трудом доковылял, потёр ужасно заболевшие виски, потом нащупал рукой поданный ему кубок, торопливо, залпом, осушил. Стало чуть легче, потом ему на виски легли чьи то прохладные ладони, и боль начала волнами уходить. Словно сквозь вату он слышал встревоженные голоса, а потом его просто подхватили под руки и повели в здание, где уложили на кровать, положили на лоб мокрую тряпку. Он начал проваливаться в полудрёму, но нашёл в себе силы прошептать:

— Что Крок?

— Обеспамятел, княже. Лекари над ним хлопочут. Прикажешь напасть на инков?

Добрыня даже приподнялся на локте, превозмогая слабость:

— Не вздумайте! Она в своём праве! Это мы зарвались…

И провалился в сон, глубокий и тревожный…

…Большой зелёный луг, на краю которого растут белые высокие берёзы, и тихо плывут воды большой реки… Под одним из деревьев расстелена большая скатерть, уставленная яствами. Он, в простой домашней одежде, сидит прямо на земле, пьёт густое парное молоко. Напротив, почему то в славянском сарафане — Ольми. Вкусно хрустит большим сочным яблоком, дразнясь, время от времени показывает ему розовый язычок. Совсем как обычная девушка.

— Это ты?

— Вкусные у вас плоды. У нас подобных нет.

— Ты молока попробуй — вот где сладость истинная.

Налила себе из большой крынки, глотнула, носик сморщила:

— Фу!

— Это с непривычки. А по мне — вкусно!

Снова глотнула, распробовала. Потом назад чуть откинулась, на ладошки оперлась, голову запрокинула в венке из трав полевых, улыбается, лукаво косится.

— Что?

— Ничего. Просто не думала, что всё таким может быть. Мне нравится. И ты не сердишься…

— А с чего на тебя сердиться? Чай, не муж я тебе, не брат, не родственник.

— Будешь.

— Опять начинаешь?

— Ну-ну, успокойся. Не злись раньше времени.

Снова молока отпил, действительно стал опять наполняться добродушием.

— Не обидишься, коли спрошу?

— А отвечать честно? Без утайки?

— Мы же спим? Спим. Так чего нам стесняться?

— Тогда спрашивай.

— Почему ты так за меня выйти замуж хочешь?

Улыбка с лица так и не ушла, только ещё краше стала:

— А полюбился ты мне. Сразу. Вижу, что муж ты серьёзный и честный, на других заглядываться не будешь, и с уважением ко мне отнесёшься…

И видит Добрыня вдруг себя в ином месте: восседает он на троне резном в неведомом ему каменном здании. Одежда на нём белая, перьями драгоценными изукрашенными, да каменьями дорогими. И тысячи людей ему поклоны бьют и ниц валятся. На голове князя — убор из перьев, как у воинов, что Маму сопровождали, только ещё краше, ещё гуще и больше. А она сама сидит в драгоценном наряде, нефритом украшенным и золотыми нитями, в короне золотой высокой, и улыбается довольно… Рядом — двое детей стоят, мальчик и девочка, погодки. Шесть и пять лет. Серьёзные — не по годам, так же в одеждах бесценных, и смотрят так… Пронизывающе…

— Где это я?

Теперь она улыбается:

— У тебя я в гостях побывала. Теперь ты у меня, в Куско. Столице новой Державы нашей совместной.

Нахмурился князь, а она сразу заметила:

— Что? Иль не по нраву?

Показал на склонившиеся спины людей перед собой:

— Они — рабы. А мне это по духу противно.

— Они — всего лишь простые люди. А мы с тобой — правители.

И глаза затягивают его внутрь, тянут куда то далеко, и тает воля, тает под её взором колдовским, уже не хочется спорить, пусть будет так, как она пожелает… Но падает рука на меч, и со всего маху вылетает, словно удар дятла, дерево долбящее, стальное жало, вонзается перед князем в землю, и сразу становится легче — они вновь на поле славов под берёзой сидят, и улыбки уж нет на тонком красивом лице, лишь отчаяние и злоба. К нему.

— Я же муж твой, так чего ты творишь?

Она вдруг злобно смеётся:

— Муж?! Ты всего лишь кукла в моих руках, слав!

— Кукла?

Опираясь на сталь поднимается князь с земли, с трудом. Но встаёт на ноги. Делает первый шаг к ней, второй, замахивается мечом, но Ольми не боится, и даже не пытается прикрыться рукой. Наоборот, на её личике злоба исчезает, сменяясь удивлением:

— А ты не так прост, князь, как показался. И что ты сделаешь? Убьёшь меня?

Снова зло смеётся. Но тут Добрыня откидывает меч в сторону, и тот исчезает в густой сочной траве без всякого следа:

— Размечталась! Появилось желание умереть? Слав на женщину руку не поднимет! То закон, испокон веков моим народом принятый. Или ты не женщина? Тогда — умри!

— Ха! Я женщина!

— Ну а раз женщина, то и будь ей.

Рука сама собой дотягивается до её платья, сжимается на груди, собирая ткань в горсть, заставляет инку подняться с земли. Склоняется князь, и, несмотря на град ударов кулачками по голове, плечам и груди, впивается ей в сочные губы. Потом отпускает, и та злобно шипя, отползает назад, а Добрыня спокойно ложится на прежнее место, касается своих губ рукой, смотрит удивлённо на инку, та же по-прежнему злится:

— Ты посмел коснуться Богини?!

— Сама же сказала, что люб я тебе…

Она умолкает, заливаясь краской. Отворачивается, молчит. Воцаряется пауза. И тут ниоткуда появляются ещё трое. Двоих Добрыня знает — Перун-воин и сын его, Маниту Сеятель. А вот третий… Такой же высокий, светловолосый, с жёлтыми пронзительными глазами и в одежде из перьев. Трое здороваются между собой, не обращая на слава и инку никакого внимания. Словно их нет. Усаживаются за скатерть. Неведомо как в их руках появляются кубки, наполненные неизвестно чем. Сдвигают рога, провозглашают здравицу, пьют. Ольми, испуганная до невозможности подползает к славу, пытается спрятаться за ним, но тут пернатый оборачивается, манит её рукой:

— Иди сюда, презренная.

Инка поднимается, на подгибающихся коленях приближается к троим, падает перед ними на колени, униженно изгибая гордую спину, упираясь лбом в траву, не смея поднять головы. Перун зовёт слава:

— Князь!

Спокойно поднимается Добрыня, подходит, отвешивает поклон, выпрямляется:

— Звал, воин?

— Звал. Погоди чуток.

Отворачивается Перун к гостю и говорит:

— Видел?

— Видел.

Ответствует тот. Спрашивает слава:

— Знаешь, кто я?

— Нет. Но чую, что, по крайней мере, равный Богам моим.

Все трое смеются, и Маниту-Сеятель поясняет:

— То Бог инков — Всемогущее Солнце. Самый могучий среди всех Истинных Богов, ибо он — Всё.

— Всё?

Перун подтверждает:

— Всё, слав. Всё. И теперь, когда мы, наконец, встретились, нет предела нашей силы. И придёт конец Распятому. Не сразу — но точно придёт, будь уверен. Ибо в мире Богов есть легенда: когда встретятся Трое — ослабнет Проклятый Истинными. Ибо Солнце сожжёт силу Проклятого. Воины Перуна — уничтожат его храмы и рабов. А Маниту — накормит воинов, чтобы не ослабла их сила, когда станут они разить мечом полчища Распятого. А когда сгинет последний из поклоняющихся Демону, выдающего себя за Бога, наступит на Земле Золотой Век. Только длиться он будет не сто лет, а вечно, до скончания времён.

— Значит…

— Верно, князь. Это — Бог Инков, Солнце. Наконец-то встретились мы.

Рука Бога-воина легла на плечо человека в пернатой одежде. Тот взглянул на слава, и ему показалось, что его просветили насквозь, словно Крок своим даром. Усмехнулся Бог-Солнце:

— Не прост ты, воин. Ой, не прост… Что тебе скажу — выслушай.

Кивнул Перун, подтверждая слова собеседника-друга, и тот продолжил:

— Брат твой покойный всё верно придумал. Так и действуй по плану его. Но сам только на нём не останавливайся. Тоже мозгом шевели.

Сделал глоток напитка из чудесно, сам собой наполнившегося рога, затем протянул славу:

— Глотни пару раз, но не больше.

Сделал Добрыня глоток, отпил и едва не ахнул, словно огонь прокатился по его жилам, силу почуял в себе неописуемую. А Бог — Солнце усмехнулся лукаво:

— Как тебе?

Оглядел Добрыня одну руку, другую, плечи пощупал. Вроде всё тоже самое, но силы в нём… Кажется, сейчас прорвёт телесную оболочку, вырвется наружу и спалит весь луг.

— Не перестарался ты, брат?

Прогудел Перун, озабоченно глядя на слава, но усмехнулся Солнце:

— В самый раз. Чтобы и потомкам его хватило. Но хватит подарков. Забирай женщину, слав, и живи с ней, как подобает. Выполни её просьбу…

Кивнул Перун в подтверждение приказа, а то слав уж засомневался — только явился, а уже командует…

— Возьми инков под свою руку.

— Хорошо. Но без Вече и Совета…

— О них забудь. Ты — Князь Державы. Глава её. Отныне так будет. Мы, Троица Жизни, так решила.

Громыхнули все трое Богов разом в один голос. Спохватился князь:

— Сделаю, как вы велите. Но вот с ней… Не подавит она меня? Не подчинит своей силой колдовской?

Рассмеялся Перун, улыбнулся Маниту, весело растянулись губы Солнца:

— Ты благословение от Троих получил. Так что бери, слав, женщину, и благодари нас за неё. Будет она тебе верной, послушной и умной супругой. Береги её. Понял?

— Сделаю, Трое.

— Ступай. Нам тут побеседовать надо…

И вновь улыбнулся лукаво. Махнул рукой…

…Добрыня очнулся. Приснится же… За окном темно. В покоях тоже, никого… Боятся помешать князю? И вдруг понял, что не один. Больше того — тот, второй, рядом с ним лежит. В постели… Не веря себе, коснулся осторожно рукой, ощутил высокую девичью грудь, что чуть вздрогнула и напряглась…

— Ольми?

Тихий всхлип-ответ на его вопрос:

— Это я, муж мой, Богами данный…


Глава 16

… В дверь забарабанили. Зло. Настойчиво, Добрыня взлетел с кровати мгновенно, привычно быстро оделся, рявкнул:

— Кто?

За дверью не ответили, но створки тут же распахнулись, и в комнату влетели, освещая её светильниками, поскольку было темно, четверо: двое гридней и двое инков. Те то откуда? Успел удивиться князь, прежде чем первый из незваных гостей взмахнул своим шестопёром. «А вот это плохо». Единственное, что успел подумать мужчина, привычно уходя в сторону и нанося встречный удар вытянутыми пальцами в глаза. Меднокожий взвыл от неожиданности, но было поздно. Мокро хлюпнуло, и тот, выронив оружие, схватился за окровавленные глазницы, из которых потекла кровавая жидкость.

— Айру!

Рявкнул гридень, вытаскивая меч из ножен, тут же хлюпнул — ногой князь отшвырнул его в сторону, добавив подхваченной на ходу табуреткой добротной славской работы. Далее всё было на одних рефлексах: тело изогнулось, уходя сразу от двух ударов, распластываясь в воздухе, и пропуская дубину поверх, а второй меч понизу тела. Скрючившиеся в когти руки вытягиваются вперёд, рвя податливое горло, а ноги выстреливают назад, откидывая одетого гриднем врага. В мокрой от крови руке дубина старается выскользнуть, но… Сухой треск лопнувших позвонков, брызжет жижа мозгов от смятого нечеловеческим ударом черепа… И Добрыня оказывается вновь возле ложа, на котором, прикрыв простынёй тело, сидит с поражённым лицом Ольми:

— Ты цела?!

Девушка слабо кивает. Удерживая изо всех сил ладошками крик страха. Мужчина на мгновение ласково касается тыльной стороной ладони её бархатной щеки, затем подбегает к двери, осторожно выглядывает — никого. Что за… Вот же! Ладно, у него одежда имеется. А во что одеть жену? Ни ниточки! Спохватившись, открывает шкапчик, срывает с полки порты и рубашку. Исподнее? Плевать. Сейчас не до этого! Обернувшись, бросает бельё девушке, сам сдёргивает со стены кольчугу и оружие. Вот это его меч! И сейчас кому то не поздоровится…

— Ты чего, жена?! Одевайся! Сейчас не до платьев! Враги.

Позади едва слышное шуршание хлопковой ткани. Слышен свист кожи. Оборачивается — Ольми выдёргивает ремень из петель доспехов мёртвого гридня, подпоясывается. Верно. В его одежду две таких, как она, завернуть можно. Невольно губы расплываются в улыбке, а у неё, наоборот, на лице обида. Совсем по-детски спрашивает:

— Я смешно выгляжу?

И… Первый шаг к осознанию — она говорит на его языке. Речь славов слетает с уст девы, словно родная… А если… И звуки чужих до этого дня слов легко вылетают изо рта:

— Великовата моя одёжка, да?

Её глаза округляются от удивления, только тут Ольми осознаёт… Точнее, начинает понимать… Она — в его доме. Его комнате. Более того — в его постели. Четыре трупа. Мужчина, который до сегодняшнего момента не мог, никак не мог знать язык Тауантинсуйу, совершенно свободно, без малейшей запинки общается с ней. А она, в свою очередь, так же легко, словно речь славов дана ей от рождения, говорит с ним… И она была в его постели!!! Более того, готова была позволить ему всё, словно мужу! Но он же и есть муж! Не династический, а настоящий! Так сказала Троица Жизни! И пусть он не инка, но зато — настоящий воин… Воин! Четыре врага лежат мёртвыми, и у него не было оружия. И первое, что он сделал, когда непосредственная угроза миновала, бросился к ней, узнать, не случилось ли чего? Не ранили ли её?..

Ольми залилась краской. Неужели тот сон… А сон ли это? И у них действительно будут мальчик и девочка? И она, Мама Тауантинсуйу позволит славу прикоснуться к божественному телу богини? И более того, даже родит от него?! Но кто может пойти наперекор Воле Трёх? Даже она, чьи предки пришли со звёзд… Её ладошка утонула в огромной ладони воина. Ощутила твёрдые мозоли. И он смог быть таким нежным и добрым… Стоп! Остановись! Размышлять будешь потом, а сейчас — надо спастись, для начала…

…Сумасшедший бег по лестнице, выскочили во двор и замерли на месте — сплошная стена инков и славов, ощетинившиеся копьями, перекрыли все выходы. А сверху, она успела оглянуться, сотни лучников с нацеленным на них оружием. Это — смерть?! Но что он делает?! А мужчин спокойно откладывает меч, делает шаг назад, прикрывая её своим телом…

— Что творите вы, люди добрые? Или разум у вас помутился? Коли смеете руку поднимать на князя своего, и супругу его, Богами нашими данную?

…Взрывается толпа злобными криками. Потрясает оружием. Вперёд выходит один из тех славов, что сопровождал мужа на первой встрече и пытался счесть её душу, как его зовут, Крок, кажется? Сипло кричит страшные и обидные слова:

— Ведьма она, околдовала воина! Ты совсем разум потерял, Добрыня, и не князь нам больше!

…Она чувствует, что князь улыбается, спокойно и добродушно:

— Это ты, тайник, разум потерял! Разве можно пойти против воли Богов?

Замолкает слав, но зато выскакивает вперёд Сапай Авки[56] Тольпек, раскрывает смердящую пасть и вопит, потрясая своей золотой булавой, символом власти:

— Ты, грязный слав, посмел прикоснуться и опозорить нашу Богиню! Смерть тебе!

И вдруг затихает, когда слова родного языка льются с губ чужака:

— Ты, презренный, осмеливаешься поднять руку на своего Императора?!

Смятение в рядах инков. Чужак знает божественный язык и говорит на нём! Откуда? А тот вдруг смело шагает вперёд, вскидывает вверх руки, и… О, Божественное Чудо! Вспыхивает огненный шар между ладоней его, и становится во дворе светло, словно днём, а небес гремит хор нечеловеческих голосов:

— Неразумные! Или мало вам слов князя вашего?! Откуда неверие в ваших сердцах? Избран нами Добрыня быть вашим владыкой. И быть роду его вашими повелителями отныне и до скончания Рода человеческого! Ибо так сказано нами, Тремя Богами Жизни!

И появляется над городом огромное лицо в небе… Одно, второе, третье… Падают в страхе люди, прикрывая головы руками, ибо неземной свет и пламя в глазах Богов… А оба тех, кого только что хотели растерзать, объятые неземным сиянием стоят возле друг друга и держаться за руки, не боясь уже ничего. Боги явили свою волю славам и инкам. И кто осмелиться пойти наперекор их воле? Лишь безумец? Но и тот устрашится гнева Троицы Жизни, ибо нет отныне для Богов Славов и Инков Предела… И грянул гром, что во всех концах земель Полуденных и Полуночных слышен, и высветило небо Лики Божественные вновь, и слышал голоса Богов каждый, кто жил на этих землях, на своём языке, знакомом с рождения, и видел, как побежали выстраиваться в очередь суетливую все родовые и племенные Божки самих диких народов, что в диких и глухих уголках обитают, ибо поняли те мелкие Боги, что отныне их сила и власть — Ничто, по сравнению с Троицей Жизни. И вершился строгий, но справедливый Суд Богов, и летели на землю головы тех, кто замечен был в поедании ближнего своего, и заповеданы отныне всем Правила следующие:

Ama quellanquichu — Не ленись.

Ama llullanquichu — Не лги.

Ama suacunquichu — Не воруй.

Три Божественных принципов. Три Великие Истины. И поняли отныне все, кто жил на Новой Земле, что наступила Новая эра…

…Князь смотрел, как распростёрлись перед ним и его супругой ниц, без разбора, и славы, и инки, и сам был напуган Откровением Божественным. Тишина гробовая стояла во всём городе Торжке. Даже птицы испуганно затихли на деревьях, и туры, и лошади, и прочая домашняя живность. Казалось, все ждали его Слова. Ибо он теперь для всех — Божественный Император. Не в смысле того, что он — Бог. А в том, что осенён Добрыня Божественной Милостью, и стал отныне Правителем Обоих Земель, Полуденной и Полуночной. И негромко молвил он, прижав к себе дрожащую от увиденного супругу левой рукой:

— Поднимитесь.

Зашевелились люди. Задвигались, Вставали, с ужасом глядя в небо и на чету царственную. Дёрнул щекой Император, успокаивающе нажал пальцами слегка на нежное плечико, объявил:

— Свадьба наша с Ольми через месяц состоится. В граде Славгороде, что отныне будет Полуночной Столицей Империи. А Куско станет Столицей Полуденной. И будет теперь семья Императора проживать половину года на одной половине, а вторую — на другой. Далее слушайте меня, и передайте всем: теперь единым целым является Держава Славов и Тауантинсуйу, и всяк бывший подданный одного государства прежнего равен в правах подданному другой бывшей державы. Ибо отныне все они подданные Империи. И доведите мои слова до каждого из тех, что отныне живёт под рукой Императора и его супруги…

Вновь ударил раскат грома, подтверждая слова Добрыни, и высвободилась Ольми из его руки, гордо выпрямилась, запрокинув прекрасную головку. И столь она была красива в этой обычной мужской одежде с плеча своего мужа, что едва не потеряли дар речи люди, во дворе находящиеся:

— И отныне будет так, как сказал мой супруг перед ликом Троицы Жизни и всеми подданными Империи! И не смеет никто противиться воле его. Ибо каждый, посягнувший против слов Императора, поднимает свой голос против Истинных Богов.

И вновь все, кто был во дворе, единодушно воскликнули:

— Да будет так!

Внезапно вперёд выскочил Крок с перекошенным от ненависти лицом и заорал:

— Не верьте ему! Убейте их! Немедля!

Но его уже никто не слушал, Добрыня опешил — старый товарищ и друг ведёт себя непонятно. Прищурился, и обмер — жёлтые глаза тайника светились скрытым пламенем. Но почему жёлтые? Ведь у того они серые! Выходит, это не Крок?! Нагнулся, подобрал меч, который было бросил, подержал в руке, напрягся… И по лезвию побежали всполохи синего пламени… Народ замер, а Крок подался назад, пытаясь спрятаться в толпе, но тщетно — его вновь вытолкнули вперёд. Лезвие свистнуло, рассекая воздух. Синяя полоса пронзила воздух, вошла в грудь тайника, прошив её насквозь, и… Взвыл мужчина голосом дурным, хлестнула из раны кровь чёрная, не алая. На глазах стал он покрываться перьями, вытягиваться, пряча руки и ноги, превращаясь в Пернатого Змея Кетсалькоатля, и откуда ни возьмись, появилось трое воинов, в доспехах невиданных, светом одетые. Один из бойцов был в доспехах Инка. Второй — в броне славов. Третий — в одежде меднокожего воина, с томагавком в руке и початком маиса в другой. Вонзились в тело пернатого три прямых меча, взвыл дурным голосом гад, забился. А самый большой махнул секирой невиданной, с острым наконечником клином, и слетела усыпанная перьями голова на землю… Где падали капли крови её, там дым шёл, и стонала сама Земля… Забилось тело пернатое, задёргалось, но светлый руку вскинул, ударил из ладони луч яркий, и вспыхнул злой Бог майя-людоедов, загорелся, оставляя после себя лишь кучу дурно пахнущей золы… А трое, покончив с Богом, подошли к паре царственной, кивнули на прощание, и в небо по вдруг спустившейся ниоткуда лестнице винтовой ушли…

— Найдите Крока. Настоящего! И что за четверка ко мне в покои вломилась?!

Казалось, люди сбросили какое то оцепенение, началась суета, а Добрыня обернулся к Ольми:

— Как ты? Не испугалась?

Девушка с трудом сдерживала дрожь. Мужчина прижал её к себе, погладил по пышным волосам, шепнул:

— Не бойся. Всё закончилось. Чего дрожишь?

— С-с… Страшно…

— Я же с тобой? Так чего боишься?

Она всхлипнула, прижалась к широкой груди, пытаясь найти убежище и защиту…

— Княже, нашли тайника! Он у себя, без сознания лежит! А те четверо — не наши! Никто их не знает. У славов, якобы, метка крохотная, синяя, на спине. А инков вообще никто не опознаёт.

Склонился перед ними старший гридней. Добрыня махнул рукой:

— Ладно. Ясно, что подменыши то. Пошлите на двор за одеждой Оленьки моей, и покои мои приберите. В Славгород отправьте гонца — пусть начинают готовиться к свадьбе нашей. В Куско инки пошлют вести.

— Как повелишь, княже…

Все склонили головы, засуетились. Кто-то принёс тёплый плащ, подал князю. Тот укутал супругу, так как та продолжала дрожать, сел на заботливо поданную лавку, усадил её рядышком, прижал к себе, гладя плечо. Понемногу девушка начала успокаиваться. Но тут во двор вбежала целая толпа — опять воины-инки, и прислужницы. Те с плачем бросились к своей царице, опасливо посматривая на её супруга. Откровение Троицы Жизни видели все, и возражать не осмеливался никто. Мгновенно натянули непрозрачный полог, засуетились… Время от времени слышался шёпот, позвякивание украшений, наконец полог опал, и слав вздрогнул — он ожидал всякого, но не такого: Ольми сидела в простом сарафане славов… Увидев его взгляд, пояснила:

— Я же твоя жена, и на твоей земле, значит, должна и одеваться, как положено здесь…

Кивнул одобрительно, а тут и свои подскочили:

— Готово, княже! Всё убрали, трупы выкинули собакам.

— Хорошо. Нынче охрану нести утроенную. И вам, и инкам. А завтра, поутру, отправляемся в Славгород.

— Гой Да!

Обернулся к супруге:

— Не хочешь ничего сделать?

Она глаза потупила, взяла его за руку, повела к Кроку. Вошли в его комнату, подошла к лежащему телу, коснулась рукой груди мужчины. Напряглась. Что-то щёлкнуло, задышал слав ровно, мощно. До этого вздымалась его грудь почти незаметно. А Ольми насторожилась, всмотрелась во что-то, лишь ей видимое, заволновалась. Прищурился князь, и тоже различил чёрную сетку, что тело воина укутывала, из перьев плетёную. Подошёл, ухватил за петлю, рванул. Лопнуло, и на мгновение окутавшись чёрным дымом, исчезла сеть Пернатого Бога. Снова восхищённо взглянула девушка на мужа своего. Взяла его за руку, на миг прижалась гибким телом, и вскипело всё у Добрыни внутри…

…Дар вновь осмотрел раны Ладоги. Хвала Богам, на поправку дева пошла… Прибыв в Ла-Рошель, фон Гейер умчался к магистру, доложить о прибытии. А он, подняв девушку на руки, отнёс её в выделенную ему комнатку в гостинице Ордена. Уложив на ложе, потребовал принести свои сундучки, и вновь занялся врачеванием. Снова промыл все раны, сменил мази и повязки. Воспаление удалось снять почти везде, многие из ранок и шрамов уже покрылись здоровой корочкой. Да и чувствовала себя Ладога не в пример лучше. Сытная еда и уверенность в завтрашнем дне подействовали на неё, словно исцеляющий волшебный бальзам. Та что за оставшиеся дни пути она немного пришла в себя… Едва закончились процедуры, как в дверь постучали:

— Господина фон Блитца желает видеть магистр.

Парень вздохнул — ну, вот. Начинается…

… Старик был взволнован и расхаживал по залу из угла в угол. При виде появившегося слава он сразу подбежал к нему:

— Как вы, господин фон Блитц? Здоровы? Чувствуете себя хорошо? А ваша невеста? Она в состоянии выдержать таинство?

Дар не сразу сообразил, о чём идёт речь, потом всё же догадался:

— Вы не волнуйтесь, господин магистр. Всё в порядке. А Ладога, простите, Франциска…

…Прикинул быстро, но решил перестраховаться:

— Ещё дня три нужно. И тогда можете нас обвенчать.

Тот вроде успокоился, затем предложил сесть за длинный, по Уставу Ордена, стол, внимательно взглянул славу в глаза:

— У меня к вам есть несколько дел, мой юный друг…

— Если вы о визите вашем в нашу Державу, то я не уполномочен решить этот вопрос, но гарантирую, что приложу все силы к разрешению этой проблемы. Отпишите князю, и я клянусь, что доставлю ваше письмо лично ему в руки.

— Я тоже об это подумал, господин фон Блитц… И письмо уже готово. Но у меня не только это желание… Дело в том, что мне хотелось бы послать к вам на обучение десять юношей, принадлежащих к нашему Ордену. Ибо искусство ваше в бою просто невероятно, как утверждают все свидетели…

Дар чуть заметно улыбнулся:

— Надеюсь, они не старше пяти лет?

— Что?!

Тамплиер был по-настоящему потрясён:

— Вы учились искусству воина с пяти лет?!

Слав утвердительно кивнул.

— Увы. И лишь я, один из трёх братьев смог перенять полностью искусство обоерукого боя. Два мои брата стали всего лишь простыми, хотя и очень хорошими бойцами, но до меня им далеко. Но я готов взять ваших рыцарей в Державу, чтобы они ознакомились с тем, как живут у нас люди, обучились нашему языку и обычаям.

— Благодарю вас, мой юный друг… Но на этом вопросы закончены…

Старик вдруг улыбнулся:

— Ваша шутка в Пуатье до сих пор отдаётся эхом по всей Священной Римской Империи. Однако, вы сыграли с ними очень зло…

— Так невинную душу казнить в угоду сластолюбцу не стоило. И дорого им обошёлся камешек?

— По неполным данным, в междоусобице погибло почти три тысячи человек обоих полов. А потом подошли войска синьора города, герцога де Пуатье, и ещё пять тысяч душ вознеслись на небеса.

— Да пребудет с ними Милость Господня…

Постным голосом, скрестив руки на груди, проблеял слав, и тамплиер вновь заулыбался. Потом стал серьёзным:

— У нас выкуплено почти две тысячи человек из ваших земель, господин фон Блитц. И караван готов отплыть в любой момент. Мы хотели сделать это сразу по вашему прибытию, но теперь, в связи с тем, что ваша невеста ещё не здорова, нам придётся подождать два дня…

— Назначайте церемонию на завтра. Я думаю, что Франциска выдержит, если не слишком долго. Самую простую, без всяких пышностей.

Старик кивнул:

— Тогда не смею вас задерживать…

Слав поднялся, коротко поклонился и вышел из залы крепости. Оказавшись во дворе запрокинул голову — красиво, леший их побери! Массивные, крепкие стены тёсаного кубами камня, узкие бойницы — отсидеться не от одной осады можно… Напевая про себя песенку двинулся в гостиницу… Ладога уже проснулась — обычно его процедуры погружали девушку в короткий сон, и встретила парня обычным взглядом громадных зелёных глаз. Он улыбнулся ей, потом подошёл к столу, где уже стоял сытный ужин. Для гостя Орде делал исключение, подавая пищу ему в комнату, а не согласно требованию Устава заставлять сидеть его за столом. Подошёл, поднял крышку с большого плоского блюда, втянул ноздрями вкусный запах жареной говядины с ячменной кашей, вздохнул:

— Уоты бы сейчас… Соскучился… А, ладно.

Махнул рукой, обернулся к лежащей девушке:

— Тебя как, подсадить?

— Угу-м.

Она кивнула в знак согласия. Легко подхватил невесомое тело, перенёс за стол, устроил поудобнее за столом, дал ей ложку и нож.

— Налетай.

Сам откромсал кусок, начал наворачивать так, что даже за ушами затрещало. Ладога, напротив, отрезала маленькими кусочками, подцепляла ложкой кашу. Утолив первый голод, спросила:

— А что такое уота?

— Уота?

Почесал ложкой подбородок:

— Да овощ такой, в земле растёт. Вроде репы вашей. Но на Руси не водится.

Её глаза странно сузились:

— На Руси не растёт…

Медленно повторила его фразу…

— Значит, ты славянин, но не из русских земель. Варяг?

Отрицательно мотнул головой.

— Тогда, с Руяна? После Арконской резни уцелел?! То-то я смотрю, знак языческий на щите твоём, идолопоклонник!

Швырнула ложку на стол, обидчиво крикнула:

— Лучше бы я в Пуатье умерла, чем помощь от поганого язычника принять! Да ещё и замуж за него собралась, дурища…

Дар подобрался — только истерик ему не хватало…

— Допустим, что я в Старых Богов верую. Что плохого в этом? Быть не рабом, а свободным человеком?

— Да как так можно?! Есть бояре, которые должны управлять народом, смердами. Есть служители, которые грехи людей отмаливают. Есть смерды, что должны на земле трудиться, и бояр кормить! Так испокон веко заведено, и быть должно!

Парень усмехнулся:

— Испокон веков, говоришь? Допустим… Человек от Адама и Евы произошёл?

— Конечно!

Тогда ответь мне на простой вопрос — когда Адам пахал землю, а Ева пряла пряжу, кто был священником, а кто — боярином?

Ладога задумалась, потом пробурчала:

— Умный, да?

Аппетит пропал окончательно, и слав отложил свою ложку:

— Умный. Потому что свободный.

— Я за тебя замуж не пойду!

— И не надо. Обряд проведём. Да как приедем в наши места — разбежимся в разные стороны. Всё равно, он по уложению Христа будет, и у нас не действителен. А трогать я тебя не собираюсь. Как женщину. Так что не бойся.

— На преступление толкаешь?! Перед Богом хочешь солгать?!

— Пред твоим Богом — да. А перед своими — моё слово крепче камня. Не хочешь замуж за меня — не больно то и надо. Мне бы братьев-храмовников спасти, да обелить. А там — доберёмся до Поющих Островов, и скатертью дорога. Пойду.

Встал из-за стола, вышел прочь из комнаты, хлопнув дверью с такой силой, что пыль с дощатого потолка посыпалась…

— Скучаешь, друг?

К сидящему в пустой трапезной парню подошёл фон Гейер. Дар молча кивнул — присаживайся.

— Случилось чего? Вроде ведь завтра свадьба у вас. Радоваться надо…

— Ага… Узнала она, кто я. Теперь как рысь дикая шипит, да кидается на меня. Лучше бы, мол, там умерла в котле с кипятком. Чем от меня помощь и спасение принимать.

Тамплиер усмехнулся:

— Девица глупа. Она просто ещё не видела смерти. Или со стороны. А когда это не касается лично тебя — то всё кажется не так страшно…

— Я знаю, друг. А ты что надумал?

— Уходишь от ответа, Дар. Сказал ей, что разбежитесь после того, как в Державу вернётесь?

— Сказал. Только непонятно — то ли она обрадовалась, то ли ещё больше расстроилась…

— А сам как думаешь?

Дар повернулся к собеседнику и намного тише ответил:

— Ты же знаешь, Алекс, кто я на самом деле — язычник. И не нуждайся Орден в нашей помощи, то ты первым бы бросился на меня с мечом. Ведь так?

Фон Гейейр утвердительно кивнул.

— Но союз с нами сейчас жизненно необходим тамплиерам, и поэтому вы ведёте себя со мной так, как будто я обычный христианин…

Снова молчаливый утвердительный кивок.

— Хотя многое из того, что ты видел у нас, тебе по нраву. Ведь ты сам вышел из простых воинов, и испытал несправедливость и жестокость этого мира на собственной шкуре. Будь ты славом, как бы могла сложиться твоя судьба? Не примеривался?

Ответ последовал не сразу, но всё же рыцарь решился его озвучить, и его голос прозвучал с неприкрытой горестью:

— Мне слишком поздно менять убеждения и веру, Дар. Хотя, будь я помоложе, пожалуй, решился бы остаться в вашей Державе. Да и руки мои в крови не то что по локоть… Если собрать всех, кого я убил, этот холм покроет меня с головой, и среди мертвецов будут не только мужчины, но и женщины, и даже дети…

— Вот видишь… Любой союз диктуется целесообразностью самого союза. Пока мы нужны — магистр закрывает глаза на всё. Даже на сотрудничество с еретиками и иноверцами. А как только в нашей помощи отпадёт необходимость, то те из нас, кто окажется в его руках, сразу взойдут на костёр…

— Вряд ли.

На этот раз Дар удивился не на шутку:

— Почему ты так думаешь?

— Одо де Сент-Аман принёс клятву на Библии от лица всех магистров Ордена. В том числе и будущих. Значит, он может лишь разорвать союз, но не предать, и тем более, не отправить вас на костёр. Такая клятва значит для нас, христиан, гораздо больше, чем ты думаешь, ибо от неё зависит бессмертие души. А гореть в геене огненной никто не захочет.

Дар вздохнул:

— Иногда и душу предают, друг мой… Ты поплывёшь с нами на Поющие острова?

Рыцарь отрицательно мотнул головой:

— Увы, нет.

— Значит, больше мы с тобой не встретимся?

— Скорее всего, нет.

— Жаль… Ты хороший товарищ, и в бою я без колебаний подставил бы тебе свою спину.

— Я тоже, хотя ты и язычник.

Короткое молчание, потом слав совсем тихо спросил:

— Я могу что-нибудь для тебя сделать, Алекс?

Тот чуть помолчал, потом так же, чуть слышно ответил:

— У меня есть сын. Он живёт здесь, в Ла-Рошели…

— Сколько ему?

— Пять лет.

— Хочешь, чтобы я взял его с собой вместо тебя? Или дать ему денег, чтобы он смог стать рыцарем?

Неожиданно горько фон Гейер усмехнулся:

— Рыцарство… Это всего лишь мишура… Забери его с собой. Это лучшее, что его непутёвый отец сможет для него сделать.

— А что его мать?

— Она давно умерла от чумы. Он воспитывается в сиротском доме при Ордене.

— Тогда как мне его забрать?

— Он будет среди выкупленных рабов. Его зовут Марк Мауберг.

— Слово сказано, Алекс. Он станет славом.

Рыцарь неожиданно улыбнулся:

— Нет. Не славом. Человеком, друг…


Глава 17

Ладога прождала парня весь остаток вечера и всю ночь, но он так и не появился. Зато с утра пришли две женщины среднего возраста и принесли с собой белое платье, богато украшенное вышивкой. К собственному удивлению, девушка покорно приняла то, что её переодели, причесали волосы, одели на голову покрывало и очень осторожно обули в лёгкие, почти невесомые тапочки. При этом процессе женщины с трудом удерживали испуганные замечания, но страх не сходил с их лиц — многочисленные бинты на теле славянки внушали истинный страх знающим, откуда берутся такие раны… Потом была прогулка до небольшой скромной часовенки во дворе. Девушку фактически несли два рыцаря, скрестив руки. Как она поняла, все боялись, что она не сможет выстоять таинство. И с чего бы вдруг такая забота? И вообще, где этот некрещённый?! Ладога почувствовала, что в ней закипает гнев — проболтался невесть где всю ночь, а теперь со спокойным видом будет творить лжесвадьбу?! Ну, она ему покажет…

…Хор мальчиков пел гимны, а на месте святого отца стоял невысокий, но широкоплечий старик. При виде внесённой в часовню девушки, он словно сбросил с себя какую-то незримую тяжесть и распрямился — на его лице появилось облегчение. Невесту поднесли к алтарю, откуда ни возьмись появился Дар, встал с ней о бок, и венчание началось. К огромному удивлению Ладоги процедура не заняла много времени, и началась с вопроса:

— Перед Богом и людьми берёшь ли ты, Дар фон Блитц, Франциску в жёны?

— Да.

— Ты Франциска, берёшь ли в мужья рыцаря Дара фон Блитца?

— Я…

— Берёшь?!

Рявкнул старик таким голосом, что где-то наверху купола с дикими воплями рванули в разные стороны испуганные вороны, и против своей воли девушка неожиданно выпалила:

— Да, но…

Но её уже никто не слушал — старик обрадованно завопил:

— Объявляю вас мужем и женой, аминь! Свидетели!

Тут же к алтарю устремились четверо рыцарей в белых одеждах, одного из них она узнала — он ехал с ними из Пуатье… Торопливый скрип гусиного пера в книге, отпечаток ладони жениха… Ей мазнули руку чернилами, тоже притиснули к бумаге, и у всех одновременно вырвался вздох облегчения:

— Ф-фу…

Опять два рыцаря подхватили Ладогу на скрещённые руки, затем едва ли не бегом вынесли прочь, во двор, где её ожидала небольшая повозка. Откуда не возьмись рядом вновь появился её… Муж?.. На своём огромном, но чрезвычайно быстром вороном жеребце, слегка дёрнул губой, обозначая улыбку, и вся процессия в сопровождении отряда рыцарей Храма устремилась прочь… Новоиспечённая супруга никак не могла понять, почему она согласилась? Не устроила скандала, не отказалась от принесения обета. Потом, всё же решила, что из благодарности. Поразмыслив вчера над своими словами, девушка поняла, что жить всё-таки лучше, чем умереть, тем более, такой страшной смертью…Потом она сообразила, что если Дар находится здесь, и судя по всему, он в почёте у Ордена, то… Ну не пошлют же рядового воина с подобной миссией? Значит, он наверняка знатен! А его оружие и доспехи? Они просто бесценны! Следовательно, он не только молод и умён, но и несметно богат… Единственное, что он не христианин, но это поправимо… И, пожалуй, уходить от него здесь и сейчас просто глупо — она слишком слаба, да и не добраться ей одной до родных краёв… А если немного подлечиться, да окрепнуть, посмотреть, где он живёт… Словом, от добра — добра не ищут. Может, подождать немного, освоиться, узнать, в какой стороне Русь, а там и решать. Пока же нужно просто выздороветь. Тем более, что парень обещал её не трогать… Как женщину… Между тем повозка, грохоча колёсами по булыжной мостовой, выкатилась в гавань, и Ладога едва не ахнула от изумления — вся бухта, окаймлённая высокими каменными стенами, была забита множеством кораблей. Лошадь устремилась к одному из больших коггов, единственному, ещё не поднявшим сходни. Снова появились два рыцаря, подхватили девушку на руку, внесли на палубу. И тут славянка рассвирепела — он что?! Как была никем ему — так с рук не спускал! А тут стала женой, так уже побоку?! Прикусила нижнюю губу. Ну она ему устроит райскую жизнь… Ох, устроит… Послышались команды, проревел рог на правой башне у выхода из бухты, и когги один за другим стали выбирать якоря, забегали матросы, распуская паруса, и корабли один за другим потянулись к выходу из бухты. Так… А где мой муж?! Между тем рыцари осторожно спустились по короткой лестнице, внесли её в каюту, где находилась девочка не старше двенадцати лет. При появлении троицы, та вскочила с койки и низко поклонилась, а мужчины усадили Ладогу на кровать, так же поклонились на прощание и удалились…

— Вот же нечистая…

— Ой…

Девушка и девочка уставились друг на друга, потом та, что постарше, спросила:

— Ты что, с Руси?

— И вы, госпожа?

Вопросы прозвучали почти синхронно, потом последовал такой же дружный ответ:

— Да… Я из Рязани. А я из-под Киева…

Потом девочка всё же смогла вставить фразу самостоятельно:

— А мне велели прислуживать знатной германской госпоже Франциске фон Блитц… Вы не знаете, она будет?

Ладога покраснела от удовольствия, потом буркнула:

— Это я… Франциска фон Блитц. Сегодня ей стала…

— Ой… А как же…

— Мой муж не заходил? Не видела его?

— Не-а…

— А куда мы плывём?

Девчушка замотала головой:

— Не знаю… Нас всех выкупили рыцари Ордена Тамплиеров. Только тех, кто с Руси. Потом привезли сюда. А два дня назад стали грузить на корабли, сказали только, что плывём на славянские земли. Но куда — так и не сообщили…

Девушку как обожгло — это что же? В языческие земли плывут? Тогда это на Руян! А оттуда и до Киева не так далеко! Она немного успокоилась, даже на мгновение забыла про отсутствующего мужа, но вскоре спохватилась:

— Тебя как зовут то?

— Мария. Маша.

— Маша, сходи, узнай, где мой муж?

— Угу.

Та кивнула головой и умчалась, а девушка устроилась поудобнее. Вскоре та вернулась с растерянным лицом, по которому сразу стало ясно, что случилось что-то плохое.

— Что?!

Визгливо выкрикнула девушка, и девчушка сжалась, потом тихо произнесла:

— Благородный рыцарь Дар фон Блитц плывёт на другом корабле… Он сказал, что не хочет стеснять супругу, поскольку она больна…

Мария едва успела выскочить из каюты — в захлопнувшуюся за ней дверь ударилась тяжёлая ночная ваза…

…Почти месяц корабли Ордена плыли по удивительно спокойному морю. Дар наслаждался путешествием — ведь каждый час делал его ближе к дому. Наконец то! Почти год он отсутствовал. Интересно, какие новости? Их наверняка уйма! В последние дни парень буквально изнывал от нетерпения. Обогнув африканский континент и громадную пустыню, корабли подошли к островам. И совсем скоро, если сравнить со всем временем, что Дар отсутствовал в Европе и Святой земле, показался зелёный цветущий остров. Обогнув его со стороны державы, когги вошли в бухту, на берегах которой красовалась новенькая огромная крепость… Каменные базальтовые стены ощетинись громадными огнебоями, высокие сторожевые и боевые башни высились через каждые сто саженей, а сам городок поднимался террасами на вершину гор. Вообще гор на острове было множество, а между ними плодородные долины, усеянные множеством экзотических растений. Но самое главное — в порту стояли родные сердцу двулодники. Почти сорок штук! Большие, океанские корабли Державы славов… Капитан первого когга вывесил условный знак, на главной башни крепости взвился ответный стяг, заполоскавший на ветру, и неуклюжие корабли стали втягиваться в бухту. Конечно, рискованно было показывать простым морякам, что где-то в морях есть неизвестные острова и невиданные до этого корабли, но, поразмыслив, Ратибор решил попробовать. До Державы было очень далеко, да и путь туда тамплиеры, за небольшим, очень небольшим исключением не знали, как и вообще факт её существования. Ну а драться славы умели. Тем более, что для экипажей, которые вернуться назад, в Европу, было приготовлено специальное место для отдыха, практически полностью изолированное от города тех, кто содержал и защищал крепость…

Когг командующего эскадрой первым бросил якорь, и слав едва вытерпел до того момента, пока корабль не пришвартуют, и не сбросят на каменный причал сходни. Едва дерево с сухим треском ударилось о камни пристани, как Дар сбежал на причал, и… Его словно омыло чистым дождиком. Парень сразу почувствовал, как всё наносное, вся грязь, что он набрал в грязной и смертоносной Европе хлопьями опадает с его души.

— Дар Соколов?

Перед ним стоял почти такого же роста пеший воин средних лет.

— Он самый, друже! Знал бы ты, какого мне оказаться среди своих!

Молодой человек расплылся в широкой улыбке, но воин был хмур по прежнему, и в сердце тайного посла закралось нехорошее предчувствие:

— Что такое?

— Велено немедля тебе отправиться в Державу, не дожидаясь остальных кораблей. Брат твой, князь Добрыня и супруга его Ольми видеть тебя желают немедленно.

— Погоди, постой… Как князь Добрыня?! А Ратибор?! С ним что?!!

— Князь Ратибор-отступник добровольно на костёр взошёл…

Дар затряс головой — он ничего не мог понять. Ратибор — мёртв? Отступник?! Князем теперь средний брат? Да ещё с женой? Воин понял его состояние и положил ему руку на плечо:

— Сейчас тебя наверх отведут, в покои княжьи. Там всё и узнаешь.

Чуть помедлил, спросил:

— Удачно ли дело было?

Дар нашёл в себе силы кивнуть:

— Удачно. Серебро есть?

— Много доставили.

— Вот и ладно. Они нам две тысячи народа привезли.

— То ведомо мне. И указания у меня имеются на их счёт. Иди, воин. Отдыхай. Двулодник готов к выходу утром будет.

— Хорошо. Да, там, на кораблях, парнишка есть. Марк Мауберг. Ему пять лет. Позаботьтесь, чтобы он со мной уплыл.

— Сделаем.

Парень шагнул за почтительно склонившим перед ним воином голову, но спохватился:

— На другом когге девица плывёт, назовётся моей женой. Не обращайте внимания. Пусть её лекари посмотрят, да со всеми везут. Без всяких льгот и привилегий. Видеть я её впредь не желаю.

Сделал презрительно отвращающий жест рукой, зашагал широкими размашистыми шагами вслед за провожатым…

…Баня. Нормальный обед с уотой и привычным уже нежным мясом молодого тура и стоялым мёдом за приезд. Потом краткое вхождение в курс того, что случилось в Державе за время его отсутствия… Страшная судьба Ратибора потрясла младшего брата до глубины души. Он никогда не думал, что тот, кто всегда был для него примером, так закончит свои дни. Из-за чего? Из-за неудовлетворённости? Из-за любви? Но даже страшно помыслить, что могло бы народиться от такого брака! Да и как только мог старший польстится на людоедку? Дар сам воевал с ними, и видел, что те творили… неужели так страшно то, что именуют высоким словом? Неужели верно, что любовь зла, полюбишь и козла?.. Впрочем, чем он сам лучше? Хвала Богам, отвратившим его от сиюминутного желания сделать счастливой христианку… А услышав про знамения и Третьего Бога, Дар вообще на мгновение потерял возможность говорить. Теперь ещё и средний брат женился! Да на ком! Тоже на индеанке! Правда, говорят, что ту от славов не отличить, да и хвалят её люди, что видели. Но… Ладно. Чего за глаза сразу хаять? Приедет — увидит. Народ, что с ним прибыл, неделю отдохнёт, тайники Провидящие их сразу проверят, не зря в крепости их почти двадцать человек, а там и посадят на двулодники, и в путь. Место, где их поселят уже известно. Раскидают христиан славянской крови по всем града и весям, чтобы не могли они дурное слово Распятого нести среди остальных славов. А уж их дети истинными станут. Впрочем, коли Троица Жизни решит показать свою силу, то многие из новичков от веры глупой и вредной свои лица отвратят…

…Дар въехал во двор Детинца, спрыгнул с коня, бросив поводья гридню, быстро пересёк вымощенный камнем внутренний двор и вошёл в двери. Бросишемуся к нему слуге мотнул головой, мол, не стоит. Сам представлюсь. Тот узнал, заулыбался обрадованно, а парень запрыгал по лестнице через две ступени, торопясь подняться наверх. Постучал в личные покои брата, услышав разрешение войти, открыл двери той комнаты, где Ратибор прежде занимался делами, чуть опустив голову, чтобы не стукнуться макушкой, зашёл внутрь и… Едва не споткнулся о собственную челюсть — за большим столом, предметом мебели, ранее им не виденным здесь, сидела молодая славянка редкой, можно сказать, необыкновенной красоты:

— Здрава будь, девица красная. Не скажешь, где мне князя Добрыню сыскать?

Та взглянула почему то строго, потом, видимо догадавшись, улыбнулась, произнесла с незнакомым акцентом, старательно певуче выговаривая слова:

— А ты кто, молодец добрый?

— Ты, девица из новых служанок, видимо, потому не знаешь меня. Дар я, Соколов. Брат Добрынин младший.

— Ой…

Она, совсем, как маленькая, прикрыла ладошкой рот, и слав залюбовался необыкновенной грацией девы. Медленно поднялась, и только тут парень заметил, что та беременна:

— Прости, не знала. Сейчас позову…

— Да ты сиди, коль тяжела. Я и сам найду…

Ему было даже немного жаль, что повезло кому то другому, а не ему. Такая красавица!.. Сзади повеяло воздухом, и Дар обернулся — на пороге возник Добрыня, увидев брата, шагнул порывисто вперёд, стиснул того в объятиях. Крепко обнялись, даже косточки затрещали у обоих, хотя разница в возрасте и восемь лет была, да любовь братская крепче всего. Обнялись, хлопнул средний брат младшего по плечу:

— Возмужал! Как съездил?

Дар показал на сидящую за столом деву — мол, о делах державных, да при служанке? Добрыня рассмеялся:

— Вижу, с супругой моей, Оленькой, ты уже познакомился?

— Это она?!

Парень густо покраснел, потом поклонился:

— Простите уж, невестка, не понял я… Да и не поверил бы кому другому, если бы сам не увидел…

Та забавно сморщила носик, рассмеялась серебряным голоском:

— Так ведь никто и не верит, что я — инка…

Дар невольно почесал затылок:

— А у вас… Все такие?

Девица отрицательно помотала головой:

— Увы. Лишь только те, в ком течёт чистая кровь… Так что, к сожалению, вряд ли вы похожую на меня найдёте…

Младший брат охнул, заливаясь краской ещё гуще:

— А вы…

Добрыня толкнул его в бок:

— Аккуратнее, брат! Оленька моя не только мысли читать умеет.

— Ой. Ладно, Добрынюшка, совсем младшего засмущал…

Она вновь засмеялась, и Дар зачарованно затих, было. Залюбовался, но Ольми неожиданно строго погрозила ему пальчиком:

— Эй, не стоит…

…Потом был ужин в кругу семьи, где Дар узнал многое, что было ведомо лишь своим… Помянули Ратибора. Сам парень рассказал о Европе. Что видел сам, что узнал о других. Напрасно фон Гейер считал, что те, с кем общался слав, ничего существенного рассказать ему не могли. На деле Дар мгновенно всё просчитывал, и из совершенно разных оговорок делал безошибочные выводы. Приводившие молодого человека к пониманию окружающей его среды и ожидающимся событиям. Ольми внимательно слушала беседу братьев, время от времени задавая уточняющие вопросы. Вроде бы невинные, но картина складывалась куда яснее, чем казалось поначалу. Парень всё больше восхищался невесткой, и начинал понимать, как повезло его брату. Мало того, что супруга красавица необыкновенная, так ещё и ум у неё удивительно острый… Наконец вроде бы наговорились, Дар вспомнил свою женитьбу, рассмеялся, но поймал строгий взгляд Ольми — той явно не понравилось, как он поступил с Ладогой. Да и Добрыня не очень одобрил поступок младшего брата. Нахмурил брови, помолчал, потом не выдержал:

— Нехорошо ты сделал.

Парень растерялся:

— Так я вроде ничего такого и не делал. Сами посудите — часовня католическая, я, по их мнению — язычник. Она — православная. Да и не было у нас ни брачной ночи, ни прочих утех. Просто спас её от котла…

При этих словах обоих супругов передёрнуло.

— … да вылечил. Что ей ещё надо? К тому же и проклинала меня по всякому за веру мою. Нет. Не бывать ей моей женой. Не хочу такую.

— Обряд то был? Даже пусть и по обычаю Распятого. Но всё равно ведь?

— Да то не свадьба! Объясняю вам! У них вначале помолвка, потом — свадьба. Спустя какое то время. И не обязательно всё свадебкой заканчивается. Мало ли что случиться может?

Помолчали женатые, покачали головами, словно без слов переговаривались, и подивился Дар, как они друг дружке подходят…

— Ладно. Что теперь делать прикажешь, брат-князь?

Добрыня пожал плечами, переглянувшись с женой, потом ответил:

— Ты почти год дома не был. Надо бы тебе отдохнуть для начала. Месяца тебе хватит?

Парень призадумался:

— Да куда столько? Я же от безделья совсем озверею.

— Не озвереешь. Слыхал, ты с собой мальца привёз? Что за парень?

Дар вздохнул:

— Друг у меня там появился. Тот самый рыцарь, что первым в наши земли приплыл… Хороший человек. Честный. Звал его к нам, поскольку мог он добрым славом стать. Да отказался воин. Единственное, что попросил, сына его забрать. Паренёк теперь сирота при живом отце. Матушка его при родах умерла. А родитель не может его при себе держать. По Уставу Ордена не положено. Мальчишка и так при сиротском доме рос. Таким одна дорога — либо в монастырь, либо… Словом, Алекс просил меня сына человеком сделать. Славом. Есть куда его пристроить?

— Говоришь, из орденских он?

Добрыня задумчиво привычно почесал подбородок — фамильная привычка всех Соколовых, потом улыбнулся:

— Бери парня своего, да вези его в Нордлинг.

— Куда?!

— Викинги наши, что сюда пришли и на житьё попросились, град свой построили. С нашей помощью, конечно, но неплохо вышло. Словом, отвези туда парнишку, я отпишу. Пусть там годик поживёт, привыкнет к новому месту. Можешь навещать его, не запрещаю. Заодно и речь нашу подучит. Школа там имеется. А после отправим его в военную Слободу для таких, как он. Станет воином. Устраивает?

— А чего к норгам то?

— Легче ему будет там. Речь схожа. Безъязыким то куда как хуже…

— Как скажешь, брат. Туда кораблём, али посуху?

— Лучше кораблём. Поедешь в Торжок, оттуда двулодники да купцы часто ходят к ним. Эти орлы, почитай, всю рыбу в Державе ловят, да торгуют. Едва ли не главные по этому делу.

— Хорошо, брат. Пусть паренёк отдохнёт с дороги, да поутру и выедем. А как определю его на место, так сразу в новый приказ поеду, что занимается делами у нас тайными. Много у меня всякого, что туда отдать нужно.

— Так и сделаем…

…Дар отвесил поклон средних лет крепкому мужчине, чуть пригнул стоящего рядом Марка. Викинг тоже степенно склонил голову, поприветствовал знатного гостя:

— Здрав будь, старшина Нордлинга!

— И тебе исполать, гость дорогой! Кто таков будешь, зачем в наши края пожаловал?

— Зовут меня Дар Соколов, воин я Тайного Приказа. Привёз к вам в град по указанию княжескому сего отрока, на временное воспитание. От роду ему пять лет, родом из франков. Зовут — Марк Мауберг.

Норг нахмурился:

— Никак, Распятого поклонник?

— Было дело, старший. Да только отец его прислал в Державу с наказом, воспитать парня у нас, чтобы истинным славом стал. Пробудет он у вас до лета следующего. А потом определим в воинскую Слободу. А к вам отправили — чтобы речь нашу изучил, благо школы у вас знатные…

Мужчина улыбнулся довольно — польстили ему.

…Да народ добрый.

— Быть посему. Примем отрока. А ты надолго к нам, добрый молодец? И прозвище твоё… Уж не родственник ли ты князю нашему?

Парень пожал плечами, улыбнулся:

— Прозвище моё лишь схоже. Так что не ты первый ошибаешься, старшина.

— Ну, коли так, пойдём в дом, нечего на ветру стоять…

Дом у старшины был знатный, жёны викинга, у него их две было, быстро увели парнишку с собой, отмыть с дороги, переодеть, накормить, а мужчины уселись за быстро накрытый стол, перекусить. Дар подивился — рыба всех сортов и видов: копчёная, солёная, жареная, вяленая. И нежный толстый, истекающий жиром палтус, и плотная треска, и даже деликатес пивной — ёрш вяленый, с икоркой и слезами жира. Викинг провёл рукой перед собой:

— Отведай нашего угощения, воин. Не побрезгуй.

— Благодарю за хлеб-соль, старшина…

…Ели спокойно, неторопливо, вели неспешный разговор о том, что в Державе делается, что в мире слышно. Тут Дар на коне был — почитай, только из старых мест вернулся. Свен слушал внимательно, что непонятно, переспрашивал. Викинг был доволен тем, как устроился. Единственное, о чём жалел — что раньше сюда не добрался. И приняли его хорошо, и народ честный да приветливый. Новым Богам поклонятся не заставляют, и от веры привычной отказываться тоже не велят. Главное трудись честно, да живи мирно. Вскоре явились жёны старшины — парнишка наелся, отмыли его в бане, переодели, да и спать пока уложили. Дело то под вечер, как-никак. Обсудили, к кому его на воспитание отдать. Детей в посёлке хватало. Правда, ровесников Марка мало было, но то и хорошо — учителя в школе больше внимания ему уделить смогут. Решили его к Гудрун Сванссон определить. Молодой вдове бездетной. Ну, как молодой — по меркам старшины. Ей уже тридцать минуло… Как совсем стемнело, гостя в баню увели. Норвежская баня иначе, чем у славов, устроена. Там пар сухой. Сначала прогреваешься, потом в бассейн с холодной водой. Но Дару понравилось. После грязной завшивевшей Европы то… Ну а после бани, да ковша пива холодного, что только у викингов отведать и можно, отвели в опочивальню. Отдельный домик стоял на подворье старшины Нордлинга, специально для таких случаев. Гостей то в град хватало — со всех концов Державы гости торговые стремились в град викингов, поскольку так, как делали рыбу норги, никто не умел!.. Домик Дару понравился. Пусть небольшой, но уютный, тёплый. Камин в углу устроен, но по летнему времени не топлен. Дрова да растопка уложены аккуратно. Лишь искру выбить — сразу вспыхнет. Лежанка большая, широкая. Почитай, на половину дома устроена. Мехов на ней драгоценных гора лежит. Не ценят норги мягкое золото. Неохотно берут. Запалил парень светильник, маслом заправленный. Завесил оконце полотенцем специальным, разделся, верхнюю одёжу аккуратно сложил, забрался на лежанку, раскинулся привольно, руки за голову забросил, отдыхает. Уже глаза сами закрываться начали, да вспомнил, что лампу потушить бы надобно. Поднялся, а тут и по малой нужде захотелось. Ничего не поделаешь — удобства во дворе устроены. Вернулся — вроде меха постельные взъерошены. Ну, может и показалось. Что на такую мелочь внимание обращать? Дунул на огонёк трепещущий, сразу стемнело. Но не совсем — лето ведь. Ночи светлые, да короткие… Нырнул на лежанку и едва изумлённый возглас удержал — навстречу ему горячие объятия открылись, девичьи руки ласковые. И опомниться не успел, как прижалось к нему тело мягкое, и, как понял он, молодое, да стройное. Грудь высокая, упругая в полумраке белеет. Волосы длинные распущенны, тоже светлым отливают, и громадные глаза светятся. Хотел было гостью незваную прогнать, да то ли пиво доброе слегка разум затуманило, то ли луна громадная свои чары навела… То, что эта дева к хозяйкам Нордлинга отношения не имеет, сразу сообразил. Те невысокие, плотные, в возрасте. А тут… Что молодая — сразу понял. Кожа упругая, нежная, аромат от девы чистый, и — свой. Он такого запаха в доме и не чуял. Значит, хозяина дома, если утешится гость с незнакомкой, не обидит… И… Половину ночи он глаз не сомкнул, под утро лишь оба измотанные задремали. А потом сон совсем разошёлся, и уснул Дар крепко. Когда проснулся — никого рядом не было. И спросить то кого, не знает… День ходил по городу, высматривал свою гостью ночную — да разве узнаешь? Вот руки помнят. Губы помнят. Тело помнит… А разум — нет. И глаза тоже… Попросил у старшины разрешения ещё день гостем побыть. Тот рад-радёшенек. Скучно ведь, если честно. А тут и вести новые, и собеседник уважительный. И не потому, что какую то выгоду получить хочет, а просто приехал, посмотреть на их житьё бытьё. Как устроились, всем ли довольны… Вечером в шашки-тавлеи играли, всё по честному. А ночь опять сумасшедшей была. Но как не пытался Дар у девы ночной хотя бы имя узнать, отмалчивалась та, но была страстной и нежной… А на третью ночь не пришла, как не ждал её парень… И пришлось ему несолоно хлебавши в Славгород возвращаться…


Глава 18

…Гуляла Держава от Полудня до Полуночи. Свершилось! Княгиня Ольми подарила наследника князю! И веселился народ и в Славгороде, и в обоих Торжках, и в Жарком граде. И в Чинчайсуйу, Кольасуйу, Антисуйу, Кунтисуйу — всех четырёх пределах Империи. Рожала княгиня в Куско — столице Тауантинсуйу. На счастье лёгким было появление наследника на свет, благо пришлось событие на раннее утро, а уже вечером Ольми, на диво похорошевшая, принимала гостей. Теперь окончательно слились славы и инки в единении, и богатела и развивалась Единая Империя не по дням, а по часам. Строились дороги, росли грады новые, возникали рудники и мастерские величественные, с тысячами работников. От края до края Империи прокладывалась огромная дорога, по которой двенадцать всадников на турах в полном вооружении проехать смогут бок о бок. Возводились мосты, пересекавшие пропасти и реки, засыпались болота, строились станции почтовые в нужных местах. Шли охочие люди в разведку, наносили на пергамент окрестности и очертания берегов, налаживали отношения с племенами местными, учили их земледелию, строительству и прочим наукам. Огромную школу построили в Славгороде, где обучались дети всех племён и народов Империи. Такую же — в Куско. Возвели обсерватории, для наблюдения за звёздами, огнём и мечом прошли отряды славов и инков по Мокрым лесам, выкорчёвывая остатки майя-людоедов, искореняя последние рассадники зла. Росла армия. У инков была великолепно отработанная система администрирования. И славы не посчитали зазорным использовать такую государственную машину, разве что перевели записи с узелкового письма на привычный им пергамент. И богатели люди, и росли стада, и благодарили граждане Империи Троицу Жизни, которую каждый из них собственными глазами видел. Вроде и времени всего лишь год неполный прошёл, а сколько нового в каждом уголке! Почта появилась. Зачем теперь искать попутного купца или другую оказию, если принёс своё послание на любую станцию императорской дороги, и быстрые гонцы твоё письмо доставят куда нужно? А добрая весть из дома многого стоит… Росла и армия: здесь уже славы командовали, потому что огненный бой их изобретение. Формировались отряды пешцов, тяжёлых огнебоев, конницы на турах и на обычных лошадях. И новое появилось — предки Ольми ведь не просто со звёзд явились. Только вот за долгие годы в этом мире, именуемым Землёй, растеряли они почти все знания, но две вещи она смогла передать. Первое — станок металлообрабатывающий с поддержкой резца. Второе — поведала она Малху Бренданову про паровой двигатель. Потомок ирландца сразу суть уловил, и тогда пошли у него, наконец, дела на лад. Что такое станок с поддержкой? Раньше как работали? Зажималась болванка, из которой изделие делают, в станок. Затем начинают её вращать. А то, чем металл обрабатывают, резец, в руке мастера зажат. Оно понятно, масло там резать, или мясо, хлеб, ещё что мягкое. Свинец, медь, серебро или злато — они то металлы, можно сказать, мягкие. Ещё удержать инструмент можно. Да и то — недолго. Ведь сила нужна огромная, чтобы преодолеть сопротивление болванки. И передвигать резец руками приходится. На глазок. Где уж тут точно деталь обработаешь? Потому и разнится одно и тоже изделие, даже если один человек ту работу делал. Ведь на глаз он свой инструмент передвигал. Ну а уж если начинается сталь обрабатываться — тут вообще всему конец. Славы наловчились такие сплавы варить, что ни один резец не берёт. И сил у мастера на обработку просто не находилось… А тут вроде всё просто — два винта. На них гайка большая. И зажат резец намертво в той гайке, и передвигается эта гайка вращением вала. Вдоль болванки. И в глубину её. На валу метки нанесли. И теперь таким станком можно одну и ту же деталь не один раз сделать, а множество. И каждая будет абсолютно одинаковой. То есть — один размер хоть у трёх штук, хоть у тысячи. Получается, что раскрыла княгиня Ольми секрет стандартизации и массовости в производстве… И теперь можно весь процесс изготовления изделия на части разбить. Дать каждому мастеру лишь одну операцию изготовления. Следовательно — увеличить скорость работы во много раз. Использовать более прочные металлы и методы их обработки. А на основе такого станка и сверлильный сделать. А значит, и стволы обрабатывать можно цельные, а не сварные. И это — огромный шаг вперёд…

…Второй же подарок был не менее важен, чем первый. Ибо сколь не мучался Малх с паровыми двигателями — ничего у него не выходило. И пар напрямую в воду гнали по трубе, и турбину Герона пробовали — бесполезно. Пока малая модель изготовлена вроде всё отлично, всё работает. Как начинают в натуральную величину строить, не модель, а сам корабль — всё. Конец. Стоит мёртвым грузом такая игрушка, деньги на ветер выброшенные. Но только вот сама себя с места еле сдвигает. Не говоря уж о том, чтобы грузы или людей перевозить. Взяла Ольми перо гусиное, да начертила на листе пергамента простой чертёж. Как глянул Малх, так и хлопнул себя по лбу, назвался дубиной стоеросовой, умчался в Рудничную слободу. И как раз к родам наследника похвастался, что первый такой двигатель к знаменательному событию изготовил. Так мало того, что построил, так ещё и в один из корпусов, что были приготовлены для прежних паровиков, поставил, и тот пошёл, да ещё как пошёл! Два цилиндра, устройство для отсечения влаги в паре, котёл с трубками для получения пара, массивный маховик. Ещё — топка и много угля. И по Великому Первому Озеру двинулся первый пароход, дымя трубой и распугивая птиц своим пыхтением и шумом. А дальше, как говорится, было делом техники. Усовершенствовать способы изготовления деталей, разработать более эффективные передачи движения, но самым главным было то, что работоспособность парового двигателя не вызывала сомнений…

Было и ещё кое-что, чего славы даже представить себе не могли, и, конечно, первым эту вещь использовали опять же военные — воздухоплавание. Издавна жители долины Наска использовали при создании своих картин, специальных знаков для пришельцев из космоса, воздушные шары. Выглядел их летательный аппарат, правда, не шаром, а кубом. Внизу разжигался костёр, дым от которого поступал внутрь сшитой из особой ткани оболочки. Та поначалу пропускала горячий воздух, но когда копоть забивала поры, куб начинал надуваться, и вскоре возносил под небеса корзину с человеком в ней. Пассажир время от времени, когда воздух начинал остывать, сжигал пучки соломы, подогревая воздух вновь, и, наконец, опускался на землю. И теперь армия Империи впервые в мире образовала воздухоплавательные отряды наблюдателей, которые очень хорошо показали себя во время войны против майя, которая всё продолжалась и продолжалась…

Ещё прибыли первые поселенцы от тамплиеров. Те самые славяне, выкупленные на рабских рынках. Поначалу из расселили по городам и деревням, среди простых славов, но когда те вдруг массово начали вести агитацию против Старых Богов, особенно, Троицы Жизни, то ничем хорошим для новичков это не кончилось. После того как особо рьяным намяли бока, да поступило множество жалоб от людей, князь признал, что идея поселить христиан среди славов потерпела крах, и потому принял прямо противоположное решение — собрать их всех вместе и устроить на Фронтире. Границе между Мокрыми лесами, где обитали людоеды, и прочими землями славов. Пусть молятся своему Распятому, глядишь, майя их есть будет приятнее… Ну а Дар занимался Тайным Приказом — готовил новых разведчиков в Европу, обучал их языку, ставил произношение, преподавал нравы и обычаи. Так пролетела зима, наступила весна, близилось лето. Пора было исполнять обещание, и в один из жарких дней Травеня[57], он, оседлав коня, отправился в Торжок, откуда должен был на купеческом корабле добраться до Нордланда, где оставался Марк Мауберг. Как надеялся молодой воин, за прошедшие десять месяцев мальчик должен был изучить язык славов, отъестся и окрепнуть, да и от веры в Распятого отказаться в пользу Троицы. Путь занял две недели, и вот, спустя четырнадцать дней плавания на грузовом двулоднике, подгоняемом быстрым попутным течением, Дар вновь увидел причалы города викингов… Старшина града встретил парня с радостью, запомнился тот ему лишь хорошим, да тут ещё и обещание сдержал, явился за мальчишкой безродным. Значит, слово своё держит. Марк тоже оправдал доверие слава и надежды своего родного отца. На державном языке говорил уже бойко, только акцент выдавал его иное происхождение. Сильно подрос, и уже ничем не выдавал того бледного, измученного постами и молитвами мальчугана, каким его впервые увидел парень на когге. Румянец на щеках, чистая одежда, смелый взгляд. И учителя хвалят — смышлёный, всё на лету усваивает. Словом, всё было, как и рассчитывал воин. Довольный, хлопнул мальчишку по плечу, взвихрил шевелюру, велел собираться в путь-дорогу. Завтра — послезавтра отправятся в центр Державы, на новое место жительства. И будет учиться малец в военной слободе, где будущих командиров и воевод готовят. Заблестели глаза у мальчишки, поблагодарил Дара, Свена-старшину, умчался. Ну а там как принято — баня, ужин, беседа за холодным пивом… Неспешные разговоры, степенное поведение. Дар, по уже укоренившейся привычке наблюдал за собеседником, анализировал вроде бы случайные слова, складывая для себя картину жизни в небольшой колонии норгов. Та процветает. Вон как у старшины в доме богато. И жёны его одеты, словно на праздник. Да и те из жителей, что ему попадались, тоже справно выглядят. Улицы чистые, дома ухоженные. Жаль только, что в основном девицы да жёнки. Мужчин то, почитай, и нет. Попался ему отрок шестнадцати лет, идёт гордо, важно, а по бокам за руки уцепившись, две жёнки. И не просто девицы — а жёны! Две! Хоть и старше юного супруга, да зато законные! И тоже гордость на лицах написана…

…- А ещё у нас Льот Свандерберг родила месяц назад. От кого, правда, неведомо. Но справный парнишка у неё! Крепкий, здоровый!

Щёлк! Словно что-то вспыхнуло в мозгу Дара. Но сумел безразличным тоном поинтересоваться:

— А вообще много у вас младенцев за это время родилось?

Староста погрустнел:

— Четверо всего. Мужчин то у нас… Просто горе. Да ещё шестеро на сносях.

— Ну а чем эта Льот так интересна, что родила? Значит, муж у неё любящий.

— Да нет у неё мужа. Одна живёт, и ни с кем никогда не встречалась. Она вообще не в граде обитает, а на выселках, что в полудне пути отсюда. Видать, кого и приветила знахарка…

Снова — щёлк! Знахарка — лекарка. Потому и живёт отдельно от города. Может… Стукнуло сердце быстрее…

— Слыхал я разные байки про ваших Знающих… Как бы мне до неё доехать, да полюбопытствовать насчёт кое-чего?

Свен мгновенно нахмурился — его благодушие как рукой сняло:

— Если из праздного любопытства едешь, то не стоит. Льот у нас с норовом, и можешь жестоко поплатиться за нескромность. Ну а если обидишь — пеняй на себя…

— Не обижу. Друг у меня остался там…

Махнул Дар в сторону оставшейся за тысячи вёрст Европы.

— Может, что скажет мне о нём? Отец Марка.

Староста отошёл от гнева — раз такое дело… Дружба, всё-таки дело святое. Буркнул:

— Утром дорогу покажу…

Всю ночь Дар на лежанке в доме гостевом проворочался, не в силах вытерпеть. Она или не она?! Едва не приплясывал от нетерпения за столом, глядя, как неспешно викинг уминает фориколь[58], наконец, не выдержал:

— Марку скажите, что завтра в путь отправимся. Как раз купец, что меня привёз, и отходит. Со знакомым и возвращаться приятнее.

— Передам. Да и Гудрид легче будет, чай, прикипела за зиму к мальчишке. Он ей — что родной.

— Так пусть родным и будет. Обещаю, что как отдых от учёбы воинской будет — станет ездить к ней на побывку, коли не против та.

— Конечно, не против! Будь уверен…

…Натоптанная тропинка вилась среди бронзовых сосен, поднимаясь и опускаясь по склонам, пересекая ручьи и мелкие речушки. Хорошее место себе норги выбрали для житья! Наверняка свои края родные им эти горы напоминают… Пахнуло дымом. Хорошим таким. Мирным. Смолистый горьковатый запах сосновых поленьев, горящих в очаге. Выехал на поляну, где красовалась торчащая из земли крыша. Ничем на дом славов и тех норгов, что в городе живут, не похожая. Тёсаные толстые доски, торчащие из дёрна. Видать, в таких они у себя жили. Внутрь ступеньки земляные ведут, досками подпёртые. Большущая поленница дров аккуратно сложена под навесом. Но… Мужчины здесь явно нет. Постоянного. Видно, из града просители приходят, вот и отрабатывают. Столбы, промеж которых верёвки натянуты, на которых… Пелёнки сушатся… Сарай на сваях под продукты… Ещё один, где вялится баранина на ветру. Спрыгнул с коня, что дал ему Свен, привязал к дереву. Спустился вниз по ступенькам, постучал в двери. Не ответили ему. Снова постучал — молчат. Может, нет никого? Посмотреть? Толкнул сбитое из толстых плах полотнище — оно скрипнуло. Да открылось, показав сени. Дальше не стал заходить. Поднялся вновь наверх, присел на лежащее рядом с крышей бревно. Внизу озеро блестит. Кажется ему, или нет? Поднимается кто-то от него вроде бы… Она или не она? Через некоторое время рассмотрел крест-накрест повязанный платок через грудь, и головку младенца. В руках девы — лохань с бельём. Постирушки ходила устраивать знахарка. Та поближе подошла, увидела коня, но, видать, узнала животину. Как-никак, самого Свена жеребец, щедр старшина к гостю… Значит, хоть и чужой сидит, но явно из знакомцев. Подошла, прищурилась чуток — Дар то против солнышка сидел, рукой от солнца прикрылась, и ахнула — метнулся парень ей навстречу, лохань тяжёлую из рук выхватил, да на землю поставил. Потом поклонился, выпрямился:

— Сказали мне в Нордлинге, что ты Знающая.

Та нахмурилась:

— Свен как был треплом, так и остался им… Чего ты хочешь, слав?

— Узнать бы мне про одного человека…

— Про девицу красную, поклоняющейся Распятому, что тебя по всей Державе ищет? Так свидишься с ней скоро, если пожелаешь того.

— Мать…

Вот уж действительно сильна… Никому, кроме брата и жены его даже не заикался о свадьбе фальшивой. А Льот сразу… Между тем она продолжила:

— Если про отца сироты, что ты привёз — жив он. Со здоровьем, правда, не очень. Но точно жив. И… Думаю, скоро увидишься вновь с ним…

Ого! Точно сильна…

— А про девицу, что утешила тебя в прошлом году…

— Про неё не надо…

Словно тень пробежала по лицу Льот, но тут же исчезла. Ничем не выдала себя знахарка. Зато парень убедился, что она это…

— Не хочешь — не надо. Было бы спрошено.

Отвернулась, сняла с себя платок, в котором малыш лежал, шагнула мимо парня к дверям…

— Ты за вещами?

Как споткнулась… Обернулась резко, вновь глаза прищурила, спросила зло:

— Чего мелешь?!

— Собирайся. Корабль в Славгород завтра отходит. Можешь всё бросить — новое куплю. Что пожелаешь.

— Ты с ума сошёл, слав?! Про девчонку, с которой плоть тешил, даже знать не хочешь, а меня, невесть зачем, увозить собрался?

Улыбнулся парень ласково:

— Не надоело тебе? Не спрашивал про утешительницу свою тогдашнюю, что знаю всё про неё.

— И что же ты знаешь?

Не успел ответить ей, как захныкал младенец, задвигался в платке, видно, разбудили его громкие голоса. Глаза открыл, и были они карими, как у всех Соколовых. А у самой Льот глазищи на пол-лица серые.

— Отвернись!

Буркнула, доставая грудь полную из рубахи, чтобы малого накормить. Дар послушался, а знахарка на ступеньку присела, прямо здесь и малышу сосок в рот сунула…

— Странный ты. Приехал, мальчишку привёз. Оставить захотел. Я, грешным делом, подумала, что твой незаконнорожденный. Да, только мальца я прочитать смогла, а тебя — словно глухая стена. Всех вокруг себя вижу, кроме тебя. Ну, зачем тебе я? Да ещё с приданным? Скажи?

— Потому что хочу, чтобы сын мой рос с отцом. И с матерью. Насмотрелся я…

Буркнул в сторону последние слова. Но знахарка рассмеялась вдруг:

— Так ты думаешь, что та ночная утешительница — я была?

— Кому другому поверил был бы. А тебе — так скажу. Не обманешь меня. Собирай свои вещи, то, что тебе дорого. Уезжаем мы завтра.

— Тогда и ищи свою усладу!

Дар злиться начал. Шагнул к ней, навис тучей:

— Сказано тебе собираться?! Так слушай мужчину, женщина! Или мне тебя силой волочь? Я и такое смогу!

— Да как ты…

Едва не подпрыгнула, но тут мальчишка от груди отвалился, причмокнул, потом хрюкнул, срыгивая воздух, снова задремал. Поднялась молодая мать, вошла в дом, уложила осторожно сына в колыбель резную, поправила одеялко лоскутное поверх пелёнки. Потом развернулась, а Дар уже за ней стоит. Словно призрак прокрался следом, бесшумно. Отшатнулась норвежка от неожиданности, да тут сгребли её в охапку, и в губы поцелуем злым впились… Только быстро то касание губ стало добрым и ласковым. Наконец, как задохнулись оба, отпустил деву воин, качнуло её, да парень успел подхватить, усадить на кровать, что рядом с колыбелью стояла. А там… Хвала Троице — спит сын крепким сном, иначе бы отец с матерью своей любовью его бы точно разбудили. Изголодались оба друг по дружке несказанно…

— Как понял, что то — я была?

Коснулся полной груди, бережно, чтобы не потревожить, разгладил нахмурившийся лобик. Потом всё же пояснил:

— Сердцем понял. А когда сын глаза открыл — уверился окончательно. Лишь у нас в роду такие есть. От прапрапрабабки меднокожей достались.

Льот порывисто приподнялась на локте:

— Зачем мы тебе? Живи своей жизнью, будешь нас навещать, когда тебе вздумается…

— Не майся ты. Сказано — собирай вещи? Значит, собирай. Не позволю я, чтобы мой сын при живом отце сиротой рос, ясно?

— Но… Куда? Свен говорил, что ты из Славгорода?

— Верно говорил. Там я службу несу. В Приказе Тайном.

Шевельнулась дева, прижалась крепче к супругу своему:

— В Тайном? Потому я тебя и счесть не смогла? Там сильные Знающие…

Едва заметно улыбнулся парень в темноте — в землянке то куда темней, чем в домике гостевом старшины Нордлинга:

— Угадала, Светлая. Но не бойся — я своему слову хозяин. Не обижу тебя. Ничем. И родственники мои в сторону твою косо не посмотрят. Обещаю. Дом у меня в граде имеется, и жалованьем я не обижен. Так что будешь жить, да сына нашего воспитывать. И не одного, надеюсь.

Покраснела Льот так, что даже в темноте видно стало. А тут и сынок голос подал, проснулся, закряхтел. Ахнула мать молодая, рванулась, да отец быстрее оказался, выхватил мальчишку из колыбели, деве подал. Ещё раз, уже лишний, убедился, что его то ребёнок. Потому что сразу ощутил родство своё и общность души с младенцем… Уже темнеть начало, когда въехал на подворье Свена вместе с Льот, сидящей впереди него, и с ребёнком. Норг глянул на них, да рот открыл от изумления, только в затылке почесал. А парень с коня спрыгнул, поклонился ему:

— У супруги моей родителей нет, как я знаю. Будь ей посаженным отцом, старшина.

Тот помолчал-помолчал, потом рукой воздух рубанул:

— Значит, вот кто отец ребёнка её? То-то гляжу глаза у вас одинаковые… Забираешь их?

Кивнул парень в ответ:

— Забираю.

Покряхтел старшина, покряхтел, потом буркнул:

— Свадьбу где играть будете?

— В Славгороде. Родня у меня там, да дом. Приезжай в гости. Всегда рады будем. Спросишь Дара Соколова в Тайном Приказе — покажут дорогу.

Кивнул бывший викинг, а ныне рыбак знаменитый, в знак согласия, потом расплылся в улыбке:

— Счастья вам, да деток побольше, совет, да любовь, словом…

Почивать их на этот раз положили в горнице второго этажа. Вместе. Без вопросов. Ну а утром, все четверо, вместе с Марком, загрузились на двулодник купеческий, да двинулись в Славгород. В пути, естественно, не до утех любовных было. А как пристал корабль к Торжку Старому, Дар на Подворье княжье двинулся вместе с семьёй. Подивилась Льот хоромам роскошным — она в других местах кроме Нордлинга и не бывала то нигде. А тут — град такой огромный… Потом на повозку посадил всех, да в путь тронулись. На колёсах — не на коне горячем. Да и куда матери с младенцем грудным вскачь нестись? А тут едешь себе неспешно по ровной, вымощенной тёсаным камнем дороге, чуть поскрипывают колёса на оси, похрапывают лошади изредка. На станциях можно и в баню сходить, и горячего поесть, и лекари там имеются, словом, что надо, то и найдёшь. Пелёнки кончились? Покупай ткань мягкую в лавке любой. Чего-то особо вкусного захотелось? Продавцов навалом. А Льот так на людей смотрела — ей всё интересно! Почитай, новый мир открыла! И меднокожие, и инки, славы чистые и смешанных кровей, и иннуиты, и даже луры. Настоящий котёл, в котором народ новый выковывается, единый… Приблизились к Славгороду, молодая мама рот открыла от изумления — не видала она подобной красоты в жизни, раскинулся град величественный, куда глаза видят. На самой вершине, на холме огромном — Детинец, где князь со своей супругой живёт, Троицей Жизни благословлённые. Смотрит дева по сторонам, рот приоткрыв от изумления, а Дар весело — что то она скажет, когда узнает, чьей женой стала. Пусть пока и не водимой. Но скоро уже законной… Поднялась повозка к Детинцу, заволновалась норвежка, заёрзала… В открытые ворота втащила возок пара гнедая, стала. Гридни Дару приветствие воинское отдали, кулаками себя в грудь, закованную в сталь, грохнув. Спрыгнул парень с облучка, помог Льот на землю сойти, сына принял. Знахарка к нему прижалась испуганно — поняла, куда попала. А он её за руку взял, повёл. Та молчит, но дрожать начинает… Прошли по лестницам, поднялись на этаж второй, вновь по переходам и коридорам. Благо сынок спит крепко на руках отцовых…

Двери открыл в покои — ахнула знахарка. А парень младенца в колыбель, что уже дожидается, бережно уложил, тот и не проснулся даже. Обернулся к застывшей неподвижно жене:

— Чего ты? Вот наш дом новый. Здесь теперь жить будем. Привыкай.

А она смотрит на него в упор своими глазами на половину лица, губы в ниточку зло сжались:

— Кто ты, Дар Соколов? Ответь честно.

— Брат он мой, младший.

Сзади голос Добрыни раздался. Стоит он у входа в покои, рядом — Ольми с сынком своим на руках. Обернулась на голос незнакомый знахарка, да вздрогнула. И… Инка тоже… Словно коса на камень нашла.

— А… Вы?

— Льот меня зовут, из рода Свандербергов. Простая я женщина подлого сословия… Ничего не знаю, ничего не умею.

Да тут Ольми вперёд вышла, посмотрела на родственницу новоиспечённую, потом на деверя, качнула головкой красоты невиданной, восхищённо языком цокнула:

— Удивил ты меня, младший брат моего мужа. Ой, как удивил. Как нашёл ты жемчужину такую редкую?

Улыбнулся Дар:

— Да не я. То она меня выбрала. Ну а я об этом не жалею.

— И не пожалеешь…

И ласково улыбнулась своей новой родственнице. Льот взглянула на княгиню, замотала отчего то головой, потом взмолилась, скрестив руки на груди:

— Кто вы? Я вас не вижу!

— Князь он наш. Добрыня. А это — супруга его, Ольми. И сын их, Кондор.

— А ты…

— Младший он. Дар Соколов, Льот.

Шагнули вперёд князь вместе с супругой, обняли девушку оба:

— Добро пожаловать в род, Льот…


Глава 19

…Вот и пять лет пролетело, как один день. Империя объединённая растёт и процветает. Народ в ней прибавляется. С каждым днём всё больше и больше. Тамплиеры слово своё держат — выкупают рабов на рынках невольничьих по всему миру им известному, да везут на Острова Поющих птиц. Не один десяток тысяч людей скупили, и уже плотно прикрыта граница с Мокрыми лесами, что реку Гремящую[59] окружают. Расчищаются делянки в тех лесах непроходимых медленно, но верно. Отступают джунгли постепенно, освобождая почву невиданной урожайности. Истребляют и диких людей-людоедов, что в тех лесах обитают. Разыскивают тайные храмы майя, выжигают их дочиста, не щадя никого. Растёт армия, сил набирается, оружие новое осваивает. Как станки новые появились, о которых Императрица рассказала махинникам, так словно прорыв какой то произошёл. Новые огнебои большие появились. Станки к ним удобные и лёгкие разработали. Ручницы тоже, наконец, улучшились. Уже быстрее зарядка идёт, за счёт отладки изделия. И придумали замок новый, не фитильный, а кремневый. И смесь огненную улучшили. Да на поток поставили. В самой Империи народ живёт сытно и богато. Дороги отличные всю страну покрыли сеткой густой. Можно из конца в конец проехать спокойно. Ведь заповеди, дарованные подданным Троицей Жизни исполняются неукоснительно всеми. Ибо каждый их тех, кто живёт в Империи видел самих Богов воочию. И не пустые для них имена Перуна- Воителя, Маниту-Сеятеля, и Солнца, Жизнь Дающего, ибо видели они их воочию, в отличие от Проклятого Истинными Распятого Раба. Многие из тех, кого тамплиеры выкупили, узрев воочию Богов настоящих, от веры старой отказывались, и принимали новую. Тогда сразу прибавлялись у них урожаи, множились стада, дети росли здоровыми на диво, да и сами люди словно молодели. А узрев подобное чудо и прочие бросали Проклятого, хотя у упрямцев хватало. Только и знали, что били поклоны рабские чучелу на кресте, да молили его о несбыточном. А разве способен раб что-то сделать с душой? Если для него труд не радость, а проклятие? В отличие от свободного слава?

…Ольми супругу своему ещё одного сына подарила. А потом — девочку, красивую, как мама. У Дара уже четверо малышей растёт, живёт он с Льот своей душа в душу, воспитывает детишек, да Марка-Приёмыша. Тот вымахал крепким, как отец его настоящий, но как лето наступает, и отроков из Слободы домой отпускают, едет парнишка к приёмной матушке в Нордланд, норвежке Гудрид. А та к нему прикипела, словно к единокровному сыночку. Своих то детишек ей Боги не дали, поскольку мужа у неё нет, плохо совсем у норгов с мужчинами. Молодые ребята то подросли, так среди ровесниц себе жён взяли. Кто по две. А кто по три. Не возбраняется это ни верой в Одина, ни в Троицу Жизни. Можешь если — хоть сколько бери. Но беда, коли жёнки на тебя ополчатся — не рад свету будешь. Словом, всё вроде бы хорошо, и людоедов придавили так, что те высунуться боятся, да тревожно на душе у князя. Уж больно всё гладко получается. Бывало, станет возле карты большой, где мир нарисован, задумается — что не так? И вроде всё нормально. Нет нигде тревожных пометок, что означают войну или восстание народное. Про последние, кстати, только в преданиях говорится уже… Но чисто всё. Словом, сплошное благодушие и спокойствие. Ольми у мужу подойдёт, обнимет сзади, прижмётся щекой к спине, вздохнёт — тоже ей тяжко. И так же, как супруга её, предчувствия нехорошие мучают. Что же не так в Империи гигантской, доселе невиданной? Ведь всё хорошо! Народ сыто, трудолюбив, послушен. Стройки идут непрерывные, рудники и шахты добывают полезное из недр земных. Мастерские работают, и товар их не залёживается, разлетается мгновенно… Звали Льот-Ясновидицу, жену Дара, та тоже долго у карты стояла, потом показала на два места, мол, там страшное будет. Но ведь эти края… Допустим, что одно из них, острова Поющих птиц, к Державе относятся. Но крепость там построена на века, громадная, прочная. Гарнизон почти пять тысяч человек, вооружённых по последнему слову военного искусства. На стенах огнебои огромные, запасы зелья[60] таковы, что можно год непрерывно из оружия стрелять. Запасы продовольствия такие же. Колодцы тайные внутри выдолблены. И флот Державы постоянно в бухте находится. Кто сможет твердыню такую захватить?

А второе место — рядом с государством луров, на Восходе, почти внизу самом. Там, где посольство ещё Ратибором-Отступником посланное, сгинуло бесследно. Поначалу то славы самих луров подозревали, но те смогли доказать, что проводили посланцев честь по чести, до самых своих границ. Проверили тайники, подтвердили, что правду те говорят. И уже в степях огромных, что разделяют луров и Государства Цинь[61] и Си Ся[62], исчезли славы. Так то совсем места дикие, славами не исследованные. Что же страшного оттуда для Империи прийти может? Но не верить супруге брата младшего резона нет. Сама Ольми признала, что та обладает редчайшим даром Видения, и может точно сказать, что и где случится. Так куда же силы направить? Не знал Князь-Император. А распылять свои не слишком большие то силы может только безумец. Но с криком пробудилась ночью Светлая Ведунья — прозвище такое в народе Льот получила. Билась она в трансе колдовском, кричала, что нужно как можно скорей помощь на Острова послать. И не раздумывая ни мгновения, отдал приказ Добрыня. И уже наутро после случившегося двинулись корабли флота Империи через океан Старый к крепости-заставе, снаряжённые для боя жестокого и беспощадного. С башни Детинца Славграда смотрела им вслед супруга Дара, шепча беззвучно единственную просьбу к Троице Жизни — чтобы ветры попутные были, и успела бы помощь только. Сто десять кораблей с полным нарядом, и впервые — инки. Государство одно, значит, и армия единой должна быть. Пусть не полностью наряд корабельный из соотечественников супруги государевой состоял, но на треть точно. И вились по ветру перья пышных уборов командиров с медной кожей, и звенели над волнами гимны причудливые. Но Дар, командующий эскадрой, уже дал себе слово, что по возвращении поставит вопрос сурово — одна армия? Значит, одно оружие, одна одежда, одни звания у командиров. И нынешней вольницы не будет. То ли сам он Льот заразился, то ли просто часть своего предчувствия у неё позаимствовал, но чуял воин, что едет на сечу кровавую…

…Мухаммед ибн-Тумарг был взбешён — неизвестные варвары посмели основать крепость на островах, принадлежащих ему! Не для того он десять лет проповедовал среди племён харга и тинтата своё учение. И вот только его должны были признать Махди[63], как некий прохожий спросил, почему на островах близ земель, подвластных Альморавидам, без всякого разрешения стоит крепость белокожих варваров, которые хозяйничают в окрестных водах, как хотят? И тогда вожди отказались от того, что так ждал Мухаммед, и отложили своё решение до тех пор, пока ибн-Тумарг не очистит всю землю от презренных иноверцев. Два года новых скитаний, новых проповедей, и самое главное — сбор сведений от тех, кто поселился на островах. Христиане? Альморавид считал, что это так. Ибо два раза в год десятки кораблей под восьмиконечным крестом проклятых Аллахом тамплиеров приходили туда и обратно. Несколько раз его люди пытались напасть на караваны, но безуспешно. Слишком хорошо те охранялись. Тогда Мухаммед решил зайти с другой стороны: под покровом ночи небольшая галера высадила крошечный отряд из десятка воинов на самом большом острове, где чужаки построили к невиданно короткий срок свою могучую крепость. Им было вменено в обязанность узнать всё, что только можно, но самое главное — разведать откуда, и кто такие чужаки. Спустя месяц корабль вновь забрал разведчиков, и те, склонив головы, рассказали, что люди те из земель неведомых, но их немного — всего около пяти тысяч. А ещё в их бухте десять невиданных кораблей, напоминающих византийские двухкорпусные дромоны, но другой постройки. Говорят же те, кто живёт в крепости, на неизвестном языке. Но ни крестоносной постройки, ни тамплиеров внутри её воины не видели. Долго размышлял ибн-Тумарг, но всё же титул Махди был так желанен… И бросил он клич, созывая верных Аллаху воинов, и строились корабли, чтобы вместить всех тех, кто захочет помочь будущему пророку очистить принадлежащие ему острова. А заодно разжиться невиданной красоты и силы оружием, и захватить новых пленников, которые силой и ростом огромны, а значит, смогут трудиться на благо своих хозяев. И вот, спустя год после подготовки, флот, осенённый священным знаком полумесяца, готов был перевезти громадную армию из почти пятидесяти тысяч человек, а так же припасы, на побережье острова. Конники и пехотинцы, мастера осадных машин и техника двинулась вдоль побережья пешком, а корабли должны высадив первую волну, долженствующую запечатать иноверцев в своих стенах, совершать перевозки свежих сил прямо оттуда. Ибо так было проще и быстрее. Наконец, под вопль муэдзина, благословляющего поход на неверных, двинулись корабли и флот на крепость, что стоит на островах, до сей поры и не нужных то никому из арабов…

… Начальник крепости Вольха Кузнецов был чистым славом. Что значило, без примесей. Из первой волны поселенцев, что из Арконы Благословенной прибыли на новые земли, род свой вёл. И получилось как то так, что не смешивалась его кровь ни с кем другим — ни с меднокожими, ни с иннуитами, ни, тем паче, с лурами. Последние сами насчёт женского пола имели устойчивый и постоянный недостаток. Но тем воин ничуть не кичился и не хвастался. Просто обладал он зелёными глазами, да светлыми волосами. Росту же был среднего, и ничем особым, кроме въедливости своей, до случившегося замечен не был. С утра до позднего вечера службу нёс: надзирал за стройкой, которая постоянно велась, проверял запасы. Как хранятся, не истёк ли срок годности, не попортили крысы продукты за снасть воинскую. Ну и, кроме того, не гнушался самолично проверить часовых на вышках и стенах. В грудь себя кулаком не бил, вёл себя с подчинёнными ровно, никого не выделяя. И семьёй, к своим тридцати пяти годам, так и не обзавёлся, да и детишек у него не было прижитых ни от кого. Хотя желающих хватало. С первого дня командовал воин в крепости, и знал её и округу, как никто другой…

…Под покровом ночи крались берберские гурабы, дхау, шебеки, дау[64] подойдя к началу архипелага, от островка к островку, прикрываясь иззубренными вершинами гор. Флот должен был скрываться до последнего момента, обеспечив высадку первой партии воинов по возможности незаметной. Но, как всегда бывает в самых продуманных планах, вмешался фактор случайности, а именно — двое мальчишек, на спор среди сверстников забравшихся на самую высокую скалу главного острова. Именно оттуда самый глазастый из них различил торчащие мачты из-за соседнего острова, который отделял от крепостного всего лишь узкий пролив в семнадцать вёрст… А потом был сумасшедший, на грани смерти, спуск по почти отвесному склону, когда срывалась кожа с рук, хватающихся за колючие кустарники, ломались ноги в попытке уцепиться за трещины в камне, и нескрываемое изумление, появившееся на всех лицах при ввалившихся во двор крепости при виде окровавленных отроков в разорванных в клочья одеждах…

…Вольха сразу приказал готовиться к бою, и внутри загремел барабан, играя тревогу. При резких звуках крепость сразу наполнилась топотом ног — воины бросились в арсеналы, получая доспехи и оружие. Не повезло арабам — их заметили. Одновременно все десять двулодников, находящихся в гавани, начали готовиться к выходу. Посуровев, моряки заряжали свои огнебои, проверяли личное вооружение, и, наконец, по сигналу рога, вздёрнули разом паруса, выводя чёрные корпуса из бухты. В гавани корабли славов представляли собой всего лишь плавучие форты — места для манёвра там не было. А глубины начинались буквально с двухстах саженях от берега[65], и там то могучие двулодники могли показать себя во всей красе. Но сейчас славы шли на разведку: что за находники, сколько их — находящимся в крепости воинам необходимо было знать как можно больше о враге…

…Ибн-Тумарг с ненавистью посмотрел на солнце, высоко застывшее в небе. Ещё не скоро начнёт темнеть! Опять терять целый день, когда можно уже начинать войну! Отвернулся, смахнув выжатую беспощадным светилом слезу, перевёл взгляд на бирюзовую волну, ласково плещущую в прошитый джутом дощатый борт. Но и тут искры, играющие на гребнях моря, по-прежнему жгли глаза. Проклятые Аллахом места! Ничего! Осталось немного! Сегодня ночью он сделает новый шаг к славе Махди…

— Корабли! Корабли неверных!

Что?! Откуда? Шпионы клялись, что те ни разу не выходили из гавани! Неужели их предали?! Имам вцепился в деревянный борт с такой силой, что холёные ногти хрустнули, переламываясь. Проклятие ифрита! Всё летит в пропасть! Внезапность, планы, успех похода…

— Вперёд! Высаживаться! Немедля!

Он буквально провизжал срывающимся голосом эти команды, беснуясь от злобы. Отдыхавшие после ночного перехода матросы потянули снасти, ударили по спинам чернокожих рабов-гребцов, послышались вопли боли… Проревели зурны, дублируя приказ, замахали сигнальщики своими флажками. Флот пришёл в движение — пока лишь образно, но уже до начала последнего рывка оставались считанные мгновения. Не зря в моряки отбирали очень строго, и лишь лучших из лучших…

…- Мать моя, Макошь Светлая, сколько их!

Прошептал вперёдсмотрящий, находящийся в бочке на верху мачты первого двулодника, при виде целого леса изукрашенных резьбой корпусов, и дико заорал:

— Вижу больше ста кораблей! Все большие!

Капитан корабля не растерялся — он и сам видел, что против такой армады их десятка не стоит ничего, даже несмотря на огнебои на борту.

— Поворот на Заход! Уходим в Камни!

…Так называли район, усеянный подводными рифами, в котором моряки славов всё же нашил проходы для своих кораблей…

— На Камни! На Камни!

Сигнальщики передали приказ старшего на остальные корабли. Сейчас важнее всего доложить о вражьей силе, а уж подраться ещё предстоит… Чуть накренившись, двулодники начали забирать правее острова, но оттуда уже показались первые парусники арабов, набирающие скорость для перехвата.

— Огнебои — готовь!

Внизу, под толстой соединительной палубой застыли с дымящимися фитилями расчёты, ожидая команды, но тут произошло то, от чего многие удивлённо застыли с открытыми от изумления ртами — борта арабских кораблей вдруг окутались белым дымом, и оттуда заплясали по волнам небольшие круглые, как орехи, предметы.

— Твою же… У них тоже огнебои есть!!!

Правда, ни один из выпущенных по кораблям славов до цели не долетел — больно мал был калибр арабских огнебоев, а расстояние слишком велико для попадания в цель. Да и маневрировали славы в известных им водах лихо. Так что залп пяти мадф[66] пропал впустую. Но, как предупреждение, это было крайне важно. И командир последнего двулодника махнул рукой, отдавая команду на открытие ответного огня. Рявкнули огнебои, испустив огненные струи — пироксилин, используемый славами, в отличие от пороха на основе селитры не давал дыма, и круглые ядра, раскрываясь, поскольку были орудия заряжены особыми раскрывающимися ядрами, с огромной скоростью полетели во врага…

— Заряжай! Заряды давай!

Орали, оглохнув на мгновение, расчёты огнебоев, но из трюмов уже подавали новые снаряды, крутили остервенело великанские винты казённых частей. Несколько мгновений, и новый залп… Но уже охватывали цепью арабские корабли последний двулодник, несмотря на огонь. Сотни воинов на палубах гурабов потрясали кривыми мечами, испуская дикие вопли, несмотря на то, что пара книппелей всё-таки угодила в цель. Да и скорость у берберов была выше, чем у двулодников. А значит… Сам погибай, но дай прочим уйти и донести сведения. Пусть и смотрят уже со стен на развернувшееся сражение…

— Пали!

Бах-бах-бах! Новый залп, почти в упор, но уже с сухим треском сталкиваются борта идущих на абордаж кораблей, летят крючья, намертво швартующие суда друг к другу, и сотни закованных в доспехи арабов с фанатично горящими глазами валят тучей на палубы корабля… Лязг металла, гулкие выстрелы ручных огнебоев, даже несколько разрывов ручных бомб — тщетно… Врагов слишком много, а на двулоднике едва сотня человек вместе с пушкарями… И летит пылающий запальник в трюм, где хранится запас огненного зелья, и слепящая вспышка на миг затмевает солнце, и взлетают под небеса изломанные, изуродованные тела, отброшенные силой взрыва, град обломков сыпется на тех, кто приблизился к схватке слишком близко, но уходят, уходят двулодники к крепости, и снова последний стреляет в ошеломлённого взрывом врага, прикрывая остальных… Но повинуясь воплям Мухаммеда береберы вновь начинают движение — плевать ибн-Тумаргу на добычу, всё-равно никуда не денутся эти корабли! Сейчас главное захватить саму крепость, высадить войска на берег и отправить флот за следующей партией воинов, а не гоняться за уродливыми тяжёлыми кораблями!..

Повинуясь командам, арабский флот начал поворачивать к главному острову, на котором находилась крепость неизвестного врага. Но неизвестные корабли преградили им путь. Выстрелы из невиданного доселе калибра мадф крушили борта быстроходных судов, и напрасно потрясали мечами и копьями верные воина Аллаха — пушки врага доставали их в невиданной доселе дистанции. Ибн-Тумарга осенило — секрет новых орудий, вот что самое главное в этой битве. И когда он узнает его — Альморавидам не будет преград на всей земле! И именно его войска смогут отобрать Иерусалим у неверных, а тогда… Будущий Махди довольно потёр внезапно вспотевшие ладони… Любым путём, не считаясь с потерями, но он должен захватить эту неизвестно откуда появившуюся крепость и получить секрет. Дело не только в порохе, пусть мадфы этих гяуров и не извергают дым. Секрет в самом оружии. В его невиданных размере и дальнобойности. Даже лучшие стрелки из лука не могут добросить свои стрелы до убегающих от него парусников! Но с каждым мгновением расстояние уменьшается, приближаются даже отсюда уже различимые стены, сложенные из отёсанных блоков, и… Мухаммед протёр глаза, не веря самому себе — между зубцов стен торчали такие же огромные стволы, как и на тех двухкорпусных кораблях… Азраил их побери в свою геену огненную! Торопливо вжал в глаз окуляр дальнозоркой трубы — кажется ему повезло! Все мадфы смотрят на море, на вход в небольшую бухту! А со стороны суши… И та огромная гора, что нависает над самой великанской постройкой… Это значит… Взмахом руки подозвал слугу, отдал короткое приказание, и через мгновение уже впился чёрными, словно маслины, глазами в пергамент. Аллах запретил изображать живое, но вот мёртвое… Эти гяуры глупцы — они оставили без прикрытия такой удобный район! Пусть здесь много гор, но его воины пройдут и протащат и осадные орудия, и припасы! И тогда… Он истошно завопил, отдавая команды. Его гураб послушно накренился, уходя в сторону океана, снова захлопали паруса, ловя изменившийся ветер… Приходилось идти осторожно, поскольку проход между островами был усеян рифами, но пройти через него возможно. Ещё немного… Ещё… С визгом трущегося дерева острый нос выехал на песок крошечного пляжа, и с криками «Аллах Акбар!» за борт посыпались первые воины. А следом уже подходили остальные, и счастливые, довольные тем, что их вождь привёл их к новой добыче, выгружались. Зазвучали команды командиров, созывающих свои отряды, выдвинулись дозоры, и началась рутина — выгрузка припасов, оружия, лошадей… И лишь одного ибн-Тумарга точил червячок мысли: Почему эти гяуры не сделали даже попытки помешать им высадиться?..


Глава 20

…Повинуясь приказаниям, воины торопливо разбивали лагерь, ставили шатры, вырубали кустарник и деревья. Заполоскал на ветру большой стяг, увенчанный конскими хвостами, знаком главнокомандующего.

— Выслать тысячу к большой горе, что над крепостью гяуров, и быстрее. Пусть займут её как можно скорее.

— Слушаем, и повинуемся.

Убежал один из вождей, донеслись его крики, и вот уже быстрым шагом спешит отборная тысяча прочь от лагеря. Всё верно — ту гору надо захватить как можно быстрее, чтобы враги не успели там закрепиться. Тогда лучники и инженеры смогут вести огонь по крепости, не боясь ответного. Вся внутренность крепости будет как на ладони. И — Велик Аллах! Мухаммед рефлекторно провёл ладонями по лицу, по бороде.

— Великий!

— Что ещё?

Недовольно обернулся — перед ним склонился один из моряков.

— Корабли закончили выгрузку припасов и людей, капитаны просят дальнейших приказаний.

— Пусть немедля плывут обратно за остальными людьми и возвращаются как можно скорей.

— Будет исполнено, великий.

Убежал. И вскоре заполоскали вёсла по воде, с пронзительным визгом начали сползать суда на воду, подталкиваемые остающимися на острове воинами Аллаха.

— Шербет, великий?

Кивнул в знак согласия, отпил из высокого кубка ледяной жидкости, взглянул на небо, удивился. Вроде совсем недавно стали на стоянку за безлюдным островом, и вот уже ступила нога правоверного воина на землю, попираемую иноверцами. Прикинул — воины свежи и полны сил. Значит, надо их немедля использовать в деле. Обернулся к почтительно ждущим вождям:

— Пусть мастера осадных орудий готовятся. Как только вернётся гонец от посланной тысячи, немедля начать перевозку частей и сборку осадных орудий на вершине горы. Я не хочу проторчать тут всю оставшуюся жизнь.

— Да, великий…

…Вольха обернулся на зов — вернулись разведчики.

— Что?

Воин коротко поклонился, стукнул себя кулаком в грудь, закованную в кольчугу:

— Примерно двенадцать тысяч воев у них, и корабли уже за новыми отправились. Есть требучеты, тараны, башни осадные. Одну тысячу примерно на гору отправили…

…Показал на нависающую над крепостью скалу. Воевода кивнул головой.

— …Остальные лагерь ставят. Разбивают палатки свои, разожгли костры, таскают мешки разные, воду носят. Лошадей нет. Огнебоев больших нет. Все какие то мелкие, если мы правильно поняли.

— Хорошо.

— Вылазку будем делать?

Вольха отрицательно махнул рукой, потом пояснил:

— Нет. Спугнём. Нужно, чтобы они наверх залезли. И побольше. Там мы им гостинцы заготовили. Лишь шнур огнепроводный зажечь. А потом добьём, что останется.

Разведчик кивнул, удалился. А воевода задумался — риск, конечно, большой. Но и ставка велика. Придётся какое то время побыть под обстрелом камнемётных машин. Заманить врага на гору, после взорвать захоронки с огненной смесью. Ведь был же против он постройки на берегу моря такой Заставы! Нужно было поставить крепость в середине острова, где удобные долины, и места больше. На берегу — всего пару башен с огнебоями, чтобы стерегли бухту, где идёт торг с тамплиерами, и дорогу проложить. Было и безопаснее бы, и не светилась бы так крепость во всей окрестности. Впрочем, теперь то деваться некуда. Если бы, да кабы — во рту росли грибы, то был бы не рот, а полный огород! Будет отчёт писать о нападении, всё выскажет. В любом случае, крепость придётся перестраивать и расширять — берберы теперь не отстанут, начнут нападать всё время. Не успокоятся, пока не захватят, либо пока мы их всех не истребим. Хотя ему лично, Вольхе, по душе второй вариант… Задрал голову — на вершине горы заполоскали хвостатые полотнища, заблеяла арабская труба. Затем что-то щёлкнуло, и возле ног воеводы ударила в камень стрела, впрочем, разлетевшаяся на части. Не выдержало арабское дерево удара о тёсаный булыжник. Но пора убираться. Воевода нахмурился, шагнул в крытую галерею. Здесь стрелы не страшны, как бы наверху не старались. Копья тоже, впрочем, вряд ли кто сюда такое докинет. Но если ударит достаточно большой камень, мало не покажется… Махнул сигнальщику, и через мгновение донёсся чистый и звонкий звук рога, играющий сигнал…

…Против ожидания Мухаммеда, обстрел из луков ничего не дал — гяуры словно вымерли. Ни один из них не появился во дворе, ни на стенах. Выпущенные стрелы пропали зря. Он лично видел с вершины горы, на которую явился вместе с инженерами, которые приступили к сборке частей своих машин, чтобы посмотреть на врага воочию. Тщетно. Сколько он ни стоял, так и не увидел ни одного. Зато вблизи в дальнозоркую трубу удалось увидеть, что Махди никак не ожидал от западных варваров — необычного вида внутренность крепости. Сколько он не пытался рассмотреть, ни над одной из внутренних построек не было знака креста, символа крестоносцев. Да и сами постройки сильно отличались от виденных им прежде — слишком тщательная подгонка камней, слишком аккуратная кладка, слишком… Короче, слишком много «слишком». Сколько времени нужно, чтобы построить такую мощную и большую крепость, спросил себя ибн-Тумарг, и сам же дал ответ — не менее десяти лет и не менее десяти тысяч строителей. Но по всем собранным данным ещё семь лет этого укрепления не было! И где здесь можно разместить, а главное — чем прокормить такую ораву народа? Рыбой? Пусть её много, но за такое время кормёжки одной морской пищей разовьются болезни, и значит, будут могилы… Впрочем, и не будут, если хоронить трупы в море… Однако, кто из известных ему властителей способен на такое? Вот здесь Мухаммед и не находил ответа…

— …Как там снаружи?

Вольха взглянул на наблюдающего за врагами через скрытые бойницы воина. Тот махнул рукой:

— Ничего не видно.

— А слышно что?

— Стучат топоры и молотки. Бьют железом по железу и железом по дереву. Верёвки скрипят. Камни бухают едва слышно. Видно, таскают да сваливают в кучи. Но в основном орут, словно оглашенные.

Воевода кивнул:

— Продолжай. Вряд ли сегодня что серьёзное будет. Но если что — знаешь, что делать.

Часовой кивнул в ответ, вновь приник к бойнице. Чуть слышно щёлкнуло — снова ударила стрела, выпущенная наугад…

…- Великий, инженеры докладывают — машины собраны. Можно начинать.

Запыхавшийся гонец склонился перед ибн-Тумаргом. Тот довольно оторвался от вкусного плова, вытер жирные руки о поданное ему полотенце, провёл ладонями по лицу, по ухоженной бороде:

— Велик Аллах! Пусть начинают немедля.

— Да, Великий…

Воин убежал, и Мухаммед навострил уши — некоторое время ничего не происходило, потом донёсся далёкий крик, в котором можно было разобрать священные слова «Аллах Акбар», и, наконец, сухой треск ударившейся о перекладину балки гигантской ложки, которая выбросила первый камень. В наступившей ночной тишине, озаряемой лишь кострами, возле которых под удары ладоней отплясывали воины, звуки разносились очень хорошо. Словно по команде все пляски прекратились, наступила невероятная тишина. Снова сухой удар дерева о дерево, затем гулкий звук камня, врезавшегося во что-то. Но… Треска от лопнувшего или выбитого булыжника кладки Махди так и не различил… Впрочем, слишком рано или слишком далеко. Проклятие Азраила! Опять слишком много «слишком»… А потом… Темноту ночи вдруг разорвало пламя, стеной ставшее на мгновение на самом верху горы, где инженеры собрали свои машины… Мгновение спустя глухой гул заставил содрогнуться саму почву под ногами, и свист тысяч камней, несущихся в воздухе, и тупые удары их о человеческую плоть, вопли искалеченных и раненых, короткие вздохи умирающих, и донельзя противное ощущение, что он проиграл… Ночью Мухаммед просто не рискнул послать людей на вершину горы, где был столь огромный взрыв. То, что ворвалось много пороха, он не сомневался — сам лично видел, как бочка с таким составом вынесла ворота одного из непокорных городов. Правда, сколько же пороха нужно было заложить, чтобы снести половину вершины, превратив её в иззубренные клыки. При всём желании теперь невозможно не то, что установить камнемёты, но даже просто поставить отряды стрелков, могущих запереть гяуров внутри своих домов и дать возможность воинам Аллаха подойти к стенам и вскарабкаться на них с помощью обычных штурмовых лестниц. Кое-как, с помощью верёвок пророк взобрался на вершину и ахнул — сплошные ямы, неведомой силой выдолбленные в монолите скалы. Ни следов больше трёх тысяч воинов и мастеров камнемётных машин, лишь закопчённый изломанный камень. Не говоря уж о самих машинах, части которых с таким трудом подняли на вершину и уже там собрали. Он разъярился до такой степени, что на губах появилась пена. Священный транс! Воздев руки ибн-Тумарг завопил, забесновался, пока, обессилев, не рухнул прямо на копоть. Почтительные руки подхватили Махди, подняли, бережно спустили вниз, к подножию горы, уложили на мягкий пушистый ковёр. Воцарилась почтительная тишина, наконец тот пошевелился, поднялся, слабо произнёс:

— Убейте их всех. Никого не щадить!

Взвыла зурна, и, испуская дикие вопли, воины бросились вперёд. Но пророк махнул рукой, приказывая остановиться — разум уже вернулся в воспалённый мозг:

— Отставить! Пусть корабли доставят всех! И тогда мы пойдём на штурм! А пока обложить крепость так плотно, как только можно! Чтобы ни одна мышь не могла ни войти, ни выйти оттуда!

— Аллах Акбар!..

…Воевода откровенно беспокоился — враги не начинали штурм. После того, как ночью заложенные ещё при строительстве мины уничтожили их технику и добрую четверть воинов, высадившихся с кораблей, сразу ушедших обратно, арабы больше не предпринимали ничего против крепости, если не считать плотного кольца, обложившего её стены вне досягаемости выстрела из лука. Чего же они тянут? Вода в колодцах в избытке. Продовольствия — тоже. Роют подкоп? В сплошной скале? Но все слухачи, размещённые в подвалах, в один голос утверждают, что ничего похожего на такие работы не слышно. Тогда что? Ответ только один — помощь. Не зря их флот так быстро отчалил — они пошли за подкреплением. Сейчас на берегу около семи тысяч человек. Против пяти в крепости. Штурмовать бесполезно. Стены дают не то что паритет сил, а даже превосходство. Значит, арабы ждут подмоги. Пусть ждут. Скоро должен прийти флот Державы за переселенцами, и тамплиеры, которые их привезут. Тогда можно будет ударить по врагу и навсегда отучить их соваться к славам. А пока вернулись те девять кораблей, что всегда находились в крепости. Правда, всего девять. Десятый взорвал сам себя, когда не смог отбиться от абордажа. Значит, обоим сторонам остаётся только ждать. И здесь преимущество на стороне славов: воины крепости, пользуясь тайными ходами, могут совершать вылазки, уничтожать одиночных бойцов, запасы продовольствия осаждающих. Да мало ли как…

…Каждую ночь исчезали часовые. По три, по пять человек. Дошло до того, что воины отказывались выходить на посты меньше, чем по десятку. Ибн-Тумарг рвал и метал, но ничего не мог поделать — штурмовать крепость с оставшимся у него количеством воинов равносильно самоубийству. Вот когда корабли привезут все пятьдесят тысяч, тогда он поговорит с защитниками по своему. А пока — только ждать… Он взглянул на распростёртое перед ним тело, с небольшим топориком во лбу. Метали его чужаки на удивление далеко и метко, без промаха. Никогда пророк не видел такого оружия. Чуть изогнутая рукоятка, покрытая неизвестной резьбой. Прямые значки на ней. И само дерево… С ярко-красным цветом древесины. Повинуясь знаку, воин выдернул топор изо лба убитого, которого тут же унесли хоронить, вытер полой халата, подал с поклоном повелителю. Тот взял, подивился немалому весу, попробовал, достав кинжал из настоящей дамасской стали, построгать деревянную кровавую рукоять — тщетно. Лишь крошечная стружка упала на камень под ногами. И лезвие… Слегка синеватое, блестящее, тщательно отполированное настолько, что в отражении лезвия Мухаммед различил без всякого усилия своё лицо. Скрипнул зубами. Когда же?! Когда придут корабли? Они должны были вернуться три дня назад, а их до сих пор нет! Азраил на их головы!.. Темнело. Вспыхнули костры. Проклинали судьбу неудачники, которым выпало сегодняшней ночью заступать на пост. Ибн-Тумарг встал на колени на расстеленный коврик, обратил лицо к Мекке. Склонил спину, затем вновь поднялся, вознёс к верху руки, вышел из шатра, и закричал, как подобает святому:

— Бисмиллахи рахум…

…- Великий! Проснись!

Рука сама скользнула к лежащему под боком кинжалу, но её перехватили, и незнакомый голос шепнул:

— Великий, не изволь гневаться, но дело не терпит отлагательств. Пришли важные новости.

Мгновенно весь вспыхнувший было гнев исчез, и Мухаммед порывисто приподнялся на локте:

— Флот?

— Да, Великий. Но это не всё: по пути сюда мы перехватили караван храмовников, Великий.

— Тамплиеры?! Да, великий. Они везли сюда рабов. Много рабов.

— Кто они?

— Прости, великий… Я не понимаю…

— Откуда рабы?!

— Русские, великий.

Махди довольно потёр руки.

— Я подозревал… Я чувствовал, что это…

…Простёр руку к крепости за горами.

— … Это не западные варвары! Ладно, продолжай.

Гонец снова зашептал:

— Мы доставили рабов в наш город, великий, а на корабли тамплиеров погрузили своих воинов. Сейчас здесь вся армия, великий. А меня послали вперёд известить тебя, великий.

Словно удар молнии потряс ибн-Тумарга:

— А сохранилось ли вооружение тамплиеров?

— Да, Великий! Его в избытке хватает на захваченных коггах.

Махди довольно потёр внезапно вспотевшие руки, потом совершил намаз:

— Благодарю тебя, о, Аллах!

Повернулся к гонцу:

— Слушай сюда…

И чуть слышно зашептал ему на ухо свои распоряжения…

…Вольху выдернули из главного подвала крепости, где он проверял состояние огненного зелья. На лестнице возник запыхавшийся от быстрого бега воин и торопливо закричал:

— Воевода! Флот! Флот!

…Корабли? Но чьи?! Через несколько минут торопливого бега по встроенным внутри лестницам он оказался на главной башне и приставил к глазам дальнозоркую трубу, затем коротко выругался — тамплиеры! Вот же, анчутка их побери! Как не вовремя! И не одни — за ними, ещё дальше — целый лес мачт. Значит, арабы гоняться за рыцарями, а те пытаются удрать. Придётся опять посылать своих на смерть. Может, удастся задержать врага хоть на немного, пока неуклюжие когги не войдут в бухту и не выгрузят своих пассажиров… Отдавая на ходу команды, поспешил вниз. Через некоторое время заполоскали паруса оставшихся девяти двулодников, заскрипели их снасти, благо ветер был устойчивый, хотя и не попутный. Но под треугольными парусами можно было маневрировать… Словно толкнуло что-то в сердце — драка будет жестокой. Значит… Торопливо распорядился взять на палубы дополнительных воинов. Корабли не утрудят, а против абордажа куда как пригодятся! И огнебои надо зарядить. А ну как арабы сгоряча рискнут прорваться следом? Снова взбежал на башню, приставил трубу к глазам — теперь только ждать… Массивные когги тамплиеров, медленно, но уверенно приближались к крепости. И гораздо быстрее их настигал более быстроходный арабский флот. Но вот вывернулись девять двулодников, перерезая путь преследователям, вспыхнули огни огнебоев, взметнулись вверх фонтаны воды, полетели обломки. На коггах заблестело оружие, рыцари потрясали своими мечами, что-то вопили, явно радуясь помощи.

— Опустить цепь! Пропустить корабли в бухту. Ярмило, встреть их.

— Будет сделано, воевода.

Молодой помощник кивнул, умчался. А воевода снова поднёс трубу к глазам. Похоже, внезапная атака двулодников дала свои результаты — арабы начали снижать скорость. Кажется, храмовникам удастся достигнуть входа в крепость… Снова сбежал по лестницам вниз. Прошёл по внутренней галерее на одну из башен, запирающих вход в гавань. Отсюда было видно хуже, но и корабли подходили всё ближе. Первый когг с ходу влетел внутрь бухты, принял по ветру в сторону, пропуская прочие суда, всего двадцать. Ого! Видно, много народу… Полетели канаты на берег, которые ловили на ходу и притягивали пузатые парусники к камню пристани. Грохнули деревянные сходни, и вдруг…

К небу взвился тысячеголосый вопль:

— Аллах Акбар!!!

И эхом откликнулось из-за стен, где плотным кольцом стояли враги:

— Аллах Акбар!

Упал один из тех, кто занимался швартовкой коггов, пронзённый стрелами, второй… А по сброшенным на пристань сходням валом валили враги, одетые тамплиерами, потрясая кривыми мечами и знамёнами с полумесяцами. Летели прочь белые балахоны рыцарей, безжалостно растоптанные тысячами ног. Вот же, Морана их побери! Вольха похолодел — так бездарно сдать крепость?! Но славы без боя не сдаются. А мёртвые сраму не имут. Взмахом руки подозвал одного из воинов:

— Возьми факел, и вниз. Если ворвутся в погреб — взрывай.

— Воевода!

— Наверху уже живых не будет, понятно?!

— Сделаю, воевода.

Умчался.

— Тревогу играй! И — огонь!

Словно услышав, ударил первый крепостной огнебой, второй. Третий! Били в упор, пока оставалась возможность перезаряжать. С десяток человек прислуги выдернули пушку из амбразуры и с натугой разворачивали её ствол внутрь двора. Из внутренней галереи выскочила сразу сотня воинов, мгновенно выстроились в две шеренги, первая присела на колено. Залп! Первых нападавших смело, словно ветром. Тут же грянул второй залп, и количество трупов сразу резко увеличилось, послышались вопли разъярённые вопли. Но врагов было слишком много. Правда, и славы уже сорганизовались, и вторая сотня проредила толпу в упор. Громыхнули пушки на башнях, и взорвавшиеся фугасы разнесли на обломки несколько парусников противника, устремившихся к бухте. А потом кто-то догадался ударить зажигательными, и негасимое пламя огня жрецов перекрыло наглухо вход в гавань негасимым пламенем. Заскрипели гигантские ворота, выбирающие из воды огромную цепь, перекрывающую бухту. Огнебои били без перерыва, но опытное ухо уже считывало рисунок боя — славов давили массой. И из-за стен нарастал рёв — поняв, что в бухту кораблям арабов не прорваться, они высаживали воинов прямо на берег, и те устремлялись с ходу к стенам крепости, на которых уже кипела рукопашная. Пока ещё удавалось сдерживать их у ворот, не давая открыть, и возле входов в казематы. Воины рубились насмерть — всё-равно умирать. О приказе воеводы знали все. А на миру и смерть красна! И прямые мечи косили визжащих арабов, словно траву, тяжёлые томагавки крушили насмерть. Кое-где даже удалось отбросить противника назад, но тот обстрелял славов их луков, и воины вынуждены были снова отойти под прикрытие каменной кладки. Огнебои на стенах били непрерывно. Арабы начали было собираться у той стены, где не было пушек, но просчитались: на башнях стояли орудия крупного калибра. Гораздо больше тех, что находились на стенах. И когда настало время, открылись запертые до сего часа бойницы, и два десятка огнебоев выплеснули смерть в виде восковых зарядов, взорвавшихся в небе над накопившейся толпой воинов тысячами пуль… И смертный вопль вознёсся к небу. Но внутри двора славы медленно, но верно проигрывали — слишком много было противников на захваченных тамплиерских коггах. Остервенев, арабы с воем кидались на защитников крепости, выбивая по одному, по два. Платя за это десятком, а то и более, своих жизней. Но они могли позволить себе такой размен. А вот славы — нет. И пустить противника внутрь многочисленных переходов и подвалов тоже не могли. И вновь и вновь палили перезаряжаемые торопливо ручные огнебои, летели в толпу ручные разрывные бомбы, слышался неумолчный металлический лязг сечи, и алая кровь покрыла тёсаный камень двора густым слоем. Кровь, она ведь у всех людей алая. Будь то араб или славянин, негр или китаец… Славяне пока держались — огнестрельное оружие и булатная сталь их мечей и доспехов пока ещё помогала сдерживать врага, но с каждым мгновением воинов становилось всё меньше, и врагов — всё больше. Вольха рубился в первых рядах, привычно принимая и парируя удары, меткими быстрыми выпадами меча вырывая нападавших их строя и отправляя их в объятия гурий… С тоской бросил взгляд на высоко стоящее солнце — не хотелось бы умирать в такой погожий денёк… И вдруг грохот нескольких сот ручниц за стеной, а потом… Его иссохшие губы растянулись в улыбке — знакомый каждому посвист мечей обоеруких. Значит, помощь пришла?! И верно — громоподобный рёв корабельных пушек, и знакомый до боли силуэт ведущего корабля флота Империи, двулодника «Сын Перунов», корабля, равному которому по величине и мощи не было во всём известном мире. И идут напролом, топя пузатые когги, плотной массой сбитые в гавани, благо закрывающая цепь уже опущена, и ловко прыгают на камни, врубаясь в сплошную массу вопящих теперь от ужаса арабов, морские десантники. И сброшены сходни, по доскам которым плотным строем стремительным бегом, высоко вскидывая колени, надвигаются на врага, колыша перьями шлемов, воины Тиуантисуйю в доспехах стальных. А из-за стен слышен торжествующий рёв воинов славов и переливчатые крики меднокожих воинов, начисто вырезающих всех, кто попадает им под руку… Вольха опустил руку с мечом, протёр перчаткой щёки от пыли — не может быть! Дар?! Брат императора? Лично?! Но зрение его не обманывало — это был действительно Соколов. Два особых меча для двуручного боя в его руках лучше всяких слов доказывали это…


Глава 21

…Дар обвёл взглядом заваленный трупами врагов и своих двор крепости, сплюнул сквозь зубы, потом перевёл взор на поредевший, но честно дравшийся до конца гарнизон крепости Поющих птиц. Подозвал к себе воеводу. Тот приблизился. В иссечённых доспехах, залитых вражьей кровью, пошатывающийся от усталости.

— Значит, захотели обманом взять, Вольха?

— Так и было, княже.

Дар кивнул.

— Потери велики?

— Под тысячу убитых, пока ещё не всех сочли. Да раненых в три раза больше.

— Ясно.

Захваченные в плен арабы под присмотром воинов победителей уже стаскивали трупы в кучу, чтобы потом сбросить их в море. Чести похорон враги не удостоятся.

— Что ещё скажешь интересного, воевода?

Тот пожал было плечами, потом спохватился:

— У них тоже огнебои были. Но слабые. Малого калибра. Моряки так доложили. И стреляют не далеко. И дыму от их выстрелов много. Совсем не так, как у нас.

— Понял. Разберёмся.

Взмахом руки подозвал почтительно внимающего воина из инков, отдал короткий приказ, тот убежал.

— Ещё что поведаешь?

Вольха взглядом попросил разрешения, потом, получив, жадно выпил из поданной кем то фляги воды, вытер губы рукавом, выдохнул:

— Прости, княже. Как то в бою не до того было. Но мыслю так — в покое нас не оставят. Надо крепость либо крепить, и вторую ставить на том краю острова, либо целиком его стеной обносить и гарнизон усиливать. Ну и крайний случай — крепость вообще сносить, уходить отсюда. Но…

Обвёл рукой двор:

— Крови здесь нашей пролито много. И бросать всё — значит, дать арабам победить.

— Верно говоришь. Не бывало такого, чтобы славы под кого-либо гнулись. Значит, будет остров стеной обносить. Рук рабочих хватит. Сам видишь. А теперь другое — откуда враги корабли тамплиеров взяли? Да ещё столько?

— Можно поспрашивать. А пока — будь гостем, княже.

— Буду. Но давай сначала дело сделаем.

Вольха хитро улыбнулся:

— Так пусть пока воины твои пленных поспрашивают, а мы хоть перекусим. Чай, почти пять часов дрались. Маковой росинки во рту не было.

Дар рассмеялся:

— Уговорил. Сейчас распоряжусь…

Отряды славов, сошедшие с кораблей, плотной сетью прочёсывали остров, вытаскивая разбежавшихся врагов из всех щелей и пещер. Другая часть проверяла захваченный без единого выстрела флот моряки которого вместе с привезёнными войсками бросились на штурм крепости. Всех пленников сгоняли в одну уединённую долину, отрядив под сотню человек вытаскивать трупы. Приехавшие вместе с воинами жрецы и тайники прочёсывали пленных частым гребнем, быстро выхватив так и не состоявшегося Махди и наиболее знатных воинов и отделив их для допроса. Дар же с Вольхой и прочими командирами тем временем обедали в покоях командира крепости и ждали выпотрошенных из пленников сведений. К допросу приступили настоящие специалисты по развязыванию языков из Тиантисуйю, и вскоре уже все командиры во главе с командующим походом обсуждали план возмездия. Мухаммед ибн-Тумарг выгреб в свой поход почти всех воинов подчинённых ему племён. Кроме того, пленные тамплиеры, которые остались в живых, и более того, все выкупленные храмовниками славяне находились в Тандже[67], главном арабском порту. Испокон веков среди славов было заповедано выручать своих. А значит, главный вопрос — быть или не быть походу не стоял. Семь тысяч бывших рабов, плюс почти две тысячи тамплиеров-союзников. Вытаскивать нужно было всех. Только как? В Тандже проживало почти сто пятьдесят тысяч населения. На флоте же пришло всего лишь двадцать тысяч славов, инка, меднокожих. И арабам известно огненное зелье. Поразмыслив, решили воспользоваться идеей ибн-Тумарга. Почему бы не перенять полезное? Пересадим воинов на арабские корабли, нарядим их под местных, благо те лица привыкли закрывать всякими тряпками, и ударим. Внезапно. Прямо с их кораблей. Войск в порту почти нет. Так что — быстрота, натиск, внезапность. Дело выгорит. Ну и большие огнебои с кораблей поддержат А свои как пленники пойдут. Жаль, тамплиерских кораблей много попортили. Ну да чего теперь — не до их сохранности было. Сказано — сделано. Пленников покидали в трюмы. Припасы на кораблях были. Воинов рассредоточили по всем имеющимся кораблям. Нашли и капитанов среди уцелевших. Пригрозив им смертью, заставили вести флот Империи прямо на Танджу…

…Город горел. И не потому, что подвёргся обстрелу или чему то подобному. Когда объединённый флот ворвался в город, и на берег высадились войска, население попряталось по своим домам. Но славы бесцеремонно надёргали себе проводников из местных и заставили вести их к захваченным ранее пленникам из славов и тамплиеров. А когда увидели, как те содержались, князю едва удалось удержать своих людей от того, чтобы они не вырезали город целиком… Тем, кто содержался в медине[68], можно сказать, повезло. Но там оказались наиболее важные пленники, за которых арабы надеялись получить выкуп от Ордена. Основную массу рабов согнали в большие ямы, выкопанные прямо у городских стен, где те и томились, мучаясь от голода, жажды и ночного холода. Так что когда воины Империи добрались до них, то оказалось, что большинство бывших рабов просто не способны передвигаться от истощения и болезней. И тогда Дар рассвирепел… Славы врывались в дома, выгребали подчистую всё продовольствие, чтобы хотя б немного откормить освобождённых. Тысячи женщин готовили на кострах, в которых горело их имущество пищу для захватчиков и бывших пленников. При малейшей попытке сопротивления использовалась тактика заложников — казнили сразу по десять-двадцать мужчин, не взирая на возраст. Когда надо, подданные Империи могли быть жестокими. Подчистую выносились склады, которых обнаружилось огромное множество: принадлежащие городу и купцам — разницы не делалось. И не один почтенный эфенди[69], рвал себе бороду от разорения. Сильных молодых мужчин грузили в трюмы им же принадлежавших когда то кораблей — Империи требовались рабочие руки для прокладки дорог, осушения болот, разработки рудников и заготовки леса. Пожалуй, впервые Соколов сознательно переступил через принцип отсутствия рабства в государстве, заявив, что он распространяется только на граждан Империи и её союзников. А существа, так обращающиеся с себе подобными никакой пощады не заслуживают. Воины несли службу, охраняя подступы к Тандже, поскольку требовалось время для того, чтобы люди хоть немного окрепли и смогли перенести долгий путь через океан. В свободное же время войска занимались натуральным грабежом, забирая всё, что могло пригодится или просто приглянулось. Жрецы и тайники искали специалистов — кузнецов, алхимиков, знающих секрет приготовления чёрного пороха, его ингредиенты, и, естественно, само готовое изделие. Забирали и плотников, резчиков по дереву, чеканщиков, ткачей и ткачих, словом, тех, кто знал хоть какое то ремесло. Этих, по крайней мере, хотя бы кормили. А поскольку в городе были изъяты все запасы продовольствия, немудрено, что там вскоре вспыхнул самый настоящий голод. Дар быстро организовал продажу продовольствия на так называемом «чёрном рынке», и припрятанное золото и ценности начали оседать в карманы славов, хотя в Империи своего собственного золота и серебра было больше, чем достаточно. Да и не ценилось оно там. Но поскольку данные металлы имели хождение в Старых землях, то отобрать их значило уменьшить экономические возможности противника, из-за чего Соколов и пошёл на подобное. Словом, через две недели те, кто попал в рабство к славам или работал на них, мог считать себя счастливчиком по сравнению с теми, кто ещё находился в плотно обложенном патрулями городе — им, по крайней мере, хотя бы перепадал еда…

…Дар вошёл в роскошный по местным меркам дом, сурово взглянул на прыснувших в разные стороны немногих служанок, поднялся на второй этаж, где на веранде стояла большая кровать. Человек, лежащий на ней, оживился при виде князя, приподнялся на локте, поприветствовал слава:

— Хороший день сегодня, князь.

— И тебе не хворать, друг мой…

Больным был тот самый Алекс фон Гейер, бывший тамплиер. Почему бывший? Освободившись из рабства, рыцарь твёрдо решил покинуть Орден. Да и не способен больше тевтон к войне — арабы переломали ему обе ноги. Просто ради развлечения. Впрочем, фон Гейер мог причислить себя к тем, кому повезло. Основную массу рыцарей просто побросали за борт, нанеся им небольшие раны. На корм акулам. Кровь в воде мгновенно приманивает этих чудовищ. И хотя Алекс не видел, что творилось в море, поскольку уже валялся в вонючем трюме, но слышать всё-таки мог…

— …Как себя чувствуешь?

Бывший тамплиер вздохнул:

— Сегодня лучше. По крайней мере, смог поспать без кошмаров.

Дар положил ему руку на плечо, вздохнул:

— Ничего. Будет возможность поквитаться. Обещаю.

Алекс вздохнул:

— Воин из меня теперь…

— Да ноги то заживут, чего ты переживаешь?

— Знаю, что срастутся. Только толку? Как сырость или зима — всё ломит, ноет. Да и силы уже не те…

Слав улыбнулся:

— Так то у вас. Наши вылечат.

Фон Гейер порывисто приподнялся на локте:

— Погоди… Хочешь сказать, забираешь меня с собой? К сыну?

Князь кивнул:

— Хватит. Человек ты настоящий. Честный. Да и сын у тебя у нас. Нечего ему сиротой при живом отце расти. И с матушкой его познакомишься…

Заметив недоумение на лице воина, пояснил:

— С приёмной, разумеется. Так что не нервничай. Ешь, спи, отдыхай. В Империи тебе дел найдётся. Будь уверен.

Поднялся с низкого сиденья, добавил:

— Через неделю, наверное, будем трогаться в обратный путь.

— А не боишься, что неверным помощь придёт?

Слав усмехнулся:

— Да я сам неверный, вообще то…

— Прости. По привычке.

— Понимаю. Потому и…

Махнул рукой.

— Отвыкай, короче.

Алекс вновь приподнялся на локте:

— А что с остальными нашими?

Князь вновь повернулся к нему:

— Насчёт славян — сам знаешь. Относительно тамплиеров — кто захочет, заберу с собой. Нам нужны такие люди. А кто пожелает остаться — сам понимаешь, до земель христиан они здесь не доберутся. Море же кишит пиратами. Поэтому оставлю их в крепости, пока. На Поющей Птице. Как новый караван пойдёт — их заберут.

— А будет ли новый караван?

Дар хитро прищурился:

— Будет…

Обвёл кругом рукой:

— Или ты сомневаешься, что по всей округе не разлетятся слухи о том, что здесь произошло и что будет дальше?

— Ну ты и…

Рыцарь покрутил головой из стороны в сторону — в том, что магистр услышит, он не сомневался. И что сделает правильные выводы — тоже… Однако, князь славов не только умелый воин, но и хитрый политик…

…Князь вышел из особняка, осмотрелся — местные, кто ещё оставался, прыснули по все стороны, словно термиты от кипятка. Усмехнулся про себя — вы ещё не знаете, что будет… То, что он уничтожит город подчистую, было решено сразу, как только Дар увидел первых русичей, вытащенных из вонючих ям. Те отчаянно щурили отвыкшие от света глаза, одежда превратилась в лохмотья, прилипшие к грязным телам. От людей отчаянно смердело. К тому же, по словам освобождённых храмовников и остальных бывших рабов, слабых и старых людей арабы сразу же повыбрасывали за борта кораблей, отправив их к поедаемым акулами тамплиерам… Так что… Скрипнул зубами. Сами собой сжались кулаки… Тронул могучего вороного. Местные кони хотя и быстры, но куда им до чистой кипчакской породы, что в Империи… Мелковаты. Всадника в доспехе нести не могут. Скривился. Тронул своего верного Ярого, уже не в первый раз пересекающего с ним океаны. Конь тряхнул гривой, гордо мотнул головой, зашагал по грязным пыльным улочкам… Выехали на площадь, где когда кипел базар. Теперь лавки были вычищены подчистую, а сами прилавки и навесы сгорели в кострах стражи. Так что вокруг было чистое пустое пространство. Впрочем, далеко не пустое — надрываясь, подгоняемые плетьми охраны, пленные суетливо грузили награбленное в трюмы кораблей. Слав окинул картину взглядом — по душе ему такой вид! Прищурился, прикинул — обратный путь займёт гораздо больше времени. Раза в два, если повезёт. Может, стоит выгрузить лишнее в крепости, отправив в Империю лишь двулодники? Надо подумать. Крепко подумать. Арабские корабли, как он убедился, не уступают, а то и превосходят корабли славов. Но у них маленькая грузоподъёмность. Следовательно, в пути не раз придётся перегружать на них провизию и воду. А вот когги рыцарей наоборот, медлительны и неуклюжи, зато вместительны на диво. Может, стоит загрузить их только продуктами и водой? Нет. Желательно бы вернуть уцелевшие корабли Ордену. Это укрепит отношения. Словом, стоит посоветоваться с моряками. Оно можно бы и промолчать, но те из тамплиеров, что останутся ждать в крепости следующий караван, доложат магистру, что славы увели с собой отбитые у арабов когги… Нет. Надо совет созвать. Обязательно надо…

— Эфенди… Эфенди…

Дар отвлёкся от раздумий — перед ним стояла закутанная в глухое чёрное покрывало крошечная фигурка с протянутой рукой. Потом ребёнок произнёс нечто гортанное, и князь беспомощно обернулся на сопровождающего его бывшего пленника, долго время пробывшего в рабстве у берберов.

— Чего она хочет?

— Хлебушка просит, князь. Голодная.

— Хлебушка?!

Рука сама скользнула к плети, но остановилась. Соколов вдруг криво улыбнулся, потом в мгновение ока нагнулся в седле, ухватил девчушку за руку, выдернул к себе в седло, посадил впереди. Ярый недовольно всхрапнул, мотнул головой. Закутанная в покрывало фигурка пискнула от страха, а князь содрал покрывало с её головы. Хм… Глаза большие. Личико симпатичное. Волосы… Скажем так, грязные. Непонятного мышиного оттенка. То ли от пыли, то ли от грязи. Поманил к себе переводчика, тот приблизился:

— Где её семья?

Тот спросил, девчонка испуганно что-то ответила.

— Отец у неё пропал, княже. Три года назад. Ушёл воевать с христианами, и не вернулся. А мать два дня назад померла от горячки.

— Сирота, значит?

Снова короткий обмен репликами, и перевод:

— У неё собака есть.

— Собака?

Дар коротко рассмеялся:

— Достойный родственник. Значит, есть хочет?

Быстрое ожидание, и снова ответ:

— Три дня во рту крошки не было.

— Хорошо. Скажи, её накормят. Пусть не дёргается.

Обернулся, позвал одного из воинов.

— Отвези её в мои покои, отдай служанкам — пусть отмоют, переоденут и накормят.

Тот кивнул, пересадил девочку к себе, пришпорил коня. Дар двинулся дальше.

— Зачем она тебе, княже?

Негромко спросил переводчик. Князь нехотя ответил:

— Подарок.

— Подарок?!

— Приёмышу моему. Будет ему игрушка…

…Вернувшись в дом, где он обитал, князь приказал привести к нему прихваченную с собой девочку, и неожиданно та ему понравилась. Симпатичная. А волосы у неё оказались светлые. Не чёрные, как он ожидал, а каштановые. Похвалил себя за выбор, велел увести и заботится, пока караван не будет готов к отправке… Время пришло через неделю, когда жрецы и лекари доложили, что самые ослабевшие из освобождённых в силах перенести дорогу. Началась погрузка, занявшая ещё два дня. И на третий день наступил час окончательного расчёта. По всему Танджу были заложены тюки с пироксилином и порохом, бочки с маслом и чёрной нефтью, в изобилии обнаруженные в городе. Караван вышел из бухты, оставляя по правому борту иззубренные скалы Пиренеев, и едва отошёл чуть подальше, как с головного корабля ударил холостым выстрелом огнебой, давая сигнал последнему кораблю, оставшемуся в бухте. Вспыхнули огнепроводные шнуры, весело побежали змейки огоньков к заложенной в ключевых точках взрывчатке и огненным закладкам, и спустя короткое время грянул первый взрыв, за ним второй, третий. А потом с рёвом в небо взметнулись струи чёрного дыма и грязного смолистого пламени… Устойчивый ветер раздувал огонь, разнося по всей округе искры и пылающие куски дерева. Пожары вспыхивали один за другим, и тушить их оставшиеся в городе жители были не в силах. Очагов горения было очень много, а людей — слишком мало, и они оказались к тому же слабы физически из-за недоедания… Дар стоял на корме своего двулодника, глядя на упирающийся в небо чёрный столб дыма. Рядом сидел фон Гейер:

— Нравится?

Рыцарь пошевелился в кресле:

— Значит, отомстил.

— После такого они уже не поднимутся.

— Это верно. Теперь куда?

— Пока — в крепость. Там пополним запасы, поправим корабли, и домой. В Империю!

— Ого! Как то не задавался вопросом, с чего вы вдруг решили себя по-другому назвать?

Дар улыбнулся:

— Так мы теперь на самом деле настоящая Империя. От моря до моря. От Полудня до Полуночи. Ты не знаешь, но путь у нас длинный, так что расскажу…

И князь неторопливо начал повествовать о том, что случилось за время, которое тамплиер не был в Новых землях…

…- Император, прибыл наш флот!

Добрыня поднялся из-за стола, облегчённо вздохнул — хвала Богам нашим, что вернулись воины и брат! Долго же они ходили! Почти полгода прошло. Благо Льот всё время говорила, что всё хорошо с ними, потому и не слишком волновался Император за брата своего и воинов. Но почему так долго? С суровым видом принял из рук гонца свиток пергамента, развернул, пробежал глазами — однако… Дела заварил братишка меньшой немалые. Впрочем, Дар никогда зря ничего не делал. Уже куда благосклоннее посмотрел на посыльного, чуть раздвинул губы в улыбке.

— Можешь идти.

Едва тот удалился, сразу послал двоих человек известить супругу и невестку, сам вновь углубился в переданное ему сообщение. Значит, пришло огромное количество кораблей самых разных стран, но все под флагом имперским. Получается, что Дар кого то прихватил за чёрным делом? Просто так он бы нападать не стал на чужих. Особенно, флаг имперский перед поклоняющимися Распятому показывать. Ладно. С ним самим надо разговаривать. Отправиться к нему или дождаться здесь? Прикинул что к чему — ехать с женой и детьми, так брат сам раньше доберётся. Не одному же ему отправляться, Оленька обидится. Впрочем, пусть они с Льот выезжают, как положено: с караваном слуг, с толпой сопровождающих. А он, вместе с охраной ближней, прямо сейчас отправится…

…Гавань Торжка была забита до отказа. Добрыня дивился невиданным очертаниям захваченных кораблей, тяжёлым взглядом смотрел на согнанных в кучи полуголых пленников и пленниц в цепях и верёвках. Их то зачем брат сюда притащил? Своих не хватает, что ли? Едва не выругался вслух. Получит он, если не оправдается, по заслугам… Въехал во двор императорского малого дворца, как стали теперь именовать княжье подворье. Всё верно — там братец меньшой. Обступила его целая толпа народу, и галдит каждый на свой манер. Подъехал почти в упор — не замечают, всяк своим делом занят, а Дар, видно, что сейчас взорвётся…

— В чём дело?

Вроде негромко произнёс, да сразу услышали… Инки ниц повалились, меднокожие и славы головы склонили, на одно колено присели…

— Дар, встань. Рассказывай. Все дал потом.

— Император, людей у нас мало пришло, да все плохи…

Выхватил в толпе чиновника, что лекарскими делами занимается:

— Ты! Немедля организовать осмотр и лечение.

Тому, что складами ведает, бросил:

— Принять груз по описи, до последнего гвоздя.

Тот взмолился:

— Император! Но он ведь рабов привёз! Куда я их дену?

— Пока пусть их воины стерегут. А к вечеру решим. Принимай имущество, которое говорить не умеет.

— Повинуюсь, Император!

Пошёл к дверям подворья, брата за собой поманив. Тот сзади спешит. Едва в покои вошли, развернулся Добрыня, обнял младшего так, что даже косточки захрустели, хлопнул по плечу:

— Ну, наконец то! Что так долго? Все извелись уже! Льот глаза проглядела, тебя ожидаючи. Уж три месяца, как ты вернуться должен!

Дар почесал подбородок, потом вздохнул:

— Много чего было, брат. Но вовремя мы успели. Задержись хоть на час — погибли бы наши славы, что в крепости. И крепость бы сама пала, и погибли храмовники и наши люди, что те выкупили. Словом, пришлось…

Опустил виновато голову.

— Ладно. А что за народец невиданный? Зачем рабов приволок? Не было у нас рабства от роду!

— Было, брат! Раньше…

— Да и раньше тоже не было. Срок давали работ каторжных, и всё. А ты, я смотрю, этих навеки и до смерти собрался закабалить?!

Лицо Дара посуровело:

— Ты спроси тех тамплиеров, что я к нам привёз, да людей нашей, славянской крови, заслуживают ли эти… Твари… Человеческого обращения…

Сразу холодом повеяло в покоях.

— Что… Совсем?

Младший коротко кивнул.

— Постой, ты к нам опять тамплиеров привёз?!

— Немного. Всего полсотни. Они хотят у нас остаться. Навсегда. Большая то часть ждёт, когда за ними корабли из Ла-Рошели придут. На островах, в крепости.

— И от веры своей отрекутся?

— Ты, брат, совсем императором стал? Мы же наших не заставляем веру менять? Так и они выбирать вольны. Но люди они верные. И служить Империи будут столь же честно, как Ордену своему ранее. Тайники их смотрели — все честны перед нами. Ни у кого нет тайного умысла против нас.

Добрыня вздохнул:

— Прости, брат. Совсем замотался…

— Тут другое важно — сии людишки, что я приволок, с огненным зельем знакомы…

— Что?!

Челюсть Добрыни отвисла от изумления.

— Правда, как я понимаю, состав у их смеси иной, и совсем по другому его делают. Огнебои же их совсем против наших плохи. Размер крошечный, едва больше нашей ручницы. Но само то дело многое говорит.

— Да… Истину молвишь…

— Словом, пора нам задуматься, брат. Ты много чего сделал за время, что старший наш, Ратибор, начал. Хватит в скорлупе сидеть. Пора, брат.

Внезапно лицо императора стало задумчивым:

— Пора, говоришь? Что же… Тогда слушай мой приказ — даю тебе шесть месяцев, брат. За это время отдохни, собери армию, припасы, построй махины необходимые, и кораблей, сколь надобно. А как срок подойдёт — через земли луров выдвинешься в низ старых земель, и оттуда будешь штурмовать эти острова.

Подошёл к стене, раздёрнул занавески, что ту укрывали. Охнул Дар от неожиданности — на той был чертёж мира нарисован. Не весь, конечно, подробный, но что известно было славам, всё мелко выведено и подписано. Рукой Добрыня указывал на небольшую гряду островов возле края Старых земель.

— А там что?

Брат усмехнулся:

— Ничего.

— Как?!

— Ты сюда смотри.

Рука показала на выдающийся вниз край материка.

— Здесь наше посольство исчезло. Нашлись его следы. В степи отыскались останки. Всех порубили. Почти. Но одного мы всё-таки нашли. Парень уже и речь почти забыл, да вот… Эти люди посмели на славов и Империю меч поднять. Ты за наших людей город с лица земли стёр. Так почему я должен спускать? На островах этих будем строить грады для воинов, которые в походы пойдут, огнём и мечом отплатят они за смерть послов наших.

— Но люди на островах чем виноваты?

Лицо Добрыни стало вдруг жёстким.

— Ничем. Просто их земли нам нужны. Как и эти. И эти. Хватит нам сидеть, Дар, за морями океанами. Сам сказал — пора. Вот и начнём.

— Уверен?

Младший брат покосился на старшего, тот уверенно кивнул:

— Уверен. Жрецы Распятого свою веру тащат всюду. Покоряют страну за страной, гребут под свою руку всё новые и новые земли. Наливаются силой. Я с Троицей Жизни вновь говорил — они согласны, что нужно запечатать чёрную веру. Не давать ей воли. Посему — запечатать для них Восход, а на Заходе пускай они в собственном котле варятся. Жрут друг друга.

— Высоко ты задумал… Удастся ли?

Добрыня кивнул:

— Удастся. Поведёшь армию на острова и покоришь их. А там посмотрим — либо дальше пойдём, либо остановимся, передышку сделаем. Спешить нам некуда пока, и надрываться особо не стоит. Сила Империи не только в огне, но и в пахаре, сам знаешь.

Младший кивнул, замеру стены, вглядываясь в карту. Однако…


Глава 22

…Алекс фон Гейер, бывший рыцарь Ордена тамплиеров, а ныне десятник конной сотни личной охраны воеводы князя Дар Соколова, волновался. И очень сильно. Новая жизнь, новая судьба. Нелегко пересматривать то, к чему был приучен с самого рождения, особенно, на четвёртом десятке жизни. Но… Либо жить, наконец, нормально, как и должен человек. Или сгинуть безвестно неизвестно для чего и, главное, за кого в худшем случае. Либо гнить от старости в нищете в лучшем. Хватило лишь один раз решиться, и теперь его судьба стала совсем иной. И, верится, намного лучше той, что сулило ему прошлое.

— Прибываем, воин.

Кивнул в знак благодарности. Вот тоже примета новой жизни. Раньше бы и в голову не пришло поблагодарить услужливого матроса, поскольку тот наверняка простолюдин, а он — рыцарь. Каким же шоком стало то, что сам Император не кичится своим происхождением и голубой благородной кровью, а наравне со своими челядинцами, к примеру, ест из одного котла! Носит такую же одежду, как и остальные славы, и, главное, не делает различия между выходцами из тех народов и родов что населяют Империю! Да ещё какую! Огромнейшую! Равной которой нет во всём свете! Раскинувшуюся на два континента, населённую больше чем ста миллионами подданных! И не просто подданных, а свободных людей, любящих своего государя искренне, первое, трудящихся не из под палки, а по совести и чести. Каким удивлением было узнать, что в Империи не знают, что такое воровство, разбойничьи шайки, голод и болезни! В старушке Европе эпидемии с завидной регулярностью опустошали густонаселённые страны и города, оставляя после себя редких счастливчиков. А тут… Даже города было невозможно сравнить с европейскими! Большие, светлые, практически без стен — здесь они ни к чему. Но самое главное — чистые и ухоженные! Когда Алекс немного освоился, Дар отправил его с каким то мелким поручением на юг, в Куско, и бывшего рыцаря увиденное настолько шокировало, что он долго приходил в себя после поездки. Не физически. Душевно. А сколько новых знакомых удивили тевтона до глубины души своим образованием, щедростью, добротой! И, конечно, сын… Марк вытянулся, окреп, стал совсем другим и внешне, и по характеру. Когда они виделись с ним последний раз шесть лет назад, был слабенький хилый мальчик, тощий от недоедания, в грубых, хотя и чистых лохмотьях. Запуганный, словом, как метко говорят славы — не от мира сего. А теперь… Отцу по грудь, плечи всего чуть уже родительских, знает целых три языка, и на всех говорит бегло, без запинки. Только вот родную речь почти позабыл… Воспитатели в казарме на него не нахвалятся — умом быстр, смел, воинскую науку осваивает легко, словно она у него в крови. Ведь сдержал свой слово князь-друг, позаботился о чужом ребёнке, словно о родном. Поначалу дичился парень, хотя и не подавал виду, когда с родителем встретился, потом оттаял, снова принял. А Алекс смог, наконец, не таясь назвать себя отцом. С гордостью, а не тайно и со смущением. Это — не Орден. И не Европа. Правда, подарок сыну от Дара насторожил — с чего бы вдруг его сыну, да рабыню дарить? Притом — сарацинку, и младше самого парня? Но раз князь так решил — пусть и будет. Дар зря никогда ничего не делает. И девчонка вроде старательная. Во всяком случае, послушная точно. Что ни скажешь — делает. Марк её не обижает, она для него словно предмет мебели. Собственник… Невольно рыцарь улыбнулся, на душе тепло стало… Через месяц армия отправляется в поход. Когда увидел, где будут сражаться — даже дух перехватило. Ничего себе, однако, замашки у славов. Потом понял — для них это обычное дело…

…Дрогнул корпус корабля, когда натянулись швартовые концы, за тумбы причала торгового обмотанные. Навалился со скрипом на подушки хлопковые, к бокам прибитые, для сохранности. Чуть погодя бухнула сходня, Алекс оглянулся — вот они, оба. Крепкая фигура сына с заплечным мешком за спиной, уже одетая в платье славов тоненькая девочка с небольшой котомкой.

— Пошли?

— Пошли. Веди, сын.

Тот шагнул первым, потом сам родитель, и, последней, засеменила своей походкой маленькая рабыня. Спустились по даже не дрогнувшим доскам сходни, ступили на каменный причал. Тевтон осмотрелся по сторонам — небольшой, по сравнению с уже привычными ему городок. Тысяч на пять жителей, вряд ли больше. Скорее даже меньше. Марк уже привычно шагал по вымощенной, как повсюду, улочке, ведущей вверх, где привольно раскинулись небольшие дома, обнесённые аккуратными оградками. Людей практически не было, и догнав сына, отец спросил:

— А где все?

— Работают, папа. Кто в море, рыбу добывает, а кто вон там…

Показал рукой на раскинувшиеся в стороне от городка длинные сараи. Там действительно суетился народ.

— Город этот рыбой знаменит. Почитай, самая вкусная морская снедь здесь делается. Пробовал палтус?

— Конечно!

Рыцарь вспомнил громадные, нежные куски вкусно пахнущего дымком белого мяса, в котором практически не было костей.

— Вот здесь его и делают. Да много чего ещё. Викинги, они ведь не только мечом махать умеют…

— Викинги?!

Алекс вспомнил страшную молитву франков «от неистовства норманнов, избави нас, о, Господи», и не поверил своим ушам:

— Так здесь живут викинги? У славов?!

— Да, пап. А что тут такого? Славы принимают всех, кто приходит к ним с миром, следует их обычаям и живёт своим трудом. А норги — они тоже такие же люди, как и мы…

…Уже не отделяет себя от славов. Совсем стал не похож на своих сверстников…

— Ладно. А куда мы идём?

— К матушке моей приёмной, Гудрун Сванссон. Куда же ещё?

Рыцарь на миг остановился:

— Погоди, сын. Ты говоришь, к приёмной матушке? Насчёт тебя — ладно. А нас она примет ли? Викинги, насколько я знаю, народ гордый. И вдруг свалимся женщине на шею — безродный воин, да рабыня. Не погонят ли тебя с нами за компанию со двора?

Парнишка рассмеялся, махнул рукой:

— Скажешь, тоже, пап! Пошли быстрей! Эй, живность ходячая, наддай ходу!

Рявкнул на девчонку, сам прибавил прыти…

Дом женщины оказался таким же небольшим, как и остальные. Жила женщина, сразу видно, без мужской руки, но по умению иному мужу не уступала. В доме чисто, прибрано. Что положено — имеется. Марк по-хозяйски распорядился, заглянув в котлы на кухоньке:

— Так, девчонка, быстро затапливай печку, да грей нам ужин. Скоро матушка появится.

Рабыня склонилась в поклоне, потом убежала туда, куда велено, заниматься тем, чем велено. Алекс подивился, как быстро та освоилась с речью славов. Понимает практически всё. Ему то куда хуже приходится. С возрастом разум теряет гибкость. Дети куда быстрее всё усваивают…

— Присаживайся, пока, папа. Я тут посмотрю кое что…

Сын сбросил с плеч верхнюю одежду, снял с ног сапожки, обул плетёные сандалии, стоящие у двери, быстро прошлёпал на второй этаж. Спустя несколько минут оттуда донёсся довольный голос:

— Отлично, папа! Как я и думал, у мамы и вторая спальня есть. Будет, где тебе ночевать!

— Это кто же там моим домом распоряжается?

Внезапно послышался со двора женский строгий голос, и рыцарь невольно подобрался — никак, хозяйка пожаловала? И верно — ответом был восторженный крик Марка:

— Мама!

И спустя мгновение:

— Сынок!

Дверь в дом распахнулась, и в комнату вбежала невысокая, но плотная норвежка в грубом фартуке, заляпанном рыбьими потрохами. Сверху кубарем скатился мальчишка, подлетел к женщине, крепко обнял, не обращая внимания на грязь, прижался, и Алекс невольно позавидовал — сын искренне любил эту женщину, как родную матушку, которой никогда так и не узнал.

— Ой, ну вот, совсем тебя изляпала…

Сокрушённо произнесла та, потом заметила, что кроме Марка в доме есть ещё двое, и не отпуская, спросила:

— А это кто ещё?

Фон Гейер поднялся, отвесил поклон по обычаю славов:

— Благодарю тебя, госпожа Сванссон, что стала доброй матерью моему сыну. Я его отец. А то…

Показал на высунувшуюся из кухни перепачканную в золе мордашку девчонки.

— Подарок воеводы нашего, Дара Соколова, Марку. Рабыня.

Женщина нахмурилась, и внутри Алекса словно что-то оборвалось:

— По словам старшины нашего, отец Марка рыцарь-тамплиер. А ты… Хотя говор у тебя не наш.

— Был я тамплиером. Да решил покинуть Орден. Хочу честным человеком быть. И Император дал мне на то позволение. Ныне я десятник личной сотни князя Соколова, Алекс фон Гейер.

— Значит, родитель этого оболтуса?

Ласково взъерошила светлые волосы мальчишки, прилипшего к ней так, что и не оторвать. Чуть оттаяла.

— Десятник, говоришь?

Вздохнула, повернула к себе сына, взглянула ему в лицо:

— Забрать хочешь?

Рыцарь замотал головой:

— Нет, что ты, честная женщина! Не зверь же я какой! Да и нет у меня пока ни двора, ни кола. Не успел обзавестись. Некуда сына забирать.

Гудрун прищурилась:

— Уж не на моё ли сиротское хозяйство рот разинул, а?

— Прости, коли такое подумалось. Но вижу я, что не рады мне тут. Давай, Марк. Пойду я на подворье старшины — пусть даст мне приют.

Поднялся, шагнул к двери, и замер, остановленный рукой, ухватившей его за пояс:

— Не спеши уходить, выкладывай, зачем явился? Только честно. Может, и передумаю. Оставлю.

Но рыцарь аккуратно высвободил одежду из её руки, взглянул сурово:

— Милостыню просить не приучен уж, извини. Хотел тебе спасибо сказать, что приютила сироту, воспитала. Да, смотрю…

Махнул рукой, вышел во двор, осмотрелся — опять никого. Что за чудеса? И направился прочь со двора, обратно к причалу. Уж там то ему точно скажут, где переночевать можно… Так и вышло. Городской старшина его в домике гостевом у себя на дворе устроил. Пусть крохотном, зато никому не мешает. А вечером сын прибежал, обратно звать. Мол, мама разрешила. Но Алекс отмахнулся — он, в конце концов, не нищий. Да и не хочет, чтобы из жалости его куда то пускали. Крыша есть, и ладно. В конце концов, куда хуже бывало в той же Святой Земле… Переночевал, а утром в обратный путь двинулся. Договорился с одним купцом, что назад в Торжок с грузом рыбы отправлялся, котомку свою забрал, сел на корабль, и уехал. Чего сыну мешать? Он в рыбацком городке дома. Там у него и родня новая, и друзья, и знакомые. А отец, что отец? Мало они ещё друг друга знают. Но вот задуматься стоит. Действительно, живёт в слободе, где воины стоят. Хотя домик стоит дёшево. Только где покупать? В самой столице, или в том же Торжке Старом или Новом? Или ещё куда податься? Пока до города портового добирался, определился. Возьмёт он себе жильё в Жарком граде. Что по пути в Тиантисуйю стоит. Там и тепло, кости ломаные и больные болеть не будут, и люди добрые. Когда ездил с поручением, познакомился. Да и земли неплохие. В отставку выйдет, можно будет себе и усадьбу завести. А пока — дом. Начнём с малого… Времени до отправления ещё много оставалось, потому по прибытию в Торжок, как расплатился, нанял коня на станции, и рванул, туда. где решил осесть… За три недели добрался не особо спеша, устроился на постоялом дворе, приценился через чиновников к жилищу — выбрал себе большой светлый дом недалеко от города, вместе с землями. Дар то бывшему тамплиеру щедро платил. Ну и купил. Нанял работников, те земли расчистили, пахать начали, каналы оросительные проводить. Приехал с проверкой пернатый чиновник, посмотрел, как тамплиер хозяйнует, хмыкнул, уехал. Почему пернатый? Так он инка родом. А те всегда на голове свои шапки, перьями изукрашенные, таскают. Потом приехали от него люди, объявили — мол, раз ты землю облагораживаешь, послабление тебе в податях и помощь от государства. Пригнали сотню рабов, как раз тех арабов, что славы из Европы притащили, велели к делу пристроить. Ну, тут то проблем не возникло. Рабы к жаре привычные, да и… Хоть и скрипнул зубами рыцарь, когда увидел пленников, да только, видать, отравлен он уже образом жизни славов. Не стал над теми измываться, просто нанял надсмотрщиков, да заставил работать. Не на износ, а по совести. Сколь могут. И кормил нормально. Арабы добро, как ни странно, оценили, особенно, когда сувенир увидели на стене его спальни — щит прежний, с восьмиконечным крестом, да доспехи европейского образца, рыцарские. Сообразили, как нелегко бывшему храмовнику к ним по-людски относится. Не подличали втихомолку, работали честно. Ну а там и время настало возвращаться. Приехал гонец, грамоту привёз — пора. Выступает армия через три недели, так что давай, десятник. Служба зовёт. Пора Империи долг отдавать за добро, за ласку, за приём. А кому хозяйство оставить? Недолго думая, поехал в Жаркий град, нашёл того пернатого служивого, пояснил, что к чему. Вызов на службу императорскую показал, попросил присмотреть за домом, за хозяйством. На всякий случай, мало ли чего, судьба у воинов разная бывает, оставил и завещание — в случае гибели всё сыну и его матери, Гудрун Сванссон. Чиновник при нём всё записал, в качестве свидетельства руку чернилами намазал, к пергаменту приложил. Потом в свиток скрутил, печатью запечатал, и в особый шкапчик уложил. За помощь, да за труды и полушки не взял. Таковы его обязанности, так сказал. И пожелал воину удачи в походе, да вернуться живым и здоровым. Да, ещё пообещал известить наследников по поводу распоряжения. Мол, тоже так положено. А Алекс коня оседлал, и в путь-дорогу отправился. Пока ехал — удивлялся: все дороги войсками забиты. Идут и пешие, и конные, и на турах диких. Тащат огнебои большие. Маршируют отряды воинов нового строя, ручницами вооружённые. Огромная сила двинулась. И ведь не поверишь, что всего двадцать лет назад во всей Империи едва тридцать тысяч воинов набиралось! Впрочем, тогда и само государство в два раза меньше было… Прибыл в Славгород, явился на двор, где его сотня службу несла. Доложился сотнику. Тот хмыкнул довольно, отправил в казарму. Неделю ждали срока условленного. Но скучать не пришлось: оружие в порядок приводили, вновь выданное из арсеналов. Коней приучали к себе новых, чёрных. Ибо испокон веков княжеская сотня только на вороных ездила. Да и так дел хватало. Каждый день надо Дара сопровождать. Он то в один лагерь, то в другой, то ещё куда. Ни минуты на месте не сидел. Но, наконец, час настал. Проревел рог воинский, ударили барабаны войны, засвистели флейты инков, и двинулась армия вторжения в поход…

Триста тысяч воинов. В десять раз больше, чем два десятилетия назад смог набрать нынче Император. И это — не предел. Из них вооружённых огнебоями большими — пятьдесят тысяч при пяти сотнях пушек. С ручницами — сто тысяч пешцов. Крепкоруких, что сапёрные части оставляют — полсотни тысяч. Конницы лёгкой, тяжёлой и средней — пятьдесят тысяч. Остальные — пешцы старого строя: мечники, копейщики, стрелки из лука. Трое суток выдвигались колонны воинов из лагерей, что в окрестностях Славгорода были разбиты, по дороге, в Торжок Новый ведущий, оттуда двинутся корабли к далёким островам, повезут первые отряды, которым нужно будет захватить плацдармы на чужих землях. Остальные двинутся по Большой Имперской дороге позже. Когда корабли флота вернутся за следующей партией воинов и животных. Моряки будут перебрасывать их на те земли, где решено устроить промежуточную базу для Империи. Чтобы могла она дотянуться до любой точки, куда протянут свои руки христиане. Но это дело не одного года, и даже десятилетия. Так что воевать теперь придётся много. Но экономика Империи крепка, как никогда. Огромны и обильны поля, великанских размеров мастерские, неисчерпаемы рудники, и война не разорит гигантское государство. Только укрепит… До Торжка Нового добирались месяц. Так, почитай, весь континент нужно было пересечь! И чем дольше шли, тем больше становилось порядка в колоннах воинских. Что фон Гейера удивило больше всего — ни больных, ни отставших, ни болезней — не было. Вообще. Следовали обозы с лекарями, которые каждый вечер осмотры проводили. Кто себя плохо чувствовал — сразу лечили, поместив в большие повозки, которые сразу восемь — десять быков тащили. На таких телегах и бани походные шли, чтобы вечером можно было попариться, смыть с себя пыль дорожную, пот солёный. Туда же отдать грязную одёжу, получить новую, чистую, пропаренную и отглаженную. Кормили на диво. На каждое подразделение, на десяток — общий котёл, и каждый день мясо. Бывший тамплиер ни баней, ни мясом не брезговал. Он же походе, а сказано в Завете, что кузнецы и те, кто на пути ратном, от поста освобождаются. Да и, по совести, всё реже и реже вспоминал Алекс Христа. Всё больше приглядывался к вере славов, слушал жрецов, что рассказывали о Троице Жизни, сравнивал, размышлял, и сравнение не в пользу Распятого Раба было. Но отрекаться пока от веры, в которой с детства приучен был, не спешил. Но передумал много чего за время пути. Соколов же князь по прежнему неугомонен был. То спешит назад вдоль колонн воинских бесконечных, проверить, не отстали ли обозы. То наоборот, вперёд уносится, проконтролировать, как там чиновники себя ведут: готовы ли припасы для армии, стоянки оборудованы ли? Так что скучать не приходилось. На Алекса поначалу косились сослуживцы — за какие заслуги в отборную сотню попал? Потом всё же приняли. Мечом работать умеет. Видно, что не за красивые глаза взяли. Правда, говор не совсем как у славов, да и видно, что недавно в Империи. Но осваивался фон Гейер быстро. Перенимал обычаи и порядки. Нелегко приходилось, не мальчик ведь уже. Да и ростом самый маленький в сотне. Зато плечами никому не уступит. И силой тоже. Может, как и славы прирождённые сутками с седла не слезать, коня своего бережёт, ухаживает, что за дитя малым. Оружие в порядке содержит. Людей не дичится, не брезгует. Нравом ровен, спокоен и выдержан. Так что приняли. За своего… Вышли к Торжку новому, и подивился Алекс, да и не только он, картине невиданной: куда глаз не смотрит — всюду мачты великанские торчат. Корабли, двулодники, и новинка — огромные, в три-четыре сотни саженей плоскодонные транспорты с боковыми килями. На таких стоят не только паруса, но и паровые махины. Правда, запас угля пока не велик, но здесь нашли выход из положения, загрузив горюч-камнем большие бальсовые плоты инков, которые потянут на буксире за собой. Больше пяти сотен всех плавучих судов в бухте Торжка Нового стоит, и рядом с ней. Жрецы время вычислили, когда Новый Океан самый спокойный, чтобы штормов избегнуть по возможности, специально для этого похода. Тут настало время разделяться. Соколов объявил, какие отряды морем пойдут, а какие — сушей двинутся на Полночь по Имперской Дороге. И без всякой суеты и спешки все, кому велено, на погрузку двинулись. За остальные волны армии вторжения будет отвечать Виракоча Кетсаль, инкский генерал. Сам князь, командующий, вместе со своей сотней отборной, с флотом двинулся. Генерала в войсках уважали. Он себя очень хорошо показал, когда давил последние отряды людоедов в мокрых лесах. Предложенная им тактика небольших, но очень подвижных, отлично вооружённых и снаряжённых отрядов полностью себя оправдала. Так что доверием генерал среди воинов пользовался, а это стоило многого. Да и показал себя Виракоча отличным администратором — не случайно все тылы были в его ведении, и те, кто служил в них, зарекомендовали себя выше всяких похвал. Двести пятьдесят тысяч оставшихся воинов станут перекидывать по мере возвращения кораблей, и станут они подходить в лагеря Торжка Нового постепенно. А пятьдесят тысяч воинов всех подразделений, кроме кавалерии, погрузилась на корабли и плоты и отправилась в океан… Плавание было долгим. Люди отсыпались, отдыхали, дивились на морские чудеса, вроде летучих рыб или светящегося по ночам моря. Но океан оказался, как и предсказывали жрецы, спокойным, и медленно, но уверенно, передовой отряд славов продвигался к неведомым островам, на которые первым ступит нога воина Империи, исполняющего задуманный план…


Глава 23

К императорскому дворцу в Киото, столице Страны Восходящего Солнца, бешеным аллюром приближался запылённый всадник. Вот он приблизился к воротам, осадил храпящего, взмыленного коня и буквально скатился с седла, едва не рухнув перед выхватившей длинные мечи стражей из отборных самураев. Кое-как удержался на ногах, прохрипел пересохшим горлом:

— Послание от губернатора Эдо! Срочно, безотлагательно, крайне важно!

— Назовись!

— Я воин на службе даймё[70] Кикоцу Сагава, Окудзава Хироси! Это срочно! Мне нужно видеть сёгуна[71] или любого кто может отдать распоряжение армии микадо!

В подтверждение своих слов самурай трясущейся рукой вытащил из небольшой сумочки на поясе лаковую дощечку, подтверждающую его слова. Лица стражников немного расслабились, мечи вернулись в ножны. Старший охраны пробурчал:

— Что такого важного ты можешь сообщить, чтобы мы сочли тебя достойным предстать перед сёгуном?

— Вторжение. Война.

— Что?!.

…Совсем недавно закончились объединительные войны, когда из множества раздробленных княжеств образовалось, наконец, единое государство под управлением божественного микадо, ведущего свою родословную от самой Богини Аматерасу. Народ претерпел бесчисленные унижения и потери от бесконечных войн, шаек бродячих ронинов[72], потерявших своих хозяев. Голод и болезни опустошали земли. И только-только государство начало оправляться за немногие мирные годы, как громом небесным прозвучали слова гонца, принесшего дурную весть — война! Новая война. Но с кем? Кто осмелился напасть на Страну Восходящего Солнца? Айны с острова Хоккайдо? Или китайцы? Может, корейцы?..

Гонца торопливо вели по бесчисленным переходам дворца, спеша доставить того к сёгуну, задавая по пути вопросы — все люди любопытны. Но тот мало что знал. Единственное, что мог сказать, как только рыбаки заметили в море огромный флот из невиданных доселе кораблей, то сразу же бросили сети и поспешили вернуться назад, чтобы известить наместника о нападении. Тот немедленно отправил гонца в столицу, а сам объявил сбор отрядов, мобилизацию крестьян, так же повелев оставшимся жителям спрятаться в горах, оставив свои жилища…

— Сколь велик флот пришельцев?

— Если крестьяне не лгут, то около пятисот огромных кораблей, повелитель…

Гонец склонил выбритую спереди голову. Его уже успели почистить и заставили сменить кимоно, поскольку в том виде, в котором он прибыл, появляться перед светлейшими глазами сёгуна являлось оскорблением.

— Пять сотен кораблей?! Они не лгут?

— Нет, ваша светлость. Я сам видел эти чудовища. Они не похожи ни на суда Империи Ляо[73], ни на торговые корабли Страны Утренней Свежести[74]. Но кто плывёт на этих кораблях, мы пока не знаем.

Невысокий, но коренастый воин задумался:

— А почему губернатор посчитал, что плывут враги? Может, это неизвестный нам народ решил торговать с нашей страной?

Гонец опустил голову, почтительно ответил:

— Я не могу дать ответа на этот вопрос, ваша светлость. Я всего лишь скромный гонец и исполняю лишь то, что мне велено.

Сёгун раздражённо махнул рукой.

— Можешь быть свободен. Отдыхай.

Дождался, пока гонца увели, взмахом руки подозвал к себе одного из слуг:

— Попроси от моего имени аудиенцию у микадо. И… Пусть соберутся главы министерств через два часа.

Тот, поклонившись, исчез за расписными ширмами, и верховный военачальник задумался — он, конечно, спросил глупость про купцов. Понятно, что таким количеством кораблей, пусть даже самых маленьких, купцы никогда не плавают. А судя по рассказу гонца, размеры судов огромны. Значит, точно, вторжение. Но кто? Все известные страны не имеют ничего похожего на то, что было наспех, хотя и с большим искусством изображено на свитке, привезённом гонцом. Варвары! Им никогда не завоевать Страну Восходящего Солнца, ибо её осеняет своей благодатью сама Солнечная Богиня Аматерасу! Но надеяться на Богиню по меньшей мере, глупо. Ибо она сильна людьми, которые управляют страной. А значит… Почтительный голос спросил разрешения войти, и когда получил его, доложил, что явились созванные министры. Сёгун удивился — неужели прошло назначенное время? Бросил взгляд на солнце, поднялся с циновки:

— Пусть министры пройдут в сад камней…

…Он очень любил это место. Дикие валуны, неприглаженные мастером, расположенные строго по задумке своего творца, когда слюбой точки всегда не видно одного из камней, составляющих законченную композицию. Созерцание красоты всегда успокаивало сёгуна и навевало мысли. Выйдя на террсау, откуда расстилался вид на сад, он сел, погрузился в созерцание. Позади послышалось шуршание одежды, лёгкий шум шагов. Министры почтительно расселись сзади, ожидая, пока сёгун закончит медитацию. Но тот не заставил их ждать, негромким голосом произнеся:

— Господа министры, да будет вам известно — на нашу страну надвинулась война.

— Война? Война?!

Сидящие позади чиновники загомонили, но сёгун резко оборвал их:

— Молчать! Воевать — дело воинов. И они хорошо обучены искусству войны. Но если самурай не в силах поднять меча, а ассигару[75] не может передвигать свои ноги и держать копьё, то какой толк от этой армии? Потому я хочу знать, сколько могут запасы, находящиеся на имперских складах, прокормить воинов нашей армии, и на какое время я могу рассчитывать?

Воцарилось молчание, потом старший из чиновников почтительно спросил:

— Сколько людей вы планируете призвать на службу, господин?

Ответ последовал незамедлительно:

— Не менее ста тысяч. Ибо врагов несметное количество, и боюсь, что и это ещё не предел.

— Сто тысяч?!

Воцарилась необычайная тишина, потом жаркий шёпот, и, наконец, твёрдый ответ:

— Мы сможем продержать армию на обычном пайке до нового урожая. Правда, придётся поднять налоги, ненамного, всего лишь на пятнадцать процентов. Но сможем.

— Хорошо. Вы свободны, господа министры…

…Уже хорошо. Как вовремя он, сёгун, провёл ревизию воинских складов! Сейчас в в достатке оружия, да и если напрячь мастеров и кузнецов, закупить мечи у корёсцев и ляо, то, пожалуй, можно даже создать кое-какой резерв для последующих отрядов, которые придётся создать после первых боёв для возмещения потерь. Ну, что же…

— Ваша светлость!

— Что ещё?

Сёгун недовольно обернулся на почтительный голос слуги, застывшего перед ним в почтительно преклонённой позе. Тот ответил:

— Божественный микадо готов принять вас сей час же.

— Немедленно подайте мне парадное кимоно…

…Как и рассчитывал сёгун, микадо, напуганный вестями о злых варварах, желающих отобрать у него трон, подписал все указы, дающие сёгуну всю полноту власти на период войны, включая неограниченный доступ к казне, чем тот не замедлил воспользоваться. Во все концы страны помчались десятки гонцов, повелевающих даймё явится к императорскому двору вместе со своими отрядами, согласно записям. Губернаторы, скрепя зубами, развязывали печати на дверях кладовых и складов, чтобы кормить собирающиеся отряды. Крестьяне с плачем отправляли на службу свои телеги и повозки, запряжённые собственным скотом. Каждого из десяти мужчин забривали на службу. Кого в обозы, кого в прислужники самураям, кого — в пехоту. Плач и стон стоял по Стране Восходящего Солнца. Гонцы от Это до Киото сновали непрерывно, тянулись колонны войск, навстречу им сочился ручеёк беженцев, согласно приказа, покидающих прибрежные земли. Флот врага видели уже все. Он, почему то, не спешил высаживать своих воинов, держась на некотором расстоянии от берега и входа в гавань. Кого и чего ждали неизвестные варвары? Сёгун приказал добыть пленников, но все попытки оказались тщетными — службу на чужих кораблях несли образцово. И уже не один десяток воинов ниндзя[76] отправились в небесные чертоги на встречу с матерью Богов, Аматерасу. Каким образом чужаки раскрывали все самые изощрённые уловки, было непонятно. Ни ночью, ни днём не удалось даже приблизиться к их флоту, чтобы хотя бы рассмотреть внешность врага, попытаться определить его происхождение. Тщетно. Но хвала Великой, что варвары дают время собрать армию, которая будет противостоять неизвестным пришельцам…

…В покои магистра Ордена Тамплиеров в Ла-Рошели вбежал один из доверенных рыцарей, склонил колено:

— Брат магистр, пришли вести с юга.

Одо де Сент-Аман приподнялся с кровати, на которой лежал уже больше недели. Возраст, старые раны и болезнь давали знать.

— Наш флот вместе с выкупленными русичами был захвачен маврами. Братья рыцари перебиты, славяне вновь стали рабами…

— Проклятие на их неверные головы! И это сейчас, когда нам так необходимо серебро и корабли…

Магистр бессильно откинулся на подушку, но вопреки ожиданию рыцарь не спешил покинуть покои. Слабым голосом тот произнёс:

— Что-то ещё?

— Да, брат. Спустя некоторое время неизвестные корабли вошли в гавань Танжера, и…

— Не тяни осла за хвост! Что ты всё время замолкаешь?

— Города больше нет, брат Магистр. Все строения стёрты с лица земли. Всё имущество вывезено. Все люди исчезли.

— Что?! Это точно?

— Да, брат. Нашли лишь неизвестный символ, напоминающий изображение солнца, начерченный на брошенном щите из дерева.

— Грозовик…

— Не понял, брат…

— Можешь идти. И позови ко мне брата казначея.

Магистр снова откинулся на подушку — Хвала Господу, ещё не всё потеряно. Получается, что мавры позарились на то, что должно принадлежать славам. А те, естественно, не потерпели обиды и вернули своё. Ха!.. На лице старика появилась слабая улыбка… Значит, нужно немедля послать корабли в крепость на островах. Пока хотя бы разведчика, проверить его догадки…

— Брат Одо?

Дверь за братом казначеем плотно закрылась, и он сделал условленный знак, показывающий, что можно говорить без утайки — на страже его люди. Де Сент-Аман приподнялся, дождался, пока гость присядет на стул, стоящий возле его кровати, и зашептал, всё время косясь на крохотное оконце, забранное частой решёткой. Казначей кивал в знак согласия. Когда разговор закончился и братья по Ордену распрощались, шевалье Луи де Триньяк немедленно отдал приказ готовить к рейсу небольшую эскадру — если догадки умирающего верны, то откладывать не стоит. А если тот ошибается, и славы больше не захотят иметь дело с тамплиерами, что же, тогда сведения об их существовании будут стоить очень и очень немало! Европейские государи с удовольствием компенсируют потери Ордена храмовников из-за потери отношений с язычниками. А всю вину за святотатство можно будет переложить на плечи…

— Магистр скончался! Брат Одо де Сент-Аман умер!

Донёсся тоскливый крик сверху, и казначей вновь улыбнулся: переложить вину на плечи умершего…

…- Казнить его! Немедля!

Всегда присутствовавший при халифе палач привычным движением накинул на шею склонившегося в поклоне гонца шёлковый шнурок и резко потянул концы. Тот забился, засучил ногами, но на несчастного тут же навалились нукеры. Мгновение, и резко запахло мочой — готов. Тело подхватили, унесли. Засуетились уборщики, тщательно вытирая мозаичный пол одного из залов Дворца кордобских халифов, Альгамбры. Торопливо зажгли благовония, заработали быстрее опахалами рабы. Но халиф не обращал внимания на суету — весть была страшной, и, пожалуй, роковой… Осаждаемый отрядами испанских и португальских рыцарей владыка Кордовского халифата терпел одно поражение за другим. Но в прошлом году была достигнута договорённость с Мухаммадом ибн-Тумаргом, владыкой почти ста тысяч воинов, что тот направит на помощь единоверцам часть своих войск. Это поддерживало упавших духом эмиров, помогало держаться против многочисленных врагов, рвущих халифат, словно стая саранчи. И вот теперь пришли страшные для Кордобы вести — нет больше Альморавидов. Нет больше их царства. Нет ста тысяч свирепых воинов, которых опасались даже сами кордобцы. Больше ничего нет. Скоро халифат падёт, и это — решённое дело. Так что не зря, согласно обычаю, заведённому ещё самим Пророком, гонца, принесшего не просто дурные, а чёрные вести, удавили немедля. Скоро и сам халиф будет так же убит своим более удачливым наследником. Эмиры договорятся между собой. А вот что делать ему? Сорвавшимся голосом халиф завопил:

— Вон! Все — вон отсюда!

…Торопливый топот босых ног, бесчисленные поклоны, наконец, владыка Кордобского Халифата остался один. Теперь надо опасаться каждого человека, каждого раба! Вчерашний льстивый друг в мгновение ока может обернуться убийцей! Он не заметил, как за его спиной бесшумно открылась потайная дверца в стене, и оттуда тускло сверкнуло лезвие обнажённого меча…

…Дар вышел на палубу своего корабля. Что же — пожалуй, пора начинать. Хватит торчать возле суши. Да и жрецы говорят, что спокойный период на воде заканчивается, и тянуть дикобраза за хвост рискованно. Лазутчики и доглядчики собрали достаточно сведений о противостоящих им войсках: мелки ростом, едва славу по грудь. Доспехи их кожи, блестящей водой отделанной. Мечи плохи, прочее оружие непонятно, но по виду, ничего серьёзного. Огнебоев точно не имеется. Хотя многочисленно. Примерно под сотню тысяч будет. Воевода усмехнулся — специально ведь ждал, чтобы разгромить их армию в одном бою. Даже пару раз устраивал имитацию высадки, и буквально сразу же весь берег оказывался усеян тысячами бойцов противника, что-то орущих на неведомом языке, потрясающих своими скверно сделанными железками, сверкающих блестящей кожей доспехов. Они ещё не знают, что их ждёт. Но сегодня — узнают. Во имя Империи! Во славу её!..

— Поднять паруса. Мы начинаем!

Взмахнул над головой выхваченным из ножен мечом, описал им круг. По этом сигналу медленно пополз ввверх, на главную мачту, огромный стяг алого цвета с белым Громовником в центре. Достиг верхушки, заполоскал, разворачиваясь на свежем ветру. Грохнули гигантские барабаны, засвистели флейты, подал могучий низкий голос огромный рог, заставив собирающихся на берегу противников завопить, затрясти оружием. Ощутимо плеснуло — первый признак того, что двулодник начал набирать ход. Место для высадки просто идеальное — ровное песчаное дно без подводных камней, буквально ночью его проверили и держали под неусыпным контролем тайники. Большое широкое поле, где достаточно места для высаживающейся армии. И, главное — большой, богатый город неподалёку, где можно будет нахватать рабов на первое время, чтобы построить укреплённый лагерь. Снова отдал короткий приказ — замахали флажками сигнальщики, передающие его на прочие корабли флота. Вперёд выдвинулись самые большие, самые могучие двулодники, вооружённые крепостными громобоями. Донеслась команда старших над пушками:

— Заряжай!

Всё верно. Огненное зелье капризно, и берёт влагу из воздуха. Так что лучше это делать в самый последний момент. Засуетилась прислуга, проворачивая огромные винты боевой части, сажая на место снаряжённые и залитые воском затворы.

— Готово! Готово! Готово!..

Понеслись рапорта команд, выполнивших команду.

— Заряд восковой! Закатывай!

Вот оно, страшное оружие славов. Он взорвётся в воздухе, рассыпая сотни готовых пуль, которые уничтожат всё, что находится под ними.

— Готово! Готово! Готово!..

…Дар ощутил лёгкую дрожь в пальцах, стиснул крепче рукоять левого парного меча. Начинается! Воинский хмель заставляет кипеть кровь. Но… Нельзя. Нынче он не простой обоерукий, а Воевода. Тот, от трезвой, незамутнённой головы и верных решений которого зависит сегодня судьба Империи и всех славян, и многих и многих других людей. В том числе тех, кто сейчас должен умереть во имя высшей цели…

— Огонь с двухсот саженей! Выбирать цели самим!

Задвигались хоботы огнебоев, закрутились механизмы наводки. Начали набирать скорость баржи с воинами, поставившие дополнительные мачты, и даже посадившие на вёсла гребцов. Пусть они и неуклюжи, но по тысяче человек на каждой возить можно. Когда враги смешаются под огнём пушек, тогда и должны ринуться воины Империи добивать мелкорослых врагов…

Всё ближе и ближе берег, уже можно различить узкоглазые, жёлтые лица с оттопыренными ушами, перекошенные от гнева. Нелепые пышные доспехи, в которых невозможно двигаться, уродливые маски, украшенные кабаньими клыками. Кричат, трясут своими никчёмными железками, они что — думают, здесь им скоморохи представление давать собрались? Двести саженей!

— Огонь!

…БАХ! Бах! Бах!.. Все десять огнебоев, направленные по фронту, калибром с большую тыкву, враз выдохнули пламя, и сразу двулодник накренился, идя вдоль берега. И тут же снова — Бах! Бах! Бах! Бортовые пушки, калибром поменьше, зато их не десять, а три десятка! И бьют они восковыми разрывными зарядами, а первые уже достигли намеченных целей. И… Трах-тарарах! Трах! И визг тысяч круглых пуль, слышный даже после грохота огнебоев, и вскипает земля, валятся на землю мертвецы, словно детская плотина на весеннем ручье, построенная из песка и не выдержавшая водяного напора. Те, что на берегу замерли, не в силах понять, что происходит, а двулодник уже отходит в сторону, совершая почти мгновенный разворот, чтобы пушки второго борта ударили по пока ещё сбитой в кучу армии… И грохочут, выбрасывая языки пламени, заставляющие на миг вскипать само море, вновь большие огнебои, нацеленные уже чуть дальше. Туда, куда не достали пули первых восковых зарядов. Всё рассчитано точно и отработано не на одних учениях. Не зря пушкари всю зиму жгли своё зелье и заряды практически без перерыва, расстреляв не одну тысячу зарядов каждым полком и кораблём. Потом с заводов пришли новые орудия, заменившие расстрелянные стволы. Да здравствует стандартизация! Просто проверили огнебои парой стрельб, убедились, что бьют точь в точь, как прежние, и отдых. Перед походом… Бах! Бах! Ба-Бах! И груды тел на зелёном когда то поле, человеческих и конских, и ручьи алой крови, медленно пробивающие себе путь к морю. И по прежнему страшный огонь с кораблей, где каждый подходящий к берегу по очереди боевой двулодник бьёт из своих огнебоев всё дальше и дальше в глубь великанского острова… На две версты способен послать ядро тяжёлый крепостной огнебой, а начали палить с двух сотен саженей. Им из луков не достать, а огненного боя не имеется… Вот отвернул последний из боевых кораблей, образовав некий коридор, по которому несутся с невиданной до сего дня скоростью огромные транспортные корабли, разогнанные ветром и своими махинами. Пусть пришлось долго разводить пары в котлах, но когда пришло время — показали себя паровые двигатели лучше некуда.

— Ш-Ширх!

Выползает на алый окровавленный песок первый транспорт, и его широкий нос отваливается, образуя огромную сходню, по которой плотной стеной двигаются уже построившиеся заранее воины. Это — тяжёлые пешцы старого строя. Они ощетиниваются стеной ростовых щитов, на плечи товарищей вторая линия кладёт могучие копья. Секироносцы обнажают свои жуткие машины для шинкования ближнего своего на кусочки. Воины нового строя, вооружённые ручными огнебоями, пока собираются на самом плоту. Тот высок, и в случае невероятного, если пешцов сомнут, они смогут поддержать своих соратников огнём. А плот послужит укреплением, в котором гораздо удобнее отбиваться, чем просто на земле.

— Тресь! Ширх!

Второй гигантский транспортник чуть зацепив первый самым краем, так же вылетает на берег. Всё. Сейчас все, кто находится на новых кораблях сойдут на берег, истопники, между тем, пока поднимают давление в котлах до предела, чтобы сразу же освобдить место для остальных огромных судов… Первая тысяча на суше. Остальные на подходе. Пора! Вскидывает вновь меч Князь-Воевода Дар Соколов. Снова гремит барабан войны, выбивая короткий приказ:

— Вперёд!

— Р-рух!

Делает дружно первый шаг под дающий ритм марша свист флейты шеренга закованных в булат воинов, передвигая щиты столь плотно, что невозможно увидеть даже малейшей щели между ними. Появляется за спинами воинов первая шеренга стрелков из ручниц, мгновенно выстраивая строй, и так же ритмично шагая вперёд.

— Р-рух!

Снова шаг стальной стены, и вновь перестроение огнебойцев.

— Р-рух! Р-рух!

Но изменился звук шагов пешцов — достигли они заваленного телами луга… Напрасно уцелевшие враги ждали, что появятся бреши в железной стене щитов, что идеально прямая линия длинный копий вдруг начнёт колебаться. Откуда им знать, что пешцы отрабатывают подобный строй на специальном, усеянном колодами и камнями, ямами и траншеями поле? А тут — всего лишь горы трупов, которые послушно проминаются под весом закованных в сталь пешцов, хрустят мёртвые кости под стальными подошвами боевых сапог, время от времени доносится нечто непонятное. Потом понимаешь, что это предсмертный вздох умирающего, которого давит тяжёлая ступня…

— Шире шаг! Плотней щиты!

Под стальными масками усмехаются воины в усы — командиры орут для порядка. Попробуй, хоть лезвие ножа просунь между броневой пластиной с полупядь толщиной, что несёт щитоносец? И егозит под ногами дохлятина, пытаясь уронить слава, и лопается обтянутый кожаным нелепым шлемом череп, когда с силой опускается броневая подошва боевого сапога прямо на него. Не из прихоти. Чтобы держать строй приходится делать шаги строго положенной длины, и строго туда, куда приказано идти.

— Тресь. Хлюп. Хлюп…

— Тресь. Хлюп. Шмяк…

Хлюп. Хлюп… Плещет собравшаяся в лужи, не успевшая загустеть кровь желтокожих. Придётся попотеть вечером, отчищая от неё доспехи. Не сделаешь — станет вонять она. Ржа появится по коже поддоспешника. И товарищи засмеют. Плох тот воин, что не следит за оружием, а лишь пользуется им…

…Тресь. Хлюп. Хлюп…

…Тресь. Шмяк. Хлюп…

Свистит флейта, задающая ритм воинам. Гулко бьёт барабан войны…

…Тресь. Хлюп. Хлюп…

…Тресь. Хлюп. Шмяк


Глава 24

…Дар, наконец, тоже спустился на новый берег. Песок, алый от крови. Груды мёртвых тел. Такой пейзаж становится уже привычным… Осмотрелся — транспорты разгружались непрерывно, один за другим, выплёскивая из своих трюмов волну за волной воинов, животных, тюки и мешки с припасами. Подозвал одного из гонцов, небольшой группкой ожидающих его распоряжений:

— Всей всадникам, включая тяжёлых — немедленно к городу. Пешцам — зачистить местность.

Тот кивнул, отдал воинский салют, умчался. За спиной началось шевеление, а князю подвели коня. Взлетел в седло, тронулся, въезжая на небольшой холм посреди усеянного мертвецами поля. Сзади двигалась личная сотня охраны. Ехал не спеша, всматриваясь в трупы. Маленькие ростом, хилые. Глаза раскосые, как правило, тёмные. Волосы тоже.

— Флоту — сутки на отдых и пополнение запасов воды, потом пусть выдвигаются обратно.

Снова умчался гонец, передавать распоряжение. Ему навстречу уже двигались плотные колонны конников и наездников на турах. Это вам не выделанная кожа. Булат. Длинные кафтаны из стальных пластин, плотно сцепленные между собой стальными же кольцами. Массивные пластины на груди, бёдрах и руках. Шипованные латные перчатки, круглые металлические щиты и глухие шлемы. Длинные копья с листовидными наконечниками. Впервые в седельных сумках заряженные заранее ручные огнебои.

— Марш! Марш!

Донеслась команда, и ровный слитный гул тысяч копыт, лошадиных и турьих. Две колонны по тысяче всадников стремительно устремились к городу, по узкой дороге между холмов.

…А кони у этих узкоглазых тоже мелкие. Нашим уступают. Да что за чудеса? Совсем низкорослые. Всё, абсолютно. А там что? Взгляд устремился на залитые водой квадраты земли. Поля? Вполне возможно. Тайникам нужно немедленно учить язык местных жителей. Как то ведь придётся объясняться? Отстегнул флягу, глотнул воды, снова повесил её обратно. Донёсся топот копыт, вернулся один из гонцов:

— Распоряжение кораблям передано, княже.

— Хорошо. Сейчас пусть десяток всадников проверит вокруг, пешцам — оставить одну линию в готовности, остальные пусть начинают собирать трофеи.

— Будет сделано!..

Достал дальнозоркую трубу, осмотрелся — горы, долины, деревья. Видны узкие тропы дорог. По дальней, что ведёт в глубь земли — пёстрая ленточка спасающихся из города жителей. Это плохо. Нам народ сейчас нужен. Как рабочая сила. Мертвецов хоронить, лагерь строить. В городе, естественно, останавливаться не станем. Там нас в первую же ночь вырежут. Ставить лагерь будем здесь, на берегу. Но не на этом поле, а немного в стороне, у реки. И воды будет достаточно, и место вполне открытое. Да и лес недалеко… Ага! Похоже, наши добрались до города!.. Всадники, отчётливо видимые через мощные линзы, с ходу влетели в распахнутые ворота, размахивая своим оружием. Это конные. Те. Что на турах, немного приотстали, но уже тоже совсем близко…

— Командира крепкоруких ко мне. Пусть ищет нас там.

Показал гонцу на присмотренное для лагеря место, тронул коня. Личная сотня — рядом…

…Действительно. Здесь и поставим городок. Отсыпаем валы, выроем рвы. На валах — частокол и огнебои. Внутри — палатки для воинов.

— Звал, княже?

А вот и крепкорукий. Лёгок на помине. Как будто чувствовал, что сейчас позовут. Обвёл рукой местность:

— Как тебе?

— Вроде ничего. Надо грунт проверить.

— Здесь хочу лагерь ставить. Да и бухта удобная.

— Момент, княже…

Спрыгнул со своего коня, из сумки лозу вытащил, прошёл небольшой круг, всматриваясь в деревянные веточки в руках, утвердительно кивнул.

— Нормально, княже. Можно приступать?

— Нужно. Сделай пока разбивку, сейчас пригонят рабов, пусть они и работают.

— Понял, княже.

Кивнул, умчался. Пяти минут не прошло — уже шагает отряд, тащат с собой инструменты: топоры, лопаты, кирки, ломы, пилы. Да мало ли что у них в обозах имеется? На всякий случай что-нибудь, но отыщется… Пока князь окрестности осматривал — уже раскатали мерные верёвки, стали построения на местности чертить, мелом дорожки просыпают, намечают рвы, валы, по лесу шуршат, отмечают пригодные для постройки деревья, да ругаются — низкие больно. Привыкли к мачтовым соснам, да дубам великанским и секвойям на родине. Простите, други — здесь другой мир…

— Княже, обед готов.

— Обед?

Дар удивился. Потом взглянул на солнце — ничего себе! Вроде и только на берег сошёл, а времени четыре часа прошло! Однако! Ну, раз обед — дело нужное, полезное. Сошёл с коня — на расстеленной скатерти котёл с кашей, густо мясом сдобренный, взвары разные, хлебушек. Сотня тоже слезла, им так же еда готова. Молодцы ребята, что обеспечением и тылом занимаются, сопли не жуют, сразу за дело принялись!.. Пока ели, первые пленные пожаловали. Гонят колонны, плотно верёвками увязанные. Как принято у славов — жердь длинная, с петлями на концах, что вокруг шеи человека захлёстнуты. Руки за спиной скручены. Мужчины и женщины. Те, кто работать способен. Стариков, старух, детей не брали. Зачем? Пускай остаются. Лишние рты ни к чему. Подъехал всадник, осадил коня, спрыгнул на землю, поклон отвесил в знак уважения:

— Людей набрали. Сейчас остальных пригонят. Куда их, княже?

— Крепкоруким передайте. А в городе что?

Тот пожал плечами:

— Да как сказать? Ничего странного нет. Правда, дома у них из пергамента особого, да рам деревянных, и склады нашли на окраине. Дорогу из города перекрыли. В гавани корабли под охрану взяты.

— А что на складах?

Заинтересовался князь, и воин протянул ему горсточку необычного зерна. Подивился Дар.

— Отдай нашим тыловым, пусть посмотрят.

— Нам бы пеших — вывезти оттуда надо полезное.

— Распоряжусь. Ступай пока. Продолжайте делом заниматься.

— Слушаюсь, княже!

Снова поклонился, убежал, веля коня в поводу. А Дар заинтересовался пленниками. Ну, да. Мелкие, худосочные. Одеты, в основном, в чёрную одежду. Сверху вроде как рубаха, с разрезом спереди, чем то короткий тулуп из ткани напоминает, поясом прихваченная. Штаны срамные, что бёдра голыми оставляют. На ногах — плетёные сандалии. У жёнок — кто в простых длинных платьях, с узлом на спине. У некоторых — попроще, однотонные, у нескольких пышные, цветами изукрашенные, переливаются на солнце. Семенят мелко-мелко. Никак, знать местная? Ну-ну… Смотрят с ненавистью и страхом. Но больше страха — никогда таких гигантов не видели. А вот и крепкорукие. Начали людишек разбирать, пытаются втолковать, что к чему. На собственном примере показывают. Пешцы уже охрану ставят, надзирают, за работой. Двинулись в город повозки грузовые. Грабить идут. Перво-наперво склады вычистят, потом по домам пойдут. Ну, уже всё отработано… Донёсся перестук топоров, потом со стоном и шумом рухнуло на землю с гулким ударом и треском ломающихся сучьев первое дерево. Второе… Молодцы, крепкорукие! Уже и лопаты раздали, ров рыть начали. Палатки разбивают. А там что? Что за свалка? Поднялся, поблагодарил за еду, рот вытер полотенцем, двинулся на шум… Девица мелкая, с пышной причёской, гребнями заколотой. Платье её даже на неопытный взгляд понятно, что дорогое. Осанка надменная, смотрит зло, перед ней — обычное ведро с песком. Она руками в длинных рукавах машет, ножкой, в сандалию на подставках топает, кричит что-то. Да тут и без перевода ясно — работать не хочет. Не хочешь — заставим. Князь плеть из-за пояса выдернул, и со всего маха — на! Взвизгнула от боли, когда кожаный ремень драгоценную ткань располосовал, на колени рухнула, голову прикрывая, а Дар распорядился:

— Ещё раз такое повторится — пустить её по кругу, а потом в куль, да в воду. И с прочими не церемониться. Надо будет — ещё нахватаем.

Отвернулся равнодушно, зашагал обратно к скатерти…

…К вечеру уже границы лагеря очертили. Наметился ров, чуть приподнялось основание вала. Выросли стройные ряды шатров, коновязей и турьих стойл. Пленников остановили за час до заката, накормили, потом согнали в огороженные места, выставили охранников. К тому времени вернулись обозы из города, привезли захваченное: зерно давешнее, дерево сухое, ткани, металл, и прочее, на что глаз положен был. Ну а после лагерь почивать лёг. Ночь ведь на дворе… Алексу не спалось. Поднялся, пошёл к границе лагеря. Темнело тут быстро, но ещё можно было различить сваленные в груды тела, которых начали собирать с поля смерти, чтобы предать захоронению. Они пришли на честную битву, потому и уважение им славы окажут, похоронят, а не бросят на съедение всякой живности… Но наворотили здесь изрядно… Посчитали — почти двадцать тысяч трупов осталось на поле битвы. Спаслось — ну, может тысяча, может, и того меньше. Кто в обозах был, да коней имел быстрых. Не ожидали желтокожие встретиться огненным боем. Впрочем, и без него бы сломили славы вражью силу. Не ровня они нам… Уже — нам? Да. Удовлетворённо улыбнулся в усы фон Гейер, двинулся обратно. А это что? Услыхал тихий плач. Остановился, пошёл на звук. Часовой его окликнул, пришлось назваться. Пояснил воин, что тут пленники сидят под охраной. А плачет одна из них. Её князь плетью отоварил нынче, да распорядился под особый присмотр взять. Ну ребята и постарались… От одежды одни лохмотья, сандалики щегольские развалились, руки в кровь стёрла. Да ещё еды ей не досталось — прочие невольники всё расхватали. Вот и сидит на краю места положенного, рыдает. Поморщился недовольно рыцарь — знает он, какого такое переносить. Сам пленником у сарацин был. Запомнил место, где девица была, вернулся на своё место. Сходил к тыловым, выпросил краюху хлеба, да молока фляжку, ткани чистой, и мёда немного. Снова в лагерь пленников вернулся. Та, давешняя, всё ещё рыдает. Только уже беззвучно. Подошёл к ней вплотную — она шарахнулась, но успел её за ногу ухватить, да к себе подтащить. Затихла, съёжилась, руками прикрылась. Темно, лица не рассмотреть, ну ему и не надо. Сунул ей хлеб в руку, показал, что жуёт. Протянул флягу, мол, пей. Потом тряпицы достал из-за пояса. Эх, воды нет, ну да ладно. Сойдёт. Пока та ела жадно, сразу видно — досталось ей сегодня, так что желудок урчит, осторожно забинтовал ступни. Всё легче ходить будет. Сейчас некогда — завтра вечером, если не ускачут куда, принесёт ей одёжу другую. В этой то и ходить тяжело, не то что работать. Оставил ещё пару тряпок ей, забрал фляжку пустую, ушёл. Сразу в сон потянуло. С чего бы? Что доброе дело сделал? Но уснул мгновенно, едва голова седла коснулась, что вместо подушки…

…- Алекс! Алекс!

Рыцаря трясли за плечо. Он раскрыл ещё ничего не понимающие глаза, но тут же сообразил, кто его будит, мгновенно вскочил — сам князь! Тот приложил палец к губам, кивнул на выход, мол, выползай, потолкуем. Быстро натянул сапоги, подхватил оружие, вылетел, как ошпаренный. Дар сидит на обрубке бревна, которым нынче разжились у крепкоруких, показывает на место рядом. Мол, сюда. Робея, сел о бок, и тут же кулак к носу поднесли:

— Понял, почему?

— За девку вчерашнюю?

— Угу. Ещё раз такое выкинешь — накажу. Дружба — дружбой. А служба — службой, мил человек. Я её наказал, понял? Я. Князь. Воевода. А ты — обычный десятник, вздумал приказ воинский нарушать?

— Так жалко её, княже. Голодная, сидит. Ревёт…

— Что значит, голодная? Всех пленных кормили вчера!

— Так ей не досталось. А вообще, думаю, княже, надо жёнок от мужиков отделить. Уж больно те…

Нахмурился Дар, потрогал чисто выскобленный подбородок. Покосился на десятника, потом буркнул:

— Ты меня понял, короче. Сам распоряжусь. А сейчас — приводи себя в порядок, да поднимай прочих. Поедем смотреть город захваченный.

— Как повелишь, княже!..

…Ваша светлость! Ваша светлость!

Сёгун недовольно оторвался от свитка, на котором были записи о мобилизации, поднял голову. Слуга за ширмой произнёс:

— Ваша светлость, прибыли сведения от губернатора Эдо.

— Пусть их принесут сюда!

— Они на словах, ваша светлость. Гонец…

Недовольно буркнув нечто неразборчивое, сёгун поднялся с циновки, отложив список — ничего страшного. Сбор армии продвигается довольно успешно, большая часть феодалов уже явилась на зов микадо… Вышел на террасу, опоясывающую покои, и вздрогнул — поддерживаемый с двух сторон охраной, перед ним застыл самурай. Нет, даже не самурай — всего лишь простой босоногий, весь залитый кровью. При виде сёгуна тот повалился на колени, потом, еле слышно заговорил:

— Я, Рёске Канагава, ассигару на службе губернатора, докладываю по поручению князя Ошимацу, что его сиятельство князь собрал двадцать две тысячи воинов и двинулся к морю, чтобы предотвратить высадку варваров. Те применили неизвестное оружие, гремящее, словно небесный гнев, и уничтожили всех…

— Как — всех?!

— Всех, ваша светлость. В том числе и губернатора, князя Ошимацу, и его свиту, и всех воинов.

— Тогда почему ты жив, если все погибли?!

— Это ненадолго, ваше сиятельство. Мне тоже осталось немного. Только закончить доклад. Приношу извинения за свой никчёмный вид и доставленное вам беспокойство…

— Говори!

— Прошу покорно простить… Варвары высадили на берег примерно пятьдесят тысяч воинов, среди них около двух тысяч конных и наездников на гигантских волосатых быках. После истребления армии его светлости князя Ошимацу, они захватили Эдо, который разграбили подчистую, а жителей трудоспособного возраста угнали с собой, обратив в рабство. Они не делали никакого различия между простолюдином и знатным, между самураем и эта[77]. Все строят им лагерь. В городе варвары не останавливались. Только вычистили его снизу доверху. Бросили на произвол судьбы стариков и детей. Но никого не трогали. Не убивали. Не пытали. Перекрыв дорогу, ведущую в горы, послали патрули и разъезды в окрестности долины. На этом позвольте закончить мой доклад и последовать вслед за моим господином.

— Подожди.

Сёгун был потрясён.

— Кто они, ты знаешь?

— Нет, ваша светлость. Они огромны ростом. Самый низкий из них выше любого из нас на две головы. Их сила неимоверна. Я видел их щиты — нашим людям такой можно всего лишь поднять втроём, а они пользуются ими в одиночку. У них прямые мечи, как у корёсцев, а доспехи полностью из железа и закрывают их от макушки до пяток. Даже сапоги у них стальные. Я видел некоторых из них — они не похожи ни на кого, мне знакомого. Круглые глаза, безобразно торчащий нос, как у каппу[78], густые усы. Волосы у некоторых белые, словно у демонов, а у некоторых такие, как у нас. Они огромны.

— Ты это уже говорил!

— Их кони огромны! Их быки — на них могут ездить великаны! И на следующий день после битвы их корабли ушли обратно в океан… Ваша светлость, простите ничтожного, но мне пора…

Сёгун не успел возразить, как тот вдруг рванулся, срывая повязку на животе, и…

— Пусть он и ассигару, но достоин уважения. Умер после того, как выполнил поручение. Похороните его с честью.

Командующий войсками Страны Восходящего Солнца с сожалением взглянул на распростёртое тело. Удивительно, как он ещё смог закончить свой рассказ… Воистину, честь самурая по весу сравнима с горой Фудзи, а смерть легка, словно пушинка… Когда тело унесли, а песок двора быстро заменили, сёгун подозвал своего советника. Тот склонил спину, но чиновник в нетерпении махнул рукой:

— Пошлите гонцов в дома ниндзя. Мне нужны все сведения, которые они смогут добыть. И желательно пленников. Особенно меня интересует то ужасное оружие, при помощи которого они истребили армию князя Ошимацу.

— Будет исполнено, ваша светлость.

— Поспеши. И пошлите новых гонцов к даймё[79] — пусть поторопятся. Если я правильно понимаю, эти неизвестные варвары отправили свои корабли за помощью. И если сейчас они высадили пятьдесят тысяч человек и две тысячи животных с припасами, то сколько войск они привезут в следующий раз?

…Неужели Аматерасу отвернула свой благосклонный лик? Похоже, что он, сёгун, просчитался — эта угроза не сравнима с предыдущими. И сто тысяч воинов, которые сейчас собираются со всех краёв империи, ничто по сравнению с тем, чему им предстоит противостоять. Особенно, если эти варвары столь огромны, как описал их ассигару. Или у страха глаза велики? Нужно успокоится. Всё взвесить. Допросить пленников. Получить сведения от шпионов. Пока слишком мало известно о светловолосых демонах. Слишком мало. И — одни слова, которым мало веры. Достоверно ясно одно — варвары истребили всё ополчение Эдо. Жаль светлейшего Ошимацу, но… Он зарвался. Рассчитывал, что легко победит неизвестно врага, а стоило бы задуматься. Корабли длиной в тысячу сяку[80] действительно дикие варвары построить вряд ли смогут. Может, попробовать послать посольство? Пусть доберутся, посмотрят своими глазами, попытаются узнать, чего хотят пришельцы. Да, так пусть и будет. Надо только утрясти этот вопрос с микадо. Но тот труслив, несмотря на всю свою божественность, и услышав про истребление двадцати тысяч воинов, наверняка согласится. И… Даже может пойти на варварские условия. Если, конечно, те не станут посягать на его трон… Решено… Так и поступим. Кого же послать? И, пожалуй, нужно бы организовать попышнее, чтобы чужаки прониклись величием империи Восходящего Солнца…

…Дни летели один за другим, но славы не сидели без дела. Рос и строился лагерь — уже появились высокие, в десять саженей валы, опоясанные бревенчатыми стенами и башнями, на которых установили тяжёлые огнебои. Конные разъезды вместе с тайниками прочёсывали местность, отлавливая шпионов. Громадные волкодавы славской породы, не обращая внимания на всякие хитроумные штучки, которые местные пытались применить, успешно боролись с подсылами. Так что у желтокожих карликов никак не получалось ни захватить пленников, ни получить образцы оружия. Гибли лучшие из лучших всех школ ниндзя, и никакое хвалёное нин-по[81] им не помогало. Пленники послушно трудились, не выказывая никаких попыток к сопротивлению или саботажу, и это удивляло князя. Впрочем, славы тех не обижали, женщин не насиловали, ради забавы никого не пытали и не убивали. Кормили по своим меркам, так кое-кто из пленников даже отъедаться начал, поскольку порции, рассчитанные на громадного воина и крохотного японца были одинаковые. Ну, может, мяса пленникам поменьше доставалось, но всё-таки кое-кто из карликов такое вообще впервые за всю свою жизнь видел. После постройки лагеря начали ставить пристань, и дело продвигалось успешно. Да и подвижки с изучением языка тоже появились. Во всяком случае, жрецы клятвенно обещали, что к зиме смогут уже немного общаться с местным населением. Дар был доволен, одно плохо, что приходиться ждать подкрепления. Но рисковать рано. Мало ещё войск на этих островах. Потому и не посылает он ни разведки, ни отрядов для того, чтобы обследовать местность. Ни в коем случае нельзя, чтобы люди попали в плен. А посылать тысячу — толку