Александр Афанасьев - Псы господни [litres]

Псы господни [litres] 1505K, 283 с. (Бремя империи: Бремя империи — 5. У кладезя бездны-2)   (скачать) - Александр Афанасьев

Александр Афанасьев
У кладезя бездны. Псы господни

Мы знаем, что мы от Бога и что весь мир лежит во зле…

Евангелие от Иоанна 5:19

Церковь, как и любая другая организация, нуждается в защите. Как и любая другая организация, она стремится к расширению своего влияния, своих интересов. И рано или поздно форма вступает в конфликт с содержанием и возникает вечный как мир, как человеческое общество вопрос: допустимо ли творить зло во имя добра.


13 июня 2014 года
Рим, Римская республика

Первый раз, когда я прибыл в Рим, меня попытались убить, и только предупреждение добрых людей спасло меня от смерти. Тогда мне просто надо было кое-что узнать… я и не предполагал, насколько взрывоопасной может быть эта информация. Два года назад я был вынужден просто бежать из Рима, подобно вспугнутому выстрелами зайцу. Теперь настало время прояснить все до конца…

Первый раз, когда я прибыл в Рим, в аэропорту было грязно, неубранный мусор лежал в мешках у стен, гнил и отвратительно вонял. Не работали и кондиционеры, а служащие обслуживали пассажиров с прибывшего самолета в час по чайной ложке – итальянская забастовка, это когда люди работают, просто в два раза медленнее, чем обычно. Я слышал про то, что в Риме сейчас совсем другая власть, что король низложен и уступил место Переходному совету, составленному в основном из военных и крайне правых. Я ожидал того, что будет лучше, но ненамного… приход к власти правых всегда означает наведение порядка и обуздание совсем распоясавшего от безнаказанности и потакания населения. Но я даже и близко не мог себе представить, насколько Рим поменяется за эти два года…

Самолет теперь прибыл вовремя… шесть минут для Италии это не опоздание, это швейцарская точность. В аэропорту теперь было чисто, кондиционер радовал прохладой, очереди перед пунктами таможенного досмотра продвигались быстро. Карабинеры в серой форме, конечно, остались, теперь с ними были и собаки – видимо, против наркотиков или для чего-то еще.

– Добрый день, синьор, – поздоровалась со мной не лишенная привлекательности девица в форме финансовой гвардии. – Разрешите…

Я протянул свой дипломатический паспорт, украшенный золотым гербом и выписанный на мое настоящее имя. Она положила паспорт на сканер, отсканировала страницу с именем и фотографией.

– Можете идти, синьор. Желаю хорошо провести время в Италии.

Вот и все. Дипломатический паспорт на настоящее имя все-таки дает какие-то привилегии.

Такси перед зданием аэропорта так же стояли в беспорядке. Хоть в этом Италия сохранилась…

Дорога до Рима всегда была скоростной, после кольца мы попали в трафик, продвигающийся в час по чайной ложке. Водитель эмоционально, со скоростью сто пятьдесят слов в минуту, ругал правительство, идиотов за рулем, поминал Деву Марию вперемешку с ругательствами. Я не реагировал… на итальянцев нет смысла обижаться, они такие, какие есть. Трудно поверить, что здесь и находится главный центр нелегального финансирования всей ближневосточной террористической сети.

Но я полагал, что это так и есть.

В моем списке было шестнадцать фамилий, впечатанных на машинке, и две, дописанных от руки. Этого списка не было нигде, кроме той папки у Юлии. И моей головы.

1. Бадольо, Джованни.

2. Николетти, Массимо. Полковник карабинеров.

3. Алтуццо, Марко. ЕГА ди Сикурта.

4. Параваччини Джон.

5. Ди Джерони Стефан, депутат.

6. Джузеппе «Джо» Кандарелла, депутат.

7. Картьери Томасо.

8. Джеромино Марк – Реджи банка д’Италия.

9. Сантуццо Риккардо.

10. Цезарь Полетти, барон.

11. Да Пьетро Матео, граф.

12. Морпуги Карлос.

13. Кантино Джузеппе – Банка ди Ватикан.

14. Карло Альберто Далла Кьеза, генерал карабинеров.

15. Алавьерде Алессандро, депутат, адвокат.

16. Бокко Серджио.

17. Пьетро Антонио Салези ди Марентини, аббат.

18. Да Скалья, Алессандро Антонио, аббат, Банк Ватикана.

Оба имени, которые были вписаны от руки, принадлежали людям из Ватикана, оба, священнослужители, а один из них еще и банкир. Из остальных – трое банкиры, один страховщик, двое офицеры карабинеров и один журналист. Это только те, чьи имена мне удалось установить быстро, про остальных данных в открытом доступе не было, надо было искать. Не надо быть семи пядей во лбу для того, чтобы понять – отец раскопал что-то, связанное с деньгами.

Последние имена были дописаны ручкой от руки. Это были имена тех, с кем встречался мой отец в Риме тридцать с лишним лет назад. И я не знал, что означают эти имена, хотя знал, кто эти люди, по крайней мере некоторые из них.

Часть имен засветилась в скандальном списке, известном как «Пропаганда-2». «Propaganda Due» – правильное название на итальянском. История эта сама по себе занимательна, так что, пока мы стоим в пробке на Римской кольцевой, я кое-что расскажу вам про «Пропаганду-2», причем несколько больше, чем попало в печать.

«Пропаганда-2» – одна из масонских лож, входящих в так называемые ложи «Великого Востока». Сами по себе масонские ложи являются подрывными организациями, во многих странах они запрещены, а в Российской империи членство в масонской ложе расценивается как акт предательства, предательства Родины и Престола. Правда, степень опасности масонских лож обычно преувеличивается. На самом деле это не более чем коррупционно-патронажная система, в которую вступают для того, чтобы получить поддержку в продвижении по службе – и продвинувшись, помогать уже остальным. У масонов нет ни единого жесткого руководства, ни централизованного планирования – доказательством этого служит количество «диких», никому не подчиняющихся лож, которое едва ли не превышает количество лож официальных. «Пропаганда-2», кстати, тоже вышла из-под контроля и превратилась в «дикую» ложу. Масоны становятся опасными в минуту неопределенности, в минуту слабости престола, как, например, в конце десятых – начале двадцатых годов прошлого века в России, когда масоны (конгломерат крупной буржуазии, депутатов думы и недобросовестных государственных служащих) решили, что Его Величество должен поделиться с ними властью, дать России конституцию и превратить ее в парламентскую монархию наподобие Англии или, прости господи, той же Италии. Есть такое понятие «то ли дурак, то ли враг» – эти люди подходили под него на сто процентов. Есть и еще одна поговорка в спецслужбах – «Дурак хуже предателя»…

Сама по себе ложа «Пропаганда» (тогда она еще назвалась «Масонская Пропаганда») образовалась в 1877 году в Турине. Турин был развитым городом северо-запада Италии, наподобие Милана, здесь развивалась промышленность, банковское дело, появилась мощная прослойка буржуазии. Как известно, экономическое влияние всегда стремится конвертироваться в политическую власть – поэтому итальянская буржуазия стала задумываться: а не сделать ли нам как во Франции. Тем более что правящий в Риме монарх испытывал понятное раздражение от претензий буржуазии на власть и предпочитал демонстративно опираться на менее развитый аграрный юг[1], посылая туда деньги, которые оказывались в руках мафии. Основные же налогоплательщики, как и следовало ожидать, находились на севере страны, и политика монарха теплоты во взаимоотношения никак не добавляла. Ложа «Пропаганда» стала центром антиправительственной фронды. Это центр элитной фронды – ее контролирует крупная буржуазия, там присутствует часть аристократии, которая сумела отказаться от наследственных наделов и вписалась в экономику нового времени, там же присутствует и часть чиновничества, которой, к примеру, совсем не нравится, что король может отправить их в отставку, потому что так сегодня захотела его левая нога. Утрирую, конечно, но все же аксиомой является то, что любое чиновничество, как класс, обладающий властью, но остро чувствующий свое временщичество, прежде всего стремится освободиться от любого контроля.

Возможно, «Пропаганде» и удалось бы подвинуть монарха годам к тридцатым – политика, когда деньги из индустриального севера отбирались и бессмысленно вкачивались в отсталый юг, пропадая, как вода в решете, – до добра бы точно не довела. Но пришел Муссолини. Этот человек не входил ни в какие околоправительственные, буржуазные и криминальные группировки, кем он был – скандальным журналистом, который умел говорить, много путешествовал и за время путешествий кое-что понял. У него не было никаких связей наверху – но он имел огромный отряд сторонников внизу, на улицах, готовых по его указанию бить, жечь и крушить. Масонство в Италии ему было не нужно точно так же, как и мафия – он чувствовал опасность от него и боролся с ним. Части масонов удалось бежать, часть попала в тюрьму, часть забыла про масонство, а сами ложи ушли в глубокое подполье или оказались временно закрыты, говоря языком самих масонов, – «усыплены».

После гибели Муссолини чиновничество в Италии сменилось почти полностью по сравнению с двадцатыми, в когорте промышленников и буржуа тоже было много лиц и имен. Но интересы остались все теми же, их можно было выразить простой фразой «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке». Пропаганда начинает возрождаться. В середине пятидесятых европейское масонство начинает реформу, теперь ложи должны быть пронумерованы для большего порядка. На состоявшейся неизвестно где и неизвестно когда жеребьевке итальянцы получают номер «два», теперь ложа получает современное название «Пропаганда-2».

Шестидесятые и семидесятые в Италии – это годы быстрого экономического подъема, фундамент которого был заложен Муссолини. Впервые Италия выходит на мировой рынок не как экспортер продовольствия и рабочей силы, а как экспортер промышленных товаров. Ее техника занимает весьма специфическую, но емкую нишу. Итальянцы небогаты, и поэтому их техника без лишних изысков, в отличие от германской – германские инженеры делают технику сложной и дорогой просто из любви к искусству. В Италии тепло, мягкий климат, и потому ее техника не рассчитана на экстремальные условии эксплуатации, как русская техника, но потому она и дешевле. Примером экономической экспансии итальянцев становится многопрофильный машиностроительный концерн ФИАТ Джанни Аньели. В отличие от ведущих индустриальных стран, он не стесняется открывать не сборочные, а полноценные заводы в странах третьего мира, оставляя за собой производство только очень сложных, высокотехнологичных узлов. Таким образом, заводы ФИАТ появляются в Аргентине, Бразилии, Мексике, Сомали, Триполитании, Южной Африке, у нас под Багдадом и под Константинополем, в Никарагуа… я назвал не всё. Италия начинает не военную, а полноценную экономическую экспансию в страны третьего мира. Ведущим сверхдержавам это не нравится, но у них нет времени заниматься этим. Идет война в Индокитае, по ее итогам решится судьба региона, а может, и всего мира. Российская империя готовится к тотальной войне с Японией за Дальний Восток и с Британией на море. Американцы готовятся отстаивать свой континент и доктрину Монро силой. Так Италия за двадцать лет становится игроком мирового уровня совсем не там, где хотел Муссолини – в Латинской Америке. И наступает на хвост давнему специалисту по колонизации… угадайте, кому? Вот то-то же…

«Пропаганда-2» в этот момент охватывает почти весь правящий класс Италии. На какой-то момент оказываются охвачены ложей все (!!!) до единого руководители спецслужб, начальники Генерального и Морского генерального штабов, руководители первой пятерки банков Италии, ведущие газетчики и политики, часть прокуроров и судей. Фактически это парламентская монархия, введенная явочным порядком, аппарат, начавший жить собственной жизнью, жизнью Голема. И я не могу осуждать итальянцев за это. Дело в том, что монарх в Италии в то время был не слишком умным, не слишком заботливым, не слишком занятым делами страны… короче говоря, совсем не тем, какой требовался в период экспансии. А экспансия – чертовски увлекательное, доложу вам, дело. И чертовски приятно, когда твоя страна прибавляет в размерах. Потому и сложился такой вот «коллективный» разум, который двигал Италию вперед на протяжении двух десятков лет.

Потом кое-что произошло.

Что? А вот что. Уникальность ложи «П-2» была в том, что в нее принимали не только итальянцев. В раскрытых списках оказался адмирал Эмилио Массера, один из трех участников хунты, сложившейся по результатам военного переворота семьдесят шестого года в Аргентине, командующим ВМФ Аргентины, главной ударной силы переворота. Оказались в ложе «П-2» и некоторые другие латиноамериканские военные, либо уже пришедшие к власти в своей стране в результате переворота, либо собиравшиеся это сделать. Например, боливийцы… очень интересная страна, с давней и своеобразной историей, когда-то развитая ничуть не хуже любой европейской страны. Это заставляет меня говорить о том, что «П-2» выстраивала в интересах Италии экономическое, а возможно, и политическое объединение, включающее в себя Италию, ее колонии и страны Латинской Америки, в том числе крупную – Аргентину. Привлечь их Италия могла двумя вещами: помощью в развитии промышленности и нефтью. Нефтью Триполитании, где были огромные запасы нефти самого высокого класса. Нефть – кровь экономики, а триполитанская нефть – практически единственная надежда для Великобритании. САСШ дружит с Россией; нефтяная Россия, контролирующая нефть на Ближнем Востоке, на Каспии, в Баку и на Севере, считает Великобританию смертельным врагом. Нефть Азии нужна Японии, она хоть и союзница, но не поделится, нефть нужна ей самой. А нефтяные месторождения Северного моря хоть и были открыты, но в полную мощь не заработали, и еще было непонятно, много там нефти или совсем чуть-чуть. В этих условиях планы Италии развернуть нефть в сторону от Европы на трансатлантические поставки в Южную Америку ставили Великобританию на грань гибели.

Непонятно, какую роль в этой истории сыграла Священная Римская империя. Эту страну никак нельзя было назвать «травоядной», напротив, это был первоклассный хищник. Немцам нефть Триполитании была нужна не меньше, чем англичанам – их давно уже беспокоило, что у них на Россию нет никакого рычага давления в вопросах нефтяных контрактов, кроме военного. Нефть Триполитании на европейском рынке конкурировала с российской, и когда возникла угроза ее лишиться, немцы прикинули палец к носу и подумали: да, Россия без труда восполнит недостающий объем, но по каким ценам? К тому же итальянские товары конкурировали с немецкими в Африке, вызывая у немцев понятное раздражение. Но от того, чтобы утверждать, что Священная Римская империя вступила в союз, даже временный, с Британской империей, меня удерживают два обстоятельства. Первое – немцы сильны в военной, но не в геополитической и не в подрывной игре, они были слишком простаками для таких игр, со всей их РСХА и Третьим отделом Генштаба полковника Вальтера Николаи. Второе – немцы никогда ни при каких обстоятельствах не поддерживали коммунизм, не шли на компромисс с коммунизмом, не терпели коммунизм. Так что претендент на роль палача новой Италии только один – Британская империя.

Начиная с семьдесят шестого (обратите внимание на совпадение с датой военного переворота в Аргентине) года в Италии начинается подъем коммунизма. Поднимает голову рабочее, профсоюзное движение… По-хорошему профсоюзных вожаков можно даже понять. У Италии нет столько нефти, сколько у России, экспансия стоит дорого, и чтобы иметь деньги на нее, надо отнимать эти деньги у рабочих, меньше платить им. Да, потом у рабочих будет работа, они будут делать промышленные товары для покоренных добром или мечом стран, но рабочие так далеко не заглядывают. Для справедливости надо сказать, что основной центр бунта был не на предприятиях Милана и Турина, а в студенческих городках по всей Италии! А это уже явный почерк Британской империи, возбуждение недовольства среди молодежи. Британия вообще идеально, лучше, чем кто-либо другой, умеет работать с молодежью, возбуждать в ней антигосударственные и антиправительственные настроения. Не задумывались, почему все негативные субкультуры идут с Британского архипелага? Панк, андеграунд, «Секс-Пистолз». Вот то-то же…

А в семьдесят восьмом умирают один за другим два папы, и на папском троне оказывается ставленник Австро-Венгерской империи, давней британской союзницы в Европе, архиепископ Кракова Кароль Войтыла. В критической ситуации он, к чьему мнению прислушаются все христиане Италии, не сделает ничего, не скажет ничего – и уже этого будет достаточно.

Все это приводит к правительственному кризису восьмидесятого, а потом – к взрыву и коммунистическому мятежу, охватившему всю страну и вынудившему короля бежать. Все это выгодно Британии, как никому. И вот тут свое веское слово говорит Священная Римская империя Германской Нации. В отличие от Британии, эта континентальная страна обладает мощнейшей армией – и она говорит свое слово. Начинается операция «Гладио» – операция по подавлению мятежа в Италии. С ложей «П-2» это если и не согласовано, то она явно не против. Никто из элиты, из буржуазии не хочет в своей стране коммунистического мятежа. При этом Священная Римская империя заявляет, что не претендует ни на итальянские колонии, ни на итальянские (sic!) интересы. Которые могут быть и на другом берегу Тихого океана.

Дальше происходит следующее: итальянский проект объединения с Латинской Америкой немцы всецело поддерживают – об этом говорит поспешно заключенный между Священной Римской империей и аргентинской хунтой договор о дружбе и сотрудничестве, появление германских представителей в Чили. То есть проект выходит на более высокий уровень, и теперь его обеспечивает не только Италия своим флотом, способным вызвать лишь усмешки (при том, что его совокупный тоннаж – половина от британского!), но и Священная Римская империя, мощнейшее в военном плане государство. Британия оказывается снова загнанной в угол.

Что происходит в эти критические времена с ложей «П-2»? Удивительные вещи! Масонство, как и коммунизм, – детища Британской империи, созданные для того, чтобы проецировать британское подрывное и разлагающее влияние на другие государства. Каждому свое, как говорят немцы; для аристократов – масонство, для рабочих – коммунизм, большевизм, троцкизм, анархизм, для молодежи – панк и андеграунд. Так вот, по-видимому, Британия через влияние в масонстве попыталась сначала остановить вышедшую из-под контроля ложу «П-2» (в которую входило все руководство Италии, только король не входил). В декабре семьдесят четвертого Великим Конвентом почти единогласно принимается решение об «усыплении» ложи «П-2». Личо Джелли, магистр ложи «П-2», не подчиняется ему, и ложа становится «дикой». В марте семьдесят пятого Личо Джелли раскрывает часть от известных ему финансовых махинаций «Великого Востока» и получает патент на возобновление деятельности в марте семьдесят пятого – через четыре месяца после «усыпления». Видимо, получение назад патента включало в себя некие тайные договоренности. Они были нарушены – патент снова отнимают в семьдесят шестом. После военного переворота в Аргентине, когда член «П-2» адмирал Массера становится фактически главой Аргентины! С этого времени и по восьмидесятый год ложа функционирует нелегально, но функционирует.

После того как Великобритания окончательно убеждается в том, что Священная Римская империя захватила Италию, чтобы силовым путем затормозить ее распад, вернуть государственность и продолжить латиноамериканский вектор экспансии, она наносит ответный удар.

В марте восемьдесят первого года неизвестный звонит в полицию и говорит, что в отдельно стоящем доме в Ареццо скрываются боевики. С такими делами обычно разбираются германские парашютисты, но на сей раз в дом вламывается полиция. Никаких боевиков она там не обнаруживает, но обнаруживает архив и список членов ложи «П-2» в девятьсот шестьдесят два человека. Более того – список неполный; судя по нумерации, в ложе состоит не менее одной тысячи шестисот человек. Отсутствующие карточки – не случайность, они позволят поддерживать истерию, психоз и охоту на ведьм еще долгое время. На итальянском политическом небосводе до середины девяностых годов была такая ситуация: стоило сказать про кого-то, что он мог быть в нераскрытом списке «П-2», – и репутация этого человека была серьезно подорвана

Что произошло по факту? Впервые за все время существования масонства оказался раскрыт почти полный список членов ложи. Получилось так, что в нем оказалась вся дореволюционная элита страны. И по сути все. Никто не доказал, что члены «П-2» совместно совершили какое-то преступление. Но вот последствия…

Король был вынужден обратиться к Мори, уже занимавшему пост премьер-министра в основном потому, что другие кандидаты запятнали себя членством в «П-2». На «П-2» свалили множество преступлений, включая подозрительный теракт на вокзале в Болонье, больше походящий по почерку на дело рук анархистов, многие другие дела, банкротства банков и бегство капиталов за рубеж – как будто не было видно, что страна катится в коммунистическую пропасть, что в стране анархия и террор, что на улицах Рима – перестрелки между левацкими боевиками и германскими парашютистами. Список попадает во все информагентства мира и «оживляет тему» происходящего в Италии – теперь все с упоением обсуждают его.

Личо Джелли бежит в Аргентину. И точно в это же самое время аргентинская хунта принимает решение захватить Фолкленды – принадлежащий Британии, сильнейшей мировой державе, архипелаг островов. Это сейчас известно, что там нефть, а тогда там были только овцы. Иначе как глупостью желание страны с двумя авианосцами, достаточно старыми, помериться силами со страной с четырнадцатью авианосцами и субавианосцами[2] назвать сложно.

Что произошло дальше, вы, наверное, знаете. Аргентина потерпела поражение от Британии – Германия не смогла ей помочь. Сил не было, да и все понимали: мир стоит на пороге Второй мировой войны. Россия договорилась о поставке в Аргентину самых современных противокорабельных ракет, но внезапно был заключен мир, буквально когда транспортники с ракетами, замаскированные под обычные гражданские пассажирские самолеты, стояли на взлетной полосе. Личо Джелли вынужден был вернуться в Европу, а хунта в Аргентине потерпела крах, чтобы через шесть лет вернуться после мятежа карапинтадас, людей с зелеными лицами, аргентинского спецназа. В Швейцарии Джелли попал в тюрьму за махинации и в швейцарской же тюрьме скоропостижно скончался. Перед своей смертью Личо Джелли успел кому-то передать какие-то документы – неизвестно, кому.

Убили и многих из тех, кто был наиболее близок к Джелли. Разорилось несколько банков, в том числе банк «Амброзиано» – банк, входивший в Католическую федерацию (банки, которые ранее принадлежали Ватикану). Финансист Микеле Синдона, на которого замыкались многие ниточки, погиб в восемьдесят шестом. В тюрьме, выпив утренний кофе в присутствии двух карабинеров, он с криком «меня отравили!» упал замертво. Хотите знать, какой вердикт вынесло итальянское правосудие? Самоубийство, замаскированное под убийство! И нарочно ведь такое не придумаешь… Хотя в такой стране, как Италия, и похлеще случаются… моменты. И в списке отца я насчитал шестерых, входивших в открытый список «П-2», то есть ровно треть. Это совпадением быть не могло.

Ну как? Не утомил я вас историческими экскурсами? Да… с возрастом становлюсь более словоохотливым, и иногда даже тянет написать мемуары. Или книгу какую-никакую. Историческую. Хотя понимаю, что мое понимание истории мало у кого вызовет положительные эмоции, а книгу вряд ли опубликуют.

Зато – вот и пробке конец, а кто слушал – молодец. Рим во всем его многотысячелетнем величии – перед нами.


Российское посольство располагалось на набережной Тибра, реки, которая видела римских легионеров и боевиков – фашистов Муссолини в черных рубашках. События восьмидесятых годов непоправимо изуродовали здание: российское посольство в Риме было одной из лакомых целей для атак левацких молодчиков. Здание, построенное в стиле модерн, теперь представляло собой этакий гибрид богатой виллы и армейского блокпоста, уродливый и страшный. Здесь стояли две машины карабинеров; не успел я выйти из такси, как у меня не только потребовали предъявить документы, но и обыскали. Дипломатический паспорт и титул произвели на итальянских карабинеров впечатление совсем небольшое – период феодальной раздробленности здесь закончился совсем недавно, им каждый второй аристократ проводит линию родства от короля, князя или великого герцога какого-нибудь государства, которое по меркам Российской империи не заслужило бы даже названия «район»…

Вооруженные автоматами и затянутые в бронежилеты морские пехотинцы отдали мне честь, и я прошел в так называемую консульскую зону – зону общего доступа, где решают вопросы посетителей, выдают паспорта с проштемпелеванными визами и делают тому подобные бюрократические экзерциции. Там меня встретил стажер отдела ноль дипмиссии. Как я узнал, что это стажер? По светящемуся в глазах желанию быть полезным. Хорошо быть таким…

На самом деле хорошо.

– Ваше высокопревосходительство князь Воронцов?

– Он самый. Говорите тише.

– Прошу следовать за мной, ваше высокопревосходительство.

Без запинки выговаривает. Я, например, не могу. Может, сытый голодного никогда не поймет… хотя по мне «сытость» моего титула довольно условна. Она означает лишь то, что когда всем остальным плевать на то, что происходит, я должен встать и шагнуть вперед.

Парнишка открыл неприметную дверь, и мы шагнули вперед. Там пришлось еще раз предъявить документы и кроме того – пройти через новомодный прибор, улавливающий пары оружейного масла и взрывчатых веществ. Я не клаустрофоб, но эта газовая камера у меня никаких добрых чувств не вызывает…

Потом мы поднялись наверх на лифте, на последний этаж. Резидентуры всегда находятся на последнем этаже – поближе к установленному на крыше любого посольства в мире морю антенн и, если армия страны пребывания пойдет на штурм посольства, больше времени, чтобы уничтожить документы. Хотя могут и вертолетный десант ведь высадить…

– Здесь.

– Благодарю.

В кабинете с минималистской обстановкой – среднего роста лысоватый мужчина отложил в сторону «Corriere della sera». Это называется «Мне на тебя плевать» на языке бюрократов. Открою вам маленький секрет – мне на местного резидента Отдела специальной документации МИД тоже плевать. Пусть только выдаст что положено.

– Господин князь Воронцов? – спросил меня этот человек

– Честь имею.

– Титулярный советник Пащенко. Извольте присесть.

– Я не рассчитываю на длительную беседу, господин титулярный советник.

– Извольте присесть, сударь, – с выражением бесконечного терпения в голосе повторил титулярный советник

Я подвинул себе стул и сел. Понятно… началась бюрократическая разборка, меня восприняли в качестве ревизора или контролера. Интересно, у него недостача тут большая? Думаю, средняя, не больше полумиллиона растратил.

– Насколько я понимаю, вы должны передать мне некий пакет, и мы на этом раскланяемся к обоюдному согласию.

– Да… ваш пакет ждет вас. Я просто хотел бы… познакомить вас с местной обстановкой.

– Я весь внимание.

– Обстановка здесь… сложная, ваше высокопревосходительство. Крайне неоднозначная, власть только что сменилась, взаимоотношения с власть предержащими еще не налажены. Нужно проявлять особую осторожность… деликатность, я бы сказал. Не будет секретом – я крайне неодобрительно отношусь к тому, что вы называете «активными действиями». Если в странах второго мира это еще допустимо, то здесь, на территории европейского континента, любые такие… топорные действия приведут к крайне неблагоприятным последствиям и могут послужить поводом к принятию решения о массовом выдворении дипломатов. Это вы понимаете?

– Понимаю. Как и то, что при сдаче-приемке дел обязательно проведение ревизии. Давно делали?

– Что, простите?

– Да так, ничего. Что-то еще хотели сказать?

– Да. Я крайне надеюсь на то, что вы будете согласовывать свои действия с нами, особенно активные.

– Надежды дают нам силы жить. Я получу свой пакет?

– Да, да, конечно. – Резидент снял трубку внутреннего телефона: – Николай! Зайди ко мне, сейчас же…


Меня оставили в кабинете под присмотром этого молодого трудяги, желающего быть полезным, а третий секретарь посольства ненадолго вышел и вернулся с большим, опечатанным сургучом пакетом. Пакет был размером два метра на метр, очень большой для дипломатической почты пакет.

– Извольте получить.

Я проверил печати

– Необходимо расписаться?

– О, нет, нет. Таких инструкций не было.

– В таком случае еще два момента. Первый – я остаюсь в посольстве до конца рабочего дня. Второе – пусть кто-то вывезет меня в багажнике своей машины. Я не хочу светиться.

Третий секретарь скривился; то что он думает обо мне, было написано на его лице.

– Николай, займись гостем. Возьми ключ от восьмой. Не возражаете?

– Никак нет. Премного благодарен.

Третий секретарь кивнул.

Мы вышли в коридор. Николай провел меня в комнату, в которой были стол, два стула и большое зеркало. Понятно – для допросов, работы с перебежчиками.

– Как насчет соседней? – показал я на зеркало.

Николай мне открыл соседнюю комнату, после чего я обезвредил камеру с дистанционным управлением – просто выдернул шнур из разъема. Могла быть и вторая, но не думаю, что местные разведчики столь умны. Если бы были умными, по городу бы не разгуливал генерал Абубакар Тимур…

Вернувшись, я вскрыл пакет. Тяжело вздохнул и начал выкладывать на стол предметы шпионского ремесла. Костюм неприметный, средней цены, не прет-а-порте, заказанный и оплаченный в Риме. Водолазка, туфли отличные, с крепкой подошвой и не спадающие с ног. Пара париков – стародавний шпионский инструмент, один из париков точь-в-точь под мои волосы. Бумажник, кредитные карточки, водительские права. Международные, швейцарские, на имя Ханса Тисса. Швейцарцы говорят на трех языках: немецком, французском и итальянском и посылают в известном направлении всех, кто пытается каким-либо образом навести справки о гражданах Швейцарской конфедерации. Я в совершенстве говорю на немецком и французском и не посылаю тех, кого послать стоило бы. Тоже старость сказывается.

– Бритва есть? – спросил я Николая.

Он посмотрел на меня так, как будто эта бритва нужна была мне, чтобы кого-то зарезать.

– Электрическая или безопасная тоже подойдет, – добавил я.

– Да. – Николай выскочил за дверь.

Пока он искал бритву, я успел полностью переодеться и рассовать по карманам документы и деньги. Когда Николай вернулся, я как раз набивал патронами магазины двух пистолетов. Неприметные, анонимные и до одурения надежные «Глоки», модели 17 и 26, калибра 9 парабеллум, германский. К каждому имелся глушитель, короткий и легкий, титановый. Глушители я положил в кармашек – пока они мне не нужны. В карман рядом с удостоверением инспектора Интерпола. Если меня паче чаяния задержат на улице – это удостоверение поможет мне продержаться некоторое время. Я не считаю огнестрельное оружие первейшей принадлежностью шпиона, скорее придерживаюсь мнения, что разведчик проваливается в момент, когда достает оружие. Но в этом городе меня уже пытались убить, и не исключено, что попробуют еще раз. Не исключено и то, что мне представится возможность кое-кого убить – и ее я не упущу. Есть люди, которые просто должны быть мертвы. И все.

Оставалось последнее. Никогда не понимал этих веяний моды.

– Мечтаешь заняться оперативной работой? – спросил я Николая.

– Да… так точно.

– Будь осторожен. Мечты иногда сбываются.

С этими словами я включил бритву.


Ощущение было непривычным. Как-то никогда мне не приходило в голову совсем обрить голову. Хотя в амфибийных силах многие так делают – длинные волосы не соответствуют уставу, а короткие создают очень омерзительное ощущение, когда надеваешь гидрокостюм. Проще выбрить голову совсем, чем привыкать к нему. С выбритой головой – из аристократа средних лет я превратился в бандита средних лет. Или полицейского средних лет. Бритая голова ассоциируется с полицейскими после сериала «Комиссар Штокк»[3].

Ощущение непривычное. Постоянно тянет провести рукой по голове, как будто убедиться, что волос и в самом деле нет. Это отвлекает, и это плохо…

Машина тронулась. Судя по едва заметному подрагиванию, под колесами мощенная камнем старинная мостовая Тибра. Это я в багажнике машины Николая жду момента, чтобы выпрыгнуть. По моим прикидкам, за нашим посольством серьезно следят, и иногда старые добрые методы семидесятых оказываются самыми действенными. Компьютер на десять порядков сложнее топора, однако топором можно разрушить компьютер, а топор компьютером – нет. Это из моего курса лекций по теории и практике борьбы с исламским экстремизмом, законченного и сданного в Академию Морского генерального штаба в начале этого года. Иллюстрация чрезвычайной опасности недооценки исламского экстремизма.

Думаю, самое время спросить меня, какого черта я играю в эти шпионские игры конца семидесятых, с бритой головой, документами на чужое имя, багажником машины. Вопрос, конечно, будет своевременным и уместным. Ибо в последние тридцать лет ремесло разведки, на мой взгляд, изменилось на две трети. Сохранилась только ценность агентов, в то время как методы связи и управления агентурными сетями изменились в корне. Сейчас разведка состоит из двух частей. Первая – это классическое агентурное проникновение. Но если тридцать лет назад ради обеспечения работы агентурной сети приходилось держать в посольствах целые команды, с кураторами, обеспечивающими персоналом (и возможностями предательства), то сейчас связь с агентами на девяносто процентов переведена в Интернет. Отчеты о работе, задания пересылаются в виде файлов с электронными книгами, в виде сообщений на форумах, в виде изображений с зашифрованной в них информацией. Несмотря на гигантский скачок в технологиях дешифровки, я не уверен, что мы перехватываем и десять процентов нужной нам информации, как и британцы, – просто огромен сам вал информации, нужное приходится искать в триллионах писем и сообщений каждый день. Пропала необходимость в моменталках, подборе точек для встреч, устройстве тайников в парках, проездах на машине мимо посольства, чтобы сбросить информацию бесконтактным способом: теперь все, что нужно, – это зайти в интернет-клуб и оплатить час времени.

Вторая часть разведывательной работы – я называю это «быстрые операции», они практически заменили все остальное, кроме агентурной работы. Нелегалы, например, герои, активы, на внедрение которых тратились годы, превратились в реликт разведывательной работы. Быстрые операции – это разведка в реальном режиме времени, нон-стоп. Над интересующей нас территорией постоянно висят спутники и боевые дроны, проводится прослушивание телефонных переговоров, отслеживание финансовых трансакций в реальном режиме времени. Все это стекается в один координирующий центр, там сидят операторы, переводчики, аналитики, государственный контролер и обязательно – лицо, имеющее право принимать самостоятельные решения без согласований. Без последнего – все остальное не имеет смысла. Если становится понятно, что на одном из дисплеев нарисовался кто-то, похожий на генерала Абубакара Тимура, производится опознание, принимается решение – и термобарическая ракета с беспилотника отправляется в полет, или с ближайшей базы ВВС поднимается дежурная пара истребителей-бомбардировщиков, или в район направляется отряд спецназа. В последние три-пять лет эти операции позволили нам добиться того, чего наши деды добивались сорок лет, время жизни целого поколения. Мы научились отделять агнцев от козлищ и отправлять ракету в полет за пять минут, и за эти пять лет нам удалось кардинально подорвать людскую базу террора, выбить непримиримых, сделать возмездие неотвратимым. Получили свое муллы, проповедующие джихад и благословляющие террор, палачи, отрезавшие людям головы на площадях и детям руки на крыльце гимназии, наемники, убивающие невинных за деньги, и прочая мразь. Ни один боевик, ни один террорист нигде и никогда не чувствовал себя в безопасности – а это то, чего мы и хотели добиться.

Машина повернула на девяносто градусов, и тут же кто-то стукнул чем-то в перегородку, отделяющую салон от багажника. Это значило – как только машина притормозит, надо вытряхиваться. Принимая решение относительно того, как Николаю дать мне знать, что все чисто и можно сматываться, мы пришли к самому простому – он позаимствовал черенок у метлы дворника и им сейчас стучал. Самое простое – обычно и самое действенное…

Почему методами, которые я описал, нельзя действовать здесь, не разыгрывая идиотские интерлюдии на улицах Рима? По двум причинам.

Первая – работа, основанная на современных принципах, все же будет вестись, Юлия как раз и займется этим. Отслеживание переговоров, электронных писем, подозрительных банковских переводов. Может быть, с моим появлением кто-то захочет перепрятать свои денежки или заплатить ликвидаторам, чтобы меня убрали. Юлия это отследит и сообщит мне об этом. Возможно, удастся снова засечь генерала Абубакара Тимура – в этом случае работать по нему будут уже без меня. Я здесь с двумя целями, первая – это мутить воду, создавать впечатление, что мы что-то знаем, вызывать желание предпринять против меня меры.

Вторая причина – здесь есть сеть, неподконтрольная нашей разведке, неподконтрольная ни одной разведке мира. Возможно, она знает про Ватикан и его темные делишки намного больше, чем любая разведка мира. Ни с кем, кроме меня, они на контакт не пойдут. Возможно, не пойдут и со мной, но с другими не пойдут точно, без вариантов. Они делали свою тихую работу десятилетиями, возможно, даже столетиями – чтобы просто так подставиться…

Машина притормозила. Мой выход, господа…

Я просто открыл крышку багажника и вылез, захлопнул ее и пошел дальше. Улица была малолюдной, с обеих сторон стояли машины, какая-то парочка, миловавшаяся в углу, вытаращила глаза на меня. Я просто помахал им рукой и скрылся в подворотне. В таком случае, как этот, ведите себя, как будто все нормально, ничего необычного не происходит – и все будет хорошо…


13 июня 2014 года
Рим

Полет был короткий, европейцы назвали такие полеты «прыжками». В Германии – между Берлином, столицей империи и Франкфуртом-на-Майне, деловой столицей Европы, каждые полчаса ходит межконтинентальный «Юнкерс-600», в котором салон переделан только на один класс, экономический. Продолжительность полета меньше часа; взлет – и не успел насладиться полетом, сразу же посадка. Тут – почти то же самое, только в качестве «электрички» выступает старый «Боинг-747».

Вернувшись из Милана в Рим, от детективов Крис узнала, что объект посещал одно место, от посещения которого в его возрасте и при его положении следовало бы воздержаться. Это было некое старое палаццо, стоящее на самом берегу Тибра. Это место нельзя было назвать борделем, скорее это было местом, где процветало сводничество. Обучение ныне стоит дорого, поэтому юные нимфы и молодые отроки зарабатывают на жизнь в таком дорогом городе, как Рим, и на образование самыми разными способами. Люди, которые держали это место, брали с клиентов плату за вход, но с молодыми людьми и девушками, которые там бывали, приходилось договариваться самостоятельно и не всегда за деньги. В конце концов, покровительство – это не совсем проституция, а там бывали, к примеру, кинорежиссеры, продюсеры, стилисты и влиятельные люди из мира моды… так что договориться можно было о многом. В этот своего рода клуб принимали, как и в британские клубы, решением собрания участников, вступительный взнос составлял пятьсот тысяч лир. Еще – владельцы сего места жили за счет того, что здесь всегда можно было раздобыть запрещенный абсент, легкие наркотики и таблетки без рецепта, на которых сидели очень и очень многие в римском высшем свете. Тяжелыми наркотиками здесь не торговали, потому что здесь была не подворотня.

Снять, с кем именно вышел барон Карло Полетти, оба раза не удалось, но сам факт посещения этого заведения был скандалом. Обычной грязью, которую и разыскивают журналисты-инвестигейторы. Вот только Крис этого было мало. Потому что она нацелилась на куда более крупную добычу и не разменивалась по мелочам…

Зачем она пошла вечером следить за этим местом на берегах Тибра, местом сексуального раскрепощения сильных мира сего, она и сама не поняла. Может быть, хотела сделать несколько снимков – для журналиста никогда не бывают лишними снимки сильных мира сего, входящих в сомнительное место… даже если эти журналисты не папарацци. Возможно, просто из-за какого-то болезненного, нездорового любопытства… Она читала про бордели, про женщин, там находящихся, совершенно опустившихся в моральном смысле… но она и представить себе не могла, как может девушка, студентка, обучающаяся в университете, собирающаяся потом пойти на серьезную работу, по вечерам подрабатывать в таком вот мерзком месте, продавая свое тело. Еще сложнее было представить себе в такой роли молодого человека… Крис была англичанкой, в Англии содомия в порядке вещей, но, как и все нормальные люди, она испытывала к содомии инстинктивное отвращение. Журналисты-инвестигейторы способны работать по нескольким направлениям одновременно, пусть у нее конкретная цель Карло Полетти, репортаж о проституции на берегах Тибра тоже лишним не будет. В журналистской среде остросоциальные репортажи, поднимающие неприятные и болезненные темы, ценились не меньше, чем журналистские расследования. Если ей удастся потом опознать посетителей этого места и тех, кто там работает, кого-то разговорить, сопроводить все это приличным видеорядом – любой хороший журнал с радостью примет написанную статью или серию статей.

Возможно, там она увидит и Полетти…


Патруль САС, прикрывавший Крис, прибыл в Рим автомобилями, один из сасовцев, опасаясь неладного, сел в тот же самолет, что и журналистка. Ее побег в аэропорту Рима – они просто не успели взять ее под контроль, как она улетела неизвестно куда, и неизвестно как снова оказалась в Риме – насторожил их, и теперь они контролировали ее достаточно плотно. Крис сняла комнату в пансионе – они сняли комнату напротив и установили следящую аппаратуру. Скучать не приходилось – журналистка была довольно неугомонной.

Сейчас у следящей аппаратуры был Рик, а командир патруля САС, лейтенант Алан Сноудон, сидел перед своим планшетником и просматривал кадр за кадром то, что они успели снять в Милане. Сейчас записывающая аппаратура была доступна как никогда, в каждом мобильном телефоне была высококачественная цифровая камера, а современную видеокамеру можно было положить в карман. Потому каждый офицер САС имел при себе аппаратуру и снимал все, что показалось ему необычным или подозрительным, – а камера работала все время. Он чувствовал опасность… почувствовал ее еще в Милане, сам не понимая почему, но почувствовал. Те цыгане… он ни на секунду не верил, что они появились случайно. Вопрос только в том, кто их послал. Обычно цыгане в таких делах не участвовали, они были практически неуправляемы, могли взять деньги и ничего не сделать… те еще гаврики. Ни одно серьезное агентство не стало бы привлекать цыган для выполнения грязной работы. А в том, что им противостоят не преступники, а профессионалы, граф был уверен, иначе они давно бы их «срисовали». Против них играл кто-то очень серьезный…

Еще эти проклятые убийства. Все как на иголках…

– Ал! – резко сказал Рик. – Движение!

Граф остановил просмотр.

– Господи… только не это. У нее шило в заднице, что ли…

– Сэр!

– Пойдут я, Том и Рик – «жучок» показывал, что цель движется. Джо, останешься здесь, на телефоне. Птичка вот-вот сорвется с гнезда, может быть, кто-то захочет навестить гнездо в ее отсутствие. Все понятно?

– Так точно.

Алан и Рик, бывший лондонский футбольный болельщик, пошедший в армию, чтобы не попасть в тюрьму – наскоро переоделись. Было жарко, но они были вынуждены носить что-то вроде ветровок – худи с капюшоном, чтобы скрыть аппаратуру и, возможно, оружие. В этом облачении они были похожи на мстителей из какого-нибудь комитета бдительности. Сейчас Рик накинул на себя эту дрянь, а Алан облачился в жаркую мотоциклетную кожаную куртку. Том уже был одет, как обычный итальянец, – крикливо и безвкусно. Оружия у Алана не было совсем, а у Рика и Тома – в тайнике, в машине; чтобы добраться до тайника, нужно как минимум две минуты. Проклятые убийства спутали всем все карты, мать их так…

По пожарной лестнице – ключ от этой двери они раздобыли еще в первый день – они ссыпались вниз. Рик и Том сели в их «Альфу-159», а Алан оседлал свой мотоцикл. Это был действительно его мотоцикл, он так и въехал на нем в страну, проехав через всю Европу. Это был «Триумф Коммандо 1200 ТТ» – настоящий зверь с гоночным мотором, почти такие же участвуют в смертельно опасной «Турист Трофи» на острове Мэн. Алан отлично справлялся с этой штукой – в гонках на острове Мэн он участвовал четырежды, и несмотря на то, что ничего не выиграл, а один раз чуть не свернул себе шею, этот факт давал ему право считаться профессиональным гонщиком.

Рик и Том на «Альфе» выехали первыми. Алан стал ждать… Его мотоцикл был как минимум вдвое быстрее любого автомобиля даже в относительно свободном ночном Риме. Рик будет вести его по радио… Его ревущего монстра из-за звука мотора трудно не заметить.

Надо было бы взять скутер. Типичную итальянскую «Осу». Каких на улицах полно, и никто не обращает на них внимания. Но граф Сноудон перестал бы себя уважать, если бы оседлал эту слабосильную мерзость…


У Крис был маленький «Фиат» – она взяла напрокат именно его, потому что он напоминал ей и по повадкам, и по габаритам ее «Мини», который был у нее в Лондоне, – не надо привыкать. Она переоделась в неприметную одежду и взяла с собой пять дополнительных флеш-карт, а также ночную приставку, которая могла использоваться и для фотокамеры, и для видеокамеры. Еще у нее было полупрофессиональное подслушивающее устройство, представлявшее собой что-то вроде направленной телеантенны с ручкой, небольшую коробочку преобразователя и наушники. То, что десять лет назад было доступно лишь профессионалам разведок, сейчас можно запросто выписать по Интернету любому гражданскому. Проблема в том, что, обзаведясь подобными штуками, гражданские начинают лезть в такую мясорубку, в которую побоится лезть даже профессионал. Помните про человека, который не знает, что такое акула?

Искомое здание на Тибре она нашла довольно быстро, помогли фотографии этого места, любезно предоставленные ей детективами. Уже стемнело, над городом висела луна, и сам город, город на холмах с пятитысячелетней историей, не спал, на улицах горело освещение, и он как будто бы подсвечивался снизу. Небо было не черное, а какое-то… полосами, что ли, где антрацитно-черные участки чередовались с участками более светлыми, особенно на горизонте. Совершенно потрясающее зрелище…

Крис проверила аппаратуру, подтянула к себе поближе термос с кофе, который любезная владелица пансиона наполнила для нее. Она и не подозревала, что ступила на путь, ведущий прямиком к смерти…


Машина появилась довольно быстро, примерно через час после того, как она заняла позицию. Когда ее фары осветили набережную, Крис съехала вниз по сиденью, таким образом спрятавшись, чтобы не привлекать внимания. Машина прокатилась мимо, величественно и почти бесшумно, как призрак.

Выглянув, она не смогла сдержаться и удивленно присвистнула.

Такую машину она никак не могла ожидать на улицах Рима. Это был «Даймлер DS-420», редчайший пример выпускаемого серийно лимузина, не уступающий по престижу таким континентальным маркам, как «Даймлер-Бенц-Пульман», «Майбах», «Хорьх», «Руссо-Балт». Вещь в себе, выпускаемая на удлиненной базе «десятого» SS, часто бронированная – на такой машине ездит Ее Величество, королева! Точнее, теперь уже Его Величество, король, но какая разница? «Даймлер» был маркой в себе, ее мало кто знал в Европе, «Даймлер» у людей ассоциировался с германской маркой «Даймлер-Бенц», выпускавшей полтора миллиона машин в год. В отличие от немцев британским мастерам никак не удавалось добиться высокого качества сборки машины, двигатель пожирал много топлива, и машину требовалось постоянно ремонтировать. Тем не менее эту машину предпочли кроме британского двора еще и шведский, а также Великий Герцог Люксембурга. В Британии нередко говаривали: аристократы ездят на «Даймлере», нувориши – на «Роллс-Ройсе» и «Бентли». В Риме такая машина представляла собой пример непрактичности, богатые люди здесь ездили либо на бронированной «Ланчия-Тема», либо выбирали роскошный и в то же время не слишком большой по габаритам «Майбах-53». На «Даймлере» же, тем более серии DS-420, по Риму просто невозможно было бы передвигаться днем.

Однако кто-то передвигался на нем по Риму ночью.

Она успела сделать несколько снимков с использованием прибора ночного видения, когда массивный, как бегемот, неповоротливый автомобиль заезжал во двор старого дома на берегу Тибра – здесь, как и во всех итальянских домах старой постройки, имелся внутренний дворик. Не успела она понять, что происходит, как автомашина стала выезжать снова на дорогу, разворачиваясь в противоположную от нее сторону.

Кого-то забрали…

Крис, как и ту кошку, сгубило любопытство. Увидев удаляющиеся красные огни, она включила мотор и последовала за отходящей машиной. Ее не покидала мысль, что это все неспроста, и она твердо намерена была разузнать, что к чему. Каир ее, увы, ничему не научил.


Сбавив обороты до минимума, – на высоких его мотоцикл завывал, словно грешник в аду, – граф подкатил к черной «Альфа-Ромео», стоящей неподвижно многим дальше по улице от того места, где стоял автомобиль журналистки.

– Что? – спросил граф, удерживая мотоцикл, как жеребца, сильными ногами.

– Она куда-то сорвалась и поехала…

Граф выругался:

– Черти ее носят, на ночь глядя…

– И еще… – предупредил его Рик. – Я кое-что видел подозрительное.

– Что именно?

– Тачку. Каких здесь быть не должно. «Даймлер», четыреста двадцатая серия, как в королевском кортеже. Я и не думал, что в Риме такие есть.

– А когда он проехал?

– Да вот недавно.

Графу это не понравилось. Все как в дурном детективе – а чутье буквально кричит о том, что дело дрянь. Он достал планшетник, переключил в GPS-режим – точка на экране была, и она двигалась…

– Поехали.


Из Рима они выбрались достаточно быстро, направились на юг – как раз параллельно той дороге, по которой шли миланские поезда, это четвертое национальное шоссе. «Даймлер» прибавил, теперь он шел под сотню – и точно так же была вынуждена прибавить Крис. В слоноподобном лимузине скорость чувствовалась совсем не так, как в маленькой букашке «Фиат», и ей пришлось постоянно подруливать, чтобы держать машину на полосе. Ее не заметили – или тем, кто ехал в этой машине, было наплевать. Фар Крис не включала – светила луна и все было отлично видно.

Потом «Даймлер» свернул – громадная машина не могла резко маневрировать, и Крис смогла подготовиться к маневру и тоже выполнить его чисто. Они свернули на какую-то дорогу, почти лесную, мощенную камнем, и поехали по ней. Деревья обступали дорогу с обеих сторон.


Этот человек был ростом почти под два метра, но когда было нужно, он мог красться, как тень, совершенно бесшумно. Только потеряешь бдительность – и вот он у тебя за спиной. В Персии враги его прозвали Змеей – существом, шаги которого не слышны. Исламской шурой он был приговорен к смерти, причем смерти мучительной – на Востоке всегда разделяли обычную смерть и смерть мучительную. Приговор действовал до сих пор.

В Италии он жил уже несколько лет, за это время он выучил язык и научился существовать в чужих городах, уходить из-под ударов и наносить свои, внезапно, жестоко и эффективно. Здесь у него не было клички, но зато было имя. Его звали брат Витторио, когда вокруг были чужие, и послушник Виктор – когда только свои.

Произошедшие в последнее время убийства сказались и на его деятельности – усиление мер безопасности сказалось на всех. Он вынужден был сменить свою «Ланчию Интеграле» на небольшой фургончик «Фиат» и надеть спецовку. Теперь он был сантехником, специалистом по ремонту водопровода и канализации. Его машина была полна обшарпанными железными ящиками, грязным тряпьем, спецовками, которые были такими грязными, что их можно было ставить в угол, витыми канатами, которые использовались для пробивания засоров в трубах. Все это было ржавым, грязным, мерзко пахло. Он послушно останавливался, когда полицейские приказывали сделать это, открывал дверцу фургона, полицейские воротили от всего этого нос, наскоро проверяли документы и приказывали ему убираться с глаз долой. Что он и делал. На его большой рост и великолепную физическую форму никто не обращал внимания, они успешно маскировались грязным комбинезоном…

В отличие от Крис и британской разведки он прекрасно знал, что произойдет в этот день, знал и был к этому готов. Пока у него не было приказа убить этих людей… Хотя нет, людьми этих существ считать было нельзя, но он на всякий случай решил разведать обстановку и понять, как он будет действовать, когда приказ поступит. Учитывая то, сколько… существ было в этой ячейке, он, вероятно, будет использовать напалм. Самодельный напалм. Сам по себе напалм – это всего лишь бензин с загустителями, примерно такими же, какие используют в производстве шампуней. Изготавливать самодельный напалм его учил отец, долго служивший на Востоке и хлебнувший там лиха. Он знал, где эти загустители можно купить, а канистры у него уже были. Две старые и грязные армейские канистры по двадцать литров каждая. Когда поступит приказ, он разместит эти канистры на оба входа и взорвет их одновременно, чтобы все эти существа не смогли выбраться и сгорели дотла.

За время своей службы в армии – а ему довелось хлебнуть лиха во время крайнего польского рокоша и потом в Персии – он лично убил тридцать семь человек. Тех, кого он убил, будучи послушником, он не считал, потому что это были не люди. Это были существа, маскирующиеся под людей. Они ходили как люди, выглядели как люди, говорили как люди, но это были не люди, потому что они впустили в свои души черное зло. Одержимые дьяволом, они щедро сеяли зло вокруг себя – и кто-то должен был останавливать их, чтобы не наступил Час и не свершился Суд. Суд, который, по пророчествам, свершится здесь, на руинах Великого города…

Он прибыл на место, когда еще не стемнело и последние лучи солнца цеплялись за роскошные кроны деревьев в некогда регулярном, а теперь бессистемно разросшемся замковом парке. Завтра ожидался дождь – солнце садилось в облака, его лучи были красными, как кровь…

Он замаскировал машину и перебрался назад. На нем был грязный и вонючий комбинезон, он сбросил его и надел точно такой же, но чистый. Комбинезон был однотонным, темно-синего цвета, из износостойкой, водонепроницаемой, негорящей и не шуршащей при ходьбе ткани, он сам выбирал его в магазине рабочей одежды, и он его вполне устраивал. Ботинки на нем были куплены там же, они были почти как армейские – с высоким берцем, стальной вставкой в подошве, развитым протектором, подошва была маслобензостойкой и негорящей. На руки он надел рабочие перчатки, лицо выкрасил специальным составом, какой использовали сталевары для того, чтобы находиться рядом с горячей печью, не обжигая лица. Пользоваться рабочими магазинами для покупки снаряжения его научил настоятель монастыря, в котором он служил Господу нашему, аббат Марк. Рабочая одежда и рабочее снаряжение часто еще прочнее армейского, стоит дешево и не привлекает к себе особого внимания. Никто не обращает внимания на человека, делающего свою работу…

Покончив с переодеванием, человек открыл рабочий чемоданчик с инструментом и принялся за работу. Усиление бдительности в связи с последними убийствами в стране, появление постов армии, карабинеров и финансовой гвардии, проверяющих всех подряд, заставили его проявить осторожность и больше не возить с собой боевое оружие, как он делал это раньше. Даже документы прикрытия могли не сработать: когда все настороже и ждут беды, никакие меры предосторожности не бывают лишними. Теперь он возил с собой только разборную винтовку, которая в полностью разобранном состоянии маскировалась под различные предметы и части инструмента. Для того чтобы определить, что это именно винтовка, нужна была специальная экспертиза, даже самый тщательный обыск в машине не помог бы.

Сегодня он не собирался никого убивать. Но винтовку решил взять – на всякий случай.

Прежде всего он развинтил лопату. Само полотно лопаты он отбросил в сторону, черенок для лопаты оказался тщательно выделанным стволом с затвором; для того чтобы зарядить винтовку, затвор нужно было вынуть, вложить туда патрон и снова закрыть его. У дрели – сантехники использовали ее для того, чтобы зажимать в шпинделе кусок троса и проворачивать скребок в трубе – он отвинтил ручку и привинтил ее в нужном месте ствола для его удержания. В качестве спускового крючка и рычага затвора он использовал длинные болты, ввинтив их в соответствующую резьбу, спусковой механизм был смонтирован в самом черенке лопаты. Приклад он собрал из рукоятки лопаты и двух ступенек небольшой алюминиевой лестницы. Баллончик с краской оказался глушителем, который он навинтил на конец ствола. Он разобрал небольшой бинокль – мало ли зачем человеку нужен бинокль – и одну его половинку превратил в небольшой оптический прицел постоянной кратности 8Х, он закрепил его в соответствующих пазах на винтовке. Самая большая проблема была замаскировать патроны, она была решена гениально – патроны были спрятаны в разборных больших болтах. Их было всего пять, этих патронов, но больше ему не было нужно. Калибр был одним из самых распространенных – 223 Rem. Он использовал принятый в британской армии боевой вариант Мк262mod1 с тяжелой пулей в семьдесят семь гран. По своим боевым возможностям на короткой, до трехсот метров дистанции он не уступал британскому.303 без ранта или русскому 7,62 длинному. Под эту пулю была выполнена нарезка ствола, превращая это внешне неказистое оружие в идеальное орудие убийства – мощное, точное, бесшумное…

Закрыв за собой дверь, он канул в сгустившийся сумрак.

У него не было прибора ночного видения, но это и не было нужно, потому что он происходил из рода казаков-пластунов; отец научил всему, что знал сам. Как и отец, и дед, и прадед, он был вольным охотником и стрелком. Впервые он взял винтовку в пять лет, а первого своего зверя добыл в восемь. Его учили охотиться в плавнях. Плавни – это совершенно особенный мир, не менее страшный и враждебный к человеку, чем джунгли Индокитая. Зимой плавни подмерзали, но достаточно было неосторожного шага, чтобы навсегда сгинуть. Летом плавни превращались в гибрид озера и болота, с укромными местами, тропами и топями. Горцы – их называли психадзе – пробирались с гор, чтобы воровать скот и поджигать стога сена, чтобы не давать казакам жизни. Бывали в плавнях браконьеры, контрабандисты, в последнее время – наркоторговцы. Потому со станиц выделяли заставы, пикеты, которые уходили в плавни и иногда пропадали там неделями. Пропадали не просто так: в плавнях полно всякой птицы, зверя, такого как кабаны и дикие козы. Были места, где можно было разжиться и рыбой – в плавнях водились такие сомы, которые могли утащить на дно человека. С детства молодые казачата привыкали нести караульную службу в плавнях, добывать себе пропитание, охотиться и рыбачить, заготавливать впрок мясо, чтобы не испортилось, читать следы и ловить обнаглевших горцев. Жить в плавнях было невыносимо из-за сырости и мошкары, которая не только сосала кровь, доводя до бешенства, но и могла выдать тебя противнику. Когда казачата шли на действительную, они уже были готовыми следопытами-разведчиками, способными неделями выживать в нечеловеческих условиях. Таким был и Тихон – теперь уже послушник Виктор. Ему не нужен был прибор ночного видения – он прекрасно чувствовал все препятствия и без него. А трава под его ногами, изгибаясь, не издавала ни единого звука.

Больше всего проблем создавал кустарник – какой-то местный, цепкий, с хрусткими сучками, он разросся так, что пройти тихо было почти невозможно. Слава богу, он быстро кончился – видимо, тут была живая изгородь, – дальше было получше. Ставший лесом парк был необитаем – здесь не собирали хворост, и надо было смотреть, куда ставишь ногу. Не было здесь ни птиц, ни зверья – возможно, из-за близости большого города, возможно – из-за того, что их кто-то тревожил.

Он не боялся, что в лесу могут быть лазерные датчики движения или, скажем, закопанные в землю датчики давления – он уже бывал здесь при свете дня и заметил бы признаки того, что в лесу есть аппаратура. Эти существа были довольно наглыми, они считали, что Сатана защитит их точно так же, как людей защищает Иисус Христос. Они делали свое дело ночью, при свете луны – и никто потом не задавал вопросов по поводу пропавших. В этой стране давно отучились задавать вопросы.

Так, осторожно пробираясь по лесу, он вышел почти к самому замку. Полуразрушенный, он не интересовал его. Его интересовала заброшенная церковь, которая была справа и у которой уже стоял черный «Рейндж-Ровер». Около него были люди – на одном была полицейская форма, но автоматы были у всех троих…

Держа наготове винтовку, послушник Виктор пополз, чтобы занять намеченную позицию…


Крис остановила машину – ее опыт слежки был небольшим, но она понимала, что на узкой лесной дороге стоило только этому «Даймлеру» остановиться – и ее неминуемо обнаружат. Она остановилась, потому что увидела справа от дороги что-то вроде полянки, прогала между деревьями, где можно было оставить машину. Именно это она и сделала…

Забрав с собой всю аппаратуру, она храбро отправилась в ночное путешествие по незнакомому лесу.

Крис в детстве была сущим сорванцом, и более того – она участвовала в деятельности организации скаутов, созданной генералом Баден-Пауэллом. Это давало ей некий опыт прогулок по ночному лесу, но не более того – любой разведчик услышал бы ее, не менее чем за сто метров. Тем не менее ей удавалось правильно удерживать вектор движения, и очень скоро она увидела какие-то просветы между деревьями и услышала что-то непонятное.

Стараясь не нашуметь, она пошла дальше, готовя аппаратуру для съемки.


Происходящее послушнику Виктору было знакомо больше, чем он бы того хотел. Судя по маркам автомобилей, сгрудившихся около заброшенной церкви, на сей раз он наткнулся на что-то действительно серьезное. Бывает, что в сети Сатаны попадает совсем молодежь… неразумные, похожие на взбрыкивающих на лугу жеребят, совсем еще дети. Они читают «Антибиблию», самое известное издание которой выпустил североамериканский одержимый по имени Антон Шандор Ла Вей[4], они лезут в канализацию и катакомбы, где нередко погибают, они красят черной краской губы, надевают черные балахоны и переворачивают крест вверх тормашками. Ему не были интересны такие заблудшие юнцы… по-хорошему, их могло вылечить покаяние, ептимья и ремень от родителей, а само появление молодежной сатанинской субкультуры было свидетельством скорого конца света. Его интересовали другие – те, кто всерьез занимается экзорцизмом и проводит полные сатанинские служения, с человеческими жертвоприношениями. За этими существами он охотился, этих существ он убивал…

Несколько машин – «Рейндж-Ровер» был самой простой из них. «Даймлер-Бенц», «Майбах», три «Ланчии-Темы» – явный признак присутствия государственных служащих, возможно, кто-то из сената. Два «Ламборгини» – низкое, распластанное купе «Авентадор» и внедорожник «Урус». Спортивный SS и еще две машины, которые он не сумел опознать. Осторожно, чтобы не выдать свое местоположение резкими движениями, он достал фотоаппарат и сфотографировал эти машины. Фотоаппарат в мобильном телефоне работал без вспышки, но какой-то свет был, остальное доделают компьютерщики. Несмотря на то что все эти существа подлежали уничтожению, Воинство Христово ставило работу как следует, собирая всю информацию, какую возможно, чтобы выявлять этих существ и уничтожать их. Обычно рядовые члены ячеек не знали друг друга, но вот магистры общались между собой, входя в некое закрытое сообщество. Братьям пока не удалось проникнуть в него – двое магистров, которых удалось захватить живыми, так ничего и не сказали. Один молча умер от пыток, другой как-то умудрился покончить с собой, сломать шею в запертой камере…

Те трое, которые охраняли это нечестивое сборище, делали это спустя рукава. Очевидно, им заплатили, хотя могло быть и по-другому – дьявол мог вселиться в любого. Один встал у дороги, другой шлялся около заброшенной церкви, где и должно было проходить сатанинское служение, третий – вовсе сел в машину.

Черт с ними. В самом прямом смысле этого слова.

Потом он увидел этот лимузин – и он его насторожил не меньше, чем Крис и графа Сноудона. В отличие от них он не знал его марку, но сразу понял, что это редкая, необычная и дорогая машина, выпускающаяся очень небольшой серией и предназначенная только для сильных мира сего. Он несколько раз сфотографировал ее и запомнил, как она выглядит, на будущее. Не исключено, что эта машина поможет найти ключ к верховной власти нечестивых, к паладинам тьмы и уничтожить их до последнего человека…

Автомобиль остановился у церкви, из него вышел мужчина среднего роста, весь в черном, одетый как на похороны. Нет, не в черном балахоне, как это показывают в фильмах, а просто во всем черном, как на похороны собрался. Гробовщик, мать его так. Для выражения любви к Господину этого бывает достаточно. Черный цвет, типичный жест «правая рука ладонью к сердцу, левая вниз, указательный палец показывает на землю» – он знал все жесты, все обычаи, все повадки этих существ, переставших быть людьми. Сейчас должна была состояться полная месса с человеческим жертвоприношением – это станет одним из последних злодеяний этих существ до того, как очистительный огонь пожрет их.

Ignis sanat…[5]

Мужчина открыл заднюю дверь и вывел девушку, одетую во все белое. Несколько шагов до покосившихся дверей церкви она сделала спокойно, бежать не пыталась. Опоили наркотиками… Им удалось установить, что помимо обычных эти существа используют какие-то непонятные составы, секрет которых разгадать также пока не удалось. Человек, принявший такой наркотик, внешне выглядит обычно, он может поддерживать простейший разговор, отвечать на вопросы, если они несложно сформулированы. Но если ты прикажешь ему выброситься с шестнадцатого этажа здания – он сделает это.

Мужчина постучал в дверь церкви и сделал знак, тот самый. Одна рука у сердца, другая показывает на землю – знак принадлежности к церкви Сатаны. Большего не было нужно, но послушник сделал еще несколько снимков для суда инквизиции. Он сам не имел права убивать по своей воле – он только исполнял приговор суда.


Дверь открылась, мужчина и женщина, в белом и в черном, – вошли внутрь. Крис все это снимала, делая десятки снимков, стараясь ничего не упустить.

Она уже поняла, что ввязалась в нечто непонятное. И возможно – страшное. У нее был такой опыт – в Париже она делала репортаж об организованной проституции в городе. Проще всего было бы предположить, что и здесь происходит что-то подобное, сексуальная оргия в непривычной обстановке. Но Крис кожей чувствовала – здесь что-то другое. Злое…

Несмотря на то, что она видела человека с оружием, она все же решилась. Видя, что он смотрит в другую сторону, она быстро перебежала открытое пространство, прижалась к выщербленной, увитой благородным плющом стене. Охранник ничего не заметил. Осторожно, на цыпочках, она начала продвигаться вдоль стены, чтобы найти окно…


Сначала послушник не понял, что происходит, на какой-то момент ему показалось, что жертва, намеченная к принесению Баал-Зебубу, пришла в себя и сбежала из рук ее палачей. Потом он понял, что это невозможно, но там кто-то был. Кто-то, кто пришел из леса… Ему показалось, что это женщина. Он не знал, почему ему так показалось, но инстинкт подсказывал ему – это женщина.

Кто она такая? Что ей здесь надо? Зачем она пришла сюда? Что с ней сделают, если обнаружат…

У него не было никаких инструкций на сей счет. Его специально предупредили, чтобы он не смел делать никаких попыток к спасению жертвы, обреченной на заклание: что должно произойти, то произойдет, а если они уничтожат все гнездо, то спасут десятки, сотни, может, тысячи невинных жизней и хоть ненадолго отодвинут дату конца света. Но никто ему не говорил насчет того, что делать, если появится кто-то еще.

Он приготовил винтовку… стрелять было еще можно… но сразу же он передумал. Если он убьет эту женщину, ее все равно обнаружат, после чего эти существа впадут в панику и поймут, что о них кто-то знает. Если он попытается ей помочь, ее обнаружат и его тоже.

И так плохо, и этак. Оставалось только ждать. И молиться Господу.


Она нашла-таки место, откуда было видно то, что происходило внутри заброшенной церкви. Раньше здесь, видимо, был один из тех уникальных наборных витражей, которыми славны итальянские мастера: разноцветное стекло, собранное на свинце. Но теперь витража не было, осталась только высокая и узкая дыра в стене, смотрящая на лес. Крис осторожно заглянула внутрь – и обомлела.

Здесь было богослужение, но такое, какого она никогда не видела. На алтаре вместо креста висела пятиконечная звезда[6], послушники были одеты в монашеские черные балахоны, виднелись кресты, но какие-то неправильные. Дрожа от ужаса, она поняла, что эти кресты перевернуты сверху вниз, являя тем самым символ отречения от Господа и поклонения Сатане.

Девушка в белом, которую привели сюда, была привязана к камню, который имел пять зубцов, та же самая звезда. Послушники стояли полукругом перед ней и что-то бормотали. Во многих местах горели свечи и еще что-то, дававшее сладковатый и удушливый дымок. Чем-то это напоминало марихуану, которую и она покуривала с подружками, но это была не марихуана.

Понимая, что отступать уже поздно, она нашарила камеру и включила ее на запись, направив на сие неблагочестивое сборище. Лица участвующих были скрыты капюшонами, но она уже сняла машины, которые были припаркованы тут же – вполне возможно, ей удастся потом идентифицировать кого-то.

И тут – кто-то со всей силы рванул ее за плечо…


В отличие от Крис и послушника Виктора офицер двадцать второго полка специальной авиадесантной службы, лейтенант, граф Сноудон проявил куда большую осторожность…

Поняв, что машина объекта свернула куда-то не туда, и недоумевая, что британской журналистке делать в лесу в такое время, он тем не менее промчался мимо на своем «Нортоне» и притормозил чуть дальше. Через некоторое время рядом притормозила черная «Альфа-Ромео»…

– Что тут происходит, босс? – высунулся из машины Рик.

– Если бы я знал… – сказал лейтенант. – Сдай немного назад, контролируй выезд на трассу. Я пойду туда…

– Без оружия, босс?

В ответ лейтенант только махнул рукой.

Спрятать мотоцикл гораздо проще, чем маленький «Фиат» и тем более фургон – лейтенант просто скатил его с дороги и положил на бок: мотоцикл был черного цвета, ночью не найдешь, пока не споткнешься. Черная мотоциклетная куртка и джинсы прекрасно подходят для прогулки по ночному лесу, мотоциклетные сапоги не прокусит даже змея, которых в таких вот местах, увы, много. Он только снял шлем и оставил у мотоцикла. Шлем глушил звуки и закрывал обзор – а это было недопустимо…

Еще раз посмотрев на экран своего коммуникатора, он выключил его – не дай бог сообщение какое придет – и поспешил углубиться в лес…


– Пусти… бастард!

Ее сильно ударили, потом кто-то повалил ее, и ее прострелило такой мучительной болью, отчего руки и ноги стали как ватные. Она догадалась, что это что-то вроде стрекала для скота или шокер, каким оглушают животных перед тем, как убить на бойне. Двое подхватили ее под руки и потащили…

Навстречу им из «Рейндж-Ровера» выскочил третий, они обменялись несколькими фразами на каком-то языке, который она не смогла понять, как ни старалась. Она не знала, что это калабрийский диалект итальянского, он отличается от итальянского настолько сильно, что калабриец итальянца вряд ли поймет, равно как и итальянец – калабрийца[7]. Двое прислонили ее к машине, третий побежал куда-то.

Вернулся он еще с одним мужчиной. Тем самым, в черном, который привел девушку в белом на заклание. Только сейчас на нем не было головного убора – черной шляпы «борсалино», и Крис увидела, что этому мужчине больше сорока, худое, белое лицо человека, почти не бывающего на солнце, и глаза фанатика, отдающего приказы сжигать книги и ведьм.

Он рассмотрел Крис, потом отдал команду на том же языке, на котором говорили эти трое. Ее грубо обыскали, нашли и видеокамеру, и фотоаппарат, и прибор ночного видения. Выложили все это на капот. Мужчина, очевидно распорядитель всего этого, посмотрел на изъятое, потом дважды наотмашь хлестнул Крис по щекам…

– Очнись! Очнись!!! Кто ты такая?

Он говорил на практически совершенном английском.

– Да… пошел ты…

Если было нужно, Крис моментально переходила на язык лондонского дна и школы герлскаутов, где нужно было драться за свое место.

– Как интересно. – Мужчина скривил губы в некоем подобии улыбки. – И куда же прикажешь мне идти? К черту?

Он ударил Крис в живот. Это было очень больно.

– Боюсь, что черт может и сам прийти к тебе. Кто тебя сюда послал? На кого ты работаешь? На этих попов?

– Да… пошел ты…

– Кого ты знаешь? Коперника? Это он тебя послал сюда шпионить?

Мужчина еще раз ударил Крис.

– Говори! Если скажешь, разберутся с ним, а не с тобой! Ты нам не нужна!

Крис ничего не сказала.

– Хорошо. Сама напросилась.

Распорядитель отдал приказ, мужчины кивнули. Один пошел открывать багажник «Рейндж-Ровера»…


Послушник Витторио решил действовать. В армии, а точнее в отряде особого назначения, в котором он прослужил последние два года своей службы, его учили: в экстремальной ситуации каждый боец спецназа должен принимать решения сам, исходя из складывающейся ситуации, значение имеет только выполнение боевого задания, способ выполнения выбирает сам боец. Он больше не был ни казаком, ни телохранителем, ни бойцом отряда спецназначения – вот только враг остался. И возможно, эта женщина знала нечто такое, что будет полезно Братии.

Забросив винтовку за спину, он пополз. У него ничего не было, кроме рук и прочной, армированной кевларом, очень тонкой веревки, но ничего другого ему и не было нужно. Возможно, кого-то другого и засекли бы во время передвижения, но только не пластуна донского казачьего войска, которого отец с четырех лет учил скрытно подбираться к ничего не подозревающему врагу. Он полз быстро и целеустремленно, приближаясь к человеку с автоматом, стоящему у «Рейндж-Ровера» и не подозревающему, что смерть совсем рядом.

Под руку ему попался камень – и он моментально изменил план действий.

Первым умер тот, который стоял сзади, справа от «Рейндж-Ровера». Он просто поднялся за его спиной и одним рывком свернул ему шею. Второй – он стоял спереди, слева и в нескольких метрах от машины – упал, получив сильнейший удар в голову метко брошенным камнем. Третий находился в машине, и он сделал ошибку. Машина сама по себе чрезвычайно опасное оружие: две с лишним тонны веса, возможность маневрировать, разгоняться до двухсот двадцати в час – настоящий таран. Но он выскочил из машины, и прежде чем он успел поднять автомат, послушник Витторио выбил его из рук заученным тысячами повторений движением. Затем – жизнь это не кино – расправился с ним самым простым и гарантированным способом – проломил голову зажатым в руке камнем.

Оружие, средства выживания, документы, транспорт, пища, вода – так его учили. В глубоком тылу никто не будет тебя снабжать, ты должен будешь сам позаботиться о себе. Оружие – две «Беретты-12» и до боли знакомый автомат Калашникова, запасных магазинов, конечно же, нет. Автомат он забросил себе на спину, от одной из «беретт» отсоединил магазин. Автомобиль – внедорожник британского производства, полностью исправен – подойдет. Если и нет – он успеет скрыться в лесу…

У него не было приказа делать такое – пока не было. Но эти существа просто не оставили ему другого выбора…

Переключил «беретту» на автоматический огонь – он стрелял из нее и знал, что в режиме автоматического огня она исключительно устойчива. Держа оружие наготове, он пинком открыл дверь, и существа в черных капюшонах, завороженные видом проливающейся во имя их Господина крови, не сразу поняли, что происходит.

– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen![8] – выкрикнул брат Витторио и открыл огонь…


Лейтенант, граф Сноудон, успел к самому шапочному разбору.

В отличие от брата Витторио, он не был в этом лесу днем, не знал, что впереди, не наметил дороги – и потому продвигался намного медленнее. Он вышел на кромку леса как раз в тот момент, когда брат Витторио расправился с последним из стражей, охранявших сатанинское сборище. Увидев происходящее, лейтенант счел благоразумным оставаться в лесу и посмотреть, что будет дальше. Оружия у него не было – а у этого человека оно явно было.

Он увидел, что этот человек действует весьма профессионально, он делает ровно то же самое, что сделал бы он сам. Прежде всего, он собрал оружие – никакое оружие не бывает лишним. Потом проверил, исправна ли ближайшая машина – для обеспечения отхода. Потом – держа наготове автомат, подошел к двери здания, которое графу показалось похожим на церковное, вышиб дверь и с порога открыл автоматный огонь. Граф Сноудон решил, что его намерение оставаться в тени и не ввязываться в непонятную разборку было самым верным…

И тут он увидел, как кто-то в черном метнулся от здания к лесу…


Перепрыгивая через залитые кровью тела, послушник ринулся к окну, на ходу меняя магазин в автомате. В отличие от «калашникова» «беретта» была ему мало знакома, его руки были поставлены на совсем другое оружие, с другим способом присоединения магазина, с другим расположением переводчика – предохранителя, с другим расположением рукоятки затвора. Именно поэтому он потерял пару секунд при перезарядке, и одному из нечестивых… удалось вывалиться в разбитое окно. Подскочив к окну, он дал длинную очередь вслед, но вряд ли попал, и искать теперь эту тварь в лесу было занятием безнадежным…

Как бы то ни было, эти существа уже никому не причинят зла.

Он подошел ближе к девушке, распятой на сатанинском пятиконечном кресте. Она была еще жива, но на последнем издыхании. Существа вскрыли ей вены на руках и на ногах, чтобы выпустить всю кровь. Эта кровь нужна была их Господину, она же собиралась ими и использовалась в ритуалах малого сатанинского причастия, когда невозможно провести полное сатанинское служение с принесением человеческой жертвы. Они пили вино с кровью и ели гости с кровью, тем самым причащаясь зла…

Послушник Витторио закрыл ей глаза и прочел над умирающей положенную молитву. Из кармана он достал небольшой медный крест и положил ей на грудь, складным ножом он рассек путы, связывающие эту девушку, чтобы та могла умереть свободной. Помочь ей было уже ничем нельзя, но все же она могла умереть как создание Божие, а не как животное на бойне. Спасение души – многим важнее спасения бренного тела.

Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis. Requiestcant in pace. Amen.

С ее убийцами он уже рассчитался и молитву по ним читать не собирался. Им все равно не попасть в рай, они предстанут перед своим Господином и узнают, сколь горяча сковорода. Все, о чем он сожалел – так это то, что ему удалось прервать их жизненный путь только сейчас и они успели совершить то зло, которое совершили…

Держа наготове автомат, он вышел на улицу, осмотрелся. Над развалинами замка и старой заброшенной церковью висела луна – лукавый символ подземелья. Ему хотелось выпустить очередь в это равнодушное светило, но он сдержался. Вместо этого он достал из «Рейндж-Ровера» ломик и начал вскрывать припаркованные машины…

В «Ламборгини» ему ничего не удалось найти, но в «Майбахе» он нашел девятилитровую канистру с маслом, а в одной из «Ланчий» еще лучше – двадцатилитровую канистру и шланг. Это было все, что ему было нужно…

Он открыл все бензобаки машин и под заунывный вой сигнализации заполнил обе канистры – двадцатилитровую и девятилитровую, из которой он вылил масло. Он зашел обратно в церковь и разлил бензин по телам существ, убитых его рукой. Выходя – чиркнул спичкой и бросил ее назад…

Бензин загорелся разом весь с гулким хлопком, его окатило горячим воздухом. Он перекрестился и то же самое сделал с девятилитровой канистрой – облил бензином машины и бросил спичку. Машины вспыхнули.

Ignis sanat.

Послушник Витторио положил на соседнее сиденье автомат и нажал на газ, выворачивая руль. Слева полыхнуло – у какой-то из машин рванул бензобак…


Случившееся поразило графа Сноудона до глубины души. Офицер британской армии, действовавший и на Индостанском субконтиненте, и в Северной Ирландии, впервые за долгие годы он почувствовал страх.

Эта расправа произошла почти у него на глазах. Человек в черном – он был едва ли не семи футов ростом – расстрелял людей в заброшенной церкви (кстати, а что они там делали?), потом поджег и церковь, и машины, на которых они сюда прибыли. Пока он был внутри здания церкви, граф посмотрел на коммуникатор и увидел, что его подопечная где-то здесь. В «Рейндж-Ровере», понял он, – в багажнике! Приказ предписывал опекать ее, в принципе можно было угнать «Рейндж-Ровер», пока этот человек был внутри церкви – вот только было одно «но». Это в кино все хорошо выглядит – пригибаясь к рулю, главный герой жмет на газ, а вслед в бессильной ярости летят пули. Однако в жизни немного по-другому бывает: в жизни обычно убийца появляется на сцене в самый неподходящий момент. Вот он выходит из церкви и в руках у него автомат – а ты посреди открытого пространства, оружия у тебя нет, и деваться, в сущности, некуда ни тебе, ни ему. Тебе – потому что рядом нет самого захудалого укрытия, а ему – потому что ты его видел в деле, а еще одно убийство срока ему не добавит. А бронебойная пуля, выпущенная из автомата «АК», может пробить и задний борт, и спинку сиденья, и твою спину, так что с этим шутить точно не стоит…

Когда человек в черном садился за руль «Рейндж-Ровера», граф включил свой коммуникатор. И вовремя – пришел срочный вызов…

Он нажал «ответить».

– Босс! – послышался голос Рика. – Здесь неладно что-то.

– Что именно?

– Пробежал какой-то козел. Жмет, как будто черти за ним гонятся.

– Куда рванул?

– На юг, босс. Что делать?

– Ничего. Сейчас пройдет черный «Рейндж», следи за ним, но осторожнее. Видишь маяк?

– Да, босс. Он движется.

– Сработаешь один, с маяком нормально будет. Не подставься только. Вызови остальных из города, скажи – пусть будут наготове.

– Будет сделано, босс. А вы?

– На меня не рассчитывай.

С этими словами граф побежал обратно. Шанс догнать «Ламбо» один из десяти… Но все же и такой шанс – шанс. Его мотоцикл запросто поспорит в скорости с любым суперкаром мира. Если машина не свернула с федеральной трассы – он ее нагонит. И поймет – что, ко всем чертям, здесь происходит…


Крис решила, что лучший способ привлечь к себе внимание – это биться в багажнике, пока есть силы. На дорогах много полицейских постов, в связи с последними убийствами введены усиленные проверки на всех дорогах, особенно тех, которые ведут к Риму. Есть шанс, что машину остановят и потребуют открыть багажник. В конце концов, хуже того, что с ней сейчас, уже не будет.

Она билась и билась, потом багажник открылся, и все небо заслонил человек. Она замычала – рот был заклеен, но человек не обратил на нее внимания, он просто что-то взял из багажника и обратно закрыл его.

Она снова начала стучать ногами в борт. Потом машина тронулась, и она услышала глухой хлопок, но не поняла, что это.

Машина ехала какое-то время по неровной дороге, потом свернула на ровную, но почти сразу остановилась. Она замерла и даже перестала стучать – может быть, ее решили убить или оглушить. Но вместо этого кто-то открыл багажник и осветил ее фонарем. А потом рванул скотч, которым был заклеен ее рот, – это было так больно, что у нее слезы брызнули из глаз.

Он не стал спрашивать, кто она такая и как здесь оказалась. Вместо этого он просто спросил:

– Хочешь оставаться здесь или поехать со мной?

Крис долго не раздумывала.

– Хочу уехать отсюда…

Неизвестный перенес ее в фургон, посадил на переднее сиденье и пристегнул. В фургоне неприятно воняло.


13 июня 2014 года
Берлин, Священная Римская империя
Лютцовштрассе 48[9]

Основной рабочий кабинет генерал-майора сил полиции, начальника четвертого управления РСХА доктора Манфреда Ирлмайера располагался по адресу Лютцовштрассе 48. Здесь был отель, довольно помпезное и безвкусное четырехэтажное здание, в которое в конце тридцатых заселилась первая рефература четвертого отдела РСХА – борьба с коммунистической угрозой. В семидесятых здание пришло в аварийное состояние, в связи с чем первая рефература оставила его, и до конца восьмидесятых оно пустовало. Затем, несмотря на протесты некоторых берлинских архитекторов, здание снесли, а на его месте подставили довольно угрюмого вида шестиэтажку, построенную в минималистском стиле начала века. Подлинным благословением тех, кому предстояло здесь работать, была стоянка: трехэтажная, на ней хватало места для всех – как для работников, работающих в этом здании, так и для посетителей. Проблема с парковкой в Берлине стояла достаточно остро: улицы были широкими, но они были предназначены для движения, а не для парковки, припаркованные машины эвакуировали или совали бумажку с уведомлением о штрафе. В этом здании полноценную парковку смогли сделать только потому, что снесли старое здание подчистую.

Генерал-майор сил полиции занимал угловой кабинет площадью около сорока квадратных метров, что для имперского чиновника его уровня было довольно скромно. Здесь он не держал никаких документов, и даже компьютер приносил с собой и уносил после работы в небольшой кожаной наплечной сумке. Здесь он почти не принимал людей, только разбирался с поступившей информацией. И немудрено – ведь именно в этом здании располагалось седьмое управление РСХА и здесь же, до начала девяностых годов, находился знаменитый Комиссар. Один из самых мощных компьютеров своего времени, он-то и занимал три подземных этажа до того, как его заменили на более современную модель, а подземные этажи переделали под стоянку. Седьмое управление РСХА отвечало за документацию, и генерал-майор Ирлмайер лично приезжал работать с документами по делам, которые его интересовали. Кабинет ему выделили без особых проблем: современный комиссар располагался в ста стандартных шкафах вместо трех этажей, для его обслуживания нужно было девять человек вместо ста семи, и кабинеты в здании были.

Сейчас доктор Ирлмайер по привычке подошел к бронированному, залитому водой окну, посмотрел вниз – на широкую, разделенную зеленым газоном и тополями Лютцовштрассе, ведущую в сторону Потсдаммерплатц – потсдамской площади. В Берлине шел дождь, и генерал-майору было немного грустно.

За спиной зазвенел электрический звонок, и генерал-майор вернулся к столу, чтобы открыть дверь. Здесь ни одна дверь не оставалась открытой, ее можно было открыть только изнутри.

На пороге появился подтянутый молодой полицейский с журналом и небольшим пакетом, опечатанным личной печатью.

– Данные по Риму, герр генерал-майор! – доложил он.

Генерал-майор проверил целостность печати, потом расписался в журнале. Выпустил курьера, потом сломал печать и достал флеш-карту. Между некоторыми кабинетами была проведена пневмопочта, чтобы не гонять курьера, но в кабинетах старших офицеров и в совещательных залах пневмопочты не было. Оно и понятно – слишком просто подслушивать.

Генерал-майор сломал печать и достал флеш-карту правительственного образца. Большинство бывших в ходу современных флеш-карт имели емкость в шестьдесят четыре гигабайта – эта была только в два. Правительство не особо следовало прогрессу, закупая годами одно и то же.

Генерал-майор вставил карту в свой ноутбук. Для того чтобы прочитать ее, требовалась специальная программа, не совпадающая ни с одной, имеющейся в свободном обращении. Если эту флешку вставить в обычный ноутбук, он покажет, что карта сломана.

Рим…

Перед глазами пошли донесения, генерал-майор установил режим перемотки, отрегулировав его скорость. Информацию он воспринимал на лету, почти на подсознательном уровне.

Рим… он был совсем близко. Десятки муравьев собирали по крупицам драгоценную информацию, неся ее сюда, в здание на Лютцовштрассе. Каждый из них знал только то, что ему нужно знать, и лишь генерал-майор Манфред Ирлмайер не только знал все, но и понимал скрытые пружины тех или иных событий…

Стоп.

Что-то ему не понравилось – он остановил воспроизведение. Потом – отмотал назад.


Секретно

Срочно


По сообщению 082156, сегодня в Риме, в посольстве Российской империи, был замечен достоверно установленный как русский разведчик вице-адмирал князь Александр Воронцов. Воронцов вошел в посольство РИ легально, через вход в консульский отдел, выход не был зафиксирован. Очевидно, Воронцов покинул посольство РИ нелегально.


Докладываю на Ваше усмотрение

115281


Верно

Начальник Сектора 1

Рефература 1 управление 6 РСХА

Криминальрат, доктор

НЕБЕ


Принято: 12.06.2014 19.21

Сектор 1

Криминальсекретарь

ПАУШВИЦ


Генерал-майор полиции потер виски – голова начала болеть, как и всегда бывало, когда начинались проблемы. Время в Берлине и в Риме совпадало – Зулу[10] плюс два. Какого черта они до сих пор сверяют время по лондонскому времени, что за свинство? Этот город давно уже не центр цивилизованного мира!

Ирлмайер еще раз перечитал сообщение. Действующие агенты и оперативники были обозначены условными кодами вместо имен и званий, это правильно. Его личный код 661218, он помнит его наизусть. Сообщение пришло вне очереди, но служба документирования сработала четко – поскольку он все еще находился в здании, она немедленно сообщила ему. Надо будет поощрить… хотя директор скор только на расправу.

Нет, все равно надо поощрить. Даже за счет своих личных фондов, которые у него есть, как и у каждого уважающего себя начальника…

Генерал выключил компьютер. Сообщение стерлось автоматически… надо сдать флешку. Поднял трубку внутреннего телефона…

– Кто? – спросил, как только ответили.

– Секретарь Гаузе, господин генерал-майор полиции…

Узнают. Это хорошо…

– Все данные на русского разведчика вице-адмирала Воронцова… – Ирлмайер привычно продублировал по буквам. – Все данные. Подпишите запрос 661218. Я буду в шестой.

По коридору он прошел в рейхспомещение 6 – так назывались большие комнаты в этом здании, где был проведен Интернет. Нигде больше Интернета в этом здании не было, даже в кабинете начальника управления семь, регирунгс унд криминальдиректора доктора Бользена. Только по одному помещению на этаж, это большие комнаты, в которых никто и никогда не остается один, а за твоей спиной, непринужденно прогуливается какой-нибудь унтер.

Предъявив свое удостоверение, он получил место, такое же, как у всех, подключил свой компьютер. Он часто так делал… по его опыту архивисты, установщики обычно перестраховываются и не помещают в файлы то, что вызывает хотя бы малейшие сомнения. Газетчики же, лишенные чувства стыда и чувства меры в равной степени, пишут всякую грязь, но в этой грязи, если хорошо покопаться, можно и найти жемчужину.

К тому времени как ему принесли данные на Воронцова, генерал-майор полиции Манфред Ирлмайер уже знал более чем достаточно. Русские начали какую-то свою игру. Так все и начинается… Даже если они ничего не знают, то могут узнать. Для того чтобы начать игру, надо просто сесть за стол и играть. А карты тебе в любом случае раздадут.

Пакет генерал-майор вернул обратно, не вскрывая.

– Адъютанта ко мне! У себя…

Адъютант, дураковатый Графт, прохлаждался внизу. Наверху ему делать было нечего.

Когда Графт, сверкая идиотской улыбкой, влетел в кабинет, генерал-майор уже принял решение. С проблемами надо разбираться, пока они в зародыше.

– Пишите, Графт, – распорядился он. – Секретно, только старшим офицерам…


Секретно

Только старшим офицерам

Особой важности


Начальникам рефератур 1

рейхспредставительств

Рим, Милан, Каир, Тирана, Алжир, Аграм, Могадишо, Порт-Судан, Тегеран, Багдад, Порт-Аден, Танжер


1. Приказываю в двадцать четыре часа обобщить и доложить информацию по активности разведывательных служб Российской империи в зоне ответственности, особенно отметив любые необычные проявления активности.

2. Принять меры к розыску возможно находящегося в вашей зоне ответственности Воронцова Александра В., вице-адмирала флота Российской империи, установленного разведчика, деятельность которого является угрозой Рейху! Может изменить внешность, использовать документы на другое имя. Интерес также представляет информация о нахождении Воронцова в течение последнего года.

3. Исполнение доносить мне немедленно.


Зиг Хайль!


Начальник 4 отдела РСХА

Генерал-майор полиции

ИРЛМАЙЕР


– Кто у нас сидит в Риме? – спросил Ирлмайер.

– Немедленно выясню, герр генерал-майор!

Графт, по крайней мере, был идиотом обучаемым. Совсем недавно он отвечал на этот вопрос «не могу знать!». Может, из него что-то и получится.

– Машину. Едем на Принц Альбрехтштрассе…


14 июня 2014 года
Рим, Римская республика

Первым делом, оказываясь на незнакомой территории, разведчик должен найти себе исходную точку – квартира, комната, номер в отеле, чердак в заброшенном здании. Вторым делом позаботиться о чистых документах. Третье – о средствах передвижения. Четвертое – о пути отхода.

Жилище я нашел просто – поселился в пансионе, одном из тех милых местечек, где от клиента нужны деньги, но не паспорт, достаточно тихом, чистом и пристойном. О втором пока заботиться не следовало, нормальные документы у меня были. О третьем я позаботился на следующий день: в агентстве проката арендовал небольшую, но мощную «Альфа-Ромео», потом поехал на ней на блошиный рынок и купил мотоцикл. Точнее мотороллер – знаменитая «Веспа», Оса – первый в мире мотоцикл, которым могла управлять обычная домохозяйка. Иные презрительно отвернулись бы от столь непритязательного транспорта, и напрасно: в час пик в Риме на чем-либо ином проехать положительно невозможно. Чтобы не тратить лишние деньги, мотороллер я купил подержанный. Спрятал я его в соседнем дворике, противоугонный замок надевать не стал. Может так получиться, что времени снимать его не будет, а если угонят – то и черт с ним. Потом я зашел в магазин электронных товаров и купил еще кое-что, владение чем никак не ограничивается…

Вопрос с отходом я тоже решил: сначала заказал по Интернету два электронных билета с открытой датой, один в Берн, Швейцария, другой – в Танжер. Потом наведался на вокзал и взял билет до Палермо. Итальянцы все-таки огоревали мост через пролив Мессина, и теперь до Палермо можно добраться на поезде.

Настало время выходить из тени. И начать я решил с банков.

Натянув (омерзительное ощущение!) на себя парик, который был похож на мои настоящие волосы, и сменив поддельный паспорт на настоящий, дипломатический, я зашел в самую обычную телефонную кабинку и набрал самый обычный номер. Римский номер.

После первого же гудка трубку взяли.

– Добрый день, Банка ди Рома, слушаю вас.

– Барона Карло Полетти будьте добры…

– Боюсь, синьор, господина барона в настоящее время нет в офисе. Я могу узнать ваше имя?

– Оно вам ничего не скажет. Я знаю, что барон в офисе. Извольте пригласить его к телефону.

– Синьор, вынуждена повторить, что барона в офисе нет. Я могу что-либо передать господину барону?

– Да, привет из Тегерана.

– Боюсь, синьор…

– Просто скажите это ему синьорина, и все. Привет из Тегерана. От баронессы Антонеллы Полетти. Он все поймет.

– Но, синьор…

Я повесил трубку. Время разговора было достаточным для того, чтобы надежно засечь это место. Теперь будем ждать…


Пройдя несколько кварталов от этого места, я зашел в пиццерию. Заказал себе пиццу, настоящую пиццу, приготовленную в дровяной печи. Так называемую ординарную пиццу, с помидорами, чесноком и перцем. Поскольку это было table d’hot[11], ее принесли мне почти сразу, как и положено – на деревянном круге и разрезанную. Наслаждаясь пиццей, я достал мобильный коммуникатор, включил его. Отличная штука – все с собой.

Так и есть…

В начале улицы, с которой я звонил, стоял небольшой «Фиат» с лестницей на крыше. Конечно же, это не машина телефонной компании, а машина слежения с антенной, замаскированной под легкую раскладную лестницу. На улице были люди, которых там не должно было быть. Как я понял, что это они? Да очень просто. Обитатели Рима делятся на две категории: местные жители и туристы. Местные жители всегда передвигаются чуть ли не бегом, отлично умеют лавировать в толпе, протискиваться между плотно идущими и нос к носу припаркованными у тротуаров машинами. Туристы – постоянно пялятся по сторонам, неуместно восторгаются красотами города и носят фотоаппарат или видеокамеру на ремне. На этом фоне никуда особо не спешащие личности… даже дама с ребенком – сразу бросаются в глаза. Идиоты – ждут, что я вернусь звонить на это же место. Я не удивлюсь, если и лавочников опрашивают.

Серьезно работают. Ладно. Только я еще лучше – ночью я установил две миниатюрные веб-камеры с выходом на мобильный, продающиеся в обычных магазинах, где продают мобильные и всякие гаджеты к ним. Послание достигло цели и дало мне важную информацию: барон Карло Полетти нервничает и барон Карло Полетти при делах.

Вот и отлично.

Выходить с ним на контакт сразу я не буду. Дам немного помариноваться в собственном соку. На сленге разведки это называется «подложить камень в башмак». Звонок достиг цели, вывел его из равновесия – это и есть камень. Теперь барон не сможет нормально заниматься своими делами, он будет нервничать, постоянно возвращаться мыслями к этому звонку, прикидывать последствия, искать меня, дергаться. Он не знает, кто я, зачем звонил, я не сказал ничего и не потребовал ничего. Это как ходить с камешком в ботинке – рано или поздно ботинок будет полон крови. Когда барон дозреет – я выйду с ним на контакт.

Неспешно доев пиццу, я огляделся по сторонам. Официант в кафе был не из студентов – а из сомалийских беженцев, они стоят дешевле и за них не стоит платить налоги. Вот и отлично.

Я достал из коммуникатора сим-карту, сам коммуникатор незаметно и аккуратно бросил рядом со стулом. Положил на стол несколько мелких монет за пиццу – уборщик придет за монетами, найдет коммуникатор и обрадуется. Есть возможность того, что обеспокоенные итальянцы, поняв, что их надули, просканируют местность и обнаружат два моих гаджета. В таком случае они пойдут по этому следу, дойдут до телефона. Считается, что если вынуть сим-карту и поставить новую, то телефон анонимизируется, но это не так. В связи с ростом криминальных и террористических проявлений между производителями техники и соответствующими государственными организациями заключено специальное соглашение, и теперь каждая физическая трубка обладает собственным, независимым от сим-карты кодом. Причем она передает этот код не только в то время, когда ты звонишь, но постоянно, с определенной периодичностью, на ближайшую вышку связи. Так что если ты сменил сим-карту, это не значит, что тебя не найдут. Но меня – точно не найдут; если итальянцы додумаются пойти по такому пути, то они найдут либо бедолагу, который купил мобилу с рук на блошином рынке (как и я купил одновременно с покупкой мотороллера), либо сильно нервничающего беженца, который нелегально находится в стране, плохо говорит по-итальянски, всего боится, и перед которым каждый день проходит по тысяче человек, а белые для него – на одно лицо. А сим-карту я выкину в Тибр.

Хуже того – с этого телефона я позвонил на особый номер, и специальная аппаратура узнала отметку от этого аппарата и взяла его на особый контроль. Теперь, если итальянцы начнут разыскивать этот аппарат – Невод поймет, что система разыскивает этот аппарат, и сбросит текстовое сообщение на сервер. Таким образом, я пойму, какие возможности по моему поиску у барона Полетти. Государственные – или просто возможности богатого человека.

Вот так и ведется эта игра…

Теперь, пока барон истекает кровью, мне надо было дернуть за другую нитку, пока у меня есть время.


16 июня 2014 года
Римская республика
Пятьюдесятью километрами севернее Рима

Найти Тихона, моего бывшего телохранителя из казаков в Персии, который один раз крепко меня выручил, было намного сложнее. Современный человек уязвим прежде всего своей плотной связью с остальным миром. Он живет в городе, регулярно ходит на работу, носит с собой мобильный телефон, платит квартплату и заполняет налоговую декларацию. По выходным выбирается в общественные места, заходит в бары, пьет там спиртное. Тихон жил в монастыре, сотового явно не имел и лишь иногда выбирался оттуда, выполняя приказы некоего аббата Марка, бывшего генерала русской разведки, воцерковившегося и принявшегося бороться с ересью и дьявольщиной (наверное, я никогда такого не пойму). В самом монастыре, как вы уже догадались, не было ни вышки сотовой связи, ни проводной линии – монахам они тоже ни к чему. Где точно находится монастырь, я не знал. А если бы и знал – отправиться без приглашения не рискнул бы. Оставалось самое надежное, но и самое утомительное – ждать.

Для ожидания я выбрал место неподалеку от той дороги, на которую мы свернули в прошлый раз. Чтобы ожидание было нескучным – купил две пиццы «с собой» в картонных коробках, упаковку энергетика «Ред Булл», попросил налить кофе в термос и купил несколько шоколадок. Про себя решил, что буду следить ровно три дня – за это время обнаружат либо меня, либо я найду Тихона или кого-то из братии. Если ничего не получится, выходить на связь придется другими методами, и после того, как я поговорю с бароном Полетти, на мой взгляд, ключевым игроком в интриге, знатоком того, что происходило в итальянской банковской системе последние двадцать лет.

Тихона я едва не упустил. Если бы я расположился там, где не виден сам выезд на дорогу, я бы ни за что не обратил внимания на небольшой грязный фургончик, принадлежащий, видимо, сантехнику или ассенизатору или кому-то в этом роде. Тем более я знал, что в монастыре предпочитают совсем другие машины, в основном гольф-класс с чрезвычайно мощными моторами. Только удивление от того, что такая машина едет по знакомой дороге, заставило меня всмотреться внимательнее. И через лобовое стекло я увидел Тихона – он не мог затонировать лобовое на такой затрапезной машине, это было бы и подозрительно, и незаконно.

Тихону я доверял – настолько, насколько можно было доверять кому-то в нашем мире: по крайней мере, два года назад ему было достаточно лишь ничего не делать, чтобы меня убили. Поэтому я тронул машину с места, обогнал и посигналил – ровно в том месте, где у дороги был небольшой ресторанчик. Тихон остановил машину, я вышел, ничего плохого не ожидая.

Увидев меня, из машины вышел и Тихон.

– Какими судьбами?

– Занесло… кривым ветром.

Мы обнялись, крепко – в Италии вообще любят трагедии при приветствиях и расставаниях. Обнялись, не называя имен друг друга.

– Перекусим? Приглашаю…

И мы пошли в ресторанчик, где нас никто не знал и никто не ждал…

Заказали pasti. Ничего другого здесь и не подавали, это было заведение для проезжих людей, просто чтобы утолить голод. Но итальянцы в еде, как и в прочих удовольствиях, перфекционисты, они не признают половинчатых решений. И потому pasti, которые подавали здесь, в придорожной забегаловке, были приготовлены в дровяной печи и с домашним же, острым до слез салатом. В Москве подобное блюдо вам подадут лишь в самом дорогом итальянском ресторане.

– Как у вас дела, Витторио? – спросил я. – Все воюете с драконами?

– Как получается…

– Как аббат Марк?

– Пока жив…

Я недоуменно посмотрел на него.

– Что значит – пока?

– Он же болен. Рак, синьор. Врачи оставили ему два года. Это было три с половиной года назад…

Вот так так… Вот и раскрылась одна тайна – почему генерал русской разведки оставил службу и ушел в монастырь. Три с половиной года… Значит, он делает важное и нужное дело, если Господь еще не призвал его к себе…

– Он… в порядке?

– Святой отец… никогда не показывает телесной слабости.

– Мне нужно встретиться с ним. Он в монастыре?

– Это можно… Пойдемте, что ли… подброшу.

– А куда ты ехал?

– Да так… мелкое послушание. Работы нет пока.

Мы вышли из траттории, сели в фургон. Машина развернулась, покатила в обратном направлении, свою я оставил на стоянке. Противоугонка здесь хорошая, вряд ли угонят. Угоняют обычно в городах.

– Как сам-то?

Я дружески хлопнул казака по плечу. Черт… в этом мире так редко удается встретить старых друзей, потолковать с ними о том о сем. В моем мире, я имею в виду. В мире кривых зеркал, зла и предательства. Это мир разведки.

– Да все так же, синьор адмирал, все так же.

– Вернулся бы ты к супруге, что ли. Простил бы ее, на землю осел, хозяйством обзавелся, что ли…

Судя по лицу Тихона, сказал я лишнее.

– Не время… – сказал он, управляя машиной. – Раньше я думал… ну год, ну два. А теперь знаю – нельзя уходить отсюда. Здесь – тоже война…

Да…

Чтобы скрыть некоторую неловкость, я уставился на приборную доску. Машина была в самой простой комплектации, вместо бардачка здесь была пластиковая полка, на которую можно положить инструмент, папку с бумагами и тому подобное. И там – что-то показалось мне необычным. Вроде… тот же самый телефон… но здесь, рядом с грязной ветошью и ключом. Это же… дорогая и современная модель.

– Твой? – показал я на телефон

Тихон помрачнел еще больше.

– Да нет… Одной… женщины, забыла по дороге. А я тут плохо разбираюсь, не знаю, что к чему…

Я почувствовал, что Тихон о чем-то не хочет говорить. Казаки люди простые, они растут в основном в станицах, при простых и понятных отношениях, потому и разведчики из них получаются как из… немцев. Потому я и сказал Тихону, что надо бы ему прекращать все это дело и возвращаться в станицу. Убьют ведь…

В каждом телефоне есть такая страничка, на которой записываешь личные данные. Это помогает, когда потерял телефон и надо вернуть. Записывают, конечно, не все; я, например, и не думаю этого делать – но записывают. И здесь страничка была заполнена. От вида фотографии женщины, которая была прикреплена к личному файлу, я обомлел.

– Когда ты это нашел? Когда у тебя была эта женщина?

– Да, считай, вчера…

– И где она? Куда ты ее отвез?

Тихон не ответил, а только цыкнул зубом.

– Знал я, добром не кончится…

– Что добром не кончится? Она в беде? Дружище, это очень серьезно. Помнишь еще, кто такой Коленвал и что он до сих пор на свободе?

– Да помню… – прорвало Тихона. – Синьор адмирал, простите, не моя тайна. Встретимся с отцом, благословения попрошу – скажу. Нет – извиняйте покорно. Хоть режьте – не скажу ничего…


Самый простой способ следить за современным человеком – через его мобильный телефон. Дело в том, что мобильный телефон – это устройство, подключенное к глобальной сети, универсальное, способное принимать и передавать большие объемы данных, постоянно находящееся при нужном человеке. Более того – мобильный телефон, даже выключенный, время от времени передает сигналы на ближайшую вышку сотовой связи, подтверждая свое местонахождение; чтобы избежать этого, нужно достать аккумулятор. При помощи некоей модификации программного оборудования сотового – последние версии этой программы-«жучка» могут быть внедрены при помощи сети мобильного Интернета, дистанционно – по внешнему сигналу превращают телефон в подслушивающее устройство, которое передает по интернет-каналу все происходящее в радиусе нескольких метров от микрофона, который на всех сотовых высококлассный и очень чувствительный. Короче говоря, с распространением мобильного телефона задача слежки и прослушивания значительно упростилась, но никто еще не смог ответить на один простой вопрос: а что делать, если нужный человек сотовый просто… потеряет.

Лейтенант граф Сноудон без труда удержался на своем полугоночном мотоцикле за нужным фургоном на ночной трассе, ориентируясь именно на сигналы немного модифицированного сотового телефона. Следом, на еще большем удалении, шла «Альфа-Ромео». Он проследил за фургоном до небольшого придорожного мотеля, примерно в тридцати километрах от того места, где в темном и заброшенном месте развернулись подозрительные и в высшей степени страшные события. Через монокуляр ночного видения, владение которым не лицензировалось и который граф купил в Италии, он наблюдал за тем, как их подопечная вышла из фургончика в сопровождении детины, с которым граф поопасался бы иметь дело голыми руками. Он проводил ее до одного из домиков – в Италии были отдельные домики, а не общее примитивное строение, как в САСШ, и на какое-то время зашел в номер. Причем – граф готов был поклясться – вовсе не за тем, чтобы принять благодарность в той приятной форме, в какой умеют благодарить своих спасителей дамы. Вышел он как раз в тот неудобный момент, когда подъехала «Альфа-Ромео», и граф не был уверен в том, что этот парень не заподозрил неладное.

– Что за дела, босс? – спросил Рик, опустив стекло в «Альфе».

– Хреновые, – подтвердил Сноудон. – Вон тот номер, видите?

В числе спецсредств, какие имели при себе агенты САС, входили специальные излучатели. Они маскировались в ручке или в мобильном телефоне, работали по принципу лазерного прицела – только луч был невидим человеческим глазом. Его можно было увидеть только через специальные очки, ничем не отличающиеся от обычных дизайнерских темных очков. Используя этот внешне ничем не примечательный прибор, можно было координировать слежку на запруженной людьми улице, указывать на предметы, людей, даже цели для некоторых моделей беспилотников. Полезный и непримечательный прибор, в общем. Рик надел черные очки – и увидел толстую желтую веревку лазерного луча, упершуюся в номер одного из домиков на поляне.

– Она там?

– Точно. Один в машине, один на природе. Ясно?

– Боже…

Среди умений, какие вбивали в новобранцев в двадцать втором полку специального назначения, было умение длительное время выживать на природе, в том числе в выкопанных в земле скрытых пунктах наблюдения, в отсутствие каких-либо удобств. Спецназовцы САС могли несколько дней лежать на земле рядом с каким-нибудь тайником, заложенным для ИРА, чтобы увидеть, кто к нему придет. Или недалеко от кладбища с лазерным подслушивающим устройством – чтобы прослушать разговоры на похоронах, которые боевики ИРА используют для оперативных совещаний. Так что Его Величество был прав, преобразовав САС в специальную оперативную группу британской внешней разведки. Девять из десяти агентов других стран просто не смогли бы выполнить подобный приказ.

Том вылез из машины, Рик передал ему свернутый кусок толстого полиэтилена, который они купили в скобяной лавке.

– Смотри не отморозь себе чего…

– Да пошел ты…

– О’кей, босс. Чего ждать.

– Да чего угодно. Если ее попробуют увезти отсюда силой – стреляйте на поражение.

– О’кей. А вы?

– Рвану вон за тем фургоном. Посмотрим, куда он поедет. Я на трубе.

– Ни пуха, босс.

– К черту…

Когда они произносили это «к черту», это было как ритуал. Никто не думал, что черт и в самом деле может прийти…


В монастырь нас пустили без проблем. Я посмотрел на трофей – сигнала не было никакого. Здесь не было вышки сотовой связи, никакая связь, кроме спутниковой, не работала.

Монастырь не изменился – он, наверное, несколько сотен лет уже не менялся. Выбеленные изнутри стены, чистота, порядок, грубые строения из дерева и камня, где живет братия, где хозяйственные помещения, где братия занимается делами, не имеющими отношения к тому, зачем в самом деле существует монастырь. А вот машины под навесом были прикрыты, причем я присмотрелся и понял, что не совсем обычными чехлами. Слишком толстые, такие чехлы используют в самых северных регионах, они теплоизолирующие… и, помимо прочего, машину под этим чехлом не видно ни с беспилотника, ни со спутника с самыми современными сканирующими системами. Аббат Марк, в миру генерал русской разведки, покинувший навсегда органы после событий в Персии, умело совмещал старомодные приемы работы и самые совершенные технические новинки. Здесь он – кто-то вроде резидента, резидента специального отдела Русской Православной Церкви, оформленного как орден. Даже я не смог узнать об этом ордене ничего, кроме его названия – Орден Безмолвия – и очень общо выраженной миссии: предотвращение конца света. Можно было бы сказать, что аббат получил боевую психотравму в Персии и от этого вместо борьбы с террористами борется с дьяволом. Но эти люди – и конкретно послушник Виктор – спасли мне жизнь два года назад в Риме, во время моего короткого визита сюда. И те, кто приходил за мной, явно имели какое-то отношение к католической церкви…

– Вы с местным населением контактируете? – спросил я своего попутчика, пока он ставил машину.

– А как же? Мы тут и пропитание выращиваем, и пиво варим свое. Вот, посмотрите…

Послушник открыл дверцу – и я увидел темные бочонки с пивом.

– Так ты пиво вез на продажу? Чего не довез?

– Даст бог, к вечеру довезу. Скажу, машину чинил, к этому уже привыкли. Дружба важнее, синьор адмирал.

– А что у тебя машина такая… неприглядная?

– Так другой нет. Мы совсем бедный орден…

Виктор отвечал без тени улыбки.


Лейтенант, граф Сноудон не рискнул продолжать слежку, когда фургон свернул с большой дороги на небольшое ее ответвление, шириной всего в одну полосу. Это вполне могло быть маневром против слежки: на такой дороге достаточно просто остановиться, и парень на твоем хвосте просто врежется в тебя сзади. Тем более если дело происходит ночью, а дорога узкая.

Граф Сноудон достал коммуникатор и с тревогой и удивлением увидел, что метка сначала начала мигать, а потом пропала. Он вызвал панель управления и через несколько секунд узнал причину: сигнал слишком слабый либо отсутствует. Тогда он вызвал план соответствующей области Италии с обозначением зоны покрытия сотовой связью – и с удивлением узнал, что в том месте, куда уехал фургон, покрытия нет вообще! Это не столько удивило графа, сколько озадачило. Конечно, это Италия, здесь все через пень-колоду, но… одним из признаков цивилизованной страны, тем более империи, является стопроцентное покрытие всей ее территории сотовой связью и каналами получения информации. Даже русские с их громадными просторами в Сибири и на Дальнем Востоке решили эту проблему, подвесив мощнейшую аппаратуру, дающую покрытие на десятки тысяч квадратных километров на огромных стационарных дирижаблях, и теперь, сплавляясь по сибирской реке или охотясь на огромного камчатского медведя, можно постоянно быть на связи, вечером выйти в Интернет или поговорить с семьей. А тут… а тут нет сотового покрытия. И вроде бы не горы… ничего не мешает поставить.

Мда…

Лейтенант решил, что ему надо отдохнуть. Иначе завтра он будет недееспособен, а этого допускать нельзя. Он привычно увел мотоцикл с дороги, положил на бок и спрятал. Поставил коммуникатор на автодозвон: если нужный ему телефон снова будет в зоне покрытия, его коммуникатор даст об этом знать будильником. После чего лейтенант достал новомодный термоизолирующий охотничий плащ, который сильно выручал его при поездках на мотоцикле, завернулся в него и заснул. Во время бросков через Брекон-Биконс, холмы на стыке Англии и Уэльса, он научился спать на голой земле, как собака, подложив под голову приклад автомата, – и нынешние условия сна были для него райскими.


Лейтенант проснулся около восьми часов по местному времени. Чувствовал он себя превосходно – теперь он мог не спать двое суток. То, что он проголодался, зарос щетиной и стал выглядеть как бродяга – значения не имело.

Первым делом он решил, что надо пойти и узнать, что там впереди, ко всем чертям, происходит. Потому он набрал номер сотового Рика – если там нет связи, то последние новости надо узнать сейчас.

Рик ответил не сразу. Судя по звукам в трубке, он что-то ел.

– Что жуешь? – спросил подчиненного граф.

– Пиццу, босс. Здесь чертовски вкусная пицца, лондонская просто блевотина по сравнению с этим. Я сгонял в тратторию, тут рядом.

– Внимание не привлек?

– Нет, босс. Там водители грузовиков были, кого там только не было. В таверне у дороги всем плевать, как ты выглядишь, были бы деньги.

– Оставь и Тому. Не наглей. Как он?

– Кажется, дрыхнет без задних ног, босс.

– Разбуди его, пора и службу служить. А как наша подопечная?

– Сидит в номере, босс. Безвылазно.

Лейтенант насторожился:

– Ты уверен? Может, она смоталась?

– Никак нет. Я подкрался к ее домику, чтобы послушать. Она так заорала, что я чуть в штаны не опустил.

САС был в своем репертуаре.

– Спустил или опустил, извращенец чертов? – поинтересовался граф Сноудон. – Она тебя, выходит, заметила?

– Не думайте обо мне плохо, босс, у меня жена и ребенок. Нет, не думаю, что она меня заметила, я был осторожен. Просто мне показалось, что леди снилось что-то чертовски неприятное… Ночной кошмар, босс.

– Ночной кошмар…

Да, после того, что он там видел, удивительно, как ночные кошмары не начались у него, на хрен.

– Значит, так. Я сейчас скину вам координаты одной точки. Это точка, куда уехал фургон, тот самый, который мы вчера видели. В этой точке, если верить карте, нет сотовой связи, мне это не нравится. Я намерен прогуляться и прояснить, что там происходит. Мотоцикл у дороги, я его спрятал примерно в том месте, откуда подам сигнал. От него я пойду на северо-восток, собираюсь пройти примерно двадцать миль. На это я затрачу ровно один день. Если я не подам сигнал завтра в то же время – начинайте беспокоиться.

– О’кей, босс. А нам что делать?

– Пока сидите на месте и не дергайтесь. Только если леди куда-то соберется, двигайте за ней, только осторожно. Ясно?

– Как белый день, босс. А если тут начнут крутиться какие-нибудь козлы?

– Действуйте по ситуации. Если они будут представлять опасность – можете пугнуть их. Постарайтесь ни во что не влипать, только из итальянской каталажки не хватало вас вызволять.

– Ясно, босс. Удачи.

Из своего походного набора лейтенант, граф Сноудон, достал фляжку и плитку шоколада. Во фляжке был не виски, а коньяк, поскольку по линии матери предки графа Сноудона были французами, а по линии отца – морскими офицерами, а не пехотным быдлом. Отхлебнув коньяка, он спрятал фляжку обратно – граммов пятьдесят коньяка не только не опьяняли, но и тонизировали организм. Потом он съел плитку шоколада – настоящего, не такого, который продают в магазинах, горького – такой шоколад не нужен никому, кроме ценителей. Граф покупал шоколад для себя в Найстбридже, где работал один из самых известных магазинов шоколада в Европе, или в лавке «Виктория» на Элизабет-стрит, которая являлась поставщиком Двора Ее (теперь, получается, уже Его) Величества в Лондоне. В этом шоколаде содержалось девяносто пять процентов какао-бобов, и, несмотря на то, что его невозможно было есть не морщась – именно такой шоколад мог дать силы для долгого и трудного пути.

Затем граф вызвал Google Maps и изучил окрестности, а также наметил маршрут, по которому собирался идти. Местность здесь была холмистая, холмы, как он понял, меловые, сильно похожие на британские. Перелески, поля, эти самые холмы. Здесь, вероятно, пасутся коровы и есть какое-то фермерство. Единственно, что его заинтересовало, – большое старинное здание, на котором дорога обрывалась. Он вызвал рисунок в максимальном разрешении и понял, что здание обитаемо: когда это было снято, объектив расположенного на орбите спутника заснял человека во дворе, стадо коров неподалеку, небольшой трактор на поле. Граф заключил, что это монастырь или даже небольшая сельская коммуна… Скорее первое, потому что сельская коммуна, наверное, посадила бы здесь виноградники. Все это не выглядело опасным, и граф не обратил бы на это внимания, если бы не одно «но» – дорога здесь и обрывалась, а больше ничего жилого в округе не было. То есть если фургон куда-то и ехал, то именно сюда, больше некуда. И граф собирался выяснить, что это за монастырь.

Напоследок лейтенант скачал из сети электронный выпуск «Il poppolo di Italia», на который приобрел месячный абонемент, а потом пробежался по новостным сайтам. Ни в газете, ни на электронных сайтах – ни слова ни о массовом убийстве, ни хотя бы об исчезновении людей. Конечно, массовое убийство произошло в заброшенном людьми месте, а не на улице; возможно, тела еще просто не нашли. Но родственники уже должны были обратиться в полицию… Пусть пока одно-два обращения, ведь, судя по маркам машин у заброшенной церкви, там собрались далеко не самые бедные члены римского бомонда. К тому же… там был пожар, неужели и это не заметили. Если о произошедшем ничего не писали – значит… Значит, дело дрянное.

Встав со своего места, граф попрыгал. Мотоциклетные боты – совсем не то, что нужно для пешего дальнего путешествия, он предпочел бы легкие кроссовки, но ничего другого у него не было. Плащ был защитного цвета, он свернул его и приторочил на спине вместе с курткой – в куртке днем было слишком жарко. С сожалением посмотрел на тратторию, виднеющуюся ниже по дороге – можно было бы сходить и набрать или купить воды… Но по здравому размышлению он решил этого не делать. Граф Сноудон рос в тихом месте Уэльса, в фамильном замке, они знали всех крестьян из окрестных деревень по именам, а они знали его. В таких местах все знают друг друга и держатся вместе, сплоченной маленькой общиной. И если бы кто-то чужой пришел в паб «Берри», который держал Берри Хилл, старый толстяк, потерявший глаз на королевской службе, – и даже не задал бы ни единого вопроса, а просто пришел – об этом в течение дня узнала бы вся округа.

Решив, что воды можно будет набрать и где-нибудь по дороге – не пустыня все-таки, – граф бодрым шагом направился на северо-восток.


Лейтенант, граф Сноудон шел шагом опытного походника, небыстрым, но размеренным и экономящим силы в долгой дороге. Этому шагу его научил скаут-мастер, мистер Гримсли, который служил в армии Его Величества в Афганистане, а потом стал мастер-скаутом валлийского отряда «волчат». Он учил их и многому другому – как выжить в лесу, найти пропитание, как выйти к людям, как не сдаваться, даже когда хочется просто лечь на землю и умереть. Именно это позволило молодому графу Сноудону выдержать отбор в Королевскую морскую пехоту, а потом чудовищный отборочный курс САС. Курс этот проходил в течение трех месяцев, в процессе которого инструкторы издевались над ними, как могли, а венчал все это марш-бросок через Брекон-Биконс, холмы на стыке Англии и Уэльса, испытанный временем полигон САС, где во время марш-бросков умирали люди. Граф помнил все это как сейчас. Была поздняя осень, мокрый снег то начинал валить с хмурого, низкого неба, то переставал, оставляя на холмах раскисшую грязь. Их выстроили на старте, и инструктор, парень с роскошными бакенбардами, сказал: ребята, лучше вам отказаться прямо сейчас, потому что погода реально хреновая и никому из офицеров не улыбается вместо вечерка в «Русалке» с кружкой пива носиться здесь как сайгакам и искать дохлых ублюдков, которые возомнили, что достойны служить в лучшем полку в мире. Он сказал, что они все равно не примут никого в полк, мест нет, отбор производится только потому, что он должен регулярно проводиться – так какого черта рвать задницу? Этого парня звали Том Грейсон, звание у него было капитан, и он был не самым худшим из инструкторов: по крайней мере, он дал им добрый совет. Тем, кто этим советом не воспользовался, выдали пехотную винтовку, восемь магазинов с холостыми патронами, малый набор выживания, рацию для связи с вертолетом, маяк и рюкзак с тридцатью килограммами камней, выкрашенных в зеленый цвет – чтобы ни у кого не было соблазна подменить эти камни. И отправили в поход, из которого возвращались не все. Все они понимали, что погода нелетная, вертолета никакого не будет и тот, кто не выдержит – просто умрет в грязи под этим серым небом…

Граф хорошо помнил, что говорил мистер Гримсли – жизнь на самом деле очень проста, ребята. Все, чего хочет от нас Господь, – чтобы мы шли по ней, ставили одну ногу перед другой раз за разом, раз за разом, пока не придет время предстать перед ним, отчитаться в сделанном. И когда вы подумаете, что такое время пришло, подумайте, ребята, достаточно ли вы сделали добра, чтобы предстать перед Ним и посмотреть Ему в глаза. А если нет – то просто переставляйте ноги дальше. Вот и граф – просто переставлял ноги на раскисшей земле под снегом, временами переходящим в промозглый дождь, и думал о том, что он слишком мало хорошего сделал в жизни, чтобы вот тут подохнуть как собака и предстать перед Господом.

Он не знал, выдерживает ли он время – на марш-бросок отводилось семнадцать часов. Просто в один прекрасный момент он увидел ждущий в ложбине грузовик, а в кузове был капитан Грейсон. Он не знал, что инструкторы заготовили ему подлянку: он был из морской пехоты, а в САС таких не любили. Инструктор помахал ему рукой и показал большой палец, а когда он, полумертвый от усталости, почти уцепился за кузов грузовика, капитан постучал по кабине и грузовик поехал вперед – чтобы остановиться ровно через десять миль. А лейтенант какое-то время лежал в грязи и думал, как прекрасна жизнь, а потом поднялся, как смог почистил винтовку и тронулся дальше. Именно чистая винтовка произвела на инструкторов большое впечатление. Тогда до финиша за отведенное время добрались семь человек, но приняли в полк его одного.

С тех пор граф Сноудон никогда не пасовал перед трудностями. Тот, кто выдержал марш-бросок к горе Пен-и-Ванн, главной достопримечательности тех валлийских мест, тот выдержит все, что угодно.

Уже к десяти часам дня идти было почти невозможно из-за жары, а часам к одиннадцати граф понял, почему в южных странах принят длительный перерыв в середине дня на сон, а на Востоке принято работать с шести до часа дня без перерыва на обед. Только во время сна можно было как-то смириться с этой ужасающей жарой, которая здесь к тому же была и влажной. Мотоциклетные штаны из плотного искусственного материала, может, и защищали при падении, но сейчас превратились в сущую душегубку. Граф вспомнил дежурства во время охраны Букингемского дворца: при обострении оперативной обстановки сасовцы незаметно подменяли солдат полка герцога Йоркского и других гвардейских частей, охраняющих дворец. Согласно протоколу, стоять на постах полагалось в полной форме; летом в шинели – было сплошное мучение. Некоторые солдаты нарушали правила, надевая вместо кителя легкую футболку… И как-то раз Ее Величество захотела узнать мнение одного из молодых солдат о какой-то рок-группе… Ее Величество была современным человеком и живо интересовалась всякими новшествами. Солдат держал фалды форменной шинели изо всех сил, но когда садился, все же не удержал, и взору Ее Величества предстала желтая майка с мультипликационным героем Микки-Маусом. Ее Величество восприняла досадный инцидент с юмором, но вот полковнику полка Шотландских горцев было совсем не смешно, и бедняга, сменившись с наряда, получил десять суток гауптвахты. Сейчас граф Сноудон сильно понимал того офицера, он не зря снял куртку, но вот эти проклятые штаны…

Тем не менее граф Сноудон продолжал идти, уже почти не обливаясь потом – воды в организме не хватало, солнце вытопило чертову воду. Он старался делать неглубокие выдохи – при выдохе тоже теряется вода – и идти в тени деревьев, не выходя на открытое солнце.

Потом он увидел протоптанную тропинку и поспешил по ней, надеясь на чудо. И Господь явил ему чудо – в виде заботливо оборудованного родника с большим черпаком, выложенным камнем ложем родника и крестом высотой не меньше семи футов над тем местом, откуда извергалась вода. Получается, вода была еще и освященной.

Лейтенант напился, достал упаковку презервативов и использовал два из них, чтобы набрать воды про запас. Повеселевший, он тронулся дальше – теперь он сможет идти не меньше суток, даже если не найдет еще воду.

Эти места поражали лейтенанта своей безлюдностью. В Уэльсе тоже не так уж много людей… Было много во времена промышленной революции, было много, когда работали шахты, выдавая на-гора самый качественный в мире уголь – кардифф, а теперь он сам со сверстниками играл в заброшенном шахтерском поселке и как-то раз чуть не свалился в шахту. Но тут… такое ощущение, что попал на землю в самые первые часы после мироздания. Ослепительное палящее солнце, рощи, перелески, меловые холмы – и ни следа человека. Только дорога – он держал ее в виду, по ней еще не проехала ни одна машина.

Потом он услышал шум трактора и решил, что поторопился с выводами.

Трактор он обошел – судя по тому, что он увидел, кто-то заготавливал сено – и решил, что надо быть осторожнее. Большое количество выпитой воды дало о себе знать – вода вышла из него вместе с потом, образовав соляную корку; в местах, где ткань постоянно соприкасалась с кожей, уже образовались потертости, которые вот-вот грозили превратиться в кровавые, вызывающие мучительную боль из-за содранной кожи и высыпающей соли раны. Граф укорил себя за поспешность – он был из отряда военных альпинистов, не знал многого про пустыню, но то, что так поспешно и много пить после обезвоживания нельзя – знал. Решившись на отчаянный шаг, он сбросил рубашку совсем и, голый по пояс, со свернутой за спиной одеждой двинулся далее.

К зданию, которым заканчивалась дорога, он вышел ближе к закату…

Здание это с первого взгляда не оставляло сомнений в том, что оно обжито и используется людьми. Двери были закрыты, но прямо у дверей стоял трактор, а над трубой, которую видел граф, поднимался дымок. Это здание не было похоже на коммуну, он подумал, почему решил – нет детей. Где сельскохозяйственная коммуна – там всегда играют дети, и там, где живут простые люди, – тоже играют дети. Дети – неотъемлемая часть любого человеческого общества, их не удержать в четырех стенах, они обязательно выбегут наружу, чтобы жадно познавать открывающийся перед ними мир. И если детей нет – значит, это либо монастырь, либо что-то похуже.

За время, прошедшее до заката, граф видел послушников в черном, загоняющих скот внутрь стен, – ровно семь толстых, упитанных коров с телятами. Он видел проехавший трактор, везущий на небольшой тележке какие-то орудия, и видел еще пару десятков людей в черных (как они выживают в такую жару?) сутанах, откуда-то возвращающихся и заходящих в здание. Он не увидел ни одной женщины, ни одного ребенка, только людей в черных сутанах – это был монастырь. Все становилось на свои места, в том числе и то, почему тут нет сигнала сотовой связи – монахи могли попросить сотовую компанию ничего здесь не устанавливать, монахам не нужен сотовый. И все-таки его что-то беспокоило. Безлюдность, что ли?

Он посмотрел на экран своего мобильного коммуникатора – его он в последнее время использовал как фотоаппарат. Сигнала не было, из трех палочек, показывающих уровень сигнала, не горела ни одна из них.

Не зная, что происходит с объектом слежки, он решил остаться еще на ночь. Фургон ехал сюда не просто так, иначе бы он давно покинул монастырские стены. И если фургон был здесь – в совокупности с тем, что он видел пару ночей назад, – люди в этом монастыре отнюдь не отличались миролюбием…

Устраиваясь на ночлег, он решил немного пошарить по окрестностям и нашел сад с какими-то необычными, но очень вкусными плодами. Много брать было нельзя, но он решил, что исчезновения нескольких не заметят. Плоды были вкусными, с косточкой, чем-то похожие на персик…

На ночь он устроился у самой дороги. Решив, что если услышит шум машины, то проснется. Сигнала здесь не было, а значит, коммуникатор с будильником ему ничем не мог помочь.

Утром он проснулся от шума трактора и успел отползти достаточно далеко, чтобы увидеть все остальное. Из ворот монастыря выехал тот самый фургон, водитель, скорее всего, был тот же самый. Лейтенанту удалось хорошо разглядеть фургон – судя по надписям на кузове, он принадлежал сантехнику, специалисту по трубам. Для монастыря это было совсем ни к селу ни к городу: монастырь старый, какие тут трубы? И если они здесь и есть – неужели сантехник оставался здесь на ночь? Зачем?!

Сделав как можно больше снимков, граф Сноудон повернул назад…

Обратный путь был намного быстрее, потому что он знал, где идти и чего опасаться. Насторожило его вот что: уходя от родника, он оставил метку в виде сломанной травинки на тропе. Теперь она была втоптана в пыль – это значило, что к роднику кто-то ходил, кто-то, кто, возможно, знает и о его визите и остался понаблюдать. Напившись, граф осмотрелся по сторонам, очень внимательно осмотрелся, но ничего не обнаружил и двинулся дальше.

Как только он увидел закрашенную первую полоску, он моментально набрал номер своих людей. Он откровенно опасался – человек в фургончике на его глазах убил не меньше десяти человек. Если он не опасен для их подопечной – тогда кто опасен?

И что это вообще за человек? Из банды убийц… Но разве банда убийц занимается сельским хозяйством?

– Как дела, парни? – поинтересовался лейтенант. – Не упустили пташку? Видели ее?

– Да, сэр, мы на месте. Пташка вот-вот может сорваться, но пока здесь. Тот парень приехал, на фургоне.

– Черт… он у нее в домике?

– Да, сэр. Прикажете действовать?

Лейтенант с трудом подавил наступательный порыв. Если бы он хотел ее убить, он бы уже убил ее там и бросил в огонь. Возможностей была масса.

– Отставить. Только наблюдение. Что там с Дейлом?

Дейл был четвертым бойцом патруля, он остался в Риме на хозяйстве.

– Все тихо. Никакого движения. А у вас что, босс?

– Пустышка.

– Понятно…

– Все, до связи…


На прежнем месте он хотел было идти напрямую к мотоциклу, но что-то заставило графа броситься на землю и застыть. Он лежал так с полчаса, прежде чем понял, что происходит.

За выездом на трассу следили. Он был в этом уверен.

Использовав режим зума и видоискатель в коммуникаторе, графу удалось рассмотреть, что следят из небольшой «Альфа-Ромео», причем, судя по обвесу, – модификация «Quadrifoglio», четырехлистник – так называются модификации с полным приводом, причем очень хорошим, раллийным полным приводом. Он сфотографировал машину вместе с номером и переслал фотографию Рику, судя по звукам, опять подкреплявшемуся. Он скинет ее в римскую квартиру, а Дейл постарается что-то узнать, тем более что у них есть незаконным образом полученный пароль к базам данных Интерпола.

Ближе к вечеру он понял, что машина стоит здесь не просто так и что ему противостоит (пока не противостоит, но мало ли) грамотный противник. Во-первых, этот человек каждый час переставлял машину, но так, чтобы видеть съезд с дороги. Во-вторых, перед закатом он вышел размяться, и граф увидел его самого. Старше его… лет на десять, не меньше, но это ничего не значит. Скорее наоборот… В САС разрешалось служить в боевых подразделениях до сорока лет, а обычно солдаты служили где-то с тридцати до сорока; с выслугой год за два и год за три в зоне боев очень неплохо получалось. И потому граф, которому в этом году должно было исполниться тридцать, знал, насколько опасны солдаты в этом возрасте: пусть они не такие безбашенные, как молодежь, но они на пике своей формы, вдобавок к чисто физическим показателям прибавляется осторожность, опыт, расчетливость. Такие люди в большинстве своем прошли боевые действия, многие не раз, получили реальный опыт, какой не получишь никак иначе. Человеку, которого он видел, было что-то около сорока, но по тому, как он двигался, когда выполнял простейшие упражнения, разминая затекшие мышцы, граф понял, что этот человек все еще опасен. Средних лет, рост в районе шести футов, ничем не примечательное лицо, очень короткая стрижка, почти наголо – так стригутся военные. Если у него еще есть оружие… У него самого-то оружия нет.

Граф сделал несколько снимков и переслал их по тому же самому пути – чтобы попытаться опознать этого человека. У них была связь с Лондоном – неблизкая, кружным, можно сказать, путем, но была.

Всю ночь граф спал вполглаза, опасаясь неприятностей. К мотоциклу он так и не подобрался – счел, что немедленно будет обнаружен. На всякий случай граф подобрал палку, несколько камней и с помощью веревки, несколько футов которой были всегда с ним, сделал пращу. Опасное в умелых руках оружие – в своем, графском лесу он даже сбивал фазанов камнем, подкрадываясь к ним на близкое расстояние…

Утром граф проснулся как раз вовремя для того, чтобы увидеть, что произойдет. Снова проехал этот проклятый фургон и следом за ним пошла эта самая «Альфа». Граф смотрел на происходящее через тактический прицел – магнифайер, снятый с винтовки. К его удивлению, человек в «Альфе» даже не пытался следить за фургоном, он просто обогнал его и начал сигналить. То есть они знали друг друга! – это на корню разрушило теорию графа о том, что неизвестный может быть полицейским.

На пределе видимости – все-таки магнифайер с трехкратным увеличением совсем не то, что бинокль или подзорная труба – граф Сноудон наблюдал, как машины, и «Альфа» и фургон, свернули с дороги там, где была придорожная траттория, та самая, в которую и он хотел зайти за водой. Он увидел, как эти двое вышли и обнялись… получается, они старые друзья и давно знают друг друга. Какое-то время – недолго – они были в траттории, наверное, перекусили, а потом вышли и сели в машину, в тот самый фургон. Поехали назад – и свернули с дороги на том самом съезде. В сторону монастыря!

Граф Сноудон сделал еще несколько снимков. Когда фургон растаял за поворотом, он сорвался с места и побежал к тому месту, где оставил свой мотоцикл.

Мотоцикл был на месте, ровно там, где он его и оставил. Граф выкатил его на дорогу, оседлал – мотоцикл завелся с полоборота. Сейчас он был готов убить за несколько минут душа.

Но перед душем надо было кое-что сделать…

Мотоцикл граф остановил на стоянке. Неспешно пошел в сторону траттории. Рядом с «Альфой» незнакомца споткнулся, и за то время, пока поднимался, успел установить на машине небольшой маяк-передатчик. Отряхнулся, пару раз помянул Деву Марию, с независимым видом вошел в тратторию.

– Скузи…

– Си, синьор. – Владелец траттории, пожилой итальянец в фартуке обратил внимание на клиента.

– У вас свежий лимонад?

– Конечно свежий, синьор, у нас самый лучший лимонад, какой только может быть. У моего тестя большие сады совсем недалеко отсюда…

Граф положил на стол бумажку в тысячу лир. Чертова инфляция…

– Хорошо, тогда самый большой бокал лимонада, какой вам удастся сделать. И пиццу, скажем… с грибами. Мне еще надо добраться до Рима.

– Путешествуете, синьор?

– Да, на мотоцикле. Решил проехать по всей Африке тоже…

– Опасное дело, синьор…

Граф Сноудон подмигнул:

– Мы не выбираем простых путей…


– Слава Богу!

Именно этими словами встретил нас аббат Марк в своей келье. Православные христиане никогда не благодарили друг друга. Они всегда благодарили только Бога. В этом православие было схоже с исламом, только в православии не было и следа той ненависти, которая отличает радикальный ислам. Хотя… раскололи же когда-то и веру, и страну, лучших – изгнали[12]

– Слава Богу, – подтвердил я, – что вижу вас в добром здравии.

– Увы… сын мой, не совсем в добром. Но Господь даст, поживем еще. Не даст – так и помирать не страшно.

Аббат Марк, бывший русский разведчик, учреждавший со мной резидентуру в Персии, сразу после подавления мятежа размашисто перекрестился, и я последовал его примеру. Послушник Тихон, который здесь брат Витторио, – тоже.

– Сыт ли ты, сын мой?

– Об этом потом. Я по делам…

Аббат посмотрел на послушника:

– Разве ты не накормил гостя, постучавшегося в нашу дверь?

На самом деле я был не против поесть нормальной горячей пищи, ибо не ел ее уже несколько дней. Но сначала – про дела.

– Благодарю вас, отче, но телесное ничто перед духовным…

– Так ты вернулся на эту землю для того, чтобы впустить благодать в душу свою?

– Нет, отче. Для того чтобы убить генерала Абубакара Тимура. Он где-то здесь, я это точно знаю.

Аббат с печальным видом кивнул.

– Я понимаю, что это совсем не по-христиански, но…

– Это по-христиански, сын мой… – перебил меня аббат, – ибо «не убий» не значит «не защити». Если ты делаешь то, что ты делаешь ради защиты своей страны и людей, живущих в мире с Господом, в этом нет греха.

– Оригинальная трактовка, отче…

– Какая есть… – Аббат еще раз перекрестился, словно призывая Господа в свидетели словам своим. – Церковь, сын мой, должна не только служить Господу, но и служением своим отвращать время Страшного суда. Мы пастыри и должны духовно окормлять пасомых нами, наставляя их на путь истины, путь, ведущий ко Христу. Как можно пройти его, если идет война, если на твою землю и твой народ напали? Несколько сот лет назад, когда решалось – быть или не быть Руси, чернец Пересвет вместе с людьми божьими вышел на Куликово поле и сразился с татарами. Можем ли мы уклониться от битвы? Можем ли мы осквернить свои уста благостной ложью и завести народ, пасомый нами, в гнилое болото? Нет, не можем. И мы говорим: не убий – не значит не защити. Только знай, что в деяниях твоих и в том, что в сердце твоем, ты дашь ответ перед Богом…

Я положил на стол сотовый.

– Это я нашел в машине. Желаете посмотреть, что здесь записано?

Аббат кивнул. Я поставил на запись.

Смотрели – в мертвой тишине. Картинки я поставил на автоперемотку…

– У Витторио добрая душа… – сказал аббат, когда все закончилось.

– Что, по-вашему, он должен был сделать? Убить свидетеля? – поинтересовался я.

– Нет, выкинуть мобильник… – сказал аббат, – вместо того, чтобы возить его, надеясь вернуть. Но, видно, на то Божья воля…

– Скорее это воля кое-кого с рогами, отче…

– Не поминай… – махнул рукой аббат Марк.

– Я интересуюсь этим потому, отче, что я знаю эту женщину. Именно она лично видела генерала Абубакара Тимура меньше месяца назад, в Каире. Причем прилетел он туда рейсом из Италии. У меня есть серьезные основания полагать, что здесь, в итальянском коро… теперь уже республике, кто-то дает генералу приют, и именно поэтому мы не можем найти его. Мы ищем его в мусульманских странах среди мусульман, но никто и никогда не искал его среди христиан, в странах, где почитают Христа. Это первое. Второе – у меня есть серьезные основания полагать, что в Италию – возможно, что и в Ватикан – были вывезены деньги, являющиеся частью польской казны, а кроме того – и деньги, принадлежащие шахиншаху Мохаммеду Хосейни. Это десятки миллиардов золотых рублей, и они принадлежат точно не генералу Тимуру. Третье. Я не знаю, как объяснить эти снимки, но их сделала женщина, которая теперь уже точно влипла в эту историю по уши. Поэтому, если она у вас, я прошу разрешения хотя бы поговорить с ней, чтобы прояснить этот вопрос. Кто ее послал сюда, зачем, с какой целью.

– Так тебе нужны деньги, женщина или Тимур?

– Прежде всего Тимур, – сказал я, – деньги можно заработать, но тех, кто убит, – уже не вернешь. Но и эти деньги имеют для меня большое значение, и не потому, что я зачарован блеском злата, так сказать. Если я прав, то генерал Тимур имеет доступ к этим деньгам, возможно полный, скорее всего ограниченный, и использует их для финансирования террора и дестабилизации обстановки в Афганистане, северных провинциях Индии, в других местах. Только проценты с основного капитала дадут ему возможность бесконечно финансировать терроризм. Пока мы не выявим и не остановим этот денежный поток, террор будет продолжаться, ситуация в Афганистане уже нетерпимая. Что же касается женщины – она увязла в этом очень глубоко и каким-то образом, пусть не прямо, имеет отношение к этому делу. Я должен узнать, какое именно. Кроме того, я просто хочу уберечь ее от большой беды. Она из тех, кто идет по узкому мосту над пропастью с закрытыми глазами и просто не видит, что внизу – пропасть. Это нельзя назвать смелостью – это безрассудство.

– То есть ты полагаешь, что Ватикан мог наложить руки на деньги шахиншаха и Польши? – переспросил аббат.

– Да, отче.

– Расскажи подробнее.

– Это только предположения – в основном.

– Расскажи… и с Божьей помощью мы попытаемся разобраться с этим.

С Божьей помощью…

Я думал об этом долго… Очень долго. По моим прикидкам получалось примерно так: Луна ди Марентини, прибыв в Персию, стала личным конфидентом шахиншаха. Ее никто не воспринимал всерьез: на Востоке не принимают всерьез женщин, а падших женщин – не воспринимают всерьез вдвойне. В то же время – она была умна, она получила хорошее образование в Италии, она была дворянкой (на Востоке это ценят больше, чем у нас), и никто не говорил, что она была падшей. Да, она содержала бордель… но это не значит, что она продавалась там сама. Вероятно, она была верна шахиншаху, которому, конечно же, льстила любовь умной, образованной, красивой европейской женщины. Наверняка она ему и информацию подбрасывала, ведь в борделях, а в ее бордель ходили старшие офицеры и высшие чиновники, мужчины не держат язык за зубами. И, наконец, она помогла шахиншаху выстроить схему перевода денег в Италию, точнее – в Ватикан. Как? А очень просто. Через своего родственника, скорее всего близкого родственника – Пьетро Антонио Салези ди Марентини, викарного кардинала Римской епархии. Я навел справки – викарный кардинал значит примерно «освобожденный кардинал», то есть кардинал, не имеющий какой-то своей территории и занимающийся какими-то делами, не дающими ему свободного времени, чтобы полноценно служить Богу. Учитывая тот факт, что он служил в Риме, он наверняка был кем-то вроде администратора и занимался в том числе делами банка Ватикана, был при нем то ли председателем Совета директоров, то ли председателем Наблюдательного совета. А это значило, что он имел возможность принимать, отмывать и размещать огромные суммы. И при полной анонимности, ибо Ватикан считается государством и на любые вопросы может просто не отвечать.

Вполне может быть и то, что кардинал Пьетро Антонио Салези ди Марентини возглавлял ватиканскую разведку. Которая существует и представляет собой серьезную опасность, даже если кому-то не хочется в это верить.

Примерно то же самое произошло и с польской казной. Все это усугублялось тем, что на тот момент папой был бывший краковский архиепископ Кароль. Он мог принять деньги просто потому, что надеялся за счет их в нужный момент раздуть пламя нового рокоша. Тогдашний папа в первые же годы после своего избрания стал свидетелем самого страшного рокоша за последние сто пятьдесят лет, который буквально залил кровью всю Польшу – и не может быть, чтобы он не хотел это повторить.

Генерал Абубакар Тимур какое-то время был начальником службы безопасности Персии, САВАК. Более того – он был последним начальником этой службы, и в этом качестве он был еще и личным конфидентом Его Светлейшего Величества. Я предполагаю, что до мятежа в Персии он достоверно узнал и о делах Луны, и о том, от кого может происходить Люнетта, дочь Луны, которую я нашел в Тегеране после мятежа. Когда был жив Светлейший, он вряд ли бы рискнул, за это его могли просто растворить в кислоте. Но вот когда Светлейшего разорвало на куски танковым снарядом…

Вероятно, он прибыл в Рим, нашел контакт с кем-то из Ватикана и начал шантажировать их. Самым банальным образом – с одной стороны, угрожая террором, с другой стороны, обещая дать информацию в прессу, сообщить кому следует и так далее. На эти деньги могла претендовать Россия как правопреемница Персии, их могла конфисковать Италия. В итоге генерал Тимур и наверняка тот же кардинал Марентини пришли к соглашению: банк Ватикана пользуется деньгами (востребовать-то некому, они об этом знают, по сути, всю сумму на прибыль можно списывать), а взамен отстегивает генералу некую сумму. На террор против России – в Ватикане Россию ненавидят не меньше, хотя бы из-за православия и из-за того, что рыцари с одного крестового похода не вернулись. И еще – Ватикан предоставляет генералу логово. Самое надежное и удобное. Такое, какое я и предполагал – крупный город-миллионник, со всеми современными средствами коммуникаций, со значительным количеством сдающегося жилья, позволяющего постоянно перемещаться, с хорошо развитыми транспортными коммуникациями, позволяющими при необходимости быстро и незаметно покинуть город. Так происходило несколько лет, пока генералу (видимо, обнаглевшему от безнаказанности) не довелось напороться в аэропорту на журналистку, которая до этого работала в Персии и которая не поленилась полететь следом, а потом и сообщить.

Был в этой истории и еще один банк. Банка ди Рома. По моим прикидкам, в этой схеме он был нужен для того, чтобы снизить риск разоблачения банка Ватикана. Все же банк Ватикана – не розничный банк, это скорее банк кэптивный, причем с ограниченным кругом операций. Он не имеет большой филиальной сети, не может, скажем, выдавать ипотечные кредиты населению. Нужен был еще один банк, именно розничный банк, с широкой филиальной сетью, зарубежными отделениями, полной банковской лицензией. Такой как Банка ди Рома, который к тому же раньше был филиалом банка Ватикана, папским банком. Двухходовка – банк Ватикана финансирует Банка ди Рома, увеличивает его собственный капитал, а Банка ди Рома на эти деньги проводит классические банковские операции и вводит их в оборот. Если будут задавать вопросы, Банка ди Рома покажет поступления от банка Ватикана (в конце концов, оба входят в Католическую банковскую федерацию), а банк Ватикана откажется отвечать на вопросы, сославшись на суверенитет Ватикана. И все. Но был один момент – нужно было обеспечить управляемость Банка ди Рома. Любой ценой. Тогда в Милане похитили сына барона Карло Полетти, давнего врага Луны ди Марентини, по сути, и изгнавшего ее из Италии. Таким образом, она и расквиталась со своим давним врагом и обидчиком и сделала дело – то самое, нужное шахиншаху. Теперь барон был под двойным прессом. С одной стороны – пресса называла его гениальным финансистом, хотя он всего лишь пристраивал деньги шахиншаха (потом и поляков) – и он не мог остановить этот поток, иначе бы его слава гениального финансиста быстро накрылась. С другой стороны – где-то держали в заложниках его сына, наверняка где-то в Персии. Сейчас скорее всего он оказался в руках генерала Тимура. Это еще один козырь для торговли с Ватиканом.

Где-то в этой истории было место и для британской разведки. Сэр Джеффри Ровен, который тогда ее возглавлял, был католиком (для Великобритании немыслимое дело), и когда на время удалился от дел – стал священником в тихой скромной церквушке на Сицилии. Священниками просто так не становятся, видимо, он имел контакт с Ватиканом на самом высоком уровне. Впрочем, британская разведка имела такие контакты и до сэра Джеффри, это несомненно. Можно предположить, что здесь мы имеем дело с доигрыванием великой шахматной партии, начавшейся в середине семидесятых и закончившейся в восемьдесят втором – восемьдесят третьем годах. Британия тогда выиграла вчистую. Им удалось на ровном месте провернуть политику САСШ на сто восемьдесят градусов – при том, что несколько лет назад САСШ и Россия вместе воевали с Японской империей. Им удалось не допустить создания Великой Италии, прорыва Италии в Латинскую Америку: страна, пережившая двадцатилетний экономический бум, свалилась в коммунистическую революцию. Им удалось смешать все карты немцам в Аргентине, не допустить превращения Аргентины в сверхдержаву с помощью немцев, отстоять Фолкленды, где потом обнаружили запасы нефти на шельфе. Им удалось взорвать Польшу – именно взорвать, такого страшного мятежа не было полтора столетия, и в результате соединения русского флота не смогли прийти на помощь германцам в южной части Атлантического океана. Полоса везения Британии прервалась только в девяносто втором – с краха бейрутского мятежа, который должен был стать стартом передела сфер влияния на Ближнем Востоке. Все это в немалой степени было сделано с помощью Римской католической церкви: один папа умер через месяц после интронизации, другой был русофобом, он не смог предотвратить ни коммунистический мятеж в Италии, ни рокош в Польше, католики духовно окормляли коммунистических террористов в Латинской Америке, были даже планы создания католического коммунизма. Британская разведка специализировалась на создании проблем с революционерами и сепаратистами для геополитических врагов Британии. Так, на Кавказе они то хотели создать Великую Черкесию, то пестовали учение мюридизма, предшествующее всем учениям, относящимся к категории радикального ислама. Связка антироссийских сил в Ватикане и лондонских русофобов на этом фоне более чем логична, она предопределена историей.

Дальше – в моем понимании что-то произошло, причем произошло это совсем недавно и было связано с германской разведкой. Сразу после папы-поляка появился папа-немец. Не может быть, что Священная Римская империя и ее разведывательные органы безразлично к этому отнеслись, тем более у них самих столько проблем с католиками. О том, что игра была жесткой и в игре участвовала германская разведка, свидетельствовало то, что папа родом из Германии погиб в первом же своем зарубежном визите в результате террористического акта. А на его место был избран влиятельный итальянский кардинал, что свидетельствовало о том, что старые ватиканские кланы разобрались и взяли верх в борьбе с чужаками…

Была в этой истории и работа против нас, против России, что оправдывало мое вмешательство. Очевидно, именно Ватикан предоставил британской разведке свои агентурные сети для проникновения в Россию и проведения подрывных акций в Персии и Польше. В какой-то степени Ватикан контролировал и ситуацию, а как могло быть иначе, если через Ватикан проходили личные капиталы Шахиншаха. Все очень запутанно, эта интрига длилась лет двадцать, но где-то среди всего этого есть рациональное зерно. И его надо только найти…

Аббат слушал меня, прикрыв глаза. Можно было подумать, что он уснул, но это не так, я мог поклясться, что он все слышит, оценивает, взвешивает, раздумывает, как поступить. Это был очень умный человек, он начинал в те времена, когда в стране добивали остатки коммунистов, а заканчивал службу уже в Персии, противостоя самому оголтелому махдизму. Это очень умный человек…

– Вот и все, что мне известно, отче, – сказал я. – Я уверен в том, что в этом что-то есть. Но пока не могу связать некоторые события в единую цепь.

Аббат Марк тяжело вздохнул:

– Горе тем, кто не ведает, что творит, горе…

– О чем вы?

– В двухтысячном году в Габии, недалеко от Рима, при раскопках археологи нашли необычный гроб, сохранившийся еще с римских времен. Этот гроб был необычен тем, что сделан он был не из дерева, а из свинца, причем свинца на него пошло около пятисот килограммов. В Риме свинец был одним из самых дорогих и востребованных металлов, пятьсот килограммов свинца стоили целое состояние. Кому же потребовалось тратить пятьсот килограммов свинца на гроб и кто должен был лежать в таком гробу, а?

– Ярко зарево их костра, среди них и моя сестра. И, наверное, вас наградит, кто на троне свинцовом сидит[13]… – процитировал я.

– Что это?

– Стихи. Автора не помню… прочитал где-то, – сказал я.

– Хорошие стихи. Местные специалисты доставили гроб в Рим, но не смогли разобраться, что в нем. Вскрыть его не решились, аппаратуры, чтобы просветить гроб через пятьсот килограммов свинца, не было. Тогда его перевезли в САСШ – там сказали, что аппаратура, способная просветить гроб, не вскрывая его, у них есть. И говорят, что его просветили.

– Когда? – спросил я, подозревая неладное.

– В две тысячи втором году. – Аббат Марк посмотрел на меня. – По нашим данным, в последних числах августа…

Я не знаю, удалось ли мне сохранить самообладание. Но с этого момента я поверил в происходящее бесповоротно. Потому что аббат Марк не мог знать того, что знал я – в последних числах августа две тысячи второго года в Североамериканских Соединенных Штатах едва не взорвались две атомные бомбы, после чего могла последовать Вторая мировая война, но многим более страшная, чем та, которая произошла два года назад. Скорее всего, эта война закончилась бы гибелью в атомном огне всего человечества.

Но все же я был вынужден оперировать реальными категориями. Свинцовый гроб к их числу не относился…

– Прошу прощения, но я вынужден оперировать реальными категориями. Я знаю о вас как о людях, имеющих очень пристальный интерес к Ватикану. Можно сказать, что вы его изучаете. Потому я прошу у вас совета. Прошу осветить мне дорогу во тьме…

Аббат открыл глаза.

– Дорогу во тьме… Ты даже не знаешь, сын мой, сколь точно это определение… Дорога во тьме…

Я ничего не ответил.

– Для начала я расскажу тебе о Ватикане, сын мой. Ибо история его грешна, грешна настолько, что мало кто осмелится в это поверить, какие бы доказательства тому ни были бы предъявлены. Алессандро Борджиа, став Папой, не перестал при этом быть отравителем. Судьба сокровищ… а это были несметные сокровища, сын мой, остается неизвестной, хотя прошло несколько сот лет. Не так просто Папа строил военные замки, ибо было за что.

Аббат откашлялся.

– Ты должен знать, что Ватикан всегда стоял на деньгах. В Средние века система приходов, монастырей, епископств, кардинальского служения и, наконец, папского была системой, объединявшей всю Европу. Деньги! Первая в мире система взимания налогов. Десятина – ее платил каждый, опасаясь отлучения, что часто означало смерть. Сожжение на кострах… как думаешь, действительно все, кто был сожжен, имели сношения с Ним? Или просто не платили десятину? Даже сейчас пожертвование церкви освобождается от всех податей, а многие изрядно нагрешившие считают, что спасутся, если завещают накопленное церкви – и делают это. Деньги, деньги, деньги. Проклятые деньги.

Аббат снова закашлялся.

– В Ватикане есть человек, который знает все о деньгах. Кардинал-камерленго, помимо обязанностей камерленго он исполняет обязанности генерального суперинтенданта доходов Ватикана. То есть знает все о том, какие деньги приходят в Ватикан и какие уходят. На твоем месте, если есть хорошее прикрытие, я бы бил в самый центр! Вот сюда!

Аббат стукнул кулаком в грудь.

– Как его имя?

– Да Скалья. Тебе нужен кардинал да Скалья. Он был кардиналом-камерленго двадцать с лишним лет.

Да Скалья! Еще одна фамилия из списка!

– Кардинал… как?

– Кардинал-камерленго. Эта придворная должность одна из самых высоких в Ватикане. Человек, занимающий ее, при достаточном уме может вертеть папой как хочет. Если хочешь узнать про деньги – задай ему пару вопросов, и узнаешь…

– Как быть, если он не захочет отвечать?

– Захочет… Он ведь из рыцарей Соломонова храма. Просто напомни ему это, если он не захочет с тобой разговаривать. И он захочет…

Аббат подмигнул:

– А если захочешь, чтобы он сказал тебе все, что знает, напомни ему про жертвенник Соломонова храма, окропленный кровью. И скажи, что знаешь, где он…


Когда мы с Тихоном вышли из кельи, собираясь поехать и забрать Крис, я все еще не мог поверить в то, что услышал.

Рыцари Соломонова храма…

Этот древний рыцарский орден был известен под другим названием – орден тамплиеров. Орденом Соломонова Храма его назвали по тому месту, где находилась его штаб-квартира – на месте разрушенного Храма Соломона, величайшего чуда света, разрушенного вследствие падения Израиля[14]. Его основной задачей считалась защита паломников при паломничестве в Святую землю, хотя на деле это была едва ли не первая в мире частная военная корпорация вкупе с финансовой.

Мы мало стремимся знать о тех временах, сознательно объясняем все дикостью, а меж тем все имеет разумное объяснение. Орден образовался после первого Крестового похода, когда оказалось, что мало захватить Гроб Господень, надо его еще и защищать. Французский дворянин Гуго де Пейн вместе со своими восемью родственниками создал орден для защиты паломников и Гроба. Первоначально этот орден назывался орденом нищих рыцарей – они были настолько бедны, что не могли позволить себе лошадь для каждого рыцаря, и оттого их печать долгое время представляла собой изображение двух всадников на одной лошади. Орден быстро приобрел и сторонников, и крупные земельные наделы, причем как именно – не говорится. А все очень просто. В Западной Европе царствовал майорат, то есть владения отца передавались старшему сыну целиком и полностью, младшие не получали ничего, сколько бы их ни было и сколько бы ни было богатства. Именно младшие сыновья дворянских родов пошли в Крестовый поход, алкая не столько Гроба Господня, сколько несметных сокровищ, по преданиям, хранящихся рядом с ним. А потом они вернулись обратно… опытные, пролившие кровь, с оружием. А ведь если старший умрет, что своей смертью, что не своей – наследство будет их, верно? А для того чтобы никто не смел призвать их к ответу, нужно было вступать в орден, как объединение таких же, как ты, как крупную по тем временам военную силу. Что-то вроде круговой поруки при непрерывном упоминании Господа.

Далее – тамплиеры придумали и вовсе поразительный бизнес. Среди христиан того периода считалось очень почетным совершить паломничество к Гробу Господню, примерно так, как сейчас мусульмане совершают намаз. Путь был трудным и долгим, его мог выдержать не каждый, и не каждый мог себе это позволить, но совершить паломничество было великой честью, на это решались богатые люди. Чтобы совершить паломничество, нужны были деньги, наличные деньги. Их можно было получить в монастырях, перешедших под контроль тамплиеров – если ростовщики брали до сорока процентов годовых, то орден скромно удовольствовался десятью. Залогом служила принадлежащая путешественнику плодородная земля и доходы с нее, под нее тамплиеры ссужали деньги с дисконтом в одну треть – то есть две трети стоимости земли[15]. А куда эти деньги шли? Правильно, тамплиерам, которые формировали караваны паломников и обеспечивали их безопасность на всем пути каравана к Гробу Господню и обратно. Потому-то они и могли себе позволить десять процентов годовых вместо сорока – заемные деньги-то оказывались в их же кармане. В тысяча сто тридцать девятом году папа Иннокентий II издал буллу, согласно которой любой тамплиер имел право свободно пересекать любую границу, не платить никаких налогов и не подчинялся никому, кроме папы римского. Ну не замечательно ли, а?

Итак, паломник получал деньги взаймы, отдавал их займодавцу же за защиту, путешествовал, возвращался и начинал отрабатывать долг. А если не отрабатывал – орден забирал у него плодородную землю. И чего же удивительного в том, что за полтора века из ниществующих рыцарей храмовники стали богатейшим орденом Европы? Орденом, богатству которого позавидовали короли и даже сам папа.

Считается, что именно зависть и желание конфисковать богатства ордена стали причиной массовых арестов и казней тамплиеров. Но сейчас аббат Марк сказал мне, что это было не так и причины были намного глубже…

Захватившие Гроб Господень крестоносцы нашли в Иерусалиме свитки, относящиеся к дохристианскому периоду жизни евреев. Кроме того, они захватили живыми несколько колдунов и специалистов по различным тайным обрядам. Именно там, в Иерусалиме, у освобожденного Гроба Господня многие переняли сатанинский культ поколения Бафомету, а также все его атрибуты. В их числе было тайное поклонение идолам, в том числе идолу, представляющему собой кота, гомосексуализм как способ братания и поддержания братства, ростовщичество как способ зарабатывать на жизнь, тайные убийства и отравления как способ исправления несправедливости. А еще они научились приносить Господу человеческие жертвы в виде детей или невинных девушек, у которых во время обряда нужно было выпустить кровь до последней капли.

Именно с первого Крестового похода пошла и укоренилась чудовищная ересь соломонизма, где христианские обряды смешивались с ростовщичеством, гомосексуализмом и ритуальными убийствами. По сути, это был путь к Сатане.

Разгром ордена начался с Франции. Некий человек, приговоренный к смертной казни – его имя потом так и не удалось установить, – добился личной аудиенции короля, молодого Филиппа Четвертого Красивого. На ней он рассказал королю о том, как он исповедовал одного преступника, а тогда допускалось, что преступники исповедовали один другого. Преступник занимал высокое положение в ордене тамплиеров и многое рассказал на исповеди. О том, например, что церемония вступления в орден включает в себя оплевывание креста и страшные богохульства, высказываемые вслух. О том, что члены ордена занимаются спиритизмом, гаданием, устраивают сексуальные оргии с детьми обоего пола. О том, что орден давно занимается ростовщичеством[16], взяточничеством, спекулирует хлебом. О том, наконец, что обладая немыслимыми финансовыми возможностями, он подкупил либо поймал в кредитную кабалу больше половины рыцарских родов Европы, заставив их служить себе, а не суверену. Были там и слова о приносимых человеческих жертвах.

Филипп Красивый помиловал этого человека, наградил кошелем монет, собрал наиболее верных рыцарей и приказал действовать. В официальной истории считалось, что он просто решил ограбить орден, забрать себе его богатства, размер которых он осознал, выслушав смертника, но Аббат Марк сказал, что все сказанное про орден было чистой правдой. Крестьяне шарахались от замков, где проживали члены ордена, как от чумы. Слухи шли по стране один страшнее другого.

Хуже того, у короля появилось основание подозревать этих людей не только в богохульстве и спекуляции, но и в государственной измене. Вот слова аббата Альфонса Луи Констана, он же еврей Элифас Леви, высказанные им в труде «История Магии».

В 1118 году на Востоке рыцари-крестоносцы – среди них были Жоффрей де Сен-Омер и Хуго де Пайен – посвятили себя религии, давши обет константинопольскому патриарху, кафедра которого всегда была тайно или открыто враждебна Ватикану со времен Фотия. Открыто признанной целью тамплиеров было защищать христианских пилигримов в святых местах; тайным намерением – восстановить Храм Соломона по образцу, указанному Иезекиилем. Восстановленный и посвященный Вселенскому культу, Храм Соломона должен был стать столицей мира. Чтобы объяснить название тамплиеры (храмовники), историки говорят, что Балдуин II, король Иерусалимский, дал им дом в окрестностях Храма Соломона. Но они впадают здесь в серьезный анахронизм, потому что в этот период не только не оставалось ни одного камня даже от Второго Храма Зоровавеля, но трудно было и определить место, где эти храмы стояли. Следует считать, что дом, отданный тамплиерам Балдуином, был расположен не в окрестности Соломонова Храма, а на том месте, где эти тайные вооруженные миссионеры Восточного патриарха намеревались восстановить его.

Тамплиеры считали своим библейским образцом каменщиков Зоровавеля, которые работали с мечом в одной руке и лопаткой каменщика в другой. Поскольку меч и лопатка были их знаками в последующий период, они объявили себя Масонским Братством, то есть Братством Каменщиков.

Считается, что европейское масонство (Братство Каменщиков), принесшее на континент столько зла, ставшее причиной падения Франции, появилось как бы просто так, на ровном месте, прямо со всеми его сложными ритуалами, со сложной системой званий и чествований. Но, по словам отца Марка, явно знавшего, о чем он говорит, масонство появилось на месте разгромленного ордена тамплиеров, которому удалось эвакуировать и часть членов, и большую часть своих богатств в две страны – в Великобританию и в Италию. Именно отсюда берет свои корни и ненависть, издревле испытываемая британскими элитами к элитам континентальным, и практика заговоров и подкупов, политических убийств, вошедшая в обычай как Великобритании, так и Италии, и революционная теория, которую британцы, как слишком смелый врач, опробовали сначала на себе, а потом щедрой рукой сеятеля стали разбрасывать по миру. И даже содомия, в Европе распространенная только в Великобритании и в Италии[17]. Все это идет из практик ордена тамплиеров[18]. А практики ордена тамплиеров берут свое начало из дохристианских еврейских практик, сохранившихся на Святой земле. Евреи, потерявшие государство, ставшие народом без своей земли, щедро поделились теорией и практикой заговоров, шпионажа, убийств, ростовщичества с рыцарями-храмовниками, и они принесли все это в Европу.

Осенью, двадцать второго сентября одна тысяча триста седьмого года Королевский совет Франции на секретном заседании принял решение об аресте всех тамплиеров Франции. Сделать это было не так-то просто – Филипп Красивый шел против людей папы, против организации, в которую входили не менее пятнадцати тысяч человек, в которой имелись хорошо вооруженные отряды наемников и которая уже полвека управляла королевской казной. Король не мог предполагать, кто из его верных рыцарей мог быть должником храмовников, а ведь для прощения долга тому достаточно было лишь прийти в ближайшее командорство ордена или ближайший монастырь и донести. Секретность готовящейся операции была столь велика, что приказы на арест выдавались королевским слугам в запечатанном личной королевской печатью конверте с приказом вскрыть его только в строго определенный день.

Аресты начались тринадцатого октября одна тысяча триста седьмого года, причем проводились они не именем короля, а именем Святой инквизиции. Основным обвинением была не государственная измена, а богохульство. Стандартный набор обвинений гласил, что рыцари-храмовники плевали на крест, богохульствовали, сожительствовали друг с другом и целовали друг друга непристойным образом в общественных местах, поклонялись Бафомету[19], кремировали усопших братьев, а пепел подмешивали в трапезу. Считается, что папа был против арестов, однако он не только не препятствовал им, но и издал буллу «Pastoralis praeeminentiae», предписывающую начать следствие по делам ордена.

Следствие и суды продолжались четыре года, с триста седьмого по триста одиннадцатый. Храмовники то отказывались от первоначальных показаний, то признавали их. Наконец папская булла «Vox in excelso», изданная двадцать второго марта одна тысяча триста двенадцатого года, означила роспуск ордена. По крайней мере на бумаге.

Двадцать третий магистр ордена тамплиеров Жак де Моле был сожжен на костре восемнадцатого марта одна тысяча триста четырнадцатого года. Пожираемый языками пламени, он выкрикнул страшное проклятие, которое, по мнению некоторых знающих, стало началом конца Франции.

Папа Климент! Рыцарь Гийом де Ногарэ! Король Филипп! Не пройдет и года, как я призову вас на Суд Божий, и воздастся вам справедливая кара! Проклятье! Проклятье на ваш род до тринадцатого колена! [20]

С этих пор Франция начала свой путь к гибели. Все три сына Филиппа Красивого правили, все трое погибли в течение четырнадцати лет при загадочных обстоятельствах. В народе их назвали «Проклятые короли». Династия Капетингов прервалась.

На время зарождения новой династии Валуа пришлась Столетняя война, в ходе которой были истреблены лучшие представители рыцарских, дворянских родов Франции. Один из Валуа погиб в плену у англичан, второй сошел с ума.

Династия Валуа также прервалась, на ее место стали Бурбоны. Последний законный ее представитель, Людовик Шестнадцатый, погиб на эшафоте, что ознаменовало начало самого страшного кровопролития в ходе народного мятежа в Европе. По воспоминаниям, когда голова короля покатилась с эшафота, какой-то мужчина прыгнул на эшафот, обмакнул руку в кровь короля и громко крикнул: «Жак де Моле, ты отмщен!»

Все это довольно известные вещи, а вот вам и неизвестные. До сих пор большая часть сокровищ ордена так и не была найдена. По словам аббата Марка, Филиппу Красивому, по-видимому, не досталось ничего, иначе бы он не пытался так наполнить свою казну, что вызвал волнения в Париже. Все сокровища ордена были вывезены в три страны – в Великобританию, в Испанию и в Италию. В Испании орден был просто переименован в орден Христа и существовал еще несколько веков, под его флагом плавал Васко да Гама, а полученное золото потом удалось легализовать как золото, полученное из южноамериканских владений испанской короны. И в Великобританию, и в Италию попало намного меньше золота, но попали профессиональные финансисты, знающие, как вести дела. Это привело к тому, что в Италии через два века после разгрома храмовников появились первые легальные частные банки, а Великобритания стала одним из центров мировой финансовой системы и до поражения в Первой мировой была мировым гегемоном. В Британии орден частично легализовался под видом масонских лож.

В Италии же орден не только создал первую в мире банковскую систему, но ему удалось проникнуть в систему Римской католической церкви. Основным банком Римской католической церкви, основанном раньше всех известных банков, являлся Институт Религиозных Дел (Instituto per le Opere di Religione). Он был основан в одна тысяча девятьсот сорок втором году, но это ничего не значило – до этого оное учреждение называлось Администрация по религиозным делам. Ватиканское законодательство позволяло заниматься банковскими делами, не организуя при этом банк, что немыслимо для любой другой страны. Главным банком католической церкви в Италии был банк «Амброзиано». Считается, что этот банк был организован в одна тысяча восемьсот девяносто втором году, но это не так. Тот банк был национализирован по приказу Муссолини вместе с другими католическими банками – до тех, которые находились в других странах, например испанского «CajaSur», люди Муссолини не добрались. Этот же банк «Амброзиано» был основан в Люксембурге (чтобы невозможно было национализировать повторно) в одна тысяча девятьсот шестьдесят третьем году – в том году, в котором убили Муссолини.

Русская православная церковь никак не вмешивалась в дела Рима (тут я Аббату Марку отнюдь не поверил) до одна тысяча девятьсот семьдесят девятого года…

На торжества, посвященные интронизации Иоанна Павла Первого, прибыла русская делегация, впервые за многие сотни лет. Просто Иоанн Павел Первый был очень располагающим к себе человеком, и более того – не раз и не два он заявлял о необходимости покончить с расколом в христианстве. Делегацию возглавлял митрополит Никодим. Иоанн Павел Первый, узнав, что с интронизацией его прибыли поздравить священники из России, обрадовался и пригласил Никодима на чашку кофе. Выпив чашку кофе, Никодим побледнел как смерть, упал и через несколько минут умер. Вскрытие показало – сердечный приступ. До этого у Никодима уже был инфаркт, но, по воспоминаниям близких, он вполне оправился от него, был крепким и здоровым человеком. Отходную по нему читал сам папа. И через месяц умер с точно такими же симптомами и точно таким же диагнозом – внезапный инфаркт миокарда.

И с тех пор Русская Православная Церковь начала создавать систему слежения за Ватиканом и за тем, что там происходит. Десятки священников, несших слово Божие на Ближнем Востоке, воцерковлявшие даже террористов, бывшие сотрудники полиции, жандармерии, спецслужб, посвятившие остаток жизни замаливанию грехов, перебрасывались сюда, создавали тайные точки и агентурные сети. Первоначально под подозрением была британская разведка, основательно пустившая щупальца в Италии. Как потом оказалось, британская разведка сама была орудием в руках уцелевших храмовников. Потому что директором MI6 в том же семьдесят девятом году стал сэр Джеффри Ровен, бывший аналитик, бывший резидент британской разведки в Москве, кавалер ордена Бани. Именно он – единственный из известных – стал проводником интересов храмовников в Великобритании. Именно при нем была фактически блокирована нормальная работа по Ирландии, а отдельные группы ирландских католических фанатиков превратились в мощную организацию со связями в США. Взрыв в Эннискиллене, многочисленные убийства, взрыв съезда Консервативной партии, покушения на премьер-министра, на Ее Величество, на наследника, убийство первого графа Маунтбеттена Бирманского, дяди Ее Величества. Все это было настолько вызывающе, что сэра Джеффри попросили освободить свой пост по-хорошему, что он и сделал, отправившись простым католическим священником на Сицилию. Потом он вернулся – чтобы погибнуть через несколько лет от рук исламских фанатиков в САСШ в две тысячи втором, от рук тех, кому он помог раздобыть атомные бомбы. Кстати, если верить расшифровке катренов Нострадамуса, именно на две тысячи второй год он предсказывал войну, долженствующую стать прологом к концу света. Война состоялась лишь в две тысячи двенадцатом, девяносточасовая война, и концом света она не стала благодаря быстрому и основательному разгрому одной из сторон. Но я – один из немногих, кто знает, как близко мы тогда подошли к краю пропасти. Если бы атомная бомба взорвалась в Нью-Йорке, скорее всего это и стало бы прологом к концу света…

– Она тут недалеко, – сказал Тихон, – в хорошем месте.

– Надеюсь, что она все еще там.

Я машинально посторонился, чтобы пропустить человека, который только что подъехал. Человек был чуть выше среднего роста, старше меня по возрасту или даже равный мне. Я обратил на него внимание и запомнил только по одной примете – обветренное кожей с въевшимся в нее загаром… После Персии я замечаю и запоминаю таких людей, гости могут быть и оттуда. Но сейчас я просто пропустил его, не задав никакого вопроса. И неизвестный прошел мимо, даже не взглянув на меня…


– Как в это во все попала Крис? – спросил я Тихона, ловко управляющего своей неприглядной машиной.

Тихон покачал головой:

– Она видела церемонию. Как она туда попала – я не знаю…

– Какую церемонию?

Тихон вздохнул:

– Полную, ваше высокопревосходительство.

– Полную – это с человеческим жертвоприношением? – уточнил я, хотя и так догадывался.

– Они делают это, когда есть новички, – мрачно сказал Тихон. – После нее идти уже некуда, кроме как в адское пламя.

Еще бы… Соучастие в умышленном убийстве, вот как это называется. Долгий тюремный срок и помимо этого, естественно, изгнание из общества. Сатаниста и убийцу никто не пожелает знать, проклятие ляжет и на детей. Вероятно, вовлекают в это… с позволения сказать, общество доступом к огромным деньгам и к сексу без обязательств. И то и другое – рай для реализовавших себя в деле мужчин с кризисом среднего возраста, читай – деловых людей и политиков. Вот так и захватывают государства и даже империи…

Наша машина свернула с дороги – обычный, непримечательный грузовичок.

– Это здесь? – спросил я.

– Да.

– Она пострадала?

– Если только душой…

Тихон припарковал машину. Мы вышли, и… что-то мне не понравилось. Настолько, что я достал из кармана пистолет.

Какое-то неприятное ощущение. Как комар звенит.

– Тихон… – негромко сказал я.

– Да…

– Где?

– Предпоследний. От леса…

Я посмотрел на лес. С виду ничего нет, но я-то знал, как обманчивы такие вот «виды»…

– Видишь что-то?

И он и я держались у машины – она хоть как-то прикрывает, к тому же можно быстро смыться…

– На «три»… пошел!

Мы перебежали к ближайшему домику… лес, пруд. Везде может быть опасность. Да, можете считать меня параноиком, помешанным на всемирном ватиканско-католическом заговоре, который из-за своей мании бросил задание, порученное Его Величеством. Но сначала поживите с мое… тот, кто жил на глубине, спокойно жить уже не сможет…

– Давай!

Мы перебежали к соседнему домику… Опасность если и придет, то из леса, тут все и просматривается, и простреливается…

– Давай!

Мы перебежали еще дальше. Щелкнул замок, я повернулся с пистолетом…

– Чао, бамбино…

Твою же мать…

В приоткрытой двери стояла девица, полотенце было намотано так, чтобы скорее подчеркивать, чем скрывать. Интересная страна Италия… тут даже проститутки красивые. Хотя – может быть, я рано выводы делаю…

Бамбино… меня еще никто так не называл.

– Но, грацие, синьорита… – сказал я.

Пистолета дамочка ничуть не испугалась. А вот интерполовского жетона – испугалась, закрыла дверь…

– Эй, Витторио… – спросил я, переводя дух. – А у тебя как с этим делом? Монастырь как-никак, женщин нет.

Здоровенный монах пожал плечами:

– Да нормально. Я же не чернец, мне можно…

– Понятно… Простил бы ты жену да к ней возвращался. Ладно, пошли…

Через минуту мы были у нужной двери. Комната, как и следовало ожидать, пуста…

– Чертовщина… – выразил разочарование брат Витторио.

– Иди, спроси у администратора, что тут было. Я посмотрю по окрестностям.


Лежку я нашел практически сразу, на опушке. Очевидно, тот, кто ее сделал, расслабился и немного схалтурил. Не найти ее было невозможно: если человек долго лежит на одном месте, следы остаются. По моим прикидкам, этот человек пролежал здесь как минимум сутки, ушел по направлению к дороге…

Брат Витторио нашел администратора и расспросил его относительно того, что тут было. По его словам, дама уехала с молодым человеком на черном большом мотоцикле. Молодой человек был выше среднего роста, с серыми волосами до плеч и голубыми глазами. Судя по виду, уехала она без принуждения.

Вот и все, что нам удалось узнать. Нить оборвалась…


16 июня 2014 года
Римская республика, Рим

Подкрепившись пиццей с грибами, граф Сноудон снова оседлал своего боевого коня марки «Триумф» и отправился покорять мир дальше. Выходя из харчевни, он прошел мимо той самой «Альфа-Ромео», она так и стояла без присмотра. Алан поразмышлял на тему, не стоит ли проткнуть шины – и решил все же этого не делать. Он не знал, кем является человек в этой машине – другом или врагом, и начинать вражду из-за порезанных колес было глупо…

По дороге он набрал номер. В машине оказался Том – значит, Рик на полевом пункте наблюдения…

– Как дела?

– Пока все тихо, босс, – ответил Том, судя по звукам, что-то жуя. Видимо, только сменились с дежурства.

– Осмотрись. Я сейчас буду.

Инстинкт подсказал графу действовать незамедлительно. Этот подозрительный – кем бы он ни был – может получить доступ к женщине, которую они должны охранять. А этого нельзя допустить…

Мощный мотоцикл в считаные минуты донес графа до точки назначения. Том, стоящий у машины, протянул командиру кусок пиццы.

– Как насчет подкрепиться, босс?

– Я сыт. Я иду туда, прикроешь меня.

– Туда?! Нам же приказали…

– Это вам приказали. Вы должны держаться в тени. Я – нет.

Том пожал плечами:

– Как скажете, босс.

– Еще одно. Здесь может появиться один человек… – Граф описал наскоро приметы. – Он может быть либо в черной «Альфе», либо в фургоне, грязном. Он опасен.

– Сделать его?

– Нет. Но смотреть в оба глаза и позвонить мне немедленно.

– Хорошо, босс…

Осмотревшись по сторонам – ничего подозрительного он не увидел, – граф сошел с асфальта стоянки, пошел по дорожке к нужному ему домику.

Стук в дверь. Молчание…

– Мэм! Откройте!

Молчание.

– Мэм, откройте. Я граф Сноудон, вам нечего бояться!

Молчание. Потом граф услышал какие-то звуки, словно мышь скребется.

– Мэм, мы встречались в Милане. Цыгане, мэм!

Щелкнул замок.

– Что вы здесь делаете?

Граф решил импровизировать. На грани фола. У него было удостоверение прикрытия, которое он и продемонстрировал Крис. Удостоверение ему выдали давно, еще во время его крайней спецоперации в Белфасте, про которую он старался забыть. Сдать удостоверение он забыл, и теперь оно путешествовало с ним в тайнике в раме мотоцикла. Именно это удостоверение он и сунул под нос ошалевшей Крис.

Спецотдел. Четырнадцатое разведуправление.

– Так ты… полицейский?

– Позвольте, я объясню вам все в другом месте, мэм. Надо уходить отсюда, и немедленно. Они могут появиться в любую минуту.


Если бы графа Сноудона видел сейчас тот, кто отправлял его на задание, его бы, наверное, хватил инфаркт. Задание предусматривало тайное прикрытие британской журналистки, отправленной, чтобы кое с чем разобраться. Но планы и так пошли кувырком, граф ощущал вмешательство как минимум одной посторонней силы, и он принял решение импровизировать.

Они выбрали небольшую забегаловку в предместьях Рима, прокатившись немного по кольцевой. Это было старинное здание, раньше жилое, а теперь переделанное под забегаловку на первом этаже и небольшую придорожную гостиницу на втором и третьем. Здесь была дровяная печь, на которой готовили настоящую итальянскую пиццу, дешевую и сытную.

Крис проголодалась и ела на самой грани приличия. Графу же кусок в горло не лез, несмотря на то, что он был голоден…

– Так это правда? – спросила она, расправляясь с очередным куском пиццы.

– Что именно, мэм?

– То, что вы мне передали в Лондоне? Это были вы?

– Я не знаю, о чем вы говорите, мэм.

– Ну да, конечно… – Крис саркастически усмехнулась. – Тогда что вы здесь делаете, господин шпион?

– Я не шпион. Я армейский разведчик.

– Ну да, конечно…

– Это так. Вы в курсе, что происходит в Белфасте? Следите за жизнью страны?

Чертов патриот… – зло подумала Крис. Конечно же, он дворянин, как иначе. В сознании самой Крис патриотизм представлялся чем-то вроде опасного помешательства. Вот из-за таких вот дворян – патриотов как с одной, так и с другой стороны – случился кошмар Девяносточасовой войны.

– Я слышала про то, что несколько тысяч ублюдков не могут поделить город, только и всего.

Граф кивнул:

– Можно и так сказать. Но террор не может продолжаться вот уже сорок лет без постоянной и очень серьезной подпитки извне. Я здесь, чтобы расследовать направления этой финансовой подпитки.

Крис, несмотря на то, что была напугана, утомлена и сбита с толку, почувствовала интерес. В конце концов, она была журналистом-инвестигейтором.

– И что-то нашли?

– Да, можно и так сказать, мэм…

Крис лихорадочно пыталась понять, каким образом выманить эти сведения, но граф «помог» ей сам.

– Чертовы лицемерные ублюдки… – Граф Сноудон достал из кармана фляжку, судорожно глотнул и убрал, не предлагая даме.

– Церковь полна лицемерия, – поддакнула Крис, – это их бизнес.

– Бизнес? Вы называете это бизнесом? Они делают деньги на крови! Вы знаете, кто такой Да Скалья?

– Что-то слышала… – неопределенно ответила Крис. На самом деле слышала она куда больше, конечно.

– Банк Ватикана. Это же вотчина мафии. И они не просто так вкладывают деньги в продолжение беспорядков в северных графствах. Вы знаете, что через Северную Ирландию пролегает основной путь доставки героина в Соединенное Королевство!

– Никогда о таком не слышала.

– Поверьте, то еще дерьмо. Эти ублюдки доставляют героин в тюках с гуманитарной помощью. Всякие католические фонды собирают помощь, и кто-то сует в пакеты с детской одеждой другие пакеты. С порошком. Понимаете?

– Ужасно.

Граф снова отхлебнул из фляжки, имитируя «потерю тормозов».

– Ладно. Все это дерьмо. А вы что тут делаете?

– Я политический репортер. Делаю репортаж о Пятой Республике, как она живет после упразднения монархии. Я могу использовать информацию?

Граф покачал головой:

– Не советую, если не хотите оказаться в сточной канаве. А как вы оказались в том мотеле?

– Да так… Одна очень неприятная история. Кто были те люди?

– Я подозреваю, что мафиози. Вы сунули во что-то руку, и им это не нравится. Может, вам лучше покинуть Рим?

– Я не сделала репортаж. Мне не заплатят.

Граф пожал плечами:

– Воля ваша. Давайте я вызову вам такси…


20 июня 2014 года
Рим, Римская республика

Настало время проверить, много ли натекло крови…

Все больше и больше убеждаюсь, что мир стал одной большой деревней. Просто невозможно никуда ступить, не отдавив ногу своему другу. Или недругу, что лучше. Главное – это разобраться, друг или недруг перед тобой.

Пятница, самый благословенный день недели, конец рабочего дня. Работа закончена, вечер, на римские холмы неспешно опускается покрывало ночи, и серебряные гвозди звезд надежно держат черный бархат ночных декораций. Впереди – два выходных дня, которые можно провести как тебе угодно: например, сесть на скоростную машину «Гран-Туризмо» или на скоростную электричку и отправиться на озеро Комо. Или еще куда-нибудь, где можно предаться гедонизму, отдохновению или даже разврату. Но вечер и ночь пятницы у римского высокого общества принято было проводить в Риме.

Это был бывший отель, переоборудованный под доходный дом, а потом, когда отменили законы против роскошествования и в моду стремительно вошла la dolce vita, это здание купил и переоборудовал под один из своих домов барон Карло Полетти, в прошлом году покинувший пост председателя Совета директоров Банка ди Рома, ставшего под его чутким руководством крупнейшим банком Италии и восьмым в мире. Несколько дней назад я позвонил ему и передал привет от баронессы Антонеллы Полетти, Луны, матери Люнетты и его, получается, мачехи. В моем понимании, он имел какие-то общие дела с Луной и после того, как она сбежала в Тегеран. Да не какие-то, а более чем конкретные – в моем понимании, Луне больше не к кому было обращаться, кроме как к барону Полетти, если она хотела выполнить поручение шахиншаха Хосейни и разместить в западной банковской системе огромные, без преувеличения огромные деньги шахиншаха, которые он получал, эксплуатируя свою страну. Речи о ненависти тут не могло быть, к тому же Луна наверняка подстраховалась: с помощью британской разведки похитила сына барона Полетти и взяла его в заложники, как гарантия того, что барон выполнит свои обещания перед ней. Таким образом, деньги шахиншаха попали в Банка ди Рома, позволив ему быстро стать крупнейшим банком Италии, а когда акционерам стало понятно, что больше поступлений не предвидится, они вежливо попросили барона выйти в отставку. Просто для того, чтобы, как только кто-то придет за деньгами, сделать большие круглые глаза и сказать, что они ничего об этом не знают. Этим, оказывается, не только швейцарцы балуются – открывают номерные счета, а когда владелец счета умирает, не сообщив номер и код доступа наследникам, просто присваивают деньги себе. Я даже подозреваю, что за деньгами приходили – генерал Абубакар Тимур приходил, – и именно с этим связано неожиданное перемещение самого удачливого финансиста Италии, финансового кудесника, с поста президента банка на пост, много что значащий в стратегии, но мало что значащий в тактике председателя Совета директоров банка. Акционеры Банка ди Рома понимают, что с генералом Абубакаром Тимуром шутки плохи, он не обычный бизнесмен и даже не диктатор, а бывший генерал спецслужб и ныне профессиональный террорист. Если он не получит деньги, он убьет кого-нибудь, причем не рядового банковского клерка, а кого-то из владельцев или руководства банка. Если и это не поможет, он еще кого-то убьет, а потом еще и еще. А если обратиться к помощи государства, то надо будет объяснить, что от банка хочет самый опасный террорист на планете. И тогда выяснится, что на протяжении многих лет банк скрывал деньги шахиншаха.

Так что, я думаю, владельцы банка пошли с генералом Тимуром на компромисс – переместили в другое кресло барона Полетти и начали финансировать терроризм генерала Тимура. Лучше отдать малую часть, чем потерять все полностью, заодно и жизнь. Или они просто начали его финансировать, а когда барону Полетти все это надоело и он сказал, что не хочет финансировать терроризм, – отправили его в почетную ссылку. Возможно, со скандалом. В таком случае барон может быть раздражен и обижен на них. Мне просто надо выйти на Банка ди Рома и донести до них один простой факт: существует довольно простой способ избавиться от генерала Тимура. Сообщить, где он будет в ближайшее время мне – и команда спецназа сделает все остальное, обезглавив террористическую группировку. Конечно, потом мы поднимем вопрос о деньгах шахиншаха, в конце концов, это деньги не столько лично шахиншаха, сколько Персии, но мы не генерал Тимур, мы разумные и готовые к компромиссам люди. Пакет акций, совместное предприятие с участием русского капитала… и, думаю, проблема будет решена. Это лучше, чем нанимать охрану и каждый день проверять, не подложили ли бомбу под твою машину.

Вот как-то так я планировал строить соглашение с бароном. А вы думаете, я собирался ему угрожать? Шантажировать? Бросьте. Во-первых, угрожать любому аристократу дело небезопасное в принципе. Во-вторых, я придерживаюсь правила, что при первой возможности надо строить долгосрочные отношения и укреплять позиции своей страны в других странах. Если сиюминутные цели могут быть достигнуты угрозами и шантажом, то долгосрочные должны быть основаны на общем, обоюдном интересе. Только когда каждая из сторон имеет реальный интерес в другой стороне, такие отношения длятся долго.

Достать приглашение на прием было не так-то сложно. В Риме существует подпольная биржа таких приглашений: обедневшие представители дворянских родов, которых из-за длительного периода феодальной раздробленности в Италии пруд пруди, зарабатывают на жизнь в том числе и таким образом – перепродавая приглашения. Есть список гостей, не пригласить которых считается плохим тоном в свете: не пригласишь – и тебе потом будет перемывать косточки весь Рим. Приглашения не содержат имени, каждое из них стоит от пяти до шестидесяти тысяч лир: последнее в Швейцарию, на прием к бывшему королю, который, будучи низложенным, пользуется заметно большей популярностью, чем в те времена, когда он был у власти. Мое приглашение стоило двадцать пять тысяч лир: бумажка размером с открытку на день ангела, плотная ткань, сочетание черного картона и золотого тиснения, которое я счел дурным вкусом. Тем не менее двадцать пять тысяч за нее я выложил без разговоров.

Всего три тысячи мне стоила аренда машины на вечер – привычный «Майбах» модели пятьдесят три, для Рима это слишком: здесь и на скромном «Фиате»-то дай господь протиснуться, особенно в историческом центре. Рим – город пробок: средняя скорость движения во всем городе в час пик шесть и восемьдесят две сотых километра в час, посмотрите справочники. Но вечером – попросторнее, если выехать заранее, то проехать возможно. Вдвое дороже стоили мне две девицы: одну звали Милана, другую Франческа. Милана блондинка (по-моему, даже не крашеная, а настоящая), а Франческа брюнетка. Может быть, я их путаю, кроме как цветом волос они мало чем отличаются. Обе знают английский и готовы за дополнительную плату продолжить знакомство, хотя официально агентство это не одобряет. Девицы не такие уж и плохие, не спешите их осуждать: Милана, например, учится в университете на юриста. Образование дорогое, денег не хватает, поэтому и вынуждена подрабатывать в эскорте. Франческа фотомодель, но доходы от показов и фотосессий не такие большие, как принято считать, к тому же нерегулярные. В мире моды, если твое имя к двадцати годам не знает весь мир, рассчитывать на карьеру топ-модели смысла уже нет, конкуренция дикая. Франческа более раскованная и открытая в отличие от чуть более закрытой Миланы, которая немного смущается. Она мечтает о том, чтобы накопить денег и купить небольшую пекарню, такую же, как у них была на юге – их пекарню отняла мафия. Если сложить возраст Франчески и Миланы, получится как раз мой возраст, но я не считаю это знаком, отнюдь, таких приключений мне не надо. А вот им, судя по всему, надо, особенно Франческе. Ее можно понять – я до сих пор недурен собой, разъезжаю на «Майбахе», воспитан, не лезу ей под юбку и готов искренне выслушать все, что она говорит. Для меня это не более чем обычная вежливость дворянина и офицера флота, но для нее это очень важно, это показывает, что вижу в ней человека, а не живую куклу для развлечений. Она уже намекнула мне, что несколько дней будет свободна, и если я надолго в Риме… Но мне они нужны только на сегодняшний вечер.

Зачем? Образ, точно такой же, как «Майбах», костюм от модного портного, который мне пошили уже здесь, в Риме, и две девицы в сопровождении, именно две. Не может быть, чтобы в Италии меня не знали как установленного разведчика, действовавшего и в Британии, и в САСШ, и на Ближнем Востоке. Но я был ранен, после чего вполне мог уйти на покой. За последнее время я обретался в Средиземноморье, решая финансовые дела, причем не совсем законные и с далеко не чистоплотными и строго соблюдающими закон людьми. Многие разведчики, ушедшие на покой, занимаются сомнительными, связанными с криминалом делами.

К зданию бывшего отеля нам удалось подобраться примерно на триста метров – дальше дорога была забита, и забита капитально. Красные, желтые, похожие на сплющенных давлением глубоководных рыбин автомобили – «Феррари», «Ламборгини», «Биццарини» – оккупировали едва ли не всю улицу, залезли также и на тротуары, оставив всего лишь одну полосу движения на дороге. Мне с моей неистребимой привычкой к русским просторам было дико, почему люди так жмутся друг к другу и живут в тесноте.

– Приехали, – жизнерадостно объявил я дамам, – дальше придется пройти по улице пешком.

Я запер машину, включил сигнализацию – угоны в Риме были настоящим бедствием. Дамы профессионально взяли меня под руки. Итальянская походка «от бедра» – кто-то называет ее бразильской, кто-то французской, но суть от этого не меняется. Это одна из тех немногих настоящих вещей, ради которой нам, мужчинам, еще стоит жить на этом свете.

Привратнику на входе я отдал приглашение, присовокупив к этому бумажку в пятьдесят рейхсмарок. Все дело в том, что стандартное приглашение рассчитано на двоих, а у меня сразу две спутницы. А рейхсмарки, непоколебимые как скала, – лучший подарок итальянцу… римлянину, черт! – правительство которого по старой привычке решает проблему бюджетного дефицита, просто пуская печатный станок.

Приглашение вернулось мне уже без купюры.

– Благодарю, синьор, – дворецкий церемонно наклонил голову. – Англичанин… итальянцы обожают все английское – как прикажете объявить?

– Никак, любезный.

Дворецкий посторонился, пропуская нас. Самое главное для него было – не пустить людей без приглашения и не пустить людей, у которых есть фотокамера. Папарацци в наше время потеряли всяческое понимание о допустимом…


Раньше на первом этаже отеля был большой ресторан – обеденные залы в отелях всегда числятся как рестораны. Когда здание переделали в резиденцию очень важной персоны, обеденный зал совершенно гармоничным образом превратился в зал для приемов – потребовалось только убрать всю эту мебель и постелить паркет высшего качества, скорее всего от Глутвица, австро-венгерского поставщика, работающего со всем светом. Все было сделано примерно так, как в бальных залах дворцов, – портьеры, настенные светильники под свечи, но невысокий потолок выдавал плебейское прошлое здания с такой же уверенностью, как жадность к вкусной жизни и неспособность к самоограничению выдает внезапно разбогатевшего и купившего титул человека низкого происхождения.

Тем не менее народа было много. В отличие от России, где приглашения не принято продавать, и на подобных приемах почти всегда бывает намного меньше людей, чем рассчитывали организаторы. Здесь же зал буквально ломился от сколь же ярких, столь и пустых людей, стремившихся показать себя и в очередной раз потешить свое некогда уязвленное самолюбие.

Хотя, может быть, я слишком суров в оценках. Итальянцы никогда не отличались благопристойными манерами, а говорить тихо, чтобы не нарушать уединение других, они просто неспособны. Жизнь выпирает из них, как тесто из квашни.

За несколько секунд я обежал глазами зал и примерно понял, что люди, которые набились в этот бальный зал, делятся на несколько категорий. Были действительно важные люди, важные прежде всего в политическом смысле – в Италии на первом месте стоит политика, на втором экономика, на третьем служение Богу и только на четвертом – армия и флот. Важные люди отличались некоей небрежностью в одежде, явно дорогой, пошитой на заказ, отсутствием дурных манер и тем, как они группировались сами с собой. Такие места прекрасно подходят для того, чтобы достичь не совсем чистых договоренностей, договориться о недоверии правительству…

Ах, да. Забыл. Правительству больше не объявишь недоверие. Теперь в Италии вполне благопристойная диктатура.

На втором месте находились охотницы – такие, что мои дамы плотно прижались ко мне, расстреливая своих конкуренток недобрыми взглядами. Они отличались платьями, более откровенными, чем требовались для такого приема, нахождением в одиночестве и особыми взглядами. Бегающими и одновременно жесткими, оценивающими. Примерно так на новомодных кассах считывается штрих-код на товаре.

Вспомнилась Луна, которую я не знал и которая сбежала в Тегеран. Анахита, которую я знал и больше не хотел вспоминать. Невеселая, должно быть, жизнь у этих дам, невеселая, а ведь многие из них аристократического происхождения, простых проституток сюда не пустят.

Италия, Италия… Став Римом, ты мало изменилась.

На третьем месте – и первом по численности – располагался большой и крайне разнородный контингент всякого рода подозрительных и низких людей с разной степенью богатства, собравшихся здесь. Самые разные люди, кое-кого я даже знал – не лично, конечно. Вон тот, например, синьор, флиртующий с двумя дамами, – глава обанкротившегося банка, чудесным образом сохранивший личное состояние, при том, что состояние вкладчиков он промотал. А вон там – лысеющий синьор лет семидесяти, рука об руку с девятнадцатилетней прелестницей, танцовщицей из Испанского Марокко, – крупный бизнесмен и политический деятель последних времен Итальянского королевства. Ему хватило ума уйти в тень, и сейчас он наслаждался жизнью, относительно безобидно эпатируя публику. Синьор этот был славен своим талантом бизнесмена и своими амурными похождениями на старости лет – при том, что семью он бросил, что низко. Уважать его не за что, но стоит обратить внимание на его жизнерадостность и жадность к жизни даже в таком возрасте. Не уверен, что в его возрасте я буду столь же живым – если вообще буду живым.

Но это те, кого я знал. Были тут еще и похуже. Авантюристы чистой воды, они выходили сюда на охоту, завлекая не слишком разумных людей с деньгами фантастическими бизнес-прожектами типа солнечного опреснения воды в Африке, верными ставками на лошадей, соблазном поиграть в Монако или в Ватикане[21]. От таких людей просто нужно держаться подальше, обрывая сразу всяческие попытки знакомства и тет-а-тета. Они не обидятся… профессиональная толстокожесть.

На четвертом месте был обслуживающий персонал. Одетые в черно-белой гамме – уже не британское, а континентальное влияние – лакеи скользили в толпе, разнося на серебряных (или посеребренных) блюдах шампанское, игристое вино[22] с местных виноградников, закуски из морепродуктов, которыми славна Италия. У нас, у русских, принято подавать к шампанскому небольшие бутерброды-канапе с желтым вологодским маслом и астраханской, настоящей черной икрой; британцы обычно предпочитают закуски с дорогой красной рыбой и красной же икрой – черную почему-то не любят. А тут… чуть ли не осьминог к шампанскому.

Были здесь и откровенные проститутки, и, что самое омерзительное, содомиты. В империи их не пустили бы и на порог любого места, где собрались нормальные люди, а тут – пожалуйста.

Вопрос – кем в такой компании являюсь я. Дворянин, но Российской империи, отставной офицер, но Русского флота. Вроде как бизнесмен. Непонятно, в общем…

Танцев еще не было. Раздобыв для дам по бокалу игристого – сам я это пить не буду, в последнее время спиртное вызывает резкую головную боль, – я оставил их одних, как делали здесь все занятые мужчины. Милана наградила меня более чем откровенным взглядом, а Франческа поцеловала в щеку. Мелькнула мысль – если дамы целуют вас в щеку, значит, вы либо слишком молоды для них, либо слишком стары.

Увы…

Человека, который мне был нужен – барона Карло Полетти, председателя Совета директоров Банка ди Рома, – я заметил сразу, он был одним из центров притяжения для политиков, посетивших сие благородное мероприятие. По сравнению с фотографией, которую мне удалось найти, он несколько постарел, полысел и пополнел, но все еще оставался узнаваемым человеком. Гора – не обойти, не объехать, так, кажется, о нем отозвался один из его политических противников.

Возможно, именно вон тот, кто стоял сейчас рядом с ним, в числе прочих. После разгона нижней палаты парламента безработных депутатов в столице было достаточно, и все они, даже злейшие враги ранее, вдруг почувствовали непреодолимую тягу к единению. Правильно говорят – нет лучшей почвы для дружбы, чем наличие общего врага.

Синьору барону я не был представлен, и представить меня здесь было некому. Это было проблемой.

Но была еще одна проблема. Проблема в том, что здесь и сейчас, в пяти шагах от меня, стоял террорист.

Как я понял, что это террорист? Да уж понял – после коммунистического и эсеровского террора в начале века и исламского террора в его конце в России дураков нема. Все всё понимают – если выжить хотят.

Внимание террориста было обращено не на меня – скорее на барона Полетти. Но от этого не легче.

Существует несколько основных признаков террориста, которые легко выявить, если смотреть и видеть то, что перед тобой, а не то, что у тебя в голове. Большинство людей живут по-другому, их принцип «имеющий уши да не услышит, имеющий глаза да не увидит, имеющий язык – да сболтнет». Полная противоположность библейским принципам – и принципам моим. Я живу в постоянном ожидании смерти, как самурай. На это есть причины – исламская шура в Персии в числе первых чиновников Его Величества приговорила меня к смерти за то, что я наводил порядок в Персии. Приговор этот никогда не будет отменен и обжалованию не подлежит – то, что я уже давно не работаю в Персии, никакого значения не имеет. Рано или поздно кто-то попытается исполнить приговор, но если ты будешь внимателен и осторожен, то имеешь шанс пожить подольше, чем кто-то за тебя решил.

Итак, десять признаков. Девять, если вы имеете дело с террористкой-женщиной, которых все больше и больше. Раньше их было меньше, но исламский терроризм существенно обогатил теорию и практику антитеррористической борьбы. Десятый признак – кожа на нижней части лица, на подбородке – более светлая и нежная, чем на верхней. Это значит, что, отправляясь на дело, исламский экстремист-шахид сбрил бороду, чтобы не бросаться в глаза и пытаться походить на русского. У женщин бород не бывает. И у этого бороды раньше не было, его лицо было покрыто равномерным, довольно темным загаром. Но на этом хорошие новости исчерпывались.

Десять…

Первый признак того, что к человеку надо присмотреться повнимательнее, это проблемы с одеждой. Раньше террористы отправлялись на дело с самодельными бомбами, армейскими гранатами и огнестрельным оружием. В последнее время все большее распространение получает так называемый пояс шахида. Типичный пояс шахида – это полоса грубой ткани, обычно мешковины, сложенная вдвое и прошитая; на теле смертника она чаще всего зашивается его помощниками сзади, просто так ее не сдернешь, даже если тебе удалось добраться до ублюдка прежде, чем он нажал на кнопку. Внутри этой полосы, сложенной вдвое складкой вверх, – полосы полиэтилена, перемежающие тонкий слой взрывчатки, и более толстый – поражающих элементов. В качестве поражающих элементов обычно используют гайки, болты, рубленые гвозди. В последнее время все большее распространение получают поражающие элементы из прочного пластика и стеклопластика: при ранении осколками их не видит рентген, и умерших от ран в больницах становится куда больше. Обычно взрывчатка изолирована от поражающих элементов тонким слоем упаковочной стретч-пленки, и весь полиэтилен, сложенный, как и мешковина, складкой вниз, так же аккуратно запаян, вверх торчат лишь провода, идущие от детонаторов к подрывной машинке. Так тщательно пояса стали делать совсем недавно: после того, как в массовом порядке появились портативные газоанализаторы, тренированные собаки с проводниками на улицах, натасканными на запах взрывчатки. Террористы тоже учатся, как и мы. Иногда вместе с детонаторами и взрывчаткой в этот адский пояс запаивают и сотовый телефон с торчащей наружу антенной; звонок – сигнал к подрыву. Это делается тогда, когда в шахиде не уверены, он подготовлен наскоро и следом за шахидом следует контролер, готовый в случае опасности подорвать шахида дистанционно, позвонив или послав СМС на запаянный в пояс телефон. Но так делают не всегда, в последнее время все реже и реже. В один прекрасный день на телефон, вложенный в пояс, готовый к подрыву и с уже подсоединенными элементами питания, сотовый оператор послал какое-то рекламное сообщение – взорвался пояс, за ним сдетонировала вся лаборатория бомбистов, и полтора десятка опасных террористов разом стали шахидами. Узнав это, мы договорились с операторами, и теперь они прозванивают все номера в беспорядочном интервале от пятнадцати до тридцати минут, причем пользователь этого прозвона даже не замечает. Так нам удалось вызвать еще несколько «самоподрывов», после чего террористы стали много осторожнее.

Все равно – что бомба, что граната, что пистолет, что самый совершенный пояс шахида требует особенной одежды. Никакой обтягивающей, обычно террорист надевает одежду мешковатую, неприметную, на один-два размера больше. Лучше всего подойдет легкая куртка-ветровка, джинсовая куртка, возможно даже повседневная куртка из военной формы. Именно такая одежда была на человеке, которого я видел: свободная куртка из материала, напоминающего замшу. Слишком свободная, застегнутая внизу за замок, что-то вроде летной куртки-бомбера, здесь совершенно не уместная.

Еще один признак, что что-то не то, – это когда верхняя одежда сидит как-то косо, это просто надо уметь видеть. Что оружие, что граната или самодельная бомба отличаются изрядным весом при небольших размерах, а гражданская одежда под них не предусмотрена. Если вы положите осколочную гранату в карман куртки, он, несомненно, будет отвисать, нижний край куртки будет чуть перекошен, и опытный человек это увидит и сделает для себя выводы. Тут этого не было, ничего тяжелого в карманах, но это мою подозрительность не успокоило – были и другие признаки.

Второй признак – жесткая, скованная походка, возможно, походка человека, несущего тяжесть, причем самой тяжести в руках нет. Тут все зависит от того, чем вооружен террорист. Если это шахид, то есть террорист-смертник, то такая походка бывает не всегда. Пояс шахида плотно прилегает к телу; если раньше зарядная батарея и сама подрывная машинка весили до пяти килограммов, то современные детонаторы отзываются на звонок мобильного телефона, а для подрыва некоторых достаточно даже батарейки из наручных часов. Мы имели дело с ублюдком, который, зная, что работают генераторы помех, замаскировал провод от детонатора к бомбе под провод от плейера к наушникам – на самом деле провод шел к поясу, а в плеере, который мог даже играть музыку, находились и батарейки, и исполнительный механизм бомбы. Но вот если террорист вооружен гранатой, самодельной бомбой, короткоствольным автоматом или обрезом – такая походка может быть. Такая походка может быть и от употребления наркотиков перед террористическим актом, и от недосыпа: террористы обычно всю ночь молятся перед террористическим актом, взывая к Аллаху, чтобы он пустил их в рай после злодеяния, ими совершенного. Человек, которого я видел, стоял на месте, и я не мог сказать, какая у него походка.

Признак три: несоответствующее обстановке нервное поведение. Как я уже говорил, обычным для террориста является употребление перед террористическим актом наркотических веществ. Подходят далеко не всякие: например, марихуана вызывает беспричинную веселость и снижает координацию движений, героин и кокаин могут привести к тому, что человек просто упадет или будет вести себя столь неадекватно, что его сразу вычислят. Коммунистические террористы использовали смесь небольшого количества кокаина со спиртом, кокаин использовался как возбудитель, спирт давал приятную расслабленность, но это опять-таки сказывалось на координации: находясь «под градусом», террорист не мог нормально, точно стрелять. На Востоке пить спирт – это харам, да и достать его намного сложнее, чем в России. Используется обычно либо кат, легкий наркотик, произрастающий в основном в Йемене и имеющий распространение по всему арабскому полуострову и северу Африки, и опийная жвачка. Эти наркотики слабые; кат, например, жуют многие сельскохозяйственные рабочие – и ничего, он не вызывает сильной наркозависимости, но в то же время он успокаивает и придает силы – вернее, это тебе кажется, что он придает тебе силы. Что же касается опийной жвачки – она не так сильна, как опий, переработанный в героин, и даже как опий, который курят через трубки, но тоже и сил придает, и успокаивает. Эти наркотики распространены и стоят не так дорого, достать их не составляет никаких проблем. Используя эти наркотики, можно быть уверенным, что шахид не кинется наутек в последнюю минуту, не осознает, что он творит. При подрыве шахида обычно так опознают самого террориста: оторванная голова остается на удивление целой, хотя и отброшенной от места подрыва, если за щекой листья кат или опийная жвачка – дальше и проверять нечего.

Этот признак знали жандармы, полицейские и казачьи чины еще до того, как мы в полный рост столкнулись с проблемой современного исламского шахидизма. В начале века страну сотрясал террор, Россия лишилась стольких государственных и политических деятелей, военных, патриотов России и верных слуг престола, что жуть берет. Еще большая жуть берет, когда думаешь – а что было бы, если бы убили, к примеру, Петра Аркадьевича Столыпина? Революция? Да запросто: все в те времена как мухой укушенные были. Мальчики и девочки, в основном еврейской национальности, но попадались всякие, в том числе и русские. Револьвер, самодельная бомба и глаза добрые-добрые… до поры. Феномен русского террора до конца не изучен и не понят до сих пор: эсеры, например, сознавали то, что они умрут от рук «псов режима», но сознательно убивали и шли на смерть, чтобы раскачать режим, внушить страх тем, кто верно справляет службу Его Величеству и престолу, посеять смуту и сомнения в народе. Сами об этом говорили – о терроре, – но молодые люди шли и шли в террор, многие вполне благополучные, чтобы убить или быть убитым. Софочка Перовская, убившая Его Величество… Не знаю, как ее довели до суда, я бы пристрелил как собаку и приказал выбросить в Неву… рыбам тоже надо чем-то питаться. Коммунисты были против террора, но разницы большой не было, они активно пользовались его плодами, были чистенькими только потому, что всю грязь взяли на себя эсеры. И вот эти мальчики и девочки… конечно, они нервничали перед «актом», как они это называли, – перед тем как убить и самому быть убитым или повешенным на Лисьем Носу. Если внимательно смотреть за просителями, ходатаями, за скопившейся у дома или в присутствии толпой – можно много чего увидеть. И своевременно обезвредить.

У человека, которого я видел, этого признака не было. Лишь каменная неподвижность – и струящийся по лицу пот. Но это уже следующий признак.

Признак четыре: потливость. Пояс шахида – по сути грелка: куртка, прикрывающая его, или черный никаб до пят, буквально притягивающий солнце, плюс ты идешь и видишь, что впереди жандармы, или русские солдаты, или местные силы безопасности, и если они поймут, что ты шахид, то пристрелят тебя, не колеблясь, не раздумывая, не пытаясь обезвредить – убьют как собаку. Станешь тут потным! Потели и революционеры, идя на дело… не верю, что не потели. Как же – и страшно, и вот-вот от твоей руки падет очередной угнетатель народа. И думается про Лисий Нос, шеренгу солдат, выстроенных в каре, бормочущего священника и табуретку под ногами. Думается… Они говорили, что готовы принять смерть за свои убеждения, но никто не готов, даже шахиды. Я это знаю, потому что самолично расколол троих, просто хотел понять, что это за люди и ради чего они готовы умереть сами только для того, чтобы убить как можно больше других людей. Все потеют… никто хладнокровно не идет на смерть… разве что только в бою, смотря на врага и со словами, прославляющими свою Родину на устах. Так, наверное, мой прадед приказал вступить в бой с британским линкором… Не уверен, что смогу так же. Но зато я могу сделать то, что не может он – например, с первого взгляда вычислить возможного террориста в бальном зале. Не уверен, правда, что это лучше.

У человека, за которым я наблюдал, с признаком номер четыре было все в порядке… Точнее, как раз таки и не в порядке. Каменное лицо и проступивший пот.

Признак номер пять – жесткий, сфокусированный взгляд вперед.

Удивительно, но это так. Для того чтобы вычислить и окончательно утвердить этот признак, потребовались годы и десятилетия опыта. Но это факт. Что террористы-бомбисты и стрелки, про которых рассказывали жандармы, что исламская экстремистка в никабе, идущая на блокпост, чтобы разменять свою жизнь на несколько солдатских и казачьих, – всех их объединяет жесткий, сфокусированный строго вперед взгляд. Они видят цель и идут к ней, ни на что постороннее не отвлекаясь. Мало кто видел это вживую… если ты видишь такое, то на принятие решения у тебя редко когда больше минуты, иногда всего несколько секунд. Сейчас я это видел вживую – человек смотрел прямо перед собой, как в прицел снайперской винтовки. От понимания этого по всему телу прошла холодная дрожь.

Признак шесть: дыхание. Террорист перед самой акцией обычно дышит тяжело, буквально заглатывая воздух, хотя пытается не показать этого. Мало кто из террористов способен полностью контролировать себя, тем более перед смертью. Нервное возбуждение, повышенное сердцебиение, клеткам нужно больше кислорода – и дыхание выдаст тебя. Но этот контролировать себя умел, учащенного дыхания у него не наблюдалось и близко.

Признак семь: шевелящиеся губы.

О чем молится террорист?

Вопрос, конечно интересный. Ответить на него просто, но простой ответ не дает возможности постичь всю извращенную логику террориста: что бомбиста-эсера, что современного исламского экстремиста, решившего, что жить ему уже незачем. Решившего жертвовать собою, как говорили эсеры, или решившего стать шахидом на пути Аллаха, как говорят сейчас. И эсера-максималиста, и исламского экстремиста роднит гораздо больше, чем разделяет. Прежде всего – ни тот ни другой не верят в прогресс. Прогресс – это действие не сиюминутное, а неторопливое, эволюционное, но верное. Поясню на простом примере: например, есть капиталист с миллионом золотых рублей и голодающие крестьяне. Миллион рублей сам по себе – это просто сто тысяч золотых кружков – червонцев. Но если капиталист умен – а среди людей с миллионом в кармане редко встречаются глупцы, – он поймет, что тот же миллион, вложенный в завод, принесет ему куда больше, в то время как деньги, завалявшиеся в кармане, ничего не приносят, только мнутся. Этот человек построит завод и примет на него рабочих – тех же крестьян. Они начнут производить что-либо для капиталиста… нет, не для капиталиста – для себя! Это открыл Генри Форд – если ты платишь рабочим много, а при этом твой товар хороший и дешевый, то они тратят деньги на товары, которые ты продаешь, и возвращают деньги тебе же. Разбогатевшие, накопившие денег рабочие лучше питаются, потом они начинают предъявлять спрос и на услуги. Так постепенно, поколение за поколением из нищеты выходят все без исключения, хотя капиталист остается капиталистом и тоже становится богаче. Но эсер-максималист и исламский экстремист не хотят ждать, они хотят получить все и сразу. Исламский экстремист хочет отрезать капиталисту голову и сделать так, чтобы все жили на земле и возделывали ее, как их деды и прадеды, – в нищете, туберкулезе, постоянном поминании Аллаха. Эсер-максималист хочет расстрелять капиталиста и то ли раздать деньги крестьянам, то ли что-то сделать на них… в отличие от исламистов у эсеров нет единого четкого видения будущего, к которому они стремятся. Но будущее это для них (они считают, что и для всех остальных) столь притягательно, что они молятся, прося у Аллаха его приблизить. Или просто перебирают свои лозунги, оглушительные и бессмысленные, а если вдуматься – то страшные. Надо же во имя чего-то умирать, не просто так.

Да, они молятся. Их губы шевелятся, они могут молиться, даже не имея Бога. Иногда они просто перебирают имена товарищей по борьбе, иногда поминают грехи тех, кого они решили забрать с собой на тот свет. Эсеры-максималисты, не имея Бога, наверное, все же просят его приблизить тот день и час, когда хотя бы их сыновья увидят светлый час революции и воспользуются ее плодами, принадлежащими им по праву. Исламисты произносят дуа – короткие воззвания к Аллаху с просьбой приблизить их к раю и ввести в Высшее общество. Они считают, что шахиды перевоплощаются в райских птиц… Что касается меня, не хотел бы я быть птицей.

У человека, которого я видел, губы хоть незаметно, но шевелились. Я не знал, о чем он молится, кого и о чем просит.

Признак восемь: большой мешок или сумка.

Этот признак уже устарел, но его упоминают даже в последнем, совершенно секретном учебнике по тактике антитеррористических действий. В начале прошлого века бомбисты обожали отправляться на дело: компания джентльменов, дама и корзина для пикника с фруктами. Корзину бросишь – не только ягодок, но и косточек не останется, взрыватели тогда делали на основе гремучей ртути, очень чувствительные. До того как появились мощные и небольшие аккумуляторы для мобильных телефонов, батарейки для электронных часов, в мешке или сумке обычно держали батарею, совмещенную, с детонатором, иногда оружие, гранаты. Террористки женщины из эсеров, а такие были – носили в сумочке револьвер, мусульманки сумочек не носят, у них это не принято. У этого человека сумки не было, но на этот признак сейчас не стоит обращать внимания.

Признак девять: рука в мешке, сумке или кармане. Во времена моего отца был такой прием. Если ты видишь человека с сумкой и другие признаки присутствуют, хотя бы половина, ты бросаешься к нему и обхватываешь его руками. И давишь, как медведь, не выпускаешь, при этом вопя, как сирена. Руки блокированы – до детонатора уже не добраться. Если ты ошибся, в принципе, можно извиниться, ведь вреда никакого не нанесено, за исключением нескольких неприятных минут. Если же нет, то ты мог считать, что жизнь прожил не зря.

Террористы поняли, что к чему, и стали засовывать руку в карман или мешок, чтобы держать палец на детонаторе, но это тоже стало признаком. Если ты видишь человека, одна рука которого засунута в карман или в сумку, и он оттуда ее не достает – дело плохо. Если ты видишь человека, который идет, засунув руки в карманы, это тоже повод приглядеться. Если ты видишь женщину в никабе, одна рука которой необычно плотно прижата к телу и не двигается, – обычно в никабе делается прорезь на боку, не так заметно со стороны, – бей тревогу, может, и успеешь. Даже если просто залечь – тяжесть последствий террористической атаки сокращается на порядок. Если залечь за препятствие, при подрыве шахида ты уцелеешь почти гарантированно – только оглушит. Если схватить шахида и подать команду «Ложись!», вероятно, ты спасешь несколько жизней и посмертно тебя наградят.

Человек, которого я определил как террориста, держал руку в кармане. Правую, которая у большинства людей ведущая.

Одну…

Пять. Пять из десяти признаков, при том, что один устарел, а один не имеет отношения к Италии – здесь нет исламского экстремизма. Если так, то получается пять из восьми, или ноль шестьсот двадцать пять, если произвести простое арифметическое действие. По правилам, принятым в Персии, при наличии четырех признаков из десяти следует бить тревогу, шести – предпринимать немедленные действия. По обстановке.

По обстановке…

Ухватив с подноса официанта бокал, я решительно двинулся вперед. Человек этот, в последний момент то ли услышав, то ли увидев боковым зрением, то ли почувствовав меня, попытался уклониться от столкновения, но я был еще быстрее.

– О… прошу прощения, – сказал я по-русски и тут же перешел на итальянский: – Mi dispiace, signor. Non cosparso?[23]

Надо было видеть, как он отреагировал на русский язык. Не сказал ни слова, но по глазам вижу – понял. Все понял.

Мы посмотрели друг другу в глаза – и он уступил, даже особо не сопротивляясь. Понял, что охота на сегодня закончена. Выстрелить сейчас я ему не дам, а с другой позиции не получится, потому что я уже знаю его, занять «чистую» позицию не позволю. Да и людей много.

– No, signor, – коротко ответил он, повернулся и начал протискиваться в сторону выхода.

Аж волосы встали дыбом. Отходняк. Господи… это в Италии-то. Что творится…

Черт бы побрал всех этих террористических ублюдков, которые готовы подохнуть сами и не дают нормально жить людям. Как же надоело жить в перекрестье прицела…

– Синьор…

Я повернулся… наверное, излишне резко, едва не расплескав шампанское.

O-la-la…

Ей было около тридцати, судя по осанке – бывшая модель, манекенщица. Темные волосы. Не молоденькая и глупая, а только вступающая в расцвет женщина, только начинающая до конца осознавать свою магическую притягательность для мужчин. От двадцати восьми до тридцати трех, я бы так сказал. Как раз то время, когда молодая щенячья глупость уже прошла, очарование опытной женщины только приходит, тело все еще молодо. На этом балу она явно была королевой, все остальные – так… свободные охотницы на промысле. А вот она не охотится, для охоты она слишком уверенно себя ведет.

Как дома?

– Сеньорита… – Я поцеловал даме руку.

– О… спешу вас разочаровать, но меня так называли лет пять назад. Сейчас я, увы, синьора. Баронесса Микелла Полетти.

Кольца на ней не было, я успел это заметить.

– О, не разбивайте мне сердце столь поспешным признанием…

Баронесса расхохоталась. Смех у нее был просто очаровательный – не регот простолюдинки и не вымученное веселье профессиональной охотницы за кошельками, а очаровательный грудной смех…

– Увы, синьор… увы… Однако признайтесь же и вы… Я полчаса искала кого-то, кто бы представил меня вам… Оказалось, вас никто здесь не знает…

– Признаюсь. Вице-адмирал, князь Александр Воронцов.

– О… вы русский?

Я поклонился:

– И вы… вероятно, новый посол? Фон Граубе просто несносен…

– Синьора, я покинул действительную службу несколько лет назад. Сейчас я здесь с исключительно частным визитом. У меня есть некие дела… в Персии, в Тегеране. Здесь я ищу, с кем можно было бы их обсудить.

– Как интересно… Вы бывали в Тегеране… говорят, там такой ужас творился…

– Сударыня, больше года я справлял там обязанности наместника Его императорского Величества.

Говоря с очаровательной дамой, я смотрел все время ей в глаза. На Персию, на Тегеран, на мое имя она не среагировала. Но она что-то знает. Как я это понял? Да просто – ощущение такое. Это сложно объяснить, но осведомленный в чем-то человек ведет себя несколько иначе, чем неосведомленный. Как говорится, тайна изнутри распирает. Если уметь наблюдать, то можно это и увидеть…

– Я должна вас представить моему супругу. Просто обязана. Вы знаете его?

– Читал… – дипломатично ответил я.

– Он такой умный… Я уверена, вы найдете общий язык. Пойдемте же…

Баронесса с очаровательной непосредственностью, какую допускают только очень красивые женщины, взяла меня за руку и потащила сквозь толпу. Я про себя подумал, что решение не надевать бронежилет скрытого ношения было ошибкой. Если с террористом на приеме удалось разобраться, хотя бы временно, то от злобных взглядов со всех сторон мой пиджак на спине мог вспыхнуть. Интересно, почему в высшем свете столько злобы? Почему дамы, даже те, кто ищет себе богатого мецената, столь злобны? Неужели не понимают, что это отталкивает людей – и одновременно старит…

– Дорогой…

Барон оторвался от разговора. Вероятно, он и в самом деле очень умный – просто деньгами такую женщину не купить.

– Синьоры, позвольте представить – адмирал, князь Воронцов из России. Точнее… из Тегерана…

Барон среагировал. Не хотел этого показывать, но среагировал. Просто что-то мелькнуло в глазах… облегчение, что ли. Думаю, в его ботинке уже достаточно крови…

Барон первый протянул руку.

– Добро пожаловать в Италию, синьор.

Я пожал протянутую руку.

– Благодарю. Спешу заметить – вице-адмирал, к тому же в отставке. Мне ни к чему чужие звания…

– Основатель «Тумана», если не ошибаюсь…

Вот так так…

Я посмотрел на того, кто это сказал. На несколько лет моложе меня, в отличной физической форме, хорошо пошитый гражданский костюм. Чересчур короткая стрижка, бокал держит не правой рукой, а левой, и на левой же находятся часы. Почему-то я заметил, что люди обычно носят часы не на сильной, а на слабой руке – бывает и по-другому, но редко. Часы не совсем обычные – Panerai Radiomir, очень редкие, флорентийской фирмы, первой в мире выпустившей часы для боевых пловцов. Раньше в них вообще использовались радиоактивные материалы, причем такие, что в пятидесятом году все часы пришлось затапливать на глубине в свинцовом контейнере. Сейчас, конечно, такого нет, но это по-прежнему эксклюзив. Они внешне непритязательны – никаких элементов скелетона, нет ни даты, ни дня недели, крупные, светящиеся в темноте цифры. Но там механизм Rolex, лучший в часовом мире. И что-то мне подсказывало, что эти часы молодому человеку (хотя какому, на хрен, молодому) выдали бесплатно…

– Боюсь, меня нельзя считать основателем, вдохновителем либо организатором операции «Туман», синьор, – нейтральным тоном сказал я, давая понять, что при гражданских такие вещи обсуждать не стоит. – Я просто старался ограждать тех, кто реально делал дело от ненужного гражданского и политического вмешательства.

– Синьоры, синьоры… – заговорил еще один из присутствующих, явно политикан, бывший или действующий, – не стоит обсуждать ваши ужасы в присутствии нас, грешных, тем более – в присутствии дам…

Барон поставил бокал на поднос проходившего мимо официанта и не взял новый. Он улыбался, но через силу.

– Господа… надеюсь, вы нас простите…

Не выдержал. Ботинок полон крови. Я бы вел себя по-другому, не показывал бы слабость. Хотя… еще кто знает. Просто я никогда не бывал в таких ситуациях, когда за моей спиной не было бы государства, когда я совершил бы какое-то преступление и кто-то пришел бы за расплатой. Не знаю, как бы я себя вел в такой ситуации. Никто не знает, каково быть дурным человеком – в этом полковник Уэлен был прав…

Мы прошли в коридор, там навстречу из темноты выступили двое. Я сдал двадцать шестой «глок», не дожидаясь, пока его найдут, после чего меня обыскали. Рамки[24] на входе не было, но барон явно не был равнодушен к своей безопасности.

Вслед за бароном я поднялся на второй этаж, там был его кабинет. Его охраняли еще двое.

В принципе, учитывая итальянскую политическую и криминальную практику, барон вполне мог приказать меня убить, и, наверное, этот приказ был бы выполнен. В Италии убийство политических и прочих противников является нормой, это пошло не с коммунистического мятежа восьмидесятого, а со времен Николо Макиавелли. По моим расчетам, остановить барона должно было то, что по всем раскладам я не мог быть один и представлять только сам себя. Убийство лично меня ничего не решит – придет другой и предъявит еще более тяжелые требования. Вполне возможно, будет принято решение отомстить, а месть является обязательной практикой в работе спецслужб, потому что в зазеркалье нет места уважению, а есть – только страху. Кроме того, по моим прикидкам, барон не примет никакого решения, пока не будет точно знать, что именно ему известно. А я не собирался сразу выкладывать карты на стол.

– Что вам нужно? – резко спросил барон, не предложив мне ни присесть, ни выпить. – Денег?

– И это тоже… – дипломатично сказал я. – Вам не кажется, синьор барон, что деньги должны быть возвращены тем, кому на самом деле они принадлежат?

– О чем вы?

– О народе Персии. Много лет его грабили, беззастенчиво отнимая жизнь, свободу, собственность. Вам не кажется, что народ Персии имеет больше права на эти деньги, чем генерал Абубакар Тимур?

– Повторяю еще раз – о чем вы?

Человек, даже профессионально умеющий лгать, все равно не умеет скрыть все признаки лжи. Их десятки, и если кто-то их не видит – например, при телевизионных дебатах во время выборов, то это только по невнимательности. Тут же я смотрел во все глаза и не видел, что барон Карло Полетти мне лгал. И это было плохо.

Потому что, если мне нечем его зацепить, я ему, получается, дальше не нужен.

– О генерале Абубакаре Тимуре. Двадцать восьмого мая этого года он вылетел в Египет из Рима, особенно и не скрываясь. В Каире он совершил террористический акт. Сюда он прилетал для того, чтобы вымогать у вас деньги, барон. Те деньги, которые были помещены в Банка ди Рома при посредничестве баронессы Антонеллы Полетти, вашей, получается, мачехи. Деньги, принадлежащие покойному шахиншаху Мохаммеду Хоссейни.

Барон резко вскинул руку, указывая на дверь.

– Убирайтесь! Немедленно!

Я достал заранее заготовленную визитку, бросил ее на столик.

– Я не жду от вас правды, барон, мне она совершенно не нужна. Потому что я ее знаю. Я не буду вас ни в чем обвинять – это бессмысленно. Только имейте в виду: мы вам не враги, у нас общая цель – избавиться от генерала Абубакара Тимура. И в этом мы можем вам помочь. Подумайте, вы потеряли сына в результате террористического…

– Вон!!!

Сзади открылась дверь – бесшумно, но я понял это по изменению давления воздуха.

– Синьор.

– Синьор князь покидает нас.

– Понятно…

– Честь имею…

Под руки меня никогда и ниоткуда не выводили, поэтому я разозлился. Коридор был еще достаточно широк для того, чтобы три человека могли идти друг рядом с другом, лестница была уґже. Первого я вырубил, изо всех сил ударив ребром каблука по подъему ноги, второго ткнул пальцем в глаз, потом для верности добавил еще. Ринувшиеся снизу на шум ублюдки нарвались на два направленных на них пистолета. Правильно говорят: самое опасное в охране – это оружие охранников, ближнего круга. Это как радиация – стоит отнять у одного из охранников пистолет (а в толпе, в толчее это вполне возможно) – и привет. Как говорится – пишите письма мелким почерком. Ближний круг предназначен совсем для другого – не подпустить террориста вплотную, а в критической ситуации – прикрыть охраняемого собой, приняв предназначенную для него пулю.

– Оружие, – сказал я, – медленно и аккуратно. Ты левой рукой, ты – правой.

То, какая у кого рука рабочая, я заметил еще при обыске.

Еще два пистолета бухнулись на пол.

– Вперед.

Под прицелом я довел незадачливых охранников до двери.

– Открывайте.

Охранники повиновались. По крайней мере у них хватило ума не разыгрывать героев. За дверью был бал.

– Выходите и не дергаетесь. После того как выйду я, делаете вид, как будто ничего не случилось, заходите обратно и идете получать взыскание. Кто проявит геройство – имейте в виду, у меня на улице семь человек, у них автоматы и ракетная установка. Вопросы?

Вопросов не было…


Пистолеты я спрятал за поясом – несколько неудобно, но выбирать не приходится. Пистолеты отличные, «Беретта-92», стальные, армейского образца: «глок» мне никто не вернет, но вместо одного пистолета у меня теперь два. Никто из присутствующих мужчин не заметил ничего подозрительного, а баронесса Микелла оказалась рядом со мной раньше, чем остальные дамы, в том числе те, которые были со мной. Видимо… всем уже так надоел постоянный мужской контингент, занятый сам собой, в основном разоренный или находящийся на грани разорения, что новички вроде меня пользовались популярностью.

Давали мазурку, которую танцевать здесь никто не умел, – этот танец в Европе пользовался популярностью. Потом перешли на медленные.

– Надеюсь, вы крепко прижали его… – вдруг сказала баронесса.

Я даже сразу и не понял.

– Что, простите?

– Ваш разговор. Надеюсь, барон достаточно зол после него.

– Вот как? – Я удивился, на самом деле удивился… – И чем же это хорошо?..

– Тогда он смотается отсюда. В горы. У него дом рядом с итальянской границей, в Швейцарии. Чертов склеп!

В голосе баронессы прозвучала нешуточная ненависть. Вообще, дело интересное… очень интересное. Похоже, молодая баронесса умна и ненавидит мужа. Это серьезный актив, если поработать как следует.

– Почему склеп, сударыня?

– Он там предается воспоминаниям… – баронесса проглотила явно нецензурное слово. – Вся его жизнь теперь одни воспоминания…

– В Персии я слышал одну поговорку. Когда люди Запада думают о себе, они думают о будущем. Когда люди Востока думают о себе, они думают о прошлом.

– А вы умны… – поразительно спокойно констатировала баронесса.

– Кто тот молодой человек? – спросил я. – Тот самый, в компании. Самый молодой, короткая стрижка?

– О… это, можно сказать, ваш… сослуживец. Контр-адмирал Мануэле Кантарелла. Невоспитанный хам.

Сын Диктатора!

Обычно светские дамы так называли тех, кто не сумел подобрать к ним ключик, хотя самонадеянно попытался. Или хотят, чтобы об этом так думали.

– Его отец занимает высокий пост, – прощупал ситуацию дальше я.

Баронесса хмыкнула… неприятно, по-мужски. Осведомленно.

– Вы не знаете Италию, синьор князь. Здесь никогда ничего не изменится. Король, диктатор… указы, декреты, рескрипты… все это не более чем слова… – И тут же, без передышки: – Вы избавитесь от своих шлюх сами, или мне это сделать?

О как!

В принципе я был не против. Самый надежный способ вербовки женщин… к тому же, думаю, девяносто процентов мужчин на званом вечере будут мне завидовать. Остальные десять – содомиты, им это неинтересно. Не их масть, как говорится. Но я просто не мог поверить в то, что баронесса, супруга хозяина вечера, может вот просто так уйти с одним из гостей. Я уже понял, что отношения в семье Полетти далеки от нормальных и ни о какой любви тут и речи быть не может. Но поднимать публичный скандал… как-то не по себе от такого даже мне, немало повидавшему в жизни.

– Полагаю, нам следует соблюдать осторожность, – спокойно ответил я. – Танец заканчивается. Позвольте…

Я достал свою визитку, черкнул пару строк.

– Передайте это синьору Кантарелле. Постарайтесь незаметно. Затем выходите. Черный «Майбах» – пятьдесят три, от входа налево по улице. Там такой милый фонарь рядом…

Баронесса взяла карточку.

– Что это?

– Профессиональная любезность. Не откажите в милости, сударыня.

Баронесса взяла карточку.

– Десять минут…

Зачем я это сделал? В отношении молодого синьора Кантареллы – действительно профессиональная любезность. В конце концов, мы оба одинаковые, пусть из разных стай. Политики заставляют нас воевать друг с другом, но друг другу мы ближе, чем даже собственное командование. Люди-лягушки, боевые пловцы, подводные диверсанты. Это его страна – пусть он и разбирается с террористом.

Что же касается барона… ему можно даже посочувствовать. Он тоже в какой-то степени находится в том положении, в каком одно время находился я. Только у нас с Ксенией это не закончилось браком. Наверное – и слава богу…


Гнев сопровождавших меня дам угас только при виде тысячемарочных банкнот. На улицу я вышел осторожно, один пистолет я незаметно переложил в карман, проверил, есть ли патрон в патроннике, и снял с предохранителя. Выстрелить – секунда. Второй пистолет я тоже снял с предохранителя и оставил за поясом…

На улице была ночь. С Тибра тянуло свежестью и прохладой. Улица запружена транспортом. Идти опасно, но делать нечего.

Перед тем как садиться в «Майбах», я включил фонарик, который всегда ношу при себе в качестве брелока, встал на колени и осветил днище машины. Понимаю, что в этот момент я выглядел донельзя глупо, испачкал костюм, но лучше испачкаться в грязи, чем в собственной крови. А тут ставки выше: рванет – потом хоронить будет нечего.

Я успел встать, отряхнуться, чтобы встретить баронессу, и даже открыл дверцу машины. Она появилась из темноты, загадочная и неотразимая. Сумочки у нее не было – просто оторва, отправляется ночью из дома с человеком, которого знает час и даже без сумочки.

– Сударыня…

– Поехали отсюда скорее… – Баронесса села в машину.

Желание дамы… закон.

Я сел на водительское. Когда поворачивал ключ в замке зажигания, признаюсь… екнуло. Но ничего не произошло.

Развернуться на улицах старого Рима практически невозможно, а впереди все было забито машинами. Я включил фары и тронулся вперед, выезжая из ряда… У меня был большой опыт управления именно этой моделью «Майбаха», сейчас он был нужен мне весь, без остатка. В этот момент нас осветили фары, раздался гудок, потом синим вспыхнула сирена… черт. Я был вынужден сдать назад, мимо прокатилась какая-то машина, я не успел разглядеть какая. Седан, низкая, явно представительская. Конечно… преимущество было у него… но мне это не понравилось.

– Что за хам? – недовольно сказал я, снова начиная маневрировать…

– Машина капитана, – сказала наблюдательная баронесса. – Ваше послание достигло цели. Мчится как на пожар…

– Вы выполнили мою скромную просьбу, сударыня?

– О, конечно. Мне доставило истинное удовольствие посмотреть на его рожу…

Мне это не понравилось. Есть люди, которым нравится доставлять людям боль, создавать проблемы и неприятности и наслаждаться тем, как другие люди выкручиваются из них. Возможно, баронесса из таких… таким людям чем хуже, тем лучше…

А это плохо.

Вспышка!

Мне как раз почти удалось развернуться, и я имел возможность наблюдать все происходившее впереди, с первого мгновения до последнего. Водитель машины притормозил, видимо, чтобы повернуть куда-то – рубином вспыхнули стоп-сигналы. Потом где-то сверху что-то вспыхнуло, я понял это по мимолетному отсвету. И вся машина полыхнула, разом, как это показывают в боевиках. Обычно машины взрываются совсем по-другому, но эта взорвалась именно так, разом; ее всю окутало ярким пламенем, так, что даже контуров машины почти не было видно. На свете существовал только один тип оружия, которым можно было сотворить такое…

В голове ворохнулась мысль, что если у этого урода в руках старая модель, то там не один заряд, а два. И что этот урод сделает со вторым зарядом… о том известно лишь Сатане.

«Шмель». Реактивный термобарический огнемет. Старая модель – действительно не одно-, а двуствольная, два выстрела разом. Эта штука рассчитана для борьбы с дотами и бронетехникой, если снаряд «Шмеля» попадет в машину – даже костей не останется, один пепел.

Из машины я выскочил так быстро, как, наверное, никогда не выскакивал. За руку вытащил баронессу, потащил в подъезд – это было ближайшее укрытие, которое можно считать относительно надежным. Относительно – потому что «Шмель» по своему разрушительному действию был равен шестидюймовому фугасу, и тот, у которого в руках была эта штука, мог превратить эту римскую улицу в филиал ада на земле… В подъезде безопасно только потому, что темно, и он вряд ли сможет прицелиться. Все, кто был в машине, сгорели, это несомненно. После «Шмеля» выживших не бывает…

Баронесса не плакала – просто сжалась в комок.

Возможно, невоспитанному хаму все же удалось добиться своего. Что же, сладких снов… коллега. Эта не самая худшая смерть из возможных, бывает, что убивают неделю. А если проблемы с декомпрессией – умрешь быстрее, но так, что злейшему врагу не пожелаешь.

– Иди домой. Иди домой, поняла? Ты ничего не видела, ничего не знаешь, никаких записок не передавала. Все поняла?

– Кто… что произошло?

В сущности, скрывать уже нечего.

– Террорист. Я заметил его на вечере. Все, иди. Я тебя найду сам. Хорошо? Все поняла?

Баронесса закивала. Я спустился первым, выглянул. Толпа народа, вывалили любопытные… легко затеряться. Уже слышен вой сирен.

– Все, иди!


– Эй, cazzo…

Я как раз поднимался из метро. Метро в Риме было убогим, похожим на нью-йоркское, только с меньшим количеством линий. Неглубокого залегания, грязные станции, похожие одна на другую, изрисованные граффити поезда и переходы, никаких эскалаторов. Не то что в России – у нас станции метро строятся как подземные дворцы, привлекаются известные архитекторы, многие станции посвящены каким-то людям и событиям. Здесь же – грязно, разбитые плафоны освещения, толкутся арнаутские дилеры, торгуют героином. Недавно было нашумевшее дело – в римском метро изнасиловали и убили молодую женщину, банда издевалась над ней больше часа, но никто не пришел ей на помощь.

Нахождение в метро человека в костюме стоимостью в пять тысяч рейхсмарок – призыв к классовому насилию. Я бы не совался в это метро, да только поопасался ехать на такси – таксист запомнит. Счел, что, если мне повезет, я смогу сойти за городского сумасшедшего. Почти прокатило…

Я медленно повернулся. Четыре урода – кожаные куртки на голое тело, крысиные бородки, агрессивная злоба и убожество. Точно, арнауты или цыгане.

– Деньги есть, чувак?

– Есть, – покорно ответил я.

Ни слова не говоря, достал пистолет и выстрелил тому, который показался мне самым крутым, в колено. Оглушительно грохнул пистолет, запахло горелым порохом, бандит завизжал как резаный и упал, где стоял. Остальные бросились от главаря врассыпную, даже не пытаясь ему помочь, – и в обратную сторону побежал я, моля Деву Марию не наткнуться на полицейского. Никакого другого языка эти твари не понимали, и сожалеть о содеянном я не собирался. Будут знать, что помимо овец можно наткнуться и на волкодава…


Вот так вот я провел этот день. Имел возможность выбирать из трех очаровательных женщин – и в итоге мне не досталось ни одной. Но расстраиваться я не спешил – в отличие от контр-адмирала Кантареллы я еще был жив.


21 июня 2014 года
Римская республика

Когда-то давно – это было так давно и так далеко, что кажется, будто это было с кем-то другим, не со мной – один очень мудрый человек… нет, он не взялся учить меня жизни, у него на это просто не было ни времени, ни желания. Просто он дал мне несколько дельных советов, как выполнять свою работу и остаться в живых. Это было давно… мне тогда не было и тридцати лет, и я впервые готовился отправиться «на холод», в Великобританию, в страну «главного противника», чтобы работать там под прикрытием, под именем офицера британского СБС, специальной лодочной секции, Александра Кросса. Я тогда не понимал – с чего это Каха Несторович Цакая, несменяемый товарищ министра внутренних дел империи, вдруг дает мне какие-то советы. Это сейчас я понимаю, что он отправлял меня на смерть и потому хотел хоть немного облегчить свой груз вины, снять хоть немного камень со своей души. Но я выжил, легализовался, четыре года активно работал в Великобритании, чтобы потом предпринять еще более длительный вояж «на холод» – в Североамериканские Соединенные Штаты. Советы Кахи Несторовича я запомнил и всегда пользовался ими. Возможно, это позволило мне остаться в живых.

Один из таких советов: если есть сомнения – сомнений нет!

В одном из прокатных агентств я нанял другую машину: «Майбах» слишком заметен, он нужен мне был на один вечер, и не более того. Вместо «Майбаха» я нанял «Альфа-Ромео», итальянский аналог экипажа «Баварских моторных заводов», которые я сильно уважал в молодости…

Мне нужно было снова в монастырь, и я решил, что свободного времени у меня нет – совсем. Поэтому, предприняв определенные меры предосторожности, чтобы убедиться в отсутствии слежки, через несколько часов я был уже перед воротами монастыря. Закрытыми воротами монастыря.

Я нажал на клаксон – и громкий звук как будто осквернил чистоту и благодать этого места…

Собственно говоря, я ничуть не был удивлен, что церковь убивает в защиту своих интересов. Осталось понять: то, что произошло на приеме у барона, – это игра церкви или русской разведки, старший офицер которой сидит в монастыре под именем аббата Марка? Я должен знать это хотя бы для того, чтобы согласовать наши действия…

Как я мог предполагать, первые боевые отряды церковь начала организовывать в начале – середине тридцатых годов. После кровопролития конца десятых, после вялотекущей гражданской войны двадцатых, с земельными переделами, офицерскими заговорами, расстрелами мятежных уездов с аэропланов, пулеметным огнем из барских домов – в тридцатых стало ясно, что власть, скорее всего, устояла и на смену внутренней угрозе приходит угроза внешняя. Англии удалось установить свои позиции на море, построить авианосный флот, и теперь она готова была к реваншу. Полем для новой Великой Игры стал Ближний Восток, сюда смещались интересы всех игроков. Главным призом было Междуречье и Аравийский полуостров – никто не знал тогда, сколько там нефти, англичанам он был нужен для того, чтобы закрепиться на нем и потом значительными силами пехоты и бронетехники наступать на юг, поддерживаемый находящимся в заливе британским флотом. Нам Аравийский полуостров был нужен для того, чтобы не дать англичанам сконцентрировать мощные наземные силы против нас.

В предвоенный период англичане бросили на Восток знакомых еще с двадцатых годов троцкистов и эсеров-заговорщиков, мы спешно создавали укрепленные казачьи станицы, усиливали Ближневосточное казачье войско, строили аэродромы. Естественно, это приходилось не по вкусу местному населению, восстания происходили то тут, то там, грозясь из отдельных очагов перерасти в великий пожар общего восстания арабов против русской самодержавной власти. Естественно, англичанам это было как нельзя впору.

Тогда – вероятно, на тридцатые годы, приходится пик противостояния между самодержавием и православной церковью. Ни для кого разумного секретом не является тот мерзкий факт, что весь конец десятых и двадцатые годы церковь ставила на свержение самодержавия. Батюшки не только не пропагандировали против троцкистов, большевиков, меньшевиков, эсеров, всякой прочей мрази, а иногда и прямо поддерживали их антиправительственную агитацию, говоря, что верха живут не по-человечески. Власть была вынуждена организовывать внецерковные объединения, такие как Христианский союз русских рабочих, и через них вести работу в рабочей среде. Охранительный Союз Михаила Архангела также в самом начале двадцатых откололся от церкви, а офицерские организации изначально бравировали своим неприятием церкви и атеизмом. Церковь платила ненавистью, отлучая тех, кто подавлял крестьянские или заводские восстания, и не допуская к причастию.

В тридцатые годы между властью и церковью произошел новый раскол, теперь уже по вопросу ислама. Все было просто: Англия приказала своим агентам разлагать тыл будущей войны – и они это с удовольствием делали. В арабскую деревню приходил эсер и начинал объяснять безземельным феллахам, работающим на земле феодала, о том, как хорошо будет, когда наступит крестьянская правда, когда всю землю разделят и отдадут тем, кто на ней работает. Феллахи чесали в затылке и шли к мулле, чтобы тот объяснил, им что делать. Мулла говорил им, что агитатор безбожник и действует не по воле Аллаха, после чего феллахи приходили к агитатору и отрезали ему голову. А все потому, что мулла чаще всего и был феодалом: русская самодержавная власть признала их права, оказала им помощь, признала ислам второй государственной религией и допустила ислам в общественную жизнь наравне с православием. В свою очередь эсеровские и троцкистские боевики из разгромленных полицией ячеек искали помощь и убежище и чаще всего находили в монастырях, где становились монахами. Монахами становились и некоторые из полицейских и военных, проливших много крови и теперь отмаливающих грехи. Православная церковь, опасаясь усиления ислама, вместе с казаками, переселенцами, русскими инженерами шла на Восток, ставила там монастыри и храмы[25]. Их надо было защищать от арабских бандитов и налетчиков: так церковь училась защищать сама себя, притом что для некоторых монахов бельгийский браунинг в руках был намного привычнее креста. Постепенно, в шестидесятые-семидесятые годы противоречия между властью и церковью сгладились, и русская православная церковь Константинопольского патриархата[26] стала одним из инструментов русской экспансии за рубежом. В этом нет ничего плохого, точно так же протестантизм – элемент влияния САСШ, английский протестантизм или англиканство. И глупо думать, что у православной церкви меньше фанатичных и умеющих обращаться с оружием сторонников, чем у мусульман. В конце концов, павший в битве на Куликовом поле богатырь Пересвет был монахом.

Вот только стрелять в центре чужой столицы, в цитадели католичества из ручного пехотного огнемета – это уже слишком. Равно как и давать приют, укрывать и поддерживать явного террориста. С этим церковь не может иметь ничего общего, и именно это я и намеревался сказать аббату Марку. Конечно… мы все дети своего времени, когда нет никаких пределов и нет никаких границ… но вот церковь – должна иметь края.

Ражий монах вышел из калитки в массивных дверях.

– Кто ты, путник? – спросил он. – С добром ли пришел?

– С добром или со злом – это решать вашему настоятелю. Есть разговор. Я адмирал русского флота Воронцов, – назвал я свое настоящее имя.

Ворота открылись…


Аббат Марк честно выслушал всю мою десятиминутную обвинительную речь, не сказав в ответ ни слова…

– Когда-то давно, – сказал он, – когда я еще не был служителем Господа, а служил Его Величеству, я пришел в храм. Потому что многое узнал и разуверился… нет, не в Боге – в человечестве…

– Отец Марк, я все это знаю. Не убий не значит не защити. Это я помню. Знаю я и то, что при переводе Священного Писания допустили ошибку: в древнееврейском существовало три слова, обозначающих убийство, и это не учли при переводе[27]. Однако я считаю – не может быть и речи о защите интересов церкви или чего-то в этом роде в таком случае. Человек, который нашел убежище в этом монастыре, на моих глазах сжег машину с людьми из пехотного огнемета в центре города. Это что, по-вашему, соответствует Божьим заповедям?

– Ты сам его видел?

– Я видел, как он был там. Я видел его и примерно представляю, что он собирался делать. И я видел выстрел – когда я остановил его, он перешел к плану Б.

– В таком случае ты лжесвидетельствуешь, сын мой, – спокойно заметил аббат Марк. – Разве ты видел то, что именно он стрелял?

– Тогда скажите, кто стрелял?

– Он сам скажет, если сочтет нужным. Так вот, ты не дослушал меня, сын мой, ибо я вовсе не намеревался говорить о трудностях перевода Писания с древнееврейского на церковнославянский, канонический. Я пришел в церковь и сказал, что я разуверился в том, что я делаю. Я не уверен в том, что делаю добро и что со мной Бог. Служащий там отец спросил меня, чем я занимаюсь, и я честно сказал ему, хотя за это меня могли уволить. И он сказал мне: посмотри в душу свою и ответь честно сам себе – ты различаешь добро и зло? Потому что то, чем ты занимаешься, и есть отличение добра от зла. Как мы можем бороться со злом и защищать добро, если мы не знаем где зло и где добро. Если ты поймешь, что не можешь отличать добро от зла, что твоя душа слепа, лучше не делай того, что ты делаешь, найди себе другую работу, ибо рано или поздно ты впадешь в грех. Если же ты умеешь отличать зло от добра, продолжай делать то, что ты делаешь, ибо борьба со злом и есть то, что должен делать каждый человек в своей жизни. Только каждый борется по-своему.

– Например, пехотным огнеметом. Отец Марк, я полагаю, вы уже поняли, что я появился в Риме не для того, чтобы полюбоваться на окрестности. В связи с этим у меня только один вопрос: ваши действия в Риме имеют какое-то отношение к нашей разведке? Я должен знать нечто такое, что поможет и мне, и вам?

Отец Марк покачал головой:

– Нет, не имеет. Брат Михаил никогда не имел отношения к нашей разведке.

– А к какой разведке он имел отношение, отец Марк?

– Я не могу ответить на этот вопрос.

– Вот как? И почему же?

– Потому что не знаю ответа. Этот человек прибыл издалека, и мы дали ему приют. Точно так же, как в свое время дали приют и тебе…

Туше.

– Где брат Тихон? Я могу его увидеть?

– Брат Тихон исполняет послушание за пределами этих стен.

Черт бы побрал эти все церковные дела.

– Хорошо, – поднялся на ноги я, – благословения не прошу, но знайте, что, если в результате ваших тайн и недоговоренностей погибнут люди… вы знаете, кого винить. Честь имею, отец.

Отец Марк поднял руку.

– Подожди. Я сказал тебе, что не могу выдать чужой тайны. Но это не значит, что брат Михаил сам не может поговорить с тобой…

– У тебя есть в запасе несколько часов? Или суета этого грешного мира поглотила тебя с головой?


Подошло время трапезы.

Я остался в монастыре и потрапезовал вместе со всеми. Послушников было несколько десятков, они собрались в трапезной, в которой я уже бывал, прочли молитву. Я тоже прочитал «Отче наш», ибо в суете дней моих не помнил никакой другой молитвы.

В монастыре ты даже среди людей сохраняешь духовное уединение, и считается крайне невежливым, даже непростительным рассматривать кого-то или тем более лезть к кому-то с разговорами. Монастырь – это место, где душа близко к Богу, где душа общается с Богом, и ничто не должно нарушать этого тихого, едва слышного диалога о вечных ценностях. Но за трапезой я украдкой рассматривал лица послушников. Серьезные, сосредоточенные лица молодых и не очень людей – в нашей традиции монахи не носили капюшоны, и потому их лица были открыты. Я не узнал никого из них… возможно, просто забыл, но каким-то чутьем догадывался, кто они и откуда. Выделялись те, кто прошел Персию и Восток – въевшийся в кожу загар и что-то еще, неуловимое, то, что отделяет человека, прошедшего войну, видевшего кровь и смерть, от собратьев его. Таких здесь было больше трети, и сколько-то еще выполняло послушания за пределами стен монастыря. Усиленное отделение, скорее – штурмовая группа отряда специального назначения, шестнадцать человек. Что они делают в Италии? Какому богу молятся?

Того, к кому я приехал, на трапезе не было.

Не было его и на вечерней трапезе – мне отвели пустую келью, и в ней я спал все время, от дневной трапезы до вечерней, набираясь сил. И лишь после того, как отслужили всенощную и я начал подозревать, что аббат Марк просто обманул меня, чтобы дать возможность сбежать как можно дальше убийце из Рима, в дверь моей кельи постучали.

– Кто там? – негромко спросил я, направив пистолет на дверь. Пистолет у меня не забрали, даже не обыскали.

– Брат Михаил.

– Входите…

Дверь не была заперта, она открылась с глухим скрипом. На пороге стоял человек в простой монашеской сутане, опоясанный веревкой. Тот самый, которого я видел на приеме у барона Полетти в Риме.

Я опустил пистолет.

– Заходите.

Кровать в келье была только одна. Стульев не было вообще. Человек в сутане так и остался стоять у стены, словно безмолвный призрак этого старого, очень старого монастыря.

– Вы знаете, кто я?

– Отец Марк сказал, что вы ищете меня.

Монах отлично говорил по-русски, настолько хорошо, что не мог быть никем иным, кроме русского или того, кто родился в России и знал язык с самого детства. Русский довольно сложный язык, изучить его специально в зрелом возрасте почти невозможно.

– Верно. – Я решил не скрывать свое настоящее имя, здесь его могли знать. – Князь Александр Владимирович Воронцов, адмирал русской службы.

– Мое имя Александр Орлов… – сказал монах. – Это мое настоящее имя, хотя мало кто в это поверит.

– Вы в родстве с родом Орловых. С графом Александром Павловичем Орловым?

Граф Александр Павлович Орлов был предводителем московского дворянства, председателем Московского дворянского собрания.

– Если только в очень дальнем, сударь. Мой прапрадед, Александр Орлов – его звали так же, как и меня, – эмигрировал из России в Италию и присоединился к русской общине в Италии. Он был известным скульптором, его работы даже стоят во дворце папы римского. Мы жили в Риме и в Венеции, перебираясь в Рим на зиму. Вращались в высшем обществе… одну из моих прабабушек звали княгиня Елена Строцци. Муссолини выслал моего деда и всю нашу семью в колонии. Возможно, вы знаете, что тогда творилось… но так получилось, что мой дед нашел новый дом. Он осел в Могадишо, приобрел там дом и начал дело. В пятидесятые-шестидесятые годы он был одним из крупнейших стивидоров в порту Могадишо. Мой отец продолжил его дело, хоть и не так успешно, но в политическом плане он поднялся высоко, насколько высоко, что несколько лет он был претором[28] Могадишо. Я же поступил в морскую академию в Таранто… Строцци жили там, я часто гостил у них, видел корабли.

– Я понимаю.

– Далее я какое-то время служил. В итальянском флоте. И таким образом я снова оказался в Могадишо.

Я кое-что заподозрил.

– Случайно вы служили не в подразделении, которое основал и возглавлял князь Джунио Валерио Боргезе?

– В нем самом.

– Значит, мы в каком-то роде коллеги.

Монах кивнул.

– Я слышал про вас. Еще тогда. Но это не имеет никакого значения. Сейчас.

– Но как вы, сударь, оказались в монастыре, здесь?

Монах помолчал.

– Это было давно, сударь… Далеко…


Лето 2004 года
Итальянское Сомали
Дорога на Доло Одо

Ослепительно-желтое, застывшее в зените солнце било наотмашь, заливая иссушенную, много недель не знавшую дождя землю палящим, нестерпимым зноем. Разрушенные оросительные каналы больше не могли принести влагу на эту исстрадавшуюся землю, и она покрылась трещинами, как лицо много и тяжело жившего человека – морщинами. Температура в тени была сорок с лишним, а на солнце – едва ли не все шестьдесят, тень в этих забытых богом краях была роскошью, равно как и вода, которую продавали на вес торговцы у дороги из грязных двухсотлитровых бочек. Свежий воздух с океана сюда уже не дотягивался, жар был сухой, даже иссушающий, и здесь невозможно было не то что жить – существовать.

Мира здесь не было. Жизни здесь не было. Но люди… люди здесь были.

Целые колонны людей выходили из Могадишо, из проклятого и забытого богом Могадишо, из еще более разрушенного Байдоа, города на половине пути между Могадишо и абиссинской границей. Каждый преодолевал этот путь, как ему позволяли его финансовые возможности. Кто-то покупал билет на автобус, старую разрисованную развалину шестидесятых годов, без кондиционера, но зато с огромным багажником на крыше, на котором можно было уместить груз размером с сам автобус. Некоторые – самые богатые – ехали на своих пикапах и грузовиках, хотя бензин в последнее время сильно вздорожал и он не всегда был на бензоколонках. Некоторые шли за своими стадами скота, который они гнали к границе, чтобы там продать; они ехали на мулах и ослах, этих маленьких мохнатых грузовичках, которые несли хозяина, везли свой груз в переметных сумах – хурджинах или даже были впряжены в телегу-одноколку[29]. Некоторые гнали быков и коров – худых, красно-бурого цвета, длиннорогих африканских быков и коров, истинное богатство этих мест. Наконец, те, кому совсем не повезло в жизни, шли пешком, затрачивая на этот путь по несколько дней, перемещаясь в основном ночью, а днем отсиживаясь в ужасных лагерях у дороги, состоящих из нор в земле, самодельных жилищ из картонных коробок и ржавого железа. Этим последним чаще всего не везло в дороге, они умирали под беспощадным африканским солнцем, и никто, кроме природы, не заботился о том, чтобы похоронить их тела по христианскому или какому-либо другому обычаю. В последнее время возле этой дороги развелось много грифов – так земля заботилась о чистоте своей. Голенастые, ободранные, лысые грифы лениво перелетали с места на место, с любопытством вглядывались в людской поток, словно размышляя – кто из этих проходящих мимо людей достанется им на обед. Никто не заботился о мертвых, которых просто оттаскивали с дороги, – ведь сейчас некому было даже позаботиться о живых…

В числе тех, кто шел сейчас к городу Доло Одо и рискнул идти днем, несмотря на жару, – шел один человек. Среднего роста, он был одет так, как были одеты большинство жителей этих мест. Закрывающая ноги длинная полотняная юбка макави, сандалии, вырезанные из лысых автомобильных шин, длинная белая рубаха, свободная и ничем не подпоясанная, и что-то типа тюрбана на голове, только повязанного не так, как предписывают нормы ислама. Но спокойно идущий вслед за тремя своими мулами и стадом коз человек и не был правоверным. Он был европейцем, но европейцем нетипичным. Внешность его представляла долгий продукт смешения европейской, арабской и негритянской кровей, такие люди встречаются на побережье Средиземного моря. Темная, намного темнее, чем у европейцев, оливкового цвета кожа, короткие курчавые волосы, которые сейчас не были видны под тюрбаном, черные, блестящие, как оливы, глаза, пухлые губы. Руки его – мозолистые, покрытые трещинами – выдавали в нем рабочего человека, а настороженный взгляд, который этот человек то и дело бросал по сторонам, чтобы понять, не угрожает ли что-нибудь его животным, его товару, – и человека осторожного. Никто не знал этого человека, и никому из идущих и едущих по сильно разбитой и давно не ремонтировавшейся дороге людей не было до него дела – и ему не было никакого дела ни до кого. Он просто шел к одному ему ведомой цели и гнал свой скот.

Было видно, что этот человек идет по дороге не первый раз, что он имеет торговлю, и торговлю удачную. Мулы, которые везли товар этого человека, выглядели молодыми и крепкими, телеги были достаточно новыми и стояли на больших ошиненных колесах – правда, шины представляли собой сплошную полосу резины, натянутой на обод, так дешевле. Каждый мул был впряжен в телегу, на которой был аккуратно привязан товар в больших мешках из-под гуманитарного риса. Товара было много, каждая телега была нагружена так, что груженая была выше роста взрослого человека. Следом за мулами плелись, понурив голову и время от времени хватая что-то с дороги, козы, штук двадцать. Козы на той стороне стоили не так-то дорого, не настолько дорого, чтобы оправдать их перегон, но, возможно, этот человек собирался продать коз в Абиссинии для того, чтобы получить за них быры, которые можно там же по хорошему курсу обменять на настоящие германские рейхсмарки. Это было хорошее помещение капитала, потому что за последние четыре года итальянская лира, имеющая хождение в Сомали, обесценилась по отношению к рейхсмарке ровно наполовину, и если раньше за одну рейхсмарку можно было получить двадцать лир, то теперь некоторые менялы уже называли число «пятьдесят». Германская рейхсмарка была самым надежным помещением капитала в этой части света, точно так же, как русский рубль на Востоке и североамериканский доллар в Новом Свете. Поэтому, видя покорно бредущих в караване коз и торговца, длинным пастушьим посохом собирающего отстающих, никто не удивлялся.

Но те, кто шел в этот день дорогой на Доло Одо, сильно удивились бы, узнав, что в мешках есть кое-что еще помимо тканей на продажу. В мешках, тщательно завернутое, лежало оружие, причем такое оружие стоило намного больше коз, тканей и даже, наверное, если считать вместе с ценой, самих мулов с телегами. В одном из мешков, тщательно упакованная в полужесткий чехол, лежала M70SSRS silent sniper rifle system. Снайперская винтовка специального назначения, широко использовавшаяся североамериканскими снайперами во время второй тихоокеанской войны, в одном проклятом богом и людьми месте под названием ЗАПТОЗ, западная часть тихоокеанской зоны. Она стреляла специальными патронами, состоявшими из гильзы триста тридцать восьмого калибра с развальцованным дульцем, в которую была вставлена тяжелая пуля.458WinMag, используемая в африканских штуцерах. Получившееся оружие не обладало достаточной дальностью боя – двести, максимум триста метров у опытного, знакомого именно с этой редкой винтовкой стрелка, но зато оно было совершенно бесшумным, точным и обладало сокрушительной мощью. Выстрел из этой винтовки не походил даже на хлопок в ладоши, глушитель был очень мощный, интегрированный, на всю длину ствола, винтовка перезаряжалась болтовым затвором, и, соответственно, не было звука срабатывающей автоматики, пуля была дозвуковая. Если, к примеру, в тире отойти шагов на десять и повернуться спиной, то ты не всегда различишь, произведен выстрел из этой винтовки или нет, едва слышный шум вентиляции заглушает его. А вот действие этой винтовки было сокрушительным: пуля весом в пятьсот гран при попадании в голову часто вышибала все мозги, при попадании в конечность – отрывала ее. Четыреста пятьдесят восьмой калибр был чрезвычайно популярен у охотников на львов, а эти ребята знали, что делали, когда выбирали оружие, потому что от этого зависела их жизнь. Впрочем, и идущий к абиссинской границе торговец знал, что делает – потому что его цель была не менее опасна, чем лев, наверное, даже более опасна, и его жизнь тоже всецело зависела от его оружия…

В другом мешке с тканями лежала снайперская винтовка для стрельбы на дальние и сверхдальние дистанции. Это была Arms Tech TTR-50, одна из немногих в мире снайперских винтовок, которые можно в разобранном виде положить в пехотный «дей-пак»[30] и из которой – собранной, разумеется – можно было поразить цель с расстояния тысячи пятисот метров. Сделанная на основе широко известной североамериканской McMillan, она была разобрана и тщательно упакована в полужесткий кейс вместе с десятью патронами 50—1005 североамериканской фирмы TTI Armory, снаряженными пулями Hornady A-Max 750, и эти патроны были больше произведениями искусства, нежели обычными патронами. По основному плану операции расстояние до цели при стрельбе должно было составлять ровно сто семьдесят метров, но могло быть всякое, мало какой план выдерживает столкновение с жестокой реальностью, и торговец был к этому готов.

Наконец, в третьем бауле с тканями лежало оружие ближнего боя, которое пригодится, если все пойдет кувырком – совсем кувырком. Это был австро-венгерский Steyr TMP46 под германский патрон 4,6*30 – оружие ближнего боя, в последнее время завоевавшее большую популярность в мире, потому что оно позволяло стрелять автоматическим огнем с одной руки, пробивая каски и полицейские (и легкие армейские) бронежилеты. К этому пистолету-пулемету, который должен был пригодиться, если придется с боем вырываться из города, был полный набор: восемь магазинов на сорок патронов каждый и два – на пятьдесят два, швейцарский глушитель от Brugger&Thomet, намного более компактный, чем штатный и не уступающий в эффективности, прицел ACOG 2,0 и лазерный прицел, совмещенный с фонарем от SureFire. К этому еще и прилагался компактный ночной прицел от Schmidt&Bender из комплекта поставки германского пистолета-пулемета. Такое оружие должно было пригодиться и в том случае, если придется, к примеру, штурмовать помещение, где на ночь остановился объект или контейнер на рынке.

Человек в сандалиях из автомобильной покрышки шел не спеша, зная, что если уж ты вышел в жару – торопиться не надо и не надо торопить своих животных, потому что при быстрых движениях, при приложении усилий ты начинаешь потеть намного сильнее и теряешь жидкость с потом. А жидкость здесь, любая жидкость – это все.

Примерно в одиннадцать часов дня по местному времени человек взглянул на сочащееся нестерпимым зноем небо и решил, что на сегодня с него достаточно. Он выбрал для того, чтобы остановиться, небольшой участок земли, где раньше было орошаемое поле, а теперь только высохшая земля – козы все равно найдут здесь пропитание, козы могут питаться даже объедками, которые они подбирают с дороги, и листьями, которые они добывают себе, забираясь на деревья. У торговца водой он купил две большие бутыли воды, по девятнадцать литров каждая, – технической воды, конечно, – но сам пить почти и не стал, только смочил губы и сделал три небольших глотка. Остальную воду он отдал тяжело дышащим животным – мулам и козам, которых он согнал с дороги. Коз он отпустил попастись – все равно никуда не денутся, придут, мулов уложил, спутал им ноги и немного покормил тем, что было в одном из мешков – было видно, что этот человек родом из крестьян и привык заботиться о своих животных. Только после этого человек залез под одну из телег, чтобы спастись от солнца, и моментально забылся тяжелым, тревожным и чутким сном, едва его голова коснулась земли…


Итальянское Сомали
Окраина Могадишо, район Каараан
Разведцентр ВМФ Италии
Тот же день…

Маленький караван, упрямо бредущий под палящим солнцем к абиссинской границе, был отчетливо виден на черно-белом экране монитора, установленного в одном неприметном здании на окраине Могадишо, где раньше был запасной корпункт РАИ – государственной компании «Радио и Телевидение Италии». Во время мятежа именно через эти места проходил путь отступления мятежных солдат колониальной армии – и туземцы, естественно, унесли все, что, как им показалось, имело хоть какую-то ценность. Потом это все продавали на рынках по всему северу Африки, причем продавцы на вопрос, для чего это нужно, не могли ответить внятно. Но Африка есть Африка, тот же телевизор, пусть и с пробитым экраном, часто можно встретить в краале с поставленной внутри фигуркой какого-нибудь туземного божка…

С утра сломался кондиционер – опять! – и мастера не прислали до сих пор, а местные умельцы хоть и могли теоретически его починить своими руками – у них не было запасных частей, чтобы сделать это. Моментально забыв военный устав, требующий на боевом посту находиться по уставной форме одежды, операторы систем разделись по пояс, а потом кое-кто и до трусов, и так и работали, поминая Деву Марию и проклиная местный климат. Они были достаточно опытными, чтобы не пить холодную минералку – вместо этого они пили бедуинский чай с жиром и солью, горячий, чтобы поддерживать тепловой баланс в организме и компенсировать потерю солей с потом. Помогало мало – на телах проступал пот, собирался каплями, скатывался на пол; кто-то набросил на плечи полотенце, чтобы впитывало, потому что капли пота на коже сами по себе вызывают достаточно неприятные ощущения и отвлекают, а кое-кто и на это плюнул, мол, хуже уже не будет. Летний день еще не вошел в свой апогей, а в центре прослушивания, принадлежащем военно-морской разведке Италии, уже пахло, как в конюшне, натужно работали вентиляторы компьютерных систем, а один из компьютеров уже не выдержал теплового удара, и его пришлось срочно менять запасным блоком. В раскаленной тишине лишь натужно ныли вентиляторы, слышалось тяжелое дыхание людей да орал где-то за раскрытым нараспашку окном осел…

В Библии сказано: ищите – и обрящете, молитесь – и будет дано вам. В конце концов, до Господа дошли молитвы и этих, запертых в раскаленной комнате невольников приказа: неприметный, но хорошо бронированный «Фиат-Крома» затормозил у здания бывшего корпункта, и два человека скорым шагом направились к зданию, стараясь быстрее найти убежище от солнца, расстреливающего любого, кто посмел показаться в этот час на улице, прямой наводкой. Для того чтобы скрыться в здании, один из мужчин – высокий, с проседью в волосах, сильно похожий на актера Микеле Плачидо, исполнившего роль честного и неподкупного комиссара Каттани в криминальном сериале «Спрут», – вначале набрал на клавиатуре у двери шестнадцатизначный код допуска, потом был вынужден пройти и сканирование сетчатки глаза в бронированном тамбуре на входе под бдительным взором охранявших здание автоматчиков. Человек, который прибыл с ним, сканирования не проходил, ему выдали гостевой значок, и седой повел его вверх – он был единственным из всего персонала военно-морского разведцентра, который имел право приводить сюда посторонних без записи и без предварительной контрразведывательной проверки. Обычно этим пользовались, если надо было временно спрятать агента, чтобы потом вывезти его в Италию, но сейчас вместе с директором разведцентра Массимо Манфреди был всего лишь знакомый техник по ремонту кондиционеров и холодильного оборудования. Все дело было в том, что у здания была централизованная система кондиционирования, и ее поломка означала, что заживо поджариваться придется во всем здании, в том числе и директору в его кабинете. Директор Манфреди не раз и не два подавал заявку на выделение средств на покупку запасного кондиционера, но ему неизменно отказывали – нет денег.

Кондиционер располагался в подвале и представлял собой большую, размером с два двухкамерных холодильника машину, призванную обеспечивать холодным воздухом все здание. От него отходили большие воздуховоды, которые уходили в стену, и дальше уже, разводкой, по всем кабинетам. Машина стояла без работы, на панели светились красные огоньки.

– Вот… Дева Мария, только побыстрее, у нас тут оборудование.

– Минутку, синьор… О, да у вас тут засор!

– Засор?!

– Он самый. В заборную трубу какая-то дрянь попала. Или фильтр сломался. У вас, я смотрю, он совсем старый, Вентерро. Надо бы поменять.

– Нам денег на запасной не дают, какое тут менять? Это надолго?

– Полчаса, синьор. Не меньше.

– Прошу, побыстрее. И как только закончите, дайте знать. Вон там – красная кнопка.

– Непременно, синьор.

Оставив мастера одного в подвальном помещении, директор Манфреди ринулся наверх – проходила операция чрезвычайной важности, и он вообще не должен был отлучаться из здания ни на секунду.

Итальянская разведка, несмотря на свою долгую историю, особыми достижениями похвастаться не могла, а вот провалов у нее было достаточно. Все дело было в том, что итальянцы, люди открытые, экспрессивные и не слишком-то задумывающиеся о будущем, совершенно не подходили для разведдеятельности. Не было в них ни цинизма и хладнокровной подлости англичан, ни византийского коварства и предусмотрительности русских, ни упорства, педантизма и методичности немцев. Хуже итальянцев были только североамериканцы, но они-то имели возможность комплектовать свои разведструктуры из мигрантов. А итальянцы так и оставались итальянцами, и в разведке тоже.

Если бы затурканный, с плавящимися от жары мозгами директор Манфреди вспомнил про наличие инструкции и позвал в подвал охранника, чтобы тот наблюдал за мастером, не произошло бы того, что произошло. А произошло вот что: ремонтируя холодильный аппарат, который кое-кто из сотрудников центра сознательно испортил, мастер умудрился, несмотря на наличие следящей камеры, незаметно просунуть в воздуховод подслушивающее устройство размером с фотоаппарат. Оно намертво приклеилось там к трубе и активировалось. Выходящие в каждый кабинет воздуховоды, ничем не экранированные, – отличные каналы не только для воздуха, но и для звуков, которые будет записывать этот аппарат. Питание у этого аппарата – от электричества, а электричество образуется с помощью специального двигателя, постоянно подзаряжающегося от мелкой вибрации трубы. То, что звук идет потоком из всех кабинетов разом, равно как и на порядок более сильный шум компрессора, значения не имеет, современная компьютерная техника позволяет и отфильтровать сильные шумы, и разделить звуковые потоки. Записывая звук потоком, это устройство автоматически сжимало его и сбрасывало на гораздо более мощный терминал, размером со швейную машинку, расположенный в небольшой лавке в восьмистах метрах от разведцентра. Конечно, здание разведывательного центра было защищено аппаратурой – генераторами белого шума и тому подобными средствами, но на время обмена информацией с Римом некоторые частоты разблокировали, и вот именно по ним шпионская аппаратура передавала информацию, маскируясь под легальную систему связи центра. Тот, кто это все продумал, отлично знал и частоты, и процедуры связи, и систему защиты этого и другого центров от радиоэлектронного проникновения. Знал он и многое другое…


Директор разведцентра – только итальянцы додумались назвать такую должность директорской – поднялся наверх так быстро, как только это позволяло его состояние. Белая «колониальная» рубашка с коротким рукавом была не просто пропитана потом – ее было хоть выжимай, в коридоре было душно, в глазах какая-то рябь от жары. Что-то в этом году лето совсем безумное…

– Синьоры, – сказал «иль диретторе», директор, входя в главный оперативный зал, – что у нас происходит? Какие новости от Паломника?

– Синьор директор, Паломник в настоящее время отдыхает. Идет с опережением графика примерно на три часа.

– Очень, очень хорошо. Дайте изображения.

Директор был человеком еще старой закалки, и если молодежи достаточно было просмотреть видеоролик, то старому поколению разведчиков подавай изображения – отпечатанные на фотобумаге снимки местности. Директору дали пачку изображений, свежих, только что отпечатанных, еще даже влажных, и он, усевшись за стол, начал просматривать их, сначала невооруженным глазом, потом – с помощью старой книжной лупы в бронзовой оправе, отхлебывая горячий чай из кем-то заботливо поставленной на стол кружки. Изображения были сделаны разведывательным беспилотником GNAT 750, изготовленным по лицензии компанией Alenia и принадлежащим Королевскому ВМФ Италии.

На четком черно-белом изображении давался сначала обзорный план местности, затем – снимки наиболее важных опорных точек, затем – снимки телег, составленных рядом друг с другом, лежащих мулов и разбредшихся в поисках хоть какого-то пропитания коз. Земля на снимке была темной, глинистой, потрескавшейся – директор знал, что, если комок такой земли взять в руки, она рассыплется в тяжелую, жирную, пачкающую пальцы пыль. Если же такую землю удобрить и подвести к ней воду – урожай можно снимать четыре раза в год…

– Он под телегами?

– Да, синьор директор. Отдыхает в тени от солнца. Наверное, спит.

– Выносливый малый.

– Да, синьор директор.

Директор разведцентра отложил в сторону снимки, положил принесенную из дома лупу в ящик стола. Он был итальянцем, но он был местным, родился здесь и еще помнил, какой была эта земля до того, как ее овеял черный морок межплеменной войны и мятежа. Широкие, утопающие в зелени улицы, фонтаны, пересвистывающиеся гудками тепловозы – они везли разгруженное в порту в глубь континента прямо через весь город. Его отец одно время возглавлял здесь местное отделение торгово-промышленной палаты – более чем влиятельного объединения промышленников Италии. Директор знал, что до мятежа обсуждались планы создать здесь свободную экономическую зону, резко снизить налоги по сравнению с Италией и нефтяной Триполитанией и, привлекая дешевую рабочую силу из той же Абиссинии, добиться того, чего добились русские на Ближнем Востоке. Господи… где это все, где фонтаны на площадях и перемигивание реклам над белоснежными махинами отелей для туристов? Как же они дожились-то до такого?

В этот момент что-то едва слышно зашумело – и словно ветерок пронесся по комнате, сначала горячий, но с каждой минутой все более и более холодный.

– Слава Деве Марии…

– О господи, заработал… Заработал…

Директор разведцентра встал, подошел к шредеру – он тоже был старым, и когда его запускали, работал с таким звуком, как бормашина, которой сверлят зубы. Скормил ему распечатанные фотографии одну за другой, наблюдая за тем, как они превращаются в труху…

– Где? – спросил он.

– На балконе, синьор.

Когда-то давно, еще до того, как здесь поселилась РАИ, это здание строили как небольшой отель, но так и не смогли продать. Балконы же остались, просторные, увитые высохшим плющом. Сейчас на балконе, в неизвестно откуда тут взявшемся пляжном шезлонге лежал мужчина, на котором из одежды были одни белые плавки. Среднего роста, от тридцати до сорока, ближе к тридцати, черные, коротко стриженные волосы, настойчивый взгляд сердцееда. Если одеть его как туриста, то он ничем не будет выделяться в толпе в любом средиземноморском городе, но сейчас, когда он лежал в одних трусах, было видно, что все его тело состоит из мускулов, крепких, как перевитые стальные тросы. В отличие от обычных моряков на коже этого человека был только загар и ни одной татуировки. Понимающие люди по этому обстоятельству – все моряки обычно разрисованы татуировками – могли определить его место службы: «Дечима МАС», десятая катерная флотилия, подразделение боевых пловцов. Это и в самом деле было так – в шезлонге, развалившись на жаре, как большой кот, лежал стремительно продвигающийся по служебной лестнице сapitano di fregata Мануэле Кантарелла, сын Джузеппе «Джо» Кантареллы, бывшего посла Итальянского королевства при дворе Его Императорского Величества, Императора Российского, пожизненного сенатора и правого консерватора, одного из руководителей блока «Единая Италия», состоящего из центристских и правоконсервативных партий. Пока что они не были у власти – в Италии традиционно популярны христианские демократы, которых не было в этом блоке, популярны и левые партии – особенно на нищем сельскохозяйственном юге. Но все к тому шло, да и сам статус пожизненного сенатора давал возможность способствовать карьере сына.

Директор, формально выше по должности, чем просто прикомандированный офицер, не знал, как себя вести с этим наглецом, которому едва тридцать исполнилось. Парень был силен как бык, и он осознавал свою силу – не политическую, а чисто физическую силу. Физически сильные люди становятся либо добрыми, либо, наоборот, жесткими и наглыми, так вот капитан фрегата Кантарелла относился ко второй категории. Полное отсутствие чинопочитания, взгляд с наглинкой… Он и не скрывал особо, для чего приехал. Примазаться к успешно проведенной операции и продвинуться за счет этого по службе.

– Ваш человек опережает график… – сказал директор, сам не зная, что еще сказать.

Капитан фрегата – почти предельная должность в Италии для морского спецназа – лениво открыл один глаз.

– Он отстает. Он должен был идти весь день.

– Это невозможно. При такой-то погоде.

– Это возможно. Если вы не можете этого, то мои люди могут и не такое. Думаю, за Паломника нет нужды беспокоиться. Все отлично…


Итальянское Сомали
Пограничная зона, район города Доло Одо
Сомалийско-абиссинская граница
На следующий день

Человек, проходящий в материалах операции «Львиная грива» как Паломник, поднялся примерно в восемнадцать часов по местному времени, когда солнце уже клонилось к закату и не было так жарко. Солнце и в самом деле падало в горы, громоздящиеся далеко-далеко на западе, цвет земли под ногами из светло-желтого стал темно-коричневым – так удивительны здесь были закаты. По дороге, которая была примерно в полукилометре от того места, где он встал на дневку, шумно шли машины, трещали туки – трехколесные мотороллеры и мини-грузовички «Пьяджо», линию по производству которых когда-то передали из Италии сюда. Все было как всегда.

Человек посмотрел на небо, синее, но уже не выцветшее, а темнеющее, сделал рукой странный знак. Потом, покрикивая, начал собирать своих коз.

Козы пришли быстро – они не убегали от человека, потому что у человека была вода, а сами козы воду добыть не могли. Тяжело дыша, на ноги поднимались мулы, тянулись к человеческой руке шершавыми носами. Человек споил мулам и козам остатки воды, сам сделал те же три глотка. Мулам еще он скормил по небольшому комку каменистой соли – человек заботился о животных и мог ожидать того, что в пункт назначения они придут живыми и в товарном виде и их удастся хорошо продать. Паломник был опытным и предусмотрительным…

Построив свой маленький караван в походную колонну, человек продолжил свой путь на запад. Ему нужно было идти всю ночь…


За час до рассвета человек подошел к абиссинской границе. Первый этап операции «Львиная грива» вот-вот должен был завершиться…

Пограничный переход в районе абиссинского города Доло Одо был сам по себе достоин подробного описания. В этом районе было два абиссинских города – Доло Одо и Мандерра, дорога между ними шла почти параллельно границе, у самого подножия горных хребтов, а потом резко уходила в глубь Абиссинии. Оба эти города стояли у самой границы – если Мандерра стояла примерно в километре, то Доло Одо на самой границе; граница между Сомали и Абиссинией проходила как раз по границе города, и жители города Доло Одо каждый день по утрам переходили границу торговать на рынок на сомалийской стороне, а вечером возвращались обратно.

От самой границы на несколько километров протянулся лагерь беженцев, плавно переходящий в рынок, снабжаемый с территории Абиссинии. Лагерь не успокаивался ни днем ни ночью; когда ты ночью подходил к нему по дороге, то слышал лай собак, тощих, с выпирающими костями, злобных, охраняющих скудные пожитки и питающихся чем попало, рокот дизелей большегрузов, устраивающихся на стоянке, чтобы утром перейти границу, иногда и выстрелы. Ночью в пустыне становилось холодно, в этих местах перепады температуры от дня к ночи очень резкие – и поэтому в разных местах лагеря горели костры, разожженные в порожних двухсотлитровых бочках из-под солярки, пустых, конечно. Зимой около них грелись, летом – готовили, они горели день и ночь, потому что разжигать было нечем. Запах был просто омерзительный – здесь только ночью жили пятьдесят-семьдесят тысяч человек, а днем – с учетом торговцев, водителей и оптовиков – накапливалось до четверти миллиона. Однажды стоящим с той стороны границы немцам надоело дышать удушливым смрадом, они пригнали экскаваторы и выкопали несколько длинных и глубоких ям, в которые можно было оправляться, накрыли их досками с дырами. Ямы давно были переполнены, выкопать новые негры так и не смогли. Мухи, смрад, приторный запах хлорки, которой здесь щедро пользовались люди из гуманитарных организаций, сливались в просто омерзительный, выворачивающий наизнанку запах, к которому можно было только привыкнуть…

Паломник подошел со своими животными к самому краю лагеря, посветил фонариком. Место было… чтобы простоять до рассвета, когда откроют границу… до рассвета времени оставалось час, до того как откроют границу – два, и еще полчаса пограничники будут работать только в одном направлении, пропуская из Абиссинии в Сомали. После чего пройдет и он…

У Паломника не было собаки, чтобы охранять коз, поэтому он достал несколько длинных отрезков веревки и привязал своих коз к телегам, на которых мулы везли товары на продажу. Козы недовольно мекали, но не пытались вырваться, доверяя человеку. Привязав коз – в лагере беженцев их, несомненно, украли бы, – Паломник начал обходить свой маленький караван по кругу, не смыкая глаз и дожидаясь рассвета.


Рассвет наступил скоро…

Он приходил с востока, со стороны океана, и поднимающееся из пучины солнце сначала осветило кроваво-красным горизонт – это выглядело как нанесенная мечом рана, было очень красиво. Потом поднимающееся солнце высветило горы вдали, на западе, они были, как и земля, кроваво-красными в этом свете, будто состояли из глины, а не из горной породы. Потом ослепительно-белый шар показался над линией горизонта – и его лучи высветили то вавилонское столпотворение, в которое давным-давно превратился город Доло Одо и его окрестности. Словно приветствуя солнце, в лагере взревел осел – и лагерь начал просыпаться…

Перед тем, кто пришел сюда, возникала дилемма: где продать свой товар – перед границей или после нее. Перед границей – покупателей меньше, к тому же за товар тебе дадут лиры, а если попросить абиссинские быры или рейхсмарки, не говоря уж о самой надежной валюте Африки – золотых крюгеррэндах Бурской конфедерации[31], то с тобой расплатятся по самому невыгодному курсу. Если ты хочешь продать товар на той стороне в одной из лавок или на той части рынка, что располагается на абиссинской стороне, тебе придется длительное время ждать очереди на проход, а потом договариваться с таможенниками сразу двух государств. И, естественно, платить дань. Взятками это не называлось, если вы посещали любое правительственное учреждение в странах Африки – там вы могли видеть плакат на стене, на котором армейский сапог давил змею с деньгами в зубах, а над ним было написано: «Искореним ядовитую гадину коррупции». Но коррупция была, эти плакаты скорее подтверждали то, что и здесь, в этом правительственном учреждении, тоже можно договориться. В арабских странах Северной Африки, таких как Марокко, это называлось бакшиш, а во всех остальных – подарок. Хитрые как лисы африканцы и на границе делали бизнес: бизнес тех, кто скупал по дешевке товар с сомалийской стороны границы, или тех, кто приходил торговать со стороны абиссинской, заключался в том, что на пограничном посту мог стоять его соплеменник или родственник, и если с других он брал деньги, то с этого человека он деньги не брал, расходились по-семейному. Не любившие коррупцию немцы, заправлявшие в Абиссинии почти в открытую, часто меняли подразделения солдат на границе, и вместе с ними кочевали племена: как только кто-то из соплеменников вставал на границе, несколько десятков мужчин из этого племени бросали работу, ремесло и шли торговать. Воистину – Африку можно было завоевать, но нельзя было покорить: Африка всегда оставалась Африкой.

Как только солнце осветило скопище людей – началось движение. Кто-то с плошками в руках шел, чтобы занять место в очереди за гуманитарной помощью, которую должны были повезти через границу часов в десять. Кто-то заводил свою машину, чтобы занять место в очереди на дороге к пропускному пункту – в этой очереди вперемешку стояли люди, ослы, верблюды, мулы, лошади и грузовые автомобили, в основном «Фиаты» триполитанской сборки[32]. Шустрые мальчишки сновали вдоль выстраивающейся линии в поисках желающих заплатить за то, чтобы быстрее пройти границу – это были родственники таможенников, которые сегодня стояли на посту: зарабатывать надо было всем. Здесь были самые разные люди, но сомалийцев отличить от абиссинцев было очень легко: у сомалийцев типично негроидные лица, а у абиссинцев лица намного тоньше, губы тонкие, скулы не так выделяются, лица более вытянутые, чем круглые, носы не картошкой – многие абиссинцы походили на европейцев, только с черной кожей. Паломнику не нужно было скрывать за куфией, арабским платком, кто он есть на самом деле. В тридцатых и сороковых годах, когда в Италии боролись с малоземельем и мафией, сюда переселили немало итальянцев с бедного юга страны и с острова Сицилия, на котором вообще-то жили не итальянцы, а отдельный народ, продукт длительного скрещивания итальянцев, испанцев, арабов и даже негров. Селили их как раз у границы, и многие негры, не слишком-то сведущие в европейских делах и по привычке пытавшиеся грабить и убивать чужаков на их землях, узнали, что такое omerta и кровная месть. Для местных это было дико, а учитывая зловещую целеустремленность пришлых – еще и жутко, поэтому крестьян-переселенцев научились уважать и бояться. Паломник выглядел тем, кем и должен был выглядеть – потомком крестьян с острова Силиция, переселившихся сюда, встроившимся в местную жизнь, сильно загоревшим на солнце, говорящим по-итальянски, но знающим несколько слов из местных диалектов. Короче говоря, человеком, которого не стоит опасаться, но и лезть к которому не стоит.

Паломнику было жарко, и животным его было тоже жарко, он посматривал на мальчишек, снующих взад-вперед на шоссе, проворно вспрыгивающих на высокие подножки машин, хватающих засаленные банкноты. У него были деньги, чтобы оплатить переход, но он знал, что не может этого сделать, потому что так делали водители, везущие по двадцать-тридцать тонн груза, но не торговцы с тремя мулами. Оставалось лишь покорно ждать…

Время тянулось медленно, как сладкая карамельная нуга, от нечего делать он поглядывал по сторонам, вслушивался в крики и гомон вокруг, пытаясь выделить знакомые слова среди чудовищного местного диалекта – смеси итальянского, немецкого, сомалийского (сомалики), суахили и бог знает чего еще. Люди спорили, торговали, ссорились. Паломник хоть и был европейцем, но он был любознательным и жадно впитывал чужую культуру, культуру страны, в которой ему пришлось провести больше трех месяцев, – и месяцы эти, надо сказать, были нелегкими. Он видел африканцев разных – злых, разъяренных, пьяных или обкурившихся бумом, добрых и миролюбивых. Больше всего его поражало терпение африканцев, их особое чувство течения времени, осознание своей ничтожности перед временем и перед Богом. Они как бы говорили: вы можете нас убить, но вы ничто перед временем, и если у вас есть часы, то у нас есть время, и рано или поздно если не мы, то наши дети, внуки, правнуки изгонят вас с нашей земли, и мы будем жить так, как считаем нужным, молиться нашим богам и радоваться нашему урожаю. Он не понимал только одного: откуда взялась эта ненависть, ненависть глубинная, идущая из самой человеческой души, из самой сути человека – ведь они ничего плохого им не сделали, они сами выбрали этот путь – ненависти, резни и гражданской войны. И та женщина, на которую он сейчас смотрел, завернутая в ярко-красный бубу[33] высокая негритянка с лицом Рафаэлевой Мадонны, с ребенком, привязанным за спиной, и еще одним, играющим в грязи рядом, – разве для нее жизнь беженки лучше, чем то, что было до этого? Пусть даже на чужой плантации с самыми рабскими условиями…

Как бы то ни было – у него была цель. Цель, которую он должен был выследить и хладнокровно уничтожить, нанеся очередной удар в этой слишком затянувшейся войне, удар, который может стать в ней окончательным, а может и не стать. Он не мог отвлекаться по пустякам…


Примерно в тринадцать ноль-ноль по-местному очередь дошла и до него – самый пик жары. Он подошел со своими козами и мулами к таможенному посту с сомалийской стороны – большим, грубо сделанным казармам, бетонным заграждениям, разрисованным красными полосами и охраняемым чернокожими наемными солдатами – то, что говорили, будто весь народ Сомали поднялся на борьбу за свободу, было отнюдь не так. На посту, конечно же, были и офицеры, итальянские офицеры, но они в такую жестокую жару скрывались в казармах… Их долю подчиненные принесут вечером, по окончании смены.

В отсутствие белых заправляли черные. Одетые в удобную африканскую форму – шорты и легкая рубашка; тяжелые винтовки – в колониальных войсках в ходу были «Беретты-59» – сложены в казарме, у многих только пистолеты, у кого-то и их нет. Основное оружие для наведения порядка и для демонстрации власти – это короткие, отполированные до блеска долгим употреблением палки – дубинки и шамбоки. Шамбок – страшное африканское оружие, длинный хлыст из кожи гиппопотама, при ударе прорезающий кожу и мясо на полсантиметра, но управляться им могут немногие, поэтому кто не может – носят палки. В основном это оружие используется для того, чтобы отгонять тех, кто лезет на ту сторону без спроса – рядом полно беженцев, но для них граница закрыта. Карманы на форме оттопыриваются от денег…

Паломник спокойно дождался своей очереди. К нему подошел молодой, вооруженный пистолетом-пулеметом «Беретта-12». Молодой, но именно молодые опаснее всего, они злые и жадные. Надо держать ухо востро.

– Макасаа?[34]

– Макасауги Винченцо, – назвал паломник одно из самых распространенных итальянских имен, на которое у него были документы.

– Хаггии ку ноошахай?[35]

– Могадишо.

С этими словами Паломник передал таможеннику документы – паспорт, в который было вложено несколько банкнот по сто лир. Таможенник мрачно начал перелистывать паспорт, затертый и потрепанный. Ему что-то не нравилось.

– Хуб ма сидата?[36]

Паломник покачал головой, стараясь не глядеть на молодого таможенника. Он уже понял, с чем имеет дело – ублюдок ловит кайф от власти над белым…

– Гацмаха садаха маара![37]

Паломник поднял руки, таможенник шагнул к нему – и в этот момент перед глазами как солнце разорвалось. Удар был неожиданным, коротким, точным и сильным, отработанным не один десяток раз – и он его пропустил, реально пропустил, просто не ожидал такого. Паломник упал на колени, ощущая омерзительный вкус желчи во рту.

Рядом с ним в бурую дорожную пыль упал его раскрытый паспорт, уже без денег, конечно.

– Ваад ку махадсан тахай вада шахиянтаада…[38] – издевательски произнес таможенник стандартную фразу, которую и сам Паломник произносил много раз. Начищенные сапоги двинулись – он пошел проверять следующих.

Пытаясь восстановить дыхание, Паломник подобрал из грязи свой паспорт, сплюнул на землю ту мерзость, что накопилась во рту. Надо было идти… наверное, за это мгновение он понял об Африке больше, чем за три предыдущих месяца пребывания здесь…


Разведцентр ВМФ Италии

– Вот ублюдок…

Директор не отрываясь смотрел на экран – было отчетливо видно, как Паломник поднимается на ноги, поднимается осторожно, стараясь не упасть. Таможенник, постукивая палкой по сапогу, проверял следующего бедолагу.

– Стоит только дать африканцу хоть немного власти, синьор директор, и он раздувается так, что вот-вот лопнет, – философски заметил оператор.

– Эти ублюдки делают все, чтобы война никогда не закончилась…

Резко, отрывисто звякнул телефон внутренней связи, директор прошел к своему столу, взял трубку.

– На проводе.

– Синьор директор, пройдите в пузырь, – раздался голос Джованни, их связиста и шифровальщика, а заодно и ремонтника компьютеров, – на связи Рим…


На связи и в самом деле Рим. Контр-адмирал Бьянкомини, начальник оперативного сектора – так теперь назывался отдел, занимающийся оперативной работой, то есть всей грязью. Убийства, похищение людей, пытки. Сотрудничество с мафией – годах в пятидесятых, убедившись, что мафию невозможно уничтожить, государство вошло с ней в некий тесный симбиоз. Мафиозные сообщества по всему миру служили отличной крышей для итальянской агентуры и с радостью исполняли все виды грязных дел как для итальянцев, так и для их покровителей североамериканцев. Мафиозные кланы поддерживали преступность на некотором уровне, не допускали разгула самой раздражающей людей уличной преступности, и мелкий цыганский воришка, приехавший обчищать туристов, еще до вечера оказывался выброшенным на городской помойке со сломанными руками. В ответ государство закрывало глаза на проделки мафии, до тех пор, пока скандал не становился совсем уж неприличным. Если становился, тогда… ничего личного, только бизнес.

Директор прошел в «пузырь» – так во всех разведцентрах и посольствах мира назывался защищенный от прослушивания переговорный узел. Если в посольствах империй в ведущих странах переговорный узел часто представлял собой большой стеклянный (из пластика прозрачного на самом деле, но с виду как стеклянный) прямоугольник, где даже столы и стулья из того же прозрачного пластика, чтобы никто не мог незаметно прикрепить под столешницу подслушивающее устройство, то здесь переговорный центр представлял собой небольшую тесную комнату, без окон, с бронированной дверью и с генератором помех размером с телевизор, стоящим на полу в углу. Стены здесь были сделаны отдельно – поверх обычных стен проложили решетку из медного сплава, по которой был пущен ток, – это защищало от несанкционированной передачи изнутри защищенной комнаты, а поверх этого – сделали еще фальшпанели из пластика. Увы, но эта комната также требовала кондиционирования, и выход в общую систему кондиционирования здания был и здесь.

Директор наскоро черкнул свою закорючку в журнале, где отмечались экстренные сеансы связи, принял старую черную эбонитовую трубку защищенного от подслушивания аппарата. По инструкции специалист связи, передав директору трубку, немедленно покинул помещение, закрыв за собой дверь.

– Синьор контр-адмирал, на связи капитан корабля[39] Массимо Манфреди, – точно по инструкции отрапортовал директор.

– У вас там все нормально? – пророкотал в трубку контр-адмирал.

– Так точно, синьор. Паломник прошел первую часть маршрута. Он уже у цели.

– А ваш гость?

– Сегодня я его не видел. – Манфреди едва не добавил «и слава богу». Развязный молодой хлыщ ему не нравился.

– Будьте осторожнее. Помните об ответственности, которая лежит на вас. – Наверное, девять из десяти начальствующих лиц закончили бы разговор именно такой фразой.

– Так точно, синьор контр-адмирал. Вперед, Италия!

– Вперед, Италия.

Связь прервалась…


Абиссиния, город Доло Одо
Сомалийско-абиссинская граница

На абиссинской стороне все было проще – и одновременно сложнее. Там была стена – большое уродливое четырехметровое сооружение из бетонных столбов, сетки-рабицы и колючей проволоки – так буры и немцы всегда ограждали свои владения. У контрольно-пропускного пункта стена была бетонной, она разрезала эту землю на две части – землю хаоса и землю хоть и относительного, но орднунга, щепетильно наведенного германскими офицерами и чиновниками порядка, землю беды от земли хоть и относительного, но по африканским мерками безусловного процветания. Врата рая в местном исполнении представляли собой покрытые свежей голубой краской стальные, трехметровой высоты врата, не распашные, а сдвижные, которые охраняли солдаты пограничных войск Абиссинии. Солдаты были темнокожими, они щеголяли в коричневых, как у германских войск в Африке, рубашках, такого же цвета шортах, дешевых противосолнечных полицейских очках, которые входили в комплект обмундирования, и высоких ботинках – берцах. Они были подтянутыми, выглядели профессионально и носили на ремне за спиной германские автоматы «Маузер», которые представляли собой не более чем русский «калашников» под германский патрон 7,92*33. Они тоже брали деньги, но это была не взятка, а банальная пошлина за въезд, они никого не избивали и не унижали. Их долю от дороги, от границы им принесут те самые пацаны, которые собирают деньги за проход перед границей и торговцы-соплеменники, которые платят пошлины меньше, немного меньше, чем должны, и этим живут. Столь нетипичное для африканцев поведение обусловливалось как более высоким общим уровнем культуры амхарского народа, так и германским офицером в егерском кепи и такой же форме, как и у таможенников, который сидел на стуле в тени, время от времени подносил к губам крышку термоса с чаем и внимательно наблюдал за происходящим. Было жарко, и происходившее на границе было одним и тем же – машины, мулы, люди, дизельная гарь, рев моторов и рев ослов. Но немец с остекленевшими от жары глазами сидел и смотрел, потому что это был его пост и потому что это был немец, а не итальянец.

Когда пришла его очередь, Паломник спокойно подал документы амхарскому солдату-пограничнику, старающемуся не выходить из-под грибка, защищающего его от палящих лучей солнца, заплатил пошлину за почти тонну тканей и двадцать мелких животных, которых он ввозил на территорию Абиссинии, чтобы продать, заплатил абиссинскими бырами, которые у него были. Забыл взять небольшую сдачу – это был единственный способ вознаградить местных таможенников, чтобы не увидел немец. Естественно, его никто не стал обыскивать – он был всего лишь еще одним торговцем из многих тысяч, которые проходили здесь ежедневно, и если бы тут обыскивали – граница просто встала бы. Шлагбаум поднялся, и он шагнул на территорию абиссинского королевства – вассала Священной Римской империи.

Изменения чувствовались сразу. Асфальт в рытвинах, в некоторых из которых лошадь могла сломать ногу, а тяжело груженный грузовик – оставить подвеску, сменился «штрассе», старенькой, но в хорошем состоянии дорогой из бетонных плит. Базар начинался сразу же, прямо тут, за стеной, и состоял он из тех же морских контейнеров и самодельных торговых мест, но здесь было гораздо меньше мусора; если на той стороне мусор валялся кучами, то тут этого не было, его сразу же подбирали и использовали на топливо или на что-то другое. Не было и вони – точнее, она была, но не такая сильная, только если ветер подует в сторону гор. А так – четырехметровая бетонная стена неплохо защищала от омерзительных миазмов, пахло больше дымом очагов, на которых во многочисленных едальнях готовили простые, но сытные блюда. Здесь были даже лепешки с мясом, которые на той стороне считались большой роскошью.

Первым делом надо было избавиться от коз – они только мешали, – и Паломник сделал это. Он увидел человека в бедуинской галабии, стоящего с пастушьим посохом и смотрящим на него, поманил его пальцем. Бедуин, неизвестно откуда здесь взявшийся, подошел, осведомился, на каком языке можно общаться с уважаемым господином – здесь, как и в любом приграничье, все знали несколько языков. Потом бедуин подозвал своих родственников, один из родственников принес термос с чаем – с жиром и солью – и несколько лепешек. Пока родственники щупали, осматривали и даже взвешивали на руках коз, бедуин и Паломник отошли в сторону, присели на корточки и повели неспешный мужской разговор, который в этих местах всегда предшествовал собственно самому торгу.

Козы оказались хорошими, молодыми – отрада пастуху, козье молоко здесь ценится. Торговались долго, полтора часа, запивая жаркий спор огненно-горячим крепким чаем. Паломник не уступал и в один момент даже попытался уйти, сказав, что он не для того гнал этих бедных животных через все Сомали, чтобы продать здесь за бесценок, и если дать им попить вволю, то каждая из них наберет по меньшей мере килограмм. Бедуин схватил неуступчивого сицилийца за руки, заверяя в своем уважении его, как мужчины, торговца и скотовладельца, и торг продолжился. Сошлись на цене в сто десять быров за каждое животное и сто пятьдесят германских рейхсмарок дополнительно за все стадо – бедуин удачно продал быка на кормежку германской армии, и германских рейсхмарок у него больше не было…

Избавившись от коз, Паломник пошел дальше, радуясь, что ему больше не приходится постоянно наблюдать за сварливыми и непослушными животными – теперь у него было две с лишним тысячи быров и сто пятьдесят германских рейхсмарок, можно сказать, что он почти окупил то, что потерял на таможне, – и еще у него были ткани, почти тонна, которые тоже можно продать. Вообще-то ткани можно было продать и на самом приграничном рынке, там покупали все, но Паломник не торопился, и делал правильно. Ибо если у тебя есть знакомые торговцы в самом городе, которые поставляют ткани на фабрики, то они тебе дадут явно больше, чем перекупщики на рынке. В торговле действовали правила, схожие с правилами проведения спецопераций, – и одно из них было «не спеши».

Шумный гомон рынка сменился гомоном городским – дорога резко сворачивала влево, переходя из шоссе в главную улицу Доло Одо – улицу Негусси Негуса, царя всех царей, главы государства и поводыря амхарского народа. Она была единственной в городе, которая относилась в категории «штрассе», то есть была бетонной и позволяла поддерживать приличную скорость. Остальные были замощены щебнем, политым совершенно расплавившимся на жаре гудроном. С расплавленным гудроном перемешалась пыль, которую ветер нес с гор, превратив дорогу в нечто мягкое, чуть поддающееся под ногами…

Взглянув вверх, Паломник свернул с дороги, потому что по ней шли машины и его мулам с товаром угрожала опасность. Он помнил этот город наизусть, его улицы, его дома, потому что для операции «Львиная грива» составили настоящий трехмерный макет города, изготовленный на основе спутниковых снимков. Он знал, что вон там, за ничем не отличающимся от других забором, полицейский участок, а вон там – то, что аналитики определили как местный бордель. Ему надо было пройти около километра, прежде чем инфильтрация будет считаться завершенной.

Пройдя со своими мулами по короткой улице, где все здания, что жилые, что нежилые, были обнесены глухими высокими заборами, он свернул налево, на еще более широкую улицу, идущую параллельно штрассе. Здесь были приличные дома, и в каждом первый и второй, а иногда и третий этаж были заняты под торговлю. Это была Берлинская улица, Берлинен-штрассе, названная так в честь столицы страны – покровителя государства, в Доло Одо она считалась главной торговой. Несмотря на ширину, пробираться по ней было сложно из-за пробок, но пробки были обусловлены тем, что водители грузовиков подъезжали и разгружались, перекрывая половину дороги. Здесь было почти так же, как и на границе, – рев дизелей, какой-то стук, крики и ругательства, наверное, на всех языках мира…

Протолкавшись через вавилонское столпотворение примерно до середины улицы, Паломник заметил нужную ему вывеску. Она была слева, и на ней было написано: «Доронго. Колониальные ткани, оптом и в розницу. Низкие цены».

Пришел…

Остановив мулов, Паломник подошел к одному из окон первого этажа, расположенному высоко от земли, стукнул один раз. Он знал, что здесь находится контора хозяина…

Через несколько минут лязгнул засов, на улицу через ворота, похожие на гаражные и ведущие на склад, вышел хозяин. Нетипично высокий для амхарца, с чистыми чертами лица и явно как минимум половиной европейской крови в жилах. Он был одет не в национальную одежду, а в джинсы и коричневую рубашку, наподобие армейской, которую он носил с расстегнутым воротом. В расстегнутом вороте проглядывала золотая цепь, подтверждая богатство и деловую хватку ее обладателя.

– Селам[40], – поприветствовал он путника, бросив быстрый взгляд на груженных огромными мешками мулов.

– Селам нех вей[41], – ответил Паломник на том же языке.

– Де ха нех?[42]

– Де на, най[43].

Амхарский торговец еще раз посмотрел на Паломника, на мулов, которых он привел сюда, словно решая, стоит ли иметь с ними дело. Потом кивнул:

– Ин кван де на мета[44].

Инфильтрация состоялась…


Итальянское Сомали
Могадишо, район Каараан

Капитан корабля Массимо Манфреди сильно ошибся в оценке молодого хлыща, сapitano di fregata Мануэле Кантарелла, одного из офицеров Дечима МАС. Как потом оказалось – недооценили его и нескольких других офицеров не он один, но это его не извиняло.

Небольшой, грязно-бурый, покрытый тонким слоем пыли и грязи по самую крышу колониальный «Фиат»[45], протолкавшись через суету улиц и удачно миновав стоящий на перекрестке бронетранспортер, подкатил к одной из лавок, расположенных в северной части города, там же, где и итальянский разведывательный центр. Лавка была обычной, совершенно не отличавшейся от десятков других, таких же. Первый этаж четырехэтажного здания песочно-желтого цвета, когда-то роскошного, с большими и широкими закрытыми террасами перед каждой квартирой, с тарелками спутниковых антенн на крыше как остатками былой роскоши, с чашей фонтана во дворе, в который новые хозяева этого некогда прекрасного города мочились и испражнялись. Когда-то давно проезжую часть от тротуара и стоящих прямой линией домов ограждали роскошные каштаны и липы, теперь деревья спилили, частично на дрова, частично – военные, чтобы простреливать улицу, и от роскошных зеленых великанов остались только пни. Не больше осталось и от деревьев, в которых когда-то утопали дворы этих домов, давая благословенную тень жителям этих домов. Они уже проиграли эту войну, и стоящий на перекрестке обвешанный противогранатными решетками бронетранспортер, настороженные солдаты, смотрящие в разные стороны с оружием наготове, ничего уже не изменят. Цивилизация ушла отсюда, уступив место дикости и варварству, вони, крови и эпидемическим болезням под завывание муллы с минарета. Все, финиш. Баста. Финита ла трагедия.

Человек, одетый, как небогатые местные, работающие в пустыне, – грубой работы грязные джинсы, высокие армейские ботинки-берцы, брезентовая куртка нефтяника, арабский платок-шемах на лице – оставил свою машину у тротуара, прошел к нужной ему лавке, настороженно озираясь по сторонам. Нападения можно было ждать с любой стороны – особенно если узнают. Что ж, на этот случай у него была «Беретта-93», автоматический пистолет с длинным стволом и двадцатизарядным магазином, способный стрелять очередями, он был заткнут за пояс сзади-справа. Если и это не поможет – в карманах лежали осколочные гранаты, и человек этот был готов не раздумывая применить их, даже если это угрожало бы его собственной жизни. Странно, но даже так, на первый взгляд на улице, он не казался итальянцем. Скорее русским… да, русским. Итальянцы даже сейчас, в изуродованном гражданской войной городе, не могли отказаться от своей разболтанности, необязательности и неистребимого пристрастия к la dolce vita – сладкой, вкусной жизни. Что говорить – если он заметил, как стоящие у БТР солдаты передают друг другу небольшую, оплетенную соломой бутылку с молодым вином… и это на дежурстве, когда в любой момент на крыше может появиться гранатометчик хабр-гадир или того хуже – Союза исламского освобождения. А вот этот человек был похож на русского… Упругая, целеустремленная походка, настороженный взгляд из-под завесы шемаха, постоянная готовность к действиям. Он был как лучшие из русских поселенцев, которые гнутся, но их почти невозможно сломать… те самые упрямые, как ослы ублюдки, которые покорили Восток с двадцатизарядными «маузерами» в руках… Ублюдки, не ценящие ни свою, ни чужую жизнь и смело бросающие вызов самому Богу, как бы он ни назывался… судьба могла их бить и бить, но им было на это плевать, они не сворачивали с пути до тех пор, пока ни умирали. Впрочем, он и на самом деле был русским… наполовину, по матери. Его отец привез жену из России… точно так же, как это сделал князь Джунио Валерио Боргезе, легендарный Черный князь[46], много лет возглавлявший Дечима МАС и сделавший ее тем, чем она была сейчас. Глобальной угрозой.

Человек постучал по обитой железом двери – еще десять лет назад многие не запирали двери вообще, сейчас здесь никто не жил без железной двери и стальных решеток на окнах, – постучал не пальцем, а своим перстнем, единственным украшением, которое он носил. Условный стук: один – два – один. Дверь открылась, и на гостя уставился своим дулом пистолет-пулемет «Беретта-12», находившийся в сильных, тренированных руках.

Белых руках.

– Во имя Господа нашего, – негромко сказал гость.

– Да святится имя Его, – подтвердил привратник, опуская автомат. – Добро пожаловать, брат…

Через небольшой торговый зал, все предметы в котором были покрыты тонким слоем пыли, человек прошел в то, что раньше было подсобкой, местом для хранения товаров. Теперь оно было чем-то другим – несколько компьютерных терминалов, помогающих получать и обрабатывать сигналы, станция дальней связи, выходящая на антенны на крыше, – никто и не подозревал, что антенны эти отремонтированы и работают на полном ходу. За аппаратурой сидели несколько сосредоточенных молодых людей, работал кондиционер.

Навстречу гостю вышел небольшого роста, сухощавый, с лучащимися добротой глазами человек лет пятидесяти. Чем-то он был похож на еще одного… такого же, который в свое время нашел убежище от мирской жизни в небольшой деревушке на Сицилии – Монтемаджиоре Белсито. Для всех, для всего мира, в том числе и для него самого, было бы лучше, если бы он там и оставался, но увы. История пошла по совсем другому пути, и они были еще далеко не в точке назначения.

– Да пребудет с тобой Господь, Мануэле, – сказал человек.

– Да пребудет Господь со всеми нами, падре… – ответил командир боевых пловцов.

– Ты узнал то, ради чего приехал сюда, сын мой?

– Да, падре. Разведка вышла на прямой контакт с генералом. Они хотят уничтожить его и послали человека, только одного человека, – капитан фрегата запнулся и добавил: – Моего человека, падре.

Руки падре, сухие и темные, перебирали светящиеся желтизной костяшки четок.

– Это плохо, сын мой. Очень плохо. Генерал должен оставаться в живых, он пришел к Нам, он пришел к Господу, а Господь прощает покаявшихся…

– Это уже не остановить.

– Все можно остановить, сын мой. Все в воле Его, и само дыхание наше – в Его руке. Все в воле его.

Капитан фрегата понял, о чем идет речь. Он не был подлым или злым человеком, и ему не нравилась идея сдавать своего человека. Но выхода не было.

– Но там мой человек!

– Господь наш страдал и умер на кресте за чужие грехи. За наши с тобой грехи, сын мой, те, которые мы уже совершили, и, наверное, те, которые еще предстоит нам совершить. Можем ли мы отринуть эту жертву?


Абиссиния, город Доло Одо
Сомалийско-абиссинская граница

Стекла были пыльными и пропускали мало света, даже днем в комнате царил полумрак. Усугубляла дело типично арабская решетка на балконе, но не металлическая, а искусно сделанная из того же материала, из которого построен дом. Раньше она заменяла людям стекло, теперь же дополняла его. Без стекол здесь было нельзя жить – слишком много пыли идет с гор.

– Когда это снято? – Паломник внимательно рассматривал фотографии. На ней было несколько машин Daimler-Benz G, пробивающихся через сутолоку улиц приграничного города Доло Одо. Вот они поворачивают. Вот они въезжают куда-то, за массивный забор какой-то виллы, ворота приметные – красного цвета.

– Две недели назад, итальянец… У этого палача здесь дом и женщина. Некоторые говорят – белая женщина…

Ничего удивительного в этом не было. В отличие от британцев в Индии итальянцы в Сомали достаточно легко сходились с местными, что мужчины, что женщины. Но для генерала белая женщина недопустима, потому что он – политический лидер и вождь племени, даже не племени, а целой группы воинственных племен. Черные, вопреки распространявшемуся левыми в Европе мнению, были намного большими националистами и расистами, чем белые. Так что ничего удивительного нет в том, что генерал ее прячет.

– Когда он здесь будет?

– Не знаю, итальянец… Но рано или поздно он придет сюда, как приходит любое животное к водопою, чтобы утолить жажду. Тогда ты и убьешь его, итальянец.

Паломник достал флеш-карту в стальном корпусе, подсоединил к ноутбуку, любезно предоставленному ему торговцем – здесь было уже многое от двадцать первого века, особенно если это были бурские или германские земли. Начал просматривать спутниковые снимки, потом вышел в Интернет, нашел сайт, где были карты местности, сделанные на основе спутниковых снимков, и стал просматривать их. Двадцать первый век давал большие возможности всем – и террористам, подобным генералу, и спецслужбам, и даже одиночкам.

– Ты убьешь его, итальянец? Убьешь?

– За что ты так ненавидишь его?

– Генерал должен умереть… Его люди пришли к моему отцу и убили его за то, что он отказался отдать генералу то, что он считал своим. Генерал убил многих… очень многих из нашего племени. Ты не поймешь, как мы ненавидим его, итальянец…

– Отчего же, – пожал плечами Паломник, – пойму…

Африка была Африкой и оставалась ей, несмотря ни на что. Если отсюда уйдут европейцы – а в последнее время в Европе все громче и громче раздаются голоса за свободу колонизируемых народов, – то меньшая часть местных бросится отсюда куда глаза глядят, в любое цивилизованное место, а большая – станет с наслаждением вырезать друг друга, мстя за старые обиды, реальные и надуманные. Местные были совсем не такими, как их представляли левачащие благодушные европейцы. Они были расистами, большими, чем белые, они были трайбалистами – не националистами, как те же русские или немцы, а именно трайбалистами, ставящими на первое место не нацию, но племя. Они были совершенно не готовы к государственности, даже те, кто учился в нормальных школах. Потому что если представитель одного племени придет к власти в государстве, созданном европейцами, то он тотчас станет продвигать всех своих и притеснять чужие, чуждые ему племена, и дело закончится большой кровью. Парадокс, но они ненавидят представителей соседнего племени намного сильнее, чем колонизаторов-европейцев, и если сейчас все племена Сомали объединились против итальянцев, то, как только итальянцы уйдут, они начнут резать друг друга. Для них совершенно пустым звуком является закон, как средство нормального сосуществования разных людей на одной территории, для них закон – это то, что выгодно лично им и их племени в данную минуту. Если у меня изнасиловали жену, зарезали сына и угнали скот, это плохо, если я сделал то же самое в отношении человека из другого племени – это хорошо. Конфликты между племенами возникали как раз по этому поводу… Достаточно было украденного быка или мула, чтобы разгорелась резня. И если сейчас есть кому ее остановить, то если они уйдут, останавливать будет некому, и резня будет продолжаться до полного обессиливания противоборствующих сторон. Государство так не строят.

Вот и генерал, получив власть, пусть даже на очень короткий промежуток времени, пока к берегу не подошли авианосцы и десантные суда, сделал все, чтобы уничтожить врагов и отобрать все что можно у тех, кого он считал чужаками. Так он и бросил в землю семя вражды, которое должно было дать всходы. Завтра, послезавтра… Какая разница? Генерал был приговорен к смерти и должен был умереть.

– У генерала есть поблизости войска?

– Конечно есть, итальянец… К северу отсюда в горах большой лагерь… очень большой. Они скрываются в пещерах, много стреляют. И дальше есть…

Так и есть.

– А германцы?

– А что германцы? Германцы закрывают на это глаза… пока не происходит ущерба им самим. Генерал знает это, он приказал всем своим людям не связываться с германцами.

Так и есть. Они много раз направляли ноты протеста в МИД Священной Римской империи, на что получали отписки. Проклятая игра… все в нее играют, конца края этому нет. Германцы ждут… как грифы у тела раненого, но еще живого льва. Когда-то давно они не смогли захватить всю Африку. Теперь, с дружками-бурами, могут попробовать…

– Вы пытались подобраться к его лагерям?

– Зачем, итальянец? Я простой торговец… Это сделаешь ты… если тебе будет нужно.


Три пикапа «Ауто-Юнион», простых и надежных рабочих лошадок Африки, въехали в город Доло Одо с юга, по дороге, ведущей со стороны Мандерры. Ни на одном из них не было пулемета, хотя турели стояли, потому что германцы и Негусси Негус хоть и дали им приют, но здесь такого не позволяли. Машины были почти новенькие, выпущенные на заводе в Нойештадте, откуда они расходились по всей Африке – их передала генералу абиссинская разведка, во главе которой стоял рейхскриминальдиректор со странным для абиссинца именем Манфред и фамилией Ирлмайер. Немцы чувствовали себя в Абиссинии настолько свободно, что на ежегодных парадах рядом с троном Негуса, который ради этого выносили на площадь, не протолкнуться было от коричневых рубашек Африканского корпуса Рейхсвера и черных – полиции и гестапо. Нельзя сказать, что это было плохо: Абиссиния была одной из самых нормальных стран Африки.

В каждом из пикапов сидели по четыре боевика в кабине и столько же – на сиденьях, устроенных в кузове каждого пикапа. Это были не просто боевики, навербованные в лагерях беженцев – семеро из тех, кого генерал послал разобраться с чужаком, были бывшими военнослужащими итальянских колониальных войск и знали, что такое армейский порядок. Остальные были соплеменниками генерала, выделившимися во время войны и партизанских действий и приближенных генералом за личную храбрость, позволявшую им убивать оккупантов, и достаточную опытность, позволявшую им оставаться при этом в живых. Все они проводили с генералом много времени лично, охраняли его и его имущество, и поэтому генерал послал их разобраться с негодяем, приехавшим убить его, – больше послать было некого. Генерал был уже генералом без войска, потому что за время гражданской войны и сопротивления, которое южнее зовут «чимуренга», его армия растаяла как дым, и теперь под его началом были лишь бандформирования его клана хабр-гадир и немногие оставшиеся в живых к этому времени офицеры его штаба. Он был командиром Великой армии сопротивления, но так было только на бумаге, потому что армия сопротивления представляла собой невообразимую мешанину племенных, религиозных бандформирований (как мусульман, так и христиан-католиков), просто уголовных банд, вырвавшихся из разгромленных тюрем. И вся эта масса формально подчинялась ему лишь по одной простой причине – через генерала шли деньги. Генерал был символом Сопротивления, и те, кто имел какие-то интересы на севере Африки, а это были белые люди, платили относительно цивилизованному генералу как человеку, который учился в настоящей школе и настоящем военном училище, впитал в себя какие-то ценности и нормы западного мира и не кинет нанимателей, взяв их деньги, как сделал бы каждый второй африканец или африканский араб. Генерал был связующим звеном между сопротивлением и инвесторами, и поэтому он должен был оставаться в живых. Пока цели Большой Игры не будут реализованы.

Все эти боевики были одеты в однотипную форму – она представляла собой форму германских африканских стрелков, серо-желто-бурый камуфляж старой расцветки, купленный на распродаже. Все боевики были вооружены современным оружием – автоматами «Маузер Stg-60» и «колониальными» пистолетами-пулеметами МР-40, только в специальном исполнении – с глушителями. Головы они прикрыли шарфами – длинными полотнами из очень прочной бурой ткани, из которых можно сделать чалму, маску, удавку, связать бревна для плота или соорудить наскоро носилки. Они были похожи на германских пфадфиндеров [47] или скорее бурских «Скаутов Селуса», в которых были как белые, так и черные бойцы – вот только ни те, ни другие так далеко на северо-восток Африки не забирались, они действовали южнее. И они готовы были действовать по их же правилам: тихое, тщательное проникновение, быстрый, молниеносный удар и отход. Как можно больше пуль и как можно быстрее…

В город Доло Одо нельзя было проникнуть просто так, дороги по ночам перекрывались, но они знали, как проехать. Машины свернули на бездорожье, покатили по отдыхающей от дневного зноя земле. Фары головной машины были включены, но на них стояли специальные светофильтры, не пропускающие видимую часть света: водитель надел на голову вертолетный шлем с прибором ночного видения и различал дорогу как днем. Водитель замыкающей машины тоже надел на голову подобный же шлем, но фары не включал: он ориентировался по тряпке, смоченной в специальной, видимой только в ПНВ краске, привязанной к заднему борту головной машины. И сомалийцы, и итальянцы любят поговорить, но эти за всю дорогу не издали ни звука.

Город Доло Одо стоит у подножия гор, поэтому машины, объезжая город с западной его стороны, оказывались выше его, так что весь город был виден, ну… или почти весь. Когда водитель головной машины решил, что достаточно, он остановил машину, и боевики с бесшумными пистолетами-пулеметами и автоматами мгновенно, без единой команды выбрались, заняли оборону на все четыре стороны света, как на дневке в западной Сахаре, где того и гляди налетят похитители и разбойники…

Но никого не было. Лишь придушенно запищал какой-то мелкий зверек, но писк его тут же оборвался. Змеи, до темноты скрывавшиеся в норах и потаенных местах, – это, кстати, неправда, что змеи любят жару, – вышли на охоту…

Старший посмотрел на часы – они у него были дорогие, MTM, не баран чихнул, – время. Из бардачка достал мощный аккумуляторный фонарь, насадил на него насадку, такую же, как на фары, подал условный сигнал в сторону города: три – один – три. В ответ раздалось: два и еще раз два. Все в норме.

– Ба![48] – сказал старший, и боевики точно так же организованно и быстро погрузились в машины. Маленький караван направился вниз.

Их связной – связной генерала – ждал их у бараков, нищих жилищ на окраине города, которые негус приказало построить для самых обездоленных своих подданных – бесплатно[49]. Обычно здесь бывало шумно, вовсю горели костры, раздавались крики – то наслаждения, то боли, то ужаса, но сейчас все было тихо. Связной был полицейским, настоящим, он приехал сюда на полицейской машине, а все те, кто жил здесь, знали, как опасно связываться с полицейскими. Поэтому вся местная беднота-блатота попряталась по норам, лишь омерзительно пахло мочой, навозом да едва слышно дышали, возились в темноте животные.

Луч света осветил связного, его пикап, точнее не пикап, а дешевый внедорожник «Ауто Юнион» с мигалкой и громкоговорителем. Связной был в форме, как ему и приказали, и он был напуган. Его лицо блестело в свете фонарей, сам он того и гляди мог броситься бежать куда глаза глядят. Африканцы плохо умеют справляться с подобными ситуациями, их очень легко соблазнить деньгами или чем-то там, но они плохо понимают смысл и суть понятия «ответственность» и не готовы ее нести. Этого полицейского купили за небольшую ежемесячную выплату, что при семье в девятнадцать человек было как нельзя кстати, и подсунутую информацию о партии контрабанды, которая помогла ему удостоиться похвалы германского офицера и продвижения по службе – теперь у него было звание, эквивалентное унтер-вахмистру в германской полиции. До сих пор все, что от него требовалось, – это закрывать глаза на склады с оружием и нелегальные явки на своей территории. Но теперь он знал, что люди генерала задумали что-то недоброе, и знал, что германцы этого просто так не оставят и обязательно дознаются. Но сделать ничего не мог.

– Селам, – поздоровался по-амхарски командир группы, осматриваясь в поисках опасности.

– Селам нех вей, рас[50], – голос полицейского дрожал, он чуть было не сказал привычное «герр офицер».

– Индемин але?[51]

Не слишком умный, решивший, что его и впрямь спрашивают о делах в городе, полицейский начал рассказывать просительным тоном, но главный среди бандитов взмахом руки прервал его:

– Бека[52], – презрительно бросил террорист. – Те рам эд!


Паломник услышал это. Звук машин насторожил его – машины были две. Ночью здесь на улицах мало кто бывает, немцы не любят, когда кто-то шастает ночью по городу, немцы любят порядок. Он бы, возможно, еще успокоил сам себя, если бы была одна машина, но их было две, и они ехали друг за другом. И на скорости, которая слишком маленькая даже для этой, с не самым лучшим покрытием улицы.

А если есть сомнения – сомнений нет!

– Дверь закрыта? – спросил он.

– Конечно, закрыта… – Доронго побледнел.

– У тебя есть оружие?

– О господи…

– Шевелись, не стой как столб!

Паломник бросился к своим вещам, которые были сложены в углу. Набросил на себя разгрузочный жилет – удобный, он надевался сверху, через голову, и застегивался по бокам. Первым делом, как только он вселился в эту комнату, он проверил и зарядил свое оружие, снарядил магазины и вложил их в разгрузочный жилет. Сейчас его предусмотрительность спасала ему жизнь – он схватил в руки автомат с уже навернутым глушителем, бросился в коридор. За спиной что-то причитал торговец Доронго…


Два пикапа вслед за полицейской машиной протолкались по каким-то проулках, которые по европейским меркам были настоящими свинарниками, а по африканским – вполне даже чистыми, выехали на Берлинерштрассе, не включая фар. Сначала выехала полицейская машина – на случай, если на улице есть кто-то, кто не должен там быть. Потом полицейский отсигналил фонарем, и на улицу один за другим выехали и пикапы с боевиками. Они остановились около полицейской машины, так что головной поравнялся с ней.

– Йет?[53] – в голосе старшего прозвучала угроза.

– Ех дет! На! На![54] – полицейский показал рукой вперед.

Старший среди боевиков посмотрел на тихую, мрачную улицу, на которой лишь редкие желтые прямоугольники окон напоминали о том, что это хоть относительно, но все же цивилизованная страна.

– Дхакак! Дхакак! [55]

Замыкающая машина осталась на месте, головная двинулась вслед за пикапом. Это была ошибка…


Как и по всей Африке, кроме разве что просвещенных городов самого ее юга, здесь все крыши были плоскими в отличие от того места, где Паломник родился, дождь здесь был манной небесной, а не наказанием. По лестнице он поднялся на третий этаж, огляделся – на крышу здания вела еще одна лестница, но не капитальная, а металлическая, грубо сваренная, прикрепленная к тому месту, где в потолке был люк. Он стволом отпихнул в сторону люк, замер: выстрел, граната – может быть все, что угодно. Но ничего этого не было – на крыше не было никого. Паломник выскользнул на крышу, распластался по ней, прислушиваясь, как зверь.

Конечно, они были рядом, они подобрались почти вплотную. Дальше по улице едва слышно, на холостых, работает автомобильный двигатель, примерно на таком же расстоянии по другой стороне улицы – еще один! А это уже явный признак засады, улица перекрыта с двух сторон. Кто-то есть слева, он оступился, и оступился неудачно, так что Паломник это услышал. Он обладал превосходным тренированным слухом – чтобы развить его, они по несколько дней проводили с черной повязкой на глазах, выполняя различные упражнения, они даже учились так стрелять на звук. Враги были совсем рядом, он мог снять тех, кто в пикапах, но чувствовал, что надо подождать.

Совсем немного…

Он подполз к самому краю крыши – и дождался своего. Кто-то полез через забор, стараясь действовать тихо, но лезть через забор совершенно бесшумно невозможно в принципе. И когда этот человек спрыгнул вниз, протянул руку второму, он услышал шум у самой двери. И понял, что дальше медлить нельзя…

Пистолет-пулемет выхаркнул двадцать пуль разом, не поперхнувшись, одной длинной очередью. Раздался крик, а он немедля выхватил гранату, выдернул чеку и ювелирно точно катнул ее по крыше – ровно так, чтобы она подкатилась к краю крыши и упала вниз, как раз на головы ублюдков, которые собрались ломать дверь. Внизу грохнуло, со вспышкой, со звоном выбитых окон, кто-то открыл огонь по крыше из автомата – он перекатился, чтобы не попасть под случайную пулю, выхватил еще одну гранату и бросил в ту сторону, откуда стреляли, потом – еще одну. Вскочил на ноги – ровно для того, чтобы увидеть, как катится по улице пикап и в сторону дома с улицы летит что-то, напоминающее шаровую молнию. Было поздно – он только успел упасть на крышу, как весь дом под ним содрогнулся…


Одну из групп вел человек по имени Гараад Али, бывший капрал итальянских колониальных войск. Это был опытный унтер-офицер, окончивший восьмилетнюю школу, а потом и унтер-офицерские курсы. Когда начался мятеж, у него не было выбора, к кому примыкать, потому что он был из племенного объединения хабр-гадир, из того же самого, из которого происходил генерал Айдид. Он понимал, что то, что они подняли мятеж, это плохо, и чего бы они ни добились этим – это все равно будет хуже того, что есть у них сейчас. Но остановиться он не мог и воспротивиться тому, что происходило, тоже не мог, потому что он был африканец и это была Африка. Если бы он еще был из клана Абгааль, многие члены которого сейчас работали на колониалистов-оккупантов, он мог хотя бы уйти. Но так… его племя просто отторгло бы его, никто не стал бы слушать его жалкие оправдания, свой всегда прав, тем более тот, который возвысил племя и дал детям племени еду, его нужно слушаться беспрекословно и во всем.

Потом сказали, что все люди хабр-гадир получали долю от наркотиков, это было и так, и не так; генерал, конечно же, отчислял от своих доходов значительную часть в общий котел племени, который распределялся по нуждающимся, но дело было не в этом. Дело в том, что в Африке ты сам, как личность, которая в цивилизованных странах поставлена на пьедестал, ровным счетом не значишь ничего. Ты можешь приобрести лишь уважение племени и прожить в покое и достатке сто двадцать лет, а можешь, приобрести много денег, но оставаться одним и покончить с собой в приступе депрессии. Этого так и не поняли европейцы, которые колонизировали Африку. Поэтому здесь до сих пор и было неспокойно.

Он вел своих людей к дому, который укажет их командир, посветив на него инфракрасным фонарем, который будет хорошо виден в прибор ночного видения. С ним – семь бойцов, закаленных, неприхотливых, жилистых профессионалов, прошедших и бомбежки, и патрулирование – границу патрулировали вертолеты с крупнокалиберными пулеметами, их пули могли разорвать человека пополам. Они прошли ад городских боев и межплеменные разборки, они выполняли подобные задания не только здесь, но и в других странах Африки, потому что в Африке ничего постыдного подрабатывать с автоматом в руках, наоборот – хорошего воина ценят все. Там впереди дом, а в доме – итальянский убийца, которого прислали, чтобы убить абуну [56] – так они между собой называли генерала, не принадлежащим ему титулом. Но теперь они убьют его, и итальянцы поймут, что им противостоят воины и мужчины.

В темноте ярко сверкнула вспышка, уперлась в дом, внешне ничем не примечательный, такой же, как и все. Улица была торговой, поэтому дома здесь выходили фасадом прямо на нее, без привычных садиков, огороженных высоким забором, а вот пространство между ними как раз было отделено от улицы забором, образуя что-то вроде внутренних двориков, где можно держать не слишком ценный товар или использовать их по другим своим надобностям.

За спиной кто-то из бойцов приглушенно кашлянул.

– Аамус! Тартииб дхакак! [57] – раздраженно бросил бывший капрал. Он считал своих людей профессионалами… Наверное, кто-то из новеньких, присланных племенем… Понаберут же…

Они остановились у забора, не решаясь подходить к самому дому. Капрал подумал, что в доме может быть черный ход или что-то в этом роде и его не мешало бы перекрыть. Иначе рыба может ускользнуть из сети.

– Мохаммед! Ад хагга! Аамус![58] – не оборачиваясь, прошипел он.

С противоположной стороны улицы, где остановились машины, к ним приближались шесть человек. Четверо – с пистолетами-пулеметами и двое – с автоматами, они останутся на улице и вступят в бой, только если все будет совсем плохо. Хорошо бы обойтись тихо, не стрелять на улице… Если поднимутся немцы…

Мохаммед уже исчез за стеной, следом должен был идти Рааг, его младший брат. Он и пошел, пошел неумело, тяжело поднимаясь на забор, и тут раздался звук, от которого капрал просто похолодел. Хорошо знакомый ему звук, влажный шлепок, чем-то напоминающий звук рыбы, с размаху брошенной на разделочную доску.

Рааг повалился назад, упал тяжело, мешком, он это не видел – слышал, и в этот момент что-то упало впереди, отчетливый звук падения чего-то тяжелого, но небольшого. Жесткий такой звук удара об землю.

– Дулка![59]

Капрал тяжело упал на землю, и в этот момент впереди, совсем рядом разорвалась осколочная граната. Его ударило взрывной волной, осколки ударили по рукам, которыми он прикрыл голову, по самой голове. Оглушенный, ошарашенный, он хотел откатиться, но тут взорвалась еще одна граната…


– Ты уверен, что он там?

Командир группы не сводил глаз с полицейского – в его племени это называлось взгляд змеи, этому учил его отец, который умел сам и передал это своим сыновьям, точно так же, как раньше ему самому передал это умение его дед. Командир группы происходил из семьи знатных воинов, его отца ни разу не покусала собака и не ударил бык. Однажды в баре этим взглядом он утихомирил троих хулиганов, у двоих из которых были ножи.

– Он там, там, рас, – зачастил полицейский, – там! Он пришел днем с другой стороны, люди видели, что он пошел с товаром к торговцу Доронго!

– Меня не интересует это. Он – там?

Впереди что-то упало, кто-то закричал, и тут же рвануло. Граната!

– А!!! Анига ку есель![60] Садись на мое место! Поехали!

Командир группы выскочил из машины, сунулся в кузов пикапа – там, под ногами, был упакован гранатомет «Бункерфауст» с двумя зарядами к нему. Из всех только он один умел пользоваться этим страшным оружием, остальные дошли только до разных вариантов «Панцерфаустов-44» и базук, применить которые могла и обезьяна.

У дома резко простучала очередь из германского автомата. По небу полоснули трассеры, рванула еще одна граната.

Пикап резко, почти на месте развернулся, едва не выбросив его из кузова. Он прицелился по дому, где засел итальянец, выстрелил. Шаровая молния полетела к дому, провалилась в окно, а через секунду тяжко, низко громыхнуло и яркое пламя плеснуло разом из всех окон второго этажа, осветив разбросанные на асфальте тела.

– Анига ку есель! – заорал разъяренный командир.


Ослепительный луч прожектора осветил улицу – тяжко бухтя дизелем со стороны центра, где были полицейские казармы, пер германский бронетранспортер «Лухс», устаревший по европейским меркам, но вполне пригодный для службы здесь. Следом за ним шел тяжелый «Магирус» с солдатами…

– Дхука сеехо! Ха нага хоримаанин! [61] – громыхнул мегафон над улицей.

Командир группы хотел так и сделать – он совершенно не хотел сражаться с местными полицейскими, а тем более с солдатами рейхсвера из стоящего тут гарнизона. Но тут какой-то идиот из тех, кто чудом остался в живых в этой гребаной переделке, явно кто-то из новичков, из тех, кого прислало племя, род генерала, подхватил автомат и сдуру долбанул по прожектору, по надвигающейся из темноты машине. Немцы в таких случаях поступали просто и особо не раздумывая – прожектор на бронетранспортере погас, разбитый пулями, и тут же забухал, застучал «отбойный молоток» – приводящая любых повстанцев в ужас скорострельная тридцатимиллиметровая пушка «Маузер» [62]. Ночью это было похоже на дискотеку – при каждом выстреле из ствола рвалось пламя, снаряды летели, рвались на стенах, рикошетили, рассыпались огненными искрами. Моментально вспыхнула оставленная у дороги машина, потом еще одна. Бросив автомат, обезумев от страха, командир метнулся вправо, но нарвался на стену, и через секунду на ней рванул осколочно-фугасный снаряд, разбив ему голову, как гнилой арбуз. На дорогу прыгали абиссинские солдаты, стреляли на ходу, перебегая по улице от укрытия к укрытию. У немцев, которые были их офицерами и инструкторами, они хорошо научились одному – пленных не брать.


Абиссиния, город Доло Одо
Сомалийско-абиссинская граница
Рынок, два дня спустя

Ночная перестрелка в городе, закончившаяся вмешательством солдат рейхсвера, все еще была темой для пересудов – африканцы мало что любят так же, как потрепать языками, но горячая новость уже не была столь горячей, и ее заслонили другие. Вчера – один человек из племени баджун, расторговавшись на рынке, пришел домой и застал свою молодую жену прямо на земле, за домом, в объятиях молодого человека, причем человек этот был из племени тумал, которое среди «правильных» племени и племенных групп считается неприкасаемым. Воспылав гневом, обманутый муж достал нож и ударил свою жену, а вот проклятого тумала зарезать не успел, потому что у него оказался пистолет. Из пистолета тумал застрелил не только разъяренного мужа, но и старшую из его жен, которая, видимо, наблюдала за происходящим из дома, а когда началось, выскочила, чтобы помочь. Разъяренные произошедшей две ночи назад сильной перестрелкой полицейские явились на место очень быстро, и с ними был германский полицейский офицер, который как раз приехал навести порядок и дознаться до правды в деле о перестрелке на Берлинерштрассе, но тумал успел сбежать. Теперь неверная супруга лежала в больнице при смерти, а двое в гробу, полицейские с тем самым немцем направились туда, где проживали старейшины тумалов, но те лишь пожали плечами и сказали, что не знают, о чем вообще идет речь. Теперь дело шло к кровной мести, которую должны были устроить родственники убитого рогоносца, но сделать это было не так-то просто, потому что до имени любовника так пока и не дознались, а германский офицер вряд ли бы понял души прекрасные порывы баджунов и мог приказать всех расстрелять даже без суда, как пойманных на месте преступления. Тем для обсуждения было предостаточно – начиная от того, что все женщины… понятно кто, и заканчивая тем, что неплохо бы и самому купить пистолет, как раз на такой вот случай. Германцы насторожились, приняли к сведению происходящее, и теперь у входа на рынок стоял тяжелый колесный бронетранспортер со скорострельной пушкой, а рядом с полицейским участком стоял еще один, и рядом с обоими были люди в коричневых рубашках и с оружием, как напоминание о необходимости порядка. Все чувствовали, что произошедшее два дня назад ночью на Берлинерштрассе не получило своего логического конца и что-то еще обязательно произойдет.

Одетый в длинную бедуинскую галабию, с закрытым куфией лицом, человек неспешно двигался по рядам, где продавали оружие. Здесь его продавали вполне открыто, это не было запрещено. Ряды отличались намного меньшим уровнем шума и экспрессивностью торгов – если надо было поторговаться, мужчины заходили куда-то, где их никто не видел, в контейнер например, в котором лежал товар, и там о чем нужно договаривались. Здесь совсем не было женщин – ни среди продавцов, ни среди покупателей, – и самих покупателей было гораздо меньше. Что продавцы, что покупатели были откровенно бандитского вида, многие калеки: у кого глаза нет, у кого пальцев на руке – от самодельных детонаторов, они взрывались часто, – а у кого и всей руки или ноги. Выделялись люди генерала – они носили на руках желтые повязки: просто кусок ткани, свернутый и повязанный вокруг руки. У исламистов, которых тут тоже было немало, повязки тоже были, но они были или зеленые, или черные.

Паломник неспешно двигался по рядам, присматриваясь и размышляя. Здесь, как и на любом восточном рынке, хорошую покупку можно было сделать, лишь обойдя все ряды, а может быть, и не один раз, но дело было не в этом. Дело было вот в чем: как сделать покупку так, чтобы продавец и его люди не убили тебя прямо сразу и не сообщили людям генерала или исламским экстремистам, чтобы тебя убили потом. Никто не знал достоверно, жив он или мертв, – и для того, чтобы он смог выполнить задание, так все и должно было оставаться.

А посмотреть на рынке было на что.

В Африке оружия полно, и попадает оно на континент двумя путями. Крупнейшие оружейные производства расположены на юге Африки, в Бурской конфедерации, которая сама себя обеспечивает почти всеми видами оружия, которые необходимы, включая боевые реактивные самолеты и подводные лодки. Если брать стрелковое оружие, то оно там производится двух видов: для армии и для простого населения. Для армии там производятся несколько неплохих моделей пистолетов, основанных на бессмертных конструкциях Джона Мозеса Браунинга, несколько конструкций автоматов, основанных на схеме не менее легендарного русского конструктора Калашникова. Один из них, самый современный, был сделан из пластика[63] и сильно походил на австро-венгерский «Штайр», только не в пример надежнее. Буры производили несколько типов снайперских винтовок, один из лучших в мире пулеметов, а их барабанный сорокамиллиметровый гранатомет стоял на вооружении половины армий мира. Вторым главным производителем оружия в Африке была Франция, расположенная на самом севере страны. Она была слабее претендующих на звание сверхдержавы буров, не имела таких запасов полезных ископаемых и не могла построить полноценную промышленность. Но весь спектр легкого оружия и патронов она производила сама, закупая лицензии в Богемии и Швейцарии и внося дополнения в конструкцию и отделку с тем, чтобы сделать это оружие более простым. Швейцарская SIG-550, например, во Франции производилась большим тиражом, чем в Швейцарии и Чили, и расходилась с севера Африки по всему миру, потому что французы были не щепетильны в вопросах международной политики и готовы были продавать кому угодно и что угодно. Из своего французы разработали серию снайперских винтовок, которые можно поместить в солдатский ранец и носить как запасное оружие, легкие карабины под почти забытый североамериканский патрон.30 и пистолеты-пулеметы на основе конструкции Инграма, но под более мощные патроны, аналогичные германским 4,6*30. Больше крупных производств современного армейского вооружения на территории Африки не было.

Проблема была в том, что это оружие было сложным и дорогим как для малограмотных племен и повстанцев, так и для колониалистов, которым нужно было простое и дешевое оружие, настолько простое, чтобы с ним мог разобраться человек, не служивший в армии. Хорошо продавались простые и мощные пистолеты и винтовки для охоты и самообороны от диких зверей. Для таких покупателей сразу в нескольких странах производилось оружие дешевое, часто на основе устаревших образцов. В германской западной Африке, например, до сих пор производились винтовки Маузера образца 1898 года и пистолеты-пулеметы МР-40 для вооружения переселенцев и колониальных войск, причем эти пистолеты-пулеметы отдельные энтузиасты покупали по всему миру как коллекционные. В ЮАР производились винтовки на основе «Маузера», британского «Ли-Энфилда», потому что сюда было выкуплено и перенесено производство обанкротившегося «Паркер-Хейл», и несколько видов пистолетов-пулеметов, сделанных на основе чешского Vz. 23, с магазином, вставляемым в рукоятку. Делали и ружья двенадцатого калибра, боевые и охотничьи, основанные на конструкции «Винчестера-12». Все это было простое и дешевое оружие, как нельзя лучше подходящее для партизанской войны – длинная очередь по колонне, по скопившимся у распивочной солдатам, бросаешь автомат и делаешь ноги. Спрос порождает предложение, и оружие это производилось большими тиражами и выплескивалось на такие вот рынки в пограничных и не пограничных городах, и кто-то покупал его для того, чтобы защищаться, а кто-то – чтобы убивать. Когда у тебя угнали скот и изнасиловали жену – это плохо. Когда ты угнал скот соседа и изнасиловал жену – это хорошо.

Оружие, которое видел Паломник разложенным на столах, на больших кусках картона прямо на земле, развешанным по распахнутым ржавым створкам дверей морских контейнеров, использовавшихся для хранения товара, было разным. Значительную его часть составляли трофеи. Старые винтовки «беретта» пятьдесят девятой серии и более новые – семидесятой, полупластиковую винтовку Ar-160, которой он был вооружен в Могадишо, он увидел всего один раз и цена кусалась. Пистолеты-пулеметы «беретта» образца 1938 года и более новые 12 модели, даже армейские, с деревянным прикладом, «Сокими-821» похожие на чешские, дорогие «Спектр», отличающиеся чрезвычайно емким магазином на пятьдесят патронов – тоже оружие спецвойск. Старые пулеметы «Бреда» и «беретта». Все это было либо взято в бою, либо вывезено сюда, когда разбитые мятежные колониальные войска отступали в соседнее государство, и все это теперь продавалось здесь, на рынке. Состояние этого оружия колебалось от «более-менее» до «совсем никуда не годится». Африканцы, если за ними не смотреть, оружие не чистят, стреляют до тех пор, пока оно стреляет, а как только перестает – бросают или несут на базар. У него были деньги, чтобы купить семидесятую модель «беретты», но что он с ней будет делать? Вперед, на врага? Устроить засаду? Одному? И с подозрительным оружием… Конечно, можно отстрелять, но…

К тому же те, у кого на прилавке разложены трофеи, либо состоят в воинствах генерала, либо каким-либо образом связаны с ним. Как только они его узнают – он труп, а генерал в любом случае примет дополнительные меры безопасности или скроется, уйдет в глубь Абиссинии. Так что на трофеи нечего и засматриваться, нужно брать что-то другое и у других людей.

Амхари? Возможно, но риск в другом. Как минимум половина – полицейские осведомители. Эти сообщат местным стражам порядка, и те развернут на него охоту, для немцев итальянский спецназовец, взятый с поличным, – лакомый кусок. Начнется скандал… Немцы не преминут перебить обвинения в поддержке мятежников и сепаратистов в соседней стране обвинениями во вмешательстве в дела страны, находящейся под их покровительством. Доказательством этого будет либо он сам, либо его труп. И его труп – даже лучше, потому что мертвые молчат. А он еще не собирался становиться трупом.

Оставалось только одно.

Существовали три племени – иибир, мидгал и тумал, которые считались в сомалийском обществе отверженными. Сомалийцы, сомалийские кланы – изначально это были рыбаки и погонщики скота, некоторые занимались сельским хозяйством. Упомянутые три племени были отверженными, потому что занимались «не мужской» работой, такой как профессиональная торговля. Что-то вроде евреев в сомалийском обществе. Когда Италия включилась в колониальную гонку и началась колонизация никому, в общем-то, не нужной земли Сомали, эти племена первыми пошли на контакт с европейцами, потому что они были изгоями среди всех и единственными, кто не отворачивался от людей этих племен, узнавая об их национальной принадлежности, были европейцы. Выходцы из этих племен занимали важные посты в колониальной администрации, так было и во время мятежа – и стоит ли говорить о том, что в мятежном Сомали первый удар озверевших боевиков хабр-гадир пришелся как раз по ним. Часть людей из этих племен бежала в Абиссинию, накопленные ими и племенем капиталы позволяли открыть торговлю и здесь. Вырезать их здесь не могли – при первой попытке резни местные полицейские и немцы расстреляли несколько десятков человек, и этот урок запомнили все. Покупателей у них было немного, но если покупать у них, они не сообщат никому. Ни местным полицейским – они для них были чужими, ни исламистам, ни боевикам хабр-гадир, эти вообще были смертельными врагами. Вот почему Паломник и кружил по торговым рядам, стараясь вычислить среди одинаковых черных лиц торговцев людей – представителей именно этих племен. Это было сложно: если африканцы каким-то непостижимым для европейца образом с первого взгляда, с первых произнесенных слов могут сказать, какого человек племени, то для европейца в этих делах – и вовсе лес темный. Но выбрать было надо – и неправильный выбор грозил смертью. Мучительной – какой и бывает смерть в Африке.

Наконец – он решился. Несколько раз проходя мимо ряда контейнеров, он заметил у одного торговца странный орнамент на рубахе вполне европейского вида. Увидел он и то, что к торговцу подошел только один человек – и тот был белый, черные проходили мимо. Торговец был молодым и выглядел еще тем типом – хитрым, прожженным, таким, торгуясь с которым, нужно придерживать карман.

Когда Паломник остановился у его товара, на мгновение, не проявляя излишнего интереса, торговец вскочил на ноги. Покупателя здесь моментально брали в оборот.

– Ваан ку фарах санахау ла кулан каага, – изысканно поздоровался на сомалике торговец и тут же перешел на местный амхари: – Селам нех вей, рас.

– Фил ифтин ва со дой бандуки [64]. – Паломник замер на мгновение и, как прыгун в воду с двенадцатиметрового трамплина, спросил: – Парлато итальяно?

– Си, си, синьор. – Торговец понизил голос, чтобы не было так слышно, итальянская речь здесь могла довести до беды: – Зайдемте сюда.

Они зашли в контейнер, где обычно заключались оптовые сделки и сделки на продажу того, чем торговать было нельзя, например, гранатометов и пущенных налево со складов снарядов, чтобы делать фугасы. В тесном и душном, раскаленном под солнцем контейнере можно было расстаться не только с кошельком, но и с жизнью, но иного выхода у Паломника не было.

Звериным чутьем он понял, что в контейнере, кроме него и этого торговца, никого нет – иначе бы он услышал дыхание. Пальцы привычно коснулись спрятанного в рукаве небольшого скелетного ножа.

– Как ты поживаешь, итальянец? – начал торговец привычное. – Здорова ли твоя семья?

– У меня нет на это времени, – отрезал Паломник.

– Нет времени, нет времени. Вы… итальянцы… германцы… все время торопитесь. Может – и на тот свет.

– Мне надо купить, – нажал итальянец. – Если у тебя нет, я пойду к другому.

– И там тебя зарежут, – проницательно заключил торговец. – Ты правильно сделал, что подошел ко мне, итальянец. Здесь не любят таких, как ты.

– Ты слишком много говоришь. Пусть твой товар скажет за тебя.

– Какой товар тебе нужен, итальянец?

– Винтовка. Армейского калибра, с оптическим прицелом. Неавтоматическая. Хорошая, с нерасстрелянным стволом. И сто патронов к ней. Хороших патронов.

– Охотничьих?

– Нет, боевых.

– Боевых… Какую дичь ты хочешь подстрелить, итальянец?

– Опасную.

– Опасную…

Торговец зажег фонарь, здесь все так освещались, электрическим фонарем да керосиновой лампой, кто пожара не боится. Пошел куда-то вперед, туда, где в беспорядке были свалены какие-то мешки и тюки, – то ли они прикрывали оружие, то ли оружие хранилось так. Донеслось знакомое позвякивание, солидный такой звук, который издает оружейная сталь, касающаяся другой такой же стали. Потом торговец вернулся с винтовками в обеих руках.

– Пошли!

Протиснувшись, Паломник вслед за торговцем вышел на свет – здесь был узкий проход между двумя рядами контейнеров, вполне себе подходящее место для тайных дел – и бежать, кстати, некуда. Паломник осмотрел обе винтовки. Первая – южноафриканская «Мушгрейф», сделана на основе девяносто восьмого «Маузера», но в охотничьей ложе. Очень солидный африканский калибр – триста семьдесят пять «Голланд и Голланд», начальная для любого, кто хочет пойти на сафари, меньше мощностью нельзя. Винтовка увесистая, прикладистая, но калибр этот он не знал. Конечно, мощная, при попадании в человека – смерть или инвалидность, которая здесь, в Африке, обычно заканчивается заражением крови и смертью. Однако… для выстрела на дальнюю дистанцию не пойдет, да и прицел здесь слабый – всего двухкратное увеличение. Совершенно не то, что нужно для снайперской винтовки.

– Не пойдет. Это для охоты.

– Посмотрите вторую, синьор.

Вторая была богемской, не военной, а гражданской, модель 550. Одна из самых распространенных в мире охотничьих винтовок, она популярна даже в САСШ, где стрельба из винтовки возведена в культ и чужое оружие не приветствуют. И все было бы хорошо – и прицел подходящий, Meopta, – вот только калибр… Военный – но такой, какого он уж тут-то не ожидал встретить. Тридцать русский, он же тридцать Мосин-Наган, совершенно незнакомый ему патрон, как он поведет себя при стрельбе – неизвестно. И как это все попало сюда – тоже неизвестно, винтовка явно русского заказа, вон даже клеймо есть. «Русск. Заказъ» и дальше «СЕИВ ИСО»[65]. Он не знал, что это значит, но подозревал, что под этим шифром скрывается русская организация любителей оружия, заказывающая крупные партии на завод, чтобы подешевле было, и потом продающая их своим членам. Что-то типа НРА.

– Не пойдет. Еще есть?

Торговец хитро подмигнул:

– Есть то, чего нельзя продавать, итальянец, понимаешь? Это стоит дороже.

– У меня есть деньги.

– И это продается… не здесь.

– Тогда где?

– Пошли… итальянец…


Сам торговец с ним не пошел – перепоручил его мальчонке. Черный, босой, одетый в рванье, он бежал по рынку так, что Паломник едва поспевал за ним. Хорошо, что была жара и многие торговцы за отсутствием покупателей нашли отдохновение в каком-нибудь темном месте, в тени.

Мальчишка вывел его с рынка, они немного прошли по улице, тоже почти безлюдной из-за дневной жары, потом пацан свернул куда-то, да так резко, что Паломник при всем его опыте не успел заметить куда. Может быть, его тоже разморило жарой, и он сейчас стоял как вкопанный посреди улицы и не знал, куда идти дальше.

– Сюда, рас, – донесся голос мальчишки сбоку, – сюда.

Увидев, как замаскировали проход, Паломник не мог испытать ничего, кроме удивления. Вроде бы сплошная стена, но на деле часть стены это фанера, на которую – видимо клеем – наклеили пыль, пыль от глины, делающую ее цветом и фактурой как стены. Просто удивительно.

Он шагнул в узкий проход между домами – и пацан сноровисто закрыл проход. Дальше в проходе стояли двое, откровенно бандитского вида, у одного аж черная повязка на глазу, как у пирата, и у каждого из них был автомат…

Паломник особо не испугался. Если бы хотели убить – убили бы сразу. Если попытаются ограбить… тем хуже для них.

Последовали короткие, но очень интенсивные переговоры пацана с вооруженными боевиками, в ходе которых обе стороны драматически размахивали руками, повышали голос, пацан указывал куда-то в сторону рынка. Наконец переговоры завершились успехом, и боевики отступили в стороны…

– Иди сюда, рас.

В стене был такой же тайный ход, закрытый не дверью, а фанерой. Они спустились на полуподвальный этаж – и Паломник с удивлением понял, что этот этаж построен тайно и никак не сообщается с остальным домом. Вот это дела! Раньше африканцы вообще не строили подвалы ни в каких своих жилищах, это не было у них принято. А теперь – гляди-ка, научились.

Из-за перегородки – здесь было настоящее освещение, видимо от дизель-генератора, пахло оружейной смазкой – вышел средних лет солидного вида африканец в очках. Одет он был в военную форму.

– Селам нех вей, рас, – вежливо сказал он. – Как поживаешь? Здорова ли твоя семья и твои животные?

– Парлато итальяно? – спросил Паломник, не принимая игры.

– Си, синьор. Что хотели бы купить?

Обслуживание здесь было на высоте.

– Снайперскую винтовку армейского калибра. Германия[66], Богемия, Швеция, Италия. Если можно – с глушителем и не слишком подержанную.

Заказ был достаточно странный для Африки, но торговец невозмутимо кивнул и удалился за перегородку. Там он пробыл десять минут и вынес сверток из промасленной бумаги, перевязанный толстой бечевой. Положил на большой стол, включил освещение над ним – три лампы, как на бильярде. Разрезал бечеву.

– Это пойдет, синьор? Только недавно получили.

Паломник осмотрел винтовку с непроницаемым лицом – он знал, что нельзя показывать радость, потому что иначе потом не будет никакого торга.

Это тоже был знаменитый германский «Маузер», винтовка, с помощью которой британцев вышибли с континента. Но не оригинальный, а богемского производства. На ствольной коробке значилось клеймо – пятьдесят третий год, винтовка была в консервационной смазке – значит, новая совсем, без износа. Калибр 7,92, общий что для Германии, что для Богемии, что почти для всех европейских стран – настоящий винтовочный патрон. Эта винтовка выпускалась как снайперская – прицел был родной, четырехкратного увеличения, не слишком-то современный и мощный, но надежный, в стальном корпусе. Но потом кто-то нарезал на стволе резьбу и поставил на нее современный глушитель… Глушитель явно современный, не вороненый, а порошковое покрытие, очень аккуратно сделан. Для чего такая винтовка находится в зоне боевых действий – и ежу понятно. Изымали, и не раз.

Поднявший меч – от меча и погибнет…

– Старая… – презрительно сказал Паломник.

– Есть и новые, синьор, но их надо заказывать, и они стоят очень, очень дорого. А эта – ничуть не хуже новомодных, к ней всегда есть патроны, и стоит она, если синьору будет угодно, пятьсот германских рейхсмарок, или семь тысяч местных быров, или…

– Это старье? – Паломник презрительно усмехнулся. – Да она не стоит и трети той цены, которую ты назвал. Воистину, я имею дело с сумасшедшими…

– Да будет известно синьору, – обиделся торговец, – что я продал уже десятка три таких винтовок, и никто еще не приходил и не сказал: «Сокомбо, ты продал нам плохой товар».

– Никто не приходил, потому что тот, кто купит такую винтовку, уже никогда не придет и не сможет никому ничего сказать. Назови нормальную цену, чтобы я видел, что имею дело с деловыми людьми.

– Шесть с половиной тысяч быров, итальянец, и я добавлю десять хороших патронов.

– Десять? Да если ты даже насыплешь их целый мешок, ты не оправдаешь свою цену! Две с половиной тысячи быров – вот цена такому хламу…

Сторговались на четырех тысячах быров и еще семьсот быров – за большой снаряд, переделанный под фугас с различными детонаторами. Ему дали сумку, большую сумку через плечо, и обещали проводить, как только он будет уходить из города в горы. С таким грузом лучше всего уходить было ночью, и Паломник с этим был, конечно же, согласен.

Только он попросил оставить оружие здесь до ночи, взяв в залог затвор. Ему нужно было купить на рынке еще кое-что.


Итальянское Сомали
Могадишо, район Хамар Вайн
Бывшее здание колониальной администрации

Главный штаб итальянского экспедиционного корпуса в Сомали располагался в двух зданиях – в здании бывшего штаба колониальной армии сидели профессионалы, в здании бывшей колониальной администрации был пресс-центр и сидела разведка. Здание бывшей колониальной администрации представляло собой довольно большое двухэтажное здание, выстроенное в форме треугольника, с большим садом внутри и смотровой башней, высотой этажа примерно до пятого. Когда-то давно этого хватало. Потом сад внутри здания вырубили и внутри старого здания построили десятиэтажный небоскреб. Выглядело все это не слишком хорошо и тогда, когда открывали, а после мятежа, когда итальянцы вернулись сюда на штыках, выглядело все это откровенно плохо. Здание отремонтировали, но вот отремонтировать колониальную систему, для управления которой когда-то было достаточно тех, кто сидел в двухэтажном здании, так и не получалось.

Совещание собралось на десятом этаже корпуса – последние три этажа здесь занимала разведка. Поскольку произошла чрезвычайная ситуация, из Рима на совещание прилетел контр-адмирал Паоло Бьянкомини. Вид у него был совсем не радостный, как и у других офицеров тоже. О начавшейся операции сам Бьянкомини сдуру сообщил министру двора, а тот – Его Величеству. Теперь приходилось думать, как оправдываться…

– Я хочу, чтобы кто-то доложил ситуацию, – недовольно сказал Бьянкомини, расположившись в кресле во главе стола. Невысокий, толстенький, как гриб-боровичок, он был отличным организатором, но никаким разведчиком. А для того чтобы возглавлять какое-то дело, нужно в нем разбираться. Иначе будет… то, что и есть.

Манфреди понял, что отдуваться придется ему.

– Синьор контр-адмирал, уважаемые синьоры, – произнес он традиционное вступление, – несколько недель назад нам удалось получить разведывательную информацию чрезвычайной важности. Агент, работавший в приграничном городе Доло Одо, сообщил о том, что в городе есть некий особняк, который куплен недавно и хорошо охраняется. Он отследил, что в этот особняк регулярно приезжает колонна одних и тех же машин – внедорожников представительского класса. Эту информацию начали отрабатывать традиционными методами, путем спутникового наблюдения и наблюдения с беспилотников. Однако совершенно неожиданно нам удалось получить информацию из второго источника, подтверждающую первую. В результате специальной операции мы получили информацию, согласно которой генерал, то есть бывший генерал-полковник и начальник штаба колониальной армии Мохаммед Фарах Айдид, имеет тайное убежище в Доло Одо у самой границы, и там у него живет женщина. Поскольку информация была получена из двух независимых друг от друга источников, она была признана достоверной, и с санкции Рима мы начали операцию «Львиная грива», имеющую целью уничтожение мятежного генерал-полковника Айдида. Рассматривались разные варианты реализации этой информации, в том числе сброс планирующей бомбы с истребителя-бомбардировщика или даже с тяжелого бомбардировщика, удар ракетой с беспилотного летательного аппарата, но все эти варианты были отвергнуты в пользу внедрения и немедленной реализации информации одним опытным и подготовленным человеком. Удар по территории Абиссинии вызовет немедленную и крайне негативную ответную реакцию Германии, что будет крайне нежелательно, учитывая и так натянутые отношения. Вариант с отправкой одного человека, опытного, с поддержкой его разведывательной информацией с беспилотника и агентурной поддержкой на месте, сулил максимальную выгоду при минимальном риске. Кроме того, использование снайпера, способного со значительной вероятностью опознать цель, сводил к минимуму риски побочного ущерба.

Побочным ущербом на языке всех армий и спецслужб мира называлась гибель людей, которые были виноваты лишь в том, что проходили мимо или оказались похожи на кого-то плохого. Или подонок-агент решил свести давние счеты со своими врагами чужими руками – на Востоке и в Африке такое было повсеместно.

– …В качестве исполнителя операции был избран главный старшина Александр Орлов, боец Дечима МАС, находившийся здесь под прикрытием и выполнявший особые задания в составе флотских подразделений особого назначения. Его…

– Какого черта выбрали именно этого человека? – подал голос контр-адмирал.

– Главный старшина Орлов родился и вырос в Могадишо, в итальянской колонии. Он с детства жил в Африке, общался с местными, знает языки, обычаи местных племен. Его отец был даже претором Могадишо.

– Кто санкционировал его привлечение к операции?

– Синьор контр-адмирал, санкция пришла из Рима, ее привез с собой капитан фрегата синьор Мануэле Кантарелла. Он же…

Понятное дело – тоже наполовину русский. По матери…

– Кантарелла здесь? – удивился контр-адмирал.

У директора Манфреди как-то сразу продернуло холодом по спине.

– Он здесь с самого начала операции. Он прибыл сюда с секретными предписаниями относительно «Львиной гривы». Вы разве не знали об этом, синьор?

– Нет, – внезапно потерял интерес к происходящему контр-адмирал Бьянкомини, – он работает напрямую на Специю, на Главный штаб ВМФ. Я не знал о его присутствии здесь. Прошу, продолжайте…

Директор понял, что что-то не так, и что-то не так очень серьезно. Но развивать эту тему дальше было не время и не место.

– Под псевдонимом Паломник главный старшина отправился в направлении города Доло Одо в одиночку, используя в качестве прикрытия легенду торговца. У него были три мула, ткани и двадцать коз, он использовал легенду местного фермера-переселенца, после мятежа и распада сельскохозяйственной отрасли занявшегося межграничной торговлей и контрабандой. Он знал самые расхожие фразы на сомалике и амхари, свободно говорил на сицилийском диалекте, нужном ему по легенде, имел при себе достаточное количество денег для решения вопроса. Он был высококвалифицированным специалистом, вполне способным решить задачу. Для того чтобы облегчить его инфильтрацию, мы попросили одного из лучших наших агентов с той стороны границы, торговца тканями Або Доронго, приютить Паломника и оказать ему содействие на время…

– Ошибка, – перебил контр-адмирал. – Я смотрю, расслабились вы тут, достопочтенные синьоры. Теряете квалификацию.

Сказано это было нормальным спокойным голосом, но прозвучало очень зловеще. После таких слов непосредственного начальника обычно следуют оргвыводы.

– Проводя операцию особой важности, тем более без подстраховки, никогда не следует выводить оперативника на любого из внедренных агентов. Почему, кстати, Паломника никто не страховал? Почему не было запасного плана действий?

– Синьор контр-адмирал, для проработки запасного плана действий потребовалось бы время, и…

– И это было бы правильно, – закончил мысль контр-адмирал. – Чтобы поднять вооруженный ракетой беспилотник, курсировать в пограничной зоне, много времени не надо. И ума тоже. Если даже германцы его собьют – это не более чем беспилотник, а мы в итоге получим повод для дипломатического давления. Впрочем, беспилотник не помог бы, генерал умен и при первом намеке на опасность, конечно же, забьется в нору и не будет показываться месяца три-четыре. Кстати, у вас есть информация, где он сейчас?

– Мы полагаем, в Аддис-Абебе, синьор контр-адмирал, – сказал директор Манфреди. – Его укрывает фонд гуманитарных операций, который является одним из ответвлений Организации Африканского единства. А вы знаете, что это такое – крыша для работы германцев и буров по всей Африке.

– Это же самое я могу узнать из газеты. Так вот, господа, выводя оперативника на давно внедренного агента, вы подвергаете оперативника излишнему и неоправданному риску. Агент может быть перевербован местной контрразведкой, и итогом будет крах всех наших планов на самом начальном этапе. Как и получилось.

– Но синьор, Або Доронго относился к категории А, сотрудничал с нами с самого начала. Он идейный, генерал вырезал всю его семью, он из клана Йибир и не испытывает большой любви ни к хабр-гадир, ни к абгаалям. Он поставлял ценную информацию.

– Он мог быть под контролем и сам не подозревая этого, африканцы слишком тупы, чтобы играть в подобные игры. Ничем иным я объяснить провал не могу. С той стороны – против нас играют германцы, и надо всегда это помнить. Продолжайте.

– Так точно. Агент Паломник успешно прошел границу, это зафиксировали съемкой с беспилотника. Потом он подал сигнал о том, что успешно прибыл на конспиративную квартиру. Больше на связь он не выходил. На следующий день, ближе к вечеру, мы послали агента проверить, что происходит. Он успешно прошел границу и сегодня утром передал информацию о том, что на Берлинерштрассе, там, где жил Або Доронго, была серьезная перестрелка, которая была пресечена появлением солдат абиссинской армии. Дом полностью сгорел, торговец Доронго убит. На базаре говорят об очень серьезной перестрелке ночью и как минимум десятке убитых. В город прибыла рота германских африканских стрелков при поддержке двух бронетранспортеров, меры безопасности усилены – это мы установили при помощи беспилотника и камер боковой съемки.

– А Паломник?

– Про судьбу Паломника не известно ничего.

Контр-адмирал издевательски хлопнул в ладоши.

– Поздравляю, синьор директор. Это и есть самая главная новость сегодняшнего дня. Задание сорвано, агент потерян, вероятно, погиб.

Если человек попадает в такую неприятную ситуацию, больше всего ему хочется, чтобы что-то произошло. Зазвонил телефон, ворвался человек с известием о том, что германцы вторглись и наступают на Могадишо, взорвалась заминированная машина на улице. Директор Манфреди молил о вмешательстве свыше – и, видимо, Господь услышал молитвы. Все-таки директор Манфреди был не таким плохим человеком. Пусть и непрофессионалом.

На поясе задергался переключенный на вибровызов пейджер. Они здесь были у всех – и у самих африканцев, и у итальянцев, и у сотрудников спецслужб. Разница между пейджером и мобильным телефоном в том, что первый дешевле и его местонахождение невозможно отследить. А это для сотрудника спецслужб очень важно, тем более если учесть, что Италия не имела прямого доступа ни к англо-американскому Эшелону, ни к русско-германскому Неводу.

– Извините, сэр. Вызов по коду «Милан».

Расправа на какое-то время откладывалась, может быть, навсегда. Большие начальники в основном склонны к принятию жестких решений импульсивно, под влиянием раздражения и желания наказать хоть кого-то и хоть как-то. Если потянуть время, страсти улягутся и можно рассчитывать на более мягкое наказание или вообще получить лишь словесное внушение.

Быстрым шагом директор Манфреди вышел из комнаты, в коридоре и вовсе перешел на неуклюжий подпрыгивающий бег. Он был уже взрослым, даже пожилым человеком, и ему совсем не приятно было получать ушат помоев на голову, да еще в присутствии других людей. Он считал, что все сделал правильно и операция сорвалась в результате неожиданных осложнений, которые бывают в работе всегда. Такова работа, и с этим ничего не поделаешь. Может быть, сам того не заметив, прокололся Паломник, может быть – Доронго, проходящий в разведсводках как «Марабу». Такая у них работа, нужно делать выводы и идти дальше.

Он махнул карточкой пропуска перед двумя карабинерами, охранявшими даже внутри охраняемого периметра центр связи от посторонних, вломился внутрь. Что-то ему подсказывало, что черная полоса заканчивается и начинается белая.

– Манфреди. Мне нужна связь с объектом «Милан». Срочно!

– Да, синьор.

Связь быстро установили. С той стороны – оператор явно ждал на приеме.

– Джованни, это директор. Что там у вас произошло?!

– Синьор директор! – Аппаратура не просто модифицировала голос, а заменяла его на искусственный, но даже так директору показалось, что в электронном голосе проскальзывают нотки торжества. – Только что мы провели сеанс связи с Паломником!

– Что?! Он сообщил код идентификации?!

– Да, синьор директор. Я лично проверил все – процедура связи соблюдена до последней мелочи. Это действительно Паломник. Он сообщает о том, что уцелел и намерен ликвидировать генерала в Аддис-Абебе. Он направляется туда!

– Что?! Ни в коем случае! Передайте ему приказ – пусть немедленно возвращается! Пусть возвращается, у нас где-то сифонит!

– Извините, синьор. Он сказал, что это последний сеанс связи. Он понимает, что идет утечка информации, и потому обрывает все контакты. Он сказал, что так будет лучше…

– Передавайте приказ возвращаться! Кодом на основной и запасной частоте! Передавайте все время, слышите меня, Джованни! Все время!

Обратно в зал для совещаний директор не шел, а уже откровенно бежал. Ворвавшись, крикнул:

– Синьоры! Паломник жив и только что вышел на связь! Он продолжает операцию!


Окраина Могадишо, район Каараан
Разведцентр ВМФ Италии

– Вот оно, синьоры.

Безликий, с напряженным лицом специалист по безопасности, прилетевший из Рима вместе с контр-адмиралом Бьянкомини, посветил фонариком с сильным, остронаправленным лучом в темный зев системы вентиляции и кондиционирования здания. Все они – контр-адмирал, директор, капитан Манфреди – уставились на черную коробочку размером с небольшой магнитофон, как на злобную змею или отвратительное насекомое.

– Она работает? – едва шевеля губами, спросил контр-адмирал.

– Сейчас нет, синьор, – так же шепотом ответил специалист. – Я включил скремблер.

– Давно?

– Мы обнаружили это пятнадцать минут назад и сразу сообщили вам.

– Как вы считаете, оно могло прослушивать комнату связи?

– Мы не вскрывали и вообще не трогали устройство, синьор, но полагаю, что да. Оно слишком большое и кажется мне многоканальным. Все комнаты, в которых есть выход системы вентиляции и кондиционирования, могли прослушиваться.

– Твою мать… – не сдержался директор. Он понял, что информация о том, что Паломник жив, попала к врагу.

– Давайте выйдем отсюда! – сказал контр-адмирал, и все трое поднялись на первый этаж, в холл. В здании уже никого не было, кроме дежурной смены.

– Можете сходить и по-малому и по-большому! – обратился контр-адмирал к охраннику. – Мы здесь подежурим!

Охранник перевел взгляд на директора – это было правильно, синьор моего синьора не мой сеньор, – директор Манфреди кивнул. Охранник подошел к двери, проверил, заперта ли она, потом удалился в глубь здания.

– Как эта дрянь сюда попала?! – требовательно спросил контр-адмирал.

Манфреди с ужасом вспомнил. И врать было бессмысленно – Кантарелла, кстати, тоже должен был это помнить.

– Синьор контр-адмирал, у нас на днях вышла из строя система кондиционирования, я вынужден был пригласить специалиста по починке.

– Какого специалиста? – продолжал допытываться контр-адмирал. – Вы его знаете? Работали с ним раньше? Он итальянец?

– Нет, сэр, – обреченно сказал Манфреди, – это был новый человек. Мы работали с ним в первый раз.

– Он был итальянцем?

– Да, сэр, из местных. Его вывеска была рядом с вывеской того специалиста, с которым мы обычно работали. Когда сломался кондиционер, я поехал, и…

– Как интересно… – контр-адмирал недобро улыбался. – А что случилось со старым специалистом, а? Если его контора была в том месте, куда вы поехали, почему бы не пригласить именно его?

– Его убили, синьор. Я не знал этого, узнал, только когда приехал. Делать было нечего, у нас шла операция особой важности, а аппаратура на такой жаре могла в любой момент выйти из строя, и поэтому…

– Когда убили старого специалиста? – перебил контр-адмирал.

– Накануне, сэр. – Манфреди уже понимал, что отставка – это самое меньшее, что он заслуживает. – Его жена была вне себя от горя. Его убили на улице, наверное, потому, что он отказался платить дань. Здесь такое часто бывает…

Все то, что произошло, имело в своем основании именно деквалификацию. И происходит она вот почему. Когда ты играешь с сильным соперником, равным тебе по силам или даже сильнее, ты и сам становишься сильнее, даже если проигрываешь. Любой спортсмен подтвердит вам это. А если ты играешь с заведомо более слабым соперником, ты и сам деквалифицируешься. Вот почему сильнейшими в мире были русская и британская разведслужбы – это были смертельные враги, и они постоянно играли друг против друга. Когда играешь на таком уровне, начинаешь шевелить мозгами, во всем видеть подвох, никому не доверять, сопоставлять факты. Специалиста, который обычно обслуживал разведцентр, непонятно с чего убили на улице, тут же рядом яркая вывеска другого специалиста, непонятно с чего вышел из строя кондиционер, когда идет операция особой важности. Русский или британский разведчик высокой квалификации, перед тем как бросаться в омут, сопоставил бы факты – просто на автомате, по привычке, и пришел бы к выводу, что что-то неладно. А вот директор привык совсем к другому уровню игры. Здесь, на северо-восточной оконечности Африканского континента, хитрость и расчетливость заменяла тупая, совершенно невероятная жестокость. Директор не обратил внимания на то, что человека ни с того ни с сего убили на улице, просто потому, что это здесь происходило постоянно. Не заплатил дань, понизил цены ниже уровня, о котором договорились, просто мешаешь в торговле соседу – тра-та-та! И проблема решена. Насилие, которое в других странах заканчивалось тюремным сроком или смертной казнью, здесь было чем-то вроде капитала. Убийц, разбойников, террористов почитали в племенах и родах, и каждое племя, перед тем как связаться с другим, наводило справки о том, сколько в другом племени есть людей, готовых убивать. И раздумывало над тем, стоит ли овчинка выделки. Истории о том, как вырезали целую семью, а то и целую деревню за то, что когда-то у кого-то один дедушка убил другого дедушку за то, что отбирают слишком много воды из скважины, за то, что перебивают торговлю, за то, что увели стадо скота, передавались из уст в уста, видеозаписи казней, расправ, взрывов на дорогах переписывались с телефона на телефон, продавались на дисках и видеокассетах в любой лавке. Директор Манфреди отвык от тонкой игры, привык к грубому и нерассуждающему насилию – и стоит ли осуждать его за то, что он попался на крючок как распоследний глупый карась.

– Значит, произошло вот что. Некто, кто заранее знал об операции и знал, кто именно обслуживает кондиционеры в разведцентре, заранее договорился с тем ремонтником, скорее даже открыл лавку рядом специально…

– Синьор контр-адмирал, со всем уважением замечу, что этого ремонтника надо задержать как можно скорее, послать оперативную группу, – перебил мысли контр-адмирала капитан фрегата Кантарелла.

– Не спеши, мой мальчик, – снисходительно ответил контр-адмирал, – это успеется, тем более что я готов поставить тысячу лир против распоследнего чентезимо, что ремонтника там давно нет и лавки этой там тоже нет. Это в лучшем случае, а в худшем – там ждет бомба, поставленная для того, кто сунет туда свой любопытный нос. Если уж вам так хочется действовать, капитан, можете сделать вот что. Эта штука – я имею в виду закладка, – она явно работает на какой-то усилитель сигнала, который находится неподалеку. Он здесь, в радиусе не более километра, я уже видел такие штуки, их любят ставить германцы. Я распоряжусь, чтобы прислали пеленгаторы, и к утру мы определим, где находится этот проклятый усилитель. После чего я буду очень рад, если в моем распоряжении окажется группа профессионалов, способная взять объект… скажем так, без лишнего шума и стрельбы…

– Так точно, господин контр-адмирал, считайте, что она у вас уже есть! Разрешите исполнять?!

– Исполняйте, молодой человек, исполняйте!

– Есть! Так точно! – капитан побежал к двери…


Капитан фрегата Кантарелла, прибыв сюда, арендовал для себя старый белый «Фиат-1500» с усиленной подвеской, для местных условий лучшего автомобиля и не надо. Отъехав ненамного от центра, он остановил машину, вышел из нее – машину могли прослушивать. Из тайника, который он сделал в сиденье, он выудил мобильный телефон и аккумулятор. Раздобыть левый мобильный телефон здесь было проще простого: телефоны изымали, если на них были записаны сцены казней, расправ и терактов. По инструкции их должны были уничтожать, но этого, естественно, никто не делал, они либо валялись на территории итальянских баз, самые лучшие и новые расходились по рукам или продавались. Поэтому капитану фрегата Кантарелле не составляло никакого труда обзавестись несколькими мобильными телефонами, каждый из которых никак нельзя было привязать к нему.

Он вставил аккумулятор, осмотрелся по сторонам – никого. На его руках были перчатки из тонкой кожи – он всегда носил их с собой, надевал, когда надо было вести автомобиль, но в отличие от обычных автомобильных перчаток у этих были закрытые пальцы. Он набрал номер, который помнил наизусть, дождался щелка соединения.

– Это больница? – спросил он.

Ничего не ответив, трубку повесили…


– Есть еще одно… – сказал контр-адмирал.

– Что, синьор? – переспросил директор.

– Кто-то должен был сломать кондиционер. И именно тогда, когда будет нужно. И кто-то должен был знать, какому именно мастеру вы платите за ремонт кондиционеров.

– Но, синьор…

– Предают только свои, – безапелляционно заявил контр-адмирал. – Как насчет капитана Кантареллы? Он мог сломать кондиционер?

– Да, но зачем это ему?! – изумился директор.

– Вопросы задаю я. Значит, мог?

– Наверное, мог, хотя я не знаю, как.

– Да просто. Например, есть приборы, включаешь его в сеть – и создается локальный, но очень сильный скачок напряжения. У вас же все рабочие станции и система безопасности запитаны на отдельную сеть?

– Так точно.

– Потому на них это не отразилось. А на обычной сети – у вас кондиционер и электрическое освещение, верно?

– Верно.

– А днем свет, естественно, отключен, и если сделать такое, то пострадает только кондиционер. Вот он и пострадал. Просто здорово.

Директор понял, что в разведке он ничтожество. Полное.

– Но зачем ему предавать своего человека?!

– Мало ли… Он из Специи, а там темные дела творятся. И в Риме темные дела творятся, а вы, должно быть, уже знаете, из какой семьи происходит капитан Кантарелла. Он уже был в Триполитании, и там тоже творились очень темные дела, когда он там был. Он мог знать, с каким ремонтником кондиционеров вы работаете?

– Откуда?! Он же только что приехал!

– При нем до этого кондиционер ломался?

Директор припомнил.

– Нет.

– Точно?

– Точно, синьор контр-адмирал!

Контр-адмирал Бьянкомини потер небритый подбородок.

– Зайдем с другого конца. Вы проводили выплаты этому ремонтнику по официальной бухгалтерии или платили из черной кассы наличными?

– Конечно по официальной! У нас же не хватает черной кассы даже на оплату агентов!

– И отчетность отправляли в Рим.

– А как же, синьор.

– Ну вот, – заключил контр-адмирал, – и разгадка. Эта отчетность проходит по категории секретности D, то есть четвертая категория, при том, что их всего пять, а последнюю категорию можно публиковать в газетах. Это значит, что к вашей отчетности имели доступ все, кто того хотел, несколько тысяч человек. Вот так.


Итальянское Сомали
Могадишо, район Каараан

Улица, одна из многих в истерзанном насилием Могадишо, выглядела так, как и выглядела она вчера, позавчера, месяц назад – ничего не менялось. Здесь не строили – здесь разрушали, здесь не сколачивали состояния – здесь продавали все по дешевке и бежали из страны. Да и страны как таковой больше не было…

Два человека – мужчина с лицом, закрытым головным платком от пыли и обычной теперь для улиц Могадишо вони, и женщина в черной накидке, явно мусульманка, – подошли к лавке, ставни которой были закрыты наглухо. Женщина осталась на тротуаре, мужчина подошел и постучал в запертую дверь. Раз, потом еще один раз.

Ничего. Тишина.

Мужчина достал из кармана небольшую квадратную коробку и прилепил туда, где был замок. Женщина достала из-под своего черного одеяния пистолет-пулемет «Беретта-12». Мужчина в два прыжка оказался рядом с ней, в руке его был пистолет «беретта».

Вспышка! Мина, поставленная на задержку в десять секунд, взорвалась с оглушительным грохотом у двери, выломав и искорежив ее, и мужчина и женщина с оружием в руке бросились внутрь. На улице взревел мотор стоящего у перекрестка бронетранспортера; изрыгнув клуб солярного дыма из выхлопной трубы, он покатил вперед, ускоряясь.

– Хадкакакин![67] – проорал мужчина отрепетированную фразу, ворвавшись внутрь.

– Впереди чисто! – грубым голосом отозвалась женщина с автоматом.

Мужчина бросился вперед.

– Чисто! Здесь ничего нет.

На улице загрохотали ботинки десантников.

– Свои! Свои! – Женщина откинула паранджу, она была небрита и не слишком походила чертами лица на женщину. – Спецслужба! Мы проводим здесь спецоперацию!

– Бросьте автомат, синьора, – приказал молодой капитан десантников.

– Черт, еще раз так меня назовешь, козел! – выругалась «женщина», но автомат бросила.

На улице одна за другой затормозили две машины…


– Они ушли, синьор контр-адмирал. Ничего нет.

Контр-адмирал недовольно огляделся – пыль еще не улеглась, тут как стадо слонов пробежало. Улики если и были – приказали долго жить.

Прикрыв нос смоченным кельнской водой[68] платком, контр-адмирал прошелся по тому, что когда-то было то ли торговым залом, то ли помещением кафе, осмотрел пол и стены. Остальные внимательно наблюдали за ним. Потом он вышел туда, где было подсобное помещение, там что-то привлекло его внимание на полу. Он даже померил пальцами расстояние между какими-то следами, потом осмотрелся и удовлетворенно хмыкнул.

– Это здесь. Но мы опоздали. Они засекли работу скремблера и поняли, что пора сматывать удочки. Вон, смотрите!

Директор Манфреди, который уже мысленно сочинял заявление об отставке, капитан Кантарелла и пара десантников во главе со своим капитаном подошли ближе.

– Вон там. Четыре отпечатка ножек на полу; они вымели пол перед тем как уйти, но чуть заметные вмятины остались. Расстояние между ними полностью соответствует расстоянию между ножками дизель-генератора небольшого размера. Нормального электроснабжения здесь нет, и они не могли рисковать. Поэтому же – вон там выбито окно в форточке и на стене след от гвоздя, но самого гвоздя нет. И стена в этом месте чуть темнее. Они надели шланг на выхлопную трубу дизель-генератора и вывели его наружу, чтобы самим не отравиться выхлопными газами. Можно уходить, здесь больше ничего нет.


Абиссиния, дикая территория
День спустя

Четыре человека ехали по дурной, разбитой, почти незаметной в горах дороге, направляясь в сторону гор – подальше от границы. Все четверо въехали в Абиссинию на этой машине этим утром, проехали через город Доло Одо, нигде не останавливаясь, и поехали дальше. Все четверо за утро не перемолвились и десятком слов, потому что говорить было не о чем. И незачем.

Да, я забыл о самом главном. Все четверо были белыми.

Отъехав от города Доло Одо километров на десять в горы, они увидели небольшую ложбину, где можно было спрятать машину, и сделали это. Один из этих молчаливых, жилистых, одетых в полувоенную форму людей закрыл машину на секретный замок и забрал два высоковольтных провода из-под капота, положил их себе в рюкзак. Если этого не сделать, машину наверняка угонят и уже к вечеру разберут на запчасти или продадут на базаре. Африканцы не видели ничего плохого в кражах и угонах, если пострадавшими, конечно, не были члены их племени…

Все четверо были одеты в униформу, которую шили для наемников, частных охранников или путешественников по опасным местам на юге Италии – она считалась качественной и расходилась хорошо. На них были длинные шарфы, повязанные как арабские куфии и закрывающие лицо, на ногах – десантные полуботинки. У двоих были автоматы STG-60, еще у одного – малораспространенный, но хорошего качества Walther MPK c глушителем, оружие в шестидесятые-восьмидесятые широко применявшееся спецслужбами, у третьего – полуавтоматическая винтовка Barrett гражданской версии 82 А1 с приваренным к стволу глушителем старой модели. У каждого из них за спиной был рюкзак, где было все, что нужно для трехдневного перехода. Но если три дня затянутся до семи и даже больше, ни один из них не пропадет. Они знали, как выживать и в горах и в пустыне.

Редкой, волчьей цепочкой неизвестные пошли на запад, параллельно дороге, ведущей на Авасу и дальше – на Аддис-Абебу.


Он знал, что все просто так не кончится. Не может кончиться…

Широко шагая по неуютной, чужой земле, Паломник шел на запад, погоняя длинным шестом коз – их было двенадцать штук, и он потратил на них почти все имеющиеся у него деньги. Козы покорно шли туда, куда их направлял шест пастуха, мекали, гадили, на ходу питались всем, что могло показаться им съедобным.

Им было все равно куда идти. Коза – она и есть коза.

Самое хреновое было то, что ему приходилось тащить фугас. Фугас был сделан на основе стопятимиллиметрового снаряда и весил тринадцать килограммов. Это было не так много, если тебе нужно было вскрыть ящик и подтащить снаряд к орудию, но это было очень много, если тебе нужно было тащить это на себе примерно четыреста километров.

Но он твердо был намерен дойти. И выполнить задание.

Он знал, что за ним идут. То, что произошло в Доло Одо, это не происки немцев, как считалось, когда они раз за разом терпели поражения от летучих отрядов Генерала. Немцы не могли ничего знать про Доло Одо. И когда за ним пришли, пришли люди Генерала, немцы повели себя не так, как должны были бы повести – они убили их всех.

Значит, дело не в германцах. Предает кто-то из своих. Кто-то, кто находится на самом верху, кто знает слишком много для обычного, рядового чиновника. Кто-то предает их – раз за разом.

Он прокручивал то, что знал, в голове, раз за разом. Всегда, когда они начинали большие операции и сообщали в Рим, их ждали неприятности. Спецназ не извещал никого о том, что они намереваются делать, и выигрывал – раз за разом.

Значит, в Риме – враг.

В Риме – враг…

Выйдя на связь, он знал, что информация дойдет до врага. Он сознательно пошел на это, сознательно подставлялся, чтобы выяснить все до конца. И чтобы обрубить хвост, обрубить его максимально эффективно. Нырнуть, как щука, в темную воду стоялого озерка…


Их проводник – тот, что был с бесшумным пистолетом-пулеметом, присев, потрогал козий кал. Потом обтер пальцы о землю, выпрямился.

– Он опережает нас на три часа. Максимум – четыре.

Командир группы посмотрел на часы.

– Что еще?

– У него мешок. Большой, тяжелый, сзади. Он несет тяжелый груз. Идет правильно, не торопясь. Экономит силы.

Командир группы не удивился – он не первый год жил в Африке. Хорошие следопыты из племен, расположенных южнее, помнили любой след, который они увидели десять лет назад. Неважно – животного или человека. По следу они даже могли сказать, в каком настроении был прошедший человек.

– Он знает про нас?

– Скорее всего, нет. Он ни разу не останавливался. Не оборачивался назад. Скорее нет.

Командир группы утвердительно кивнул. Хорошо.

– Вперед.


Это была стоянка – пастушья стоянка, таких было много в горах. Немного дров для костра… и больше ничего, только ровная площадка, чтобы разместиться.

Естественно, никакой костер не горел, сучья и ветки деревьев, большая ценность здесь, оставались нетронутыми. Если бы горел костер, командир группы заподозрил бы неладное. Он знал, что тот, за кем они охотятся, является профессионалом, а профессионалы так дешево не подставляются.

Командир группы посмотрел на часы. По местному – час ночи…

Пора…

Он похлопал по плечу снайпера – и тот понял, начал в темноте, на ощупь монтировать на прицел термооптическую насадку. Дорогущая вещь, фирмы Texas Instruments, за нее он отдал ни много ни мало одиннадцать тысяч рейхсмарок, причем за подержанный, новый стоил бы не меньше восемнадцати. Это было три цены хорошего ночного прицела, но это стоило того. Снайпер с винтовкой калибра 12,7 и хорошим термооптическим прицелом на поле боя все равно что Бог. Термооптика выделяет белым любую цель, температура которой отличается от температуры окружающей среды, если днем в Африке это бессмысленно, то в горах, с холодными даже летом африканскими ночами – самое то. Местные повстанцы, бандиты, контрабандисты, которых он уничтожал по контракту, просто не знали, что такое термооптика, это тебе не Россия и не Восток. Они гибли десятками, даже не понимая, что их убивает, однажды ночью они вчетвером обезвредили четыре крупнокалиберных пулемета и взяли деревню, перед которой за несколько дней до этого сожгли и разграбили целый конвой. Пуля калибра 12,7 могла поразить любую цель, которая здесь встречалась: человека в любом бронежилете и на любой разумной дальности, крупнокалиберный пулемет, миномет, легкую автомашину-пикап, на которой любят перемещаться боевики, даже бронетранспортер. Можно было проломить кирпичную или бетонную стену, за которой скрывался стрелок, и убить его наповал. Он потратил на эту винтовку столько, сколько стоит неплохая машина, но деньги, которые он потратил, давно уже окупились. То, что он зарабатывал здесь, он вкладывал в виноградники на юге, покупая все новые и новые делянки с лозой, его родственники в его отсутствие ухаживали за виноградом, за плату беря урожай и делая из него вино. Осталось еще немного – пара лет, и он уйдет на покой, покинет навсегда эту клоаку, продаст винтовку, на вырученные деньги построит домик и навсегда и обо всем забудет.

– Готово… – доложил он, когда глянул в прицел и был вознагражден за его правильную установку идеально четкой картинкой. Не было ни жары, ни костра, искажающего изображение… как в учебнике, в общем.

Командир хлопнул его по плечу, подтверждая приказ действовать.

В термооптическом прицеле мир предстает перед снайпером либо черным, либо серым различных оттенков, все предметы, излучающие тепло, были ярко-белыми или серыми в зависимости от интенсивности теплового излучения. Таких предметов было несколько – козы со спутанными ногами либо лежали, либо медленно перемещались в поисках пищи. Человек лежал в углу площадки, он накрылся одеялом с головой, и правильно, ночи холодные – но тепловое излучение было, пусть и слабое. К тому же одеяло едва заметно шевелилось – человек дышал.

Снайпер навел тонкое красное перекрестье на цель; куда попадет пуля – это неважно, калибр 12,7 убивал сразу и наверняка. Он навел прицел по геометрическому центру цели, задержал дыхание и выстрелил. Винтовка дернулась, привычно отдала в плечо, звук выстрела был достаточно громким. Одеяло вздыбилось от удара пули, полохнулись испуганные козы…

– Есть… – негромко сказал он. Он слишком часто делал такое, чтобы испытывать хоть какие-то эмоции, они для него были просто целями. Девять из десяти целей, по которым он работал, даже не подозревали о его присутствии, пока пуля в палец толщиной не вышибала из них жизнь.

Как сейчас.

Командир группы встал, перекинул автомат за спину. Он уже не нужен. Включил фонарик – опасаться уже нечего, дело сделано. Надо было сфотографировать труп и принести его голову – таково было требование заказчика. Командиру группы такое требование показалось омерзительным, и особенно омерзительным оно было в устах того человека, который делал заказ, но клиент всегда прав. Тем более тот, который заплатил три цены за срочность заказа.

За спиной Доменико зашуршал полиэтиленовым пакетом, который они взяли с собой, чтобы положить туда голову.


Снайпер почувствовал, что невдалеке кто-то есть, когда было уже поздно. Он встал на колено, на ощупь раскрыл чехол для винтовки, сложил сошки и собирался убрать инструмент своего труда в чехол, как вдруг звериным чутьем, отработанным за несколько лет участия в кровавом локальном конфликте, почувствовал – справа кто-то есть, совсем рядом. Потом – мир как бы выключился для него, а когда он снова осознал себя, он почувствовал, что лежит на земле. Последней осознанной мыслью было, что у него очень сильно болит голова – как будто в нее вбили гвоздь. И еще он подумал – как жаль, что он так ни разу и не побывал на своих виноградниках, не выпил ни глотка вина с них. Потом – исчезли и мысли.


Командир группы подсветил фонарем то место, где должен был лежать человек, которого они убили, подсветил метров с двадцати – и с ужасом понял, что то, что они подстрелили, не слишком-то похоже на человека. Он раскрыл рот, чтобы крикнуть, предупредить остальных об опасности, но тут со спины раздался звук, от которого кровь буквально застыла в жилах. Зловещий растянутый хлопок… Он столько раз слышал его, что сбился со счета, но никогда в жизни он не был по другую сторону ствола…

И тут же, почти одновременно с этим звуком – хлесткий, мокрый шлепок, как большой кусок мяса повар бросает на разделочную доску, и почти сразу же – падение на землю чего-то тяжелого, без стона, без крика, без всего.

Бросив фонарь, даже не попытавшись схватиться за висящий за спиной автомат, вопя от ужаса, командир группы бросился бежать, сердце бухало прямо в ушах оглушительным крещендо, ноги не чувствовали земли. Он знал, что совсем рядом обрыв, можно добежать и броситься туда, хоть какой-то шанс остаться в живых… пусть переломаться, но остаться в живых… живых…

Не добежал.


Паломник отключил термооптический прицел – незачем зря палить батарейку, еще пригодится. Аккуратно снял со снайпера, убитого им, разгрузочный жилет и обнаружил, что стал собственником еще пяти снаряженных магазинов к этому чудовищному оружию, которое лежало перед ним, шести гранат, пистолета «Беретта-92» с глушителем и четырех магазинов к нему, хорошего ножа-скелетника, саперной лопатки, провизии дня на три в пайках и воды… литра четыре, настоящее богатство по местным меркам. Обшмонал карманы и нашел складной нож, сотовый телефон, который он немедленно отключил, дешевый бумажник, в нем – немного быров, старых колониальных лир, которые хорошо шли в расчетах с племенами, и тонкая пачка обычных итальянских лир. Зажигалка бензиновая, без каких-либо надписей; сигарет, документов, как и следовало ожидать, – нет. Ботинки – почти новые, хорошо пойдут на любом рынке, обувь в Африке ценится намного больше, чем одежда. По прикидкам – ценностей только деньгами примерно на пару сотен рейхсмарок. Это хорошо, и надо еще обыскать остальных.


К рассвету Паломнику удалось собрать почти всех коз, кроме одной, пропавшей непонятно куда. Убитую пулей пятидесятого калибра связанную козу – больше всего было жаль именно ее, в отличие от этих коза ни в чем не была виновата – он разделал. Часть приготовил на огне и тут же съел, набив брюхо жестким, как подошва, мясом, часть нарезал тонкими полосками, посолил, нанизал на веревку, которую повесил себе на пояс – пусть вялится. Шкуру бросил – просто не смог придумать ей применения, к тому же у него не было достаточно соли, чтобы засолить ее. Как смог, накормил и напоил коз.

Пересчитал то, что у него получилось в результате обыска наемников, которых он убил. Два автомата, пистолет-пулемет с глушителем, крупнокалиберная снайперская винтовка в такой комплектации, что ее можно продать за сумму, за которую в Могадишо можно купить стометровой площади квартиру в центре. Патроны ко всему, двадцать гранат. Это не считая того, что у него уже есть пистолет-пулемет и снайперская винтовка. Прибор ночного видения, который можно носить на голове. Пайки, вода, которую даже не унесешь всю с собой, часть он споил козам, часть выпил сам, еще часть – в рюкзак. Деньги самой разной валютой и разным достоинством, если переводить на самую ценную здесь валюту, рейхсмарки, – никак не меньше тысячи. Спутниковый телефон, если найдется понимающий покупатель, удастся продать – еще пятьсот. Еще четыре пары крепких армейских ботинок в хорошем состоянии – не меньше тридцати марок.

Конечно же, никаких документов. Он прекрасно понимал, с кем столкнулся. Наемники, которых отправили конкретно за ним. Границу пересекли за взятку или по заранее подготовленному коридору. Или оставили документы в машине, которую где-то бросили до поры – на дело такие документов не берут. Все четверо белые, итальянцы – либо из местных фермеров-переселенцев, которые взялись за оружие и устроили шабашку на крови, либо из отставных военных или карабинеров, либо и то и другое разом. Такие работали на разведку, на наркомафию, на любого, кто больше заплатит, брали самые грязные и кровавые подряды. Одного из них он, кажется, уже видел где-то в штабе.

Бросать он, конечно, ничего не собирался. Есть рюкзаки, можно все упаковать и нагрузить на коз. Так и пойдем… потихоньку, только немного надо рюкзаки… модифицировать, чтобы сделать упряжь для коз. Потом на рынке надо обменять коз на осла, если получится. А может, и не стоит… осел по горам может и не пройти.

Паломник достал нож, наклонился и отрезал штанины с брюк одного из убитых – ему уже без разницы, в штанах или в шортах. Потом, повинуясь внезапному порыву, он поднял лицо к небу и показал тем, кто смотрел за ним или мог смотреть, вытянутый средний палец.


Итальянское Сомали
Могадишо, район Яхшид

Capitano di fregata Мануэле Кантарелла не был верующим человеком совершенно, ни на грамм, он был законченным, закоренелым циником и атеистом. Сложно было встретить другого столь же хладнокровного и циничного итальянца в его возрасте, итальянцы обычно импульсивны, открыты, шумны, но никак не расчетливы и циничны. Для капитана же не существовало ничего святого, не было ни Бога, ни черта.

Более того, капитан Кантарелла был еще и нигилистом. В нем было редкое сочетание личной смелости с осторожностью вкупе, хладнокровности, цинизма, расчетливости и неверия в авторитеты. Из таких получаются великие разведчики, великие полководцы, великие преступники. Капитан Кантарелла шел по дороге, которая сочетала все три этих пути – и непонятно было, к чему приведет эта дорога.

Падре Солицио – он только так его и знал под этим странным именем, падре Солицио, – назначил ему встречу в одном веселом месте в районе Яхшид – районе, который находился под контролем боевиков хабр-гадир, очень неспокойном районе. Для того чтобы пробраться к нужному месту, ему пришлось предпринять меры предосторожности: он вымазал лицо черной краской, отчего стал похож на черта, надел на себя дурно воняющее рванье, какое обычно носили портовые поденщики из самых бедных. Револьвер триста пятьдесят седьмого калибра со спиленным курком в кармане, рука на рукоятке, палец на спуске, выстрелить – секунда, если не меньше. На поясе на специальном поясном ремне привычная «Беретта-93», запасные магазины, гранаты. Он знал, что с ним сделают боевики хабр-гадир, доведись ему попасть к ним в руки, и живым сдаваться не собирался.

Пробираясь через кучи мусора, омерзительно воняющие лужи с мочой и испражнениями, человеческими, козьими и ослиными, мимо грязных, как черти, бачат, огромных жирных матрон и сидящих без дела мужчин, мимо домов с выбитыми стеклами, со следами от пуль и снарядов, разграбленных, сожженных – он с раздражением думал о падре Солицио. Этот скользкий подонок… Он не был уверен даже в том, что перед ним священник… таких священников не бывает. Таким ублюдкам самое место в тюрьме, а не в сутане на проповеди. Этот, кстати, отлично чувствовал себя здесь, и даже среди боевиков хабр-гадир, несмотря на то что он был белым… Многие боевики были воцерковленными, носили кресты. Хотя они даже десять заповедей зачастую наизусть не знали, а вместо библейских истин у них в голове был чудовищный шурум-бурум из языческих верований и того, что они прочитали в Библии… Он лично видел, как в небольшой церквушке в одном из нищих районов весь алтарь и крест были залиты кровью… Там приносили в жертву Иисусу животных, а может, и не только животных. Но падре Солицио, как он успел выяснить, свободно говорил на сомалике, на амхари, на сицилийском, даже знал некоторые редкие северные диалекты, которые встречаются лишь в Триполитании и Мавритании. Он хорошо знал местную обстановку… настолько хорошо, насколько ее мог знать лишь человек, видевший своими глазами, что тут происходило за последние лет двадцать. Но в то же время по некоторым оговоркам можно было заключить, что падре Солицио лишь недавно прибыл сюда с какой-то миссией. С какой… он бы с удовольствием это узнал, подключив электроды к его гениталиям. Но большие люди в Риме приказали подчиняться этому скользкому и непонятному типу.

Если на юге Могадишо, в районе рынка Медина царил сухой закон, то в этом месте вино лилось рекой. Точнее не вино, а помбе, так здесь называли специфическое африканское пиво из сорго. Раньше его варили нормально, оно было вкусным, черт, здесь были даже виноградники на вино. Южнее, точнее юго-западнее, пиво варили из проса и дагуссы, здесь – из сорго. Теперь виноградников не было, пиво делали самодельное, добавляли в него для крепости дешевый спирт – иногда пиво было таким, что пары глотков хватало, чтобы ослепнуть. Делали и самодельную крепкую бурду на кукурузе, ее продавали в кувшинах, запечатанных воском. Говорили, что некоторые племена мочились для крепости в пиво…

Бар, где назначил встречу падре Солицио, был центром ночной жизни всего района. Активных боевых операций пока не велось, народу было много, здесь обычно собирались те, кто приехал из северных регионов страны. Рядом со зданием, где когда-то была школа, горели наполненные разным пропитанным солярой тряпьем бочки, около них грелись негры, многие с оружием, самым разным – от автоматов до луков и копий. Тут же, у стены, как положено, стояли проститутки, по африканской моде – жирные, как слонихи, здесь считается, что жирная женщина может дать больше здорового потомства. Чуть в стороне стояли и машины, самые разные – от грузовиков до дешевых мотоциклов, на которых любят рассекать боевики, расстреливая в городе патрули. Работал дизель-генератор, поэтому свет в школе был, зато стекол не было ни одного, все или выбили, или продали на базаре, в стране с разгулявшимися террористами стекла – это дефицит из дефицитов. То тут, то там поднималась стрельба, стреляли в воздух, кто-то пьяно орал, кто-то дрался, отовсюду из темноты раздавался шум и хохот, и все это сливалось в подобие звуков, издаваемых возбужденной шакальей стаей. Для человека, у которого нервы были послабее, чем у командира Дечима МАС, это все могло бы показаться преддверием ада, но для капитана Манфреди это было не более чем место для встречи…

Уклонившись от встречи с решительно направившейся к нему проституткой, капитан Манфреди прошел мимо чадно горящих бочек, свернул к лестнице, которая вела к школьному крыльцу. Там горел уже нормальный фонарь, здоровенный негр, одетый уже по-нормальному, в камуфляжный костюм, и с помповым ружьем, заступил ему дорогу.

– Ищете кого-то, синьор? – Он сразу определил, что перед ним белый, но ему было плевать, белый, не белый, главное – что у него в кармане.

Манфреди левой рукой достал бумажку в пятьдесят лир. Правая оставалась в кармане.

– Отвали, обезьяна недоделанная. У меня здесь встреча.

Негр не обиделся. Расизм для него был нормой, он называл белых и похлеще. Обижаться на такое стоит, если на тебя направлена телекамера.

– С кем, синьор?

– Не твоего ума дело. Проваливай.

Негр отступил, пряча в карман бумажку.


Падре Солицио сидел в угловой кабине, курил сигарету, возможно, что и с бумом, и отхлебывал пиво из большого грязного бокала. На сей раз он был не в сутане, а в гражданском, примерно в таком, что надевают на себя небогатые люди, отправляющиеся на природу. Рядом с ним лежала большая черная спортивная сумка.

Капитан уверенно прошел через весь зал, пол которого был забросан окурками и хрустел осколками стекла, и молча присел напротив «падре». Падре ничего не сказал, он курил сигарету и смотрел в шумный зал остекленевшими глазами. Точно… бум курит.

К ним подошла официантка – девица, которая в отличие от своих товарок не была похожа на слониху и потому не могла работать на улице и вынуждена была работать здесь. Капитану она понравилась гораздо больше, чем те слонихи, жутко выглядящие даже в темноте, но было не время и не место.

– Пива. Чистого, – сказал капитан, бросая на поднос намного больше, чем требовалось. Чистого – это значит без добавления спирта, здесь ценят не вкус напитка, а его крепость.

Девица стрельнула глазами – местные были вовсе не дикарками и не сторонились европейских мужчин – и понеслась выполнять заказ.

– Что вам опять надо? – грубо спросил капитан. – Больше такой фокус у нас не пройдет, учтите. Я едва успел предупредить.

Падре внезапно приобрел нормальное выражение лица и глаз. Он был как хамелеон, казалось, что он сможет притвориться даже мертвым.

– Проехали…

– Проехали?! – разозлился капитан. – Если бы не я, вас бы уже допрашивали на стадионе, мать вашу! Или сбросили бы с вертолета у побережья – там, где побольше акул. Что вас больше устраивает, а?

– Все в руках Господа нашего.

– Прекратите. Мне можете не нести эту ахинею. Что вам нужно?

Падре посмотрел на капитана с сожалением.

– Спасутся те, кто уверует, но это ваше дело. Я не апостол Петр. Группа не выходит на связь…

– Какая группа?

– Не прикидывайтесь, что не знаете. Та, которую я послал за вашим человеком. Они пропустили два сеанса связи.

– Когда был последний сеанс? Может, переезд плохо сказался на аппаратуре?

– Нет. Они вышли на связь, сказали, что уже на территории Абиссинии. После чего – все.

– Доложили, – машинально поправил капитан, осторожно прихлебнув из поставленного перед ним бокала; пиво было приемлемым, хоть и горьким на европейский вкус. – Этого следовало ожидать. Они все погибли.

– Это были лучшие. Они брали дороже всех.

– И что? Любой из тех ублюдков, которые шабашат здесь, ничто перед моими людьми. Вы отправили шакалов следом за львом.

Падре бросил на капитана неожиданно острый, жесткий взгляд.

– А может, вашего человека кто-то предупредил, а?

– Его не нужно учить, как делать работу, – презрительно сказал капитан. – Всегда смотри, что находится у тебя за спиной. Это правило, которое не нужно повторять дважды. Они пошли за ним и попались в ловушку, вот и все.

– И что же теперь делать?

– Ваши проблемы. Не мои.

Падре недобро посмотрел на капитана.

– Да нет, сын мой. Это твои проблемы в той же степени, что и наши.

Капитан рассмеялся.

– Хотите сказать, что вы меня пишете? Да пишите на здоровье. Вы прекрасно знаете, как я выберусь из любой помойной ямы с запахом роз. Уж не думаете ли вы, что меня кто-то осмелится судить?

Капитан с презрением плюнул на стол перед собой.

– Разбирайтесь сами. Сами налажали, сами и разбирайтесь. Я умываю руки. Арриведерчи, падре.

С шумом отодвинув стул, капитан встал, начал пробираться к выходу. Те, кто был в зале, уже до такой степени набрались, что им было все равно – черный перед ними, белый или инопланетянин. А ночь – все скроет…

– Кроме мирского суда есть суд и Божий, сын мой… – с грустью в голосе сказал падре Солицио и закурил очередную сигарету. Выхода нет, на этого молодого подонка больше нельзя положиться. Придется действовать через Ватикан… там должны быть контакты.

А этот… Господь с ним…


В нескольких километрах от берега, на спокойной воде, чуть в стороне от судоходных путей стоял крупный угловатый корабль, освещенный днем и ночью. Он походил на гражданский обводами корпуса, имел высокие квадрантные надстройки и широкую свободную палубу для самолетов и вертолетов. В отличие от североамериканских и русских кораблей подобного класса, чей дизайн скопирован с авианосцев, а иногда они и являются устаревшими и переоборудованными под новые нужды авианосцами, этот имел в прародителях контейнеровозы и большие, угловатые суда, которые используются для перевозки больших партий автомобилей. Это был десантный корабль – док типа «Сан-Марко», на котором базировалась часть одноименного полка морской пехоты Италии, оперативная группа Дечима МАС и некоторые службы разведки. На этом судне целых две универсальные антенны-мачты, двенадцать беспилотных летательных аппаратов с двумя катапультами, огромный и оснащенный по последнему слову техники зал боевого управления, в котором есть даже супер-ЭВМ для криптографии, расшифровки и анализа данных. Сейчас левое крыло просторного зала боевого управления полностью отдали разведчикам и даже отгородили легкой ширмой. На разведчиков сейчас работали четыре беспилотника, из которых два были в воздухе.

– Он выходит, – сообщил оператор.

Видимость была плохая – в режиме ночного видения постоянно шла засветка от костров и каких-то факелов, в обычном режиме не видно было ни хрена. Но высококвалифицированные операторы на десантном корабле-доке «Сан-Марко», стоящем в десяти километрах от берега на траверзе Могадишо, все-таки сумели уловить момент, когда капитан Кантарелла покинул питейное заведение в районе Яхшид, где делать ему было совершенно нечего. В этом районе белому человеку нельзя было появляться без риска для жизни, и если капитан все же там появился – он это сделал не просто так.

– Ведите его. Мне нужно знать его маршрут.

– Да, синьор.

– Вот подонок… – Директор Манфреди отвернулся от экрана, несмотря на то, что в зале боевого управления нельзя курить, трясущимися руками достал сигаретную пачку. – Чертов сукин сын! Сволочь!

– Предают только свои… – философски заметил контр-адмирал Паоло Бьянкомини. – К тому же у нас сейчас нет ничего, одни подозрения. Телефон чист, отпечатков пальцев на закладке нет. Если мы спросим, зачем он ходил туда, выяснится – снять бабу. Или даже встретиться с агентом, и агент сразу найдется. Это если нам разрешат задавать вопросы. Ты думаешь, нам разрешат их задать?

Директор чиркнул спичкой, и она сломалась в его в руке. Закурить контр-адмирал так и не дал – отобрал пачку с сигаретами.

– Нет, ну какого хрена ему было нужно? А? Какого, мать твою, хрена? Он капитан фрегата в том возрасте, в котором я еще и первого лейтенанта-то только получил.

– А ты не думаешь, что он как-то связан со всей этой дерьмовой историей с наркотой? Или полагаешь, что тогда все всплыли?

– Черт бы его побрал. Тогда мы тут что делаем?

– Выполняем приказы. Только и всего.

Директор задышал – шумно, как загнанная лошадь.

– Я больше не могу. Прошу отправить меня… с понижением, куда угодно. Хоть адмиральским баркасом командовать, синьор контр-адмирал.

– У тебя срок когда выходит?

– Четыре месяца еще. Но я не дотяну.

Контр-адмирал пожал плечами:

– Сам просишь. Должен же кто-то за это ответить.

– А этот сучонок?

– Забудь. Раз и навсегда.


Пограничная зона
Абиссинская территория, район города Феерфеер
Несколько дней спустя

Город Феерфеер на границе между двумя государствами выполнял примерно ту же роль, что и Доло Одо, только торговля шла в основном на сомалийской стороне и город сам был на сомалийской стороне. Раньше, когда работал порт, здесь проходил один из двух торговых маршрутов до Аддис-Абебы, второй вел в Аддис-Абебу из порта Джибути, маленькой колонии Франции в стратегически важном месте – Аденском заливе и проливе, известном как «Врата Скорби», Баб-эль-Мандеб. Сейчас порт Могадишо не работал и на десятую часть своих возможностей, французское Джибути стало третьим по товарообороту портом континента, а город Джибути строился примерно теми же темпами, как и русский Бейрут после восстания там. Сейчас город Феерфеер был еще одним местом, где цвела пышным цветом контрабанда, было полно беженцев, стояла стена и по обе стороны от нее – вооруженные солдаты. Мир ушел с этой земли, и непонятно было, вернется ли он сюда когда-нибудь снова…

Примерно в километре от границы на обочине дороги стоял конвой, причем такой, при виде которого водители грузовиков опасливо сбрасывали скорость и жались к обочине, а пешие торговцы и пастухи и вовсе обходили это место десятой дорогой. На обочине один за другим стояли три черных как смоль запыленных «Даймлер-Бенц G», три роскошные и очень прочные машины, как нельзя лучше подходящие для африканских условий эксплуатации. Следом за ними стоял носатый бронированный «Магирус», причем не бурского производства, а настоящий, германский. В кузове на прочной турели стоял автоматический гранатомет, а на круге над просторной, двухрядной, как у пожарного автомобиля, кабиной водителя – еще и крупнокалиберный пулемет. И у того, и у другого дежурили солдаты – белые солдаты. Германские солдаты из Африканского корпуса и возможно даже – германские парашютисты или егеря.

В третьем «Мерседесе» сидящий в одиночестве на заднем сиденье немец в очередной раз посмотрел на часы, потом пробормотал привычное «швайне». Было прохладно – черные машины считались в Африке самыми престижными, потому что в них не могло не быть кондиционера. Сам немец был среднего роста, с худым, суровым, чисто выбритым лицом, коротко постриженными светлыми волосами, ему явно было около сорока лет, скорее больше сорока, чем меньше. На нем была коричневая, с короткими рукавами рубашка Африканского корпуса без знаков различия и такого же цвета аккуратно отглаженные брюки. Этого немца хорошо знали во всем регионе, и те, кто знал, боялись, а те, кто знал его хорошо, боялись еще больше. Это был сам рейхскомиссар безопасности Абиссинии, рейхскриминальдиректор Манфред Ирлмайер, находящийся в длительной служебной командировке высокопоставленный сотрудник гестапо – четвертого управления РСХА, Главного управления имперской безопасности. Здесь он одновременно курировал и полицию, и местную службу безопасности, и службу безопасности посольства Священной Римской империи, чей штат насчитывал две тысяч человек, и все они пользовались дипломатической неприкосновенностью. Рейхскриминальдиректор Манфред Ирлмайер был королем и даже богом в своем маленьком мирке, он не подчинялся никому, даже послу – только начальнику четвертого управления РСХА генерал-майору полиции Элиху и начальнику РСХА генерал-полковнику полиции Кригмайеру. Он любил знать все и обо всех, находился на месте службы уже двенадцать лет и не подал в Берлин ни единого рапорта с просьбой о замене, он любовно копил картотеку на всех местных и на немцев, и можно было быть уверенным, что, если ты перепьешь шнапса и устроишь дебош на улице, это обязательно найдет отражение в картотеке доктора Ирлмайера. Он не любил указания из Берлина, потому что полагал, что лучше знает, что нужно делать здесь во благо Германии, а те умники с Принцальбрехтштрассе – просто выделываются, чтобы обеспечить свою карьеру. И уж конечно, он не заслужил того, чтобы ему передавали сомнительные указания за подписью генерала Элиха и приказывали их исполнить, не объясняя, что к чему. Исполнить-то он их исполнит, на то он и немец, но предпримет и свои меры безопасности.

Он снова глянул на часы. Да что же это такое?

Рейхскриминальдиректор поднял трубку, которая находилась между сиденьями, набрал номер второй рефературы. Ответил, как и должен был, начальник рефературы-2 доктор Курт Зайдлер, его правая рука. Официально он отвечал за административные, правовые и финансовые вопросы, но все в Аддис-Абебе знали, что при отсутствии Ирлмайера делами заведует доктор Зайдлер, как бы ни называлась его должность. И это не обсуждалось.

– Слушаю, доктор Ирлмайер.

– Доложите.

– Полиция работает по усиленному плану безопасности, аэропорт и все дороги взяты под усиленное наблюдение. Производится проверка документов на улицах. Никаких инцидентов зафиксировано не было.

– Усилить бдительность. Особое внимание на аэропорт. Снимайте на пленку всех прибывающих пассажиров.

– Есть.

– Усилить бдительность, – повторил Ирлмайер, – может произойти все, что угодно.

Прослуживший здесь десяток с лишним лет рейхскриминальдиректор знал, как все начинается в Африке – внезапно, и как все заканчивается – большой кровью…

Он не понимал, что происходит. Не понимал, кого он должен встретить лично и как у человека, перешедшего границу, могут оказаться сведения, имеющие отношения к безопасности рейха. Но поскольку ему приказали приехать сюда, сидеть и ждать – он приехал сюда, сидел и ждал…

Человек, которого они ждали, появился с двадцатиминутным опозданием. Это был человек в простом темном балахоне, подпоясанном веревкой – одежда, характерная для монастырей, которых было немало и в православной Абиссинии[69]. На ногах у него были грубые сандалии из веревок и старых автомобильных покрышек, и выглядел этот человек как странствующий монах.

Фельдфебель на автомобиле отрывисто крикнул что-то, и разомлевшие от жары солдаты подобрались, а двое германских солдат, стоящих постом впереди машин – заступили дорогу решительно шагающему монаху.

– Хенде хох! – сказал один солдат, выступая вперед, второй страховал его, отступив назад и в сторону. Это были просушенные, прокаленные жарой, с въевшимся в кожу загаром тупые и упрямые солдаты Африканского корпуса рейхсвера, и любой африканец знал, что если они что-то приказывают, то лучше это выполнить. Потому что с тех пор как нога тевтона ступила на африканскую землю, терпения у них стало меньше, а презрения к местным – еще больше.

Человек, одетый как монах, послушно поднял руки, и солдат обыскал его. Он искал оружие – такое понятие, как «пояс шахида», который как раз хорошо прятать под монашеским балахоном, здесь еще не прижилось.

Но оружия не было. Только пристегнутая к поясу торба. Солдат открыл ее и увидел кусок серого хлеба и бутылку воды.

– Аусвайс! – сказал солдат.

Из нашитого на внутреннюю сторону балахона кармашка монах достал документы, протянул солдату. Солдат с удивлением уставился на ватиканский паспорт.

– Ауффентальт гестелльт![70] – сказал солдат и направился к машинам. Такого паспорта здесь он еще ни разу не видел.


Рейскриминальдиректор Ирлмайер перелистал паспорт, обращая внимание на каждую страницу, а страницу с фотографией и с визами он даже сфотографировал небольшим фотоаппаратом, который у него имелся в мобильном телефоне. Потом махнул рукой.

– Верпассен. Гехен[71].


– И какую же информацию вы намерены мне сообщить? – спросил рейхскриминальдиректор Ирлмайер сидящего рядом «монаха», когда их кортеж пробирался к Аддис-Абебе по полупустому шоссе со скоростью в сто десять километров в час. – И советую серьезно подумать, прежде чем ответить. Мы, немцы, не любим шуток.

Разговор шел на немецком, акцент гостя напоминал акцент южных земель, тех, что ближе к Италии. Оно и понятно…

– Разве вам не приказали отвезти меня в Аддис-Абебу? – спросил священник.

– То, что мне приказали, поп, это лично мое дело. Я отвечаю за безопасность и соблюдение интересов рейха в этом районе. Будет лучше, если я перестану вас считать угрозой интересам рейха, для вас же будет лучше.

– В таком случае я обратился по адресу. Что вы ответите на то, что сюда, в Абиссинию, проник опытный убийца и он направляется в Аддис-Абебу?

– Скажу, что я хочу доказательств. Эти слова – для меня пусты.

– А как Берлин посмотрит на то, что вы могли предотвратить террористический акт и не предотвратили его?

Ирлмайер быстро прикинул – приказ пришел из Берлина. Значит, там что-то знают, шила в мешке уже не утаишь.

– С Берлином разбираться буду я. Что это за человек?

– Опытный убийца. Итальянец.

– На кого он работает?

Священник улыбнулся – недоброй и неприятной улыбкой.

– А сами не догадываетесь?

– Не зли меня, поп. Неприятности бывают разные. И если даже ты прав и убийца здесь – после того как мы его схватим, Берлин потеряет интерес к тебе. Моли своего Бога, чтобы и я тоже не вспомнил про тебя.

– Бог не мой и не ваш. Господь – наш пастырь, а мы – стадо, пасомое им, даже если кто-то в гордыне вообразил, что трава на поле, вода в ручье и солнце в небе – не от Господа нашего. Этот человек – офицер специального отряда ВМФ Италии, и здесь для него есть только одна цель, достойная внимания. Вы знаете, какая…

Ирлмайер взялся за телефон.

– У вас есть его фотография?

– Нет. Его фотографий не существует, я могу примерно описать его с чужих слов, но это все…

В трубке раздался щелчок соединения.

– Зайдлер?

– Да, доктор Ирлмайер.

– Отправь отделение парашютистов… нет, два отделения, задействуй резерв – к объекту «Мюнхен». И пусть там проверяют документы. У всех!

– Его можно будет найти в горах, он идет к Аддис-Абебе от города Доло Одо, – подсказал священник.

– И вызови майора Гехтеля… или кто там за него. Мы возвращаемся…


Абиссиния, дорога на Аддис-Абебу

В городе Ами[72] на базаре он продал все, кроме нескольких стволов, которые ему должны были потребоваться, купил одежду и небольшой трехколесный мотоцикл «Пьяджо» с грузовым отсеком сзади и двухместным сиденьем. Здесь такие мотоциклы использовались в разных целях, в том числе в качестве дешевого такси, для тех из туристов, кто согласен глотать пыль местных дорог ради романтики. Потом он купил краску и перекрасил мотоцикл: права на мотоциклы не требовались и документы тоже, немцы пытались навести порядок, помучились-помучились, и бросили это дело. Выехав за город, он остановился в нужном месте и закопал то, что он продавать не собирался, и то, что ему должно было понадобиться. Погрузил все это и прикрыл купленной одеждой. После чего в довольно плотном транспортном потоке направился в сторону Аддис-Абебы. Он понимал – ничего не закончено, и рано или поздно противник предпримет какие-то новые шаги. В том числе в сотрудничестве с местной полицией безопасности. Сообщить местным силам безопасности о том, что в стране находится террорист, особой выдумки для этого не надо.

Вопрос был в том, успеет он или нет. Должен успеть.


Абиссиния, Аддис-Абеба
Объект «Мюнхен»

Бывший генерал-полковник итальянской колониальной армии и начальник штаба контингента итальянской колониальной армии в Сомали генерал Мохаммед Фарах Айдид даже внешне был человеком незаурядным.

В отличие от карикатурного негра – толстые губы, глаза навыкате, круглое лицо и короткие курчавые, жесткие как проволока волосы – генерал лицом больше был похож на европейца, разница была только в цвете кожи. Это свидетельствовало о его благородном происхождении и о присутствии в его жилах некоторого количества амхарской крови, хотя он сам и все его официальные биографы это яростно отрицали. Генерал облысел – не полностью, у него была «благородная» лысина, которая ему шла и делала его еще больше похожим на европейца. Одет он был в дорогой костюм с Сэвилл-Роу, с белоснежной рубашкой, бордовым галстуком и чистым носовым платком, который он носил в нагрудном кармане, как и положено джентльмену. Гражданский костюм шел ему больше, чем аляповатая, со множеством деталей военная форма, которая полагалась ему по должности. Итальянцы, сами люди эмоций, едва ли не первыми среди всех европейских народов, колонизировавших Африку, поняли, что представитель их страны, военный, главнокомандующий, должен выглядеть настолько представительно и важно, насколько это возможно – даже если по европейским меркам он выглядит аляповато и смешно.

Генерал сидел в роскошном кожаном кресле под вентилятором, расположенным на втором этаже унылого, построенного немцами здания – никакой эклектики, голые бетонные стены, практиш, квадратиш, гут. Внутри же был оазис роскоши и благоденствия, особенно в той части здания, в которой устроил свой штаб и одно из логовищ генерал. Впрочем, человек, чье состояние оценивается по меньшей мере в два миллиарда швейцарских франков, может позволить себе жить роскошно даже в центре Африки.

Лицо генерала было серым. Такими бывают лица темнокожих, когда им страшно.

– Вы обманули меня! – внезапно выкрикнул он, обвинительным жестом показывая пальцем на спину человека в простом монашеском одеянии, стоящего у бронированного окна объекта «Мюнхен». – Вы меня обманули! Вы же сказали, что ничего подобного не будет!

– Всегда случаются какие-то накладки. Все в воле Господа.

– В воле Господа… Вам легко говорить, это не вас хотят убить!

– Я смирился с тем, что рано или поздно предстану перед Ним. А вы – разве нет?

– Все это ерунда, – упорно сказал генерал. – Разве вы мне не сказали, что у вас все под контролем?! Кто послал этого убийцу?!

– Возможно, это испытание.

– Испытание… Теперь я буду сидеть в этой норе, не вылезая бог знает сколько времени!

– У вас весьма комфортабельная нора. Впрочем, если вы хотите, мы можем укрыть вас в каком-нибудь монастыре.


Рейхскомиссар безопасности доктор Ирлмайер, с раздражением ощупывая небритый подбородок – из-за занятости уже три дня нет времени побриться, – прокатав в кард-ридере свой пропуск, вошел в рейхспомещение номер двенадцать – два, именно так оно называлось во всех документах. Это рейхспомещение находилось на втором этаже массивного здания посольства Священной Римской империи, занимающего в Аддис-Абебе целый квартал, и представляло собой сверхсовременный центр прослушивания, автономный, независимый ни от полицейского центра, ни от центра прослушивания Службы безопасности. Работали здесь только немцы – и только здесь, в единственной точке во всей стране, принимали и расшифровывали информацию с «Невода», глобальной системы перехвата. Делиться ей с местными или нет – оставалось на усмотрение немцев.

Рейхскриминальдиректор подошел к невысокому, всегда аккуратно одетому и чисто выбритому доктору Зайдлеру, начальнику рефературы-2 и человеку, занимающемуся самыми сложными, проблемными и опасными поручениями Ирлмайера. Благодаря своему изощренному уму и аккуратности он успешно выполнял их все.

– Добрый день.

– Добрый день, доктор Ирлмайер.

Как и Зайдлер, Ирлмайер был доктором права, они даже закончили один университет – университет Гисена. Потом их дорожки разошлись для того, чтобы сойтись вновь в этой проклятой жаркой Африке.

– Что там бормочет наш дорогой «шварце»? [73] Есть что-то интересное?

– Есть, но пока мало. Они, похоже, знают, что их подслушивают, и пока не сорвался ни один. Шварце говорит, что ему что-то обещали, что-то очень важное. Поп говорит, что они выполнят обещания, как выполняли до этого, и угроза покушения ничего не значит. Но ничего конкретно, ни имен, ни событий. Пустая, можно сказать, болтовня.

– А сам что думаешь?

Зайдлер провел рукой с растопыренными пальцами по голове, приглаживая редкие волосы.

– Мне кажется, доктор Ирлмайер, что здесь ведется какая-то игра. Точней, она ведется не здесь, она ведется какими-то группировками в Риме и, возможно, еще где-то. И ставки в этой игре – это проклятый шварце и вся Сомали. Мы наткнулись на что-то серьезное, герр директор. На что-то очень серьезное.

Ирлмайер и сам это понимал – не дурак. У итальянцев что-то произошло, что-то вырвалось из-под контроля. Иначе бы этого подозрительного попа здесь не было.

– Значит, оба держат себя в руках…

– Да, герр директор.

Ирлмайер зловеще улыбнулся.

– Это плохо. Что думаешь?

– Думаю, если шварце увидит, что поп лжет, и не только увидит, а почувствует на своей шкуре, он может и выйти из себя. И сказать лишнего.

Ирлмайер хлопнул своего подчиненного по плечу.

– Ты читаешь мои мысли, дорогой друг, ты просто читаешь мои мысли. Мне кажется, мы переборщили с мерами безопасности в городе. К тому же в горах неспокойно, и германские солдаты нужнее там, верно?

– Верно.

– Но что скажет Берлин?

– Зависит от того, что скажем Берлину мы. И кроме того, я бы с радостью проделал в шкуре этого ублюдка-шварце пару лишних дырок.

– А как насчет «возлюби врага своего, как самого себя», а?

– Этому ублюдку каждый день привозят маленьких девочек, – недобро сказал Зайдлер. – С каждым годом ему нужны все моложе и моложе, он уже освоил семилетних, а скоро перейдет на пятилетних. А некоторым из скотов, которые ошиваются в «Мюнхене», нужны мальчики. Эти подонки нарушают законы и оскорбляют рейх самим своим существованием!

– Они нужны нам, Зайдлер.

– Да, герр директор. Они нужны нам, – согласился Зайдлер.

– Иди спать. Ты устал.

– Спасибо, герр директор. Я побуду здесь еще немного. Моя старая добрая кушетка никуда от меня не убежит.

– Иди спать, – с нажимом сказал Ирлмайер, – это приказ. Мы все устали, нам нужно поспать. Мы все переполошились из-за какого-то подозрительного сообщения, наверное, в Риме и в Могадишо надрывают животы над тем, как сумели обмануть глупых простодушных немцев. Поспишь и завтра представишь мне новый план прикрытия города. Этот убийца либо погиб в горах, либо его и вовсе никогда не существовало.

– Да, герр Ирлмайер. Спасибо.


Где-то в Абиссинии
Район нагорья

Выкрашенный в бурый с коричневыми и черными пятнами цвет огромный трехдвигательный вертолет «Юнкерс-110»[74] неспешно полз над бурой гребенкой Нагорья – раньше одного из самых опасных мест в Абиссинии. Когда-то давно, когда не было беспилотников, вооруженных ракетами, и разведывательных самолетов дальнего действия с локаторами наземного обзора – кого здесь только не было в этих горах. Беглые бандиты, свои и итальянские, исламские экстремисты[75], банды контрабандистов, прочая мразь. Обычное дело для Африки, где спокойно никогда не было. Опорой порядка здесь были монастыри и горные базы, маленькие укрепленные бастионы, на которых раньше служили одни немцы, иногда даже югендверовцы[76]. Сейчас с появлением беспилотных летательных аппаратов и ударных вертолетов гордая доблесть этих маленьких гарнизонов уже никому не была нужна. В гарнизонах больше не было ни одного немца – и сложенные из местного известняка и камня стены, зачастую окропленные германской кровью, служили отличными путеводными маяками для вертолетов, летающих по своим делам над этими неприветливыми местами…

Штурман вертолета, долговязый франк по имени Дидье, пощелкал клавишами бортового навигатора, сделал отметку на висящем перед ним планшете жировым карандашом.

– Прошли точку три! Налево десять!

Гауптман Адольф Брум отработал рукояткой управления вертолета, посмотрел на компас, затем бросил озабоченный взгляд на указатель температуры газов. Турбина не новая, пыли тут полно, да еще горы, воздух разреженный… еле тянет. Хотя это еще ничего – «Физелер-Шторьх» совсем не потянул бы, пришлось бы прямо тут высаживать, а потом ждать, пока досмотровая группа до площадки дотопает…

– Налево десять, исполнил.

– До цели три.

– Есть до цели три.

Три километра… какого черта их гоняют, как бобиков?! Нашли что-то – так отработали бы по цели ракетой, и все дела. Нет… досмотровую группу везти. Там что, контрабанда? Хорошо бы побыстрее с этим делом покончить – и на базу… написать Марте видеописьмо… Еще два месяца – и домой…


В десантном отсеке вертолета оберлейтенант одиннадцатой парашютно-десантной бригады Курт Гернет, приписанной к силам второго экспедиционного корпуса рейхсвера, с любопытством смотрел на неспешно ползущие под ногами буро-красные склоны гор. Он сидел на кресле левого бортстрелка – в отличие от других командиров он предпочитал именно это место, потому что именно бортстрелок первым видит неприятности и у него так получается больше времени на то, чтобы сориентироваться и отдать правильный приказ. Это если неприятности будут такие, с какими не получится покончить короткой очередью осколочно-фугасных снарядов тридцатимиллиметровой пушки «Маузер»[77].

Кроме того, ему просто нравилось смотреть за уплывающей под ногами местностью. В свободное время он рисовал, был художником – и в местных, почти космических пейзажах он черпал свое вдохновение.

Работа предстояла не то чтобы необычная – они не раз вылетали на проверку подозрительных караванов, засеченных беспилотниками, машин, признаков грабежей и нападений на деревни – все это было им не внове, и его полурота отлично была подготовлена ко всяким заварушкам. Необычным был переполох, который поднялся в их пункте постоянной дислокации – майор Гехтель носился, как наскипидаренный, и на всех кричал. Потом беспилотник что-то засек, и вместо того чтобы, как обычно, поднять легкий вертолет с одним штурмом [78] на борту для проверки, подняли эту корову и загрузили в нее целую полуроту. Последний раз такое было, когда со стороны Итальянского Сомали прорвалась банда в полтысячи человек во главе с «генералом» Доре. Тогда им удалось прорваться из приграничной зоны, и на блокирование этих свиней в пустынной местности поднимали всех, кто был под рукой. А сейчас-то что?!

Обер-лейтенанта хлопнули по плечу, он обернулся – это был штаб-фельдфебель Брауде, упрямая прусская скотина, на котором держалась дисциплина во всем полку.

– Одна минута, герр Гернет! – проорал он, показывая желтые от никотина зубы.

– Готовность к высадке! Оружие к бою!

– Так точно! – Обер-лейтенант опять отвернулся, чтобы следить за местностью под брюхом вертолета, и услышал даже сквозь гул турбин, как фельдфебель заорал на весь салон: «А ну, поднимайтесь, сукины дети! Оружие к бою!»

Обер-лейтенант, выполняя роль бортстрелка, был подключен к внутренней сети радиообмена вертолета и услышал, как кто-то, вероятно второй пилот, которому было поручено наблюдать за местностью закричал: «Герр майор, там впереди трупы!» Сообщение это заставило обер-лейтенанта без команды снять с предохранителя свое чудовищное, с массивным дульным тормозом оружие: если только что был бой, можно было ждать всего, чего угодно, в том числе и гранаты в борт.

– Герр обер-лейтенант, – раздался в наушниках голос командира вертолета гауптмана Брума, – наблюдаем трупы, три или четыре, из-за птиц не видно. Следы костра, примерно в том самом месте, которое указал беспилотник. Посадочное десантирование возможно.

– Садимся! – принял решение обер-лейтенант.

– Яволь.

Обер-лейтенант не оборачиваясь показал условный знак «прикрой» – это означало, что его нужно заменить. Бортстрелок вертолета хлопнул его по плечу, и они поменялись местами, при этом склон ни на мгновение не оставался без наблюдения. Здесь километров тридцать до зоны боевых действий, и тот, кто проявляет неосторожность, рискует сильно об этом пожалеть.

Капитан передернул затвор автомата, и в этот момент с ноющим шумом поползла вниз хвостовая аппарель. Они были у самой земли, огромные, многометровые лопасти несущего винта рвали воздух, поднимая пыль, и снаружи ничего не было, кроме ревущей круговерти…

Пол дрогнул под ногами – стойки шасси коснулись земли.

– На врага!!! – заорал во всю свою луженую глотку Брауде и первым ринулся в пыльную мглу…

Лейтенант выходил одним из последних, натянув свой шарф так, чтобы он закрывал нос и защищал от поднятой лопастями пыли. Вертолет стоял на склоне, чуть ли не с предельно допустимым для посадочной площадки креном. Внизу, метрах в пятистах, с недовольным клекотом поднимались в воздух потревоженные грифы. Их оторвали от трапезы, и они были очень этим недовольны.

– Грим, со своим штурмом остаетесь у вертолета, – оценив ситуацию, начал отдавать команды обер-лейтенант, – остальным рассыпаться цепью, дистанция десять метров и вниз. Смотреть под ноги, докладывать обо всем, что найдете. Не спешить, держать оружие наготове. Брауде, командуйте!

– Яволь! Слышали, что сказал герр обер-лейтенант?! За дело!

Ложилась на землю потревоженная лопастями пыль. Солнце упорно карабкалось в зенит, да ложились на крыло грифы, жадно смотря на прилетевших на стальном чудовище людей и размышляя – доведется ли им когда-нибудь отведать и их мяса…


К тому времени как они добрались сюда, трупы уже успели дать запах и привлечь внимание падальщиков и мух. Просто удивительно, что в местах, где мух, кажется, нет по определению, они моментально появляются, стоит только появиться пище для них – гниющей человеческой плоти.

– Их застрелили, герр обер-лейтенант. – Брауде наклонился над лежащими рядком трупами, не обращая внимания на вонь и мух. – Их застрелили и ограбили. Но их застрелили не ради того, чтобы ограбить.

– Почему ты так думаешь, Брауде? – полюбопытствовал обер-лейтенант.

– По нескольким причинам. Здесь никто не будет грабить, потому что нет дороги, какой смысл где-то сидеть в засаде, где враг, скорее всего, не пойдет. Второе – они сами на кого-то охотились. Видите – вот здесь вот, на плечах. Здесь ткань выцвела от солнца, а здесь – нет. И потертости. Они носили разгрузочные жилеты, вот что. И застрелили этих парней из чего-то очень большого, я такие раны видел, только когда с гауптманом Йенсом был несчастный случай на охоте.

Фельдфебель без всякой брезгливости встал на колени, чтобы посмотреть на руку одного из мертвецов, которую еще не обклевали грифы. Обер-лейтенант в это время поспешно рылся в кармане в поисках флакончика с кельнской водой.

– Может, это следы от лямок рюкзака?

– Нет, нет. От рюкзака следы лямок обычно уґже. Эти парни были не простые туристы или торговцы, – сказал фельдфебель, – это наемники. Ороговевшая подушечка указательного пальца, кто бы это ни был – он долго и часто стрелял.

– Но это же белые.

– Разве мало с той стороны белых наемников, герр обер-лейтенант? Полно. А может, это и не совсем наемники, судя по тому, как бегал по базе герр майор, как ему позвонили из Аддис-Абебы. А кто-то еще.

Обер-лейтенант прикинул – может быть и так. Четыре человека – стандартный дальний разведывательный патруль специального назначения практически в любой армии мира. Это могло быть как хорошо, так и плохо – они упустили их живых, но нашли – мертвых.

– Одного застрелили не здесь… – фельдфебель поднялся на ноги и продолжил расследование, – его застрелили… вот здесь, а потом… потом подтащили сюда. Четырнадцать метров… и, судя по всему, этот господин бежал.

– Когда это произошло? – спросил обер-лейтенант.

– Не раньше чем вчера ночью, герр Гернетт. Иначе грифы успели бы все сожрать подчистую. Прожорливые бестии.

– Герр обер-лейтенант, герр обер-лейтенант!

Они все обернулись – и даже солдаты, которые охраняли место происшествия. К ним бежал толстяк Гешке из третьего штурма.

– Герр обер-лейтенант, посмотрите!

– Не зря я тебя гонял вокруг лагеря, Гешке, – одобрительно заметил Брауде, – еще немного, и ты станешь похож на человека.

Но лейтенанту было не до шуток – он взял протянутую рядовым Гешке блестящую стреляную гильзу и почувствовал, как по спине ползут холодные струйки пота. Потом он передал гильзу фельдфебелю, тот достал из кармана монокль, осмотрел ее донце.

– Швайне… Это же гильза от патрона к снайперской винтовке. Пошли, Гешке, покажешь мне, где ты ее нашел. Надеюсь, ты не затоптал там все, как слон.

– Никак нет…

Обер-лейтенант огляделся по сторонам – горы как горы, но было ощущение, что в него уже целятся.

– Зиттард!

– Да, герр обер-лейтенант.

– Беги к вертолету. Скажи – где-то здесь может быть снайпер с крупнокалиберной винтовкой, пусть усилят бдительность. Пусть передадут в штаб, что мы нашли то, что искали, здесь четыре трупа. И захвати на обратном пути миноискатель.

– Яволь, герр обер-лейтенант.

Когда солдат убежал, обер-лейтенант подошел поближе к трупам. Кем бы они ни были – лейтенант совсем не хотел последовать их примеру.


– Значит, один человек, а по его следу шли четверо, – обстоятельно докладывал Брауде, соорудивший себе неуставной колпак от солнца на голову из листа бумаги поверх кепи, – и еще здесь были козы. Все они шли издалека, мы прошли по следу с километр. Потом произошло что-то непонятное. Там есть следы от сошек снайперской винтовки, до кострища – метров четыреста. Снайпер кого-то застрелил, но непонятно кого. А потом, судя по всему, убили и его, этот один каким-то образом сумел к нему подобраться и убить. Там, на лежке, следы крови и обратные следы. И еще гильзы – вот. Наш патрон, четыре и шесть на тридцать, не самый распространенный. Он убил снайпера, а потом, видимо, и всех остальных – из трофейного оружия. Потом он позавтракал здесь – мне кажется, что козлятиной, здесь полно козьего кала и кости похожи на козлиные. И пошел дальше. И еще – вот это, герр обер-лейтенант.

Фельдфебель протянул обер-лейтенанту полоску мяса, аккуратно срезанного, – оно чуть подпортилось.

– Он нарезал мяса из козы в такие вот полоски, повесил их на пояс, чтобы они провяливались под ветром и солнцем. Шкуру бросил вон там – это белый, шварце никогда бы не бросил шкуру, она у них идет на национальную одежду и отделку обуви. Приготовленное таким образом обезвоженное козлиное мясо вполне съедобно, им можно питаться целый месяц. Эту полоску он потерял. Так делают туареги и некоторые другие кочевые племена. Кем бы он ни был – этот парень знает, что делает, и умеет выживать в экстремальных условиях.

– Ты уверен, что он был один?

– Выходной след только один, других нет, герр оберлейтенант.

Обер-лейтенант достал из кармана несвежий платок, промокнул потный лоб.

– Выступаем по следу, – решил он, – это так оставлять нельзя. Пусть кто-нибудь свяжется с вертолетом. Мы остаемся, а они пусть взлетают и убираются отсюда. Как вернутся на базу, пусть свяжутся с зональным штабом люфтваффе, чтобы нам прислали беспилотник в подмогу. Через два дня, если ничего не найдем, эвакуируемся. Разбиться по штурмам! Предельная бдительность, этот снайпер может быть впереди и ждать нас. Брауде, распоряжайтесь!

– Яволь!


На следующие сутки уставшие германские солдаты вышли к проезжей дороге. Там след неизвестного и его коз оборвался.


Абиссиния, Аддис-Абеба
Несколько дней спустя

Черный микроавтобус «Ауто-Юнион» с тонированными стеклами, качнувшись на колдобине, которые были и здесь, на Ляйпцигерштрассе, и которую не засыпали, хотя германцы сообщили о ней куда положено уже два дня назад, въехал в арку, отделяющую мрачное, без окон на первом этаже и с решетками на втором здание, стоящее квадратом на пересечении Ляйпцигерштрассе и четырнадцатого проезда – так его называли, потому что проще было запоминать местным. Это здание было штаб-квартирой рейсхпредставительства РСХА, хотя использовалось мало. Людей не хватало, штаты сокращали за последние двадцать лет три раза, а те, кто остался работать, работали в основном в посольстве. Половина кабинетов была свободна, но здание содержалось в порядке и исправности, охранялось. Все как и положено для здания, находящегося в собственности рейха.

Во внутреннем дворике из машины выбрался здоровенный, под два метра, немец, огляделся по сторонам, махнул рукой, чтобы стоящие на посту солдаты закрыли ворота. Когда солдаты сделали это, он протянул ручищу в салон и вытащил оттуда человека, судя по кистям рук, чернокожего, а лица не было видно, потому что на голове был бумажный пакет, в каком продают спиртное. Следом выбрался еще один немец.

– А ну, пошел, свинья! – взревел немец и придал ускорение задержанному солидным пинком под зад. Задержанный пробежал несколько метров и, растянувшись на чисто выметенном асфальте, взвыл.

Здоровенный немец подошел к нему, схватил за шкирку и потащил за собой. Двери были закрыты, и он открывал их головой задержанного. Кивнув стоящему на входе часовому, он протащил задержанного в длинный, плохо освещенный коридор первого этажа без окон. Второй немец взял у часового ключ от свободного кабинета. Они открыли кабинет и бросили задержанного туда, на пол. Мебели в кабинете не было совсем, голые стены и пол – какой смысл держать здесь мебель, если тут никто не работает, верно? Здоровила немец отвесил валяющемуся на полу задержанному пинка, потом сорвал с головы пакет. Задержанный сплюнул кровь и начал жадно хватать ртом воздух.

– Хватит, хватит… – Сегодня на рейхскомиссаре был черный парадный мундир РСХА со знаками отличия и наградами, на идущем следом Зайдлере был штатский, аккуратно отглаженный костюм. – Фельдфебель, что вы себе позволяете? Я приказал доставить сюда задержанного, но разве я приказывал его бить?

– Задержанный оказал сопротивление, герр рейхскомиссар! – отрапортовал фельдфебель. – Поэтому я вынужден был применить к нему насилие. Унтер-офицер Бехтель был тому свидетелем, он подтвердит!

– Неосмотрительно. И все равно, вам не следовало нарушать моего приказа, фельдфебель.

– Виноват, герр рейхскомиссар.

– Выйдите отсюда. О том, как вас наказать, я подумаю позже.

Когда фельдфебель с помощником покинули кабинет, закрыв за собой дверь, лежащий на полу бывший генерал-полковник итальянской армии Айдид попытался встать, но это ему не удалось.

– Они! Они били меня! Их! Надо наказать!

– Накажем, обязательно накажем, не так ли, герр Зайдлер?

Зайдлер молча кивнул.

Они работали вместе еще в берлинской полиции и потому привыкли работать в паре, подыгрывая друг другу. Ирлмайер говорил – Зайдлер смотрел, потому что очень важно наблюдать за невербальными реакциями преступника со стороны. Сейчас они играли в старую как мир игру «добрый полицейский – злой полицейский», но злым был не Ирлмайер, как могло показаться, а Зайдлер. Дело в том, что Зайдлер был похож на одного маньяка из криминального триллера, с успехом прошедшего по экранам синематографа, – он повествовал о задержании одного психопата во Флоренции, бесчинствовавшего там два десятка лет. Зайдлер знал это и выработал очень неприятный, как у того маньяка, взгляд. Люди под таким взглядом терялись, а Ирлмайер представлялся чем-то вроде воплощения строгого германского закона в мундире в отличие от психопата в штатском, который только молчит и зыркает на тебя.

– А как наказывать тебя, мой дорогой чернокожий друг?

– О чем вы? Я работаю на Берлин!

Рейхскомиссар безопасности Абиссинии присел на корточки рядом с поверженным на пол генерал-полковником.

– Видишь ли, мой чернокожий друг, не все так просто. Берлин здесь – это я. К тому же я работаю здесь вот уже двенадцать лет и позабыл некоторые правовые нормы цивилизованного мира. Профессиональная деформация, наверное, лучше назвать это так. По мне, если человек нарушает законы и делает это помногу и с удовольствием – он не человек и его нужно просто пристрелить, особенно если он не одного со мной цвета кожи. А вот мой друг, доктор Зайдлер, который по странному стечению обстоятельств учился в том же университете, что и я, и тоже имеет степень доктора права, думает по-другому, не так ли, герр Зайдлер?

– Совершенно верно, господин рейхскриминальдиректор, – отчеканил Зайдлер.

– Вот видишь? То, что я забыл некоторые нормы цивилизованного мира, должно играть тебе на руку. Например, если ты будешь заниматься воровством на базаре, я прикажу тебя выпороть и отпустить, а вот доктор Зайдлер тебя посадит на каторгу, и ты будешь работать на рудниках. Если ты будешь подбивать людей на мятеж, я прикажу пристрелить тебя как собаку, а доктор Зайдлер сначала будет тебя судить, тратя драгоценное время и испытывая терпение рейхсминистра юстиции, который не любит выполнять лишнюю и бессмысленную работу. Если я знаю, что тебе привозят купленных на базаре и подобранных на улице семи-, десятилетних девочек и ты забавляешься с ними всю ночь, то мне на это будет наплевать, потому что я знаю, что вы все недалеко ушли от обезьян, даже если на вас костюм за тысячу рейхсмарок. А вот доктор Зайдлер думает по-другому, он считает, что законы рейха должны распространяться не только на территорию рейха, но также на все вассальные страны и рейхспротектораты. Потому что, по его мнению, современное германское право – плод труда десятков поколений германских юристов, светоч правды и мерило правосудия, и несправедливо было бы лишать хоть какой-то народ привилегии находиться под его защитой. Что скажете, доктор Зайдлер?

Бывший генерал-полковник итальянской армии и начальник штаба колониальных войск в Сомали мелко застучал зубами от страха.

– Совершенно верно, герр рейхскриминальдиректор, – сказал доктор Зайдлер, – вы как будто мои мысли читаете!

– Это верно, у меня есть такой талант – читать чужие мысли, поэтому я и нахожусь на своем посту. А напомните-ка мне, доктор Зайдлер, какое наказание по германскому уголовному уложению полагается для педофилов?

– Обычное либо любое иное удовлетворение половой страсти с лицом, не достигшим церковного совершеннолетия, наказывается каторжными работами на срок до десяти лет, насильственное удовлетворение своей страсти с означенным лицом наказывается каторжными работами на срок до двадцати пяти лет, а насильственное повторное либо неоднократное удовлетворение половой страсти с означенными лицами наказывается смертной казнью через повешение.

Рейхскомиссар похлопал успевшего обмочиться от страха генерал-полковника по щеке.

– Вот видишь, мой чернокожий друг. Лично мне все равно, что вы делаете со своими детьми, пока это не касается белых детей, а вот доктору Зайдлеру – не все равно. Он так страдает от осознания того, что рядом с ним творится беззаконие, что не может нормально спать – видишь, как он устал, какие у него красные глаза. Он так плохо себя чувствует, что недавно он обратился ко мне за разрешением повесить кого-нибудь из вас, чтобы правосудие хоть немного восторжествовало. Я отказал ему в этом, потому что вы нужны Берлину, но теперь я все больше и больше убеждаюсь, что Берлину вы не нужны. Как же вы можете быть нам нужны, если вы только лжете нам, отказываетесь сотрудничать и от вас одни проблемы. Я, пожалуй, пойду…

– Нет! – Бывший генерал-полковник хватко вцепился в сапог рейхскомиссара. – Нет, не уходите, герр Ирлмайер! Я же всегда помогал вам, как только вы о чем-либо просили!

– Так помоги мне и на этот раз, и будем считать, что этого небольшого разговора у нас не было…

– Но они меня убьют! И вас они тоже убьют!

– Ну-ну… – рейхскомиссар снова присел на корточки рядом с Айдидом. – Они могут убить тебя, это ты сказал правильно. Но вот меня они вряд ли убьют. И знаешь почему, шварце? Да потому, что я умею читать мысли людей! И им ко мне не подобраться! Что происходит в Италии?! Что происходит в Сомали?! Ну?

– Они… – генерал-полковник хватал воздух ртом, как вытащенная на берег рыба, – они собираются устроить мятеж! Государственный переворот! Они придут к власти!

– Это в Сомали-то?! Да ты бредишь, мой чернокожий друг…

– Нет! Не в Сомали! Не в Сомали! Умоляю, спрячьте меня от них! Они меня найдут! Найдут, потому что я их предал!

– Раз я сохранял тебе жизнь до этого, что мне мешает и дальше делать это?! Это моя земля, и никто не придет сюда без моего ведома. Но скажи мне правду, а не тот бред, который ты несешь. Они хотят восстановить поставки наркотиков? Хотят перехватить цепь?

– Нет! Нет! Они правда хотят свергнуть власть в стране! Это фашисты! Фашисты! От них нельзя ждать пощады!


Примерно через час рейхскриминальдиректор вышел из допросной камеры Министерства безопасности в коридор, темный и сырой. Капала вода, откуда-то из глубины коридора доносились крики – кого-то секли кнутом.

План, конечно, диковатый, но почему-то рейхскриминальдиректор ему поверил. Причем сразу. Он был достаточно опытным сыщиком, прошедшим практику в Пруссии, потом работавшим в Берлине перед тем, как перейти в Зарубежный отдел – и он видел слишком много лжецов, а потому научился разбираться – лжет человек или нет. Это не так просто, как кажется, правда обычно выглядит несвязным бредом, потому что действия обычного человека чаще всего хаотичны, основаны на эмоциях, а когда речь идет о несогласованных действиях разных людей… А вот ложь чаще всего выглядит логично, потому что тот, кто собирается лгать, продумывает свою ложь до деталей, репетирует ее. Но выявить ложь все равно можно при наличии старого доброго уличного полицейского опыта. Он у рейхскомиссара Абиссинии был.

План не такой уж плохой. Под видом подготовки к массированному наступлению террористических формирований Айдида из Абиссинии собрать в Сомали наиболее боеспособные части – морскую пехоту, горных стрелков, спецназ, отборные части карабинеров. Создать полевой штаб, под предлогом неготовности к управлению войсками в районе боевых действий заменить часть командного состава на своих людей. Погонять части на операциях, обозлить в достаточной мере. После чего по условленному сигналу поднимать авиацию и десантироваться на Рим. Захватить все ключевые объекты города, парализовать управление, арестовать правительство и короля. После чего провозгласить военную диктатуру.

Зачем нужен Айдид? В принципе нужен – для достижения неких договоренностей. Здесь важен начальный элемент плана – играть нужно согласованно. Плюс Айдид не должен предпринимать никаких резких действий в Сомали в то самое время, когда сконцентрированные там войска переместятся в Рим, оставив колонию без прикрытия.

Как он на это пойдет? Да запросто. На кой черт ему нужно восстание, если ему предложат все вернуть, как было – он с радостью согласится. О, мой бог, так может быть, во главе переворота те самые люди, которые не всплыли тогда в деле о контрабанде наркотиков?! Тогда понятно, как и на чем они купили Айдида.

Итальянцы на это пойдут. Особенно элитные части. Мотающиеся по горячим точкам – а ведь и в Триполитании берберские племена хулиганят, – проливающие кровь и взамен получающие скандалы в прессе и даже суды, они поддержат переворот. Правительство Италии – никуда не годные, мягкотелые, преступно халатные увальни, в основном – олигархи и политический бомонд, которого на такую маленькую страну излишне много. Более того – мятеж поддержат и переселенцы. Те, кто не выдержал, уехали давным-давно, а те, кто остался – им идти некуда, и они за свою землю когтями будут держаться и глотки рвать. У этих даже само обсуждение в Сенате вопроса о предоставлении самостоятельности Сомали – это уже преступление, и если им предложить вышвырнуть поганой метлой всех этих зажравшихся сенаторов из своих кресел – они за любым пойдут. В Италии давным-давно пора установить серьезную власть, то что есть – это не власть, это пародия на нее.

Что же тогда не так?

Киллер. Куда он делся. Кто его вообще послал? Зачем, с какой целью? Он не вписывается в игру.

Почему кто-то решил убрать Айдида с доски именно сейчас?

Кто-то знает о перевороте и пытается остановить его вот таким способом? Глупо. Достаточно дать утечку в газеты, понятную для всех посвященных. Мы все знаем, не делайте глупостей, если хотите и дальше сидеть в своих креслах, а не на скамье подсудимых. Почему Айдида решили убирать именно сейчас и именно таким образом?

И кто в Берлине приказал предоставить режим наибольшего благоприятствования этому «падре», скорее всего – итальянскому агенту?

А кто попытался ликвидировать исполнителя в горах? Четыре человека, крупнокалиберная винтовка – группа, представляющая серьезную опасность.

Многое не сходится. Итальянский исполнитель. Группа, которая пыталась его ликвидировать, и погибла сама. Эта история с переворотом.

Многое не вяжется. Почти ничего.

Если предположить, что Айдида использовали втемную, скормив ему историю о перевороте и пообещав, что после него все будет так, как прежде было – то в чем же правда? Каким боком к этому замешаны Берлин и, возможно, даже Ватикан?

Крики истязаемого теперь уже действовали на нервы…

Из камеры вышел Зайдлер.

– Что думаешь?

– Мне кажется, что это правда, – подтвердил Зайдлер, – по крайней мере, он думает, что это правда.

– Но это же бред!

– Такой, какой и можно ожидать от итальянцев. Они кажутся беспечными и неосмотрительными, но Африка сильно меняет людей.

Рейхскомиссар кивнул.

– Иногда я сам не могу вспомнить, каким был до Африки…

– Мне кажется, надо сообщить в Берлин, – сказал Зайдлер, – это серьезное дело.

Ирлмайер кивнул.

– Сделаем это завтра утром. Сейчас все порядочные люди должны спать.

– А этот?

– Верни его в «Мюнхен». И убери оттуда лишних людей. Ни к чему это.

– А как же этот убийца? Мы так и не задержали его.

– Убийца, убийца… – раздраженно сказал Ирлмайер. – Мы бегаем как белки в колесе – и никакого результата! Скорее всего, все это чушь собачья, нам скормили эту ерунду, чтобы мы поверили в нее. Может, надо было этого попа под каким-то предлогом вывести на Айдида, вот придумали эту сказочку! Повесь беспилотник, пусть отслеживает окрестности «Мюнхена». Это все.

Зайдлер понял – его начальник сознательно сдает Айдида по каким-то причинам. Но, как и полагается хорошему немцу, он не сказал ни слова.

– Яволь!

Истязаемый человек в камере неподалеку завизжал, как визжит собака, которой больно, – пронзительно и страшно.

– Да что же это такое?! – рейхскриминальдиректор стукнул кулаком по стене и направился к камере, откуда раздавались эти звуки.

Зайдлер направился на выход. Фельдфебель Шнитке с помощником курили, стоя во дворике представительства, малиновые огоньки тлели во тьме. Увидев выходящего Зайдлера, они моментально подобрались, затушили сигареты.

– Берите этого… – Зайдлер не стал уточнять, кого именно, – и везите обратно в «Мюнхен». Не бейте его больше.

– Яволь!

– Я поеду за вами… – Начальник рефературы-два и сам потом не мог сообразить, зачем он принял такое решение.

Фельдфебель с помощником поспешили внутрь здания, а Зайдлер пошел к своему «Ауди» – сообщить гауптману Зиммеру, чтобы убрал своих людей от «Мюнхена» и оставил только обычные посты. Одним из секретов работоспособности и четкости выполнения поручений Зайдлера было: если тебе поручили работу, по возможности сделай ее прямо сейчас, пока все помнишь в точности и чтобы потом к ней не возвращаться. Пока это работало…


Шнитке с помощником вытащили Айдида с привычным черным мешком на голове под руки, погрузили его в микроавтобус, который мигнул красными стоп-сигналами фар и покатился к выходу. Зайдлер повернул ключ в замке зажигания – великолепно отрегулированный восьмицилиндровый мотор зашуршал едва слышно – и покатился следом за «Ауто-Юнионом». Проехав арку, они резко повернули и поехали по Ляйпцигерштрассе на север, к объекту «Мюнхен».

Была ночь. Черная африканская ночь, темнотища – хоть глаз выколи. В центре было светло, мигала цветомузыка над дискотеками и ночными клубами, а здесь только уныло светили белым, неприятным для глаза светом уличные светодиодные фонари, и свет их играл на лакированном капоте «Ауди», как всегда, начищенном до блеска. Машин было мало…

Черт бы побрал эту гребаную службу…

Они повернули раз, потом еще раз. Покатились по широкой улице Героев, которая вела напрямую к «Мюнхену» – она была освещена лучше, там было больше машин. Навстречу прокатились два полицейских броневика и два тяжелых грузовика – люди Зиммера…

Потом они повернули к «Мюнхену». Отель, который в этом районе держался только на том, что предоставлял комнаты охраняемым изгнанникам, ждал их.

Зайдлер зевнул. Из-за этого проклятого убийцы они все целыми днями на ногах. Надо потом поехать домой и выспаться…

Он сразу даже не понял, что произошло. Как только «Ауто-Юнион» остановился прямо напротив входа, он двинул «Ауди» с места, проезжая дальше, чтобы ехать домой. И, уже проехав мимо, увидел, как с угла бежит вооруженный автоматом солдат. Бросив руль, Зайдлер выскочил из машины, побежал к входу в отель. И тут кто-то подсек его под ноги, он с размаха шлепнулся на асфальт.

– Лежите, доктор Зайдлер! – Это был Шнитке, от него пахло какой-то гадостью, не огуречным лосьоном, который выдавали военным, а какой-то дрянью. – Здесь снайпер. Шварце убит! И Курт тоже! Он стрелял откуда-то издалека!

– Да вы что?! – Зайдлер рванулся с места. – Там…

– Лежите, лежите. Я позвонил Зиммеру, они возвращаются. Лежите, доктор, может он еще там!

С броневика застучал пулемет…


Абиссиния, Аддис-Абеба
За несколько дней до этого…

Утренняя толчея в Аддис-Абебе – такая же, как в любом европейском городе: товары по торговым точкам на день торговли развозят по утрам, потому что днем не протиснуться. К тому же в старом городе улицы узкие, потому что раньше не было машин, а города строили так, чтобы приспособить к обороне от набегов кочевых племен. Поэтому спросом здесь пользуются маленькие, очень верткие, буквально разворачивающиеся на месте мотороллеры и трехколесные грузовички итальянского производства. Супермаркетов здесь нет, только в новом городе, а то, что нужно на день одной торговой лавке, может привезти и один такой грузовичок. И налоги с него небольшие – некоторые вообще считают за мотоциклы.

Толчея царила и на улице Героев – одной из основных в городе. Улица была названа в честь героев последней сомало-абиссинской войны, состоявшейся семьдесят лет назад. Героев здесь чтили – даже германцы не посмели переименовать. Здесь и торговали, и по вечерам отдыхали – веселая улица была…

Затерявшись в числе прочих, весело бурча двухцилиндровым мотором, по улице Героев ехал трехколесный грузовой мотоцикл, один из многих, развозящих по лавкам товары по утрам. На мотоцикле восседал человек в одеянии, весьма схожем с арабскими – сменил верблюда на механизированного коня. В Африке так одевались северные племена и те племена, которые кочевали по Сахаре и ее окрестностям. От пыли, песка и жары они наматывали на голову длинную полосу белой ткани, которая закрывала все лицо, оставляя открытыми лишь глаза.

Паломник ехал неспешно, не выделяясь из общего потока машин и мотоциклов, внимательно и несуетно все рассматривая. Это и был объект «Мюнхен» – он не раз видел его на спутниковых снимках, а теперь видел его вблизи. Он помнил все пути подхода к нему, но сейчас они были перекрыты грузовиками и бронемашинами. На тротуаре стояли люди, белые, в серой, с коричневыми пятнами форме и с автоматическими винтовками G36 в руках – в Африке такие винтовки редкость, значит, это элитное подразделение рейхсвера, скорее всего парашютисты. Он заметил и то, насколько внимательно парашютисты приглядываются к идущим по тротуару белым – именно к белым. Пока он ехал, кто-то из немцев остановил человека, видимо, чтобы проверить документы – и тоже белого! Значит, они знают про него. Фотографии, скорее всего, нет, но они знают, что он белый, и, возможно, имеют более-менее достоверное словесное описание.

Это уже интересно…

Он проехал чуть подальше, остановился возле уличного торговца, который торговал на улице боэреворс, домашнего приготовления сосисками, часто из мяса дичи. Купил у него сосиску, придерживая куском лепешки, начал есть…

– Савубона[79], – внезапно сказал он негромко.

Продавец едва не выронил лепешку на землю.

– Нгикхона, бвана.

Паломник не ошибся. Этот высокий, под два метра человек действительно происходил из зулусов и знал зулу. Разгромленные сначала бурами и родезийцами, эти гордые воины Африки одни из немногих, кто никак не пожелал покориться ни бурам, ни методичным и жестоким германцам. Многие другие племена покорились, даже присылали новобранцев в формируемые немцами африканские корпуса с черными солдатами и германскими офицерами, но зулусы продолжали борьбу. В итоге на традиционных местах их обитания зулусов почти не осталось, они были вынуждены уйти и севернее и южнее, потому что копье и даже устаревший, взятый с боем пулемет «Максим» ничего не может сделать против заходящей в атаку восьмерки штурмовых «Юнкерсов».

– Унджани?[80]

– Хорошо поживаем … – внезапно перешел зулус на итальянский. – Тебя ищут, бвана. Вон те люди, у отеля.

Паломник не удивился. Зулусы были одним из тех племен, которые держали в повиновении и страхе все соседние, они смогли создать государство еще до прихода белых и отличались достаточно высоким уровнем интеллекта.

– Давно? – Паломник тоже перешел на итальянский.

Зулус показал пять пальцев, потом подошел покупатель, и он продал ему горячую, с пылу с жару сосиску. Заказал себе еще одну и Паломник. Он даже не сомневался в том, что зулус не пойдет в полицию. Все они ненавидят и немцев, и англичан.

– Что есть у этих шакалов?

– Твое лицо, бвана. Лицо на бумаге. Они показывают его людям.

Фоторобот – догадался Паломник. Кто-то перешел на их сторону, кто-то, кто видел его и может описать. Но фотографии у них нет.

– Как ты догадался?

– Тебя здесь раньше не было. Они не знают, но я-то знаю, я торгую здесь уже десять лет. Ты скрываешь лицо. И ты приветствовал меня на языке моего народа.

– Мы можем где-то поговорить? Здесь нельзя оставаться.

– Можем, бвана. Я живу у вокзала. Приходи вечером. Спросишь Джумбу.

«Джубма» в переводе с некоего общеафриканского сленга, которым все чаще и чаще подменяли племенные языки, – «слон». Простому человеку такую кличку не дадут.

– У кого спрашивать?

– У таких же, как я.

Паломник кивнул в знак согласия. Больше здесь оставаться было нельзя.

– Сизобонана, мнгани[81].

– Хамба кале, бвана[82]


Новый железнодорожный вокзал находился на Асмераштрассе, в южной части города. Когда-то его построили на отшибе, чтобы никому не мешал, – сейчас это был оживленный район города. На привокзальной площади толкался народ, тут же торговали, торговали многим, начиная от бума и кончая живыми поросятами. Место это было относительно безопасным для встречи, потому что в такой толчее человека может потерять даже оператор беспилотника.

Паломник купил новую одежду, чтобы его невозможно было опознать по той, в которой он находился на улице Героев. Оставил мотоцикл – его все равно нормально там не припаркуешь, да и угнать могут. Позвал такси – и следующий час они пробирались в пробках под ругань и неистовый клаксонный рев со всех сторон.

Операция, которую предстояло провести Паломнику, была ему хорошо знакома, только на сей раз он был на другой стороне баррикад, из охотника превратившись в жертву. Выслеживание людей в толпе – именно то, что нужно уметь делать, если ты хочешь спокойно жить в своей колонии и не допускать возникновения терроризма. Он прекрасно знал все последние новшества в этой области. Команды шпиков теперь координировали беспилотные самолеты-разведчики, способные висеть в воздухе от нескольких часов до пары суток. Существовали самые разные способы незаметно для окружающих и для самого объекта пометить цель, очень многое в этом вопросе сделали русские в Персии, чей опыт теперь изучали антитеррористические подразделения всего мира. Шпики могли показывать на нужный объект лазером, встроенным в мобильный телефон или ручку, причем лазер работал в невидимой человеческим глазом части спектра, и его луч можно было видеть только оператору беспилотника или тому, у кого есть очки со специальным покрытием. А очки эти – с виду как обычные, противосолнечные очки, которые на солнечном, жарком Востоке носят все. Русские использовали какой-то материал, он одновременно был и светящимся – в невидимой части спектра, естественно, – и слаборадиоактивным. Провокатор пожал тебе руку, похлопал по плечу или спине при объятиях, ты схватился за какое-то письмо или вещь, которая вызывает подозрения, – и все, ты уже не затеряешься в толпе, эти пятна будут прекрасно видны и в очки, и камерам беспилотника. Североамериканцы проводили на своем полигоне испытания миниатюрного беспилотника, на котором была не только простейшая камера, но и боевая часть сорокамиллиметровой гранаты от подствольного гранатомета. Все это он знал, тщательно изучал и сам не раз принимал участие в выслеживании террористов на людных улицах Триполи и Могадишо. Теперь же ему предстояло оценить опасность встречи и возможность провала на месте, а потом думать, что делать. Он был одинок в этом городе, у него не было ни поддержки, ничего…

Выйдя за улицу до вокзала – уже было не протиснуться, толпа спешила, кто к поездам, кто в город, ревели машины и ослы, – он погрузился в толпу. Нет, здесь его не будут брать, просто не смогут – слишком много народа. Ни бронемашина, ни полицейский взвод немедленного реагирования просто не сможет протолкаться к нужному месту в этом столпотворении…

На углу – черно-белый полицейский внедорожник, совершенно затертый толпой и движением. Трое полицейских, все трое черные. Двое спят.

Он включил только недавно купленный радиоприемник, он был размером с пачку сигарет, новый совсем. Последний писк моды здесь – африканцы любят что-то слушать, неважно, музыку или радио, – видимо, так они не чувствуют себя одинокими. Радиоприемник этот был способен ловить в том числе и полицейскую волну: язык амхари он понимал плохо, но резкий всплеск обмена в эфире или наоборот – молчание скажут ему то, что он хочет узнать. Но нет, похоже, что все нормально, – ленивый перебрех, кто-то кого-то вызывает…

Сунув почти невидимый со стороны наушник в ухо, он медленно перемещался в толпе, внимательно смотря по сторонам. Беспилотник он, конечно, не увидит, его невозможно увидеть, если он здесь, но вот снайперов на крышах близлежащих зданий вполне может засечь. Или крупную грузовую машину, или легковую с лишними антеннами. В отличие от террористов он прошел специальную подготовку, знал, что искать, какие невидимые обычному глазу признаки свидетельствуют о проведении здесь скрытой специальной операции. Немцы, по-видимому, знают, кто он такой, знают и его уровень подготовки, но чисто они не сделают. Потому что если имеешь дело с непрофессионалами, играешь легко, то мгновенно перестроиться на игру с чемпионом мира уже невозможно…

Похоже, все-таки ничего нет.

Оставалось еще одно.

Возвращаясь, он на мгновение приостановился у полицейской машины, достал пачку сигарет, зажигалку. Чиркнул зажигалкой, прикурил… никто и не заметил, как пламя зажигалки коснулось не только кончика сигареты, но и еще одной трубки, размером с саму сигарету, даже чуть побольше. Убирая сигареты в карман, он выронил эту трубку и ногой пихнул ее под полицейскую машину…

Через несколько секунд приглушенно грохнуло…

Это сделал он сам. В магазине купил простые детские хлопушки, немного модифицировал их, насыпав быстрогорящего пороха из разобранных автоматных патронов. Простейший инициирующий механизм от хлопушки остался неизменным…

Находясь в нескольких метрах от пострадавшей машины, он увидел, как открылась дверь и из машины, толстый, как слон, выпал полицейский. Он решил, что совершили теракт, и поэтому ломанулся прямо сквозь толпу и упал…

Он наблюдал за суматохой примерно десять минут. Полицейские в конце концов поняли, что это какая-то хулиганская выходка, не более того. Один из них поставил антенну рации на место (а постоянно держать нельзя – украдут!), начал разговаривать с начальством. Второй с досады вытянул дубинкой по спине какого-то пацана.

Похоже, чисто…


К зулусу, торгующему у вокзала, он подошел, когда почти стемнело и народу стало поменьше. У него здесь была торговля – он продавал всякую всячину, которая бывает нужна, – дешевые часы, моток веревки, небольшой нож, сумка для путешествующих на поезде, – все в этом роде. Торговля, по-видимому, шла бойко.

– Савубона, – поздоровался Паломник.

– Нгикхона… – ответил торговец, упаковывая в большие прочные сумки остатки товара.

– Унджани?

– Нгияфила, нгиябонда. Вена унджани?[83]

– Ангифили какхулу. Нгифуна Уджамбу…[84]

Торговец пожал плечами:

– Воза хами…[85]


Впрягшись вдвоем в телегу, они прошли улицей, потом – еще одной, с обеих сторон которой были огромные, многоэтажные, построенные немцами и местными богатеями склады, с которых снабжался город. Потом они вышли в место, которое называлось «кибера» – это название пошло от самых больших трущоб Африки и стало уже нарицательным…


Если отойти немного от темы: трущобы – это проклятие, но проклятие стран с теплым климатом. Исключительно. Почему-то так получалось, что нации севера – русские, англичане, германцы, североамериканцы, даже потерявшие свою родину французы, – никогда не знали трущоб и культуры трущоб. Возможно, потому, что на севере условия и климат не такие благоприятные, зимой температура падает ниже нуля по Цельсию, и в трущобах жить просто невозможно. Какой-то период возникновения и развития трущоб в этих странах был в то время, когда люди с земли переселялись в города и начинали работать на больших заводах. Но годам к сороковым трущоб не осталось совершенно: частично это было связано с борьбой рабочих за свои права, частично – с государственными ограничениями и требованиями, потому что в то время все государства и правительства всех ведущих стран опасались коммунизма и наиболее агрессивной и заразной его формы – троцкизма. Поэтому трущобы на севере появились на очень короткий по историческим меркам срок.

А вот в Африке, Латинской Америке дело с этим обстояло плохо. Культура трущоб воспроизводила сама себя. Теплый климат, в котором не надо возводить жилье с капитальными стенами и системами отопления, низкое самосознание населения и привычность к самым примитивным условиям существования – того же африканца не заставишь построить себе нормальное жилище и жить в нем – все это работает на культуру трущоб. Ярким примером трущобизации является Бразилия – и антипримером является Аргентина. Если в начале двадцатого века обе страны находились на одинаковой ступени развития, то потом их пути кардинально разошлись. Бразилия вышла из-под влияния Португалии и так и не попала в вассалитет одной из великих держав. Аргентина с тридцатых годов находилась в зоне влияния Италии, а в восьмидесятом, когда стало понятно, что Великобритания точит зубы, подписала акт о протекторате со Священной Римской империей. Теперь, в новом, двадцать первом веке Бразилия была страной с совершенно разрушенной государственностью и полыхающей в стране войной, а Аргентина стала лидером всего цивилизованного латиноамериканского мира и кусочком Европы в Новом Свете. Вот так вот тоже бывает…


В отличие от обычного населения киберы, зулусы и здесь жили обособленно. Они отгородили для себя кусок территории высоким забором – частоколом из заостренных палок, как делали это, оберегая свои краали от скота. Другие племена этого не делали – по той простой причине, что им было лень. Внутри были шатры и даже самые настоящие домики, построенные из вручную слепленных и обожженных кирпичей, – другие племена этого тоже не делали, обычные дома здесь делались из старых железнодорожных контейнеров или из укупорки грузов, которые приходили по железной дороге. На территории «крааля» зулусов играла музыка – то ли живая, то ли из магнитофона, горели костры – готовился ужин…

– Джумба живет вон там, – указал торговец пальцем.

– Нгиябонго кахулу[86], – поблагодарил Паломник, освобождая гудящие руки от рукоятей телеги. Интересно – если он так устал, то как же этот торговец таскает ее каждый день?

Здесь можно было не опасаться. В крайнем случае может предать один зулус, но не колония зулусов разом. И все-таки не зря он учил языки, с самого начала готовясь работать по Африке. Вслушивался в говор торговцев на рынке Баккар[87], куда приходил вместе с матерью и слугами по выходным. Прислушивался к разговорам черных, пришедших с просьбами и жалобами к отцу. Пригодилось.


Торговец съестным у отеля, Джумба сидел на заднем дворе своего «особняка», сделанного из глиняных блоков, и неторопливо, с достоинством вкушал у огня костра вечерний ужин. Чуть в стороне сидели две женщины, совсем молодая и постарше, они были по пояс голые и ждали, пока насытится мужчина. Увидев незнакомого человека, они моментально подхватились и исчезли в темноте…

– Я вижу тебя, друг… – проговорил Паломник.

– И я вижу тебя, бвана, – ответил зулус Джумба, – будь моим гостем, присядь к огню.

– Не называй меня бвана… – сказал Паломник, присаживаясь к огню. – Разве ты раб, а я тебя купил?

– Мы привыкли так называть белых людей – бвана, нкози… – задумчиво сказал зулус, глядя на огонь. – Когда-то у нас был король, которого едва несли десять воинов [88], полные краали скота и земли столько, что куда ни кинь взгляд – все твое. Теперь у нас ничего этого нет, а люди с белой кожей – для нас бвана.

– Не мой народ был тому виной, – заметил Паломник.

– Я знаю, бвана… Иначе бы я не стал разговаривать с тобой. Разделишь со мной мою скромную трапезу?

Паломник знал, что отказываться невежливо. Поэтому он принял глиняную тарелку с мясом и просяной кашей. Как воины, зулусы в основном питались мясом, в Африке мяса хватает на всех, если с умом вести хозяйство. Есть это все нужно было руками и кусками тонкой местной лепешки.

– Благодарю… – Паломник отломил кусок лепешки, подобрал им кашу, сунул в рот. Было вкусно…

– Почему ты не живешь как воин, не держишь скот, а торгуешь? – спросил Паломник.

– Я же не спрашиваю тебя, бвана, почему ты, итальянец, пришел сюда.

Паломник покачал головой:

– Я не совсем итальянец.

Зулус посмотрел с интересом.

– Да, ты не похож на итальянца, итальянец не смог бы так хорошо… Но кто ты?

Действительно, Паломник не был похож на итальянца – смесь русской, итальянской и грузинской крови дала ему довольно необычную внешность.

– Я сицилиец. – Паломник решил не раскрывать своих истинных замыслов и истинного происхождения, придумал себе легенду. – Мои предки жили на Сицилии, острове, который расположен между Африкой и Европой. И прославились так, что многие при слове «сицилиец» испытывают страх…

– Да, я слышал про вас. Вы живете в соседней стране. Возделываете поля.

– До тех пор, пока нас не трогают.

Зулус провел рукой по чисто выбритой голове.

– И ты пришел сюда, чтобы свершить месть?

– Да. Мои оросительные каналы разрушены. Мои земли вытоптаны ногами трусливых собак. Мой дом сожжен, а скот – угнан! Все это – дело рук того самого негодяя, который трусливо сидит в отеле «Мюнхен»! Он сам никогда не выйдет на поле боя, за него все делают его воины! Он трус!

– Ну… король и не должен лично биться на поле боя, – рассудительно сказал зулус. – Есть король, и есть воины. Король есть король, а воины есть воины.

Зулус был доволен тем, что услышал. Его новый знакомый, хоть и белый, оказался настоящим мужчиной, заслуживающим уважения. Зулусы – это прежде всего племя мужчин, и уважение можно заслужить лишь мужскими делами и поступками. Кровная месть, месть за разрушенный крааль и угнанный скот есть дело, заслуживающее всяческого одобрения и уважения.

– Но я один, и мне не отомстить всем тем, кто угнал у меня скот. А вот королю я отомщу. Отомщу своими руками.

– Это большая опасность… – задумчиво сказал зулус.

– Но король действительно там? Ты знаешь это?

– Он там. Он сидит безвылазно, там и его охраняют германцы.

– А как можно назвать мужчину, которого даже охраняют люди не его племени?

Зулус усмехнулся.

– Ты прав, мнгани, – он впервые назвал Паломника другом, и это значило очень многое, – но воин есть воин, и трусость короля ничуть не противоречит доблести воина.

– Посмотрим. Он выходит из здания?

– Нет, никогда. Приезжают машины, уезжают, но он никогда не выходит из здания.

– А какие машины?

– Черные. Черные, мнгани. И все больше – поздно вечером или даже по ночам…

Паломник понимающе хмыкнул. Кое-что начинало проясняться.

– И часто эти машины приезжают?

– Почти каждый день. Туда лучше не смотреть, не проявлять никакого интереса. Германцы не знают пощады.

– И я тоже. Ты знаешь кого-нибудь на Асмара-маркет?

Зулус задумался.

– Наши люди есть везде, а зулус с зулусом всегда может договориться. Ты что, хочешь устроиться на работу, мнгани?

– Да… точно. На работу.


Абиссиния, Аддис-Абеба
Асмара-маркет

Асмара-маркет находился в юго-восточной части города за пределами городской черты – он начинался там, где кончались склады для железной дороги. Рынок этот был «нахальным» – то есть построенным без разрешения немцев, там не платились ни пошлины, ни налоги. В самом начале своего африканского пути педантичные и обожающие порядок немцы разгоняли подобные рынки и получали восстания и мятежи разъяренных африканцев, причем африканцев было много, а германцев мало. И ладно бы только в этом было дело – проблема была и в том, что кто-то должен работать, а после таких восстаний работать было некому, чаще всего – негде и не на чем. Теперь немцы были гораздо умнее – просто они потребовали вынести этот рынок за пределы города и оградили склады и железную дорогу в этом месте высокими заборами с колючей проволокой – чтобы не лезли воровать. Каждый, кто шел покупать на Асмара-маркет, знал, что товары там намного дешевле, можно купить и то, что не продается на нормальных рынках, в том числе бум и героин, но взамен ты рискуешь своим кошельком и даже жизнью. Судья не станет рассматривать никакую жалобу обманутого, обвешенного и ограбленного на Асмара-маркет покупателя: знал, куда шел. Покупали там только африканцы – честность сделки в данном случае обеспечивали стоящие и за продавцом и за покупателем племя, род, а то и преступная группировка.

Ближе всего к городу находилась своеобразная биржа труда. Работали заводы, рудники, было большое строительство, и для всего требовались люди. Конечно, полагалось их нанимать официально, но как ты наймешь африканца, если он только что приехал из сельской местности и у него даже аусвайса нет. Черный рынок труда цвел пышным цветом: каждое раннее утро приезжали огромные строительные самосвалы и грузовики, и прорабы из кузовов выкрикивали – какие работники на сегодня требуются, сколько и за какую плату. У машин скапливались очереди, прорабы осматривали потенциальных работников, иногда просили продемонстрировать силу – поднять камень, например. Отобранные грузились в кузова самосвалов и так, прямо в них, доставлялись на строительные площадки и заводы, а ночью отвозились обратно. Это было незаконно, но полиция смотрела в сторону. По понятным причинам.

Паломник подошел к западным воротам Асмара-маркет, когда еще не взошло солнце. Было темно, в темноте рычали, грызлись за скудную пищу тощие, злобные собаки. Пахло человеческим потом, дерьмом, бумом…

Ворота охранялись, причем охранялись охраной рынка, которая нанималась сообществом торговцев на Асмара-маркет и отвечала за порядок здесь, отсутствие террористических ячеек и грабежей поездов перед самим Негусси Негусом и германскими силами безопасности. Охрана нанималась в основном из масаи – жестокого и кровожадного племени кочевников, не таких умных, как зулусы, но все же достаточно разумных и жестоких. Когда-то, до прихода немцев, масаи господствовали в Центральной Африке, сейчас господствовали немцы и буры. Но в отличие от зулусов масаи не пошли на прямой и кровавый конфликт с германцами и сейчас либо служили в армии, либо охраняли такие вот места за плату, сменив копье на автомат.

Здоровенный масаи выступил из темноты навстречу Паломнику, он был высотой не меньше двух метров – как и все представители племен скотоводов, масаи были физически сильными и крупными. Его основным оружием был кнут из кожи гиппопотама шамбок, которым он небрежно похлопывал по коже новеньких германских офицерских сапог, поперек живота у него висел пистолет-пулемет МР40 с примотанным изолентой дополнительным магазином…

– Нимепотеа, нкози?[89] – Голос стража ворот был похож на бурление водопада.

– Хиджамбо, – ответил Паломник на том же языке. – Нинатока нчи Джумба. Нинахитаи Симба[90].

Масаи удивленно заворчал.

– Унатока вапи, нкози?[91]

– Нинахитаи Симба, – повторил Паломник. Он не собирался вдаваться в подробности, кто он такой и зачем ему нужен Симба.

Масаи приоткрыл дверь и запустил Паломника внутрь. Было два часа до начала нового дня[92]


Здоровенный четырехосный «Магирус», выпуская черные клубы дыма из выведенных на североамериканский манер наверх труб, зарулил на площадку, покатился по узкой дороге вдоль таких же машин, отыскивая себе место для остановки. За ним бежали африканцы, из тех, кому ничего не светило…

– Ты сильный… – сказал главный среди масаи по имени Симба, стоя чуть в стороне и привычно хлопая кончиком шамбока по сапогам, – и умный, потому что знаешь язык людей[93] и знаешь Симбу. Вон эта машина – та, что тебе нужно. Подожди… Не лезь вперед. Вон тот бородатый в кузове – это Дидерихс, проклятый бур. Он мало платит и не расстается с плеткой. Но он выберет тебя, если ты сумеешь себя проявить. Он любит сильных. И сильных не только телом, нкози.

– Асанте… – поблагодарил масаи Паломник. – Асанте сана.

Человек, которого масаи назвал «Дидерихс», татуированный бородач, стоя в кузове грузовика, зычно выкрикивал:

– …Двадцать человек подсобных рабочих за три быра в день и сытную кормежку! Десять человек, кто умеет работать на высоте, за десять быров в день и сытную кормежку…

Закончив с вакансиями, Дидерихс легко спрыгнул с кузова, пошел мимо выстроившихся африканцев, тыкая в грудь тех, кого он отобрал. Паломник стоял в общем строю, около него Дидерихс остановился – резко. У мастера были пронзительно-бледные голубые глаза, грязная борода и нездоровая кожа.

– Си мех ма но? [94]

– Си май Паоло.

– А бит… Соно италиано?

– Си, синьор. И профуги [95].

Дидерихс почесал бороду.

– Что ты умеешь, итальянец?

– Я выстроил дом своими руками – тот, который у меня сожгли. Я сильный, синьор, и ничего не боюсь.

– Тогда почему ты нанимаешься здесь?

– У меня нет документов, синьор. Я беженец.

Дидерихс испытующе посмотрел на заросшего бородой, с прокаленной солнцем кожей человека. Конечно же, он не поверил, что у него нет документов – белым германские власти верят куда больше, и надо быть полным идиотом, чтобы не оформить себе карточку беженца. А если есть такая карточка – можно наняться и получше.

А вот если это преступник… беглый каторжник…

– На какую работу претендуешь?

– На любую, которую я умею. И за которую заплатят.

Дидерихс кивнул.

– Тогда вот что. Ты знаком с правилами борьбы?

– Немного, синьор.

– Никаких ударов. Тот, кто упал – проиграл. Пройдешь меня – и лезь в кузов.

Было понятно, что предложено это не просто так. Человек этот был типичным буром – крепкий, как ременная кожа, прокаленный африканским солнцем, упрямый и самолюбивый. Но и Паломник был не подарок…

Африканцы вокруг них смыкались кругом, предвкушая зрелище. Африканцы – дети природы, они любят зрелища, и неважно, что это – драка, изнасилование, убийство или массовая резня.

Паломник был ниже, и ниже существенно – сантиметров на двадцать, – и он решил сыграть на этом. Дидерихс почувствовал неладное еще при захвате – он не мог правильно направить вектор силы, чтобы сбить противника с ног. Паломник же не противодействовал – он лишь присел в еще более устойчивой позиции и легко перекинул бура через себя. Дидерихс грохнулся мешком на пыльную землю, африканцы одобрительно загудели, засвистели.

Паломник повернулся. Взбешенный бур поднимался, его глаза сверкали, а в руке была плетка – но тут кто-то громко свистнул в костяной свисток, и ярость бура пропала куда-то так быстро, как гаснет свет после того, как щелкнешь переключателем. Он знал, что нарушил правила, драки на территории рынка запрещены – любые драки. И даже если начал белый – все равно. Это – земля черных.

– Лезь в кузов. Итальянец…


Они прибыли туда, куда и ожидал Паломник. Сеть гостиниц «Меридиан» строила тридцатиэтажную гостиницу в Аддис-Абебе – стодесятиметровый сверкающий монстр, который был снизу доверху облицован зеркальными стеклянными панелями. С этого монстра, стоящего еще и на возвышении, отлично было видно половину Аддис-Абебы.

Улыбаясь, Паломник приступил к работе. Его работа заключалась в том, в чем заключается работа подсобных рабочих – подай то, принеси это. Он подавал, приносил, глупо улыбался, а в голове откладывались данные. Видеокамеры, патрули охраны, защищающие прежде всего от воров. Возможные огневые позиции, их расположение и досягаемость. Он намеревался сделать работу как можно быстрее – возможно, даже этой ночью…


Бывает всякое, но удача пришла к нему этой же ночью. Он увидел, как подъехал черный «Ауто-Юнион» и как он отъехал – значит, удача близка и надо спешить. В тайнике на окраине города он забрал винтовку, положил ее разобранной в грузовой отсек мотоцикла. Проехав по городским улицам – это был один из немногих по-настоящему опасных моментов, – он остановил свой мотоцикл в паре сотен метров от строящегося объекта. Перелез через забор и, услышав рычание, бросил вперед пару кусков мяса со снотворным внутри и лег на землю, закрыв голову руками. Ночью на территорию выпускали двух свирепых собак, но это не были специально подготовленные собаки: обычные, пастушьи, которых здесь держали, чтобы отпугнуть воров. Поза, которую он принял, в собачьем мире была позой сдачи, собаки обнюхали его, одна даже помочилась, после чего обе удовлетворились символической победой и принялись за мясо. Снотворное для мяса он купил в аптеке – германцы, где бы они ни были, следили за здоровьем и поощряли развитие аптек: хорошие лекарства стоили недорого, и их можно было купить в любом районе Аддис-Абебы, даже беженцу. Потерявших сознание собак он оттащил в тень, после чего направился к зданию – каркас там уже был, верх не был застеклен, и не были установлены стены. Как проникнуть наверх без использования грузового лифта, он знал, потому что работал тут.

Глаза слипались, хоть он и поспал немного перед походом, но он был готов к этому. Для того чтобы не заснуть, он начал вспоминать своих предков и кто кому приходился – тех, кого он знал…

«Ауто-Юнион» вернулся, когда на часах было чуть больше часа ночи – часа нового дня по европейскому времени. Ночь и освещение у входа – все-таки это был отель – давали ему преимущество, с термооптическим прицелом он просто не смог бы осуществить задуманное – не хватило бы дальности. Как только открылась боковая дверь машины, он взял на прицел то место, где должен был пройти Генерал, – у самой двери. И как только в прицеле увидел движение – не по центру, просто движение, – он выстрелил. Дважды, раз за разом…


Абиссиния, Аддис-Абеба
Центр города

На улице послышалось знакомое глухое бормотание дизеля – половинки от танкового «Майбаха», знакомый звук для любого, кто служил в армии. Бронетранспортер вкатился в проход, проехал дальше остановившихся машин у входа и резко свернул, упираясь носом в здание отеля и перекрывая своим массивным угловатым телом сектор обстрела снайперу. Следовавший за ним высокий, с тентованным кузовом «Магирус» остановился в самом начале улицы, перекрыв сектор обстрела с другой стороны. Откинулся задний борт, слитно загрохотали по асфальту прыжковые, подбитые металлом ботинки германских солдат. Люди гауптмана Зиммера знали свое дело, с ситуациями со снайпером встречались не раз и знали, что делать. Кто-то занимал позиции по периметру, направив стволы автоматов во все стороны, кто-то бежал к лежащим у входа людям. У самого входа лежал Генерал, расплывающаяся лужа крови из-под него в свете мощных электрических фонарей выглядела черной.

Гауптман Зиммер, который, даже став гауптманом, не носил ни наград, ни знаков различия, зато носил такую же автоматическую винтовку, как и его солдаты, присел у убитых, снял перчатку с руки, проверил пульс сначала у одного, потом у другого.

– Мертвы, – бросил он, и ларингофон на горле передал его слова всем его бойцам: – Снайпер, угроза с востока! Доложить по штурмам, сохранять бдительность!

Полицейский броневик уже стрекотал пулеметом, ведя огонь в направлении предполагаемой позиции снайпера. В сторону предполагаемой угрозы начала разворачиваться и пушка бронетранспортера.

– Герр гауптман, это Мюллер, – доложил наводчик на БТР. – С востока высотное здание, недостроенное. Дистанция примерно полтора, прошу разрешения на обстрел.

– Приди в себя, Мюллер, это столица, – ответил Зиммер. – Прекратить огонь! Всем прекратить огонь и доложить!

– Яволь!

У машины поднимался с асфальта Зайдлер. Его жгла бессильная ярость, от которой хотелось орать…

– Что нужно делать, Зиммер? – крикнул он.

– Для начала убрать трупы… – пожал плечами гауптман. – Потом перекрывать город. Он не уйдет, рано или поздно мы его возьмем. Яшке!

Тотчас группа парашютистов оказалась рядом.

– Бери половину людей. Окружить вон то здание, соблюдать осторожность.

– Яволь!

– Его надо преследовать! – закричал Зайдлер. – Его надо преследовать!

– Сначала его надо найти… – проворчал Зиммер.


Абиссиния, Аддис-Абеба
Германское посольство

Рейхскомиссар безопасности Абиссинии доктор Ирлмайер, несмотря на раннее утро, оделся как на парад. Полный костюм старшего офицера безопасности рейха – черные, высокие сапоги из натуральной кожи, бриджи, черная рубашка и черный мундир. На мундире черным мрамором и старым серебром блестели награды и знаки различия рейхскриминальдиректора – полковника сил безопасности…

Секретаря в приемной не было. Фрау Анджела всегда приходила в восемь часов утра, ни раньше, ни позже, в то время как герр рейхскриминальдиректор задерживался в своем кабинете за полночь, а часто и ночевал тут, на кушетке в комнате отдыха.

Начальник рефературы-два доктор Курт Зайдлер, уставший как собака, с красными как у кролика глазами, в грязном, изгвазданном в цементной пыли костюме лично лазал по этой проклятущей стройке, едва таща ноги, зашел в приемную рейхскомиссара безопасности. Фрау Анжелы не было – рано, но кофейный автомат приветливо мигал зеленым огоньком и его сосуд на две трети был полон живительной черной, густой, как нефть, жидкости – ганский кофе, наверное, лучший кофе в мире. Доктор Зайдлер несколько секунд смотрел на кофейный аппарат глазами голодной собаки, после чего, воровато оглядевшись по сторонам, направился к нему. Рядом были чистые чашки, он взял одну, отсоединил сосуд от аппарата, хотел было налить в чашку. Потом передумал – начал пить прямо из сосуда, без сахара, без молока, без корицы, безо всего, аж постанывая от удовольствия…

Выпил почти все – и сразу почувствовал себя человеком. Поставил сосуд на место – и в этот момент на столе фрау Анжелы прозвякал телефон. Это было так неожиданно, что доктор Зайдлер чуть не подпрыгнул на месте.

Он с подозрением посмотрел на телефон – стоит ли брать трубку, ведь это не его место и не его кабинет. После десятого звонка решил все-таки взять.

– Приемная доктора Ирлмайера, Зайдлер у аппарата.

– Зайдлер, если вы утолили жажду, может, наберетесь смелости и все же войдете… – раздался знакомый голос.

Доктор Зайдлер положил трубку на аппарат, как гранату с выдернутой чекой. Пошел к двери.

Директор Ирлмайер был при полном параде, он даже успел освежиться своей любимой кельнской водой с запахом липы и каштанов. Она напоминала ему Берлин.

– Вижу, вы с пользой провели ночное время, не так ли, Зайдлер? Собираетесь попросить у меня дополнительный выходной?

Зайдлер слабо улыбнулся.

– Нет, доктор Ирлмайер.

– И правильно. Не дам. Слишком много работы, слишком мало толковых работников. Впрочем, после сегодняшней истории, может, на Принцальбертштрассе выделят нам дополнительные ставки, как вы считаете, Зайдлер?

Не знает. Значит, будет еще страшнее.

– Не думаю, доктор Ирлмайер. Разрешите доложить.

– Докладывайте, Зайдлер, докладывайте. Вы как ребенок, право слово. Если есть что сказать – скажите это.

– Так точно. После допроса мы повезли шварце… обратно на объект «Мюнхен», при этом я следовал в своей машине за служебной машиной фельдфебеля Шнитке. Также… Также я приказал гауптману Зиммеру снять своих людей с оцепления, а зональному штабу люфтваффе – отозвать беспилотный разведывательный самолет. После того как машина остановилась и Шнитке вместе со своим помощником повели шварце к входу в отель «Мюнхен», снайпер произвел два выстрела из крупнокалиберной снайперской винтовки со здания недостроенного отеля «Меридиан». При этом был убит сам шварце и подручный Шнитке, сам Шнитке чудом остался жив и сбил с ног меня – иначе снайпер мог пристрелить и нас. Группой парашютистов здание недостроенного отеля «Меридиан» было окружено и произведена первичная зачистка. Вместе с прибывшей к месту происшествия следственной бригадой Министерства безопасности и сотрудниками гестапо я непосредственно обнаружил и осмотрел то место, откуда был произведен выстрел. Там же была обнаружена одна гильза от винтовки калибра двенадцать и семь, американского производителя. Из такого оружия вполне можно было произвести два точных выстрела за очень короткое время. Там же были обнаружены и следы крови снайпера, но сам снайпер не был обнаружен, очевидно, ему удалось уйти, несмотря на ранение. Все – винтовка, гильзы – изъято сотрудниками гестапо с соблюдением положенной процедуры и находится в нашем распоряжении. Трупы также находятся в нашем распоряжении на базе люфтваффе Аддис-Абеба Центр, в холодильнике. Это все.

Рейхскриминальдиректор покачал головой.

– Неприятное дело. Очень неприятное. Стоит выпить, как вы считаете?

– Возможно, герр Ирлмайер.

Доктор Ирлмайер полез в свой стол и достал традиционный серебряный охотничий набор и бутылку айсвайна[96]. В охотничьем наборе было шесть стаканчиков, он отставил три, остальные убрал обратно.

– Думаю, так нормально, – сказал он. – Конечно, айсвайн это не совсем то, что требуется в таких случаях, но у меня больше ничего нет. Ваше здоровье, Зайдлер.

Рейхскриминальдиректор подвинул подчиненному стаканчик, свой выпил не спеша, смакуя вкус. Айсвайн был потрясающим – скорее всего, девяносто девятый год, очень удачный для германского виноделия. Айсвайн делается не каждый год, в прошлом году погода осенью была такая, что ни одной бочки айсвайна не заложили, а оставленный под него виноград пришлось снимать и весь отдавать на корм свиньям. Он испортился…

– Ваше здоровье, герр Ирлмайер. – Зайдлер выпил свой айсвайн, показал глазами на третий стаканчик: – А это для кого, герр директор? На поминки, что ли?

Ирлмайер подмигнул.

– Вы правы, Зайдлер. Надо помянуть. Конечно, покойник не был безупречным в моральном плане человеком, но все же он был человеком. Наверное. А как говорят в рейхсвере, даже последняя скотина заслуживает свою кружку шнапса в холодный день. Да и нам не мешает повторить…

Ирлмайер снова наполнил стаканы, потом подошел к двери, ведущей в комнату отдыха, стукнул по ней три раза. Дверь открылась – и на пороге появился пусть осунувшийся, с заплывшими от побоев глазами, но все-таки живой и здоровый бывший генерал-полковник итальянских колониальных сил в Сомали Мохаммед Фарах Айдид.

– Можно, да? – опасливо огляделся он.

– Можно, можно. Мы пьем вино, герр генерал-полковник. Не соблаговолите ли присоединиться к нам, а?

– Вино? Это хорошо…

Зайдлер был вынужден опереться о край стола, чтобы не упасть. Ему показалось, что у него галлюцинации от перенапряжения.

Как-то опасливо генерал-полковник прошел к столу. Хватил залпом указанную ему маленькую охотничью рюмку.

– Вкусно, герр Ирлмайер, – заискивающе сказал он.

Рейхскриминальдиректор налил ему еще.

– Еще бы не вкусно. Вы счастливчик, герр генерал-полковник.

– Вы правы, герр Ирлмайер.

– Не каждому удается отведать вино с собственных похорон, герр генерал-полковник. Даже мне не приходилось. А вот вам – это было суждено. Вы, наверное, слышали, что произошло у отеля «Мюнхен»? Хорошо было слышно?

Зайдлер вспомнил, что в комнате отдыха рейхскомиссара находится запасной пульт прослушивания по всему зданию. Оказывается, он может прослушивать даже собственный кабинет, находясь там!

– Вы спасли мне жизнь, герр Ирлмайер. Я никогда этого не забуду.

– Правильно, забывать ничего не стоит. И не стоит быть неблагодарной швайне. Но суть в другом. Вы слышали, как герр Зайдлер поймал вашего убийцу? Думаю, вам стоит поблагодарить прежде всего его.

В следующую минуту произошло то, чего Зайдлер никак не ожидал. Бывший генерал-полковник колониальных войск Итальянского королевства, знаменитый на севере Африки генерал, командующий, пусть и номинально, несколькими десятками тысяч боевиков бандподполья, рухнул перед ним на колени, попытался поцеловать штанину брюк, рыдая пьяными слезами. Зайдлер понял, что шварце пил и до этого – вероятно, Ирлмайер дал ему бутылку шнапса или чего-то в этом роде, чтобы не было скучно.

– Бросьте, бросьте. Не надо… – Он неуклюже попытался поднять генерал-полковника, который был выше и тяжелее его, ощущая к нему какую-то брезгливую, презрительную жалость, как к пропившему последнее с себя пьянице. – Не надо, встаньте.

– Приказываю встать! – вдруг рявкнул на весь кабинет рейхскриминальдиректор.

Айдид вскочил как ужаленный, хотя еле удержался после этого на ногах, и чуть не упал.

– Так вот, герр Айдид. Я не зря говорил вам, что могу видеть, что у человека в душе, и могу предсказывать будущее. Это и в самом деле так. Сегодня ночью за то, чтобы вы остались живы, отдали свои жизни два человека, в том числе – подданный рейха. Но я говорю вам не про это. Нам удалось взять убийцу, но дело не закончено. Что помешает итальянцам прислать еще одного? Двух? Десяток? И боюсь, в этом случае даже мои способности не помогут вам остаться в живых, мой чернокожий друг.

Рейхскриминальдиректор сделал многозначительную паузу.

– Так вот. Лучший способ для вас остаться в живых, герр генерал-полковник, это нанести ответный удар. По всей системе. Чтобы не осталось никого, кто бы мог желать вам смерти. А, как показали последние события, ее вам желают многие. Сейчас вы пройдете с доктором Зайдлером в отдельный кабинет, где вам дадут бумагу и ручку. И завтрак. И вы напишете для нас всю правду. Кто вас продвигал на пост начальника штаба колониальных сил и с кем вы расплачивались услугами и другим образом. Кто поставлял вам наркотики, кто их принимал в Могадишо, куда они уходили дальше и кого вы знаете как человека, прямо или косвенно причастного к международному наркотранзиту. Кто из агентов у вас остался в Сомали и кто – в Италии. Кто и как предложил вам участвовать в государственном перевороте. Откуда взялся человек, который прибыл к вам сюда, и каким образом замешан в эти дела Ватикан – а мне кажется, что в Ватикане все не так просто. Что еще вы знаете о политиках Итальянского королевства и территорий, что может вам помочь? Ваша искренность, генерал-полковник, причем искренность полная и абсолютная, – только она может служить залогом вашего выживания. И нашего дальнейшего сотрудничества. Вы меня поняли, герр генерал-полковник?

– Да… – снова заплакал пьяными слезами Айдид. – Да, герр директор.

– Зайдлер. Хоть вы и устали, но окажите мне любезность. Найдите герру генерал-полковнику, который жаждет сделать признание, отдельный кабинет, ручку, много бумаги и хороший германский завтрак. И покараульте рядом, чтобы никто не беспокоил по пустякам герра генерал-полковника.

– Яволь! – ответил Зайдлер.

– Да, и, Зайдлер… – остановил своего подчиненного рейхскриминальдиректор, когда он был уже у двери кабинета.

– Да, герр директор?

– Если опять почувствуете усталость, моя кофе-машина всегда к вашим услугам…


Следующий раз начальник рефературы-два доктор Зайдлер постучался в дверь кабинета своего шефа уже за полночь. Вернее, не постучался, а просто открыл и вошел. Потому что обе его руки занимали исписанные неровным почерком листки бумаги, на каждом из которых внизу стояла подпись и отпечаток большого пальца чернилами, чтобы не было никаких сомнений в достоверности написанного. Также доктор Зайдлер нес первичные справки по указанным лицам и организациям, составленные им лично на основе материалов Интернета. Исполнителям такую работу доверять было нельзя.

Конечно же, он понял, что произошло, догадался задним числом. Именно для этого рейхскриминальдиректор и приказал разыграть всю комбинацию. Сначала с привозом Айдида на допрос, причем без его согласия. Потом он вспомнил, что когда Шнитке вывел его, у него на голове был черный колпак – ночью как разглядишь? Даже он обманулся… хотя знал своего начальника. Все мы видим не то, что есть, а то, что мы хотим видеть.

Откуда Ирлмайер взял куклу? Да откуда угодно. Хотя бы того человека, которого били в камере и к которому направился рейхскомиссар. Спасенным людям свойственно испытывать благодарность к спасителям, а негры не слишком-то великие мыслители, чтобы за несколько минут разгадать оперативную комбинацию германского полицейского и почувствовать опасность. О чем речь, если он сам не смог?!

Ирлмайер выглядел свежим, он снял свой мундир и облачился в походный светло-коричневый в пятнах рейхсверовский костюм без знаков различия. На столе аппетитно дымились две чашки кофе.

– Присаживайтесь, – пригласил он подчиненного. – Что нового вы мне скажете?

Зайдлер плюхнул все материалы, которые у него были в руках, на приставной столик. Хлебнул горячего, с тонким привкусом желудей кофе.

– Это бомба, – просто сказал он. – Если все это всплывет, Италия взорвется и вместе с ней взорвется еще не одна страна. То, что мы знали обо всем этом до этого, это надводная часть айсберга, не более. Он сдал нам…

– Не надо имен, Зайдлер, – сказал доктор Ирлмайер, – и названий тоже не надо. Даже стены имеют уши. Он дал конкретные схемы?

– Да. Он сдал банки, где отмываются деньги. Наркотики, пути их транзита. Суммы с несколькими нулями каждый год, каждый месяц. Атомная контрабанда. Незаконные трансакции, выведение средств и обмен валют. Банки с самого верха пирамиды. Подпольная добыча драгоценных камней в некоторых районах Африки и схема их переправки через Сомали. Когда он сидел в Могадишо, там было настоящее осиное гнездо.

– Там и сейчас осиное гнездо, Зайдлер. Боевые действия… сильно способствуют всяческим преступлениям и преступным комбинациям.

– Совершенно верно, герр директор. Но такое…

– Нет предела человеческой подлости, Зайдлер. И человеческой изобретательности.

– Да, герр директор.

– Теперь дальше. Сегодня же ночью я возьму эти бумаги и вылечу в Берлин. Но перед этим мы воспользуемся копировальным аппаратом фрау Анжелы и сделаем копии. Завтра я сделаю звонок из Берлина, ты знаешь, что я должен сказать в разговоре. Если же ты узнаешь о том, что я не долетел до Берлина, или пропал там, или погиб при любых обстоятельствах, ты сделаешь следующее. Ты уйдешь с работы, никого не предупреждая, после того как сделаешь то, о чем я сказал. Возьмешь с собой копии документов и все деньги, какие есть на оперативные расходы. Возьмешь из сейфа «оперативный» паспорт[97] и зольдбух[98]. И у тебя, и у меня паспорта из числа потерянных в аэропорту, а не заказанных официально, но все равно будь предельно осторожен. По этому паспорту ты арендуешь машину и доберешься до базы люфтваффе, но не Аддис-Абеба Центр, выбери другую. Оттуда ты по зольдбуху военно-транспортным самолетом вылетишь в Европу. Дальше действуй по обстоятельствам, но ты должен будешь передать копии документов лично Его Величеству, кайзеру. Только ему и никому больше. Как ты это сделаешь – не знаю, но делай. И если есть вопросы – задай сейчас.

– Доктор Ирлмайер… А почему нельзя пробиться на прием к начальнику РСХА? Он ведь принимает по средам.

Рейхскомиссар Абиссинии улыбнулся, и улыбка его никак не вязалась с жесткими, сосредоточенными глазами.

– Ты меня разочаровываешь, Зайдлер. Вспомни-ка, за чьей подписью нам пришел приказ принять этого подозрительного попа и обеспечить его контакт с шварце? Как вообще поп попал в Абиссинию?

– За подписью начальника гестапо генерал-майора полиции Элиха.

– То-то и оно. Нашего непосредственного начальника. Быть может, генерал-майор полиции подмахнул это распоряжение не читая, когда ему поднесли кучу документов на подпись. А может, и нет. Кстати, что со снайпером?

– Ушел. Ведется поиск. Он ранен, далеко не уйдет.

– А поп? Попа тоже не нашли?

– Как сквозь землю провалился, герр директор.

– Что делается для поимки?

– Город перекрыт, розданы ориентировки. Снайпера ищет люфтваффе с воздуха.

– Вот так. Это едва ли не единственное темное пятно в провернутой нами блестящей комбинации. Снайпера я не так боюсь, это исполнитель. А вот поп – опаснее, у попа есть выход на наши верха. На саму систему безопасности рейха, на РСХА – Главное управление имперской безопасности. И где-то там, на самом верху, сидит враг. Я хотел бы ошибаться, но боюсь, что я прав и на этот раз. Поверь, Зайдлер, мне вовсе не хочется каждый раз оказываться правым. Вовсе не хочется…

Ирлмайер одним глотком допил остывший кофе.

– Пошли копировать. Честное слово, я не знаю, как фрау Марта справляется с этим монстром, надеюсь, что ты в этом разберешься. Пошли…


У рейхскриминальдиректора Ирлмайера, рейхскомиссара Абиссинии, было несколько правил, которым он подчинялся всегда. И первое из них – ничего не бросать на полпути, ничего не оставлять просто так, не успокаиваться до тех пор, пока не увидишь мертвое лицо своего врага. Сейчас ради той добычи, которая попала ему в руки, он нарушил это правило, не стал преследовать, добивать до конца сразу двух врагов. Оставил их за спиной. Потом это обойдется ему очень и очень дорого…


Северная Абиссиния
Горы Дэбрэ-Дамо
Несколько дней спустя

Саша…

Его мать звала его так. С ударением на последнюю букву и всегда улыбаясь. Римское имя Александр ей не нравилось, хотя это было его полное имя, воспринятое из русского языка. В итальянском это имя перековеркано на Алессандро. Так звала его бабушка, надменная, сухая синьора, у которой был дом в Таранто. Там он впервые увидел боевые корабли.

Саша…

Словно шелест ветра…

Он умер? Или еще жив?

Паломник открыл глаза – и ослепительно-яркий, сухой свет накатил волной, заставив зажмуриться от боли. Кто-то придержал его…

– Тихо, тихо…

Что-то мягкое прикоснулось к его губам – и он почувствовал вкус подсоленной воды. Под ним все колыхалось, как на телеге…

– Попей, бвана… Нам долго ехать…


Окончательно Паломник пришел в себя только к вечеру…

Они ехали на типично африканском средстве передвижения – носатом грузовике «Мерседес» с тремя осями и мощной рамой, перегруженном до предела. Водители таких вот машин, чтобы подработать, брали попутчиков, сажали их не в кабину, а наверх, прямо на груз. Получалось не так-то плохо – не автобус, но и не верблюжий караван. Полиция отчаялась проверять таких пассажиров и гоняли их только во время усиления…

А усиление сняли…

Паломник вспомнил все – амнезии у него не было. Это заставило его поморщиться.

Вместе с ним ехали человек двадцать. Бедно одетые, в основном мужчины, – женщин совсем немного, ребенок только один, грудной. Люди были совсем не похожи на негров Центральной и Южной Африки, луноликих, с их толстыми губами. Тонкие, почти европейские черты и светлая кожа жителей Нила, более темная кожа и большие глаза местных. И человек, который его спас, – высокий лоб, благородные очертания скул и подбородка. Увидев, что белый пришел в себя, он улыбнулся.

– Я вижу тебя, бвана… – поприветствовал он Паломника традиционным зулусским приветствием.

– И я вижу тебя, Джумба… – ответил Паломник. – Зачем мы здесь?

– Не думаю, что ты предпочел бы остаться в городе, бвана… – покачал головой зулус, – в городе неспокойно…

– Но как…

– В нашем народе говорят, что даже ветер имеет уши, бвана… – предупреждающе сказал зулус, одетый как бедный крестьянин-общинник. – Поговорим, когда сойдем. Это скоро…


Это место на севере Абиссинии было красиво той потрясающей красотой, какая встречается лишь в нескольких местах на земле – например, в Туркестане, район Шарын, национальном парке Пурнулулу в Австралии или в Северной Америке, в Гран-Каньоне. Огромные, старые, уже разрушающиеся горы, выдолбленные ветром, водой и временем широкие, причудливой формы каньоны между ними, зеленые веснушки кустов на уступах холмов и скал. Здесь можно было снимать вестерны про Дикий Запад, здесь можно было остаться жить навсегда, но в Абиссинии – здесь были только скалы и редкие домишки, распластанные на горных склонах и сделанные из обтесанного камня и глиняного раствора…

Они сошли у заправочной станции, неизвестно как оказавшейся в