Александр Афанасьев - Бой вечен [litres]

Бой вечен [litres] 1553K, 275 с. (Бремя империи: Бремя империи — 5. У кладезя бездны-1)   (скачать) - Александр Афанасьев

Александр Афанасьев
У кладезя бездны. Бой вечен

© Афанасьев А., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо»


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

«Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладезя бездны. Она отворила кладезь бездны, и вышел дым из кладезя, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладезя. И из дыма вышла саранча на землю, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы. И сказано было ей, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву, а только одним людям, которые не имеют печати Божией на челах своих. И дано ей было не убивать их, а только мучить пять месяцев; и мучение от нее подобно мучению от скорпиона, когда ужалит человека. В те дни люди будут искать смерти, но не найдут ее; пожелают умереть, но смерть убежит от них. По виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну; и на головах у ней – как бы венцы, похожие на золотые, лица же ее – как лица человеческие. И волосы у ней – как волосы у женщин, а зубы у ней были, как у львов. На ней были брони, как бы брони железные, а шум от крыльев ее – как стук от колесниц, когда множество коней бежит на войну. У ней были хвосты, как у скорпионов, и в хвостах ее были жала; власть же ее была – вредить людям пять месяцев. Царем над собою она имела ангела бездны; имя ему по-еврейски Аваддон, а по-гречески Аполлион. Одно горе пришло; вот, идут за ним еще два горя. Шестой Ангел вострубил, и я услышал один голос от четырех рогов золотого жертвенника, стоящего пред Богом, говоривший шестому Ангелу, имевшему трубу: освободи четырех Ангелов, связанных при великой реке Евфрате. И освобождены были четыре Ангела, приготовленные на день и час, и месяц, и год для того, чтобы умертвить третью часть людей. Число конного войска было две тьмы тем; и я слышал число его. Так видел я в видении коней и на них всадников, которые имели на себе брони огненные, гиацинтовые и серные; головы у коней – как головы у львов, и изо рта их выходил огонь, дым и сера. От этих трех язв – от огня, дыма и серы, выходящих изо рта их, – умерла третья часть людей. Ибо сила коней заключалась во рту их и в хвостах их; а хвосты их были подобны змеям и имели головы, и ими они вредили. Прочие же люди, которые не умерли от этих язв, не раскаялись в делах рук своих, так чтобы не поклоняться бесам и золотым, серебряным, медным, каменным и деревянным идолам, которые не могут ни видеть, ни слышать, ни ходить. И не раскаялись они в убийствах своих, ни в чародействах своих, ни в блудодеянии своем, ни в воровстве своем».

Откровение 9:1—21


Крымский полуостров
2013 год

– Ракета слева! Ракета!

– Я пустой!

– Крою!

– Справа! Справа!!!

– Ложись!

Вспышка – в который уже раз перед моими глазами. От этого никуда не деться.

Не уйти…

Я открыл глаза. Нейтрально – зеленые, не ярко-зеленые, а такого приглушенного цвета шторы и точно такого же цвета обои. Я их ненавижу…

Будильник. На тумбочке – по нему выверяют время процедур. Наручные часы нельзя, они нарушают ток крови – поэтому приходится пользоваться будильником. До следующих – еще час. Но я говорю сам себе и говорю врачам, что все нормально, – но нормального ничего нет. Хорошо, что я снова могу ходить… все-таки могу. Уже второй месяц я делаю прогулки по берегу. Сейчас – больше трех километров, ежедневно.

Палку я решил не брать. Без палки – больно, но я хожу так вот уже второй день. Когда мне показали устройство, которое мне предстоит использовать в качестве подпорки при ходьбе, слово дворянина, был бы пистолет в руке – застрелился бы. Но я вспомнил кое-что, чему нас учили в училище. Даже если ты висишь над пропастью – никогда не сдавайся. Один шанс из миллиона – что в этот момент произойдет землетрясение, и, если ты не упадешь раньше, – пропасть закроется.

Теперь – уже и без палки хожу. Вот так вот – всем смертям назло.

Набросив на плечи куртку – что-то с моря ветерок задувает – я начал спускаться вниз…


Дорога от санатория к морю – сама по себе проблема. Она очень крутая и замощена галькой – надо идти очень осторожно, а то ноги проскользнут. И нужно держать равновесие, а то, как говорил один альпинист, – до низа только уши твои доедут.

С альпинистом этим, точнее – с горным стрелком – я встретился в Персии. Сейчас, по моим данным, – в живых его не было, погиб. Просто удивительно – сколько людей погибло за последнее время вокруг меня, сколько людей погибло из тех, кого я знал. Мы становимся каким-то потерянным поколением… взорванным на фугасе, расстрелянным из засады, погибшим в атомном кошмаре. Как же получилось так, что времена тридцатых и сороковых – вернулись?

Небольшой электрический карт, проезжавший мимо, – резко затормозил, я взглянул на пассажира. Так и есть – Исакович, лечащий врач. Точнее – один из лечащих врачей, зато для меня – самый главный. По позвоночнику.

– Господин Воронцов, по этой дороге даже я не рискую спускаться. Вы понимаете, что одно неловкое движение – и плоды месяцев труда лучших докторов пойдут насмарку!

– Понимаю. Но я не хрустальная ваза, доктор. И не желаю ей быть.

Профессор поцокал языком.

– Просто поразительно. Вам надо лежать еще месяца два, прежде чем пытаться вставать на ноги. Ну, куда вы спешите, голубчик?!

Я пожал плечами.

– Может быть, жить, доктор? У меня теперь есть не один, а два сына. Вам не кажется, что этого – достаточно, чтоб еще пожить, а?


На пляж ведет небольшая, прикрытая с обеих сторон зарослями розмарина и акации тропка. Весна – и на них уже появились набухшие зеленым почки. Природа пробуждается к жизни, к новому лету – и я и в самом деле рад, что я все это вижу своими глазами, чертовски рад!

Просто не представляете, как рад.

На пляже – никто не загорает, серое, холодное, почти штилевое море – но вот в кабинках для переодевания кое-кто уже есть… и даже не в одной. Местные, туристам пока тут делать нечего. Когда-то давно – и мне для счастья было достаточно кабинки для переодевания на пустынном пляже и доверчивых серых глаз напротив. Там, чуть выше, интернат Его Величества для тех, у кого не осталось не только отца с матерью, но и деда.

Не буду никому мешать. Пойду. Вон там – положенная мной заметка – валун причудливой формы, наполовину обросший водорослями. Каждый день – я дохожу до него, беру его в руки, делаю еще двадцать пять шагов – и кладу обратно. Теперь – это моя новая отметка. Новая цель в жизни – каждый день дальше на двадцать пять шагов.


Майкла я, конечно же, заметил – спрятался неудачно, ноги видны. Эх, парень, поступал бы в Гарвард… если его, конечно, восстановили. Экономический или юридический факультет, потом какой-нибудь солидный банк первой величины или юридическая контора с партнерством к сорока годам, годовой бонус, на который можно купить дом, инвестиционные сделки по всему миру, организация финансирования, клиринговые и учетные операции. Все это – намного проще, чем становиться воином невидимого фронта.

– Эй, мистер!

Я чуть шаркнул ногой – просто проскользнула, – но дальше пошел вперед.

– Мистер!

Только бы не…

– Отец!

Я остановился…

Конечно же, я знал, что он рано или поздно придет… та ракета, пущенная с вертолета, повредила мне позвоночник и черт знает еще что – но мозги оставались при мне… более того… они стали работать еще лучше. Разум, не отягощенный мелочными проблемами бытия, становится острым, как бритва, особенно если постоянно подкармливать его информацией и заставлять работать. У меня в палате два ноутбука, и я работаю на них – до тех пор пока не выключают свет. Теперь-то я точно знаю – ради чего я должен выздороветь. И ради кого.

Майкл стоял чуть в стороне, не знаю, как он пробрался через сетку, ограждающую пляж, – но как-то пробрался. Он отпустил волосы, они у него моего цвета, но чуть вьющиеся, как у матери. В джинсах и с волосами, заколотыми сзади в косичку, – он выглядел стопроцентным мачо – североамериканцем.

Песок на пляже был сухим, проваливался под ногами – а это мне пока не слишком хорошо дается, все-таки меня тогда здорово прибило, спасатели почти мертвым вытащили. Но в конце концов – это мой сын, что бы он ни думал, и ради него – можно перетерпеть и не такое.

Я подошел к Майклу, оставив между нами знаменитое личное североамериканское расстояние – полтора метра. Все-таки он – типичный североамериканец, даже смотрит, как смотрят они, оценивающе. У него это получается неосознанно.

– Мама прислала?

Майкл мотнул головой.

– Нет. Я сам. Надо поговорить.

– Говори.

– Не здесь. Поехали… я местечко знаю.

Я примерно прикинул.

– У меня процедуры. Минут через пятьдесят.

– Я собираюсь уезжать, отец. Ты же всегда нарушал правила. Я подвезу тебя обратно…

Я кивнул.

– Да. Точно – я патентованный нарушитель правил. Поехали.


Оказывается – в ленте из очень крепкого пластика, огораживающего пляж, – кто-то проделал большой разрез ножом, может быть – Майкл, а может – и еще кто. Карабкаться наверх, по узкой, козлиной тропе для меня было не слишком-то хорошо, я и по обычной лестнице-то шел, стиснув зубы. Но – рано или поздно придется учиться и этому, так почему бы не сейчас.

– Тебе плохо? Помочь?

– Не нужно. Доберусь…

– Ты плохо выглядишь.

– Тебя обгоню. Давай, давай!

Майкл избегал называть меня отцом, папой. Я знал почему – не хотел, чтобы вся его прошлая жизнь оказалась ложью. Не знаю, как я сам бы вел себя, если бы потом выяснилось, что мой отец не флотский офицер – а, к примеру, британский агент.

Не утрирую. Ничуть. Отцы поели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина[1]. Это из Библии, в последнее время я усиленно ее изучаю.

Машину Майкл спрятал в зарослях дикого винограда. Это был «Бентли Континенталь Супер Спортс», очень дорогая машина. Белого цвета, похожая на хищника, припавшего к земле для смертельного прыжка.

– Твоя?

– Точно. Дед вовремя все деньги в Швейцарию перевел, и мама – тоже. Так что – не бедствуем.

Еще бы. Уж кому-кому, как не агенту русской разведки, лишь нескольким людям на земле известному под оперативной кличкой Сокол – должно было быть известно, когда начинает пахнуть жареным.

– Знаешь… – внезапно даже сам для себя сказал я, – на это место были нацелены две британские ракеты, одна из Канады, другая – из Индии. Ту, что из Канады, – сбили на подлете, в последний момент, силами ПВО флота.

– Слышал об этом. Садись, не заперто.

Проскребя широкими покрышками по выбеленному ветром склону, мы выскочили на дорогу, ведущую из Алушты в Севастополь. Майкл – придавил газ и помчался так, как не стоило бы ездить по этой узкой горной дороге. Даже на «Бентли».

Я сидел и молчал. Разглядеть что-либо было невозможно – мир за окнами мчащегося суперкара сливался в сплошную гудящую полосу…

Конечно же, нас остановили – не могли не остановить, на этой дороге полно радаров – потому что раньше здесь было полно желающих красиво умереть. Не проехали мы и до Фороса – как нам на хвост упала скоростная, полугоночная «БМВ» в раскраске дорожной полиции. Местная дорожная полиция дежурила именно на таких машинах – поскольку нарушители гоняли на еще более скоростных.

– Спортивный автомобиль белого цвета. Приказываю принять влево у смотровой и остановиться! Принять влево и остановиться!

– Черт… черт бы все побрал.

– Дави на газ, мой мальчик, дави на газ.

Майкл мрачно посмотрел на меня. Все-таки – уважение к закону у него было в крови… не знаю, каким разведчиком он будет, но точно хуже меня. Если в России не перевоспитается.

– Очень смешно.

– Или – сохраняй спокойствие и прими наказание как должное…

Майкл ювелирно вырулил на смотровую площадку, заглушил мотор. Полицейский автомобиль пристроился сзади.

Мордатый, черноусый, похожий на отставного казака полицейский не спеша подошел к машине, по пути черканув номер в блокнотик. Майкл опустил стекло и положил руки на руль, так, как это делает в САСШ. У нас такого нет, нравы все-таки более патриархальные.

– Так… документики, молодой человек, будьте любезны. Машина ваша?

Сакраментальное «нарушаем?» – дорожный полицейский сказать не успел. Осматривая салон, наткнулся взглядом на меня.

– Господин вице-адмирал?!

В Крыму меня, выходит, что помнили. Хотя бы в качестве хозяина Ак-мечети, нашего родового землевладения – я не жил там ни дня.

– Так точно. А это – мой сын. Михаилом зовут. – Я переиначил имя Майкл на русский язык. Иначе бы не поняли.

Майкл достал из-за козырька документы, протянул вместе с правами полицейскому, тот не взял.

– Нехорошо, молодой человек, – брюзгливо сказал он, – нарушаете, и сильно. Тут туристы ездят, местные… Автобусы, опять же. Нехорошо-с… Следующий раз, как поймаю, – не гневайтесь… Честь имею.

– Честь имею, господин исправник.

Отдав честь, полицейский пошел к своей машине.

– У нас бы не помогло.

– Ты не «у нас» Майкл. Ты – в России, нравится тебе это – или нет. И здесь это – очень даже хорошо помогает. По крайней мере, на первый раз.


По крайней мере, встреча с полицейским дорожной полиции пошла моему сыну на пользу в том, что вести он стал явно осторожнее. Спуск с перевала – вот тут-то можно и притопить на все деньги – но Майкл твердо придерживался ста километров в час, потому что девяносто – можно, а десять – это гарантированный резерв водителя, на случай погрешности аппаратуры. Откуда-то он это уже знает.

Потом – мы въехали в Севастополь, город, по улицам которого я бегал еще неразумным пацаном и в котором потом побывать – никак не приходилось. Горящие золотым шитьем мундиры на улицах и кортики на поясах, серая сталь боевых кораблей на рейде и Херсонесский маяк. Автомобилей не так много, больше электромобили, это заметно по свежему воздуху на улицах. Дело в том, что государственным служащим при покупке электромобиля предоставляется большая скидка – от Его Величества. Внедряем современные технологии.

Майкл – вырулил к бульвару фельдмаршала Корнилова. Оставил машину – я уже знал, куда мы идем.

Площадь, закованная в серый гранит. Пушки по обе стороны площади – как стальные часовые памяти. Ступени, идущие прямо к морю. И Вечный огонь.

Это была площадь Севастопольской обороны. Она была воздвигнута не только в честь тех, кто отстоял город во время штурма объединенной англо-французской эскадры. Но и в честь тех, кто дрался насмерть на узких, пропитанных смертью улицах Константинополя, кто ночью высаживался с баркасов, с кортиком в зубах и револьверами в обеих руках подкрадывался к вражеским береговым батареям, кто сходился с британскими уланами в деле под Багдадом, кого взорвали, сожгли, застрелили из-за угла во времена Замирения. Точно такая же площадь существовала и по другую сторону Черного моря – моря, которое стало нашим, – в Стамбуле, переименованном в Константинополь. Только та площадь – была посвящена памяти турков, павших при обороне родного города, а потом помогавших нам восстановить Порту – уже в составе Российской Империи. Пролитая кровь требовала памяти – если она была пролита за правое дело, – даже если и на другой стороне баррикад.

И только мы не знаем, за правое ли дело воюем. Мы просто деремся… потому что деремся. Стреляем и отмахиваемся катраном – боевым водолазным ножом – от истории. Совсем недавно я прочитал у французского революционного писателя Виктора Гюго – сильнее всех армий мира идея – время которой пришло. Французы разрушили свою страну, бросили ее, как хворост, в костер – ради идей. Господь свидетель – я сделаю все, чтобы это не повторилось в России.

Когда я бывал на этой площади – еще маленьким, – меня поражало то, что здесь как будто воронка какая-то. Иногда уже за пять шагов – не слышно, что тебе говорят. Пространство поглощает звук – и иногда мне кажется, что так же оно поглощает время.

Чуть в стороне – стояли автобусы – привезли кадетов. Они не поприветствовали меня салютом – потому что я был в гражданском. И не надо, мой удел – безвестность…

– Не слишком подходящее место для выяснения отношений, тебе так не кажется? – спросил я Майкла.

– Я не хочу выяснять отношения.

– Уже прогресс. Так чего же ты хочешь?

Майкл оглянулся, потом посмотрел вверх. Ага… заметил особенность площади Севастопольской обороны. Сначала это немного пугает.

– Это здесь нормально. Просто говори тише… здесь никто не говорит громко. Тебя мать прислала?

– Нет. Она не говорит ничего про тебя.

– А ты хочешь знать?

– Да, хочу! Тебе не кажется, что я имею на это право!

– Говори тише.

Майкл снова огляделся по сторонам.

– Извини.

– Принято. Ты говоришь насчет прав – а как насчет обязанностей?

– Ты о чем?

– О том. Куда ты собрался?

Майкл сбился – как подросток, которого застигли за чем-то нехорошим.

– Откуда ты знаешь? Мама позвонила?

– Нет. По тебе видно. Тебе не стоит идти по моим стопам, по стопам своего деда.

– Почему?

– Ты родился и рос в Америке. Слишком открытый. У вас там не умеют врать, не любят этого делать. Тебя легко просчитать… да что там просчитывать, у тебя все на лице написано.

– Я сам решаю, что мне делать! – разозлился Майкл.

– Решай. Тебе что-то мешает?

Видимо, он думал, что я начну говорить о России, о роде Воронцовых, обо всем таком. А вот не буду! Вспомнил себя в его годы, мне тоже много чего говорили – толку?

– Я хочу знать свою историю. Что произошло тогда. Тебе не кажется, что я имею право это знать?

– Кажется. Может, тебе лучше спросить у мамы? Она может видеть эту ситуацию совсем с другой стороны.

– Мама ничего не скажет. Она и правда работала на вас?

– Вероятно, да. Об этом тебе лучше спросить у Его Императорского Величества. Или господина Путилова, если что-то и шло – то, вероятно, через него, через Собственную, Его Императорского Величества Канцелярию. А может – и действительный тайный советник ничего не знает.

– И ты ее завербовал тогда, да?

Господи… Вот теперь-то я понял, к чему он клонит. Это он сам выдумал или в уши напел кто? Он, наверное, думает, что я был куратором его матери в Бейруте, заодно, и спал с ней, по возможности, – такое часто бывает. Мерзость какая…

– Я ее не вербовал. Я не знал о том, что она работает на нас до того, как мне приказали вытащить вас из Североамериканских Соединенных Штатов. Ты думаешь, я позволил бы ей выполнять подобную работу, а?

Теперь уже кричал я. На нас даже кто-то обернулся.

– Ты же выполнял.

– Это другое. Мужчины обязаны рисковать собой ради своей страны. Как сказал один из директоров британской Секретной службы – наша работа столь грязна, что лишь настоящие джентльмены могут выполнять ее.

– Это словоблудие.

– Это правда. Соотнеси эти слова с собой, прежде чем шагнуть на этот путь.

– Давно соотнес. Так как насчет правды, а?

– Правды…

Я рассказал ему. Не все – но многое. Все нельзя – лучше не знать.

– Так она…

– Да. В Бейруте она работала против нас. Я ее не перевербовывал… просто так получилось. После всех этих событий Цакая пошел к Государю и добился акта о помиловании. Иначе ее могли бы повесить.

– Кто такой Цакая?

– Каха Несторович. Если останемся живы – я тебя свожу на его могилу. Или можем – поехать прямо сейчас.

– У меня нет времени.

Я постарался улыбнуться.

– Теперь твоя очередь говорить правду. Куда ты собрался?

Майкл помялся… было видно, что площадь угнетала его своими размерами, своим величием, сконцентрированной здесь историей. Интересно – кто ему подсказал пойти сюда?

– Ты помнишь мистера Уайта? Джона Уайта?

– Помню. Я встречался с ним пару раз.

– Он послал мне письмо. Я ответил. Моей стране сейчас нужна любая помощь, какая только возможна.

– Твоя родина здесь. Ты – русский и по отцу, и по матери. И ты – дворянин и наследный князь рода Воронцовых.

– Моя родина там. Я родился и вырос в Североамериканских Соединенных Штатах. Я не намереваюсь отсиживаться здесь.

М-да… Я гнал от себя сомнения, но теперь – утратил их разом. Моя кровь. Я бы не предал свою страну – тем более в такой ситуации.

– Где ты хочешь работать?

– Пока – Американский Красный Крест. Гуманитарная помощь. Потом – думаю, найдется место в каком-нибудь посольстве.

Ну да, точно. Американский Красный Крест Его Величество Император Николай Второй Романов выпроводил из страны в восемнадцатом. После того, как вскрылись факты прямого участия сей почтенной организации в масштабной поддержке мятежников в шестнадцатом. Эта организация – примерно то же самое, что и Федеральная Резервная Система – частная лавочка, которая каким-то таинственным образом заполучила право печатать деньги!

– Забудь.

– Отец…

– Забудь, тебе говорю. Иди в ФБР, в СРС, в АНБ – куда хочешь. Но в это дерьмо – не суйся.

– Странно. Я ожидал от тебя другого ответа.

– Но получил именно такой. Просто я знаю ситуацию немного лучше, чем ты. Пробуй устроиться на направлении Западная Европа – ты же знаешь русский и немецкий.

– Ладно, попробую… – Было видно, что Майклу это совсем не нравится, но он по каким-то причинам наступил на горло собственной песне.

– И еще, Майкл… – Я думал, сказать ему это или нет, но все-таки решил сказать, лишним не будет: – Помнишь, как у Артура Конан Дойля написано: «Избегайте торфяных болот». Помнишь, где это написано?

– «Собака Баскервилей»?

– Она самая. Так вот – послушай и запомни. Не знаю, где ты будешь работать и куда тебя занесет судьба – но помни: избегай Ватикана. Ни шагу в Ватикан. Если ты увидишь кого-то из Ватикана – опасайся этого человека, как самого дьявола.

– А почему? – недоуменно спросил Майкл.

– Потому что там – кладезь бездны. Один раз я чуть не попал в него, выбрался заступничеством Христовым. И теперь, пока могу, предостерегаю тебя. И близко не подходи к Ватикану!

Майкл посмотрел на меня как на сумасшедшего. Но ничего не сказал – все-таки он был вежливым и воспитанным парнем.

– Поехали. Я отвезу тебя обратно.

– Не сейчас. Пошли, спустимся вниз.

Мы спустились ниже. Гранитные ступени шли до самой воды и скрывались в ней – будто ожидая выхода тридцати трех богатырей.

– Послушай, Майкл, – сказал я, – хоть ты и не считаешь себя русским, но ты русский. И более того – ты мой сын, представитель молодого поколения семьи Воронцовых, флотоводцев, дипломатов, разведчиков. Поэтому – всегда поступай так, как подсказывает тебе долг и честь. Заплати любую цену, неси любой груз, перебори любые лишения, помоги любому другу, борись с любым врагом[2]. Ты знаешь, чьи это слова, – и эти слова как нельзя лучше выражают то, как должен поступать мужчина. Это первое.

– Я постараюсь, – сказал Майкл.

– Ты меня не дослушал. Второе, о чем я хочу тебя попросить. Возможно, ты считаешь врагом своей страны меня. И что еще более страшно – ты можешь считать врагом своей страны свою мать. Ни то ни другое не является правдой. С самого начала существования Североамериканских Соединенных Штатов – Российская Империя помогала вашей стране. Только твердое предупреждение Его Величества, Императора Александра Второго Романова удержало Великобританию от попытки вернуть свои заокеанские колонии военной силой[3]. Твой дед – бывал в месте, которое называется ЗАПТОЗ, и бывал там не раз, он помогал североамериканцам сражаться против Японии, Англии и вскормленной ими своры. Российская Империя и Североамериканские Соединенные Штаты ни при каких обстоятельствах не должны воевать. Союз Российской Империи и Священной Римской Империи помог прекратить войны в Европе – уже почти столетие здесь никто не воевал друг с другом. Союз Российской Империи, Священной Римской Империи и Североамериканских Соединенных Штатов – поможет прекратить войны на всем земном шаре. Раз и навсегда. Помни об этом и делай все, чтобы это свершилось. Как делали это твой дед, твоя мать и я, твой отец. У нас не получилось – возможно, что получится у тебя.

Майкл криво усмехнулся.

– Тогда я потеряю работу.

– Нет, парень. Работу ты не потеряешь. Такие, как мы, не теряют работу. Никогда. Вот теперь – пошли отсюда…


Уже поднимаясь наверх по узкой и крутой дороге, ведущей к санаторию, я заметил неладное – лейб-гвардия. Лейб-гвардия, которая должна быть в Санкт-Петербурге или в Константинополе, не важно где – но не здесь. И если лейб-гвардия здесь…

– Ваше высокопревосходительство?

Вышколенный лейб-гвардеец не стал называть ни имени, ни звания. Просто – здесь мало людей с таким титулом, и он наверняка знает меня в лицо.

– Собственной персоной.

– Вас изволят ожидать. В беседке.

– Кто?

– Дама, пожелавшая сохранить инкогнито.

И этого – достаточно. Русский дворянин никогда не откажется от тет-а-тета с дамой. Такие уж мы, русские дворяне…

Была весна… середина весны. К маю – здесь все зарастает роскошной зеленью, идешь – и не видишь, что впереди, даже на пять шагов. Но сейчас – была середина весны, весны 2013 года, и листья на деревьях только распускались. В беседке, которую когда-то построил для себя бывший владелец этого особняка, охочий до волнующих любовных приключений, сидела Ксения. На ней был костюм для верховой езды, почти мужской, и совершенно очаровательная старомодная шляпка. На ней еще есть вуаль, точнее даже, вуалетка, она прикрывает глаза…

Я, не спрашиваясь, не целуя руки, присел. Во-первых, потому, что свою дневную норму ходьбы я перевыполнил с лихвой, это чувствовалось, во-вторых, потому, что Ксения опять собиралась мне лгать. Точнее – пришла проверить, как подействовала предыдущая ложь, знаю ли я что-нибудь и может ли она меня снова облапошить, когда ей потребуется. Иногда мне кажется, что было бы лучше, если бы она вышла замуж… хотя бы за этого молодого прощелыгу Толстого, которого держит при себе как комнатную собачку. Его бы она тоже использовала… во многих смыслах, но, в отличие от меня, он бы этого не понимал. Если не понимаешь – не так досадно.

– Здесь красиво… – сказала Ксения, смотря на беснующееся внизу серо-стальное, еще холодное море…

Я же – вспомнил другое. Дорожка от этой беседки – всего двадцать шагов – ведет к разъезду, дорога сюда настолько узкая, что две машины на ней разъехаться не могут, поэтому нужен разъезд – небольшой пятачок, на котором можно разъехаться. Именно на этом пятачке, отгороженном от пропасти мощным стальным барьером, я много лет назад говорил с Кахой Несторовичем Цакаей. Он сказал тогда – к дьяволу ждать, я подожгу их дом, прежде чем они подожгут мой. Вот и Ксения… мило балуется со спичками в комнате, полной пыли и сухой древесины…

– Да, красиво, – подтвердил я.

– Красивей, чем в Ливадии. Помнишь?

В Ливадии – есть примерно такое же местечко, только необорудованное, просто кусты и обрыв. Как мы потом узнали, уже будучи взрослыми, – туда опасно соваться, потому что есть угроза обвала породы. Подростками же мы еще этого не знали и использовали это место в своих подростковых целях. Николай, я, погибший в Междуречье Володька Голицын. Тогда мы еще не знали про опасность обвала и потому были счастливы.

– Помню, – подтвердил я.

Ксения поняла, что не срабатывает…

– Что-то вы не отличаетесь сегодня галантностью, господин вице-адмирал. Где ваши манеры?

К ноге…

– Ксения, ты знала тогда… ну там, в Ливадии, – что на том месте есть угроза обвала, и можно было запросто пролететь метров двадцать и сломать позвоночник, а?

Она чисто по-женски пожала плечами.

– Не знала. Так… наверное, даже лучше. Всегда нужно… чем-то жертвовать, так ведь?

Как надоело…

– А Николай знает об этом?

– О чем?

– О том, что нужно чем-то жертвовать. Ради Империи или как? Или все же не знает?

Ксения повернулась ко мне.

– Ты догадался?

Да как не догадаться…

Понять эту интригу мне помешала война. Страшная, перекорежившая мир за девяносто часов война – из-за которой я все еще здесь и, скорее всего, – буду признан негодным к военной службе. А так – все просто. Все настолько просто – что даже становится обидно, как все просто. Мы, мужчины, привыкшие к войне за государственные секреты, за ослабление и разрушение – или, наоборот, возвышение Империй – в какой-то момент оказываемся совершенно беспомощными перед милой женской интригой.

Как думаете, тогда, в Берлине, в посольстве на Унтер-ден-Линден, – для чего Ксения предложила пройти в пузырь, в защищенную от прослушивания комнату? Правильно, для того, чтобы никто не мог ее и меня подслушать. А кому – надо было это подслушивать – не задавались вопросом? И что – они должны были услышать?

Для того чтобы понимать эту интригу, ту, что затеяла Ксения Александровна Романова, – нужно понимать различия в мужской системе ценностей и женской системе ценностей. Мы, мужчины, играем в некоей условной системе координат. Для кого-то – это армия, для кого-то – полиция, для кого-то – частное дело, для кого-то – государство в целом… посольство… не важно, в общем. А вот женщины играют в одной, но вечной и древней, как мир, системе, называемой «отношения между мужчиной и женщиной». Законные, морганатические, совсем незаконные – не важно. Важно то, что в этой системе они переигрывают нас напрочь.

Для нас, мужчин, определяющими являются условные ценности. Закон, воинский и флотский устав, должностная инструкция. За передачу секретной информации противнику полагается смертная казнь за измену, в то время как за убийство человека – смертной казни нет, она отменена. Это отражает наш, мужской мир и наши правила игры – условные ценности в наших глазах выше настоящих, безопасность Империи – выше жизни человека. А вот у женщин – есть только одна форма предательства – зато безотказная и тоже вечная. Кто с кем спал.

Все еще не догадываетесь?

– Да как не догадаться… – сказал я, – белыми же нитками шито…

Ксения ничего не ответила.

– Скажи мне одну вещь… Ну, хорошо, я тебе, в принципе-то, чужой человек, хотя и отец твоего ребенка. Но Николай ведь твой родной брат. Тебе совсем наплевать на него или как? Тебе наплевать на то, что ему может быть больно… неприятно… что он мог застрелить кого-то… или, упаси Господь, сам застрелиться? Неужели все равно?

Лицо Ксении менялось на глазах – она поджала губы, глаза холодно и непреклонно смотрели на меня.

– Перестань… Какие же вы все-таки глупые… Николай горевал ровно две недели. После чего нашел себе новую пассию. Выигравшую несколько конкурсов красоты и гораздо менее опасную, чем эта дрянь. И ты в Бейруте… когда нашел эту… недолго обо мне помнил. Вы все – одинаковые, вам наплевать с кем. Это мы – ждем у окна и размазываем макияж по платку…

Николай, Николай…

Николай был неплохим человеком… даже хорошим. Как друг он готов был порвать за тебя, я это не просто так говорю. Но у него была одна очень неприятная черта характера. Почему-то в нем было очень сильное желание быть победителем. Во всем. Что в большом, что в малом. Только победителем – второе место для него не существовало, он с десяти лет говорил, что второй – это король проигравших. И запретов для него тоже не существовало…

Потому он спал со всеми дамами, до которых мог дотянуться. Предпочитая, прежде всего, тех, которые заняты или недоступны по любой причине. В том числе – и с дамами, принадлежащими его друзьям. Это не было проявлением неуважения или предательством… просто он так самоутверждался. Не знаю, зачем ему было нужно самоутверждаться именно таким способом – но так было, каждая женщина, до которой он все-таки добрался, – это для него была маленькая победа. Маленькая – но победа, а сама женщина его мало интересовала. Вот почему – у Николая развалился, превратился в обгоревшие руины брак. В Америке так не принято, чтобы супруг постоянно, раз за разом ходил налево…

Да и у нас, в общем-то, не принято…

Своего первенца Люнетта родила в сентябре две тысячи третьего года, как раз через девять месяцев после того самого, проклятого Рождественского бала. Я уехал из Тегерана весной две тысячи третьего, направляясь в Америку и бросив Люнетту, получается, поступил как подонок. Николай же забрал ее сразу и даже не задал ни единого вопроса относительно ребенка.

Свинья ты, поросенок… Не поросенок – а именно свинья!

Зато в нужный момент этот вопрос немедленно задала Ксения. Все было еще страшнее – потому что мы с Николаем были так дружны, что уговорились назвать одного из своих детей в честь друг друга, вот почему нашего с Ксенией сына звали Николай, Ник. Своего первенца – Николай назвал Павлом, я и не помнил особо эту клятву, данную, когда нам было по четырнадцать лет, – а вот первенца от Анахиты Николай назвал Александром. Я уже после ранения, долечиваясь здесь, в санатории – нашел информацию о том, что, буквально за два месяца до войны, Александр, первенец Николая и Анахиты, – упал с лошади во время прогулки. Его, естественно, доставили в Царскосельскую больницу. А там – для Ее Высочества договориться с кем-то из врачей… скажем, вот о чем: сыну нужна кровь для переливания… странно, сударь, но ваша кровь почему-то для него не подходит… что-то в таком духе.

И Николай, искушенный в любых видах интриг в наших условных, мужских мирах, – оказался полностью беспомощным против интриги своей сестры.

Поделиться с этим, кроме Ксении, он ни с кем не мог – позор страшный, а тут родная кровь, как-никак, родная сестра. Ксения, естественно, вызвалась помочь – встретиться со мной где-нибудь на нейтральной территории и поговорить обо всем начистоту. Сам Николай этого сделать не мог. Во-первых, потому что он чувствовал, что совершил серьезную подлость по отношению ко мне, еще там, в Тегеране. Во-вторых – потому, что была затронута его честь, и затронута очень серьезно. Ксения вызвала меня в Берлин и там мы с ней «поговорили начистоту» в защищенной от прослушивания комнате – Ксения не хотела оставлять следов, не хотела, чтобы кто-то понял, о чем мы с ней там говорили. Там – она сказала мне часть правды про Анахиту, именно такую часть, которую было нужно сказать, чтобы я пошел по следу. И сказала много лжи, направленной на то, чтобы я больше никогда не возвращался в Россию. Заговор, меня считают одним из заговорщиков, и все в таком духе. Для нее было жизненно важно, чтобы я никогда не возвращался в Россию – один откровенный разговор между мной и Николаем, и мы оба поймем, что нас обманули. Вернувшись в Санкт-Петербург, она рассказала своему брату много интересного про наш разговор – при этом ни слова правды. Николай от услышанного пришел в ярость и буквально вышвырнул Анахиту из дворца вместе с ее (и своими!) детьми, сослав ее в Туркестан.

Вот так вот и ломаются судьбы…

Ксения не раскаивалась, даже сейчас, когда я поймал ее на лжи. Нет-нет… Трудно даже представить себе, как она ненавидит Люнетту… женщину, которая попыталась отнять у нее и бывшего любовника, и брата. Ненавидит своей, чисто женской ненавистью, ненавистью самки, на домашний очаг которой посягнула другая самка – мужская ненависть тут и рядом не стояла. Если бы она могла – она бы ее просто убила. Поэтому она не раскаивается, нет…

– Ты-то портить макияж не будешь, верно? – впервые за все время разговора улыбнулся я.

– Верно…. – Ксения тоже улыбнулась.

Негласный договор был заключен.

– Тебе не холодно здесь? Сильно дует.

– Пожалуй…

Как галантный кавалер – я подал даме руку. Мы вместе вышли на дорогу…

– После войны у кавалерственных дам[4] вошло в моду проведывать раненых. Полагаю, что мне тоже… возможно, стоит последовать моде. Хотя я всегда плевала на нее…

Я поцеловал руку Ксении.

– Да нет, Ваше Высочество. Думаю, не стоит изменять своим милым привычкам.

Ксения зло взглянула на меня. Но ничего не сказала.


Почему я принял условия игры? По разным причинам. Во-первых, если сказать правду, ничего, кроме горя, это не принесет, причем многим людям. Во-вторых – теперь в Россию вернулась Юлия. Ксения упомянула о ней в разговоре не случайно, совершенно не случайно – она ненавидит и ее. И мне не стоит заводить себе такого врага, как Ее Высочество, хотя бы ради Юлии и Майкла.

И наконец, в-третьих, сама того не подозревая, Ксения отодвинула в сторону камень, под которым оказалась не просто гадюка – а целое гнездо гадов. И с этим надо что-то делать – а с личными переживаниями разбираться потом.

Но сначала – мне надо добраться до этого проклятого крыльца…


Ливадия
2013 год, месяц спустя

Достойную осуждения ошибку совершает тот, кто не учитывает своих возможностей и стремится к завоеваниям любой ценой.

Николо Макиавелли

Ливадия…

Ливадийский дворец – когда-то мы лазали через его забор. Дворец, оставшийся Николаю от отца и деда. Одно из мест, где можно хоть немного отдохнуть.

Уже несколько дней я работал в Ливадийском дворце. Переехал сюда сразу после того, как проводил Майкла… дай Бог ему удачи на этой скользкой дорожке. Можно было бы работать и в Ак-Мечети, но там – слишком много насущных и неотложных дел, работать мне там не дадут.

Я был «командой Б» – в каком-то смысле. Давно, еще в конце семидесятых Меллон-старший, еще работавший тогда директором СРС, создал «команду Б» в составе Специальной разведывательной службы САСШ. Команду, возглавлявшуюся неким Подгурским, тогда еще мало кому известным. Эта команда, состоявшая из представителей научных кругов, но не правых, как тогда казалось, – а «правачествующих»[5]. Эта «команда Б» должна была, получая те же самые разведывательные данные, которые получали штатные аналитики СРС, – представлять директору СРС, а возможно, и президенту их независимую оценку и аналитический расклад по ним. «Команда Б» проработала до середины восьмидесятых, и ее вклад в разрушение Америки – трудно переоценить. Именно тогда – была заложена политика восьмидесятых – политика Фолсома, основанная на крайней русофобии, агрессивности, трансатлантическом братании с врагами. По моему глубокому убеждению – именно эта политика уже тогда, в восемьдесят втором, чуть не привела к ядерной войне. Атака японского императорского флота на Панаму и Гавайи, новый виток дестабилизации в южной части Атлантического океана, закончившийся прямыми столкновениями британского флота и Флота открытого моря Священной Римской Империи, открытая дестабилизация и мятеж Польши. Именно измена фолсомовской Америки сделала подобные геополитические движения возможными. Япония никогда не осмелилась бы напасть на Гавайи и Панаму – если бы знала о действующих договоренностях России и САСШ и возможности ответного удара с российской территории по Токио. Британия – никогда не осмелилась бы провоцировать польский вооруженный мятеж и вступать в схватку со Священной Римской Империей – если бы доподлинно не знала, что САСШ будут на ее стороне. Более того – я не могу о том утверждать, но возможно, что был готов и план возвращения САСШ в Индокитай с одновременным ударом Русской армии по территории континентальной Японии. Все это было сорвано не дешевым голливудским актером, вскочившим в президентское кресло, как ковбой в седло, – а именно действиями «Команды Б», поставлявшей североамериканскому правительству совершенно безумную, параноидальную информацию о русской угрозе. И людьми, к ней присоединившимися.

Я тоже в каком-то смысле – «команда Б» в единственном числе. У меня нет ни помощников, ни технического персонала – только компьютер, доступ к базам данных и голова. И единственная моя задача – попытаться хотя бы приблизительно очертить контуры мирового заговора, к выводам о существовании которого я пришел во время своего лежания на больничной койке. Знаете – если остановиться и просто подумать – иногда это сильно помогает.

Николай приехал через несколько дней – как только смог вырваться. Он мало кому доверял, стал намного жестче, чем раньше. Его кортеж включал в себя несколько машин и бронетранспортер – дожили до того, что приходится принимать и такие меры безопасности. Услышав шум машин, я вышел на балкон второго этажа – машина Николая стояла у самого подъезда, как раз под моими ногами – мы стояли на балюстраде[6], я и несколько снайперов Собственного Конвоя. Второй машине места под балюстрадой, со всех сторон завешенной белым полотном, не хватило – и я увидел, как из второй машины высаживается Путилов. Значит – по-прежнему в обойме. Не Цакая, конечно, – но резать вполне в состоянии[7].

Кстати – знаете, чем Цакая отличается… отличался от Путилова? Нет, не тем, что Путилов только выслужился в потомственное дворянство, а Цакая был дворянином во втором поколении. А тем, что то, что Цакая делал для России – Путилов делал и делает ради своей карьеры и «близости к телу». Чувствуете разницу?

Хотя… в наши поганые времена обесценивания всего и вся – удивительного в этом нет. Не враг, работает… и пусть работает.

Николай был в привычной для себя десантной форме. Знаки различия у него остались те же самые, какие были тогда, – получалось, что Русской армией командует старший лейтенант. Такого, наверное, никогда не было за всю русскую историю.

– Как? – коротко спросил он, после того как мы обнялись по русскому обычаю и по старой дружбе.

– Нормально.

– Врешь. – У Николая всегда была эта безапелляционность. – И глупо врешь.

– Не джигит, но послужить еще могу.

– Это точно. Хватит жизнью рисковать, пора и головой работать. Павел тебе привет передает. Мария – тоже.

Личная жизнь Его Императорского Величества была поводом для тихих пересудов во всех петербургских салонах и могла бы послужить основой не одной скандальной газетной статьи – если бы редакторы не держались за свое место… пятую точку, по которой вполне и розгами могли пройтись. После произошедшего в двенадцатом году безумия Мария вернулась в Россию с сыном и даже жила в Александровском дворце, но мало кто знал, что как муж и жена они с Николаем уже не жили – слишком велик оказался груз обид и слишком велика гордость… или гордыня, один из смертных грехов? Павел учился в кадетском, наверстывал с домашними преподавателями упущенное и, как я подозреваю, – сильно переживал из-за отношений отца и матери, которые ограничивались совместными появлениями на балах и церемониях. Анахиту, Люнетту – Николай отослал вместе со своими детьми, еще одним сыном и дочерью в Туркестан, где приказал возвести еще один дворец. Свое имя он детям не дал и теперь – получается, что это были ублюдки, хотя все знали, от кого они происходят. Добившись своего, Ксения отослала Николая, Нико, нашего с ней сына, в Швейцарию на учебу и сама часто и надолго уезжала из страны – но всегда возвращалась. Судя по ее активности – у них с Николаем была какая-то договоренность, договоренность относительно Европы. Берн, Берлин, Цюрих, Женева, Мадрид, Стокгольм, Париж. Ее можно было увидеть на любом крупном общественном мероприятии, таком, как бал Красного Креста. Наводит на размышления, не правда ли?

Во что она превратит, таким образом, Нико – я не знаю. Последний раз, когда они виделись с Павлом, а они были ровесники и лучшие друзья – они подрались. Мы, конечно, тоже дрались – но не так, что нас разнимали.

Сам же Николай к своим-то годам стал первым ловеласом Петербурга. В этом он был схож со своим прапрадедом, Императором Александром Вторым Освободителем, тот – тоже частенько наведывался в Санкт-Петербургский университет. С понятными целями.

– Передавай привет и им.

– Обязательно. Как увижу.

Не знаю, то ли это Николай, не подумав, сказал, то ли наоборот. Впрочем, Путилов уселся на стул, отодвинув его от стола. Николай остался стоять у окна, но это никого не задевало, обстановка была неофициальная. Не до церемоний[8].

– Давай, – сказал Николай, – излагай свои кошмары. Не скажу, что соглашусь, но, по крайней мере, выслушаю.

А мне больше – ничего и не надо.

– У нас есть проблема, и я уже о ней говорил. Она – в том, что – что бы мы ни делали, с каждым годом становится все хуже и хуже. Началось это в девяносто втором, в Бейруте. Это – начало дестабилизации, начало конца существующего миропорядка. Девяносто шестой – взрывы в Лондоне, покушение на Президента САСШ. В тот же год – начинается вооруженный мятеж в итальянском Сомали, который никак не удается подавить. Бегство за границу Котовского. Две тысячи первый год – террористические акты в САСШ, падение самолетов на башни-близнецы, на Пентагон. До сих пор не раскрыто – официальная версия не выдерживает никакой критики. Второй год – вооруженный мятеж и узурпация власти в Висленском крае, дестабилизация обстановки в Афганистане, государственный переворот в Персии, попытка ядерного теракта в САСШ. Установленный факт попадания ядерного оружия в руки террористов, то ли третья, то ли четвертая в истории ядерная тревога в САСШ по уровню DEFCON. Бегство за границу так называемого «Короля Польши Бориса Первого» – негодяя, гомосексуалиста и отцеубийцы. Гибель сэра Джеффри Ровена. Последние события двенадцатого года – совершенно безумная затея с нападением Британии на САСШ – своего давнего и верного союзника, и, как результат – ядерная война, в которой мы только чудом остались целы. Скажите, господа, вероятно, можно объяснить любое событие, из числа мною названных, некими разумными причинами – но как можно объяснить последнюю войну? Какое у нее основание? В чьей безумной голове родилась идея напасть на союзника, причем союзника давнего и верного? Это же все равно что мы напали на Германию или Германия напала на нас?

Николай и действительный тайный советник Путилов смотрели на меня.

– Быть может, британцы просто решили одним ударом создать величайшую в мире империю, переплюнув в этом вопросе нас? – предположил Николай. – И кстати, я бы не стал так уверенно говорить о невозможности войны между Германией и нами. Еще двадцать лет назад она была бы невозможна – а сейчас возможно все.

– Да спасет нас Бог от безумия. Великие Империи создают, сокрушая противников – так Наполеон сокрушил всех противников в Европе, а потом пошел на нас, монголы сокрушили Древнюю Русь и создали Золотую Орду, британцы сокрушили испанцев, голландцев и французов, Рим победил Карфаген. Каждый раз Великая Империя создавалась за счет крушения цивилизационного соперника, никак не союзника, говорящего на том же самом языке.

– Но Британия, возможно, опасалась перехода САСШ на нашу сторону и заключения полномасштабного Тихоокеанского пакта? – предположил Путилов. Он до сих пор был раздосадован тем, что не имел никакого отношения к одной из величайших операций по внедрению в истории разведок мира, когда Юлия, когда-то бывшая моей Юлией, а потом ставшая агентом русской разведки с псевдонимом Сокол, проникла в самое сердце политической системы САСШ и за два десятилетия почти добилась заключения между САСШ и Российской Империей договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи, так называемого Тихоокеанского пакта. Уже выздоровев, я узнал, что подписание такого пакта планировалось в тринадцатом году сразу после президентских выборов, на которых Российская Империя обязалась сделать все для поддержки республиканского кандидата из правоконсервативного крыла. Подписание Тихоокеанского пакта означало бы создание давно намечавшейся, обусловленной самыми насущными потребностями оси «Санкт-Петербург – Вашингтон – Берлин» и сделало бы невозможным любую сколь-либо серьезную войну. Увы… вместо этого произошла полномасштабная катастрофа.

– Возможно… господа, но стоило ли ради этого начинать войну? Я жил в САСШ несколько лет и помню, как там решаются дела. Если у британцев были доказательства того, что мы собираемся заключить договор о союзе – у них был десяток способов попытаться торпедировать его, не начиная войну. Появляются разоблачительные статьи в газетах, начинают работать лоббисты, поднимается шум. Проходят слушанья – в Сенате, в Конгрессе, кто-то финансирует выпуск на экране очередной порции антирусской грязи. САСШ – не монархия, и от воли одного человека ничего не зависит, будь он даже Президентом. Они точно так же могли бы профинансировать кампанию демократического кандидата, как мы – республиканского, и у них это получилось бы намного лучше, потому что мы играем на этом поле десять лет, а они – больше ста. Я не верю, господа, что наш кандидат мог победить на выборах двенадцатого года, шансы – один к четырем. Североамериканцы – обычно любят действующего Президента, и достаточно сделать некоторые статистические подсчеты, чтобы понять, каковы шансы у кандидата от оппозиции против действующего Президента, отработавшего только один срок. А президент Морган был не таким уж и плохим человеком, пусть он не выполнил того, что обещал, – но и серьезных ошибок не совершил, а его команда к концу первого срока стала вполне дееспособной. Мы могли бы взять реванш в шестнадцатом году, когда выборы бы шли «кандидат против кандидата» – но не в двенадцатом, когда было «кандидат против Президента». Те же самые выводы, которые делаю я, сделает любой более-менее грамотный политолог, знакомый с вашингтонской политической кухней. Так скажите – какого черта британцам надо было затевать все это безумие с ядерным терактом на «Старой кирпичнице» и войной – ведь они не могли не понимать, что переходят границу и их просто обвинят в государственном терроризме!

Николай простучал костяшками пальцев по подоконнику первые такты государственного гимна.

– Господа, я проявляю нетерпение, – сказал он, словно ни к кому не обращаясь.

– Еще минуточку терпения… – сказал я, – в этом деле нужно идти по пути, который не нов и который придумали римляне. Ищи, кому выгодно, – и ты найдешь преступника. Давайте разберемся – кому выгодно то, чтобы мир выглядел именно так, как он выглядит сейчас.

Россия? Да, мы сделали некоторые территориальные приобретения – но они весьма сомнительны. Мы и до этого владели Персией – пусть опосредованно – и она не была разрушена, а теперь нам приходится вкладывать деньги, чтобы восстанавливать нормальную жизнь там. Мы приобрели Афганистан – но он разрушен, мы должны будем предпринимать усилия для того, чтобы наладить нормальную жизнь и там. Мы приобрели Белуджистан и порт Карачи – достаточно ценные приобретения, это отличная база для русского ВМФ и прямой выход в Индийский океан – но не дорого ли нам встали эти приобретения? Мы имеем дело с разнузданным исламским террором, который наши отцы окончательно победили. Все последние два десятилетия мы вкладываем в Восток много больше, чем получаем оттуда, если считать не только по деньгам – но и по крови и поту Ваших подданных. Впервые численность мусульманских подданных Вашего Величества превысила численность подданных-христиан, и мы сами не знаем, к чему это приведет. Взбаламученная Польша, с которой тоже что-то надо решать, иначе не миновать нового взрыва. Мы потеряли один авианосец потопленным и два до сих пор стоят на капремонте, мы потеряли до миллиона человек в ядерной войне. И это при том, что мы вступили в игру уже на втором этапе войны против ослабленного соперника.

Британия? Чистый проигрыш, полностью разрушенные отношения с САСШ, единственным из союзников, который был союзником по духу, который говорил на одном языке и происходил из одного корня. Слава страны, поддерживающей терроризм, – клеймо, которое уже не смыть ничем. Гибель короля. Полностью разрушенные ядерные силы, потеря девяти из двенадцати авианосцев и утрата, возможно, окончательная, сколь-либо серьезного положения на море. Тяжелейшие потери среди военных, практически полное уничтожение кадрового состава армии и флота, потери и среди гражданского населения. Демилитаризация Индии и Канады, и если Канада вряд ли отпадет – то Индия уже сейчас почти неуправляема – и если с ней будут проблемы, то ими придется заниматься нам, русским, – или поддерживать в этом англичан, усиливая своего давнего и злейшего из врагов.

САСШ? Чистый проигрыш. Страна разрушена, Президент убит, инфраструктура потерпела тяжелейший урон, утоплено семь авианосцев из двенадцати, правда, два, насколько я слышал, – собираются поднимать. Страна де-факто раскололась на Север и Юг, Южные штаты заявили о своей государственности, пусть и не признанной никем. От доктрины Монро ничего не осталось, европейские державы хозяйничают в Новом Свете, как на своей кухне. Крушение марионеточного правительства в Бразилии, дестабилизация в Мексике, явная угроза создания враждебной САСШ Латиноамериканской коалиции или даже федерации. Мало кто проигрывал в этом мире страшнее, чем проиграли Североамериканские Соединенные Штаты.

Священная Римская Империя? На первый взгляд выигрыш – но в чем он? В том, что отсиделись в стороне? Сомнительный выигрыш – тот, кто пытается стать другом для всех, на самом деле не имеет друзей. У них уже начинаются проблемы в Африке, Бурская конфедерация, их давний и верный союзник, в которой немцы отстроили всю индустрию, – теперь смотрит на них косо и ищет контактов с нами. Они отговорили для Испании всю Латинскую Америку и теперь безуспешно пытаются что-то с ней сделать – как оказывается, шести авианосцев для этого явно недостаточно, они вынуждены строить еще, а собственные подданные Кайзера начинают задавать вопросы – а зачем все это. Испорчены отношения с нами, с Россией – а это перечеркивает почти любую выгоду.

Япония? Осталась при своих, но это тоже только на первый взгляд. Они ввязались в войну с САСШ и ничего в итоге не получили. Их виды на некоторые куски Западного побережья Нового Света и вообще на расширение влияния остались лишь видами. Зато теперь – они отлично знают, что с ними будет при первой же попытке претендовать хоть на какую-то часть Сибири, Дальнего Востока или Желтороссии. Мы это показали на примере Лондона – а ведь Токио еще более уязвим, до него дотянутся уже не стратегические, а тактические ракеты, от нас – у Японии нет стратегической глубины обороны вообще.

Николаю эта политологическая лекция надоела, и он нетерпеливо поднял руку, как в кадетке, на теории.

– Ты что, хочешь сказать, что выиграла Испания? Так, что ли?

– А почему бы и нет? Испания при последней раздаче получила каре тузов. Испания как великая держава – ранее владела всей Латинской Америкой. Там только и говорят – либо на испанском, либо на португальском. Теперь получается, что Священная Римская Империя выговорила за Испанией огромные территории, намного превышающие площадь ее самой. Мы считали и считаем, что эти территории в перспективе могут стать германскими – но какова вероятность этого, если там до сих пор говорят на испанском, а Североамериканские Соединенные Штаты не смогли американизировать эти территории? Кто же сказал, что Германия сможет их германизировать – тем более что она может столкнуться с проблемами, как в Европе, так и в Африке. В Европе, в славном городе Париже, поднимается градус национального самосознания, причем он приобретает статус религиозного противостояния – преимущественно католические французы против преимущественно протестантов-немцев. В Африке, и в тех частях, которые объявлены территорией Священной Римской Империи, и в вассалах, и в формально независимых частях, поднимается национальное и религиозное самосознание чернокожих, причем основа этого всего – переход от язычества в католическое христианство, воспринимаемое порой очень своеобразно. Мы воспринимаем агрессивный ислам как врага, но не стоит ли вспомнить про нашего стародавнего врага, с которым мы воюем по меньшей мере тысячелетие – Римскую Католическую Церковь?

Я сделал паузу, чтобы посмотреть в глаза моим слушателям. Путилов не верит – но он просто не верит, я уже проверил его вероисповедание, стопроцентный атеист. А вот Николай заинтересовался, и сильно…

– На досуге, точнее, оправляясь от ран в больнице, я предпринял кое-какие исследования. Биографического и политологического свойства. И выяснилось, что у всех, кто лгал, предавал, вредил, – есть нечто общее. Котовский – по вероисповеданию католик, постоянный посетитель прихода святой Екатерины Александрийской. Сэр Джеффри Ровен, бывший глава британской Секретной службы – католик, мы считали, что это его прикрытие – но, может быть, он и есть католик, а должность директора британской Секретной службы – прикрытие для его деятельности? Профессор Вахрамеев – удивительно, что никто этого не увидел, но и он – католик, еще учась в МГУ, он был прихожанином прихода Непорочного зачатия Святой Девы! Царь Борис Первый при всей его развращенности – католик, и католиками являются поляки, устроившие рокош. Никто так и не увидел того, что Олег Дмитриевич Пескарев, управляющий филиалом Атомстроя в Персии, который устроил для Шахиншаха Мохаммеда тайное производство ядерного оружия на русском объекте, – католик по матери, фамилия его матери – графиня Потоцкая, она полячка и католичка! Хуже того – Мануэль Альварадо, относительно которого есть серьезные основания предполагать, что он жив до сих пор, – он не просто католик, один из его предков был Примасом Мексики. Испания и Польша – оплоты католицизма в Европе, – и Испания просто так получила огромные территории, тянет деньги со своего суверена, а Польшу мы в который уже раз восстанавливаем за свой счет. И наконец, последнее: незадолго до катастрофы я был в Риме, и не успел я там пробыть и полного дня, как меня попытались убить. И эти люди были католическими монахами, как я считаю, но это не помешало им взять автоматы и пойти убивать.

Римская Католическая Церковь – за времена Средневековья накопила огромные богатства, никто так точно и не знает, чем она на самом деле владеет. Русь, православная Русь, для нее – злейший враг. Британия, Североамериканские Соединенные Штаты, Священная Римская Империя – враги и оплоты протестантизма и безбожия. И в этом раскладе единственным абсолютным победителем, на самом деле, является Римская Католическая Церковь, господа! Россия, проливая кровь, воюет с исламом, две самые ненавистные католицизму религии – православие и ислам схватились в цивилизационной схватке. Оплоты безбожия сокрушены. Шесть северных графств вот-вот отделятся от обессиленной Британии, и там тоже восторжествует католицизм. Испания, оплот католицизма, вот-вот станет шестой сверхдержавой. А если и не станет – вся Латинская Америка ходит в католические приходы. В Мексике – к власти угрожает прийти правнук бывшего Примаса Мексики. А если и не придет – откуда взялся проект превратить Мексику в монархию и посадить на трон одного из представителей Габсбургского дома, взамен убитого революционерами еще в девятнадцатом веке Максимилиана? Притом что Габсбургский дом в полном составе придерживается католического вероисповедания. Кто и зачем вбросил этот сомнительный политический проект?

Так против кого же мы воюем, господа? Может быть – против нас, против всего мира уже объявлен Крестовый поход и пора трубить в трубы?

Теперь поднял руку Путилов.

– Не наигранно? – с сомнением сказал он. – Римская Католическая Церковь. Им-то зачем все это, она же церковь.

– Давайте вспомним прошлое. Последних трех пап. Папа Иоанн Павел Первый – провозгласил, что церковь должна быть бедной и она должна помогать тем из своих прихожан, кто находится в нищете и невежестве. Прежде всего – это Латинская Америка и Африка. Возникли неприятные вопросы – и их было много. Что такое Банк Ватикана, чем он занимается и чем, в сущности, владеет – ведь Ватикан, Папская Республика, – это самостоятельное государство! Пусть без своей денежной единицы – но скажите мне, когда последний раз в Банке Ватикана была хоть какая-то проверка? Каким нормам и правилам подчиняется этот банк – Базель II?[9] И только? А как быть с программой Иоанна Павла Первого, так никогда и не опубликованной – это же чистый коммунизм! Итог – умер, пробыв всего семьдесят девять дней на папском престоле.

– Его убили североамериканцы… – не слишком уверенно сказал Путилов, – или германцы. Ни тем, ни другим проблемы с коммунистическим папой не были нужны.

– Это мы так думаем. А что – если его убили по каким-то другим мотивам? Идем дальше. Второй папа – бывший краковский архиепископ, это уже прямой вызов нам – и как раз аккурат перед началом польского мятежа. Но если так – кто и зачем его пытался убить? Ведь его реально пытались убить, не инсценировали покушение – папа выжил только чудом и, возможно, – заступничеством Господа. В этом убийстве обвинили нас – но думаю, мы все трое знаем, что мы этого не делали, верно ведь?

– Верно, – сказал Путилов, – только это никому не доказать.

– А и не надо доказывать. Правый – не доказывает, он просто знает о том, что он прав. Но вот знать правду – необходимо, а мы так и не позаботились ее знать, нам было важно отбиться от обвинений. Третий папа, интронизированный не так давно. Умер менее чем через год – бывший германский епископ – как он оказался на папском троне? Нынешний – бывший римский кардинал, стоило ему войти в Коллегию, и папа преставился, а его избрали, притом что его стаж в Конклаве был минимальным, он был самым младшим из кардиналов Конклава. Мы вообще что-то знаем о том, что происходит в Ватикане на самом деле?

– Дела церковные, – сказал Николай, который, вообще-то, был помазанником Божьим, – только их нам и не хватало.

– Не слишком ли много совпадений?

– Совпадений достаточно, – согласился Путилов, – но я все равно не верю. Просто поляки нам вредят в очередной раз, вот и все. Поляк – он же католик.

– А Вахрамеев? Он поляк? А сэр Джеффри Ровен? Он поляк? А Альварадо? Он и близко – не поляк. Всех этих людей объединяет не национальность – а религия! И эта же самая религия – при последней сдаче получила каре тузов. Не настораживает?

– Сэр Джеффри Ровен, удалившись от дел, почему-то стал католическим священником.

– Проверить всех по религиозным убеждениям? – задумчиво сказал Путилов. – Господи, у нас и в анкетах-то этого нет.

– Это решение, но не лучшее и не первостепенное, – сказал я, – это охота на ведьм, причем вслепую. Нам только своими руками пятую колонну в стране создать не хватало. Защищаться надо – нападая.

– Южная Америка? – сразу просек Николай, он имел вкус к геополитической игре и играл так жестко, как, наверное, не играл никто со времен Петра Первого.

– Она самая. Вся она – превратилась в зону враждебного противостояния. Там играют все, кому не лень. Но выигрывает пока – Мануэль Альварадо.

– Мы держались в стороне от этих мерзостей, – сказал Николай, – почему мы должны менять политику?

– Потому что, если мы этого не сделаем, – выиграет враг. Я никак не могу понять место Священной Римской Империи в этой истории – кто, кем и как манипулирует. Но манипулирует – какого черта германцы держат там пять авианосцев, какого черта они столько сил вкладывают в явно враждебный континент.

– Они воюют против Альварадо, – напомнил Путилов.

– Как-то плохо воюют. Совсем не так, как могут воевать немцы. Я не предлагаю не вмешиваться. Я предлагаю сломать игру. А сломом игры будет – смерть Альварадо. Ставки сделаны на него, если его не будет – придется переигрывать, и переигрывать импровизируя. Тогда-то мы и поймем – кто на чьей стороне играет. И воспользуемся допущенными противником ошибками.

– А если мы получим ответный удар? – спросил Путилов. – Только католического терроризма нам не хватало вдобавок к исламскому.

Вопрос повис в воздухе.

– Я полагал, – сказал после недолгого молчания Николай, – что происходящее в Южной Америке никоим образом не затрагивает интересов Государства Российского и моих интересов. И что в интересах России, в интересах сохранения жизни русских людей, достатка и спокойствия в обществе – держаться как можно дальше от схватки. Теперь я вижу, что ошибался, и следует больше внимания уделить Латинской Америке. Господин Путилов?

– Я дам соответствующие указания, – мгновенно сказал Путилов.

– Вот и отлично. А теперь, господа разведчики, позвольте вас несколько… отвлечь от мрачных конспирологических теорий.

Николай достал устройство Нева… такие в последнее время носили очень многие, что-то вроде сотового телефона, но на абсолютно ином принципе. Сотовый телефон постоянно на связи, но его можно отследить через вышки сотовой связи. Это устройство работает через wi-fi, зону коллективного Интернета, которая в городах охватывает уже все улицы и общественные здания. Это менее удобно, чем сотовый телефон, потому что, если абонент на природе, вне зоны покрытия – до него не дозвониться, но зато через устройство Нева абонента выследить невозможно, оно пассивно и никаких сигналов не подает. Кроме того – с этого устройства можно выйти в Интернет, посмотреть сводку событий, курсы акций на бирже, набрать какое-то сообщение с помощью виртуальной клавиатуры, сделать фотографию и короткий видеоролик и многое другое.

– Итак… господа разведчики и шпионы, двадцать восьмое марта этого года, двойной теракт в Багдаде, восемьдесят убитых, больше двухсот раненых. Четырнадцатое апреля – еще один теракт, на сей раз в Константинополе, больше шестидесяти погибших. Первое мая – поджог портового терминала в Карачи. Полностью дестабилизировалась обстановка в Афганистане, мы вынуждены вести там бои и имеем только за этот год двести шестьдесят семь погибших – это только военные, я не считаю гражданских и местных жителей, которые тоже мои подданные, вашу мать! – Николай говорил негромко и спокойно, но это яснее всего показывало, как он взбешен. – Мы обещали принести мир на Восток, но его там нет! Я обещал принести мир Империи – но его нет и в помине! Теракт за терактом, взрыв за взрывом! Все это – дело рук генерала Абубакара Тимура, который стал из тирана, который тиранил и терроризировал целую страну, героем сопротивления! Все это – дело рук британцев, которые на своей территории создали террористические лагеря, весь север Индии буквально кишит террористами! Я могу получить базы для нашего ВМФ на западном побережье Африки и вывести свой флот в открытый океан. Я могу послать людей на Луну и приказать готовить там постоянный лагерь и проекты добычи гелия-3. Но я ничего не могу сделать с террористами, которые убивают мой народ!

Это было не просто упреком. Это было обвинение нам, дворянам, в бездействии и пренебрежении интересами Государства и Престола. Путилов – дворянин в первом поколении, я – потомственный дворянин, но это обвинение в равной степени тяжело для нас обоих.

Для Путилова – обычным было бы сказать «работа ведется», в принципе, так говорит любой чиновник, который делает какую-то работу, тратит казенные деньги, а результата пока что не видно. По моим расчетам, Путилов был в фаворе, но он не осмелился это сказать. И правильно – потому что такие слова – признание в собственном бессилии.

– Итак, господа, полагаю, я вывел вас из конспирологического угара? В таком случае я готов выслушать ваши предложения по ситуации, реально угрожающей России.

Путилов не осмелился посмотреть на меня – потому что в таком случае он бы себя унизил и еще раз расписался в собственном бессилии и в том, что я как профессионал – выше его. Но он молчал, и я знал, что он ждет моего слова.

– Ситуация с исламским терроризмом, – сказал я, – и нашей борьбой с ним напоминает мне охоту машины на комара. Конечно, если машину разогнать сильно, и если комар окажется в это время над дорогой, на нужной высоте, его просто размажет по радиаторной решетке или лобовому стеклу. Но чаще всего – комару удается увернуться. А вот мы – тратим изрядное количество бензина, вынуждены часто ремонтировать машину и рискуем кого-то сбить при резком маневре и превышении скорости. Ласточка, подвижная, умная и быстрая – расправится с комаром в два счета, потому что это ее пища. При этом все, что ей потребуется, – это пара взмахов крыла.

Николай снова забарабанил пальцами по столу, давая понять, что раздражен и ждет конкретики.

– В девяносто втором году нашей группе удалось расправиться с опаснейшим террористом того времени по имени Осама Бен Ладен, причем мы вышли на его след и уничтожили меньше, чем за месяц… да что там за месяц – за пару недель. Это была наша пища, точно так же, как пища ласточки – комары. Мы делали то, что считали нужным, никого не ставили в известность о своих планах и имели поддержку. Полагаю, что в этом случае следует поступить так же. Небольшая группа профессионалов, не привязанная ни к каким бюрократическим структурам, не отчитывающаяся ни перед кем, при необходимости преступающая закон – потому что генерал Тимур и его люли преступают его вольно и при любой возможности. Плюс поддержка – опытная группа спецназначения, мобильная, расположенная на передовой базе или на авианосце. Собственный транспорт, чтобы ни у кого не простить, и средства разведки. На этом – полагаю, все.

– Да, полагаю, все, – сказал Николай Третий, – и полагаю, что вы, сударь, сумеете сформировать такую группу.

– Да, безусловно.

– Тогда – я жду письменного вхождения на мое имя. Что нужно, в каком объеме, когда. Мне надоело слышать про терроризм, это то, что мешает нам двигаться дальше. Я все сказал, господа…

Мы с Путиловым встали. Николай пошел к двери, махнул рукой, приказывая Путилову следовать за ним. У самой двери остановился.

– Две вещи. Первая – вы, князь, можете оставаться в этом доме столько, сколько сочтете нужным. Вторая – вы, господин Путилов, выделите группу толковых людей, чтобы проверить подозрения князя Воронцова. Лучше всего – пусть этим займется контрразведка МВД, а вы проверьте людей, которые будут этим заниматься. Обвинения, выдвинутые князем Воронцовым, чрезвычайно серьезны, это обвинения в заговоре и государственной измене. Мы не можем пренебрегать такими сигналами и обязаны сделать все для безопасности России…


Несмотря на то что Николай позволил мне оставаться в Ливадии – я решил выехать отсюда на следующий же день. Пару дней я решил провести в Воронцовском дворце в Одессе, а дальше – вероятно, надо будет посетить Санкт-Петербург и направляться на Ближний Восток. Или – в Афганистан, возможно даже, в Белуджистан, в Карачи.

До Одессы я доехал быстро и не без лихости – экипаж баварских моторных заводов, пусть и несколько устаревший, это позволял. Сворачивая во двор своего дворца, я заметил стоящие у парадного машины. Это еще кого принесло…

Машин было три. Все три – бронированные «Интеры», часто встречающиеся на Востоке у нефтяников и газовиков. Такими же машинами пользуются спецслужбы – им не приходится отчитываться за расход топлива.

Подошел к первому же «бодигарду», прикрепленному, стоящему на ступенях. Интересно – кто их вообще пустил сюда.

– Чем обязан?

– Ваше высокопревосходительство?

– Собственной персоной. Чем обязан?

– Вас ждут, ваше высокопревосходительство. В доме, в гостиной. Дама.

Ксения… Вот только ее тут и не хватало…

– Их Высочество?

– Не могу, ваше высокопревосходительство, извините.

Хотя… странная для Ксении манера визита, она предпочитает принимать гостей, а не наносить визиты. И странный кортеж… она почему-то с небрежением относится к армии, к безопасности, вообще ко всему к этому. В ее понимании это что-то вроде игры… детский сад, только автоматы настоящие. Она считает, что любого противника можно перехитрить, переинтриговать, подавить морально и разорить.

Машинально пригладив волосы, вошел в гостиную – это скорее не гостиная, это холл, как в петербургских домах, по этикету в отсутствие хозяина дома гостю или гостье вполне позволяется переждать здесь. Уже не такая молодая, но все еще потрясающе красивая женщина в строгом сером костюме от Дреколла, поставщика двора Габсбургов, с бриллиантовым шифром фрейлины Двора отвернулась от окна, у которого она стояла…

Юлия…

Я ненавидел… не ее, себя – потому что, когда я ее видел, я терял над собой контроль. Это и в самом деле так… не для красного слова сказано. Говоришь… и вдруг понимаешь, что не думаешь, что говоришь. Делаешь… и вдруг понимаешь, что не думаешь, что делаешь. С Ксенией, матерью моего сына, была подростковая интрижка, переросшая во что-то большее и закончившаяся ребенком… да и неумеренное желание Ксении контролировать и интриговать… она до сих пор помнила и навещала меня… даже в госпитале навещала только для того, чтобы проверить – не порвался ли еще поводок. А вот с Юлией было другое… то, что я описал.

– У тебя интересная машина… – сказала она, – редкая. Откуда она?

Машина у меня и впрямь была интересной и редкой. Вряд ли в Крыму была еще одна такая, а может – и в Империи. Коллекционный экземпляр, спецзаказ. «Олдсмобайл 98 Ридженси Брогэм», модель восемьдесят второго года, черный металлик с хромом, в максимальной комплектации, с обтянутым кожей верхом, с декоративными спицами на колесах и покрышками с белой боковиной, с заказным кожаным салоном вместо тканевого, с дополнительными хромированными деталями. Это от отца… отец был американофилом, имел друзей среди американцев и заказал эту машину. Но поездить на ней не успел: когда она прибыла в Крым – отца и мать взорвали в Багдаде. Террористы. А может – и не террористы. Я не верю официальной версии, и кто это сделал – обязательно дознаюсь. А потом – расквитаюсь…

– Это от отца. Он не успел на ней поездить. Его убили…

Пришел в себя я, когда мы были уже в малой гостиной и перед нами – стоял серебряный поднос с чайным набором. Что было до этого, какие глупости я сказал и какие сделал – не помню, хоть пристрелите…

– Майкл был у тебя? – спросила она, глядя мне в глаза. У нее была такая манера – смотреть прямо в глаза… Ксения, наоборот, избегала такого. Господи… только вот сейчас этого сравнения не хватало. Еще ляпну лишнее…

– Был. Он уехал?

– Да.

– Напрасно.

– Он уже взрослый…

Я помолчал, подбирая слова.

– Мне… не хотелось бы, чтобы он занимался тем, чем занимается.

Юлия улыбнулась.

– Отец – вице-адмирал флота, разведчик. Мать… кем он может быть, как ты думаешь?

– Именно поэтому.

Да уж…

– Как он относится ко мне?

– Сам спросить не мог?

– Спросил.

Юлия помолчала, собираясь с мыслями.

– Я ему объяснила… как смогла. Но ты должен понять – он американец. Стопроцентный, настоящий американец. Мы с тобой – что бы с нами ни произошло, были и останемся русскими. Он же американец… пусть он знает русский язык, какое-то время прожил здесь – он американец, и ему… сложно все это понять.

– Ты рассказала ему про Бейрут?

– Рассказала…

Вопрос в том, как это понять. То, что произошло в Бейруте, – это не служение Родине, это кошмар. Это какой-то злой вихрь, изломавший, искалечивший наши судьбы, разрушивший наши ориентиры и моральные ценности, сделавший нас… Мы все – после Бейрута не станем прежними, потому что что-то сломалось. Сломалось там, в Бейруте, и этого уже не исправить. Мы дорого заплатили за Бейрут.

И продолжаем платить.

– И как он это воспринял?

– А сам как считаешь?

Черт…

– Я попытался дать ему понять… Не знаю, что из этого вышло. Не знаю, что вообще из всего из этого выйдет.

Не знаю, сколько я сидел в каком-то оцепенении – пока рука Юлии, коснувшаяся моей руки, не вывела меня из морока.

– Может, займемся делом…

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду дело…

Юлия сдвинула в сторону поднос, положила на стол небольшой, изящный, ручной работы портфель – и только сейчас я заметил, что он у нее есть.

– Я приехала по делу. Из Санкт-Петербурга.

– Какому делу?

– У него есть имя. Генерал Абубакар Тимур.

Святые отцы…

– Какое отношение ты имеешь ко всему к этому?

– Такое. Его Величество, Николай Третий, призвал меня ко двору. И объяснил, что моя работа не закончена. Он… умеет говорить убедительно. Так что теперь я – не только фрейлина Ее Величества. Но и начальник отдела специальной документации министерства иностранных дел в ранге товарища министра. И тайный советник при Дворе.

Я достал устройство Нева – купил по дороге, уже подключенное, начал набирать номер.

– Не надо…

Вот уж – нет. Я тоже – человек.

– Слушаю, – раздался знакомый голос. Wi-fi теперь был везде.

– Подонок ты, – только и смог сказать я.

Николай расхохотался и повесил трубку.

Наверное, это и в самом деле смешно. Со стороны.

А вообще – Николай изменил кадровую политику отца очень сильно. Отец укреплял институты и держался проверенных кадров. Николай тасовал людей, как карточную колоду, а на институты и стабильность ему было наплевать. Его принцип, как я уже понял, – не человек для должности, а должность для человека, он подбирал не людей на должность – а просто людей, а потом давал им полномочия, при необходимости безжалостно кроя и перестраивая бюрократические структуры. От этого – как я уже успел понять – в чиновном Петербурге зрело недовольство – привыкшим сидеть в тихом болоте чиновникам было неуютно. Все помнили отдел специальной документации по Герштейну, Евсею Ароновичу, хитрому и осторожному еврею, который любил прикидываться этаким еврейским добрым дядюшкой – но тем, кто на это купился, было не позавидовать. Он досидел на своем месте не до пенсии, а до инсульта, после чего его сменил на его посту его товарищ[10], Моисей Тамаркин, тоже еврей еще тот. Ему еще сидеть и сидеть было – но, оказывается, Его Величество имел на этот счет совершенно другие виды. Теперь – ОСД возглавляет очаровательная фрейлина двора, и все воспринимают это как дикость или очередной фаворитизм, перешедший границы. А на самом деле у Юлии едва ли не лучший опыт, чем у меня… почти двадцать лет работы на холоде[11], в самой сердцевине североамериканской политической машины. Конгресс САСШ, Госдепартамент, министр обороны – сердечный друг и самое логово неоконов. Внешность не слишком умной барышни, очаровательный английский акцент… и двадцатилетний опыт выживания в волчьей стае. Ох, не завидую тем, кто пойдет против нее.

– Зачем все это?

– Я должна передать тебе исходные данные. Ты же должен с чем-то работать.

– Я не об этом. Только не говори про патриотизм.

Юлия пожала плечами.

– А что ты предлагаешь? Роль глупой потаскушки при дворе? Бессмысленное и бесполезное времяпрепровождение по клубам и великосветским салонам?

– У тебя есть дела.

– Это и есть мое дело.

Интересно… с чего это я решил, дурак набитый… что я тебя хоть на секунду знаю.

– Хорошо. Господин куратор. Приступим.

– Я не куратор. Я просто должна передать тебе данные… по просьбе Его Величества, высказанной приватно. И в дальнейшем помогать тебе. У тебя не будет куратора, насколько мне известно.

Конечно, будет… Путилов, кто же еще.

– Я выскажу Его Величеству просьбу… приватно… чтобы моим куратором была ты.

– Давай, приступим. Иначе я забуду, зачем пришла…

Следующие два часа мы посвятили изучению глобальной террористической сети, которой бывший министр безопасности Персии накрыл весь Восток.

Вероятно, опорными точками для создания сети послужили разведпункты САВАК – бывшей шахской разведки. Они были по всему Востоку, опорные пункты, если с запада на Восток – Танжер, Бейрут, Могадишо, Аден, Ар-Риад[12], Александровск-на-Востоке, Багдад, Тегеран, Кабул, Пешавар, Кветта, Карачи, скорее всего – Дели и Бомбей. Это только главные пункты – шахиншах не жалел денег ни на разведку, ни на уничтожение своих противников за границей. Так – сеть намного обширнее, и глупо думать, что ее можно накрыть разом. Скорее всего – информация разделена между множеством людей, и единственный способ узнать что-то на самом деле ценное – это захватить генерала Тимура. Хотя я не был уверен, что и он сам все знает… на его месте я бы делегировал полномочия и требовал результатов – но без раскрытия сети даже мне. В этом случае – сеть становится непобедимой, потому что ее всю – не знает никто.

Ее называли – цепь. По-арабски Ас-Сильсиля. Она отметилась практически во всех террористических действиях в регионе последнего времени, единственным крупным городом, где не было ничего подобного, – был Тегеран. Тут… самолюбие несколько взыграло, сам себя не похвалишь, никто ведь не похвалит… именно я начинал там ставить систему безопасности с приоритетом на электронное слежение и на превентивную ликвидацию главарей и организаторов террористических банд. Ублюдки любят посылать приказы на дисках, на флешках… они надевают маски, садятся на ковер, ставят за спиной автомат, вешают флаг с шахадой и читают смертные приговоры исламской шуры… но ублюдки даже не подозревают, сколько информации можно выдоить с одной вот такой флешки, с одной записи теракта, обстрела колонны… мы их все скупали, проверяли сотовые телефоны задержанных. Тот, кто засветился на таких вот записях, уже мертв, только он не знает об этом. Голос… который можно сравнить с базой данных, случайно попавший в кадр человек, здание, фоновый шум, отражение от окна того, что видно на улице, – этого достаточно, чтобы пойти по следу. А приговор всегда один: террористам – смерть.

Но Ас-Сильсиля – это что-то особенное. Каждая ячейка распределяет деньги и дает задания – но сама очень редко в чем-то участвует, не ставит себя под удар. Некоторые ячейки легализованы под видом исламских фондов и фондов помощи беженцам, они официально собирают деньги на гуманитарную помощь, на помощь беженцам, им передают часть собранного закята[13].

– Вы пытались требовать объявить эти организации вне закона?

– Нет. А зачем?

– Умница…

Совершенно правильное решение. Вне закона их все равно не объявят, в других странах нет такого антитеррористического законодательства, как у нас, это мы уже несколько поколений живем в состоянии вялотекущей террористической войны, сначала с коммунистами, потом с исламистами. А вот те же самые фонды и организации – поймут, что они раскрыты… новые создать несложно. Если же мы ничего в отношении их не предпринимаем… официально – можно играть дальше. Сел играть в шахматы – играй в шахматы, а не размахивай руками. Тем более если до носа партнера – все равно не дотянешься.

Юлия при слове «умница» недовольно посмотрела на меня. Она всегда была такой… самостоятельной, ценила свободу… еще до того, как уехать из России, она уже была американкой, по крайней мере, наполовину.

Но организация крайне серьезная. Мне пришло в голову, что ее, скорее всего, готовил не сам Тимур, ее готовили задолго до этого, с ведома и при полной поддержке шахиншаха. Как инструмент дестабилизации всего Востока и последующего создания Империи. Империи пророка Махди.

– Мне это кое-что напоминает.

– Что именно?

– Аль-Каида.

Юлия кивнула, она серьезно смотрела на меня.

– Я это тоже заметила. Очень много схожего с Аль-Каидой Бен Ладена. Возможно – все это – дело рук одних и тех же людей, конструкторов систем. Мне кажется, что кто-то извлек уроки из разгрома Аль-Каиды и постарался учесть их все.

Кто… а Тимур и есть. До назначения на пост директора САВАК и министра безопасности он ведь чем-то занимался, верно? Этим и занимался. А на пост директора САВАК его перевели не просто так – Махди вот-вот должен был появиться, и шахиншах расставлял актеров по местам. Каждый должен был сыграть свою роль в чудовищной мистерии, которая, даже сорванная, – стоила жизни миллионам.

А может быть – генерал спецслужб Абубакар Тимур, учившийся у нас, в России, и был одним из настоящих создателей Аль-Каиды?

Эх, Каха Несторович, Каха Несторович… Как же тогда прозевали шахиншаха и все его осиное гнездо. Как же могли тогда купиться на его льстивые заверения в верности и обещание порядка, который наводился кровью и немыслимыми беззакониями. Минутная слабость, нежелание связываться и ворошить осиное гнездо его сына, Александра Пятого, – какой кровью потом обернулись! Конца-краю этому не видно! Правильно сказано в Библии – что может быть общего у добра со злом? Минутное согласие со злом, нежелание бороться со злом – обернулось Бейрутом девяносто второго и Тегераном две тысячи второго. Только сейчас я начинаю понимать, что в событиях в Бейруте – виноваты были не только англичане с американцами. Но и мы тоже. Потому что дали укорениться злу.

– Это и был Тимур. И сэр Джеффри Ровен. Люди могут умирать… но дело их продолжает жить. Финансирование.

– Что?

– Что у них с финансированием? Британии сейчас явно не до того, они в долгах как в шелках, у них разрушена вся страна, погиб флот. Кто их финансирует? Как? Это не просто – нужны расходы, которые может себе позволить либо казна, либо очень богатый человек. Кому это надо? Узнаем – накроем всю цепь.

– Мы подозреваем… Есть несколько точек. Константен и Танжер. И Золотой берег, эль-Аюн.

– Офшоры…

– Точно. Все упирается в офшоры. Но деньги очень большие, мы пытаемся их отслеживать.

– Поможешь мне в этом.

– Слушаюсь, мой господин…

Теперь уже я посмотрел на Юлию, прямо в глаза.

– Тебе это не идет.

– Я знаю…

– Останешься сегодня? – сам не знаю, зачем ляпнул я.

Юлия долго смотрела на меня, потом приложила палец к своим губам. Затем к моим.

– Не опошляйте то, что есть, сударь. Я ведь могу и согласиться…

И ушла…

Николаю я звонить не стал. Вместо этого я напился. Отличный способ начинать новое дело – с пьянки. Напился я так, что на следующий день с трудом вспомнил, кто я есть. Но все остальное – я помнил.

Не забыть…


Танжер
Лето 2013 года

Говорят, что неправильное опохмеление может привести к длительному запою. Наверное, это и в самом деле так – не проверял. И проверять не хотел.

Вообще – давно так не закладывал. Как-то так привыклось, что спиртное не решало ни одну из моих проблем – и потому я давно не употреблял его. Максимум – пару-тройку шампанского и коктейлей на приеме или неофициальной вечеринке. А вот сейчас напился всерьез, до одури.

Проснувшись утром, спросил кофе и выпил три больших кружки, одну за одной, потом долго стоял под контрастным душем, то обжигающе-горячим, то ледяным. Придя в себя, взял походный набор вещей, заказал по Интернету билет в Бейрут и отправился в аэропорт. По дороге остановился – и кое-что послал экспресс-почтой на ящик до востребования, который я тоже заказал по Интернету… хорошая вещь Интернет. Мест почти не было, причем мест не было в высшем классе. Придется лететь эконом – хорошо, что недалеко.

В Бейруте, красующемся новыми небоскребами и ослепительно сверкающими куполами торговых центров – их почему-то полюбили строить с зеркальными панелями, последний, в виде громадной горы, построили в Верном – я доехал из нового аэропорта до старого, на самом берегу, на метропоезде, двигающемся по проложенной над дорогой линии со скоростью сто километров в час. Взял экскурсионный билет до Танжера на дирижабль… дело в том, что для экскурсионных поездок не спрашивали паспорт, просто покупай билет и лети. Здесь же, в интернет-кафе, заказал два обратных билета из Танжера с открытой датой: один в Константинополь, другой в Берлин. Город был чужим, мало ли как обернется. Деньги есть, да и не так это дорого стоит.

На этом маршруте – работали невообразимо огромные «Слоны», которые только в экономическом классе могли вместить до восьмисот человек в свою двухпалубную кабину и часть их моторов, а так все оборудование – приводилось в действие за счет специальных тканевых батарей, покрывающих сверху весь дирижабль. Здесь же, в экскурсионно-представительском варианте, он вмещал всего триста человек, к услугам которых было три палубы, в том числе специальная смотровая для любителей острых ощущений – даже с открытой галереей. Когда пришло время – автоматический лифт доставил нас на причальную вышку, длиной в восемьдесят метров, и стюарды развели нас по положенным местам. Приметой нового времени была арка, через которую были вынуждены пройти мы все. Террористы не дремали – и только дьявол знает, где они нанесут очередной свой удар.

Кресла в дирижаблях совершенно не были похожи на самолетные – здесь все было отделано под старину. Благородное мореное дерево, кожаные кресла, столики с напитками. Дирижабль летел относительно медленно, всего девяносто километров в час на крейсерской скорости, обычно держали километров восемьдесят. Полет на нем – был похож на полет на ковре-самолете: ни шума моторов, ни тесноты, ни воздушных ям. Дирижабль был слишком большим, чтобы с ним что-то случилось – если, конечно, не умыслят зло террористы.

Здесь, конечно же, был wi-fi, я достал нетбук, подключился. Проверил сперва нужные места – там, где меня могли ожидать сообщения, потом начал просматривать новости – все то же самое, ничего необычного. Мир то ли развивается, то ли катится ко всем чертям, то ли и то и другое одновременно. Потом – зашел на страноведческий сайт, начал изучать Танжер – пока виртуально, по спутниковой карте высокой четкости.

Танжер был городом-государством, не относящимся ни к одной нации, но находящимся под покровительством Франции. Африканской Франции, естественно. Он находился в чрезвычайно выгодном с географической точки зрения месте – в Гибралтарском проливе, отделяющем Средиземное море от Атлантического океана – поэтому сам Бог велел ему быть крупным и хорошо оснащенным морским портом. Он им и был, но не только.

В политическом отношении Танжер представлял собой свободный город и находился под покровительством Франции, хотя французские законы здесь не действовали и хотя он располагался на территории Испанского Марокко, неотъемлемой африканской территории Королевства Испания. У него не было собственной армии – зато здесь были расквартированы части французского Иностранного легиона численностью в две роты, полиция здесь была своя – но здесь же было представительство французской Сюрте. Которое что-то делало… но справиться с Танжером, наверное, не смог бы и весь Иностранный легион в полном составе.

Танжер был главным финансовым и операционным центром всей нелегальной деятельности в этом регионе мира, примерно таким же, как Гонконг или Могадишо, этаким средиземноморским Гонконгом. В России – оплотом контрабандистов и торговцев наркотиками, главным центром по отмыванию денег считался Бейрут – но операции в Бейруте и близко не шли в сравнение с тем, что творилось здесь. Его конкурентами были Касабланка, Рабат и Канарские острова, где тоже были порты и хватало всякой преступности – но это не шло ни в какое сравнение с Танжером. Дело в том, что в Танжере не было нормального законодательства и не было нормальных законодательных органов, чтобы принять новые законы. Танжер управлялся мэром, который выбирался не жителями, а городским собранием из двадцати человек, каждый из которых представлял какой-то финансовый или криминальный клан. Законы не принимались, потому что невыгодно было их принимать: гражданское право здесь, например, регулировалось Гражданским кодексом Наполеона 1802 года, а суды – работали на прецедентной системе права. Хотя и опирались они в своей работе на кодексы – но трактовали их, как хотели. Здесь до сих пор не существовало наказаний за многие известные в современном мире преступления – такие, например, как отмывание денег. Не было здесь и налогов – точнее, они были, но были минимальными, потому что ни армию, ни полицию содержать не приходилось, а органы власти здесь были минимальными и по численности, и по влиянию на жизнь города.

Танжер был главным центром доставки и распределения кокаина на всю Европу и на Российскую Империю, точно так же, как героин распространялся из Гонконга и Могадишо. Кокаин считался этаким аристократическим наркотиком, менее опасным, чем героин, – исключительно потому, что его надо было вдыхать, а не вкалывать в вену. До двадцатых годов он и вовсе был разрешен: бонбоньерку с кокаином брали, отправляясь в высшее общество[14]. Кокаин производился в Южной Америке и перебрасывался сюда по воде и по воздуху, перехватывали хорошо, если пятую часть наркопотока. В самом Танжере располагались штаб-квартиры крупнейших преступных организаций европейского континента – прежде всего французских, итальянских и сицилийских, были и русские, и германцы. Они – твердо держали в своих руках розничную торговлю – конечное распространение, наиболее выгодный кусок. В аристократической и богатой Европе кокаин стоил три, пять, а то и десять цен нью-йоркской улицы, латиноамериканские кланы не раз и не два пытались прорваться на европейский рынок самостоятельно – но это никогда не заканчивалось чем-либо иным, кроме большой крови. Латиноамериканцы просто не знали местных правил и не могли играть по ним: бывшие и действующие сотрудники спецслужб на твоей стороне и работающие как часы машины гестапо и русского МВД – против тебя глобальные системы слежения и идентификации, применявшиеся ранее против террористов, но теперь работающие и против наркоторговцев, многолетние, выстраивающиеся поколениями связи. Торговец в Марселе, крупном центре наркораспространения на континенте, не купит у незнакомого человека, предложи он хоть какую цену – потому что продавец может быть тайным сотрудником гестапо. Торговец в Кельне не продаст незнакомому человеку, потому что и он может быть агентом гестапо. Латиноамериканцы просто привыкли к другой игре… более открытой и бесшабашной, они пытались диктовать условия здесь и налаживать контакты – но были схвачены гестапо так быстро, что не успели даже понять, что происходит. И схватили с санкции танжерских кланов, которые просто сдали лезущих не в свое дело чужаков – до единого. Полиции тоже было в какой-то мере выгодно существование status-quo… всех наркотиков, которые идут сюда, не перехватишь, но наличие кланов, устанавливающих монопольно высокую цену, имеет многие преимущества. Высокая цена ограничивает наркоманию среди бедных… у бедняка просто не хватит денег на дозу, и вовлекать его не будут, потому что не окупится – денег нет. Употреблять будут только люди с деньгами, те, которые не пойдут на улицу с ножом добывать деньги на дозу. Да и то в небольшом количестве – потому что высокая цена ограничивает объем потребления. Кланы самостоятельно регулируют проблемы между собой, не допускают эксцессов, бандитских стычек и перестрелок на улицах. Они стараются выглядеть добропорядочными бюргерами или месье, создавая банки, вкладывая деньги в недвижимость, в другие легальные предприятия, – и тем самым они способствуют оживлению и развитию экономики. Согласитесь: это куда лучше, чем бандитские игрища колумбийцев и мексиканцев на улицах с перестрелками средь бела дня и несовершеннолетними наемными убийцами: вот почему на мексиканцев, пытавшихся проникнуть в Европу, местный преступный мир и гестапо обрушились, как тонна кирпичей с десятого этажа строящегося дома.

Вот таким был город Танжер, стоящий во главе всего. Гнездо организованной преступности, порт и одновременно – один из лучших курортов региона. Тебя здесь не ограбят местные подростки на улице и не обсчитает официант в таверне – потому что мелких жуликов могут вывезти в пустыню и бросить там связанными. Или вывезти в Атлантику на катере – в качестве приманки для акул. Там, где гнездовье орлов, – воробьям делать нечего…

Подали ужин на серебряных, а не пластиковых подносах, не так, как в самолете. За дижестивом мы собрались компанией: двое высокопоставленных приказчиков из Русско-Азиатского банка, товарищ управляющего из Донского, еще несколько человек из разных товариществ и обществ, трое военных, включая меня, – хотя я не совсем военный, я – флотский. Разговор – конечно же, о делах, о восстановлении после Второй мировой, о проникновении русского капитала в Африку и Латинскую Америку, о возможности торговли и открытия производств. Правильный капитал – всегда идет рука об руку с военной мощью, а правильное государство – всеми силами поддерживает экспансию своего капитала. Теперь, с наличием военных баз в Африке и перспективами в Латинской Америке – настала пора трогаться в путь и капиталу. Без экономического завоевания – военные победы не имеют никакого смысла…

Так что не зря, ох не зря, нас, военных и флотских, пригласили в свою компанию деловые, и не зря – накрывали стол: за один этот разговор о своих нуждах и чаяниях им у себя премии немалые выпишут…

Потом – погасили свет, и мы устроились в кроватях на верхней палубе, а кто – и в выдаваемых по потребностям гамаках, как на стародавних судах. Летим, как плывем… хорошая все так штука, дирижабль…

В Танжер мы прибыли сразу после завтрака, утром. Дирижабль плыл над танжерским заливом, приближаясь к причальной вышке на холме Монтань. Внизу – безумие белых парусов и солнечные зайчики линз – дирижабль для многих был по-прежнему в диковинку…

В двадцать первом веке живем, господа…

Не выходя из аэропорта, я набрал телефонный номер из общественной кабинки. Собственно говоря, только ради этого я сюда и прилетел – ради одного телефонного звонка и возможной встречи. Генерала Тимура не найти просто так: нужны союзники. Причем – союзники с той стороны баррикад, которые имеют возможности действовать не совсем легальными методами и которых не воспринимают как государственных служащих. Такие союзники у меня были… возможно, были. Возможно…

– Манхэттен-банк, добрый день…

Конечно же, это был секретарь. Глупая кукла, которая сидит в присутствии и всем говорит именно это – добрый день. Телефон я нашел в адресной книге, а название конторы – в документах Отдела специальной документации МИД. У нас здесь есть консульство.

– Добрый день, сударыня. Извольте пригласить месье Микеле Альвари к аппарату.

– Не уверена, что он на месте, месье, возможно, вам будет удобнее поговорить с менеджером, он…

– Ничуть не удобнее. Мне нужен именно месье Микеле Альвари.

– Я посмотрю… как вас представить?

– Никак. Напомните ему про случай в Нью Эйдж Арена. Нью-Йорк, год назад.

– Извольте немного подождать, месье.

Микеле этот случай должен был помнить. Тот случай, когда он схватился с тремя совершенно потерявшими страх неграми, а потом – с ними пришлось разбираться уже мне – должен был заметно повысить его самооценку и самоуважение. А для итальянцев – это очень важно, в отличие от русских, им очень важно, что о них думают другие люди.

Трубку взяли быстро.

– Слушаю вас… – это был Микеле.

– Это я, Микеле…

– Дон Алессандри…

– Не называй имен. Я в аэропорту, можешь заехать? Есть дело.

– Не вопрос, дон Алессандри. У вас все нормально?

– Да, все в порядке. До встречи.

Я повесил трубку первым.


Работая в Нью-Йорке в такой опасной и скользкой сфере деятельности, как оказание частных охранных услуг и торговля оружием, – нельзя не иметь дело с сицилийской мафией, которая пустила корни в этом городе еще в конце позапрошлого века. Сицилия – жестокое место, место, где смерти больше, чем земли, а умереть в постели от старости – невиданная роскошь. Долгие годы сицилийские крестьяне, спасаясь от кровной мести или просто желая лучшей жизни для себя и своих детей, на последние деньги покупали билет на пароход и в трюме, в каюте без окон, третьим классом отправлялись через океан. На той стороне океана – их никто не ждал, они встречали чужое, равнодушно или даже враждебно относящееся к ним общество, говорящее на другом языке: наверх надо было пробиваться зубами и когтями. Но им было не привыкать – ни пробиваться, ни голодать, ни работать на работах, которые не будет делать уважающий себя абориген. Как и у себя на родине, на Сицилии – они сбивались в стаи, селились в одних и тех же домах, потому что вместе выживать было легче. Они не спускали никому оскорблений на Сицилии, поддерживали обычай кровной мести – и не видели оснований к тому, чтобы менять свои привычки здесь. Так в Новом Свете появились люди, которые «отличались сдержанностью и зловещим спокойствием – эти черты отличали каждого члена организации, от князя и до последнего крестьянина – издольщика». Так говорил о мафии человек, который в тридцатых годах побывал на Сицилии и видел все своими глазами.

Мафия не росла сама по себе – ей дали укрепиться. Вырасти из просто организаций итальянских мигрантов – в параллельную власть, располагающую гигантскими деньгами, иногда сравнимыми с государственным бюджетом. Сначала – мафия поднялась на законе Уолстеда, или на сухом законе, – его отменили не потому, что он был неправильный, а потому, что у государства не было сил обеспечить его выполнение, потому что Америку наводнили шайки дерзких и жестоких преступников, перемещающихся на быстрых машинах хот-род[15], вооруженные армейским автоматическим оружием и вступающие в бои не только с полицией – но и с мелкими подразделениями регулярной армии. Основные сливки от сухого закона сняла именно мафия, открывшая по всей стране десятки тысяч подпольных распивочных: мафиози были организованны, жестоки, они охватывали всю страну и имели достаточно денег для того, чтобы закупать крупные оптовые партии спиртного. Потом, годах в пятидесятых, до этого мафия притихла, в основном вкладывая деньги уже в легальный бизнес и продвигая идею центров игровых развлечений – появилось новое Эльдорадо, сулившее прибыли, многократно превосходившие те, которые мафия получала от торговли спиртным. Кокаин…

Директором ФБР с 1921 по 1974 год в САСШ был Джон Эдгар Гувер – но он возвысился еще раньше, когда возглавлял ведомство Генерального инспектора при министерстве юстиции США, а это было еще в десятых. Гувер стал родоначальником и архитектором всей классической системы правоохранительных органов САСШ, создателем Федерального бюро расследований и Специальной разведывательной службы, первоначально просто ответвления от ФБР. До Гувера – министерство юстиции даже не могло вести досье на подозрительных граждан – это считалось нарушением прав личности. В стране не было нормальной разведки[16], не было федерального правоохранительного органа – с преступниками боролись местные шерифы и полицейские управления городов, да сыскное бюро Ната Пинкертона, которое и было настоящим прообразом ФБР. Когда Гувер умер – фактически на своем рабочем месте, – в стране сложилась мощнейшая, не уступающая сыскной полиции и гестапо система внутреннего сыска, где хранилось досье на каждого американского гражданина. Именно Гувер в тридцатые и сороковые сыграл поистине выдающуюся роль в предотвращении еврейско-коммунистического мятежа в САСШ и приходе к власти троцкистов-коммунистов. В условиях тяжелейшего экономического кризиса подобный исход событий был вполне возможен: несколько миллионов американских семей голодало, забастовщики вели бои с американской армией и полицией, угрожая самому существованию государства[17]. Но вот мафию – Гувер не видел в упор, ФБР выпускало один меморандум за другим, где утверждала, что численность всех мафиозных группировок в стране не превышает… одной тысячи человек. Только после смерти Гувера, в семьдесят восьмом вышел шокировавший нацию меморандум, в котором численность мафиозных группировок оценивалась в полмиллиона человек, а бюджет мафии – в сто миллиардов долларов в год…

Мафия была частично побеждена в восьмидесятые и начале девяностых, когда президентами были Фолсом и Меллон-старший. Первый удар по мафии был нанесен законом RICO – Racketeer Influenced and Corrupt Organizations Act, закон о коррумпированных и попавших под влияние рэкетиров организациях. Закон, не совсем соответствующий Конституции и основополагающим принципам права, он позволял конфисковывать и сами такие организации, и их собственность без прямой связи с криминальным бизнесом.[18] Второй удар, даже двойной, был нанесен со стороны криминального мира – были отменены поправки о сегрегации[19] и допущено резкое разрастание мафиозной активности в соседней Мексике. Это привело к быстрому, в течение всего десятилетия, появлению и разрастанию до организаций национального масштаба негритянской мафии и скопища латиноамериканских мафий. На место уже остепенившихся итальянцев приходили другие преступники, они были молоды, голодны и злы.

Итальянская мафия мимикрировала. Больше – считалось бесчестием заниматься наркотиками, мафия перешла из откровенно нелегальных сфер бизнеса в полулегальные. Городские подряды, выигрываемые по высоким ценам, вывоз мусора, службы такси, прачечные, ресторанчики. В новом веке – мафия специализировалась уже на исключительно легальных подрядах и делах, просто делаемых за счет коррупции, подкупа и разложения государственного механизма. И за счет того, что бизнес, подконтрольный итальянцам, не платил дань негритянским и латиноамериканским бандформированиям.

Семья Альвари наследовала одной из пяти семей Нью-Йорка – Страччи, и входила в Комиссию – высшее объединение мафиозных главарей страны, где пять семей считались чем-то вроде высшего совета, определяющего мафиозную политику страны. Сама семья Страччи – развалилась под ударами ФБР и «Черных братьев» – в восемьдесят втором несколько негритянских боевиков ворвались на свадьбу и открыли автоматный огонь. Уцелевших собрал под свое крыло капореджиме семьи, Онофрио Альвари. После того, как он взорвал бомбу в одной из негритянских церквей во время службы и совершил еще несколько жестоких расправ над негритянскими официальными и неофициальными лидерами – его стали звать дон Онофрио Альвари. Он же – унаследовал место Страччи в Комиссии, высшем совещательном органе североамериканской мафии.

В Нью-Йорке я имел деловые отношения практически со всеми семьями, конечно – чисто деловые. Но только с доном Онофрио они переросли еще и в дружеские. Я не был членом одной из семей – для русского это было почти невозможно – но это не мешало регулярно получать мне приглашения на все семейные праздники Альвари и играть с этими людьми в карты и другие игры, в какие умел.

Зачем я был нужен дону Онофрио? По разным причинам. Во-первых, я был опытным разведчиком и специалистом по безопасности – и это значило, что я мог достать самые современные системы противодействия прослушиванию, которые давали возможность спокойно жить и разговаривать. Североамериканцы, даже военные, так и не смогли расшифровать действие нашей системы подавления, основанной на скользящих помехах и нелинейных алгоритмах – а это значило, что бизнес дона Онофрио был хорошо защищен, и судебного преследования бояться не стоило. Для всех своих офисов дон Онофрио приобрел специальные машинки для уничтожения документов, которые их просто дематериализовывали, и систему компьютерной безопасности за десяток миллионов долларов. Эта система безопасности включала в себя мощный файерволл, через который не могли пробиться лучшие специалисты ФБР, систему коммерческого шифрования, разработанную для русских банков, которую можно раскалывать до морковкина заговения, и систему ключа. Как только человек уходит – он запускает процесс выключения компьютера, и система отрезает от базы данных кусок, помещая его во флеш-карту – и теперь, даже если компьютер изымут, если он попадет к расшифровщикам – они ничего не смогут сделать, если у них не будет оригинального ключа и пароля. И, естественно, систему электронного противодействия прослушиванию помещений. Думаю, агенты ФБР, занимающиеся прослушиванием социальных клубов в Бруклине, – сказали в мой адрес немало ласковых…

Во-вторых, дон Онофрио даже в старости был довольно любознательным человеком. И ему просто доставляло удовольствие дружить с русским дворянином, который для него был – как человек из иного мира. У дона Онофрио было четыре сына и две дочери – и они почти всегда присутствовали на семейных торжествах: по-моему, дон Онофрио просто хотел показать им, как должны выглядеть и действовать нормальные люди. Пусть он сам был закоренелым преступником – но своим детям он такой судьбы не хотел…

Зачем это было нужно мне? Для влияния, для чего же еще. У меня перед Североамериканскими Соединенными Штатами нет никаких обязательств, я просто делаю бизнес и приобретаю нужные контакты. Контакты, которые пригодятся потом либо лично мне, либо Империи в целом, друзей, которые в жизни никогда не бывают лишними.

К тому же – я искренне считал и продолжаю считать, что лучше всего иметь такую преступность, как семья Альвари-Страччи, чем такую, какую и мне довелось повидать. Мексиканские кланы и картели – с перестрелками на улицах, настоящими уличными боями, с обстрелами полицейских участков из пулеметов и гранатометов, с несовершеннолетними убийцами, которым нет и четырнадцати, но у которых на счету по несколько десятков трупов, с горами кокаина и золочеными пистолетами. Или «Черные братья» – горящие дома, растерзанные, убитые, избитые, изнасилованные люди и разломанная серверная с оборудованием за миллион долларов – которое толкнут на базаре за пару тысяч, чтобы выручить деньги на дозу. Как говорится в одной хорошей песне: «Что тебе нужно – выбирай!»


Примерно через двадцать минут – я увидел пробирающуюся к зданию ВИП-терминала целую колонну. Огромный, удлиненный «Майбах», который в местной тесноте города-государства был как слон в посудной лавке, и следом за ним шел громадный, черный, увешанный хромированными кенгурятниками «Форд Экскурсион» – самый большой гражданский внедорожник в мире. Наш «Егерь», даже с самым удлиненным кузовом – и то был меньше его. Такие машины в городе, где большинство ездило на европейских микролитражках, – были вызовом и обществу, и конкурентам. Впрочем – это был самый безобидный вызов из возможных.

Через зеркальное, односторонней видимости окно я наблюдал за тем, как из «Майбаха» вышел Микеле – возможно, уже дон Микеле, потому что старший в этой семье, Пьетро – категорически отказывается иметь дело с каким бы то ни было криминалом и публично отрекся от семьи – а для итальянцев это как нож острый. Микеле был одет так, как одеваются боссы мафии – черная рубашка и белый галстук, костюм темно-серый, почти стального цвета – а не белый, как у латиноамериканцев. Впрочем, латиносы всегда отличались дурным вкусом и еще более дурным нравом. Микеле окружала охрана, выглядящая вполне профессионально. Открыто она оружие не держала – не та масть, но вот чемоданчики я узнал. Нажал на кнопку на ручке – и у тебя в руке автомат.

Пора идти…

Прямо у машины – обнялись, как это было принято у итальянцев, в отличие от американцев, они не соблюдают личную зону полтора метра и всегда хотят обнять старого друга, которого давно не видели. А вот целоваться по русскому обычаю не стали – у итальянцев поцелуй между мужчинами считается признаком педерастии.

– Доброго здоровья, дон Алессандри. Как долетели?

– Спасибо, прекрасно. Доброго здоровья и тебе, дон Микеле и твоей семье. И удачи в делах, каким бы они ни были.

– Я не дон.

– И я тоже. Не забывай об этом.

– Как же тогда вас называть?

– Можешь – просто по званию. Я вице-адмирал русского флота. В отставке.

Про себя подумал – «наверное». В САСШ – я редко упоминал свое звание, чтобы не вызвать излишнего любопытства и вопросов. Там все знали мой дворянский титул, и этого было достаточно.

Микеле отступил в сторону:

– Прошу.

Кто-то попытался взять у меня из рук чемоданчик – но я вежливо оставил его при себе. А то мало ли…

В «Майбахе» – эту же марку машины предпочитал и я – было прохладно, темно, в отличие от жаркой улицы, здесь поддерживалось строго двадцать два градуса. Кресла здесь были – как высшем классе в самолете, они даже раскладывались в некое подобие шезлонга, и можно было поспать…

– Не ожидал вас здесь увидеть, синьор… – сказал Микеле.

– Прилетел дирижаблем.

Микеле понимающе кивнул. Все данные из аэропорта о прибывающих – моментально попадают туда, куда надо. Город полностью под контролем мафии, намного хуже, чем Лас-Вегас.

– Как поживает уважаемый дон Онофрио?

– Он купил ферму. И расширяет ее. Занимается скотоводством. Здесь есть хорошие места для этого.

Микеле помолчал и добавил:

– Мы простые люди, синьор Алессандро. Родом из крестьян, поэтому моего отца и тянет так к земле и простому крестьянскому труду.

– Честному, заметь, труду.

– Да, честному, синьор.

Что касается последнего – то я в это не слишком верил. С дона Онофрио станется отправлять кокаин в Европу в замороженной говядине.

– Я вижу, вам удалось выбраться сухими из воды, да, Микеле?

– Да, синьор. Лучше не спрашивайте… Люди говорили, что вы выступили на стороне власти и погибли.

– Меня не так просто убить. Хотя меня вывезли оттуда едва живого.

Я не стал уточнять – откуда именно.

– Вы странный человек, синьор Алессандро. Зачем вы защищали власть, ведь это – не ваша власть и не ваша земля?

– Откуда ты знаешь?

– Не ваша, синьор, – повторил Микеле.

Может, и в самом деле – не моя. В драке самая лучшая позиция – наблюдать со стороны, как дерутся другие. Но не говорить же правду…

– Видишь ли, Микеле, я дворянин и офицер. В этом качестве я должен действовать во благо Родины и Престола и предпринимать все возможные действия к усилению Империи. Великобритания – наш вековечный враг, это страна, которую населяют подлые и злонамеренные люди, причинившие много зла моей стране. Поэтому я и воевал не столько за Североамериканские Соединенные Штаты, сколько против Великобритании, потому что враг моего врага вполне может быть моим другом. Особенно если сам захочет подружиться. Точно так же и Российская Империя – вступила в войну не на стороне САСШ, а против Британской Империи. Мы победили ее – и теперь будем делать все, чтобы она не смогла подняться. Потому что, если она поднимется, – будут новые войны и новые злодеяния, понимаешь?

– Да… – кивнул Микеле. Все-таки он тоже в душе – оставался очень простым и бесхитростным человеком. Это капореджиме, советник – должен окончить университет и быть хитрее самого Макиавелли. Дону – достаточно быть жестоким и ничего не прощать.

– Как вас здесь приняли?

Микеле зловеще улыбнулся:

– Наша семья, дон Алессандро, не нуждается в том, чтобы ее кто-то принимал. Мы сами приходим туда, куда считаем нужным. И мы пришли сюда не вчера, понимаете?

Понимаю… Значит, у семьи уже были дела в Танжере, и когда в САСШ стало действительно жарко – они просто перебрались сюда.

– Возвращаться не собираетесь?

– Пока непонятно, что будет, лучше держаться от всего этого подальше. Да и отец – говорит, что за Африкой – будущее, двадцать первый век.

Возможно, что так оно и есть…

Немного отвлекаясь – а знаете, почему Микеле оказал мне такое уважение и встретил лично в аэропорту? Нет, не потому, что мы с ним знакомы и как-то раз набили морды трем неграм, стоя спиной к спине. А потому, что я вице-адмирал Русского флота. И потому, что у нас на атлантическом побережье Африканского континента строятся две крупные постоянные базы ВМФ и ведутся переговоры еще об одной. Здесь, в Танжере, да и во всех других местах, контролируемых преступными синдикатами, – важно не то, что ты есть, а то, какое впечатление ты производишь на людей. Возможность безнаказанно, раз за разом совершать преступления, не неся ответственности, – базируется на страхе и уверенности окружающих в том, что это так и должно быть. Микеле встретил меня столь демонстративно именно потому, что в аэропорту явно были наблюдатели от других кланов. И уже вечером – они будут знать мое имя и звание. И тогда возникнет вопрос: какие отношения у семьи Альвари с русскими. Нужные люди – вспомнят, что я и в Нью-Йорке поддерживал отношения с Альвари более чем просто деловые. И теперь – если кто-то из конкурентов захочет затронуть деловые отношения семьи Альвари – он поневоле задастся вопросом: а чем ему это может грозить? Ничем? Или семья Альвари – в какой-то мере представляет интересы русских в регионе, и, затронув Альвари, ты затрагиваешь русских? Это принципиально важный момент, и для многих он может стать тем самым камнем на чаше весов. Так что – Микеле заплатил бы мне, если бы мог и осмелился предложить – чтобы я приехал к ним в Танжер.

– Твой отец мудрый человек, Микеле. Жизненно мудрый…

Микеле ничего не ответил. Но я знал, что похвала ему приятна.

– Как ваш бизнес здесь? Процветает?

– Если бы… Толкаемся локтями. Скоро ферма отца будет приносить больше дохода, чем банк. Слишком много людей на одной квадратной миле суши…

Мигая фарами, взревывая клаксоном-крякалкой, наш небольшой конвой пробился через городские пробки, подкатил к блокпосту. На нем стояли бойцы Испанского иностранного легиона, я наблюдал с интересом…

Все было проще, чем я думал. Мигнув фарами, «Майбах» вырвался из общей очереди на обочину, покатился, вздымая в воздух столбы пыли, «Форд» не отставал. Никто и не подумал нас остановить для проверки, испанский легионер просто поднял перед нами шлагбаум, и мы прокатились дальше – без очереди…

– Зачем только шлагбаум поставили… – сказал Микеле, – десять тысяч песет в месяц…

– Это много? – поинтересовался я, потому что не знал курса песеты.

– Достаточно… На машину хватит…

И в самом деле много…

За Танжером – было уже испанское Марокко. Какая-то серая, выжженная солнцем земля чередовалась с зелеными рощами и серо-бетонными прямыми, как стрела, полосами акведуков. Дорога была хорошей, бетонной, со стальными отбойниками. Мы пролетали мимо деревенек и маленьких городков – архитектура типично ближневосточная, с плоскими, а не островерхими крышами, без чердаков, сами здания – одно не похоже на другое, лепятся чаще всего к склонам холмов. Тут же – безумие зелени, работают системы орошения. Марокканские фрукты ценятся во всем цивилизованном мире, производят тут и неплохое, напоенное африканским солнцем вино.

Потом – мы прошли еще один блокпост, и теперь перед нами – было уже Французское Марокко, которое ничем не отличалось от испанского, только тут было еще жарче. Орошение тут было почти что сплошное, куда ни глянь – серые трубы, наполовину закопанные в землю…

Потом – мы свернули с дороги и, проехав примерно с километр, – подкатили к воротам. Тут уже стояли не легионеры – а явно что бандиты на североамериканском, новеньком «Шевроле Тахо» неуместного здесь черного цвета. Машина откатилась в сторону, пропуская нас, – и я увидел коров.

Это были африканские коровы, не совсем такие, как наши. Круторогие, цвета глины, больше, чем наши, – они стояли под солнцем, подобно скульптурам, и щипали траву, которая выживала под солнцем только благодаря орошению…

– Твой отец держит скот на воле?

– Да, как это делал его дед. Зато мы продаем их мясо втридорога, как мясо свободных животных, оно хорошо идет…[20]

– Разумно…


Дона Онофрио мы нашли во дворе. Он был одет в старую рабочую одежду синего цвета, большую соломенную шляпу, он давал задание стоящим перед ним черным пастухам на чистейшем сицилийском диалекте итальянского, и те слушали его с большим почтением. И кажется, даже понимали его…

Закончив давать указания и отправив пастухов властным жестом руки, дон Онофрио повернулся к нам. Его загорелое лицо было счастливым… возможно, на склоне лет человек все-таки понял, как приятно заниматься честным трудом.

– Алессандро! Микеле! За стол, за стол…

В тени большой веранды – стоял стол, за который мы и сели – у веранды не было пола, и ножки стола и стульев, на которых мы сидели, стояли прямо на земле. Какая-то девчонка из местных, чистенько одетая и очень даже недурно выглядящая, – принесла нам лимонад. Лимонад здесь – это не то, что обычно пьют из купленной бутылки, – а напиток с настоящей водой из колодца, с настоящим соком только что выжатого местного лимона и с настоящим льдом из ледника. Приносившая напиток девушка лукаво подмигнула мне и улыбнулась…

Микеле толкнул меня локтем.

– Мы зовем ее heartbreaker, разбивательница сердец. Отец, конечно же, хочет подобрать нам невест с Сицилии…

– Микеле! – провозгласил дон. – Веди себя, как подобает.

Микеле замолчал.

– Что вы скажете о нашей ферме, синьор? – спросил дон Онофрио, потягивая напиток.

– Скажу, что нет ничего лучше, чем работать на земле, дон Онофрио.

Дон Онофрио просветлел лицом.

– Вот! – наставительно сказал он, подняв палец. – Все эти акции, облигации, учет векселей и валютный обмен, все это не стоит коровьего дерьма, вот так то! Люди всегда будут хотеть есть! Люди всегда будут пить молоко, есть мясо и апельсины, пить лимонад, как это делаем сейчас мы! И земля… пока она продается, ее надо покупать, потому что Господь не даст нам другой земли! Слышишь, Микеле, что я говорю?

– Слышу, дон Онофрио… – смиренно отозвался Микеле.

– А все эти бумажки… что сейчас стоит Уолл-стрит? Плевка не стоит…

Дон Онофрио прошептал какое-то проклятье, и я понял, что потери семья все-таки понесла.

– Это чрезвычайные обстоятельства, – сказал я.

– Это жадность! Жадности до земли… до денег… до власти. Каждый из нас должен кушать свой кусочек хлеба с оливковым маслом и говорить Господу: спасибо за прожитый день и за пищу, которую он послал нам. Кто откусит большой кусок и будет есть его жадно, как свинья, – тот подавится и умрет!

За лимонадом последовало кое-что более серьезное, уже настоящая еда. Куски серого, ноздреватого, явно домашней выпечки хлеба, который надо было есть, предварительно обмакнув краем в мисочку с натуральным оливковым маслом, и еще было мясо. Мясо было копченым и нарезанным тонкими ломтями, оно было похоже на испанский хамон, но если хамон едят, отрезая от окорока, – то тут оно было нарезано.

– Вкусим плоды сей благословенной земли, – сказал дон Онофрио, – и возблагодарим Господа за пищу, которую он послал нам.

Дон Онофрио, как старший за столом, прочитал молитву, после которой мы хором сказали: «Аминь» – и принялся за еду. Мы последовали его примеру.

После этого – нам принесли тарелку риса с морепродуктами, которые были выловлены недалеко отсюда: рис был приправлен какими-то местными африканскими специями, он не был похож на тот, что я ел на Ближнем Востоке. После этого – мы выпили еще холодного лимонада. После чего, увидев, что дон Онофрио распоряжается об очередном блюде, я запросил пощады. Итальянцы очень много едят, и просто удивительно – как не толстеют…

– Здесь не растут оливки, – сказал дон Онофрио. – Матерь Божья, здесь не растут оливки. Что бы я ни делал, как бы ни поливал их, они растут какими-то жесткими и без сока. Как может хозяйство настоящего итальянца быть без оливок, вот скажите мне…

– Вероятно, каждому фрукту своя земля, дон Онофрио.

– Да, да… Но я не могу вернуться на родину, там меня ожидает ордер на арест. Бедные дети, они не заслужили того, чтобы навещать отца в тюрьме…

Уважительная причина.

Без помощи сына дон Онофрио поднялся и заковылял к дому. Воздух буквально звенел от жары…

– Как он? – Я показал взглядом на дона Онофрио.

– Нас с тобой переживет… – несколько непочтительно ответил Микеле.

Внутри большого, полностью перестроенного поместья, все было так, как и в домах на Сицилии, – только пол все же деревянный, а не земляной. Простая, грубоватая мебель, белые, чистенькие занавески на окнах, в которых даже не было стекол, – только ставни, чтобы закрывать их на ночь. Фотографии на стенах…

Дон Онофрио сел за стол, чуть отставив ногу, в которой была искусственная коленная чашечка, со стуком прислонил к стене палку.

– А вот теперь можно поговорить о делах… – сказал он.

– Я приехал издалека и нуждаюсь в дружеском совете, дон Онофрио… – сказал я.

– Друзья на то и существуют, чтобы дать дружеский совет, коли в том будет необходимость.

– И возможно, за помощью, но сначала за советом…

– И помощь… какой разговор между настоящими друзьями.

Слова про дружбу не должны были обманывать – здесь просто так ничего не делается, и за любую помощь придется расплачиваться потом. Но если тебя считают другом – то помочь, конечно же, помогут…

– Моя страна страдает от террористических нападений, дон Онофрио. Взрываются бомбы, гибнут люди, вся вина которых заключается в том, что они оказались не в том месте и не в то время. Разве это не infamia?[21]

Дон Онофрио показал рукой знак, разрешающий продолжать.

– Государство, точнее, государства – могут позволить себе наличие анклавов, таких, как Танжер. Анклавов, в которых нет четко установленных правил и выигрывает самый сильный и самый хитрый – как зверь в джунглях. Но государство может себе позволить существование таких анклавов только до тех пор, пока оттуда не исходит системной угрозы самому существованию государства и общества. Если она есть – государство просто обязано вмешаться.

– Это угроза?

– Нет, это констатация факта. И призыв к самоочищению. Нужны ли вам – хавала и исламские экстремисты в вольном городе, скажите мне, дон Онофрио?

– В Городском совете нет ни одного из тех, о ком ты говоришь.

– А вне его? Разве Городской совет не должен заботиться о том, что происходит за стенами ратуши?

Дон Онофрио немного помолчал, собираясь с мыслями и подбирая слова для ответа.

– Видишь ли… мы знаем о том, что что-то происходит. Что-то – потому что мы не хотим знать, что именно. В нашем государстве действуют правила: ты можешь заниматься всем, чем угодно, пока это не мешает другим. Мы знаем о том, что в городе есть люди, которые… недолюбливают власти. Но они не приносят никакого вреда нам, и мы – не приносим никакого вреда им. Мирное сосуществование.

– Один человек, дон Онофрио – и это был мудрый, повидавший жизнь человек, сказал: «Нельзя позволить ядовитым змеям свить гнездо в твоем саду даже при наличии молчаливого соглашения о том, что вместо ваших они будут кусать соседских детей. Рано или поздно они вернутся и покусают вас и ваших детей»[22]. Я не пытаюсь вам угрожать, потому что это бесполезно, и я знаю об этом. Я взываю к вашему здравому смыслу. Эти люди – к ним нельзя относиться, как к обычным людям, потому что это религиозные фанатики и террористы. Религиозные фанатики и террористы! Вы, дон Онофрио, и те люди, которые давно живут в этом городе, – в своей жизни руководствуетесь деловыми и христианскими мотивами, поэтому с вами можно договориться. Мы, русские – руководствуемся теми же самыми мотивами, а вот эти – нет. Эти люди ненавидят мир, в котором живут, с ними бессмысленно о чем-то договариваться – это все равно, что договариваться с собственным палачом: смерть, мучительная или не очень – все равно неизбежна. Эти люди не руководствуются деловыми соображениями, для них все, кто не такие, как они, – подлежат смерти, если дать им волю, они убьют всех нас. Посмотрите, что они натворили в Бейруте, в Тегеране, в Кабуле. Это были нормальные города, в них жили люди, может – хорошие, может – не очень. Но они ради достижения своих целей, своих идеалов – а они идеалисты – убивали всех, кто попадал под руку. Вы хотите, чтобы это произошло с Танжером? Подумайте, кто придет вам на помощь? У вас нет армии, нет полиции – Бейрут и Тегеран живы только потому, что мы, русские, пришли и выгнали их оттуда силой оружия. Посмотрите, что было в Кабуле несколько лет? Разве этого вы хотите? Разве такой мир вы строите для своих детей?

Было видно, что дон Онофрио напряженно думает. Мои слова – все-таки дошли до него.

– Мы знаем, русский, что это за люди. Не сказать, что мы звали их сюда, но они пришли, и пришли достаточно давно. В этом мире… погрязшем в грехах, должно быть место вере…

– Но такой ли вере?!

– Ты меня не дослушал. Наш город – вольный город. В него может прийти любой. Если в него – придешь, скажем, ты – мы примем и тебя так же, как приняли их. Это все, о чем я могу сказать тебе, русский. Это все.


Обратно – мы возвращались уже по ночи. Микеле был мрачен.

– Это отказ? – поинтересовался я.

– Нет… – сказал он. – Я уверен, что отец заведет этот разговор во время следующего собрания Копполо[23]. Не думаю, что ему сильно нравится то, что происходит в городе. Но никто из нас не имеет права начинать здесь бойню, за это – убьют нас же самих.

– А что происходит в городе? – спросил я.

– Те, о ком ты говоришь, в городе есть, и их все больше и больше. В Танжере – не хватает рабочих рук, и когда-то – эти рабочие руки поступали из Британской Индии. С ее северных провинций. Никто не хотел знать, что думают эти люди и во что они верят, на них смотрели, как на рабов, только и всего. Как на бессловесных рабов. Их завозили французы, их завозили испанцы… в свое время – вообще были мусульманами. Но теперь становится все хуже и хуже. Почему я езжу с таким эскортом, скажи мне?

– Хороший понт дороже денег?

Микеле недоуменно уставился на меня.

– Что есть понт?

Я объяснил, что такое «понт» в Одессе. Микеле расхохотался.

– Это хорошее слово… пусть и трудное для меня. Но нет, дело не в этом. На французских территориях есть Касба, на испанских – Арма де либерасьон. Они нападают… убивают… в Танжере этого нет, но здесь, на французской территории, становится все менее спокойно. Я больше опасаюсь их, чем кого-то другого.

– Почему же не опасается дон Онофрио?

– Он считает, что его авторитета будет достаточно.

– А ты, как считаешь, Микеле?

Вопрос был опасным. Сын не мог идти против воли отца и дона. Но идти – можно было и по-разному.

– Я считаю, что авторитет ничто, если он не подкреплен силой оружия и добрыми друзьями за спиной… – глядя мне в глаза, сказал Микеле.

Я протянул ему руку. Соглашение, хоть и частичное, состоялось.

– Я хочу, чтобы меня здесь правильно поняли. Мы все равно будем заниматься этой проблемой, хотите вы этого или нет. Только из уважения к дону Онофрио и к другим жителям этого города – я навестил вас и рассказал о своих намерениях вместо того, чтобы просто начать действовать. Эти люди – вам не родные, они чужие. Если вы думаете, что Танжер огорожен высокой стеной от всего остального мира… что же, так думал шахиншах Мохаммед, который разместил вокруг своей столицы сорок процентов своей армии. И что произошло с Тегераном? Гнилое яблоко надо выбрасывать из корзины, пока не сгнила вся корзина.

Микеле кивнул, соглашаясь с известной сицилийской пословицей. Даже если дон Онофрио и Копполо окончательно откажут – какая-то поддержка все-таки будет. С русским Престолом они ссориться не будут.


Примерно то же самое время
Итальянское Королевство, Рим
11 июня 2013 года, день рождения Короля

Ах, короли, короли, короли!

Стали вы вдруг неугодными…

Может, для этой поганой земли

Слишком уж вы благородные?!

Ах, короли, короли, короли!

Ах, короли благородные!

Было дано вам, а вы не смогли —

Чучела вы огородные!

Д. Харатьян
Короли

В свой сорок пятый день рождения – Король Италии проснулся в своем замке в холодном поту задолго до рассвета. По привычке он спал отдельно от жены, и защитить его от приходящих в ночи кошмаров было некому и нечему…

Принц Эммануил получил титул Короля Италии Виктора Эммануила V несколько лет назад в возрасте тридцати семи лет. Нет, его отец не умер – он просто отрекся от власти по неизвестным причинам и уехал в Швейцарию, где жил в позорном морганатическом браке с дамой, младше его на сорок лет, журналисткой, от которой успел прижить двоих детей. Державу он бросил на сына – про такие случаи говорят: как эскадрон сдал.

Сын с тех пор не сделал ни единой попытки увидеть отца.

В народе говорили, что они «поменялись местами» – не лучшее, что могут говорить о члене Августейшей Фамилии, тем более о Царствующей Особе. Есть такой нехороший анекдот… подросший отрок врывается в обеденный зал и гневно выговаривает родителям – вы мне больше не указ, я теперь совершеннолетний и прямо сейчас ухожу из дома. Пойду в ночное заведение, пить, гулять и веселиться с барышнями. Отец молча встает… отрок запальчиво выкрикивает – и тебе меня не остановить, papa! А отец и отвечает – да я вовсе не собираюсь тебя останавливать, я с тобой пойду. Вот как-то так… строилась жизнь в итальянском Правящем Доме.

До тридцати шести лет – Наследник большей частью находился либо в Швейцарии, где постигал тайны финансового права, либо в таких местах, как Монако, Марсель, Ницца или германский Баден-Баден. Там он играл на деньги, разбил пару спортивных машин, имел громкие романы с представительницами европейского бомонда – актрисы, певицы, а то и куртизанки высокого класса. Попыток к тому, чтобы хоть как-то вникнуть в дела страны, которой ему рано или поздно придется править, – он не предпринимал. Зато его имя оказалось вовлечено в несколько некрасивых финансовых афер, к которым наследнику европейского престола не пристало бы иметь какого-то касательства.

Вернувшись в Италию по настоянию отца, он меньше, чем через год, принял Престол.

Ознакомившись с делами в своей суматошной, беспорядочной, пропитанной коррупцией, с колониями, которые надо было удерживать монархии, Виктор Эммануил V пришел в ужас, в котором и пребывал по сей день…

Но это не значит, что он ничего не делал.

В Викторе Эммануиле V была черта, которую почти никто не подмечал, но которая составляла все существо его не такого уж плохого правления. У него, как у любого человека с образованием финансиста, доминирующей чертой характера был здоровый, хладнокровный цинизм, а навыки профессионального карточного игрока дали ему навыки мгновенного принятия решений и расчетливость. Это были не слишком плохие черты характера… для Премьер-министра, но не для Короля. Король все-таки должен был быть неким недосягаемым моральным авторитетом. И соизмерять свои шаги он должен был – прежде всего с моралью, и только потом с выгодой – о выгоде должен заботиться Премьер-министр. Но, увы… в Италии не было нормальных премьеров начиная с Муссолини… и кому-то надо было быть этим Премьером. Хотя бы и Королю.

Прежде чем рассказывать, что произошло дальше – немного отвлекусь на историю.

Историю современной Италии нельзя понять без понимания роли в ней прожженного дельца Бенито Муссолини. Коммунист до двадцать первого года, поддерживавший связь с Бронштейном и нелегальной террористической организацией Коминтерн через свою любовницу Анжелику Балабанову[24], – после Первой мировой войны он совершил примерно тот же маневр, что и Борис Савинков, по странному стечению обстоятельств тоже военный журналист. Война наглядно показала, что разделение по линии «свои – чужие» намного актуальнее, чем «бедные – богатые», и никакая справедливость не играет роли, если твоя страна теряет половину своих заморских территорий за один день. Муссолини был в Африке и присутствовал при рождении Четвертой Республики[25]. Он видел, с какой яростью, забыв о классовых и прочих противоречиях, люди, военные и гражданские, сражались за свое детище, за свой дом, который стоял не на жирных почвах долины Луары – а на иссушенной солнцем земле Африки. Позабыто было все и сразу – аферы, споры в парламенте, вражда, разбирательства относительно того, по чьей вине они, одна из самых высокоразвитых наций мира, оказались здесь, на каменистых холмах Африки. Ничего из этого не имело значения – у них была своя земля, какая бы ни была, и они не намерены были ее отдавать ни германцам, ни англичанам, ни даже русским. Рейхсвер поопасался связываться – попробовал на прочность, понял, что тут можно задержаться, и пошел дальше, в глубь Африканского континента, где ждали куда более значимые территориальные призы.

Именно оттуда Муссолини вынес учение о единстве нации, о едином национальном организме, военном и рабочем. Остатки бродившего в его голове марксизма он соединил со своими наблюдениями, полученными в новорожденной Четвертой Республике – и получился национал-социализм. Одним из его символов стал пучок, связка – это восходило к любимым примерам Муссолини: несколько веток можно переломать по отдельности, но гораздо сложнее вместе. Связка по-итальянски – фаши, фашина. Поэтому – строй, который установился в Италии к концу двадцатых, стали называть фашизмом.

При фашизме – Муссолини начал объединять Италию, иногда жестокими методами – но тот, кто считает, что этого не нужно было делать, – взгляните на карту Италии за пятьдесят-шестьдесят лет до этого. Феодальная раздробленность! Были люди, которые еще помнили, как на территории, размером с небольшую русскую губернию, – уживались с десяток государств. А Папская область? Именно Муссолини – придя к власти, резко и жестоко ограничил и власть папы, и занимаемую им землю. Ему были оставлены только Ватикан – крошечный кусок земли в центре Рима – и летний замок Гандольфо. Все другие папские земли – а до этих мероприятий они разделяли итальянский сапог надвое – были реквизированы в пользу Короля. Которому было ни холодно, ни жарко от этого – он просто устранился от управления.

Именно при Муссолини численность городского населения Италии превысила численность сельского и в Италии появилась приличная промышленность. В основном легкая – после оккупации Франции итальянцы удачно воспользовались ситуацией. Но и тяжелая была – например, Муссолини удалось развить до достойного уровня такие отрасли, как кораблестроение, автомобилестроение, оружейное дело. При нем – впервые за, наверное, всю историю современной Италии люди перестали бежать в Североамериканские Соединенные Штаты, как на Землю Обетованную. Тот, кто видел отходящие трансатлантические корабли из итальянских портов с их переполненными, как во время войны, трюмами – поймет, о чем я.

Муссолини нанес сильнейший удар по мафии. Общеизвестно, что Италия, формально единая – на самом деле оставалась (и сейчас остается) поделенной на индустриальный Север и аграрный Юг. Это не формальное деление, на Юге и на Севере существует два разных типа общества: крестьянская община на Юге и гражданское, довольно разрозненное общество на Севере. Муссолини, отдавая явное предпочтение Северу, раз за разом посылал армейские отряды на Юг, разбираться с мафией. Местности, где мафия глубоко пустила корни, объявлялись на военном положении, вместо судов вводились военные трибуналы, озверевшие солдаты в ответ на убийства однополчан создавали карательные эскадроны смерти – из марксизма Муссолини почерпнул, что цель оправдывает средства, и применял это правило с методичной жестокостью. В некоторых местах мафия была разгромлена полностью, на Сицилии – вспыхнуло движение сепаратистов, несколько лет велась гражданская война. История Италии при Муссолини – это история войн, больших и малых, и хотя ему не удалось исполнить мечту о mare nostro[26], он шел к ней, шел последовательно и сделал для нее больше, чем любой итальянец со времен Империи[27]. Надо сказать, что хотя Муссолини, имевший титул Первого министра, подчеркнуто лояльно обращался с Его Величеством, на самом деле он делал все, что в голову въедет, не спрашивая ни королевского совета, ни мнения.

Муссолини погиб в пятьдесят девятом – очередное покушение, явно срежиссированное на Лонг Айленде[28], увенчалось успехом. С этого момента – Италия покатилась в пропасть.

Муссолини оставил после себя систему, которая могла нормально существовать и управляться лишь очень опытным человеком. Одна законодательная власть – девятьсот сорок пять (!!!) парламентариев, из них триста десять сенаторов (в том числе сто пожизненных), вдвое больше депутатов, на треть избираемых народом, на треть выдвигаемых корпорациями, на треть назначаемых Первым министром. Чтобы рулить всем этим, нужны были недюжинная воля, политическое чутье, вера в предназначение – ничего этого у преемников Муссолини не было.

Началось все с нижней палаты Законодательного собрания. Как много видевший в жизни журналист и вообще осведомленный человек, Муссолини знал, сколь разрушительным может быть рабочее движение в первом поколении. Это когда рабочие уже работают на заводах – но помнят деревенскую общинность и спайку. Не желая воевать с рабочим движением, решив опередить события, он приказал создать вместо профсоюзов корпорации, в которых были представлены интересы как рабочих, так и работодателей. Этим корпорациям он бросил кость – в виде права избирать из своих рядов треть депутатов для защиты своих интересов. Корпорации моментально увязли во внутренних разборках, причем рабочие участвовали в них ничуть не меньше, чем работодатели, позабыв о своих классовых (по Марксу) интересах. В итоге – во время правления Муссолини, во время индустриализации Италии, потенциально очень опасного времени – число рабочих стачек не только не возросло, но и снизилось!

Последним резервом Муссолини был актив депутатов, которых он назначал лично. Про него можно было много говорить – но еще никто не смог доказать, что Бенито Муссолини назначил человека на тот или иной пост за взятку.

Что произошло после смерти Муссолини? При своей жизни – он очень ревностно отстаивал права мелких торговцев и ремесленников – настолько рьяно, что из-за этого становился посмешищем в просвещенных кругах. Никто и подумать не мог, для чего это делалось – а ларчик просто открывался. Мелкие торговцы и ремесленники – самый консервативный и антиреволюционный класс в обществе, им некуда бежать, у них есть небольшая собственность, небольшое дело – но за них они глотку готовы перегрызть. Так получалось, что они занимали большую часть главенствующих мест в тех или иных корпорациях – они были храбрее и напористее рабочих, у которых просто не было ни времени, ни сил отстаивать свои права – и, попадая в Палату Представителей, были активом Муссолини. Когда Муссолини умер – защищать мелких лавочников стало некому, правительства менялись с регулярностью смены времен года – и мелкие лавочники переходили на сторону оппозиции, делая законодательную власть неуправляемой. Потом случилось нечто более худшее – корпорации начали распадаться – в них больше не видели средства отстаивания своих интересов, правительство их не слышало. На место корпораций приходили профсоюзы, в которых большинство было за рабочими, в том числе за рабочими, зараженными коммунизмом. Так, за какие-то двадцать лет политический ландшафт страны изменился до неузнаваемости.

В восьмидесятом году итальянские коммунисты попытались взять власть в стране.

Двадцать второго мая восьмидесятого года на очередных парламентских выборах коммунистическая партия Италии получила большинство голосов. Ситуация в стране уже была нездоровой – троцкисты поднимали голову, свирепствовал террор, людей теперь похищали не просто так – а чтобы получить деньги на революцию, это называлось красивым словом «экспроприация». Вместе с голосами профсоюзников и фрондерствующих депутатов – назначенцев – у них получилось большинство в нижней палате парламента.

Двадцать четвертого мая восьмидесятого года Его Величество Король отказался принять председателя КПИ Лучано Спаги, как это предписывает протокол, – для утверждения сформированного коммунистами правительства. По свидетельствам очевидцев – отказ был совершен в грубой, почти хамской форме, недостойной монарха.

Двадцать пятого мая восьмидесятого года Его Величество Король распустил всю Нижнюю палату и отказался назвать дату досрочных парламентских выборов. Было понятно, что и на очередных выборах большинство голосов будет у КПИ, возможно даже, конституционное большинство, учитывая последние события и вызванное этим недовольство народа. В тот же день начались беспорядки студентов – студенты всегда были наиболее радикальной и легкой на подъем частью общества.

Двадцать шестого мая восьмидесятого года Его Величество Король ввел в стране чрезвычайное положение и своим указом повелел главе Христианско-социальной партии (преемницы партии Муссолини) Альдо Мори сформировать правительство, не опирающееся на парламентское большинство.

Двадцать девятого мая восьмидесятого года Альдо Мори похищен на улице, его конвой расстрелян. Как потом окажется, в ловушку его завлекла родная дочь, тайно сочувствующая коммунистам. На улицах появляются войска.

Второго июня восьмидесятого года марешало (капрал) элитного седьмого полка берсальеров Джузеппе Марио Берарди застрелил в спину командира, приказавшего ему открыть огонь по студентам, перекрывшим улицу баррикадой и бросающим бутылки с зажигательной смесью. Это стало прологом к военному мятежу.

Пятого июня восьмидесятого года в перестрелке на улице погибает депутат Законодательного собрания Лучано Спаги. По свидетельствам очевидцев – моряки элитной Десятой катерной флотилии (Дечима МАС) не пытались его арестовать, а просто открыли огонь на поражение по нему и по его людям.

Седьмого июня восьмидесятого года в редакции газеты «Иль Попполо ди Италия» (Народ Италии) раздается телефонный звонок. Грубый, совсем не студенческий голос предлагает прячущимся в редакции от погромов (газета официальная) журналистам выйти на улицу и вскрыть багажник старой белой «Альфасуд», припаркованной напротив. Благоразумный человек, наверное, вызвал бы полицию – в багажнике могла быть бомба – но журналисты бегут вскрывать. В багажнике они обнаруживают труп Мори – беззащитного старика связали и выпустили в него одиннадцать пуль из автомата. Там же лежит прокламация нового движения, которого до этого не было – террористической группировки «Красные бригады». Все это появляется в прессе, вызывая ужас и раскол в стране. Часть фрондерствующих интеллектуалов открещивается от левого движения и заявляет, что это уже слишком. Часть – заявляет, что давно следует перебить всех кровопийц, которые заигрались в политические игры и не прекращая воруют. В продаже появляются футболки с надписью Brigada Rosso, их расхватывают, как жареные пирожки в студенческом буфете. Король в шоке от случившегося – он понимает, что больше никому нельзя доверять, и что он может закончить свои дни так же, как Мори, в багажнике автомашины, изрешеченном пулями. Кризис в стране переходит в неуправляемую стадию.

Шестнадцатого июня восьмидесятого года Король вместе с его приближенными бежит в Милан, а оттуда – в Берн, Швейцария. Оттуда он объявляет, что ни в коем случае не отрекался от трона, а продолжает исполнять обязанности главы государства. Но его уже мало кто слушает. В крупных городах Италии царит всеобщий хаос – на одной улице может идти ожесточенный бой, на другой – защитники свободы могут брататься с карабинерами и солдатами, перешедшими на сторону Временного правительства Джанлуиджи Косто. Косто – левацки настроенный профессор экономики, далеко не все в своей партии его признают, некоторые и вовсе называют его предателем, переметнувшимся на сторону денежных мешков – учитывая его публичные извинения за смерть Мори. Радикальные студенты призывают к продолжению революции и распространению революционного опыта на соседние страны. Появляются – «Красные бригады». Произошедшее сравнивают с освобождением Италии от французов в середине прошлого века, в то же время в Берлине «Ди Дойче Цайтунг» называет происходящее в Риме «угрозой всему цивилизованному миру». Итальянцы не реагируют – видимо, не понимают, насколько это опасно. Позднее происходящее на улицах получит название «Красное лето».

Девятнадцатого июля восьмидесятого года части рейсхсвера со всех сторон вторгаются в Италию – начинается печально знаменитая операция Гладио[29]. Боевые пловцы Опладена захватывают главную базу ВМФ Италии в Таранто, по указанию монархически настроенных офицеров зараженных коммунизмом моряков расстреливают на пирсах десятками и бросают в воду. Парашютно-десантные корпуса захватывают основные аэродромы страны, элитные горные егеря перекрывают северную границу страны, проходящую в Альпах. Морем в страну перебрасываются все новые и новые силы, страна раскалывается на несколько секторов, части, оснащенные тяжелой техникой, блокируют магистрали. Двадцать пятого июля германские парашютисты и элитная, лейбгвардейская дивизия рейхсвера «Великая Германия» начинают штурм Рима.

Уличные бои в городе продолжаются до конца месяца, но отдельные очаги сопротивления остаются до середины августа. Коммунисты уходят в буквальном смысле слова в подполье – в старую систему канализации еще имперского Рима. «Красные бригады» начинают террор – но на сей раз они сталкиваются с немцами, которые просто не умеют сопереживать и тем более отступать. Вводятся драконовские законы, такие, каких и в Африке никогда не было. Молодых людей, пойманных с оружием, – ни слова не говоря, тащат к ближайшей стенке. В университете – студентов сгоняют для просмотра экзекуций левачески настроенных студенческих лидеров. В крупных городах – вакханалия расстрелов и мести.

Международная пресса (особенно британская и североамериканская – у САСШ свои интересы в этой стране) клеймит германский Рейх за жестокое подавление народного восстания. Российская Империя – единственная из мировых держав выступает с полным и безусловным одобрением и поддержкой действий Рейха – здесь знают, насколько опасны народные волнения и коммунизм. Это приводит к недовольству и глухому ропоту в России – слишком кровавым получилось подавление восстания, к тому же все показывают по телевидению, по сути, это революция в прямом эфире. Проходит слух, что германские парашютисты ворвались в Ватикан, осквернили собор Святого Павла – это становится одним из спусковых крючков для нового рокоша в Польше. Российская Империя не успевает вовремя среагировать, и в результате этого рокош 80—82-го годов становится наиболее разрушительным за последние полтора столетия. В Североамериканских Соединенных Штатах – пришедший к власти посредственный голливудский актер Рональд Фолсом произносит знаменитую речь об «оси зла» – в которую входят Священная Римская Империя Германской Нации и Российская Империя. В североамериканской внешней политике происходит поворот на сто восемьдесят градусов – меньше чем через год это обернется попыткой Японского Императорского флота захватить Гавайи и высадиться в Центральной Америке. Отвлеченные кровавыми событиями в Итальянском королевстве, люди не понимают, что мир потихоньку скатывается к ядерной войне.

Восьмого августа Папа Римский, бывший Архиепископ Краковский, выступает с обращением к христианам Италии, а также молится в соборе Святого Павла за гражданский мир и прекращение кровавого насилия. Папу окружают крепкие молодые люди нордического вида, они тоже молятся – как умеют. Получается плохо. Обращение транслируется на всю Италию посредством самолетов-ретрансляторов Люфтваффе, висящих над страной, – нормальные каналы связи разрушены, телевидение ничего не показывает.

Двадцать первого августа восьмидесятого года – в страну возвращается Король. Первым своим указом – он закрепляет за войсками рейхсвера право оставаться в Италии столько, сколько они захотят – своим войскам и своим подданным Король больше не доверяет. Вторым – он объявляет амнистию за преступления, совершенные по первое августа восьмидесятого года. Большей частью – эта амнистия касается тех, кто стрелял в студентов: сами студенты погибли в боях или расстреляны. По стране катится вал террора «Красных бригад» – утихнет он очень и очень не скоро. Легитимность власти нарушена. Посол Его Величества Кайзера Германского Рейха в приватной беседе объясняет Королю, что рейсхсвер не будет делать за него его работу и ему следует учиться самому наводить порядок. Король согласно кивает – с этих кровавых дней в нем поселяется страх, который он не изживет уже никогда…

Принц Эммануил, четырнадцатилетний подросток, был в Риме, когда начался кровавый мятеж восьмидесятого. Четырнадцатилетний подросток, который еще воспринимает мир как ребенок – и в то же время способен делать совсем не детские выводы. Случившееся нанесло ему тяжелую психологическую травму, которая будет с ним всю жизнь. Он помнил забаррикадированные коридоры дворца и зашторенные наглухо окна – с тех пор у него была клаустрофобия, ни в одном помещении дворца не было штор, только легкий, ручной работы тюль. Он помнил, как несвязно бормотал католические молитвы отец, когда они сидели, наглухо запершись во дворце под охраной немногих оставшихся верными карабинеров, и как они бежали в Милан, отец скрывал лицо, чтобы не узнали, и тоже бормотал молитвы… господи, они бежали в фургончике, который использовался для поездок за продуктами для дворца. С тех пор – Виктор Эммануил V почти не ходил к службе, он терпеть не мог бормотания католических молитв. Он помнил страх, какой они испытывали перед народом, перед народом, которым они должны были править – с тех пор Король очень редко появлялся на людях, заслужив репутацию затворника, совсем не ту, которую пристало иметь в шумной Италии. Виктор Эммануил V не уважал своего отца – подсознательно он считал его предателем за то, что тот бежал из страны, а потом – приветствовал появление на итальянских землях потомков готских варваров, разграбивших и сровнявших с землей древний Рим. Он боялся террористов – а те были опасны до середины девяностых, именно поэтому отец отправил его из страны, чтобы с ним не могло приключиться ничего плохого, и в случае, если террористам удастся добиться своего – чтобы был кто-то, кто примет Престол. Вообще, Виктор Эммануил V был совсем не тем монархом, которого пристало бы иметь Италии, только сейчас оправившейся от травм того времени, только сейчас начавшей забывать, кто и кого тогда убил в поисках правды – но, увы, выбора у Италии не было. У Виктора Эммануила V – тоже.

И сейчас – лежа на свежайших хлопковых простынях в одной из спален Палаццо до Квиринале, резиденции итальянских монархов, Король, уже окончательно проснувшийся, – молча и напряженно размышлял.

Он понимал, что его шансы умереть в постели невелики после того, что он сделал. Но он это сделал – и втайне гордился этим…

Впервые за долгое время – у Итальянского Королевства было стабильное правительство, оно существовало уже три с лишним года. Возглавлял его Джанни Алтьери, финансист и телемагнат, чрезвычайно хитрый и изворотливый тип. Он был падок на женщин, все его женщины годились ему во внучки, жена ушла от него, публично обвинив в педофилии, – и все эти перипетии, смакующиеся на страницах итальянских газет, заслоняли намного более серьезные вещи, которые им удалось сделать.

Впервые за долгое время – произошел качественный сдвиг в итальянском Сомали. Мятежный генерал колониальной армии Мухаммед Фарах Айдид был публично прощен – без переговоров, просто прощен, после чего его пригласили к принятию власти в Могадишо. Рассчитано все было чрезвычайно хитро – Айдид, принимая власть, становился врагом для всех своих бывших соратников. Приглашение во власть касалось лишь его одного, и он, как истинный африканец, даже не подумал поделиться властью с кем-то еще: в Африке к власти приходят не за тем, чтобы ею делиться или уступать ее кому-то. В итоге в конце переговоров не итальянское правительство умоляло Айдида, а Айдид умолял итальянское правительство оставить колониальные части в крупных городах Сомали, сохранить колониальную лиру и конвертируемость валюты в нормальную лиру, принять меры к тому, чтобы немногие белые, еще остающиеся в стране, не уезжали. Ставка оказалась правильной – боевики отрядов хабр-гадир стали «законным вооруженным формированием» и принялись уничтожать боевые отряды других племен не хуже, чем итальянские колониалисты. Даже страшнее – потому что в традициях Африканского континента победа над врагом влекла уничтожение всех его мужчин, угон в рабство всех его женщин, захват скота и всего ценного, что только найдется. Итальянцы, по крайней мере, стреляли только в тех, кто стреляет в них, а генерал Айдид проводил политику тотального уничтожения противостоящих ему кланов – его люди делали так, чтобы эти кланы уже никогда не смогли возродиться…

В Триполитании – была нефть, которая до этого поставлялась только одному покупателю – Священной Римской Империи Германской Нации. Причем в необработанном виде – она поставлялась на заводы, принадлежащие Degussa, и там перерабатывалась – одно из злосчастных соглашений, заключенных по итогам восьмидесятого года. Соглашение было заключено на двадцать лет – но и после истечения срока действия по умолчанию действовало. Но правительство Алтьери дезавуировало эти соглашения, опираясь на тайную помощь Российской Империи. Священная Римская Империя была на порядок сильнее Италии – но только не в том случае, когда за ней стоит Российская Империя. А Российская Империя, сама торгующая исключительно продуктами переработки нефти, заявила, что любое независимое государство имеет право вести дела исключительно к собственной выгоде[30]. И только за первый год самостоятельной торговли нефтью доходная часть итальянского бюджета увеличилась на сорок один процент, и на следующий год – еще на двадцать три.

В самой Италии – была подготовлена конституционная реформа, пакет указов лежал на столе в рабочем кабинете Короля. Проект Конституции писали лучшие правоведы, получалось нечто, ни на что не похожее. Права национального собрания оставались теми же, за исключением одного – права формировать правительство (Консулат). Это право переходило Королю, национальное собрание имело право объявить неотзываемый вотум недоверия Правительству – но двумя третями голосов, что при итальянской политической системе почти нереально. Глава правительства в лучших традициях должен был называться Первым Консулом, при нем должен был быть Консулат из семи консулов. Вводилась публичная должность Претора – на нее назначался обязательно гражданский человек, он должен был контролировать и координировать военную и разведывательную деятельность страны. Последнее кое-кому должно было оч-чень не понравиться. Даже тем, кто сегодня будет льстиво лизать его зад. В качестве уступки военным – в Конституции должно было быть прописано, что в случае чрезвычайного или военного положения, вводимого Королем (а в случае насильственной смерти Короля оно вводилось автоматически), – вся полнота власти переходит от Первого Консула и Консулата – к Претору.

Таким образом, вводилась фактически система двух кабинетов министров – военного и гражданского. И передать власть от одного другому одним указом мог лишь Король, что делало его чрезвычайно влиятельной фигурой. А учитывая, как военные и гражданские ненавидели друг друга…

Король вздохнул. О, ненависть, куда же мы без этого греха…

Все. Надо вставать. Сна – ни в одном глазу.

Облачившись в халат и сделав стоявшим у врат королевской опочивальни карабинерам знак молчания, по тихому ночному дворцу Король прошагал в свой кабинет. Включил настольную лампу, сел в свое кресло – оно выглядело, как старинное, но на самом деле было стальным, оно могло послужить укрытием даже от пуль. Из потайного ящичка массивного стола, сработанного еще до Возрождения для Сфорца, – Король извлек папку с документами. Пакет королевских рескриптов, которые и образуют новый конституционный документ[31].

Тяжело…

Как-то неплотно прилегала дощечка, скрывающая тайник. Король нахмурился – сам он поправить этого не мог, надо вызывать краснодеревщика. Да такого, который будет молчать… а где такого найдешь. Сейчас никто не умеет хранить тайны…

Король тяжело вздохнул.

Еще одним его достижением – заметным еще меньше, чем другие, – стало усиление банковской системы Италии. Само понятие – банк – происходит из Италии, banca – это скамья, на которой располагались менялы, прототип сегодняшних банкиров. Итальянцы же – а конкретно Лука Пачоли – изобрели краеугольный камень бухгалтерского учета, двойную запись и баланс. И в то же время – банковская система Италии была в полной разрухе – а вот Швейцария, которая полтора столетия назад была столь нищей, что экспортировала наемников – сейчас была общеизвестной копилкой и мировым финансовым центром.

Конечно, мировой финансовый центр за несколько лет не создашь, у людей долгая память, а там, где мостовые окроплены кровью, и где еще помнят красные флаги на улицах – его точно не создашь. Но Король уже много сделал в этом направлении – и наряду с конституционными намеревался подписать еще несколько указов, о которых никто не знал, потому что готовились они Его Величеством лично. Этими указами вводился беспрецедентный уровень банковской тайны, такой, как в Швейцарии, и даже выше. Номерные счета, векселя и боны на предъявителя, освобождение банков от необходимости раскрывать имена клиентов по любым запросам, разрешение уне фише[32], процедура назначения наследника на средства банковского счета, минуя общую процедуру. Разрешение на биржевую торговлю производными инструментами, в том числе второго и более порядка, расширенное страхование рисков неклассическими инструментами (биржевые страховки), свободный обмен валют. Вплоть до права получения итальянского подданства в случае, если у вас на счете в итальянском банке лежит очень крупная сумма. Этот пакет мер финансовой реформы, проводимой без ведома Национального собрания, – должен был за несколько лет сделать Италию настоящим магнитом для не совсем чистых денег, которых в мире вращается очень и очень много. И чего в этом плохого? Не кто иной, как император Веспасиан, когда его начали стыдить за то, что он ввел плату за пользование общественными уборными, поднес к носу собеседника монету и спокойно ответил – деньги не пахнут.

Да, деньги не пахнут…

Проблема в том, что в Национальном собрании ничего этого не понимают. Это вообще мало кто понимает. Мало, кто понимает, как на самом деле зарабатываются деньги – от булочника, трудящегося в поте лица за проценты банку, до «народного депутата», который за свою жизнь не заработал ни лиры – он всегда получал зарплату. Король представил, какой начнется скандал… почему-то люди очень любят считать чужие деньги, разоблачать взяточников, коррупционеров… господи, вместо того чтобы преследовать того, кто заработал деньги, взяли бы и сами что-то заработали. Злые люди, злые… Даже про него, про монарха, то и дело ходят слухи – что у него состояние сорок миллиардов лир, что он совладелец Agip[33], что у него тайная доля в машиностроительном концерне FIAT – господи, этот подонок Аньели по тихой финансирует социалистов, а люди говорят, что в FIAT совладелец – Король. Да если бы у него было хоть четыре миллиарда лир – стал бы он тащить на себе всю эту помойку, а? Уехал бы в Монако и жил бы там – и пусть тут все огнем горит…

Неблагодарные люди. Ты им добро делаешь, а они…

Король еще раз тяжело вздохнул. Потом – достал из ящика стола электрическую печатную машинку, заправил в нее бумагу. Достал и надел на нос очки – Король в молодости испортил зрение, стеснялся очков и никогда не надевал их на людях. Достал и открыл записную книжку, закрывающуюся на ключ, – туда он заносил свои мысли. Прижав ее пресс-папье, начал печатать проект очередного указа, поглядывая на записи.

А вы говорите – сорок миллиардов лир. Король ночей не спит, работает!


Король кое в чем ошибся – и ошибся смертельно. Он полагал, что политическая игра в Риме – это некое подобие шахмат и проигравший – получает урок и думает о следующей партии. Его ошибкой было сажать за политический шахматный стол военных и вовлекать их в политические игры. А военные, которые за долгие годы противостояния в Сомали стали некоей обособленной общественной группой со своими интересами, которые нашли полное понимание и поддержку в среде итальянских колонистов, которые ненавидели и считали предателями жителей Метрополии, – при проигрыше просто схватили доску и ударили противника по голове. Только и всего…


Итальянское Королевство, Рим
Виа ин Селчи, 88
Командование корпуса карабинеров, штаб
10 июня 2013 года

Одиннадцатое июня, день рождения Его Величества – праздник для всех итальянцев. Дополнительный летний выходной – а итальянцы ценят такие вещи и умеют наслаждаться жизнью. Праздник для всех, кроме карабинеров – именно на них ложится обязанность и организовать военный парад в Риме, и поддерживать порядок в этот день в стране. А порядка, как обычно и бывает во время массовых праздников в Италии, – и близко не ожидалось. Беженцы, анархисты, коммунисты, террористические недобитки, крайне правые…

Командование корпуса карабинеров располагалось в самом Риме, причем не в самом худшем районе. Место это находилось совсем недалеко от Колизея, одной из улиц, отходившей от Виа Кавур, одной из самых известных улиц Рима. Здание это было невысокое, довольно примитивной постройки, неудобное и тесное: в восьмидесятом году оно было разгромлено и сожжено, а потом очень небрежно восстановлено: старожилы штаба карабинеров шутили, что надо бы еще раз разгромить, чтобы дали деньги на ремонт. Улицы тут очень узкие, припарковаться негде даже полицейским машинам. Многие участники совещания – бросали машины, где придется, иногда в километре от нужного места, и добирались пешком. Из всех столиц крупных государств – Рим отличался просто запредельной теснотой и неудобством. Днем – скорость передвижения на машине по городу в среднем составляла шесть километров в час – а в час пик большая часть центра вообще вставала намертво часа на два. Но это были объективные неудобства, с которыми много лет прослужившие в Риме офицеры давно смирились…

Военная часть совещания прибыла вовремя благодаря маленькой хитрости: они собрались на соседней Виа Сфорца, там был штаб Ассоциации парашютистов Италии, и там же, в небольшом кабачке, пропустили по сто граммов доброго красного вина, которое не пьянит, а бодрит. А кто пришел раньше – тот и по две соточки принял. Когда тут были тевтонские варвары – офицер, посмевший явиться на важное совещание даже чуть навеселе, был бы немедленно и сурово наказан: немцы этого просто не понимали. Но сейчас тевтонов не было – и просоленные солью Средиземного моря офицеры не видели поводов отказываться от маленьких радостей жизни. Обнявшись и горланя «Сфорца, Италия», они, словно группа загулявших гражданских, отправились на соседнюю улицу, в штаб карабинеров.

В штабе карабинеров стоящие за дверью часовые попытались проверить документы, но сразу поняли, что это невозможно сделать. Ограничившись проверкой документов у одного из офицеров, капитана Алессандро Маршалди из полка особого назначения ВВС, они пропустили всех по одному документу. Ничего плохого они в этом не видели – а связываться с развеселыми представителями специальных частей, которые разучились себя цивилизованно вести еще в Триполитании и Сомали, – себе дороже.

Но в комнате для совещаний – тут, видимо, раньше был зал для игры в мяч, но его переделали – они наткнулись на бывшего главного маршала[34] Лучиано Скотти, именем которого в берберских племенах Триполитании все еще пугали детей. Главный маршал за годы своей службы уяснил, что где начинается бардак и расхлябанность – там заканчивается армия. И он не только это уяснил, но и вдолбил тысячам призывников[35] – салаг, которые прошли через его руки. И внушил… так сказать, не совсем уставными методами.

Первым получил как раз напевающий веселую песенку Маршалди, да так, что кровь из носа брызнула. Вторым получил свое главный капрал парашютистов Марио Векки, правда, ему удалось увернуться и немного смягчить удар. Почуяв неладное, остальные сержанты и младшие офицеры выстроились у стены. Уже собравшиеся карабинеры в голубой, тоном темнее, чем у авиаторов, форме во все глаза смотрели на разворачивающееся перед их глазами зрелище.

– Стать смирно, сукины дети! – заорал Скотти. – Брюхо подобрать! Вы не в учебке, мать вашу, вы на службе!

– Так точно, господин главный маршал! – рявкнули и те, кто знал Скотти, и те, кто его не знал. В таких ситуациях звание офицера узнается почти телепатически: быть прикомандированным к кухне или к сортиру никому не хочется.

– Так… – Скотти повернулся на каблуках, прямой как палка в свои пятьдесят девять. – Что мы видим, синьоры?! Вы так же будете завтра парадировать перед королем, свиньи в мундирах?

– Никак нет! – рявкнул лейтенант Козими из десантно-штурмового полка…

– Никак нет? А? А почему ты сейчас выглядишь, как свинья, лейтенант, а? Ты выглядишь, как деревенский пастух, выбравшийся в большой город, а? Козел! И это мы покажем завтра Королю?!

– Никак нет!

– А что мы покажем?!

– Выправку и единение наших рядов!

Главный маршал тяжело вздохнул.

– Вольно… Прошу всех к карте…


В Риме не так много места… точнее, вообще нет места даже для нормального передвижения по городу, не говоря уж о парадах. Если же провести нормальный парад, с техникой, с проходом настоящей боевой техники по городу – то Рим, несомненно, встанет, и не на часы, а на сутки, водители в пробках переберут всю родню друг друга до девятого колена, а кое-где и морду лица друг другу начистят, а технику – останется только на пьедестал поставить, потому что из города ей никак не выбраться. Поэтому итальянский парад был довольно скромным по меркам грандиозных торжеств, характерных для Санкт-Петербурга и Берлина. Скорее – все это напоминало развод караулов: пешие части проходили по горбатой Палаццо дель Квиринале, потом – садились на автобусы и выезжали из Рима. Никакой техники не показывалось… техника обычно проходила на параде в Милане и на вассальных территориях: там места куда больше было. Очень ограничено было и присутствие народа на параде – места было очень мало, а надо еще где-то и журналистов разместить. Такого количества средств массовой информации в Италии, как в семьдесят девятом, не было – но все же их было достаточно…

Поскольку места было мало, а Королю хотелось показать все самое лучшее – в Риме обычно парадировали элитные части. Конечно – не полностью, примерно рота от полка – но все же. В этом параде должны были участвовать:

Бордовые береты, первый парашютно-десантный батальон Тоскания;

Девятый десантно-штурмовой полк Кол Мошин;

Семнадцатый полк особого назначения ВВС Италии;

Четвертый полк горнострелков – парашютистов «Монте Червино»;

Двадцать шестой эскадрон легкой кавалерии;

Сто восемьдесят пятый полк десанта – силы глубинной разведки;

Батальон особого назначения Сан-Марко;

Десятая катерная флотилия, легион наземных сил[36].

То есть – практически вся элита вооруженных сил королевства. Были еще части в Триполитании, в Сомали, числящиеся пехотными или кавалерийскими, по выучке и боевому опыту они могли дать фору испытанным частям спецназначения. Но здесь – их не было, к тому же на территориях в день рождения Короля тоже должен был быть парад.

Вместе с римскими карабинерами – представители специальных частей разработали план прохождения парада, точнее – не разработали, а внесли незначительные коррективы в давно утвержденный и отработанный несколькими десятилетиями план. Точка сбора – у Фонтана Треви, одной из известных достопримечательностей Рима, проще было бы, как раньше, у Папского университета – но студенты теперь армию откровенно недолюбливают. Порядок движения колонн, время прохождения точки на Виа Квиринале, где будут ждать автобусы. Боялись террористов, но не только. Надо было все четко рассчитать, чтобы центр Рима не превратился в одну большую пробку, а праздник – в бардак.

Полученную карту с пометками – размножили тут же на старом копировальном аппарате фирмы «Ксерокс». Аппарат этот был настолько старым, что в нем для работы использовался спирт – возможно, поэтому карабинеры не хотели менять его на что-то более современное. Пока печатали – бумага дважды застревала и горела, но на этом аппарате подобное было допустимо.

Маршалди как раз удалось унять кровь из носа. Старик Скотти был столь любезен, что дал свой носовой платок…


В отличие от многих других – у Маршалди была машина, старый «Фиат Панда», который он купил за бесценок, и теперь ему просто лень было его продавать: везет и ладно. Ему удалось оставить его на Виа Урбина, около пиццерии, где продавали настоящую пиццу, приготовленную в дровяной печи. Добравшись до машины, он огляделся по сторонам, затем пошел в пиццерию. Вечером надо было чем-то поужинать, и пицца для этого вполне годилась.

Купив ординарную, дешевую, но сытную пиццу с кровяной колбасой[37] и перебросившись взглядами с продавшей ее девицей, возможно, дочерью хозяина, возможно, продавщицей, Маршалди вернулся к машине. Когда отпирал – кто-то хлопнул его по спине, не соизмеряя силы. Он даже не повернулся, представлял, кто это…

Чья-то рука забрала коробку с пиццей, лежащую на крыше машины. А Маршалди вдруг почувствовал, что его не держат ноги…


Среднего роста, ничем не приметный человек сбросил с плеч легкую, ярко-желтую куртку, какую носят полицейские регулировщики, скомкал ее и сунул в карман. По его опыту – а он у него был огромным – нечто яркое, необычное, запоминающееся сильно отвлекает людей и ничего, кроме этого, они не помнят…

На голову он нахлобучил кепку с изображением дымящейся пиццы – теперь он разносчик пиццы, и у него есть повод спешить. В Риме сквозь пробки не могли пробраться часто даже мотороллеры с багажником, и потому студенты часто подрабатывали, разнося пиццу бегом.

Ловко лавируя в толпе, он побежал дальше, удаляясь от места преступления, которое только что совершил. На перекрестке Урбана и Санта-Мария Маджиоре – нырнул в на мгновение притормозившую «Ланчию». Водитель моментально газанул, чтобы через два десятка метров с руганью остановиться.

Полицейских сирен слышно не было. Полицейские в последнее время, отчаявшись добраться до места вовремя, променяли машины с мигалками на небольшие электротележки, что-то вроде детского велосипеда. Но сейчас им не поможет и это…

– Все в порядке? – спросил водитель.

– Да, – убийца сунулся в коробку, – с кровяной колбасой. Хочешь?

Водитель скривился.

– Нет.

Ему казалось противоестественным – с аппетитом жрать после того, как совершил убийство. Он просто давно не был ни в Сомали, ни в Триполитании… когда зачищаешь деревню, по которой поработала батарея горных гаубиц или племенной отряд хабр-гадир, взгляды на жизнь и на смерть у тебя резко меняются. А есть… есть человеку всегда надо.

– С колбасой… – Складным ножом убийца отрезал кусок и запихал в рот. – Отлично. У Алессандро был хороший вкус, этого у него не отнять. Простой был человек, без юмора.

– Ты о чем?

Убийца хохотнул.

– Эту пиццу купил Алессандро. Я думаю – зачем пропадать добру, так?

Водителя едва не стошнило – хотя он тоже много чего повидал в жизни. Просто СИМ, военная разведка, ведет свой бой обычно в кондиционированной прохладе штаба.

– Так это его?

– Ну да. А что тут такого?

Есть пиццу человека, которого только что убил. Нормально…

«Ланчия» резко свернула в проулок. Остановилась – машины здесь стояли по обе стороны, и третья, чтобы проехать между стоящими двумя, едва не царапала борта стоящих. На мелкие царапины на бамперах и бортах в Риме уже давно не обращали внимания.

– Здесь? – спросил убийца.

– Да.

– Это хорошо…

Убийца отрезал и засунул в рот еще один кусок пиццы. Кто-то другой остерегся бы так есть, пицца очень сытная, и можно разжиреть. Но он знал – что, вернувшись в пустыню, сбросит лишнее максимум за пару недель. Пустыня – лучшее средство для похудения…

Они просто сидели в машине, посреди вечернего Рима. И старались не думать – ни о том, что они уже совершили, ни о том, что только предстояло совершить.

– Это скверно… – не выдержал, наконец, водитель, он ударил кулаками по баранке, чтобы придать вес своим словам. – Совсем скверно.

– Что именно?

– При чем тут был Маршалди?

– Он единственный не согласился.

– И что? Обязательно было его…

– А что – нет?

В машине повисло тяжелое молчание.

– Можно было убедить…

– Убедить… – Убийца понимающе хмыкнул. – Знаешь, у нас в отряде был один козел. Я еще только начинал. Понимаешь… бывает так, что все на хрен идут в ногу, а вот один – не в ногу, и тем он портит все дело. Черт с ним, что он буровил в казарме. Но как-то раз – мы поймали несколько арабов, которые подожгли буровую. А может, и не они подожгли… черт их разберет, этих арабов. У них есть правило: один за всех, все за одного – только никому почему-то не приходит в голову применить это правило к вопросу ответственности за преступления. Ну и этот козел начал выступать, что, мол, мы права не имеем…

Водитель не спросил, что было дальше. Но догадаться было несложно. Было несколько способов. Если рядом побережье – привязывали глыбу каменной соли и топили… соль растворялась, ремни спадали и никаких следов. В пустыне закапывали по горло перед барханом… освободиться все равно не успеешь, раньше умрешь от обезвоживания или захлебнешься в песке. Долгая и страшная война породила немало мастеров убивать. Не воевать… воевать это нечто другое, нет там никакой войны. А убивать…

Ксеноновые фары осветили салон «Ланчии», мигнули два раза…

– Свои? – отреагировал убийца.

– Свои…

Большая «Альфа» остановилась – дальше хода не было. Из-за руля выбрался человек, выше среднего роста, подтянутый, не старше сорока. Он всмотрелся в людей в «Ланчии», приложив ладонь ко лбу козырьком.

– Джанни! – вдруг крикнул он. – Чертов сукин сын.

– Синьор капитан? – удивленно спросил убийца. – И вы тоже с нами?

– С вами, черти, с вами, куда же вы без меня!

Двое бывших сослуживцев крепко обнялись.

– Как вы? Вы ушли из отряда…

Бывший фрегаттен-капитан Мануэле Кантарелла похлопал убийцу по плечу.

– Все отлично. Так… улицу до конца, потом пропустите меня вперед. Я покажу, куда ехать. Все, не тормозим – поехали, поехали!


Они выбрались из Рима – на часах было почти девять вечера, начало темнеть. «Альфа» – уверенно ушла с кольцевой, покатила по каким-то сельским дорогам. Судя по тому, как уверенно вел машину бывший капитан морских специальных сил – дорогу он знал.

– Знаете его? – спросил разведчик, напряженно смотря за ограниченной с обеих сторон плотным кустарником узкой дорогой.

– Да, – сухо ответил убийца, он как-то разом потерял желание разговаривать.

– Давно?

– С тех времен…

Понятно…

Потом – они выехали на какое-то странное место. Странное – потому что по какому-то щучьему велению… или по замыслу кого-то очень умного – дорога вдруг стала широкой, в четыре полосы, по две в каждом направлении, и ровной. Просто удивительное превращение. Видимо, чтобы кто попало не гонял здесь, нарушая первозданную гладкость дороги, – ее перекрывала полицейская машина бело-синего цвета, поставленная поперек дороги.

И что самое удивительное – в конце той дороги виднелся большой четырехдвигательный самолет. Военный самолет – высокоплан, не гражданский. И не североамериканский С-130, какие применяются в итальянских вооруженных силах – а «Юнкерс». Лопасти – сабли, сдвоенный винт, длинный рог системы дозаправки в воздухе – последнего на гражданских самолетах не бывает никогда. Черный цвет и полное отсутствие каких-либо знаков государственной принадлежности. Самолет стоял носом к полосе, готовый быстро взлететь.

Капитан Кантарелла подошел к полицейским, почему-то вооруженным армейскими автоматическими винтовками «беретта», о чем-то коротко переговорил. Завершилось все рукопожатием – причем пожатием не руки, а локтя, что, вообще-то, не приветствовалось[38]. После чего – капитан обернулся к ждущим его двоим.

– За мной!

Вчетвером – один из полицейских присоединился к ним – они неторопливо пошли к самолету. Когда до него оставалось метров сто, самолет вдруг включил посадочные огни, очень яркие. Даже нестерпимо яркие…

– Стоп! – донесся крик от самолета. Это слово звучало одинаково на многих языках мира и часто применялось в армиях цивилизованных государств как одно из слов franca lingva[39].

Капитан поднял руку, вышел вперед. Навстречу ему вышел человек, одетый в итальянскую форму, с итальянским же оружием – судя по головному убору, бордовый берет, силы специального десанта.

Но что-то мешало поверить в то, что это итальянский десантник.

Капитан Кантарелла коротко переговорил с ним. Вернулся к своим людям, напряженно ждущим его.

– Придется поработать, – раздраженно сказал он, – эти сволочи палец о палец не ударили.

Они прошли в хвост самолета, там было еще несколько человек в десантной форме. Грузовая аппарель открыта, грузовой отсек самолета ярко освещен. В нем – полно ящиков на стандартных грузовых паллетах, которые что в любой армии, что на гражданке одного и того же размера, чтобы удобнее было. По надписям на ящиках – было понятно, что это такое.

Капитан Кантарелла прошел в глубь самолета, вскрыл наугад один из ящиков. Вернулся с пачкой патронов, забрал у полицейского автоматическую винтовку. Отсоединил магазин, выщелкал патроны прямо на землю, заново снарядил из пачки. Пристегнул магазин, передернул затвор, вскинул винтовку в небо. Выстрел, еще один. Короткая очередь. Очередь подлиннее. Стая светлячков унеслась в небо, еще светлое, но на котором уже проступали блеклые, летние звезды…

Капитан показал большой палец – годится. Десантники согласно закивали.

Выгрузить груз на землю было очень просто. Как и любой оперативно-тактический самолет, этот «Юнкерс» был снабжен тельфером – электрическим краном, с помощью которого он мог выгружать груз на совсем необорудованных площадках. Один за другим десантники краном вытащили поддоны с ящиками на землю – не меньше двадцати тонн боеприпасов. После чего, не говоря ни слова, они споро погрузились в самолет – и самолет, ревя моторами и поднимая тучи пыли, взлетел с импровизированной взлетной полосы. Не набирая высоту, он полетел куда-то на север…

Они остались одни – на этом отрезке дороги, который кто-то построил именно так, а не иначе. В любой момент мог кто-то появиться… фермер на своем стареньком тракторе, загулявшая парочка на старой машине, ищущая укромное местечко, чтобы предаться телесным радостям на природе. Что с ними будет – не хотелось даже думать. Лес рубят – щепки летят. И если допустимо убить сослуживца, такого же, как ты, который дал неправильный ответ на в шутку заданный под бокал тосканского вопрос… то уж просто случайного свидетеля…

– Таскать эту дрянь всю ночь придется, – вздохнул убийца, – тут тонн двадцать.

– Больше.

– Я подгоню машину. Ей и оттащим с дороги…

– Хорошо, давай…

Заговор вступил в свою заключительную стадию…


Итальянское Королевство, Рим
Фонтан де Треви
11 июня 2013 года

Главный маршал Скотти в своем бешенстве дошел до того, что плюнул в фонтан Треви. Вообще-то, это – одна из главных туристических достопримечательностей Рима, и сюда принято бросать монеты… на счастье. Но главный маршал плюнул туда, потому что иначе больше никак не мог выразить свое раздражение и негодование тем, что происходило.

Полный бардак.

Для того чтобы собраться вовремя – надо было прибыть к фонтану примерно с шести до семи часов утра, дальше – по старому городу было просто не пробраться, несмотря на праздничный, а не будний день. Сейчас на часах было около девяти, но на месте не было и половины участников парада…

А в десять – начало парада…

Главный маршал не был тем, кто отвечал за проведение парада – случись срыв парада, голова полетит прежде всего с генерала Грегораччи, военного коменданта района «Большой Рим». Но маршал был из тех офицеров старой закваски, которые считали себя лично ответственными за все происходящее. И поэтому главный маршал, отчаявшись дозвониться до этого наглеца Маршалди, плюнул в фонтан.

Как это всегда и бывает – солдаты, даже солдаты элитных частей – в безделье распускались и теряли выправку, что было совсем недопустимо. Кто-то покупал ванильное мороженое с тележки – и не только для себя, но и для некоей чернокудрой синьориты, кто-то уже раздобыл бутылочку пивка или того хуже – винца, кто-то курил сигару, а кто-то рассказывал сослуживцам байки, прерывая их взрывами совсем неуместного в такой ситуации хохота.

Невыносимо.

Телефон Капрелли, еще одного негодяя, который посмел вчера явиться в штаб карабинеров навеселе, – тоже не отвечал. Вместо стандартного звонка – один из новомодных певцов напевал песенку, начинающуюся словами «Над всей Италией безоблачное небо…».

Главный маршал был бы еще более обеспокоен, узнав, что усиленная ротная группа четвертого горнострелкового полка немного ошиблась направлением движения и вместо Фонтана Треви прибыла на арендованных автобусах к Палаццо де Монтеситорио, где располагалась палата депутатов Италии. Окна автобусов были зашторены, из некоторых из них, если прислушаться, неслась все та же песенка – над всей Италией безоблачное небо. Ее передавали сразу несколько коротковолновых каналов – непрерывно.

Главный маршал нажал на кнопку отбоя так, как будто давил ядовитого гада…

– Офицеры, ко мне! – проревел он. – Смирно!

Офицеры подбежали к разъяренному маршалу.

– Значит, так… – сказал он, осматривая собравшихся людей взглядом загнанного, но все еще опасного вепря. – Стройте своих людей в парадное каре по шесть, и марш!

– Куда – марш? – переспросил один из офицеров.

– Марш вокруг фонтана, идиот! Я во дворец! И если ваши друзья не объявятся – поедете на самую дальнюю заставу в пустыне, это ясно?!

– Так точно!

Главный маршал еще раз оглядел собравшихся офицеров.

– Что встали, свиньи! Исполнять! – проревел он и сам пошел к разъездной машине с рядовым за рулем.

Когда «Фиат» удалился с площади – один из младших офицеров вполголоса заметил, обращаясь к другому: «А ты говорил – не надо его убивать…»

Другой ничего не ответил…


Конечно, Король Виктор Эммануил V не был таким дураком, чтобы разрешать скопление элитных частей гвардии у своего дворца… мало ли кому и что взбредет в голову. По правилам проведения парадов все военные, принимавшие в них участие, имели свое штатное оружие, но не имели к нему боеприпасов. И раздобыть их было не так-то просто. Один-два патрона, даже несколько ящиков с боеприпасами – раздобыть можно. Но чтобы удерживать город, вести бой с карабинерами и специальными подразделениями полиции – этого было катастрофически мало. И незаконно раздобыть большое количество боеприпасов так, чтобы об этом не узнала военная контрразведка – тоже было невозможно. Это только так кажется, что военные контрразведчики в штабе прохлаждаются. Залеты бывают у всех, на каждое офицерское место есть по несколько претендентов… у грамотного агентурщика все схвачено, первая половина части стучит на вторую. Так что за парад можно было быть спокойным.

Вот только… и за неприкосновенность итальянского неба тоже можно было быть спокойным, верно? А как так получилось, что в нескольких километрах от Рима совершенно безнаказанно приземлялся германский военный самолет, а?

Во дворец – дворцовый генерал Кутьери[40] от отчаяния вырвал остаток своих волос, узнав о том, что парад не готов, половина подразделений, которые должны были участвовать в параде, не прибыли. Костеря офицерский состав последними словами, он сбежал вниз, к машине, названивая кому-то по телефону. Раздраженно ткнул кнопку отбоя, садясь в машину.

– Ни до кого сегодня не дозвониться нормально. Поехали! – рявкнул он на рядового за рулем машины, немало струхнувшего.

Рядовой включил мотор, и со щелчком включилось радио, настроенное на короткую волну – армия закупала самые дешевые модели автомобилей…

Над всей Италией безоблачное небо…
По всей Италии зеленая весна…
Поляна красных маков у дороги,
Земля очнулась ото сна[41]

– Выключите это дерьмо, рядовой… – приказал главный маршал, берясь за телефон, – немедленно.

Песня оборвалась на полуслове.

Телефон Гримальди тоже не отвечал. Машину потряхивало на старой брусчатке центра Рима.

– Как чувствовал… – в сердцах сказал Скотти.

– Их Величество будет весьма недоволен…

В таком случае, сделай что-нибудь, козел!

Выезд на Виа дель Умитта перекрывали машины карабинеров, сирены были выключены, но мигалки вращались, разбрасывая синие всполохи. Они притормозили рядом.

– Все в порядке? – спросил Скотти.

– Так точно, – козырнул лейтенант, – только…

– Что – только?

– Неспокойно что-то…

Тебе бы мои проблемы…

– Сохраняйте бдительность. Парад состоится.

– Есть!

Тронулись, поехали дальше. Только бы студенты ничего не учинили… ко всему не хватает еще и этого. Вредное племя!

– Так… – зловеще проговорил Скотти, когда они выехали на площадь.

Никто и не думал отрабатывать маршировку. Солдаты – сгрудились непонятно около чего, офицеров видно не было.

Главный маршал Скотти вышел из машины. Чеканя шаг, он надел специальные, подкованные сапоги, через всю площадь он прошагал к солдатам.

– Так… смирно, сукины дети! Где ваши командиры!

– Здесь! Офицеру плохо…

– Что?

Скотти шагнул вперед… там стоял фургончик с высокой крышей и надписью «Свежий хлеб» на борту. Человек двадцать сноровисто и ловко снаряжали боевыми патронами магазины из обойм, передавали их дальше, посылали по рукам обоймы с патронами.

– Что здесь…

Один из офицеров прижал к боку Главного маршала пистолет с глушителем, трижды выстрелил. Скотти, отдавший этой стране сорок лет, попытался повернуться, чтобы увидеть убийцу, но не смог. Лица сливались в безликую, темную массу.

– Пре… предательство… – выдавил он из себя.

Следующий выстрел окончательно выбил из него дух.

– Давай его в кузов! Быстро!

– Да не мешайся…

– Этот! Еще один!

– Давай и его!

– Сбегай, скажи, маршалу плохо, его зовет.

– Ага…

– Пять минут! Делай тихо!

Примерно в это же самое время – из двух туристических автобусов на пьяцца де Монтеситори – выскочили солдаты. Как и у всех горных стрелков – у них были скрывающие лицо и защищающие от обморожения горнолыжные маски – практически все их надели. Но были и те, кто не надел, бросая тем самым вызов…

Палата депутатов собралась на свое утреннее заседание – единственным вопросом повестки дня было принятие приветственного послания Королю, после чего расходились по домам, праздновать. Летняя сессия была в самом разгаре…

Пост карабинеров на входе смяли без стрельбы. Всего шестьдесят горных стрелков разбежались по зданию, занимая стратегически важные посты. В одном из окон поставили пулемет, его ствол смотрел на площадь. Завалили мебелью главный вход.

Кто-то успел позвонить от входа – и депутат от Трудовой партии – запрещенная Коммунистическая партия Италии – по имени Марио Травистано попытался предупредить остальных. Пробившись к микрофону, он бешено зажестикулировал – но микрофоны вдруг отключились, причем все – как потом оказалось, по нажатию кнопки вице-спикером от Христианско-демократической партии. Тогда он встал на свободное сиденье и крикнул, что было сил, что в здании вооруженные люди – но было уже поздно. Одновременно открылись двери, в зал ворвались горнострелки.

Сразу начался водоворот, пресеченный длинной автоматной очередью поверх голов. Посыпалась штукатурка, осколки светильников…

В это же время двое депутатов – один христианский демократ и один от НФП, национальной фашистской партии, партии Муссолини – выставили у трибуны большой штандарт, на котором были буквы SPQR[42] в обрамлении лаврового венка победителя. Стало понятно, что происходит государственный переворот.

Другие почти открыто брали из большого мешка пистолеты. В Палате депутатов по пятьдесят мест отводилось представителям Сомали и Триполитании – и практически все они были заняты радикальными националистами, выступающими резко против политики умиротворения[43] и ненавидящим Короля. Ради того чтобы сохранить свои земли и статус-кво, они готовы были на все, в том числе на государственный переворот. Дичайшая ситуация – часть депутатов в одно мгновение переходят на сторону захватчиков палаты депутатов и сами становятся захватчиками. Левые на своих местах постепенно отходят от шока, кто-то даже начинает петь Интернационал – старый марш времен французской народной революции, публичное исполнение которого в Священной Римской Империи карается концлагерем, а в Российской Империи – пятьюдесятью ударами плетью.

Примерно в десять часов по местному времени группа левых депутатов пытается прорваться к трибуне, ей преграждают дорогу правые. Итальянский парламент известен своим непристойным поведением, там часты блокирование трибун, обструкции и даже драки. Но сейчас – драка перерастает в нечто большее: гремят выстрелы. Как потом показывают съемки с камер – ни один из десантников и близко не был к месту свалки депутатов, они больше следят за входами-выходами. В драке кому-то из левых удается завладеть пистолетом, он начинает стрелять. Убит депутат от Триполитании, довольно известный там землевладелец Люцио Бонани, ранен депутат от Калабрии Дино Валтано. Ответными выстрелами убиты пятеро левых депутатов, больше десятка ранены. Крики, ругань, кровь. Двое депутатов с оружием встают у нового штандарта и кричат, что убьют любого, кто приблизится. Непонятно, что делать дальше, но все чего-то ждут.

В этот момент одному из тележурналистов, снимавших происходящее с верхнего балкона, удается бежать – мятежников все еще слишком мало, они не могут перекрыть все входы и выходы. С ним карта памяти, на которой записано все происходящее, – это покажут на экранах всего мира. Скоро…


В то время как у фонтана Треви начался мятеж – Его Величество Король, не служивший в армии ни дня, – заканчивал облачаться для приема парада. Не служивший ни дня в армии – он надел варварски пышный, почти шутовской мундир Маршала – настоящего, не тех, которые в армии замещают должности старшего сержантского состава. Этот мундир – вместе с наградами на нем, положенными Королю, – передавался от отца к сыну: в Италии это считалось нормальным[44]. Одеть такой мундир было непростым занятием, тем более он по средневековой моде был с широченными плечами и зауженной талией, а у Короля, увы, – было все наоборот.

По протоколу, Его Величество Король должен был принимать парад с балкона, называемого «ложа Бернини», который расположен как раз над главным входом во дворец. Балкон старый, очень узкий, там хватало место только для Его Величества и Ее Величества. Ее Величество Королева Маргарита уже собралась, быстрее, чем Король, вот только принимать парад она откровенно не хотела. Ее можно было понять: в Италии она пользовалась откровенной нелюбовью – француженка. То, что она по отцовской линии происходила из дворянского рода Валуа, некогда носившего корону Франции, – ничего не меняло: французы в Италии снискали не меньшую ненависть, чем германцы. Вообще-то далеко не все Правящие дома придерживались строгих традиций династических браков: в Доме Романовых, например, считались допустимыми браки с любыми представительницами дворянства, а Его Величество Император Николай совершил возмутительное, связав себя узами брака с популярной североамериканской киноактрисой, пусть и французского происхождения, и явно с дворянской, судя по манерам и по генеалогии, кровью. Но обычно… там, где монархия не имела внутренней сути, того самого, что позволяло монарху быть и отцом народа, и моральным авторитетом, и лидером нации – там была внешняя мишура, типа варварски пышных придворных мундиров и династических браков. Так что Его Величество Виктор Эммануил V связал себя узами брака с нелюбимой женщиной и даже об этом не сожалел. Как-то так у него… получалось.

В раздражении – мундир сильно жал, пребывание в нем даже лишнюю минуту было пыткой – Король взглянул на усыпанные розовыми бриллиантами золотые часы.

– Время парада. Где они?

Один из придворных поклонился.

– Господин Кутьери уже выехал на место…

Король фыркнул.

– Если моя армия не может быть армией, я подам ей пример…

Потом – эта фраза станет крылатой…

И направился к ложе Бернини.

Король появился в ложе, с одной стороны которой висел флаг государства, а с другой – его личный, королевский штандарт ровно в то время, когда у входа во дворец затормозили несколько разномастных автомобилей и фургонов – и из них посыпались вооруженные автоматами люди в камуфляже.

– Кес ке се? – спросил Король на французском, на который он обычно переходил в состоянии сильного душевного волнения. – Это и есть парад?

– Вон он! – крикнул один из младших офицеров, указывая на балкон.

И два автомата нацелились на Короля. Бойцы частей легкой кавалерии привычно ломились в двери… привычно, потому что в Триполитании они часто этим занимались. Только здесь была не Триполитания, а Рим…


Примерно через час в Палату депутатов ворвался вооруженный автоматом человек и крикнул: «Монархия низложена, да здравствует Республика!»

В зале раздались приветственные крики…


Четверо на мало кому известной импровизированной взлетной полосе рядом с Римом весь следующий день работали как черти…

Уже потемну загудели моторы самолетов. Один за другим приземлялись транспортники, доставляя ударные силы путчистов. Колониальные части и вооруженное ополчение с территорий, в основном с Триполитании. В отличие от армейских частей Метрополии – для них клич «mare nostro!» был вовсе не пустым звуком, политика Короля встречала резкое отторжение и ненависть: Короля считали предателем и готовы были расправиться с ним своими руками. В основном – у них было свое оружие и в достаточном количестве, но кого-то пришлось и довооружать.

Затем прибыли несколько грузовиков и фургонов, и их пришлось грузить, причем вручную. Частям, которые оказались в Риме по случаю парада, нужны были боеприпасы – а здесь они были в достаточном количестве.

Находясь здесь, они не знали, вышел ли путч удачным – или сейчас верные правительству войска подавляют его, а им надо подумать о том, чтобы бежать из страны.

В город они попали только к вечеру…

Рим было просто не узнать – и это был не город, где только что свершился государственный переворот. Улицы были заполнены гуляющими людьми, все поздравляли друг друга, танцевали и пели, во многих тратториях наливали бесплатно. Не было заметно, что есть какое-то классовое расхождение, бедные веселились наравне с богатыми. Монархия в Италии в восьмидесятом году настолько себя скомпрометировала, что практически все итальянское общество, кроме традиционалистского аграрного Юга, встретило известие о ее свержении и провозглашении Пятой Республики[45] овацией и народными гуляниями. Про произошедшее в Палате депутатов никто не хотел ничего знать…

Бросались в глаза регалии первой, Великой Республики – Римской. Везде – вместе с триколором были вымпелы с SPQR в лавровом венке – символ священного Рима. Мало кто понимал, в сколь униженном состоянии находились итальянцы три с лишним десятилетия – и сейчас, возрождая времена Республиканского Рима, все думали, что теперь, впервые за много лет – никто не будет ими помыкать, и сами они будут решать свою судьбу и судьбу своей страны.

Сильнее – ошибаться было невозможно.

В это же время – Король Виктор Эммануил V вместе с супругой и небольшой группой придворных – садился на самолет, который должен был доставить его в Берн, Швейцарская Конфедерация. Италии он был больше не нужен.

Пятая Республика просуществует ровно тридцать четыре дня. Затем избранные консулы, в числе которых будет и Джузеппе «Джо» Кантарелла, объявят чрезвычайное положение и введут диктатуру – все в соответствии с традициями и законами Рима.


Начало игры
28 мая 2014 года
Рим
Аэропорт Фьюмиччино

Ее звали Кристина, хотя друзья обычно звали ее Крис. Да и сама она звала себя Крис, особенно когда злилась. И если среди посетительниц аэропорта Фьюмиччино, которые в этот момент находились в здании одного из его терминалов, вдруг устроить конкурс красоты – то она уверенно вошла бы в тройку призеров. Скорее всего, заняла бы второе место, потому что у бизнес-терминала стоял личный «Юнкерс», принадлежащий крупному химическому магнату из Германии, и в нем была супруга означенного магната, прилетевшая в Рим на шопинг. Сей барон в прошлом году произвел фурор (по мнению многих – скандал) в светских кругах всей Европы, взяв в супруги двадцатипятилетнюю русскую модель. В семьдесят два года – достаточно смелый поступок. Но Крис в любом случае не отдала бы титул первой красавицы Фьюмиччино без борьбы, даже этой русской сучке. Она привыкла сражаться.

Ее красота была типично британской, не особо заметной. Как известно, женщины разных народов берут мужчину чем-то своим. У русских это идеальная фигура, по крайней мере, до замужества – русские женщины вообще, на мой пристрастный взгляд, самые красивые женщины в мире (если безымянный палец не изуродован кольцом). У американок это откровенное, иногда даже какое-то детское бесстыдство в сочетании с абсолютной уверенностью в себе – для них лишний вес и какие-то пороки фигуры – это не пороки, а своеобразие. Немки берут отличной фигурой и раскованностью в постели, француженки известны вторым, но не первым (бывают, конечно, и исключения). Латиноамериканки очень заводные и непосредственные, если приличная русская или англичанка никогда не станет танцевать на столе – то латиноамериканка не видит в этом ничего плохого, она способна танцевать, тараторить с подругами, развлекаться круглые сутки напролет. Про арабок… среди арабок много некрасивых женщин, но есть настоящие красавицы, в основном метиски от смешанных браков, в которых течет арабская и русская или арабская и британская кровь. Что же касается англичанок…

У Крис была идеальная по модельным меркам фигура – девяносто – шестьдесят – девяносто, но она никогда не старалась это подчеркивать, потому что с детства держала имидж «своего парня». Она просто не осознавала своей сексуальности, и когда в Ницце ей пришло в голову выйти на променад в коротком платье, отчего случилась одна авария и многим мужчинам потребовалось вправлять вывихнутую челюсть, она искренне недоумевала: а чего это они. Она одно время носила короткую стрижку «каре», потому что так за волосами было удобно ухаживать, и они не мешались – но сейчас отрастила длинные волосы, и ей это шло. Ее лицо больше было похоже на лицо славянки, только глаза типично британского, неопределенно-серого цвета, взгляд прямой и честный. Она почти не пользовалась косметикой и носила такую одежду, в которой ей было удобно. В Лондоне у нее был парень, но она его не видела довольно долгое время.

Как фотокорреспондент и журналист, работающий на CNN, – она прибыла в Рим несколько часов назад, таможню прошла без особых проблем – правда, итальянский таможенник первый раз поставил визу себе на столешницу и только потом – на паспорт с британским геральдическим львом. Ее добыча на сегодняшний день – ватиканские кардиналы, у которых, как она подозревала, скопилось кое-что на черный день. И которые пылали любовью к детям, девочкам и мальчикам, причем любовью отнюдь не чистой. Когда она получала задание в редакции – ее чуть не вывернуло наизнанку…

Все произошло случайно. При ней была фотокамера «Олимпия» и набор объективов, в том числе для дальней съемки. Она начала настраивать камеру, проверяя, не сбились ли настройки, как камера перенесла полет и просвечивание рентгеновским аппаратом. Для этого она устроилась в укромном месте и стала рассматривать толпу, меняя объективы. Надев «№ 2 дальний» – британцы обожают помечать любую вещь номерами, страсть к порядку и упорядочиванию у них в крови – она начала рассматривать толпу, подстраивая резкость. И увидела…

Господи боже…

Она прекрасно помнила этого человека. Потому что в месте, которое называлось Хрустальный дом и куда она раз в три дня приходила для того, чтобы присутствовать на общей пресс-конференции, – этот портрет висел выше всех на доске, где находились портреты особо разыскиваемых русской оккупационной администрацией лиц. Этот человек числился в списке разыскиваемых под номером один, и за него была назначена награда. Полмиллиона русских рублей золотом или в любой валюте мира по выбору обратившегося за наградой за голову этого человека, живого или мертвого. Сто тысяч русских рублей золотом или в любой валюте мира по выбору обратившегося за наградой за информацию, которая может оказаться полезной для поимки этого человека. Русские так и не смогли найти этого человека. Хотя искали – она сама, своими глазами видела, кто его искал и как его искали…

Прежде чем она успела осознать, что она делает, она обнаружила, что уже стоит в очереди на самолет. Тот самый самолет.

Продавец билетов авиакомпании «Алиталия» за фирменной стойкой улыбнулся ей дважды – сначала механически, а потом уже искренне.

– Чем могу служить?

– Мне нужен билет на самолет, – выпалила Крис.

– Какой самолет, синьорина?

– Ну…

Она моментально придумала, что сказать.

– Синьора, пожалуйста… Тот синьор. Лысый и в темных очках.

На лице молодого продавца билетов отразилось искреннее разочарование. Почему-то большинство красивых женщин оказываются именно синьорами, а не синьоринами.

– Который был перед вами, синьора?

– Да… Видите ли… это мой муж… и он летит непонятно куда и не сказав мне. Я хочу своими глазами увидеть… куда он летит и что этот мерзавец будет там делать…

Жест, который сделала Крис, получился чисто случайно. У нее горели уши от вороха вранья, которое она вывалила на беднягу за последнюю минуту, и она подняла руку, чтобы поправить волосы. Но продавец истолковал ее жест как жест кое на что намекающий. Итальянец, касаясь в разговоре своего уха, намекает на обстоятельства, связанные с содомией. В Италии такое было… в Европе содомию называли «любовью по-итальянски». Но еще больше этой мерзости было в Египте, которая после ухода англичан, заложивших, так сказать, основы – превратилась в настоящую столицу содомии. А именно в Каир подозрительный синьор и купил билет, причем без предварительного заказа, переплатив у стойки чуть ли не вдвое. Все содомиты Европы летали туда на развлечения выходного дня – благо эта страна не требовала виз, и по всей стране было полно гомосексуальных борделей с детьми. Нищета и жуткое расслоение общества по доходам вкупе с привнесенными британцами традициями и валом туристов заставляли родителей отдавать своего сына в такое мерзкое место, чтобы поднять оставшихся.

Итальянец сделал большие глаза. Он просто представить не мог, как синьор, имеющий такую молодую и очаровательную супругу, мог развлекаться таким мерзким и отвратительным образом. Вот что деньги делают…

– Конечно, синьора. Он… вылетел в Каир.

– Билетик на этот рейс найдется?

– Сейчас посмотрим, синьора.

Продавец пощелкал клавишами компьютера.

– Боюсь… только в первый класс, синьора.

Крис мысленно ужаснулась. Редакция никогда не оплатит ей билет в первый класс, тем более купленный у стойки с огромной переплатой. Но она была не из тех, кто отступает.

– Выписывайте.

Она боялась, что продавец потребует паспорт и ее обман откроется в мгновение ока… все-таки она была журналисткой, а не разведчиком и не умела профессионально лгать. Но продавец не потребовал паспорт. Потому что итальянцы требуют паспорт только при оформлении мест в экономический и бизнес-класс, первый класс можно купить без паспорта, были бы деньги. Итальянцы умеют делать бизнес и привыкли к византийским интригам одиноких мужчин, в том числе и тех, кто летит в Каир. Просто плати – и лети…

У арки металлоискателя итальянский таможенник недоуменно посмотрел на ее паспорт:

– Каир, синьора? Вы хотите закрыть визу?

Недоумение таможенника было понятно – у Крис была итальянская четырнадцатидневная «деловая» виза, она стоит довольно дорого и закрывать ее через два часа после открытия… Не проще ли тогда было купить транзитную, она стоит на порядок дешевле.

– Да, я хочу закрыть визу, – нервно сказала Крис.

Таможенник пожал плечами и сделал отметку. Ему было лет шестьдесят, он уже мало интересовался женщинами и имел большой опыт работы в таможне. Поэтому по паспорту штампом попал с первого раза и не глядя…


В первом классе «Алиталии» было просто роскошно…

Итальянцы создали атмосферу изнеженного и развращенного Рима периода упадка. Даже с мраморными колоннами – или их имитацией, но имитацией классной, даже на ощупь, как настоящие. Этот рейс был короткий, и его обслуживал новенький «Юнкерс-500», двухпалубный, но с двумя двигателями, а не с четырьмя, как гигантский трансатлантический «шестисотый». Первый класс был больше, чем в обычных самолетах, он занимал две трети верхней палубы. И он был заполнен почти полностью: после того как итальянское правление в Сомали постигла катастрофа, развлекаться летали в Египет. В Триполитанию тоже – но в Триполитании в основном работали. Нефть…

Крис довольно давно летала в первом классе. Последний раз – еще с отцом на трансатлантическом «Боинге» компании «Пан-Американ». Отец был послом Великобритании в Вашингтоне, потому она, чистокровная англичанка, выросла в Америке и считала себя наполовину американкой. Первый класс в «Пан-Американ» был роскошен – но даже там не догадались нарядить стюардесс в древнеримские туники, а стюардов – в рабов: в САСШ за это профсоюз просто подверг бы компанию бойкоту, а сами работники подали бы в суд и отсудили бы немалую сумму денег. Но здесь, на борту «Алиталии», обслуживающий персонал был одет именно так.

Она старалась не смотреть в сторону того человека…

– Синьорина…

– А? – Она дернулась.

Молодой стюард расставлял перед ней завтрак на откидном столике. Овечий сыр, оливки… господи. В «Пан-Американ» даже в первом классе не избавились от гнусной привычки подавать размороженные блюда. И даже русская икра не спасала положение…

Рейс был коротким, буквально пара-тройка часов, и ты уже в Каире. Она лихорадочно размышляла, что ей делать.

У нее не было определенных политических пристрастий, и ее нельзя было признать горячей поклонницей романовской России, скорее, наоборот. Она не испытывала к ней и ненависти, как многие в высшем свете Великобритании. Она знала, что в России не все хорошо со свободой слова, демократией и правами человека, что люди там не имеют права избирать власть, а Государственная дума, в отличие от британского Парламента, является чисто совещательным органом, и Его Величество имеет право принять решение независимо от того, какое решение примет Дума, и не давать никаких объяснений по своему решению. Знала она и то, что Россия оккупировала весь Ближний Восток и подавляет местное население. Однако она несколько раз летала с пересадками в Санкт-Петербурге и Константинополе и не заметила никаких признаков того, что люди чем-то недовольны. Полиции почти не было видно, были военные, они возвращались гражданскими рейсами, их часто встречали подружки и целые семьи. Торговали магазины, люди занимались своими делами, было много такси, которые здесь назывались «мотор» или «извозчик». Единственно, что свидетельствовало о диктатуре – в аэропортах были большие портреты Царствующего Государя в полный рост: в Санкт-Петербургском в церемониальной форме, а в Константинопольском – в военной форме с наградами и знаками отличия, которых было как ни странно мало. Русский Император показался ей на удивление молодым, но в то же время по-мужски привлекательным, чего нельзя было сказать ни об одном британском или североамериканском политике. В нем, даже изображенном на портрете, чувствовалась мужская сила и непреклонность – и в то же время почти не чувствовалось некоей торжественности. Ореола власти. Крис заметила, что никто, кроме военных, не обращает внимания на эти портреты – висят себе и висят…

Она проглотила легкий обед, почти не чувствуя вкуса.

Что делать? Она знала, что генерал Абубакар Тимур решением Государственного департамента САСШ признан террористом – а вот Великобритания воздержалась от такого шага. В Российской же Империи генерал Тимур был объявлен вне закона, то есть любой мог безнаказанно его убить, и за это не было бы никакого наказания, убийцу даже наградили бы. Она не могла поверить, что в двадцать первом веке такое возможно – но по опыту работы в Персии знала, что такое в России и на подконтрольных ей территориях есть.

Она должна была принять решение. Как американка – или как англичанка.

Но если как англичанка – неужели она должна просто пройти мимо?

Она вспомнила работу в Персии. Русские не слишком охотно пускали фотокорреспондентов на места происшествий, объясняя это заботой об их же безопасности. Их вывозили только группами и на специальных автобусах с бронированием, каждый такой автобус сопровождали казаки. Снимать можно было только то, что разрешат русские. Но она прекрасно помнила кошмар на месте разрушенного взрывом кафе… русские потом объяснили, что здесь собирались женщины, не желающие носить чадру. И ели рыбу, которая запрещена, потому что в хребте есть косточка, похожая на крест. Дорогой рыбный ресторан. Крис просто поверить не могла, что из-за этого кто-то способен убить четырнадцать человек.

Так ничего окончательно и не решив, Крис отложила решение на потом. В Каире она позвонит в американское посольство и сообщит о том, что видела. А потом – вероятно, сделает репортаж.

Увы… Крис была честной. Не искательницей приключений и чужих состояний. Если бы она не была такой – она бы вероятно вспомнила про полмиллиона золотых рублей: сумма, положенная в любой приличный банк мира и дающая возможность неплохо жить на проценты. И даже сто тысяч золотых рублей – это цена небольшой квартиры в центре Лондона. Если бы она приняла решение позвонить в русское посольство – скорее всего особая антитеррористическая группа безопасности с авианосца «Адмирал Колчак» или охраняющий русское посольство отряд морской пехоты решили бы проблему в двадцать четыре часа. И не было бы ничего того, что произошло потом. Египет разразился бы парой гневных дипломатических нот, прогрессивная журналистика всего мира заклеймила бы кровавую романовскую диктатуру и русскую военщину, посягнувшую на суверенитет независимого Египта, а с Крис встретились бы тихие и незаметные люди, которые спросили бы ее, каким образом она желает получить вознаграждение.

Но увы…

Самолет уже разворачивался над «Каиром-Запад», главным аэродромом столицы Египта и одновременно базой ВВС Египта. Крис украдкой глянула на подозрительного мужчину – и с ужасом заметила, что он снял очки и в упор смотрит на нее.

Усилием воли она заставила себя отвести взгляд в сторону…


28 мая 2014 года
Каир, Египет

Каир встретил ее послеполуденной жарой, клонящимся к закату солнцем, заливающим огромный город и красиво играющим на шпилях минаретов и остеклении небоскребов, служащими из аэропорта, каждый из которых говорил по-английски: английский язык здесь был государственным даже после ухода англичан. А так же пылью, полом, по которому влажная тряпка не проходила по меньшей мере сутки, мешками с мусором, сложенными прямо на виду у пассажиров, жандармами, держащими автоматы с примкнутыми блестящими начищенным серебром штыками, и крысами. Самыми настоящими крысами – серыми, наглыми, упитанными. Они деловито копошились в мешках в поисках съестного, не обращая внимания на людей – и служащие аэропорта тоже не обращали на них внимания. Крис всю передернуло от омерзения – но она понимала, что Египет не относится к цивилизованным странам и ожидать можно всякое.

Человек, за которым она следила, стоял перед ней, между ними был всего один человек. Отсутствие ручной клади – зачем он летал в Рим без ручной клади?! – давало все шансы на то, что таможенники его не остановят.

Так оно и вышло…

Человек, который был перед ней – у него ручная кладь была, но он прошел таможню очень быстро. Крис успела заметить, как пятидесятифунтовая бумажка с профилем королевы – новые, с профилем Короля, еще не вытеснили старые, и фунты здесь по-прежнему уважали – сменила владельца…

Египет пускал туристов без виз – но таможня была. Проверяли на халяльность – ввезти в страну спиртное, например, было нельзя. У Крис была всего лишь небольшая сумка, она торопливо поставила ее на досмотровый стол. И судя по тому, как окаменело лицо таможенника, поняла – попала…

– Откройте, мэм.

Она дернула застежку.

– Если можно, побыстрее, я очень спешу, – улыбнулась она.

– Что это, мэм? – Таможенник показал на камеру.

Она могла бы выкрутиться, сказав, что просто туристка и хочет снимать пирамиды Хеопса. Могло пройти… особенно если эти слова подкрепила бы какая-нибудь банкнота. Но вместо этого – она протянула пластиковую аккредитационную карточку с ее фотографией. Хуже того – это была русская карточка, которая у нее осталась со времен Персии, и там были русские буквы.

Хуже – она сделать не могла, даже если бы и постаралась. В Египте ненавидели русских. Военная администрация Египта, которая подменяла собой нормальную власть, понимала, что при необходимости русские оккупируют страну за двадцать четыре часа, потому ненавидела русских и боялась их. Россия постоянно требовала то прекратить гонения на христиан – коптов, то навести порядок и прекратить контрабандный поток оружия и исламских экстремистов на собственные восточные территории, то найти и наказать убийц русских туристов. Местные исламисты по отношению к Российской Империи испытывали просто звериную ненависть: именно последовательная и жесткая позиция России на Востоке делала невозможным появление агрессивного исламского Халифата. Более того – политика окультуривания Востока стала давать плоды именно сейчас, в третьем и четвертом поколениях, когда молодые люди на предложение «встать на джихад», «стать шахидом на пути Аллаха» – даже не отказались бы, а подняли бы тебя на смех, как дурака. Они оканчивали школу, зная как минимум три языка – русский, унифицированный арабский и немецкий или французский, потом могли поступить в университет, техническое или реальное училище, пойти работать на завод, на добычу нефти. Можно было стать военным и даже попытаться выслужить дворянство. Его Величество Император для них был не тагут, правящий не по шариату, а человек, который защищает их образ жизни, их возможности и их права, требуя взамен законопослушного поведения. Джихад и шахиды были от них столь далеко, что это просто не укладывалось в их голове. Исламисты Египта понимали это и зверели еще больше.

Таможенник махнул рукой и подошел старший смены. Вместе они стали рассматривать удостоверение с фотокарточкой и русскими буквами.

– Что-то не так? – нервно спросила она.

– Мэм, вы фотокорреспондент и въехали в Египет нелегально.

– Что это значит? – Она и в самом деле не понимала.

– Мэм, любой журналист, выезжающий в Египет, должен получить разрешение Министерства информации.

– Я получу его сразу, как только это будет возможно. Где оно находится? Вы можете дать адрес?

– Мэм, это разрешение нужно было получить в посольстве до того, как ехать сюда. Получается, вы въехали в Египет незаконно. Возможно, с целью шпионажа.

Крис не могла поверить своим ушам. Такого не было даже в России. Когда она прилетела в Константинополь – никто и не подумал попросить у нее аккредитацию. А когда она прилетела в Тегеран – их всех встретили военные, привезли в пресс-центр и дали аккредитацию – но процедура получения аккредитации состояла лишь в том, что русские проверяли паспорт, связывались с редакцией, делали фотографию и максимум через час выдавали карточку. Аккредитацию получили все, даже англичане из ВВС – она потом сама видела, как они занимались какими-то подозрительными делами, мало связанными с журналистикой, давали деньги местным. А тут…

И про Египет – никто не говорил, что здесь диктатура. Тогда, как понимать это?

Она беспомощно взглянула в зал для встречающих. И решила действовать напролом.

– Послушайте… мистер… я первый раз в Египте и не знаю правил. Клянусь, что первым делом обращусь в Министерство информации за аккредитацией… честно-честно…

Стодолларовая купюра, просительный взгляд и рука на лацкане старшего таможенной смены сделали свое дело. Тем более – он хотел продемонстрировать своим подчиненным, что он царь и бог здесь, хочет – пускает, не хочет – не пускает. Момент был как нельзя подходящий…

Старший смены что-то коротко сказал на арабском своему подчиненному.

– Мэм, в двадцать четыре часа вы должны обратиться в Министерство информации за разрешением. Иначе вас могут арестовать и выдворить из страны… или посадить в тюрьму. Это все, что я могу для вас сделать.

– О… благодарю. А где находится Министерство информации?

– На площади Тахрир. Любой таксист знает…

– Благодарю вас… вы настоящий джентльмен.

Она схватила сумку и бросилась бежать.

Нужного ей человека – она чуть не потеряла. Со всех сторон воняло… она постоянно на что-то наталкивалась. Едва не падала и бежала дальше. Но все же успела – увидела, как нужный ей человек садится в черный седан «Майбах», подъехавший к пандусу.

Она протолкалась к такси, вызвав возмущенные окрики очереди…

– Видите, вон та машина! Черный лимузин!

Молодой парень, который только что включил двойной тариф, видя сумасбродную американку или англичанку, – удивленно переспросил:

– Который только что отъехал?

– Да! Поезжайте за ним!

– У него правительственные номера. Это опасно, мэм.

Она достала еще одну купюру – стодолларовых у нее больше не было.

– Две цены. Поехали.

В принципе он и так влупил ей две цены. Что же… значит, будет четыре. Цена, оправдывающая риск.

Он взял купюру и нажал на газ…


Дорога от «Каира-Запад» до города была просто прекрасной – бетонный восьмиполосный скоростняк, построенный североамериканскими инженерами. Ни одного светофора, только посты сил безопасности, усиленные бронетранспортерами. Эта дорога постоянно охранялась и поддерживалась в идеальном порядке: аэродром «Каир-Запад» служил основной точкой экстренной эвакуации на случай массовых беспорядков или государственного переворота в стране.

«Майбах» шел по крайней полосе. Если бы это была Священная Римская Империя с ее автобанами без ограничений – он оторвался бы уже давно. Но тут было ограничение – сто сорок в час – и лимузин пунктуально его придерживался, что позволяло «Фиату» висеть у него на хвосте.

Они въехали в «Малый Каир» – так назывался Каир без пригородов. Запетляли по улицам. Здесь уже «Фиат» превосходил «Майбах» во всем. Слоновьи габариты немецкого лимузина в тесноте городского движения начисто проигрывали юркому «Фиату», а водитель лимузина, как бы он ни был опытен – обречен был проиграть таксисту, у которого на этих улицах проходит большая часть жизни…

– Куда он едет? – нервно спросила Крис.

– Не знаю, мэм. Эта дорога ведет к Нилу.

Они перебрались через Нил по массивному бетонному мосту, соединяющему оба берега Нила и проходящему через остров, который считался одним из самых безопасных мест в Каире. В сгущающейся темноте – по левую руку виднелись небоскребы отелей, выстроенных британскими и североамериканскими компаниями и навсегда изменившими облик Каира.

«Майбах» прошел прямо. Крис даже не задумывалась, насколько опасно то, что она делает – следит за одним из самых опасных людей в мире всего лишь с помощью одного каирского таксиста. Она твердо решила докопаться до правды…

«Майбах» свернул влево. В отличие от «Фиата», который мог исчезнуть в одно мгновение – немецкий лимузин был не слишком приспособлен к каирским улицам – и Крис удалось увидеть, где он свернул.

– Стойте! Стойте!

Водитель остановился столь филигранно, что она заметила сияющие рубином в темноте стоп-сигналы «Майбаха». Лимузин остановился.

– Спасибо!

Она вынырнула из такси и рванула через дорогу, мысленно поблагодарив себя за предусмотрительность. На ней были кроссовки, легкие и удобные – а не шпильки, на которых невозможно не то что бегать – но и ходить…

Один из водителей, увидев выбежавшую на дорогу женщину недовольно просигналил, но притормозил – и она смогла спокойно перебежать улицу…

Фотокамеру доставать было поздно, она выхватила телефон с встроенной фото– и видеокамерой. Ей удалось снять на телефон короткий ролик о том, как этот мужчина входит в одну из неприметных дверей самого неприметного дома в проулке. Это была чисто итальянская дверь – просто дверь в стене, ни приступка, ни козырька, даже выкрашена она была в тот же цвет, что и стена. Ролик получился хорошим, потому что передние фары «Майбаха» были включены, заливая проулок ксеноновым, мертвенно-белым светом. Она не знала, что здесь находится…

Лимузин остался стоять на месте, и только тут она сообразила, что подвергает себя опасности.

Она отошла на несколько шагов, встала посреди тротуара, лихорадочно соображая, что делать. Торчать здесь – не самая лучшая идея, она в чужой стране, совершенно одна и почти без денег. Кажется, настало время позвонить в посольство…

У североамериканских посольств есть один номер, общий для всех посольств по всему мире, все североамериканские граждане, путешествующие и находящиеся в чужих странах, могут набрать его и получить помощь – любая держава заботится о гражданах, попавших в другую страну, на то и держава. Она попыталась набрать номер со своего мобильного – и после нескольких неудачных попыток с раздражением поняла, что это невозможно. Она никогда не была в Египте и не знала, что здесь запрещен роуминг, и, прибывая в Египет, надо покупать египетскую СИМ-карту. Нет, не для того, чтобы прослушивать или следить. Просто компания, предоставляющая в Египте сотовую связь, по странному стечению обстоятельств принадлежала дочери фельдмаршала Каима, главы военного совета Египта, очаровательной Дезире. И если учесть, что в Египет каждый год прибывает тридцать-сорок миллионов туристов и почти все они не привыкли обходиться без мобильной связи… А покупают они самые дорогие услуги – международную связь, потому что звонят в основном на Родину, домой…

Понятно, в общем.

Крис в панике оглянулась… чужой город, темная ночь, неработающий сотовый, почти полное отсутствие денег и особо опасный террорист в пяти десятках метров от нее. И увидела мерцающую во тьме вывеску – изображенную на вывеске неоновыми трубками очаровательную, умывающуюся кошку…


Египетский дебют
28 мая 2014 года
Каир, Египет
Посольство САСШ в Каире
Тафик стрит-5 Гарден-сити

Посольство САСШ в Каире расположено в Гарден-сити, это один из привилегированных районов в Каире, своего рода дипломатический квартал. Как и выходит из названия – в этих местах много зелени, в том числе тропические растения, высаженные специально. Здесь же находятся богатые виллы, цена дома здесь – максимальная во всем Каире, цена дома начинается от полумиллиона золотых рублей – и все равно, как только что-то продается – моментально выстраивается очередь из покупателей. Местные богачи и даже некоторые генералы предпочитают жить вблизи от посольств. Потому что понимают: Каир и вообще весь Египет – как бочка с порохом. Власть держится на штыках жандармерии – но жандармерия состоит-то из народа. Жандармерию должна контролировать армия – но и армия состоит из представителей народа, верно? Армию должны контролировать спецслужбы, там множество британских и североамериканских советников и есть даже британские подразделения, но, если полыхнет всерьез, хватит ли этого? По тому, рядом с каким посольством дороже всего дома – можно было судить о степени влияния той или иной страны в мире. Каирские богачи, умнейшие люди, десятилетиями умудряющиеся жить в подернувшемся каменной коркой жерле вулкана, и не только жить, но и благоденствовать – отлично понимают расстановку сил в мире. После Второй мировой позиции русского посольства резко пошли в гору, по дороговизне дома вокруг него стремительно переместились с третьего места на первое, те, кто купил там дом пять лет назад – мог продать его вдвое дороже. А до Персии Россия и вовсе была на четвертом месте, видимо, на каирцев произвела впечатление экстренная эвакуация из Тегерана. Британия рухнула с первого места на пятое, Священная Римская Империя переместилась на второе место. Североамериканские Соединенные Штаты – были и остались на третьем…

В главном здании комплекса американского посольства в Каире двенадцать этажей и два технических, то есть подземных. На крыше оборудована вертолетная площадка, способная принимать тяжелый вертолет: когда американцы отрабатывали экстренную эвакуацию, сбегались посмотреть всем районом. Из двенадцати этажей только на девяти есть окна. Верхние три этажа не имеют ни одного окна, именно там находится главная станция СРС в Египте и запасной пост прослушивания. Разведчики, которых назначают в Каир, первоначально испытывают клаустрофобию, но потом привыкают к постоянному дневному свету, и те, кто проработал здесь достаточно долгое время, по возвращении вынуждены опять привыкать к окнам. Окна, тем более панорамные, – кажутся им опасностью…

Одним из сотрудников каирской станции СРС был молодой парень по имени Майкл, светловолосый, с серо-голубыми глазами и простым, открытым лицом. У него не было никакого опыта разведдеятельности – но Вторая мировая война столь тяжко ударила по Североамериканским Соединенным Штатам, что выбирать не приходилось: любой, кто готов был служить своей стране, был на вес золота. А за ним еще было четыре курса Джорджтауна по профильному факультету с нейтральным названием «обеспечение безопасности» и короткий шестинедельный курс обучения на бывшей военной базе в Арканзасе, на которой теперь готовили сотрудников СРС. И вдобавок – рекомендательное письмо от бывшего министра обороны САСШ. Меньше чем за год Майкл умудрился вскружить голову всей женской половине посольства, завести себе официальную girlfriend в лице дочери второго секретаря посольства, продвинуться до девятой ступени по госслужбе и стать руководителем чрезвычайно опасного сектора станции – сектора по борьбе с терроризмом. В Египте это была почти что расстрельная должность, и руководитель станции, назначая на нее новичка, предполагал недоброе – что исламские террористы решат за него проблему и стремительно продвигающийся по карьерной лестнице светловолосый вундеркинд не подсидит его. Но прошло уже четыре месяца с тех пор, как Майкл был начальником сектора – и он даже ни разу не был ранен, хотя лично участвовал в четырех опасных операциях совместно с египетскими спецслужбами.

Да, и еще… Поступая в СРС – человек отказывается от своей подлинной личности, отныне ему присваивают оперативный псевдоним и выдают документы не на фамилию, а на оперативный псевдоним. На время активной работы, что в САСШ, что за ее пределами – оперативный псевдоним заменяет настоящую фамилию, человек возвращает себе подлинную фамилию, только выходя в отставку или погибая, да и то не всегда. Оперативный псевдоним каждый сотрудник выбирает себе сам и меняет только в самых крайних случаях: сменить псевдоним считается очень дурной приметой…

Майкла все знали как Майкла Рейвена[46]. Никто не знал, почему он выбрал себе именно такой оперативный псевдоним. Но он выбрал его без колебаний.

Сектор борьбы с терроризмом в посольстве САСШ не был основным, он занимал всего две комнаты на последнем этаже здания. Маленькую, в которой теперь был кабинет Майкла, и большой зал, в котором были оборудованы рабочие места для восьми сотрудников. Сейчас в подчинении Майкла было пять человек, в том числе один бывший десантник из восемьдесят второй воздушно-десантной и один боец SEAL, которого мексиканская наркомафия приговорила к смерти за то, что он сделал в Мексике. Майкл был самым младшим из всех, младше любого из своих сотрудников. Отдел по борьбе с терроризмом – это не наружное наблюдение, уважение здесь надо было выгрызать когтями и зубами. Нельзя сказать, что за четыре месяца он завоевал уважение битых и стреляных волков, которые и были в его отделе. Но Малышом – они его уже не называли…

Сейчас по местному времени было уже почти девятнадцать часов, и Майкл в кабинете был один. Работа начальника отдела – вовсе не такая, какой ее представляют, в основном это кабинетная работа. Ты пишешь меморандумы и отвечаешь на чужие меморандумы, участвуешь в совещаниях, большая часть которых представляет собой переливание из пустого в порожнее, заполняешь недельные, месячные и годовые планы оперативной работы, требования на предоставление материальных ресурсов, читаешь рапорты своих сотрудников и пишешь к ним сопроводительные записки перед тем, как отправить на утверждение в Лэнгли. Вся прелесть этого кресла в том, что под тобой несколько сотрудников, которые не в церковной семинарии учились, они могут в любой момент натворить что-нибудь – а отвечать будешь ты. Но последнее как раз не тяготило Майкла. Он придерживался старой доброй политики американского менеджмента, которой в нем почти уже и не осталось – держаться вместе и своих не сдавать.

Звонок неизвестной женщины поступил на коммутатор посольства. В посольство звонят самые разные люди, часто откровенные психи, которые то хотят спасти все человечество, то грозят самыми разными карами. Мало кто знает, что все разговоры, все звонки не только записываются – звонки, поступающие в адрес станции СРС, автоматически анализируются. Есть специальная программа, которая в реальном масштабе времени анализирует голос и выдает заключение по восьми параметрам, в том числе степень искренности и степень нервного возбуждения говорящего.

Женщина говорила по-английски, только поэтому телефонистка в приемной посольства, так называемом «Центре Америки», не положила трубку, а переадресовала звонок в центр поддержки операций. Такой центр существует при каждой станции СРС, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю на телефоне кто-то сидит. Каждый оперативник сообщает своим агентам коды для срочной связи, агент может в любое время позвонить, назвать кодовое слово – там поймут, подыграют, чтобы агент не говорил, немедленно сообщат о звонке курирующему офицеру, благо сотовая связь сделала доступной любого человека в течение считаных секунд. Иногда такие звонки спасали жизни людям и операции от провалов…

Телефонистка, молодая дама по имени Бекки Пейдж, только начинающая, внимательно выслушала рассказ позвонившей. Она работала в Каире недавно, больше интересовалась модой и сексом и не знала кто такой генерал Абубакар Тимур. Кроме того – женщина не назвала ни одно из кодовых слов, которые заставили бы воспринимать звонок серьезно. Однако… вмешивался тот же фактор: звонившая говорила на английском языке, а в арабоязычной и неспокойной стране любой англоязычный человек воспринимался как друг и соотечественник…

– Еще раз, мэм… Как, вы говорите, зовут человека, которого вы видели?

– Господи… да я не помню, как его зовут! Но он разыскиваемый террорист, за его голову назначена награда, я должна сообщить об этом! Если вы не хотите ничего слушать, так и скажите, но не удивляйтесь, если потом о беззубости каирского отделения СРС напишут газеты!

– Одну минуточку, мэм, не кладите трубку.

Бекки скосила взгляд на экран монитора. Показатели зашкаливают, женщина не в себе, но главный показатель, искренность – на грани желтой и зеленой зоны. Придется предполагать, что женщина говорит правду.

Бекки вздохнула, постучала по клавишам, выводя схему развертывания. Так называлась новая, недавно внедренная во всех опасных странах система. В Египте не было подавления работы систем связи посольства, а страна была весьма опасной. Поэтому на случай похищения, на случай экстренной эвакуации – все сотрудники посольства, некоторые сотрудники гуманитарных организаций и гражданские американцы носили с собой специальные СИМ-карты к мобильным телефонам. Каждые полчаса сигнал от такой карты передавался на центр слежения посольства, и можно было знать, кто где находится. Бекки нужно было знать, кто из принимающих решения агентов находится в данный момент на станции.

Таких было… всего один человек. Красавчик Майкл, начальник сектора по борьбе с терроризмом. Бекки тоже на него заглядывалась, но знала, что ей не светит. Этот парень всерьез был увлечен этой блондинистой сучкой Натали, и ей ничего не оставалось, как утешаться с морскими пехотинцами и местными парнями.

Вот пусть и разбирается с этой психопаткой, – мстительно подумала Бекки.

– Мэм, вы на телефоне.

– Да… сколько можно ждать.

– Одну минутку, переключаю вас на агента.

Бекки дождалась щелчка.

– Да…

– Мистер Рейвен… тут какая-то женщина, с сообщением о возможном террористе… чистая. Я подумала…

– Спасибо, переключай…

Майкл, как всегда, с ней разговаривал сухо, и она разозлилась еще сильнее. Ну и что, что у нее грудь первого размера, а не третьего, и отец не второй секретарь, а? По крайней мере, местные парни от нее без ума.

– Переключаю.

Бекки переключила линию и пошла выпить кофе и забыть о своей несчастливой любви.


В отличие от большинства других сотрудников резидентуры – Майкл не успел еще пропитаться цинизмом и не отбывал свой номер, он и в самом деле был увлечен своей работой. Кроме того, звонок давал ему возможность бросить этот проклятый запрос на пятьсот новых снайперских винтовок от полиции безопасности Египта и заняться настоящим делом.

– Слушаю вас, мэм… – доброжелательно сказал он. Доброжелательность – одна из неотъемлемых черт оперативного работника. Никогда не знаешь – в какой куче дерьма блеснет алмаз, поэтому доброжелательно надо разговаривать со всеми.

– Я хочу сообщить о том, что видела террориста.

– Мэм… вы уверены в этом?

– Да, черт возьми, уверена. Я профессиональная журналистка, и у меня память на лица. Битый час я пытаюсь объяснить вам это, но вы только и знаете, что переключать телефоны.

Женщина явно была взвинчена.

– Мэм, успокойтесь. Я вас выслушаю…

Майкл готов был спросить, а уверена ли она в том, что видит террориста, это был один из способов отсеять звонки всяких шутников. Но сейчас он понимал – даже с его небольшим опытом оперативной работы – что такой вопрос приведет к скандалу и, скорее всего, женщина бросит трубку. А это нехорошо. Он почему-то чувствовал, что прямо в сеть плывет крупная рыба.

– Как зовут этого террориста. Откуда вы его знаете?

– Черт, я не знаю! Но я знаю, что это террорист, просто не помню, как его зовут. Его разыскивают, я знаю точно.

– Где разыскивают, мэм, можно поподробнее? Вы где-то видели ориентировку?

– Да… черт, владелец бара меня сейчас убьет! Она висела в Хрустальном доме – это штаб… русских в Тегеране. Я точно помню, это он.

Майкл подобрался, как гончая, увидевшая лису.

– В Тегеране? Вы точно не помните, как зовут этого человека?

– Нет же! Помню точно, что он генерал.

Майкл прижал трубку ухом и вошел в поисковую базу данных. Набрал «Генерал, Тегеран». Запрос проскочил немедленно. Только одно совпадение.

Генерал Абубакар Тимур, бывший начальник службы безопасности страны САВАК, перешел на нелегальное положение с момента крушения режима Хосейни. Решением Госдепартамента САСШ признан террористом. Подозревается: терроризм, ядерный терроризм, нелегальное обладание оружием массового поражения, контрабандные операции. Представляет особую опасность. Цель первого приоритета.

– Мэм, я вас понял. Вы звоните из Каира?

– Да, из Каира. Я увидела его в Риме и полетела следом…

– Где именно. Вы знаете, где находитесь. Вам угрожает опасность?

– Нет… если не считать того, что хозяин кафе убьет меня за то, что я долго говорю по его телефону.

– Где вы находитесь? Это важно, мэм.

– Сейчас… – Женщина на пару секунд исчезла из эфира и появилась вновь. – Бар Кытта[47], у акведука Аль-Хури. Вы знаете, где это?

– Найду. Сидите там, ничего не предпринимайте. Я приеду и вас найду. Не приближайтесь к этому человеку, не пытайтесь его задержать. Пишите телефон…

Продиктовав телефон, Майкл бросился в большую комнату. Одной из привилегий сектора по борьбе с терроризмом было то, что у них в большом зале стоял большой сейф-пирамида с оружием, за него никто не отчитывался… был журнал, но заполнение контролировали они сами. Большим сейфовым ключом он открыл замок, сбросил пиджак, напялил на себя черный полицейский бронежилет, защищающий от огня из винтовки. Попробовал надеть пиджак… ничего не получилось. Плюнул, сбросил этот жилет, надел более легкий, для скрытого ношения. Этот подошел лучше. Схватил пистолет «кольт», коробку патронов к нему, короткоствольный автомат «кольт-коммандо» и запечатанные в пластик магазины с гарантированным сроком хранения – по истечении срока они отправлялись на завод для переснаряжения. Черт… еще монокуляр ночного видения… нужен. И каска, чтобы его закрепить. Бросился вниз… потом вернулся закрыть сейф. Если бы он увидел, как собирается таким образом один из его сотрудников – то непременно влупил бы замечание. Но сейчас он чувствовал запах крови.

Терпения дожидаться лифта не хватило, и он побежал по пожарной лестнице, перепрыгивая через ступени. Как ураган, вырвался в холл. Дежурные морские пехотинцы вытаращили на него глаза… до этого он так никогда себя не вел.

– Мистер Рейвен…

– Кто-то из моих здесь?

– Нет… Все уехали.

Майкл бросился в гараж.

За его сектором были закреплены три оперативные машины, ни одной не было на месте. Но тут же стояла и его машина – спортивный черный «Шевроле» с низкой посадкой. Новая модель, сильно похожая на «Ламборгини», хотя и дешевле намного. Совершенно не подходящая для оперативного использования машина… Но он купил ее для того, чтобы произвести впечатление на Натали, которая и впрямь была той еще сучкой. Откуда же он мог тогда знать, что ее придется использовать в оперативных целях?

Ладно, за неимением гербовой…

Он бросил автомат на пассажирское сиденье, запрыгнул в машину сам. Она еще хранила запах Натали, ее любимого «Шанель № 5».

Глухо взревел мотор, машина вывернула из ряда, едва не поцеловавшись с соседней…

Только на улице уже темнело, движение в ночном Каире было, по крайней мере, приемлемым – ему пришло в голову, что идти в одиночку на опасного террориста – не лучшая идея.

Мобильник в таких случаях полагалось держать свободным на случай звонка агента – но у него был только один мобильник. Профессионалом он, положа руку на сердце, не был…

– Стив…

В трубке раздался какой-то шелестящий звук, потом отголосок женского шепота.

– Черт… босс, вы?

– Я, – безжалостно ответил Майкл, отвлекая бывшего морского котика от явно приятных дел, – ты мне нужен. У меня есть кое-что на радаре. Контакт первой степени.

Тюлень вздохнул.

– Можешь подробнее?

– Позвонила неизвестная. Англоязычная. Она напугана, прибор показал, что говорит правду. Она говорит, что видела генерала Абубакара Тимура.

– Что… вот черт…

– Генерала Абубакара Тимура. Он сейчас в Каире.

– Черт… сэр, это может быть провокация, и не более того. Вы же знаете…

– Мне так не кажется. К тому же мы обязаны проверить, верно…

– Ладно… где это…

– Бар Кытта, акведук Аль-Хури. Я не припоминаю, чтобы этот адрес мелькал…

– Я тоже… Почему бы не поручить это нашей доблестной морской пехоте?

– Черт, Стив, да ты что, шутишь? Чтобы они опять наломали дров? Они не поймают генерала, даже если их ткнуть в него носом!

Морской котик промолчал, в трубке было только его тяжелое дыхание.

– Я захватил автомат. Еду туда.

– Черт… я на другом конце города. Мне потребуется время, чтобы добраться туда… Час…

– Полчаса, и ни минутой больше.

– Заметано, босс.

– Отбой.

Майкл прервал разговор. Почему-то он знал, что самый лучший способ командовать людьми – это вести их за собой. Никакого другого способа командования он не признавал.


Свой «Шевроле» он остановил прямо напротив бара Кытта, который был хорошо заметен на улице благодаря неоновой рекламе – очаровательная кошка из красных и синих неоновых трубок. Пока все сходилось. Он даже понял, почему женщина ждет в этом баре – это было самое приметное и оживленное место у акведука. А человек, который один, напуган и которому надо позвонить – идет именно в такое место.

Бар Кытта находился в месте, которое нельзя было назвать ни хорошим, ни плохим. Акведук Аль-Хури, старая архитектурная достопримечательность и прямо в Каире – здесь полно туристов. Раз полно туристов – то и полно полицейских. Рядом с побережьем Нила. Но раз полно туристов – значит, полно всякого темного люда шныряет – продавцы кусочков мумий, подпольные экскурсоводы, обещающие показать никому не известные археологические раскопки. Южнее – комплекс христианских церквей: Святой Варвары, Святого Георгия и Непорочного зачатия. И мечеть Амр ибн аль-Ас. Не раз и не два было, что правоверные, разгоряченные пятничным намазом – после намаза бросались убивать христиан, там спокойно никогда не было.

Но место не такое уж и плохое. Основные отели выше, поток туристов и туристические экскурсии до гробниц тоже выше плюс рядом – ветка метро. И Нил, а на Ниле есть и рыбаки, и скоростные лодки. Можно быстро смотаться, если почуешь неладное…

Он зарядил пистолет и передернул затвор. Грозное оружие – восемнадцать девятимиллиметровых усиленных патронов в магазине, девятнадцатый в стволе, и он умел с ним обращаться. Пистолет он засунул за пояс – не слишком хорошо, но у него не было кобуры, и пока сойдет так. Вскрыл упаковку с магазинами и зарядил автомат. У него в машине была спортивная сумка с принадлежностями для дайвинга, и он несколько секунд раздумывал над тем, не стоит ли вытряхнуть все в багажник, положить в сумку автомат и взять с собой на встречу. Потом решил, что это уже слишком. Пистолета хватит, чтобы, по крайней мере, защитить себя и дождаться помощи, в одиночку идти на захват особо опасного террориста – большая глупость. В разведывательной работе, за редким исключением, нет места героизму. Ты просто делаешь то, что надо делать, и не порешь отсебятину. Тогда что-нибудь да получится…

Автомат он положил на пассажирское сиденье. Машина низкая, стекла тонированные, ночь – никто не заметит…

Поставив машину на сигнализацию – воры в Каире орудовали днем и ночью, – он направился в бар.

Бар в это время был заполнен примерно наполовину подгулявшими иностранцами и египтянами. Открытой стойки с напитками не было, но все были навеселе – в половине египетских баров наливали из-под стола, как в Америке во времена сухого закона. Играла типичная египетская музыка – смесь арабской и местной, восходящей еще ко временам фараонов – когда Египет не был одним из мировых центров исламского экстремизма. Был здесь и стриптиз – совершенно западный шест, у которого извивалась полуголая танцовщица с глазами, подведенными тушью. Полно шармут, проституток – женщины-проститутки в основном работают с иностранцами и отличаются редкостным умением. Майкл проверил пару раз, но потом зарекся. Противно… да и Натали появилась.

Эту женщину он заметил сразу. В Египте женщины не носят джинсы. Даже такие сексапильные, обтягивающие и с низким поясом. Для женщины здесь надеть брюки – это вызов, отсутствие паранджи еще терпят, но за брюки могут забить камнями или зарезать прямо на улице, как овцу. А на этой женщине – была еще клетчатая мужская рубашка…

Она повернулась – и он увидел, насколько она привлекательна. Примерно его возраста, высокие скулы, как у славянки, миндалевидные глаза, которые могли бы скорее принадлежать итальянке, но глаза и взгляд типично британский или американский, не итальянский. Честный и прямой. Итальянки так не смотрят – они сразу начинают соблазнять. Косметики совсем немного.

Она чем-то напоминала его мать в молодости. Он видел фотографии.

Она повернулась и нашла глазами его. Потом – бросилась к нему, и хозяин бара проворно поспешил следом. Видимо, проблемы с деньгами…

– Господи… слава Богу…

Майкл улыбнулся улыбкой, которую девушки на коммутаторе посольства называли сумасшедшей.

– Все в порядке…

– Не совсем…

Майкл вытащил бумажник. Как и все разведчики – он не любил кредитные карточки и всегда имел при себе значительную сумму наличными. По кредитным карточкам – человека очень легко отследить…

– Сколько леди должна?

Он дал сорок долларов и заказал два кофе по-бедуински. Кофе по-бедуински – типично местный кофе, в западных странах он неведом. Его варят в турке, но не на огне, а в специальном сосуде, заполненном горячим песком, турку погружают в него чуть не по горло и уже это ставят на огонь. Песок передает жар огня равномерно. Кофе кладут в несколько раз больше, чем при обычной заварке, только молотый вручную, ни в коем случае не растворимый. Еще специи, секрет которых у каждого бедуина свой. Кофе этот подают в маленьких чашечках, примерно в четыре раза меньше, чем обычная европейская чашка, пить этот кофе нужно горячим, потому что холодным его выпить практически невозможно. Он не предназначен для того, чтобы наслаждаться его вкусом, вкус просто ужасный, и если не обожженные вкусовые рецепторы – проглотить его невозможно. Но чашка этого кофе – способна поднять даже мертвого и держать его на ногах целый день. Именно этот кофе признавался творением Сатаны и запрещался, именно этот кофе пили, когда отправлялись на долгое богомолье – он позволял держаться на ногах и молиться часами. Именно этот кофе сейчас был нужен Крис, чтобы прийти в себя…

Раскаленная лава вместо кофе обожгла ее. Закружилась голова.

– Господи… – просипела она, пытаясь прийти в себя. – Это что, гашиш?

– Нет. Просто кофе. А что – пробовали гашиш?

– Пару раз. Когда была совсем молодой и глупой.

– Так что насчет террориста? Где вы его увидели?

– Я же говорю – в Риме. Прилетела за ним сюда…

– Где он сейчас?

– Пойдемте…

Майкл проглотил свою чашку, поставил ее на стол.

– Пойдемте…

Местные шлюхи озлобленно взглянули на уходящую парочку.

– Вон там! – показала Крис. – Его машина стоит там, в проходе. Большая машина… немецкая, кажется.

– Не показывайте рукой!

– Хорошо, хорошо…

Майкл с сомнением взглянул на переулок. Темный, узкий, никак не обозначенный. В Каире таких полно, городу больше тысячи лет. В Средневековье можно попасть, всего лишь сделав несколько шагов в сторону от проторенной туристической тропы.

– Послушайте… раз уж я помогла вам… как насчет интервью. Этой мой хлеб…

– Пока мы ничего не знаем. И я не могу давать интервью.

– Вот так, значит…

– Пойдемте.

Взяв Крис за руку, Майкл перевел ее через дорогу, подвел к машине.

– Ваша?

– Да. Недавно купил. Садитесь. Не сюда, за руль…

Крис втиснулась за руль. С ужасом уставилась на лежащий на пассажирском сиденье автомат. Как и все гражданские, искренне стремящиеся чем-то помочь, Крис не осознавала всей серьезности происходящего. В понимании гражданских все бывает как в компьютерной игре или телесериале про полицию. Но когда видишь рядом с собой автомат… это впечатляет…

Майкл сунулся в багажник, вытряхнул туда все из сумки и переложил в сумку автомат и боеприпасы. Закрепил на каске монокуляр ночного видения, проверил его работоспособность, но надевать пока не спешил. Все же – это улица.

– А мне… что делать?

Майкл порылся в кармане и достал ключи.

– Немедленно уезжайте отсюда. Поедете прямо по дороге, дальше свернете направо и поедете по набережной. Увидите высотки. «Нильский Хилтон», номер семьсот восемнадцать. Ждите меня там.

– Но…

– Все нормально. Здесь никто ничего не скажет.

– Я не про это, – разозлилась Крис, – я остаюсь. В конце концов, я журналистка и этой мой репортаж. Я не собираюсь менять на «Нильский Хилтон», где меня примут за шлюху, репортаж, за который я потом могу получить Пулицера[48].

– Или пулю в голову, – сказал Майкл, – прямо сейчас.

Крис разозлилась.

– Парень, я больше года провела в Персии. Там не говорили «пардон» на каждом шагу!

Черт…

– Персия… знали вице-адмирала Воронцова?

– Нет. А кто это?

– Неважно. Сидите в машине. Не смейте идти за мной. Как только все закончится – обещаю, что подумаю о вашем репортаже. Понятно?

– Понятно… – сказала Крис, решив про себя, что как только этот самоуверенный наглец скроется в переулке, она пойдет за ним.

Майкл только улыбнулся.

– Как тебя зовут? – вдруг спросила она.

– Майкл. Меня зовут Майкл. А тебя?

– Крис. Кристина.

– Кристина… Сиди здесь.

Придерживая каску с ПНВ под мышкой, правой рукой он достал пистолет и снял его с предохранителя – нельзя занимать обе руки, хоть одна, но должна быть вооружена. Пошел по тротуару, направляясь к проулку – черной пасти во тьме…

Пригнувшись – противник обычно смотрит на уровне своего роста, – он выглянул в переулок. Совсем темно… темень страшная, но видно, что стоит какая-то машина. Большая.

Черт… по крайней мере в одном эта сумасбродка не солгала.

Он посмотрел назад – чтобы убедиться, что у него не возникло проблем. Но Крис – послушная девочка – сидела в машине.

Майкл даже не подумал, что эта красивая девочка с милым, мелодичным британским английским может работать на британскую разведку и заманивать его в ловушку. Или на кого похуже… а в последнее время исламисты появились и в цивилизованных странах, даже в САСШ, с ними боролись, но они были. Он был полупрофессионалом – именно полу – и никого не боялся. Из тех, кого можно встретить в темных проулках шпионажа и контртерроризма – только эти люди лишены страха. Боятся непрофессионалы – потому что этот мир темен, жесток и страшен. И еще больше боятся профессионалы – эти волки с поседевшей, многократно подпаленной шкурой, они боятся потому, что не раз держали на руках умирающих друзей и знают, что означают золотые орлы на черном граните[49]. Майкл же был молодым волком, которого натаскали на человечину и бросили в бой… по-хорошему, ему пять-семь лет надо было бы отработать под началом кого-то старшего по званию и намного более опытного. Но таких – увы – осталось мало, и нужны они были совсем в других местах. Потому – остановить молодого волка в его прыжке на спину добычи – было просто некому.

Он достал телефон. Набрал номер.

– Да… – ответил Стив.

– Ты где?

– Черт… на набережной. Еще минут десять. Что у тебя?

– Я на месте. Информация подтверждается.

– Не лезь туда один! – крикнул тюлень.

– Не учи моченого. Я блокирую выход и буду ждать тебя.

– Принял. Десять минут.

– Добро.

Майкл спрятал телефон. Десять минут… офигеть просто. Как говорил один из инструкторов, когда гонял их по поросшим лесом арканзасским холмам, время – это жизнь. Интересно, а ты, отец – стал бы ждать десять минут?

Майкл часто вот так вот разговаривал с отцом, которого у него не было, и который вдруг появился. Отец не воспитывал его… но теперь он… иногда вот так вот говорил с ним. Заочно. Думал, как бы он сам поступил в такой ситуации. Гордость не позволяла ему найти отца и просто о чем-то спросить… но часто у него перед глазами стояла та облицованная мрамором тихая площадь в Севастополе и те слова, что говорил ему отец.

Он решил, что просто стоять здесь глупо. Да, глупо… Он приведет в боевую готовность винтовку и возьмет проулок под контроль. Если эти ублюдки задумают побежать – он сможет отреагировать немедленно. Ночь, прибор ночного видения, автоматическая винтовка, фактор неожиданности и его умение стрелять – все будет на его стороне. Он сможет убить или серьезно ранить всех их, прежде чем они смогут предпринять что-либо против него.

Да… так и надо поступить.

Он надел каску, опустил в рабочее положение ПНВ. Снял с предохранителя карабин и занял позицию за углом… не самая плохая позиция… две трети тела защищены стеной. Но не от…

Через пару секунд «Майбах» взорвался…


Генерал Абубакар Тимур – а это и в самом деле был он – стоял на втором этаже ничем не приметного каирского дома. Жара постепенно спадала, уступая место приятной, теплой влажности каирской ночи, где-то в углу скреблась то ли мышь, то ли крыса. Мягким светом светился экран ноутбука, и в середине комнаты верный Абдалла, поставив на попа кровать держал дверь под прицелом укороченного ручного пулемета… что бы ни произошло, он даст им всем несколько секунд. В соседней комнате потайная дверь, она ведет в другое здание, а там, на первом этаже – ход в каирские катакомбы, о которых кяффиры вряд ли знают. Но все равно – генерала трясло от злости, от страха. Он не знал, на чем он прокололся, но чувствовал – волки рядом. Совсем рядом, настолько рядом, что уже слышно их тяжелое дыхание, мягкий топот лап по земле и щелканье клыков.

Все из-за женщин. Проклятые суки! Может быть, правы те, кто говорят, что лучше удовлетворять свои потребности с маленькими мальчиками, а от женщин держаться подальше? Нет на свете коварнее и страшнее существ, чем женщины…

Все началось с этой итальянской суки… Никто не имел права сказать Светлейшему, что она тварь, что она предаст – все молчали, потому что можно было поплатиться головой. И вот – итог. Он, генерал шахской армии, последний из воинов армии шахиншаха, вынужден побираться, как последний нищий!

Проклятые хитроумные кяффиры в очередной раз ограбили правоверных. Все знают, что Крестовые походы ради освобождения Гроба Господня представляли собой не больше, чем разбойные набеги. Но то, чего им удалось получить с помощью всего лишь одной проститутки – на порядок больше, чем все, что кяффиры получили во время всех крестовых походов.

И Светлейший – умнейший из умных – сам, своими руками отдал этой суке все!

Пусть ее душа вечно терзается в аду…

Но ничего… Никогда еще – меч не отступал перед блеском золота. И если эти римские пауки не отдадут то, что причитается ему по праву… разверзнется ад и Страшный суд – состоится прямо на улицах проклятого Рима.

Так будет…

Один из подручных генерала – протянул ему трубку сотового телефона.

– Эфенди, звонит Керим, требует вас…

Керим был еще одним из его тающей армии, одним из тех, кто воевал не за деньги. Он воевал только потому, что ненавидел, ненавидел настолько, что готов был рвать зубами глотки проклятых кяффиров. Сейчас – он стоял на противоположной стороне улицы и наблюдал за обстановкой.

– Говори… – прохрипел генерал. Он никогда не имел с собой сотового телефона… слишком часто для воинов Аллаха простой, безобидный телефонный звонок оказывался последним. Он всегда пользовался телефонами тех, кто был рядом с ним – а те их меняли едва ли не каждый день.

– Эта проститутка здесь! – сказал Керим. – Она стоит на улице, пытается позвонить по сотовому. У нее не получается.

Генерал мгновенно просчитал ситуацию. Значит, эта сука, которая следит за ним с Рима, – не знает о том, что в Египте нет роуминга. Он, когда сошел с самолета, – купил симку на всякий случай, пусть на один звонок – а она этого не сделала. Значит, она непрофессионалка? Но какого черта она увязалась за ним?

Узнала? Хочет получить награду?

Крис не знала, что пятьсот тысяч и сто тысяч – цифры устаревшие. В прошлом году – награды были увеличены вчетверо. А генерал это знал.

Проклятые суки! Проклятущие твари! Даже непрофессионалка – может быть смертельно опасна. На своем посту – когда еще существовало государство, – он много времени потратил впустую, пытаясь узнать, на кого работает эта итальянская тварь. И так и не узнал – потому что она, как оказалось, не работала ни на одно государство мира. Но причинила такой вред, какой не причинили все враги шахиншаха, которых растворили в кислоте или положили под асфальтовый каток. Проклятущие твари.

Для генерала Тимура и его людей было неведомо преклонение перед женщиной. Восхищение женщиной, ее красотой. Это было для них так же неведомо, как и стремление в космос. Все они были выходцами из пыльных трущоб больших городов, все они привыкли покупать женщин, как скот, покупать десяти-, одиннадцатилетних девочек в жены, насиловать их, потом закрывать их лица паранджой, чтобы никто не мог увидеть их, кроме их хозяев. Любой офицер гвардии шахиншаха мог убить свою жену, если та ему надоела – и за это ничего не было. Когда они кого-то арестовывали, даже своего товарища и сослуживца, – они обязательно насиловали его женщин, часто на глазах арестованного – это было одной из пыток, и никто никогда не понес за это наказание. Мерзость, злоба и убожество – вот что было в их сердцах и душах. И ничего более этого…

Он бы приказал убить эту суку – Керим встречал их в аэропорту, и у него был автомат. Но так поступают только дураки. Он привлечет внимание тем самым – и по его следу пойдет не глупая баба, а упившиеся кровью волки. Он знал, что у русских есть немало людей, которые будут преследовать его не за деньги, а чтобы отомстить за гибель товарищей и друзей. Морские пехотинцы, боевые пловцы, парашютисты, спецназ жандармерии, казаки. Государство предоставит им ресурсы – а они загонят его и убьют, как собаку.

Надо узнать, что этой твари известно, что она видела. Откуда она вообще.

– Укради ее. Выспроси все, что она знает. Потом избавься от нее.

Это означало приказ похитить женщину, пытать ее, потом зарезать и выбросить где-нибудь. Конечно же, изнасиловать, как без этого.

– Поздно, эфенди. Она подошла к бару, там полно людей. Я знаю хозяина этого бара, он не из наших, и у него есть оружие. Он стучит в Спешл Бранч[50].

Черт…

– Смотри, что происходит… Звони, если что.

– Слушаюсь, эфенди…

Генерал протянул телефон назад, его владелец тут же отключил его и вынул аккумулятор. Не дальше чем завтра телефон сменит своего хозяина. Каждый телефон – обязательное правило – использовался только один раз.

Черт… как не вовремя…

– Амир…

– Да, эфенди…

– Иди, проверь отход.

– Слушаюсь, эфенди.

Молодой фанатик взял фонарь, автомат и отправился выполнять поручение.

Генералу нравился Египет, он чувствовал в нем будущее. С тех пор как рухнуло ЕГО государство – он многое понял, многое переосмыслил. Они неправильно делали, что боролись с радикальным исламом. Надо было приручать его, направлять в нужную сторону. Если радикальный ислам опасен для твоего государства – он не менее опасен для чужого, и его надо просто использовать против своих врагов, точно так же, как и любое оружие. Если в твоей стране мулла проповедует о том, что надо идти и свергать правительство – убей его. Но поставь взамен такого, который будет проповедовать, что надо идти и грабить соседнюю страну. Твоего врага. Свергать правительство у соседей.

Здесь, в Египте – как нигде, заметна зарождающаяся новая революция. Новое пламя, что пожрет десятки миллионов. Местные военные слишком глупы, они не знают… а он уже знает. И применит свои знания на практике.

Генерал закрыл глаза… И представил себе – как толпа боевиков, как темная лава, катится по улицам чистенького, русского города, сметая все на своем пути, грабя, поджигая, убивая, не оставляя за собой ничего, кроме смерти. Это то, что будет. Это то, что должно быть. Миллиарды обездоленных, нищих, выброшенных из этой жизни – восстанут и, славя Аллаха, пойдут на приступ неприступных ранее твердынь. Многие погибнут, закрывая своими грудями других верующих – но многие выживут. И гнев их будет ужасен, Российская Империя рухнет под натиском новых татаро-монголов, и их земля – будет их добычей, и их женщины будут их добычей, и все их имущество будет их добычей. А потом, когда они насытятся русским хлебом, напьются русской крови – настанет черед остальных. Берлин… Париж… Лондон… Рим…

И меч их опустится к земле только тогда, когда не останется ни клочка на земле, где бы не прославляли Аллаха. Правильно сказано – мы принесем вам Ислам на лезвии меча.

Джихад…

– Амир… деньги пришли! – вскричал молодой боевик у ноутбука.

Генерал жадно впился взглядом в чуть мерцающий экран монитора. Деньги пришли… значит… эти твари опять решили от него откупиться.

Ничего… Придет и ваш черед.

– Переводи. Как обычно… нет, возьми по запасному варианту. Как мы никогда не делали.

– Слушаюсь.

Эта баба… как не вовремя…

– Телефон.

Генералу протянули еще один телефон, он набрал номер.

– Что на улице?

– Приехал человек, эфенди. Один, на какой-то машине.

– Какой человек? На какой машине?!

– Не знаю, эфенди. Кажется, итальянской. Спортивной.

Спаси Аллах от таких ишаков…

– И что?!

– Он с этой проституткой, эфенди…

– Один?!

– Один, эфенди. Я больше никого не вижу.

Что за бред. Итальянская машина… один человек…

Или это – для отвлечения внимания? Пока эти двое… этот на машине и эта тварь разыгрывают комедию на улице… может быть, где-то над Средиземным морем или уже над землей Египта мчатся черные, без единого ходового огня вертолеты, и люди в них в последний раз проверяют автоматы и альпинистское снаряжение для спуска по тросам?

– Сколько времени надо для завершения транзакций? – спросил генерал человека у ноутбука, прикрыв телефон ладонью.

– Две минуты, эфенди…

– Как закончишь, сворачивайся, уходим…

– Слушаюсь, эфенди…

Генерал снова обратился к телефону.

– Мне что делать, эфенди?

– Если кто-то из них сунется в переулок – взрывай. Увидишь полицию, десантников – взрывай. А минут через пятнадцать – все равно взрывай.

– Понял, эфенди.

– Аллах с нами.

– Аллах с нами, эфенди…

Генерал отключил телефон. И со злобой швырнул его об пол…


Керим не мыслил своей жизни без генерала. Как там… лишь джихад, лишь в джихаде жизнь ясна. Это было правдой.

Он был из Гвардии Бессмертных, личной охраны шахиншаха. Он приносил клятву верности Светлейшему. И когда Светлейший погиб – он без раздумий примкнул к старшему офицеру, продолжавшему борьбу.

То, что теперь он делал прямо противоположное тому, что делал раньше: раньше убивал исламских экстремистов, а теперь и сам был на стороне исламских экстремистов – это его ничуть не волновало. Персия была страной, в которой были верны человеку, а не идее. Это грязные арабы, чьи матери родили их от ишаков, носятся со своим Аллахом, а они – высшие существа.

Потомки ариев…

Он стоял в темноте небольшого подъезда уже закрытого на ночь заведения, держа руку на рукояти спрятанного под легкой ветровкой небольшого автомата. У него не было прибора ночного видения – но он и так хорошо видел, потому что его этому научили.

Русские научили…

Он увидел, как из кафе вышел человек, который приехал сюда за этой тварью. Как он усадил ее в машину. Как он, взяв что-то в руки, пошел именно туда, к дому, где сейчас был генерал.

Он огляделся. Слева, справа – никого. Похоже, что полиции нет, египетская полиция никогда не прибывает тихо.

Он достал из кармана сотовый, прощелкал номер. Генерал всегда ездил на машине, в которой была взрывчатка. Он был достаточно фанатичен и хотел, даже если его схватят русские, уйти как мужчина, унеся с собой в могилу как можно больше этих кяффиров. Теперь – эта бомба в машине могла сыграть роль отвлекающего фактора, чтобы уйти генералу.

Он прощелкал вызов. Теперь, нажать на одну кнопку и…

Аллах Акбар!

Он посмотрел – тот человек тоже разговаривал по сотовому. Отчитывается перед хозяевами? Вызывает помощь?

Потом он спрятал телефон, надел что-то на голову. Керим сумел разглядеть, что это каска с прибором ночного видения, такая же была у него. Потом он увидел и автомат.

Свет фар осветил улицу – шла машина. Человек выглянул в переулок. Потом надо будет пробежать до машины и схватить эту суку. В суматохе никто ничего не поймет.

Пора.

Керим нажал на кнопку и… Аллах Акбар!!!


Рвануло сильно…

Взрывы ДБ, дорожных бомб, как их часто называли, – практически невозможно увидеть. Это не артиллерийский огонь, который довольно красив, если смотришь на него с расстояния в несколько километров. Взрыв ДБ почти никто не запоминал, такая бомба взрывается на минимальном расстоянии от машины. Просто ты едешь, и вдруг… ты либо видишь облако пыли и грязи перед собой и треснувший, поврежденный триплекс, либо осознаешь, что ты не едешь, а лежишь вниз головой в искореженной машине. Или ты уже ничего не можешь видеть, понять и осознать – потому что ты мертв. Крис стала одной из тех немногих, кто видел взрыв ДБ и умудрился выжить, чтобы рассказать, как это.

Она смотрела во все глаза на этого парня… она совсем не так представляла себе разведчиков. Он был больше похож на киноактера, играющего роль разведчика… или они в самом деле такие? В нем детская беззащитность смешивалась с хладнокровием и решительностью, с какой-то опытностью. Как он хладнокровно оценивал ситуацию, как принимал решения, как готовился к бою, как держал оружие – уверенно-небрежно, как рыцарь, у которого оно давно стало продолжением руки и который уже привык к мечу на поясе так, что в нормальной жизни и не замечает, что он там есть. Смертельный коктейль для любой женщины до сорока. И… для нее тоже…

Да… держи себя в руках, старушка. Сейчас совсем не время раскисать… и не место.

Потом она увидела вспышку… невидимая полностью из-за стены, она была все же достаточно яркая… как зарница на горизонте в грозу. Или сухая гроза. Вспышка… и сразу серое облако, вырвавшееся из переулка – она видела такое в Ирландии… как гейзер.

– Майкл!

Она выскочила из машины и бросилась к нему.


Стив Рикерт, старший лейтенант ВМФ САСШ, временно прикомандированный к СРС (Каирская станция, сектор борьбы с терроризмом) – видел такое много раз. И сразу, с замиранием сердца, понял – Малек сунулся туда один.

И вляпался.

Рикерт был как раз тем самым профессионалом, который боится. Боится, потому что много всего видел. В один прекрасный день – он обнаружил своего напарника в пустыне. Точнее – верхнюю часть своего напарника, нижней не было, она превратилась в пепел, от нее вообще ничего не осталось, как в крематории – кучка черного пепла. Это называлось el guiso, тушить. Берется большая железная бочка из-под топлива, в нижней ее части ножом пробиваются отверстия, наливается немного солярки. Потом в бочку помещается связанный человек, солярка поджигается. Горит солярка медленно и плохо, поэтому человек сгорает не сразу и даже не сразу теряет сознание. Вот Рикерт и нашел своего напарника, такого же… идеалиста чертова в железной бочке. Он успел убить двоих мафиозо, прежде чем военная полиция вывезла его из Мексики. Еще несколько лет назад его бы ждал военный трибунал, но не сейчас. Людей, особенно профессионалов, не хватало, а нравы были куда суровей, чем до войны. Просто в его файле сделали отметку о запрете продвижения по службе и сунули сюда в расчете, что пуля или бомба исламских экстремистов сделает то, что не сделал расстрельный взвод. И что до этого – он принесет какую-то пользу.

Малек – так по-флотски он называл своего непосредственного командира – был совершенно отмороженным. С первого взгляда видно – маменькин сынок со связями, СРС и сектор борьбы с терроризмом использует как карьерный трамплин. Но первая же действительно серьезная операция заставила и Рикерта, и других людей, прикомандированных к сектору, серьезно задуматься. Парень не был гнилым, он не был из тех, кто готов подставить своего подчиненного ради того, чтобы спасти свою задницу, – а это и в армии, и на флоте ценили больше всего. Более того – он был совершенно отмороженным. Какая бы х… я ни въехала в его молодую баранью голову – он моментально, не взирая на опасность, на риск бросался это претворять в жизнь. Такие командиры тоже есть и в армии, и на флоте… их опасаются. Потому что они либо становятся адмиралами, либо гибнут до тридцати… и часто со своими подчиненными. И еще этот парень был трудягой. Он вполне спокойно мог остаться работать сверх отведенного времени и не видел в этом ничего такого. Но каким бы он ни был – с точки зрения боевых качеств он все еще оставался мальком…

Он уже выехал на улицу, был почти на месте, когда все произошло. Вспышка, дым… его сердце сжалось.

У него не было автомата – но он постоянно носил с собой девяносто третью «беретту» с автоматическим режимом огня, оружие способное очень на многое даже в бою один против нескольких. Бросив машину прямо посреди дороги, Рикерт выскочил из нее и бросился к дымному облаку…


Керим ожидал взрыва… но все же по нему ударило довольно прилично. Возможно, сыграли роль две предыдущие контузии… обновлять раз за разом дело скверное. Вонь… запах сгоревшей взрывчатки… основная масса осколков прошла правее… но все равно хреново. Керим спрятал телефон в карман и пошел к месту взрыва. Пошел… потому что бежать не мог… ему было плохо, во рту скопилась тягучая, вязкая слюна, его могло в любой момент вырвать. Он надеялся оклематься до того, как дойдет до этой твари…

И тут – едва не сбив его, остановилась машина, черный внедорожник, и какой-то человек с пистолетом – выскочил и бросился бежать к месту взрыва.

Соглядатай работал не один!

Керим остановился, оценивая шансы. Он стоял слишком близко к эпицентру взрыва… и из-за ударной волны плохо себя чувствовал. А теперь еще и этот человек с пистолетом. А если он здесь… значит, скоро тут будет полиция. И Спешиал Бранч…

Если бы эта сука была одна… можно было бы и рискнуть. А так…

Несколько секунд в Кериме боролись два чувства – долга и страха. Потом – он повернулся и бросился бежать…


Его окатило жаром… пахло горелой резиной, сгоревшей взрывчаткой… страшный, выворачивающий наизнанку запах. Когда он был на курсах подготовки – не тех, на которых долбают салаг, а настоящих – они вели огонь в помещении, наполненном смесью дыма и слезоточивого газа… они отстреливались по мишеням и выбрались оттуда, кашляя и выхаркивая свои легкие… а потом шли снова, если не отстреляли на норматив. Но тут – было еще хуже…

Он понял, что не пройдет в одиночку. Он уже позвонил знакомому капитану Специал Бранч, которого оформил, как информатора… скоро он будет на месте…

Он попытался поискать Малька или то, что от него осталось… нет… не найти. Едва не падая, он выбрался наружу и…

Он увидел женщину. Не валяющуюся, не изорванную битым стеклом и осколками, а живую, не пострадавшую и что-то кричащую. Он инстинктивно пошел на крик и…

Тело на тротуаре. Его перебросило через машину. Лежащий на отлете автомат… остался на ремне…

Он вскинул пистолет.

– На землю, стреляю на поражение!

Женщина что-то закричала… и раньше, чем он осознал, что именно она кричит, – он понял, что она кричит по-английски…


Она увидела лежащее на мостовой тело… Парня, единственного, который хоть чем-то ей помог в этой гребаной стране, – разорвало бомбой этих… проклятых фанатиков! Вот только что он был жив – и…

Крис не раз видела жертв атак исламских экстремистов – русские такое не скрывали, им нужно было общественное мнение. Но впервые – она говорила с парнем за пару минут до того, как его…

– Майкл! Господи, Майкл!

Он лежал как-то странно – ноги были на капоте машины, самого его перебросило через нее… просто удивительно, как так может быть. Она потащила его назад… ноги упали с машины, он застонал.

Жив. Он жив.

– Господи, ты жив…

Она лихорадочно вспоминала – перед тем как отправиться в горячую точку, она прошла краткие курсы безопасности для гражданских лиц, организованные бывшими морскими пехотинцами САСШ. Она смутно помнила, что там говорили насчет первой медицинской помощи… но, кажется, пострадавшего нельзя транспортировать и в первую очередь надо остановить кровь… как-то так.

Господи… кто-нибудь. Она чуть не плакала.

Аптечка! – молнией пронзила мысль. В машине есть аптечка.

Она хотела бежать к машине… но тут из мутной тьмы появился человек. Он шел как-то неуверенно… и в его руке было огнестрельное оружие…

Она ничего не успела сделать – он направил оружие на нее.

– На землю, стреляю на поражение!

– Я хочу помочь! Я хочу помочь!

Человек еще пару секунд целился в нее…

– Кто вы, черт возьми, такая? – наконец спросил он и закашлялся…

– Я журналистка! Подданная Великобритании.

Человек подошел ближе, упал на колени, прикоснулся…

– Сукин сын… ты не забыл жилет, мать твою, Малек… Ты надел жилет, – пробормотал он.

– Я хочу помочь! – в третий раз сказала Крис и тоже закашлялась. Дым от сгоревшей взрывчатки и горящих автомобильных покрышек драл горло, ел глаза.

– Леди, если вы действительно хотите помочь, идите, позвоните в «Скорую». И в полицию…

– У меня… телефон не работает! Но у меня есть аптечка! В машине!

– Черт… несите…

Когда Крис возвращалась с аптечкой – со стороны набережной показался первый, угловатый БТР.


Ночь на 29 мая 2014 года
Каир, Египет
Госпиталь Эль-Каср на острове

– Сержант!

Я повернулся. За спиной стояли двое, по меньшей мере один – оперативник СРС. Как я это узнал? А никак. Мы с тобой одной крови – ты и я. Либо ты это чувствуешь, либо меняй работу… пока жив.

– Не нужно. Я знаю этого человека.

Я же этого человека не знал.

Седовласый, представительный господин с навеки застывшим на лице осознанием собственной значимости шагнул вперед, протянул руку.

– Майкл Алан Коллинз, второй секретарь посольства САСШ в Египте. Вы отец Майкла, верно?

Теперь понятно. Как этот человек догадался – не стоило и спрашивать. Трудно не догадаться…

– Вице-адмирал Флота Его Императорского Величества, князь Александр Воронцов, честь имею…

Второй человек – именно тот, которого я определил как сотрудника СРС – не представился.

– Давайте присядем. Вон там есть небольшой уголок и там есть кофейный аппарат.

– Я должен видеть… сына.

– К нему никого не пускают, он в палате с какими-то… не знаю… что-то убивающее проклятые микробы. Пойдемте, пойдемте…

Мы прошли к уголку для посетителей. Сотрудник СРС отправился к кофейному аппарату, мы присели за столик.

– Сейчас будет врач… из университетской клиники… рядом университетский факультет медицины. Я… отправил людей.

– Благодарю…

– Не стоит… – Североамериканец тяжело вздохнул. – Я вас помню, да и… моя Натали… не знаю, как это все теперь будет. Вот, посмотрите…

Я взял небрежно сшитую степлером стопку документов… принятый в западной медицине стандартный отчет о здоровье пациента. Контузия, минно-взрывная травма… перелом… осколочные ранения, не представляющие опасности для жизни. Состояние оценивается как тяжелое, есть угроза для внутренних органов. В принципе мне все это хорошо известно – стандартные последствия подрыва на фугасе. Основная смертность в таком случае – не от осколочных ранений, а от контузии внутренних органов.

– Можно переправить его в наш военный госпиталь. У нас серьезные специалисты именно по этому виду травм… хлебнули в Тегеране досыта…

– Майкл – североамериканский гражданин.

– И прежде всего мой сын!

Я вдруг осознал, что что-то произошло. Что я схватил Коллинза за отворот пиджака, а второй американец держит мою руку…

– Извините…

Североамериканец невесело улыбнулся.

– Да ничего. Я отправил Натали отсюда, здесь неспокойно. Не знаю, что бы я делал, если бы она…

– У них серьезно все было?

Второй секретарь пожал плечами.

– Сейчас не разберешь… молодежь. Лет сорок назад я бы надрал вашему ловеласу задницу и заставил бы жениться, а сейчас…

– Он честный малый.

– Я в этом и не сомневаюсь…

Зазвонил телефон. Я купил карточку в аэропорту «Каир-Запад», за такое короткое время никто не мог узнать номер, кроме…

– Все в порядке… – сказал я в трубку предваряя вопрос. – Он жив.

– Что?! Ты его видел? Что произошло? – Трубка буквально звенела.

– Подрыв. Заминированная машина. Он сейчас в больнице, с ним все будет в порядке.

– Я возьму самолет и прилечу, – сказала Юлия.

– Не вздумай. Сделай вот что… найди пару хороших специалистов по таким травмам из Мечниковской академии, засунь их в самолет и пусть летят сюда. Прямо сейчас, поняла?

Юлия несколько секунд тяжело дышала в трубку.

– Поняла… – наконец сказала она. – Он в самом деле в порядке?

– Не совсем, но жить будет точно. Я тебе перезвоню, не занимай телефон. И ищи самолет.

В таких ситуациях – человек должен что-то делать. Хоть что. Иначе может наложить на себя руки. Мне проще, я-то его не растил. Я его предал…

– Что вообще произошло? Как он там оказался?

Второй секретарь посмотрел на сопровождающего его сотрудника СРС.

– Сэр, это закрытая информация.

– Скажи… – тяжело сказал Коллинз.

– Вы знаете, чем занимался ваш сын, сэр?

– Да.

Вопрос в том – а знают ли они, чем занимаюсь я.

– На коммутатор посольства поступил звонок, его надо было проверить, – максимально обтекаемо сказал агент. – Он оказался одним из немногих, кто был в этот момент в посольстве. И поехал проверять. Встретился с женщиной, которая позвонила. Потом произошел взрыв. Я опоздал буквально на минуту, даже меньше. На нем была каска и бронежилет, иначе он был бы мертв.

Это что за звонок такой, который надо проверять в каске и бронежилете?

– Какого черта он был один?

– Сэр… такой же вопрос я задам ему, когда он придет в себя.

Всегда поступай так, как подсказывает тебе долг и честь. Заплати любую цену, неси любой груз, перебори любые лишения, помоги любому другу, борись с любым врагом. Правильные слова – но почему все так скверно…

– Какое задание он выполнял? На кого он вышел?

– Сэр, я не могу вам этого сказать.

– Мой сын едва не погиб от руки какого-то ублюдка. Вам не кажется, что я, по крайней мере, должен знать, от какого именно?

– Сэр, это секретная информация. Вам она ничем не поможет, а нам осложнит работу.

– Черт бы вас…

Я внезапно осознал, что вижу.

Майкл Рейвен. Имя пострадавшего – Майкл Рейвен. Оперативный псевдоним, который каждый разведчик выбирает сам в начале своего пути. У меня его не было – сначала я вообще не собирался быть разведчиком, в Великобритании у меня был псевдоним Александр Кросс, дальше я работал под своим настоящим именем, потому что был засвечен и перед британцами, и перед североамериканцами. И никакой псевдоним это не исправил бы. Иная правда – хуже всякой лжи, это я знаю, как никто…

Парень сам выбрал свой псевдоним. И свою дорогу…

– Сэр… что с вами… черт…


Доктор был египтянином, молодым, довольно высоким, на носу – черные роговые очки, неотъемлемый атрибут любого доктора в САСШ, некоторые из молодых покупают такие очки с нормальными стеклами. Он принял, вероятно, меня за американца – потому что сообщил, что учился на врача в Американском университете, лучшем учебном заведении в Каире.

– Что со мной? – спросил я, пока он заполнял карту.

– Пока ничего серьезного, сэр. Сердечный спазм. Давление повышено, но пока в пределах нормы. ЭКГ[51] не показывает каких-либо серьезных отклонений. Вам нужно несколько дней пребывать в покое, никаких серьезных нагрузок.

Мы с доктором общались на английском.

– Доктор, покой мне только снится…

На самом деле – это серьезно напугало меня. Еще никогда мой организм меня так не подводил. Это не значит, что я не задумывался о смерти… но никогда о такой. В моем понимании смерть приходит одним из трех способов. Либо в перестрелке… ты проигрываешь, и у тебя иногда даже не остается времени, чтобы осознать, что ты проиграл… современное оружие смертоносно. Либо – дорожная бомба, снайпер… мир, в котором мы живем, безжалостен, податели смерти – тоже, с костлявой ты можешь встретиться на каждом шагу. Либо… где-нибудь в доме, уже в преклонном возрасте, с полным осознанием того, что ты сделал все, что мог, для своей страны, и тебе не стыдно за прожитую жизнь. Но я никогда не представлял себе смерти от сердечного приступа в холле больницы… причем тогда, когда умирать никак нельзя. Смерть эта была… подлой, неправильной… как подножка. Так умирать нельзя…

– И тем не менее – покой и только покой. Любой повторный спазм может привести к инфаркту…

– Благодарю. Доктор, вы видели моего сына?

– Привезенного сегодня? Да, я же резидент[52].

– Насколько серьезно он пострадал? Что можете сказать? Только давайте без опасений за мое здоровье… как-нибудь справлюсь.

Доктор посмотрел на купюру в пятьсот рейхсмарок в моей руке.

– Этого не нужно, сэр. Ваш сын серьезно пострадал – но если бы не бронежилет и каска, он был бы мертв. Левая рука и левая нога сломаны, есть ранения осколками, но ничего серьезного, все эти травмы мы умеем лечить. Гораздо серьезнее могут быть повреждения от ударной волны. Мы погрузили его в лекарственную кому, чтобы избежать худшего. Американцы забирают его утром, в университетской клинике есть германский томограф последней модели. Легкие пострадали, но не критически. Полностью прогноз можно будет дать после томограммы, но могу сказать, сэр, что он был в сознании, мог двигать руками, ногами. То есть важнейшие центры мозга после взрыва не были повреждены, а это уже хорошо.

– Возможно, стоит сделать томограмму раньше?

– Не думаю, сэр. Сейчас американцы соберут бригаду, сразу после этого мы начнем готовить транспортировку. Это здесь, рядом.

– Хорошо… – Я опустил рукав сорочки, положил купюру на стол, добавил к ней еще одну. – Доктор, если это не вам, значит, внесите в фонд развития больницы. Не думаю, что в этом есть что-то бесчестное.

– Вероятно, да, сэр. Спасибо…

Я встал со стула – и вдруг осознал, что стою с опаской – а вдруг упаду, вдруг организм опять подведет? Но нет – стоял твердо…

– Благодарю вас, доктор. Прошу прощения, если что не так…

Я вышел из врачебного кабинета. Американцев не было видно… только морские пехотинцы несли свою стражу. Я прошел мимо… надо было выпить кофе и… сейчас будет звонить Юлия. Надеюсь, она все-таки не наделает глупостей каких-нибудь. Один раз уже наделала… вспоминать больно…

В уголке для родственников – я налил себе кофе, сел за столик, отхлебнул. Кофе, конечно же, был дрянным… а какой кофе может быть в больнице, а…

Кто-то сел за мой столик… я поднял глаза…

– Вы… отец Майкла, да?

– Да, – автоматически ответил я.

– Нам нужно поговорить.

Женщина была молода и красива. Даже в столь раздрызганном состоянии – я это сумел заметить. Она мне напомнила…

– О чем поговорить, сударыня?

– О том, что произошло. Это я звонила в посольство…


Крис поехала в больницу, потому что тоже считалась пострадавшей при взрыве. Она уже плохо представляла себе, во что вляпалась, кто и в какую игру играет вокруг нее. Но она не просто так стала журналисткой, в ней был некий инстинкт. Инстинкт докопаться до правды, сделать явное тайным. На мой взгляд – опасный и губительный инстинкт, но он в ней был. Именно поэтому она решила быть поближе к основным событиям.

Врач осмотрел ее и не нашел ничего, кроме раздражения слизистой глаз и дыхательных путей оттого, что она надышалась дыма, и сильный стресс от того, свидетелем чего она стала. Она прополоскала рот и нос какой-то дрянью, ей дали успокоительные и какие-то глазные капли закапывать в глаза, чтобы снять раздражение. Никаких денег с нее не взяли – объяснили, что за все платит американское посольство.

Начальника станции здесь не было. В суете, в суматохе о ней просто-напросто забыли, равно как и забыли о том, что послужило причиной всему произошедшему. А напрасно…

Она уже хотела уйти… ей негде было переночевать… хотя у нее были ведь ключи от номера в «Нильском Хилтоне». И тут она увидела этого мужчину.

Кто он – догадаться было несложно. Майкл и этот мужчина были похожи – те же глаза, те же волосы, те же черты лица. Только этот был старше – точно за сорок, на его лбу, сложно ножом, были прорезаны две морщины… признак человека, которому приходилось принимать нелегкие решения и терпеть жизненные невзгоды. Одет он был в гражданское, очень дорого, хотя она не поняла, откуда…. Возможно, частный портной, богачи не покупают одежду в магазинах, богатые ее шьют…

О статусе любого мужчины могут многое рассказать две вещи: обувь и часы. Она увязалась за ним… и ее озадачило то, что она увидела. Обувь, в отличие от одежды, не была дорогой, но она заметила более толстую, чем обычно, подошву. Что же касается часов… она увидела, как этот мужчина посмотрел на часы… ни один богатый человек не носил такие часы. Она не знала модель… но это были большие часы зачерненной стали с прочным, безопасным, регулируемым по руке ремешком. Такие часы стоили не так дорого… не так, конечно, как часы для простых клерков, но и не так, как часы для богатых. Она не раз видела такие часы в Персии, в Тегеране, в Багдаде… такие часы носили военные.

Военные…

Она вспомнила, что где-то видела его. Этого мужчину…

Она не рискнула пойти до самой палаты – там стояли морские пехотинцы, она, почему-то не хотела попадаться им на глаза. Она видела то, как этого мужчину встретили представители посольства, как они пошли дальше по коридору… ночь… свет был очень приглушенный, но там он горел. Видимо, там что-то вроде кафе… или просто кофейный аппарат стоит.

Она присела на кушетку и сделала вид, что спит – но на самом деле зорко наблюдала за коридором. И пыталась вспомнить.

Потом – она чуть не подскочила, увидев, как морской пехотинец и один из представителей посольства, тот, что помоложе – ведут этого мужчину по коридору под руки. Она сначала подумала, что его арестовали, но потом поняла, что ему просто плохо.

Значит, и в самом деле отец…

Ей удалось увидеть, в какой кабинет его завели. Морской пехотинец сразу вернулся на свой пост, потом вышел и представитель посольства. Он о чем-то поговорил с врачом, молодым, в очках, потом врач вернулся в кабинет, представитель посольства прошел в глубь больницы. Он прошел прямо мимо нее.

И тут она вспомнила – где видела этого мужчину. Старые газеты… Персия…

Этот человек был в военном мундире. Она не помнила точно его звание… но, судя по виду мундира, по знакам и планкам – воинское звание у этого человека было очень высоким…

И этот человек – он был русским. Он точно был русским.

Мысли метались в голове, сталкивались, как шары в бильярде. Значит… Майкл… он русский? Как в таком случае он мог попасть в СРС? Говорят, что в Европе такое возможно… но в САСШ же нет дворянства…[53]

Как бы то ни было – она решила дождаться его. И когда он вышел из кабинета врача – бледный, но на своих ногах, надевая пиджак, – она поспешила к нему.


– Присядем?

Я подвинул стул… обращение для этой юной леди было явно непривычным. Возможно, она родилась и выросла в стране, где на этикет и правила хорошего тона давно плюнули. Кажется, я даже знаю в какой… сам там несколько лет прожил.

– Как он? – нервно спросила женщина. – Я имею в виду Майкл.

Уже и по имени знаешь…

– Могло быть и лучше, – многозначительно сказал я.

– Послушайте… Я знаю, что все просто ужасно… но я не знала, что такое произойдет, не знала, понимаете!

– Понимаю. – Я протянул руку, прикоснулся к ее руке, контакт в таком случае очень важен. – Я вас не виню. Винить следует исключительно террористов, верно?

– Я… не знаю…

– Все в порядке. Он выздоровеет, и хорошо, что вы не пострадали. Вы туристка?

Женщина нервно усмехнулась.

– Нет, я журналистка. Сейчас работаю на британское издание…

– Здорово. И как вы сумели вляпаться в историю со взрывом?

Крис помялась. Ее сейчас вынуждали бросить на стол единственные козыри, какие у нее были…

– Я… кое-кого увидела.

– Здесь? В Каире?

– Нет. В Риме. Я прилетела сюда за ним… Разве вам не рассказали?

– Дипломаты самые скрытные люди в мире. Я знаю это, потому что и сам был дипломатом.

– В Тегеране? – резко спросила Крис.

Однако…

– В нем самом. Мы знакомы?

– Не думаю. Я была корреспондентом в Тегеране. Одиннадцатый и тринадцатый годы.

– И как вам понравился город?

– Смесь роскоши и опасности. Не без вашей помощи, верно?

Я улыбнулся.

– Верно. Я… принимал участие в активной фазе конфликта. Рад, что вам понравился Тегеран.

– Мне он не понравился. Но там я кое-кого запомнила. Вам известно, что такое Хрустальный дом?

– Еще бы. Я там работал.

– Там были списки. Тех, кого разыскивали военные. Одного из этих людей я видела в Риме. И здесь. В Каире.

Я молча достал бумажник, отсчитал десять банкнот по тысяче рейхсмарок. Люди обычно не носят столько наличности с собой, но я не мог пользоваться банкоматами по роду своей деятельности. Привычка носить большую сумму наличными – характерна для преступников и разведчиков.

– Кого?

Крис нервно посмотрела на деньги.

– Вы хотите меня купить?

– Нет, сударыня, только информацию. Разве информация – не товар журналиста? Итак, кого?

– Баш на баш.

– Что?

– Мне не нужны деньги, – сказал Крис, хотя по правде, они были ей нужны, тем более ее жалованье за два месяца со всеми премиальными и дополнительными выплатами, – мне нужна информация. Я хочу сделать репортаж.

– Какого рода информация вам нужна?

– О происходящем. Мне кажется, вы имеете доступ к секретной информации, касающейся борьбы с терроризмом.

– Сударыня, сейчас я простой бизнесмен.

– Но вы же… адмирал флота.

– Вице-адмирал, сударыня. В отставке. Сейчас я простой бизнесмен.

Женщина… господи, какая женщина – ей двадцать пять-то есть? – внимательно смотрела на меня, пытаясь заметить признаки лжи. Но я ей… в принципе не лгал. У меня и в самом деле не было доступа к базам данных. Я делал все, что от меня зависело, чтобы их наполнить. Желательно – не дезинформацией.

– Тогда… хотя бы будете держать меня в курсе?

– Слово чести, сударыня.

– Хорошо… Это генерал Абубакар Тимур… я правильно произношу? Мне кажется, русские его очень сильно искали…


Она ожидала любой реакции – но не такой. Лицо русского погрустнело, она взглянула на него… даже с какой-то жалостью.

– Вы уверены, что видели именно его, сударыня? Вы могли ошибиться…

Предчувствие… холодком заползало в душу…

– Вы мне не верите?

– Вообще-то… нет. Извините.

– Тогда смотрите!

Крис достала телефон, на который она сделал несколько снимков и сняла ролик.

– Смотрите, смотрите!

Русский внимательно просмотрел все.

– Увы… сударыня… вынужден вас огорчить. Генерал Абубакар Тимур был уничтожен ракетой с беспилотного аппарата в Мешхеде несколько месяцев тому назад. Он признан погибшим.

Боже…

– Этого… не может быть!

Ей хотелось плакать.

– Не может быть… Господи…

Русский положил телефон на стол. Подвинул к ней купюры.

– Может быть всякое. Не исключено, что кто-то выдавал себя за него, чтобы война не прекращалась. Возможно, у него был двойник. Мы считаем, что у него были двойники.

– Так может… вы убили двойника?

– Нет, сударыня. Такие вещи строго контролируются, проводится агентурная разработка объекта… никто не позволит просто так бомбить городские кварталы. Мы должны попробовать установить, кто это такой, возможно, это другой террорист. Кто-то же вас взорвал, верно? – Русский подвинул к ней купюры. – Разрешите переписать?

Она махнула рукой.

– Делайте… что хотите. И… деньги мне не нужны, я же сказала.

– Это не за информацию. За то, что не бросили моего сына в беде.

– Да, а перед этим его подставила…

Русский вздохнул.

– Такова наша работа…


Спускаясь бегом вниз, я набрал номер посольства в Каире. Откуда я его узнал? Спросил по прилете в страну и запомнил. Это одна из мелочей, на которую обратит внимание один из тысячи туристов, приезжающих в чужую и не самую спокойную страну. Но такие мелочи, как эта – могут спасти жизнь…

– Посольство Российской Империи, слушаю вас…

– Дежурного, сектор ноль. Быстрее…

Работая дипломатом… хоть моя дипломатия и не была так уж успешна, тем не менее, я узнал и твердо запомнил все процедуры контактов, как работают различные службы посольства. Они везде одинаковы.

– Дежурный, слушаю вас.

– Зеленое яблоко[54]. Говорю по незащищенной линии, включите запись.

– Включаю…

Слышно стало куда хуже. Если линия защищена только с одной стороны – помеховый фон страшный.

Я оглянулся – верх, вниз. Никого. Я был на пожарной лестнице здания клиники.

– Личный номер три – три – девять – два – пять – два – семь – восемь – один, Каир. Говорю для записи, Ермак – А. Уровень Восход – пять – пять – пять. Подтвержденный контакт с Коленвалом, повторяю – подтвержденный контакт с Коленвалом[55]. Каир, Египет, примерно семь часов назад. Подтверждение отправлю по сети, канал Альфа. Все, раздел. Записали.

– Так точно. Вам нужна помощь? Вы в опасности?

– Пока нет. Дополнительно запишите, Коленвала спугнули, он покидает город в спешке, по экстренному варианту. Отслеживать весь трафик, людей на вокзал, автовокзал, аэропорт, особое внимание на ВИП-терминал. С ним обязательно будет от трех до семи человек. Он обрил голову, но может воспользоваться париком. Все ясно?

– Ясно, данные записали.

– И пошлите группу безопасности к госпиталю Аль-Каср. Возможны террористические проявления.

– Вас понял.

– Подтверждение отправлю при первой возможности. Все, отбой.

Зачем я солгал? Нет, не сейчас, а там, этой смазливой журналистке? По одной простой причине. Я знаю этот тип женщин – красота позволяла им получать все, что они хотели, а неутоленная жажда справедливости толкает их на очень опасный путь. Пусть она разочаровалась сейчас, пусть она проклинает себя – но есть шанс, что она возьмет деньги и уедет. Не продолжит охоту, которая окончится смертью для нее самой. Такой охотой должны заниматься мужчины. Это – мужское дело. Только для своих…


Крис окончательно восстановила в памяти все, что она знала про этого мужчину, отца парня, который из-за нее попал в такие неприятности, и с которым она только что говорила. Он был в гражданском, хорошо сшитом костюме – но она все равно его вспомнила. Потому что видела его фото в морском мундире Российского Императорского флота, когда работала в Персии. Его она уже не застала, его сменил другой человек – но она знала, что это был первый Наместник Персии. Наместник… она не слишком-то разбиралась в русской системе титулов и званий, но подозревала, что это что-то вроде генерал-губернатора[56]. И конечно же – он был дворянином.

Это требовало времени, чтобы разобраться во всем. Выполнить работу, которую и должны выполнять журналисты.

Крис даже не задумалась о том, что за эту работу можно поплатиться головой…

Она решила, что сегодня в больнице уже ничего не произойдет. Завтра надо будет первым делом позвонить в редакцию, сообщить о том, что она нашла. Затем – наведаться в каирский корпункт, получить командировочные и кое-какую информацию. Дальше – продолжить журналистское расследование.

Она решила спуститься вниз, взять такси до гостиницы и выспаться. У лифта было немало народа, потому что сам лифт был маленький, мог поднять всего четырех человек и ходил очень медленно… просто удивительно, что в одной из лучших больниц Каира такие лифты. Она втиснулась в лифт с третьей попытки, с замиранием сердца перенесла дорогу вниз – лифт отвратительно скрипел и двигался очень неровно. Она и подумать не могла, что эта задержка спасет ей жизнь.


То, что дело дрянь, – я понял почти сразу. С тех пор как мне довелось послужить в Персии, до меня вообще удивительно быстро доходит. В этой проклятой стране, где «братья-мусульмане», негласно поддерживаемые британцами, вершат свой шабаш – ничего хорошего ждать не приходится. А эти ублюдки – не умеют ждать и потому – попытаются разобраться сразу.

Майкл остался на попечении морских пехотинцев САСШ… не самая плохая охрана в мире, как я успел убедиться на собственном примере. Торчать здесь, подобно свинье у корыта, глупо. Потому я не остался возле палаты, а быстрым шагом, переходящим на бег, направился вниз – по лестнице, чтобы не ждать лифт.

Просто торчать у палаты и ждать, пока эти ублюдки нанесут новый удар – было бессмысленно. Существует единственный эффективный способ защитить человека от убийства – это убить его убийцу. Надо было продолжать игру. Заставить подонка задергаться и допустить ошибку. Если он все еще в Каире – он должен знать, что и я здесь.

У меня были две вещи, которых, как я подозревал, не было у журналистки. Это машина и пистолет. Машина была прокатная, «Альфа-Ромео» – но это было лучшее, что было здесь. Пусть и довольно старая – но у всех «Альфа-Ромео» спортивные гены, и это именно то, что было нужно. Пистолет же мне привезли из посольства, как я и просил. В любом русском посольстве в спецсекторе – оружия полно, выбирай на вкус. Как чувствовал, что мне придется кое с кем разобраться…

Пистолет был американского производства. Скорее всего – прошедший через мои руки, точнее, через организованную мной фирму, занимающуюся оружейной торговлей. Когда я работал в Америке – оружие отправлялось в Россию самолетами, самое разное. В тайных операциях – нельзя пользоваться оружием своей страны, это сразу приводит к нарушению секретности. Зато теперь – «закладок» должно было хватить до скончания века. Из одной из этих закладок мне и выдали «Рюгер-Амфибию», точный, бесшумный, смертельно опасный пистолет двадцать второго калибра с тритием на прицеле, что позволяло точно стрелять ночью. К нему у меня было два магазина и коробка патронов повышенного останавливающего действия. Для охоты на мелких садовых вредителей. Отличный пистолет, форма его рукояти скопирована с «Люгера», а многие признают «Люгер» самым удобным пистолетом в мире, многие офицеры покупают его как сувенир. У меня «Люгер» был. Дома. Дедов трофей…

У больницы – несколько бедняг ловили такси: ночью такси немного, потому что ночью Аллах велел спать. В их числе была и та самая журналистка, показавшаяся мне сильно подозрительной. Люди, которые ловили такси вместе с ней, мне сильно не понравились – хотя бы своей бородатостью. С недавних пор я с предубеждением отношусь к молодым бородатым людям. Видит Бог, у меня есть для этого все основания.

И еще – мне сильно не понравился один ублюдок, который стоял чуть поодаль этой гоп-компании и разговаривал по мобильному телефону. Интересно – с кем и о чем возникла потребность поговорить глубокой ночью.

У меня было одно преимущество – я не засветился. Они меня не знают.

Я расстегнул пиджак, чтобы в случае чего иметь возможность мгновенно выстрелить. «Амфибия» – не лучший пистолет для быстрого выхватывания и ковбойской стрельбы, он длинный – но справиться за пару секунд можно.

Подкатило такси. Одно.

К моему удивлению, произошло следующее. Вмешался жандарм, он оттолкнул остальных, чтобы дать дорогу женщине… здесь женщине не уступают, женщину пускают вперед только потому, что впереди на дороге могут быть мины. Журналистка, переговорив с водителем, бесстрашно полезла в такси. Видимо, британская разведка теряет навык… или просто подставили новичка. О том, что не нужно садиться ни в первое попавшееся такси, ни во второе – рассказывают в самом начале спецкурса…

Следом, на заднее сиденье залез жандарм, и еще один бородатый – на правое переднее. Такси мгновенно тронулось.

Все. Аллах Акбар. Ловушка захлопнулась.


На входе в больницу стоял жандарм с автоматом. Крис прошла мимо, толкнула стеклянную дверь и вышла в «волшебную ночь Каира» – по крайней мере, так описывали ее в дешевых путеводителях.

У отметки на асфальте – белая буква Т – несколько человек ловили такси. Все мужчины, местные… господи…

Она беспомощно огляделась по сторонам. Человека с сотовым она заметила – но не знала язык и не придала этому никакого значения.

Господи… она так устала… голова кругом. Так она простоит здесь всю ночь.

Появилось такси – старый желтый седан «Фиат»[57], который все еще здесь выпускали. За стеклом – приветливо мигал зеленый.

Она уже приготовилась проиграть «рестлинг» за право сесть в такси, как услышала чей-то возмущенный вскрик и звук удара. Она обернулась – и увидела жандарма, отгоняющего местных.

– Мерси… – сказала она совершенно убитым голосом. Она не знала, на каком языке здесь принято говорить, и использовала французский.

Жандарм распахнул перед ней дверцу такси, она приветливо улыбнулась и села в машину. И тут – жандарм сильно пихнул ее в бок и буквально втиснулся в такси следом. А за ним – быстро обогнув машину, на правое переднее сел еще один человек, один из тех, кто ждал с ней такси.

– Эй, в чем дело! – возмущенно спросила она.

Жандарм схватил ее – и она увидела в его руке штык-нож.

Машина резко тронулась…


Я вел машину, проклиная себя за непредусмотрительность. Пистолет совершенно не подходил для таких случаев – двадцать второй калибр не пробьет ни стекло машины, ни кузов – а у одного из ублюдков – автомат. Одна ошибка – и в моей машине, а заодно и во мне самом, будет больше дырок, чем в швейцарском сыре.

Нет рации. Нет телефона экстренной связи с группой безопасности в посольстве. Нет карты города. Нет местных денег. Не знаю языка.

Ну и как это назвать?

Я скажу, как это назвать – разгильдяйство. За такую подготовку специальной операции – на теоретическом занятии по планированию любой преподаватель влупил бы кол с обязательной пересдачей. Я должен был вернуться в посольство, дальше, в зависимости от степени дружелюбности местных органов власти – либо должен был сообщить о том, что видел, либо – вернуться на место с людьми из посольства и, возможно, с морскими пехотинцами в штатском. Вот только если я буду действовать по правилам – труп этой красивой (без дурака красивой) девчонки найдут на свалке, погрызенный крысами, которых в городе полно, аж по улицам шастают.

А у меня будут проблемы с моей дворянской честью. Потому что дворянин – не должен оставлять попавшую в беду женщину. Пусть даже, как я подозреваю – связанную с британской разведкой.

Каир я знал плохо – но все же кое-что знал, потому что вероятные ТВД мы изучали плотно. Это город, в котором на тот момент, когда я сдавал зачет по ТВД, проживало двенадцать миллионов человек, а сейчас – как бы и не двадцать. Британцы, уходя, оставили здесь военную диктатуру фельдмаршала Амера, с тех пор одного фельдмаршала сменял другой, и в стране продолжало действовать чрезвычайное положение. В стране свирепствовали «братья-мусульмане» – агрессивное исламистское общество, которое в России было объявлено вне закона. Восемьдесят процентов населения страны здесь – мусульмане-сунниты, в основном радикальные, только двадцать – атеисты (в основном в армии) и христиане – копты. На побережье – курортные города были огорожены стеной, в крупных городах, как например в Каире, тоже были стены, отделяющие бедные районы от богатых. Весь харам сосредотачивался в богатых районах, в бедных тебя могли убить просто за западную одежду и белый цвет кожи. Сейчас мы двигались по одной из улиц богатого района и, как я подозревал, – направлялись в бедный. Конечно, существуют блокпосты, которые им никогда не пройти – но, черт меня дери, если между бедными и богатыми районами не существует подземных ходов…

Машина показала сигнал поворота – сворачивает на второстепенную улицу.

Единственный шанс. Ирландский опыт – таким образом, мы поступали в Ирландии, когда надо было остановить захваченную террористами машину. Сейчас – ну!

Моя «Альфа» резко ускорилась – слава итальянским моторам! – догнала «Фиат» и ударила его зад с отвратительным жестяным звуком. С хрустом разлетелись стоп-сигналы на их машине и фонари на моей. Меня бросило вперед. Подушка безопасности тут была – но на прокатных машинах она, конечно же, была отключена.

И так даже лучше…


Крис только сейчас начала понимать, во что она вляпалась…

Жандарм лапал ее и пускал слюни, от него омерзительно пахло. Она попыталась оттолкнуть его – и получила удар под ложечку. Хороший удар, отработанный. Местные жандармы такие удары знают хорошо, потому что им часто приходится иметь дело с демонстрантами и протестующими. В машине играла какая-то музыка – восточная, тягучая. Тот, что сидел впереди, говорил по телефону, его голос – был похож на голос макаки в вашингтонском зоопарке, куда она ходила с отцом, когда ей было тринадцать…

Она решила изменить тактику… хотя от осознания того, на что ей предстояло пойти, ее чуть не вывернуло наизнанку. В САСШ – были очень популярны курсы самообороны женщин от насильников. Даже по телевизору показывали, что делать женщине, если на нее напал маньяк. Одно из самых уязвимых мест мужчины – это половые органы, и если до них добраться…

Она притворилась, что не против, погладила жандарма… форма была колючей, сделанной из верблюжьей шерсти. Жандарм выпучил глаза и тут – кто-то сильно ударил машину сзади, так что ее бросило вперед, на переднее сиденье…


Жандарма звали Ибадулла, ему было двадцать шесть лет, и у него за это время не было ни одной женщины. Нет… шармуты[58] были, но настоящей женщины, по любви – не было никогда. В Египте это сложно: если ты хочешь женщину, то надо собирать деньги на выкуп. А это немало… хорошая женщина стоит столько, сколько стоит квартира, обычная – как стадо скота на базаре. Ему, с его зарплатой – пока и мечтать не стоило. Конечно… все считали, что они неплохо живут, потому что они обирали лавочников и таксистов… вот только из десяти собранных таким образом динаров девять он обязан был отдать своему командиру. Попробуй не отдай! В лучшем случае вышибут из полиции. В худшем – объявят исламистом и расстреляют. Или повесят. И что тогда делать его семье? Отец заложил свой дом, чтобы набрать деньги на взятку, которую должен был дать каждый, кто хочет быть полицейским. И как он посмотрит ему в глаза, если скажет, что его выгнали из полиции?

Поэтому он делал то, что ему приказывали. Приказывали вымогать взятки – вымогал. Приказывали избивать – избивал. Приказывали расстреливать – расстреливал.

Но чем больше он это делал – тем больше в нем копилось ненависти.

Он ненавидел всех, начиная с собственного начальника. Лысоватый, с усами, которые в Египте называли «фельдмаршальскими», бригадир одиннадцатой полицейской бригады Аби был настолько жаден, что это было даже смешно. Он купил себе двух жен, но, как и все мужчины, ходил налево. Правда, пользовался услугами шармута-хаволь[59], потому что это в два раза дешевле. Когда он хотел поесть – он никогда не заказывал обед в здании полицейского участка. Он всегда выходил и шел чуть ли не полкилометра в заведение, владелец которого кормил его бесплатно, потому что содержал бордель с шармутами-хаволь и откупался от полиции тем, что позволял бесплатно обслуживаться и в харчевне, и в борделе. У него можно было занять денег – но только под процент, он никогда и никому не давал деньги просто так. Наконец, если все полицейские бригадиры ездили на внедорожниках – он ездил на машине цвета такси, но без шашечек. Это потому, что такую машину конфисковали у кого-то из таксистов, самого таксиста (перевозил наркотики) избили до смерти на допросе – и бригадир забрал машину себе. На ней и ездил – уже второй год…

Совершенно другим был мулла Хафизулла, через которого он и вступил в братство. Ему приносили закят – но он жил в скромной однокомнатной квартирке, рядом с которой, в трехкомнатной квартирке, была подпольная молельня и нелегальная точка «братьев-мусульман». У него не было машины, у него не было дома, у него вообще ничего не было, кроме того, что нужно, чтобы жить и молиться Аллаху. Когда Ибадулла пришел и спросил – а должен ли он платить закят с того, что отбирает у лавочников и таксистов, – мулла покачал головой и ответил: нет, Ибадулла, ты не должен платить закят с этих денег. Ты отобрал эти деньги у правоверных, такие деньги не будут угодны Аллаху и любому из тех, кто их держит в руках – они пойдут только во вред. Но если хочешь, – добавил Мулла, – ты можешь внести закят не нечистыми деньгами.

Ибадулла удивился и спросил – а как это. Мулла объяснил.

Так Ибадулла вступил в боевое подразделение «братьев-мусульман» и стал террористом. А через несколько месяцев после того, как походил в подпольное медресе – он стал и исламским экстремистом.

Мулла все говорил правильно. Все зло – от белых. Эти белые пришли в Египет и стали совращать правоверных. Эти белые поставили в Египте тагута, который правит не по законам шариата, а по законам белых. Эти белые сделали так, что один египтянин избивает, мучает и убивает других египтян. Эти белые приносят в страну разврат, лежат голыми на пляжах, привлекая Сатану, делают из египетских мужчин шармут-хаволь. Все это – от белых.

Мулла учил, что настанет час и господство белых рухнет. Воинство Аллаха пойдет по земле и принесет заблудшим правду на лезвии меча. Они отомстят за вековое унижение мусульман и не опустят мечи, пока на земле не останется ни одного уголка, где не воссиял бы свет Истинной веры и где люди поклонялись бы Аллаху, а не тагуту и написанным им законам. Мулла говорил, что они возьмут себе все имущество неверных и разделят по справедливости, то есть – всем поровну. И они возьмут всех белых женщин и тоже разделят их поровну. И каждому из воинов пророка достанется по одной, а может быть, и больше. А кто на этом пути падет от рук неверных – тот шахид и ему рай. И там его дожидаются семьдесят две девственницы и юные отроки с едва прикрытыми чреслами.

Среди тех, кто это слушал, – были и полицейские, и военные, Ибадулла был не один такой. Все они мучились от того харама, который видели и который вынуждены были совершать. Полицейские и военные проходили решение кровью, каждый из них должен был несколько раз в год дежурить в центрах дознания, участвовать в пытках правоверных. Пытки были самые разные… схваченных насиловали, причем и женщин, и мужчин, на них спускали собак – а ведь покусанный собакой не попадает в рай, их топили в бочках, их заставляли голыми прислуживать за столом, и все это снимали на видео, им привязывали к глазам и к половым органам опарышей и некоторых паразитов из Нила, которые проникают под кожу. Но мулла объяснил, что если они стали такбирами, если они ведут тайную войну против безбожников и многобожников, против тагута – то весь харам, который они совершили, – ничто в глазах Всевышнего перед той жертвой, которую они приносят. Потому что сказано: кто вышел на пути джихада, тот попадет в рай быстрее, чем тот, кто поминает Аллаха с утра и до вечера. Никакие слова, никакие молитвы, никакие славословия – ничто по сравнению со священной войной, с джихадом. Джихад – лучший из ибадатов[60]. Мулла строго-настрого запретил им говорить хоть одно слово против командиров и приказал им выполнять любые приказы, какими бы они ни были. Он сказал, что если кто из правоверных будет замучен их рукой – тот тоже будет шахид, и получается, что вы не убиваете брата своего, а даруете ему рай. Так надо делать до тех пор, пока не будет знак, и тогда Аллах унизит и рассеет безбожников своим карающим огненным мечом. И весь Египет, а потом и весь мир – познает несказанное совершенство таухида[61].

Мулла позвонил ему ночью и сказал, что надо ехать к госпиталю Аль-Каср. Взять с собой еще несколько братьев и похитить одну белую проститутку. Привезти ее к нему, чтобы он мог допросить ее. Ибадулла сорвался с места и поехал. Братья были на такси… машина такси и его полицейская форма помогли им пройти ночные посты. Иначе могли задержать до выяснения…

Когда он оказался рядом с этой женщиной, его окутал неведомый… такой аромат, по его представлению, мог быть только в раю. И такая женщина… с белой, гладкой кожей, с шелковистыми волосами… тоже могла быть только в раю.

Но нет, она была на земле, она была в его власти. Он знал, что по шариату нельзя насиловать… но разве это относится к проституткам? К таким проституткам, которые не носят паранджу и выставляют свое тело напоказ мужчинам. К таким проституткам, которые ненавидят их и надсмехаются над ними, которые не живут по законам шариата и служат своим телом самому Сатане? Таких, наверное, насиловать можно…

Тем более сказано же – как только Аллах победит, рассеет и унизит кяффиров – все их женщины будут распределены среди правоверных и первыми выберут те, кто проявил наибольшую отвагу на джихаде и убил больше всего кяффиров. А он – только недавно убил двоих кяффиров – туристов, которые спросили у него, как пройти, и рядом никого не было…

Ибадулла, как и его сородичи, был злобен, убог и примитивен. Он и не задумывался, что сейчас он и его сородичи делают джихад против глупой и наивной бабы. Но увы… европейского рыцарства, не позволяющего вести войну против женщин – эта земля и это общество не знали.

Удар сзади был совершенно неожидан и очень силен. Они как раз делали поворот… и от удара Ибадулла чуть не напоролся на собственный штык-нож. Впереди – брат Увейда сильно ударился головой о стекло…

– Ай! Шайтан!

– Полиция?!

– Нет… посмотри, брат… что за ишак.

– Сиди, тварь!

Увейда с разбитой головой взял его штык-нож и направил на женщину, а Ибадулла вышел из машины. Его форма – служила ему гарантией того, что несколько секунд он выиграет… убийство жандарма в этой стране каралось смертной казнью. Он посмотрел на машину и увидел талончик проката на лобовом стекле… одна фара горела, другая была разбита. Так и есть, это какой-то ишак взял машину в прокате и поехал кататься…

Водитель – открыл дверь и вышел, одновременно поднимая руку. Ибадулла сильно удивился, в руке водителя что-то было, но он не успел понять, что именно. И своим оружием он воспользоваться тоже не успел. Две пули попали ему в голову одна в переносицу, одна в глаз – и он отправился к Аллаху, чтобы дать отчет в своих мерзких помыслах, снедавших его перед преждевременной смертью…


Крис не успела испугаться, все произошло очень неожиданно. Тот… который сидел на переднем, наставив на ее штык-нож, что-то крикнул на незнакомом, гортанном языке, и тут в салоне появилась… небольшая трубка. Выстрелы были похожи на… щелчки резинки, один за другим. Нож выпал из руки на пол, едва не поранив ее, и она почувствовало, как в салоне запахло тем самым, медным запахом, который она знала с Тегерана.

Запах пролитой крови…


Я посветил в лицо одному из ублюдков, тому самому, что сидел за рулем. Все так… бородатые. После Персии я знаю их даже с закрытыми глазами. Как? По запаху, господа, по запаху. Омерзительная вонь баранины, нечистой бороды, многолетней грязи и агрессивного невежества. Стеклянные глаза, чугунные сердца и несколько фраз из Корана, а главное – понимание того, что жизнь неверного разрешена, имущество неверного разрешено, женщина неверного разрешена. Это все, что нужно для джихада.

– Вылезай. – Я протянул скорчившейся на заднем сиденье даме руку. – Быстро.

Та уцепилась за нее, выбралась из машины. Девять из десяти женщин, забрызганных чужой кровью, впали бы в истерику. Эта была десятой.

– Что… они хотели? – Голос ее все-таки дрогнул.

– В принципе немного. Задали бы тебе несколько вопросов. Вне зависимости от того, что бы ты на них ответила, – изнасиловали бы тебя все вместе. Здесь практикуется многоженство, женщин для всех не хватает, поэтому для них ты, наверное, была бы первой женщиной в их жизни. Потом перерезали бы горло и выбросили на одной из мусорных свалок. Если хочешь выжить – пошли.

Она внимательно смотрела мне в лицо.

– Вы… здесь не как бизнесмен, да?

– Наверное, сударыня. – Я решил, что быстрое обнаружение троих убитых джихадистов мне совсем не пойдет на пользу, и принялся заталкивать валяющийся на тротуаре труп под ближайшую машину ногами потому, что руками касаться брезговал. – Я полагаю, что и вы не слишком-то похожи на фотокорреспондента, верно? Разберемся потом, надо ехать…


Ночь на 29 мая 2014 года
Каир, Египет
Посольство Российской Империи

Архитектурный облик района, где находилось посольство Российской Империи – это был западный берег Нила, – было навсегда испорчено громадной и совершенно безвкусной стеклянной коробкой каирского «Шератона», который построили буквально в двух шагах от нашего посольства. В этом здании – полтора десятка номеров были заняты аппаратурой различных разведок, прослушивающих наше посольство. Всем им приходилось платить за номера, кроме египетского Мухабаррата, который никогда и ни за чего не платил. Примерно вдвое больше номеров – было занято нашими дипломатами, которые предпочитали снимать номер здесь с групповой скидкой и в двух шагах от рабочего места. Не знаю, предполагали ли такое развитие событий владельцы «Шератона» – но прибыль они получали стабильно, даже в мертвый для туристов сезон, когда отели стояли пустые на три четверти.

И мы получали прибыль. Только не деньгами. Главный вариант экстренной эвакуации русского посольства предполагал высадку морской пехоты с вертолетов на здание «Шератон-Каир» и превращение его в цитадель обороны до того, как проблемы не будут решены.

Крис сейчас осматривал посольский врач, я же спустился вниз, в центр связи. Сейчас – больше половины операторских кресел пустовало, посольство реагировало на кризисную ситуацию недопустимо медленно. Это злило.

– Господин вице-адмирал, Константинополь, штаб флота…

Я взял трубку.

– Господин вице-адмирал, сейчас с вами будет говорить адмирал Питовранов. Соединяю.

Питовранова я знал. Болтун и хам.

– Слышал… вы кого-то нашли в Каире, а? – без представления сказал не совсем серьезным голосом адмирал.

Похоже еще и… под градусом.

– Как сказать. То ли мы нашли, то ли нас нашли.

– Не прибедняйтесь. Меня из постели подняли… в общем, ситуация такова. Ударная группа во главе с Александром Колчаком возвращается после решения задач в Персидском заливе, только что прошли Суэц. На борту – группа безопасности амфибийных сил[62], группа парашютистов – спасателей ВМФ, четыре спасательных и два разведывательных вертолета. Плюс еще четыре вертолета на кораблях сопровождения, специализированных – но хоть что-то. Я отдал приказ изменить маршрут, они будут крейсировать неподалеку до особого распоряжения. «Николай Первый» должен сегодня пройти Гибралтар, но пока он далековато.

– Благодарю. Как насчет спецназа флота?

– Они уже грузятся. Самолетом их перебросят на авианосец.

– Благодарю. В районе есть десантные корабли?

Адмирал сыто хохотнул:

– Вы там войну собрались устраивать, или как?

– Жизнь покажет. Возможна масштабная операция.

– Ближайшие – в Персидском заливе.

– А боезапас на авианосном судне? Беспилотники?

– Небольшой, но есть. Вы должны помнить, мы никогда не оставляем погреба совсем пустыми…

– Я помню. Благодарю…

– Коньяк с вас. В Константинополе, в морском собрании.

– По рукам.

Идиот…

Я разозлился – и сам не знаю с чего.

– Что с данными? Где резидент?

– Резидент в Александрии. Еще со вчерашнего дня, ваше высокопревосходительство.

Черт…

– Подключайтесь к полицейским камерам. Они есть?

– Так точно.

– Давайте, быстрее…


Время утекало, подобно песку меж пальцев. Генерал Тимур не был обнаружен – он растворился в двенадцатимиллионном городе, полном радикальных исламистов и прочей твари, – и мы не могли его найти…

Разозленный, я заказал вертолет до авианосца… какого черта, секретность все равно нарушена, все знают и мне надо убираться отсюда, да по-быстрому. Позвонил Юлии – и не ошибся. Она летела в Каир, и было бы глупо предполагать иное.

Встречаться не хотелось. Я был выбит из колеи, и она тоже. И еще я был зол на себя – первый подтвержденный контакт с Коленвалом за последнее время, и позорно проигранный. Можно было бы забить гол на первой минуте матча… но теперь придется играть в долгую…

Увы.

Из центра прослушивания – я поднялся наверх. В посольстве должно было быть что-то вроде ресторана… дипломатия – это удел дворян и тех, кто желает выслужиться в дворянство по гражданской службе, поэтому при любом посольстве есть не кухня, а что-то вроде ресторана для своих. Обязательно с местной кухней и кухней страны, которую ты представляешь – дипломатическая работа немыслима без банкетов и фуршетов, и не поведешь же гостя в обычный ресторан, верно? Служба в посольстве, тем более в такой сложной стране, как Египет, – серьезное дело, самые важные контакты между великими державами устанавливаются через посольства в третьих странах, через долгое обхаживание, через личные отношения, позволяющие партнерам доверять друг другу. Долгое время – одним из «перекрестков миров» был Тегеран, но сейчас Тегеран наш, и центр дипломатической активности во многом переместился в Каир. В город, который повидал многое: от Клеопатры и римских легионов до разъяренной толпы, лавой катящейся по улице с криком «Аллах Акбар» и оставляющей за собой только смерть и разрушения.

Крис уже сидела в коридоре посольства. Отходняк начал действовать – адреналин кончился, и сейчас она чувствовала себя несчастной. Выглядела она как попавший под ливень воробей.

Я вздохнул.

Мы в ответе за тех, кого приручили…

– Сударыня, – не дожидаясь ответа, я взял ее под руку, – не соблаговолите ли отужинать со мной прямо сейчас.


В посольстве была медвежатина. Настоящая, сибирская медвежатина – я знаю, как ее любят североамериканцы, на Манхэттене в русских ресторанах всегда аншлаг. Медальоны из медвежатины под соусом с сибирскими ягодами и травами, да под хорошую «столовую № 28» – то, что нужно в данной ситуации. Совсем не то, чем полагается кормить даму, тем более такую красивую даму – но мясо помогает при стрессе, знаю по себе. Вообще, мне не понять тех, кто увлекается вегетарианством… разве Господь не создал животных, в том числе и для нашего пропитания? Проблема в том, что сейчас не найти хорошего, настоящего мяса, скот содержат на одном месте в бетонных коровниках, кормят всякой дрянью для увеличения привесов… а потом все это доставляют нам к столу. Мест для выпаса больше не осталось, все распахали под пшеницу… плохо, дамы и господа… омерзительно плохо.

Медвежатина была в самый раз. Мясо это жесткое, его надо выдерживать в соусе, как на кавказский шашлык – но вот секрет соуса… Местный шеф-повар им владел…

– Сударыня… – заметил я, расправляясь со своей порцией. – Я возмущен тем пренебрежением, которое вы оказываете гостеприимству Империи. Полагаю, эта медвежатина в Нью-Йорке или в Лондоне обойдется вам не меньше, чем в пятьдесят фунтов за порцию, и есть вероятность того, что бесчестные ресторанщики подсунут вам вместе медвежатины мясо бизона, а то и страуса. Учитывая отношения между нашими странами, и так не слишком радужные – ваше поведение может вызвать дипломатический инцидент…

– Ты…

В принципе я знал, что она мне хочет сказать. Не самая худшая реакция на то, что произошло, для женщины. Многие – впали бы или в ступор, или в истерику…

– Давай, смелее, – подбодрил я ее, кладя вилку.

– Ты… тебе совсем наплевать, да?

– На что?

– Господи… ты только что убил трех человек и сейчас… так спокойно ешь.

Вообще-то, я ел совсем неспокойно. Я ел и думал – как это все может обернуться в будущем. В дурацких детективах и триллерах ты убиваешь главного врага, и на этом действие обрывается – только тут не книга, тут жизнь. И последствия могут настигнуть тебя через многие годы. Убийство египетского жандарма – это не шутки – пойди, теперь, докажи, что он имел на уме недоброе. Тем более если египетские власти захотят перевернуть все с ног на голову. А сами не додумаются – найдутся советчики. С тем же милым британским прононсом.

Я отложил и нож в сторону. Спокойно поесть уже не светило.

– Ты ошибаешься. Я ем совсем неспокойно. Но это не важно. Ты знаешь, что они хотели с тобой сделать?

Крис покачала головой, отчего волосы качнулись волной.

– И все равно. Я понимаю, ты солдат, но все равно…

– Я морской офицер. Это немного другое. Знаешь, в чем разница между нами?

– В чем же?

– В том, что ты считаешь их людьми. Ваша страна не может ничего сделать с террористами именно потому, что считает их людьми. Да, биологически они и в самом деле люди. Но этого недостаточно, чтобы считаться людьми. Нужно еще кое-что. Способность жить в нормальном обществе. Повиноваться закону и не высыпать на улицы с дрекольем или автоматами каждый раз, когда что-то произойдет. Наконец не похищать и не насиловать женщин. Тем более – таких очаровательных…

Удар прошел мимо.

– Я благодарна тебе… правда. Но все равно это ненормально.

– Поешь. Это тебе необходимо.

Она с ужасом посмотрела на еду.

– Нет… нет, не могу.

– Тогда послушай меня. Я не знаю, как ты оказалась здесь. Но тебе здесь совсем не место. Я не держу на тебя зла из-за того, что произошло с моим сыном. Он разведчик, и сделал то, что должен был сделать. Судя по тому, что случилось, – там действительно был генерал Абубакар Тимур. Или кто-то из его ближайших подручных. Рано или поздно мы найдем его и убьем. Я отвезу тебя туда, куда ты скажешь, в безопасное место. И дам телефон.

Я улыбнулся. Не знаю, насколько искренне это получилось.

– По этому телефону можно позвонить из любой точки земного шара без денег. Просто скажи, кто ты, и тебя выслушают. И постараются помочь.

– Но… в чем?

– Генерал Абубакар Тимур запомнил тебя в лицо. Ты подвергла его опасности, он не знает, кто ты и на кого ты работаешь. Он знает, что его преследуют двадцать четыре часа в сутки, и для него жизненно важно не оставлять никого за спиной. За ним стоит целая террористическая организация. Если будет возможность – они похитят тебя, будут пытать и убьют. Мы сможем помочь тебе. Если почувствуешь, что за тобой следят – звони.

Журналистка поежилась.

– Звучит невесело.

– Это и есть невесело. Относись ко всему серьезно и не пытайся заниматься самодеятельностью, просто позвони нам, если почувствуешь неладное. Это игра для настоящих мужчин. Итак: куда тебя отвезти?

Крис приняла решение.

– В Рим. Я хочу в Рим.


Двухвинтовой, короткий, кургузый «Сикорский» завис над вертолетной площадкой посольства – а затем резко, и в то же время плавно, притерся к земле. Площадку охраняли вооруженные автоматами морские пехотинцы, ветер трепал одежду и волосы…

– Пошли!

Таща Крис за руку, я подбежал к десантной двери вертолета. Нас втащили внутрь.

– Добро пожаловать, господин вице-адмирал! – крикнул один из стрелков – Пристегнитесь! Утренний ветер здесь сильный!

– Для дамы найдется гигиенический пакет? – спросил я.

– Найдем все, что угодно, ваше высокопревосходительство!

Украдкой бортстрелок показал мне большой палец. Понятно, что он имел в виду…

– Все на борту, взлетаем!

– У винтов чисто!

Крис с ужасом смотрела на бортстрелка у пулемета, в нового образца титановой каске, полностью защищающей всю голову, и в черной боевой униформе морских пехотинцев. Пристегнуться она забыла…

– Вот так… – Я застегнул ремень. – Сейчас будет страшно…

Очевидно, пилоты тоже успели рассмотреть гостью нашего посольства – и решили показать ей класс. С ускорением почти в двадцать метров в секунду – вертолет буквально выпрыгнул с площадки вверх и, развернувшись на месте – ринулся на север, в сторону Средиземного моря и находящейся там авианосной группы.


29 мая 2014 года
Средиземное море
Авианосный корабль «Адмирал Колчак»[63]

Сколько времени прошло…

Как-то вспомнилось… ведь точно так же, двадцать… да что там, больше, чем двадцать лет назад, я прибыл на этот корабль для дальнейшего прохождения службы… после того, как своим поведением оскандалился в Санкт-Петербурге. Это было так давно, что я уже не помню, каким тогда был. Но помню, каким был тогда мир… ох, сколько много крови пролилось с тех времен. Сколько крови пролилось – и нами, и нашей…

Бортстрелок открыл десантный люк, громко отсчитывая расстояние до палубы – десять метров – пять метров – три метра – полметра – касание! Был хороший день… отличная погода, солнце светило во все небо, видимость сто на сто, текучие блики на воде. Крис смотрела во все глаза – видно было, что она не имела дел с флотом и никогда не бывала на таких кораблях. Хотя – если бы она побывала… скажем, на «Цесаревне Ксении», где одновременно находится больше ста ударных самолетов, – чувства были бы еще более яркими…

– … полметра… касание!

Вертолет коснулся палубы в том месте, где должны были находиться спасательные вертолеты – один из них уже рубил винтами воздух выше и правее. Палубные матросы в серых куртках бросились к нам, у каждого на плечах были цепи. Их задача следить за тем, чтобы все летательные аппараты, которые в данный момент не готовятся к взлету, были надежно принайтовлены к палубе. Отвечали они так же за подъем самолетов из ангара на лифте…

Поскольку активных полетов сейчас не было – мы удостоились приветствия самого «палубного царя», помощника по летным операциям, эта должность сменная. Усач в темно-синей куртке – на палубе куртка этого цвета была единственной – поприветствовал нас салютом.

– Господин вице-адмирал, приветствуем вас на палубе «Адмирала Колчака»! Матрос проводит вас в адмиральский салон!

– Благодарю, я знаю дорогу. С нами Бог, матросы.

– С нами Бог, за нами Россия, господин вице-адмирал! – крикнули все, кто слышал приветствие.

Крис сжала мою руку, она держалась за нее, как утопающий – за бревно.

– Пошли. Спустимся с комфортом…


Вниз – вели две дороги, либо через остров[64], там довольно тесная и неуютная лестница, на которой даже я мог упасть по непривычке, либо – можно дождаться подъемника и спуститься вниз. Наш вертолет – закатили на лифт, на что я и рассчитывал. Спустились вниз.

Там я понял, что напрасно выбрал этот путь. Под палубой, в ангаре – открыто стояли два вертолета, которых даже я никогда раньше не видел. В отличие от короткого и широкого «Сикорского-59», массивного «Сикорского-80» – эти были похожи на гоночные болиды последних моделей. Антрацитно-черный, черным было и остекление, оно вообще не блестело – никогда такого не видел. Несущий винт – лопасти короче и шире, чем у обычного, изогнутые, как сабли, самих лопастей аж восемь – тоже никогда такого не видел, видимо, вся группа несущего винта разработана с нуля. Воздухозаборники и выхлопные трубы забраны мелкой решеткой для снижения радиозаметности и сокращения инфракрасного излучения – приманки для ракет с тепловым наведением. Хвостового винта не было вообще, вместо него – что-то типа повернутого на девяносто градусов бобрового хвоста и решетки. Очевидно, система, называемая североамериканцами NOTAR, она кардинально повышает живучесть вертолета при обстреле, потому что исключает из конструкции приводной вал и хвостовой редуктор – самые по статистике уязвимые части вертолета. У нас такие исследования тоже шли, я видел проходящий испытания в Персии ударный вертолет – очевидно, конструкцию все же довели до ума. Американцы бросили ее из-за сложностей с управлением – все-таки поток газов, который заменяет усилие на хвостовом винте – слишком нестабильная штука. Видимо, вертолет создан на основе гражданского образца, они изначально очень малошумные и скоростные. Вооружения не было видно вообще никакого.

Остальные вертолеты были, в общем-то, ничем не примечательны – для военного, имеющего отношение к специальным операциям. Много ударных – «Адмирал Колчак» использовался как платформа для базирования ударных вертолетов, атакующих берег, на них были даже крылатые ракеты класса «воздух – земля», которые до этого никогда не применялись с вертолетов. Некоторое количество десантных – я знал, что вторая палуба переделана под размещение личного состава. Два самолета с вертикальным взлетом и посадкой – это на самый крайний случай, вообще-то, здесь должно базироваться авиакрыло из шестнадцати таких машин.

Моряки, проведшие в море по три месяца, встретили Крис настолько приветливо, что она еще крепче схватилась за мою руку. Мне оставалось надеяться только на то, что она не сумела разглядеть совершенно секретную технику.

Пахло авиационным топливом.

– Куда мы идем? – настороженно спросила моя спутница.

– В адмиральскую кают-компанию. Я договорюсь насчет рейса в Италию. Здесь есть транспортный самолет, способный доставлять личный состав на берег, но экстренный рейс выбить не так-то просто. Если, конечно, ты умеешь прыгать с парашютом…

– Не умею! – зло сказала Крис.

– Тогда придется сказать, что ты больна. В этом случае – итальянцы примут нас. На месте придется немного заплатить, чтобы они отстали. У тебя есть документы? Паспорт с итальянской визой?

– Дай мне интервью! – вдруг сказала Крис.

Я… не то чтобы удивился. Это ведь ее работа…

– Интервью? Но о чем?

– О том, что ты делаешь.

– О том, что я делаю?! Ты уверена, что людям нужно это знать?

– Уверена.

Британцы… Что меня поражало в британцах… меня многое в них поражало – но и это тоже. Британцы – прирожденные лжецы, нет мастеров тайной деятельности лучше, чем они. И в то же самое время – среди них есть какое-то болезненное стремление к правде… это проявляется в том числе и в существовании многочисленных газет так называемой «желтой прессы», смакующей грязные сплетни и скандалы. Вот согласитесь – кому нужно знать, что Наследный принц неверен своей супруге и она тоже неверна ему… кого, кроме них самих, этой несчастной семьи, касается подобное? Для чего подкарауливать с фотоаппаратом у забора, преследовать машины… кому и зачем это нужно? Это низость. Но тем не менее – британские репортеры раскапывают подобное… раскапывают и похлеще, то, что составляет государственную тайну. Нет, мне, наверное, никогда не понять Британию.

– Ты англичанка? – спросил я.

– Если тебя это интересует – да!

Глупый вызов в голосе. Очень глупый.

– По нашему уставу любой военнослужащий должен получить разрешение своего непосредственного командира перед тем, как давать интервью. Но я… дам тебе интервью. Только как частное лицо. И ни слова о работе…


Крис спасла часть аппаратуры в своей сумочке, аппаратуры, которая нужна была ей как репортеру. Я наотрез отказался от фотографирования, сейчас это совершенно ни к чему. Интервью должно было идти без указания моего имени, только – как слова дворянина Российской Империи. Этого было достаточно… все то, что я мог сказать, как дворянин, я мог сказать и как офицер разведки, и как вице-адмирал русского флота. Все это – и ничего, кроме этого…

Контр-адмирал Талалиев, командующий ударной группой – он начинал на Каспии в засекреченной части на мысе Зых – любезно освободил нам адмиральскую каюту, помнящую еще, наверное, Нетесова, командовавшего ударной группой, когда я впервые прибыл на корабль. Кстати… если так подумать… наверное, я первый из подводных диверсантов, получивший адмиральское звание… а сейчас я могу назвать не менее пяти адмиралов русского флота – выходцев из подводных диверсионных частей. Тот же Нетесов был «классическим» адмиралом, до назначения на авианосец был первым помощником на крейсере УРО… в те времена боевому пловцу и думать не стоило, чтобы получить под свое начало корабль, тем более авианосную группу. А сейчас… времена другие… командование специальных операций, раньше выклянчивавшее денег на скоростные лодки, сейчас получило устаревший, но вполне еще ходкий авианосец, а бывший боевой пловец – командует им. В углу, где обычно все адмиралы вешают фотографии с личным составом, модели кораблей, где им довелось послужить – у Талалиева висел черный, распластанный на стене гидрокостюм и двуствольное гарпунное ружье, которое использовалось до появления подводных пистолетов и автоматов. Крис этот гидрокостюм даже напугал… она не сразу поняла, что это такое.

Началось все со стандартных вопросов – родился, учился… я отвечал на эти вопросы относительно правдиво… например, забыл, что из Севастополя я перевелся в Санкт-Петербург. Разведки всего мира собирают информации о потенциальном противнике… и пусть поломают голову над идентификацией офицера, давшего интервью. Пусть думают… это полезно…

… Простите… не понял – я отвлекся.

– Как вы оцениваете сделанное вами в Персии?

Я пожал плечами – вопрос был из тех, на которые не знаешь, как ответить.

– Как малую часть того, что нужно было сделать. Но мы старались изо всех сил, делали то, что считали правильным. Я был всего лишь одним из многих людей, которые гасили там пожар, не стоит преувеличивать мои заслуги. В сущности, работа любого командира заключается лишь в том, чтобы не мешать подчиненным одерживать победы…

Такое скажут многие – и многие будут в этот момент лицемерны. Но не я. Это и есть основное качество хорошего командира – брать все ошибки на себя, достижения же делить на всех. Тот, кто делает наоборот – командиром не станет: его будут ненавидеть и в критической ситуации подставят.

– А как вы оцениваете повстанческое движение? Может быть, стоило пойти на переговоры с наиболее авторитетными его представителями, тогда бы пролилось меньше крови.

Я улыбнулся.

– Милая барышня, крови пролилось бы больше, причем намного. Просто не сразу, а в течение какого-то времени… согласен, это кажется менее болезненным. Но, по-моему, еще Авраам Линкольн сказал: возможность потерпеть поражение в бою не должна мешать нам сражаться за дело, которое мы считаем справедливым[65]. Мы сражались за то, что считали и считаем справедливым.

– Но они были слабее вас! Повстанцы, я имею в виду.

– В этом нет нашей вины. Они были слабее по одной причине – они были на стороне варварства, а мы были на стороне цивилизации. Это и есть то самое, что определило дальнейший ход событий. Захватив страну… Персия, юная леди, пусть в ней была очень несправедливо устроена власть, она стояла на стороне цивилизации, не варварства. Электроэнергии на душу населения там вырабатывалось больше, чем в любой другой стране мира, в том числе в России. Они экспортировали в Африку и на наш Восток бетон и вот-вот были готовы начать экспортировать пшеницу.

– Но…

– Я не закончил. Когда происходили перевороты до этого – мы как-то договаривались с новыми властями о правилах игры. Нельзя заставить народ стать свободным, если он того не хочет. Если бы персидский народ, став свободным, стал бы и на путь цивилизации… точнее бы, продолжал оставаться на нем – мы не вторглись бы в Персию. Но персы выбрали одичание. Многократное повторение первой суры Корана вместо врача. Разбойный набег – вместо выращивания хлеба. Молитва пять раз в день – вместо работы на заводе. Утопия равенства – вместо упорной работы над процветанием. Они принесли в наш двадцать первый век – век восемнадцатый, и более того – напали на нас, чтобы заставить нас принять их правила игры. Но если бы они не напали на нас – мы все равно захватили бы Персию и заставили их восстановить цивилизованный образ жизни. Мы не смогли бы существовать как государство, как нация, как общество – рядом со страной, где расстреливают на площадях, забивают женщин камнями и отрубают руки детям. Потому что у людей есть право быть свободными – но при этом есть и обязанность оставаться людьми…

Резко прозвякал телефон. Я, немного замявшись, снял трубку… могли звонить и мне.

– Вице-адмирал Воронцов у телефона, – представился я, как положено по уставу – чтобы не пойми кто не услышал по телефону ничего личного.

– Господин вице-адмирал, разведцентр, сектор три. Просили передать следующую информацию – контакт с Коленвалом предположительно восстановлен. Вы приняли сообщение?

– Есть!

– Что – есть?

Я пришел в себя – старею, старею… уже не соображаю, что говорю. Крис недоуменно смотрела на меня.

– Ничего. Интервью закончено, мне надо немедленно идти. Прошу прощения.

– Но я не успела задать и половины…

– Если на то будет воля Господа, встретимся. Обещаю, что мы в таком случае продолжим. Самолет на Рим через… сорок минут.


Разведывательный центр, находящийся на «Колчаке» был мобильным, он располагался в специальных контейнерах, которые можно было транспортировать любым видом транспорта и собрать в чистом поле за три-четыре часа. Это были легко бронированные, с системами жизнеобеспечения, с дизель-генератором, монтируемые так, чтобы переходы образовывали единое пространство, сорокафутовые контейнеры, в которых находился весь необходимый набор аппаратуры. Станция дальней связи, рабочие места операторов беспилотников, мощные серверы для хранения и анализа информации, рабочие места для рядового и командного составов. На «Колчаке» этот центр был представлен не полностью – никаких средств жизнеобеспечения, все подключено к системам корабля. Смонтировано это все было на второй палубе, там же, где и жилые модули. К контейнерам – шли, змеясь по полу, толстые, в бронированном корпусе кабели. На посту стояли часовые, все люки были задраены…

По предъявлении удостоверения нас пропустили. Несмотря на то что со мной было сопровождение и меня знали многие в разведсообществе – у меня отсканировали паспорт и взяли отпечаток пальца.

– Господа, старший офицер на палубе! – крикнул кто-то.

– Вольно… что здесь у нас?

– Прошу сюда…


Когда что-то теряешь… деньги, любимую женщину… не важно – а потом это вдруг к тебе возвращается… мало в каких ситуациях человек испытывает большую радость. Правильно поговаривают в армии: лучшее поощрение – снятие ранее наложенного взыскания. В армии вообще немало такой вот сермяжной, правильной мудрости, не стоит над ней смеяться. Флот, впрочем, намного мудрее…

– Обратный отсчет! Пять – четыре – три – два – один – контакт!

– Есть контакт! – подтвердил второй оператор.

На большом экране перед нами, представлявшем собой большой кусок прозрачного стекла – появилась неожиданно четкая картинка. Все выглядело, как спутниковая карта в общедоступных социальных сетях – но, в отличие от пользователей социальных сетей, мы получали картинку с задержкой в несколько секунд.

– Есть изображение, изображение устойчиво. Приступаю к поиску контактов!

– Так точно… программа запущена.

То, что происходило сейчас перед нами – являлось плодом многолетнего труда сотен ученых, тысяч инженеров и изобретателей, в это вкладывались, наверное, даже не миллионы – миллиарды рублей. Я слышал, что ради обработки изображений и разработки математических моделей – Военное министерство приобрело десять суперкомпьютеров, каждый из которых входил в число пятисот наиболее мощных компьютеров Земли. Еще более мощные машины – обслуживали программу «Невод».

Как идентифицировать террориста среди мирного населения? Как его отследить, как его изъять или уничтожить без вреда для окружающих. Как за ним следить долгое время, как отслеживать контакты, как сводить информацию так, чтобы у каждого, кому она нужна, была возможность воспользоваться ею в полном объеме и прямо сейчас, именно тогда, когда она нужна. Я помню, как это все начиналось, как молодые умники в Хрустальном доме писали первые программы… им грозила тюрьма за кражи с электронных счетов, но вместо этого им предложили поразвлечься за казенный счет. Но теперь, глядя на экран, я понял – насколько масштабны плоды того, что начиналось в полуразрушенном Тегеране и как далеко мы шагнули вперед. Это был уже двадцать первый век… и, возможно, это – скоро сделает терроризм невозможным. В принципе невозможным.

– Есть контакт!

– Ждем подтверждения.

– Запускаю процесс идентификации.

– Как его определили? – тихо спросил я.

– У нас есть агент в аэропорту. Он пометил цель, точнее – машину.

– Где это?

– Алжир, Франция. Удалось засечь прибытие спецрейса, заказали экстренно. Оплата наличными. Самолет со швейцарской припиской, принадлежит какой-то офшорной компании, сейчас выясняем. Пометили вручную и лазером, ошибки быть не может….

Это я понимал. Еще при мне – в Персии задумались о применении новых технологий в обычной полицейской работе – например, в слежке. У нас было большое количество разведывательных и ударных беспилотников – но как навести их на конкретную цель? Как показать им – что является их целью, как сделать так, чтобы полностью исключить возможность ошибочной идентификации. Для этого существуют маяки, работающие в инфракрасном режиме, армейские лазерные прицельные системы, они хороши, если надо пометить дом или машину – но что, если целью является человек? Можно прикрепить маяк к нему – но это не всегда возможно. К тому же – у нас были агенты среди местных, они могли показать врагов – но как это сделать, не подвергая опасности агента? А ведь к некоторым целям невозможно было даже приблизиться.

Новых методик было две. Первая – специальное вещество, оно выдавалось агентам в виде замаскированного подо что-то гражданское аэрозоля. На Востоке принято прощаясь хлопать друг друга по спине, обниматься. Если агент до этого брызнет на руку аэрозоль – то оставит на нужном человеке метку, которую можно будет видеть только сверху, с беспилотника, в определенном спектре излучения. Второй методикой было использование лазера – но лазера, замаскированного под мобильный телефон. Как и армейский лазерный прицельный комплекс – он использовался для указания на цели, целью мог быть дом, человек, машина. Лазерный луч был невидим, при включении сотового в специальном режиме – на пульт подавался сигнал тревоги, определялось местонахождение. При постоянном дежурстве беспилотника – находящийся в безопасности оператор уже через несколько секунд мог видеть то место, с которого подали сигнал, и цель, на которую указывает лазерный луч. Тогда эти системы были еще несовершенны… например, потребная мощность лазера была такой, что стандартный аккумулятор телефона разряжался менее чем за минуту. Сейчас, судя по всему, – применение этих систем расширили, а сами системы значительно усовершенствовали.

– Так… первичный контакт. Пятно зеленого цвета на машине. Слева – сзади на крыше.

– Данные подтверждаются.

– У нас есть полевое сопровождение?

– Никак нет. Попробуйте телефон.

– А не опасно, господин капитан?

– Не думаю. У водителя он должен быть…

Именно поэтому – я никогда не носил с собой сотового телефона. Сотовый телефон – опасная штука Он постоянно подает сигналы, чтобы система связи знала его местоположение относительно вышек сотовой связи – даже выключенный, поэтому вынимайте аккумулятор! Его довольно просто прослушать, с него просто запросить распечатку звонков. Наконец – и это самое опасное – современные модели телефонов имеют выход в Интернет. Это смертельно опасно, потому что у спецслужб есть возможности для тайной активации телефона. Есть хакерские программы, которые внедряются в телефон за секунды, тайно включают его и… привет. В каждом телефоне есть встроенный микрофон, он превращается в подслушивающее устройство, данные по интернет-каналу передаются, куда надо. Так что, если опасаетесь за безопасность, – не носите с собой сотовый.

– Так… есть включенный телефон.

– Чей?

Оператор продиктовал номер.

– Буже[66]. Сейчас хакнем…

Чего и следовало ожидать. Поспешное бегство не оставило им выбора – им пришлось заказывать лимузин с водителем в аэропортовском сервисе, в отеле или где-то еще. Это то же самое такси, только роскошное. В девяноста девяти случаях из ста – у водителя с собой включенный сотовый телефон…

– Есть внедрение.

– Подключайся…

– Давай код…

– Пиши…

Несколько секунд напряженного ожидания. Машина – а это был германский «Хорьх», может, даже и бронированный – плыла в потоке машин, направляясь к Алжиру…

– Так… есть!

– Господин капитан, на громкую?

– Давай…

Хвала германским конструкторам – в машинах высшего класса абсолютная тишина даже на двухсот пятидесяти в час. Звук четкий, как по заказу – очевидно, телефон в держателе. Генерал Тимур не дурак, и знает, что с собой телефон носить нельзя, опасается ракетного удара. Но вот того, что его уже выследили и подключились к находящемуся в машине телефону – он не знает и не может знать. Микрофон – прямо перед ним, а он этого не знает…

– Диалог двоих мужчин. Говорят на фарси.

Я закрыл глаза, весь обращаясь в слух.

– Что нам предстоит увидеть, генерал?

– О, всего лишь казнь нескольких собак, дерзнувших поднять руку на наследника самого Светлейшего. Насколько мне известно, вы в тот момент были вместе с Его Высочеством и спасли ему жизнь.

– Это получилось случайно, сударь. Я вообще не должен был лететь на том вертолете. Получается, что, пригласив меня на борт, принц Хусейн спас сам себя.

– Кысмет! Аллах не забрал Его Высочество к себе. Значит такова воля Аллаха, значит, принц не сделал все, что Аллахом предназначено сделать ему на земле. Значит, его и нас ждут новые свершения…

Мрачные стены крепости. Внутренний двор с выстроенной в нем воинской частью. Привязываемые к вбитым в асфальт крюкам люди… как долго эта мерзость будет преследовать меня? Как долго она будет преследовать нас всех?

Видимо, теперь уже недолго…

– Это они, – сказал я, не открывая глаз.

– Уверены?

– Я слышал его, находясь в полуметре от него. Помню его голос. Он говорит на мешхедском диалекте фарси, он сам родом из Мешхеда. Собеседник говорит на языке, характерном для западных провинций. Возможно, эракский диалект. Проскакивает арабское произношение, арабский не столь мелодичен, как фарси.

– Отлично… – чуть растерянно сказал оператор. – Получается, у нас есть опознание. Господин капитан первого ранга, по правилам у нас джекпот[67]. Можем действовать…

– Это Франция… – мрачно сказал офицер, отвечающий за разведку. – Мы не можем здесь действовать…

Еще один офицер – снял трубку телефона, отдал необходимые приказания.

– «Цесаревич Николай» в ста шестидесяти морских милях, – сообщил он, – они начали готовить ударную группу. Им нужно минут сорок…

Я прикинул – удар русских ракет по Франции, учитывая прошлое, способен привести к катастрофическим последствиям, взрыву всего региона и локальной войне.

– Я бы сообщил в Генеральный штаб, – поскольку я здесь не командовал, свои соображения я облек в форму совета, – вероятно, здесь нужна консультация юриста и согласование с Его Величеством. И… я могу получить телефон?


Картинки из прошлого
Октябрь 2013 года
Лондон, казармы Полка герцога Йоркского

САС, специальная авиадесантная служба, одно из наиболее известных и прославленных подразделений специального назначения в мире – квартирует в небольшом, сонном городке Герефорд, на границе Англии и Уэльса, в месте, известном как Валлийская марка. Там находится полигон, казармы, а неподалеку – крупная база ВВС, с которой британские спецназовцы отправляются выполнять задания по всему земному шару. Учитывая чрезвычайную опасность британских специальных сил – оставался просто удивительным тот факт, что русские не накрыли это место мегатонной боеголовкой во время девяносточасовой войны. В конце концов, это была военная база, на которой находились действующие солдаты противника, вполне законная цель по любым правилам ведения войны. Никто не знал, что из «списка 1», списка целей, подлежащих уничтожению в первую очередь, Герефорд вычеркнул не кто иной, как Его Императорское Величество Николай Александрович Романов. Согласно совершенно секретной директиве, известной как «директива Судного дня», списки целей обновляются ежегодно и подлежат Высочайшему утверждению. Вступив на трон, Николай Романов при первом же Высочайшем утверждении «списков судного дня» вычеркнул Герефорд, казармы СБС, специальных лодочных сил в Пуле и некоторые другие объекты, автоматически переведя их тем самым из «списка 1» в «список 3», список целей, подлежащих уничтожению только в случае тотальной войны. Его Императорское Величество Николай Александрович Романов до сих пор не избавился от рыцарского взгляда на жизнь, а поскольку он и сам в свое время имел отношение к подразделениям особого назначения – он посчитал невозможным с моральной и этической точек зрения уничтожать своих коллег вот таким вот образом. Многие военные аналитики Генерального штаба были не согласны с подобным решением, но спорить с Императором никто не осмелился; таким образом, во время девяносточасовой войны британский спецназ в основном уцелел, и это стало прологом многих других бедствий впоследствии. Но решение было принято и его уже было не изменить.

Но мало кто знает, что основной штаб САС находится вовсе не в Герефорде – хотя и там есть кабинеты для командования пока, в основном старые и обшарпанные. Главный штаб САС находился на последнем этаже главного штабного здания казарм полка герцога Йоркского. Последний этаж штабного здания представляет собой мансарду, построенную в сороковые годы и с тех пор лишь один раз проходившую ремонт, никакого другого места для размещения штаба одного из лучших в мире полков в Лондоне не нашлось. Для того чтобы подняться в штаб САС – нужно было преодолеть узкую и плохо освещенную лестницу, позвонить в звонок и сообщить, кто вы и по какому делу, после чего вас пропускали – но не внутрь, а в бронированный тамбур, в котором при необходимости производился обыск. Некоторые гражданские думают, что здесь установлено хитрое оборудование, как в новом здании МИ-6, позволяющее улавливать мельчайшие частицы взрывчатки: на самом деле здесь нет даже контроля за прослушивающими устройствами, которые теоретически в здание может внести любой, даже не подозревая об этом. После короткого и низкотехнологичного обыска вас пускают внутрь. Иногда по зданию проходятся ищейки жучков из штаб-квартиры правительственной связи – но этого явно недостаточно. Вообще, здание защищено как от прослушивания, так и от террористической атаки крайне слабо, снайпер или человек с лазерным прослушивающим устройством может расположиться на верхних этажах жилых зданий на Челтнем-террас и делать все, что ему заблагорассудится долгое время. Британцы к подобной безрадостной перспективе относятся с удивительным фатализмом – впрочем, эта черта типична для британцев, они считают, что противник должен вести себя в строго определенных рамках, причем таких, какие определят сами британцы. Больше чем сто лет назад, в нулевом году – генерал-майор Роберт Пенн-Саймонс, придерживающийся схожих воззрений, потерял целый полк и сам получил смертельное ранение под огнем бурских снайперов у Талан-Хилл…

Был октябрь две тысячи двенадцатого года, время, как для лондонцев, так и для всей Великобритании, очень и очень невеселое. Чаемое на протяжении девяноста лет военное столкновение с Россией состоялось – но только совсем не так, как его ожидали. Империя потеряла значительную часть флота, правда, в боях не с русскими, а с американцами, практически все стратегические ядерные силы, была значительно урезана в правах в отношении колоний – а русские теперь стояли на пороге Индии, полностью захватив Афганистан и часть Северо-Восточных провинций[68]. Империя потеряла несколько миллионов человек, своего Короля, множество военных баз и почти всех своих друзей. На улицах Лондона, некогда столицы цивилизованного мира, были беженцы. Готовились переходить на карточное распределение продуктов и топлива этой зимой. Настало время озлобленности и взаимных обвинений.

В эти невеселые времена и в еще одно более невеселое утро, когда дождевые тучи висят над Лондоном подобно смогу – во дворе казарм полка герцога Йоркского остановился «четырехглазый» спортивный SS и из него вышел довольно молодой человек в гражданском, при виде которого часовые у входа едва не выронили свои винтовки. Потому что это был Король.

Принц Николас еще при восхождении на трон выбрал себе имя Эдуард Девятый[69], словно с намеком – установил рекорд, точно так же, как и его отец, – причем его отец установил целых два рекорда. Отец установил рекорд длительности ожидания трона и антирекорд правления – он не успел проправить и года, как его убила русская ракета. Принц Николас установил антирекорд ожидания трона и стал самым молодым монархом на британском троне. Многие считали, что монархию надо бы вообще упразднить, поскольку она привела Империю к большой беде.

Но Эдуард Девятый уже догадывался, что и кто привел Империю к такой большой беде. Правда, сделать с этим он ничего не мог.

Пока.

Пришедшие в себя часовые взяли «на караул», а случайно проходивший мимо первый лейтенант Стюарт Маннингэм-Буллер со всех ног побежал к командиру полка герцога Йоркского докладывать о визите монарха. К командиру полка, бригадиру Стенли Адамсу, он буквально вломился, оторвав его от завтрака и заработав замечание. Услышав о том, что прибыл Король, бригадир опрокинул на ноги чашку с кофе и испортил себе форму, так что, если бы Король шел в штаб полка, произошел бы скандал: Короля не пристало встречать в мундире, залитом кофе. Но Король шел совсем не сюда.

Не пользуясь ничьими подсказками, Король поднялся наверх, на мансардный этаж и нажал на кнопку электрического звонка, а на вопрос: кто там, ответил коротко и просто – Король. На часах стоял парень по имени Джим МакАдамс, большой шутник. Пребывая на часах, он отбывал наказание за драку в пабе с военными моряками, и, поскольку его ничем нельзя было пронять, службу он нес спустя рукава, точнее – положив ноги на пульт, как ковбой. В это время как раз должна была вернуться группа, входящая в полицейский взвод немедленного реагирования, обеспечивающий безопасность в аэропорту Хитроу (как потом оказалось, они застряли в пробке). Услышав «Король», он не стал смотреть на монитор слежения (сделать это было затруднительно, поскольку ноги загораживали обзор), а просто нажал кнопку и проворчал: «Очень смешно. Щас пущу газ, так и вовсе обхохочетесь, козлы сраные». Наверху перед самым входом – умельцы из полка пристроили полицейский контейнер со слезоточивым газом – на случай нежелательных посетителей, на узкой и невентилируемой лестнице – как раз то, что надо. Вспоминая этот инцидент потом МакАдамс клялся, что при виде Короля едва не наложил в штаны.

К счастью, командир полка оказался на месте. Сорокавосьмилетний бригадир по имени Берни Пайетт в последнее время дневал и ночевал на своем командном посту, людей не хватало катастрофически, а британский радж на индостанском субконтиненте ощутимо шатался. Ограничения на присутствие военной силы в Индостане, введенные русскими, поставили легковооруженных британцев, не имеющих поддержки с воздуха, перед озлобленным и десятикратно превосходящим противником, мечтающим отомстить за все унижения как реальные, так и мнимые. Для того чтобы справиться с подобной угрозой – требовались солдаты, как минимум десятикратно превосходящие по умениям и навыкам обычных солдат, которых тоже было немного. Кроме того, требовалось умение проводить специальные операции в гражданской одежде, чтобы не давать русским повод предъявить претензии по поводу нарушения договорных обязательств. Лучшие британские военные умы – а они были! – лихорадочно делали все, чтобы удержать выскальзывающую из рук власть на Индостанском субконтиненте. Гражданские самолеты спешно переоборудовались в штурмовики и легкие ганшипы с одним-двумя пулеметами, регистрировались частные военные компании, которые не относились к регулярной армии и потому не подпадали под ограничения. Удержать ситуацию в нормальное время было возможно и теми силами, которые остались – вот только сейчас время было совсем необычное. Их публично унизили перед лицом индусов и, хуже того, перед лицом мусульман из Северо-Восточной провинции. А они – ни один отслуживший в Индии офицер не сомневался в этом – были лучшими в мире слугами, работниками, солдатами, когда Империя была сильна – но готовы были вонзить нож в спину при малейших признаках слабости. Слабость не прощалась, слабого всегда добивали.

Увидев входящего в кабинет Короля, бригадир даже не удивился. Он слишком устал, чтобы чему-то удивляться…

– Сир!

– Вольно, бригадир…

К Королю – британские военные испытывали смешанные чувства. Кто-то считал его предателем за то, что тот заключил мирный договор с Россией при посредничестве Священной Римской Империи. Кто-то считал, что иного выхода не было – альтернативой было почти гарантированное поражение в тотальной войне и гибель государства как такового. Бригадир относился ко второй категории – в том числе и потому, что помнил – где именно служил этот молодой человек, ставший Королем.

Синие глаза Короля пробежались по кабинету.

– Выпить не нальете?

Бригадир ожидал чего угодно, только не этого.

– Дьюарс устроит?

– Конечно. На два пальца, без содовой, без льда.

Себе бригадир сделал самый слабый напиток, какой только смог – лишь подкрасив содовую благородным виски. Он не ел уже четырнадцать часов и не спал двадцать – так что мог поехать и с самой безобидной дозы. А в разговоре с монархом – это недопустимо.

Поставив на стол бокал с виски, Король – достал четыре небольших конверта и положил на стол бригадира. Бригадир понял, что это.

– По некоторым обстоятельствам я не мог принять участие в траурной церемонии в полку, бригадир, – сказал Король своим обычным, сухим и спокойным голосом, – хотя эти люди погибли, чтобы я мог продолжать жить. Прошу вас вручить это семьям погибших, у кого они есть. Или просто наследникам.

Бригадир не мог припомнить, была ли семья у МакКлюра, одного из лучших солдат за всю историю полка, отдавшего жизнь в безнадежном бою на безымянной высоте в Афганистане, один против сотни вооруженных автоматами моджахедов. Но тем не менее он сгреб конверты и стащил их в ящик стола.

– Благодарю, Ваше Величество.

– Еще… Вон та фотография. Я бы хотел приобрести ее…

Это тоже было полковой традицией. Каждые поминки заканчивались распродажей армейского снаряжения покойных, деньги шли на помощь семьям. Король увидел на стене кабинета бригадира фотографию, на которой были МакКлюр и МакГиннес, и захотел купить ее, поддержав таким образом семьи погибших. И потом бригадир снял фотографию со стены и отдал ее Королю, а Король выписал чек на четыреста тысяч фунтов стерлингов.

– Это слишком, Ваше Величество, – сказал бригадир, увидев сумму на чеке, – четвертой части и то было бы слишком.

– Жизнь дорожает, Пайетт… – невесело ответил Король, – равно как и смерть.

Бригадир Пайетт не нашел что ответить на это.

Король отхлебнул виски из своего бокала.

– Как вы думаете, Пайетт, почему произошло то, что произошло? – спросил Король.

– Неверно принятые решения, Ваше Величество, – осторожно сказал бригадир.

– Вероятно, вы правы. Вот только что они означают. Глупость или предательство?

И снова бригадир не нашел что ответить…

– Завтра до вашего сведения будет доведен мой секретный указ, – сказал Король, смотря мимо бригадира в запотевшее от утреннего холода окно. – Этим указом я приказываю принять меры по созданию двадцать четвертого и двадцать пятого территориальных полков с расквартированием их в Индии на постоянной основе, а также переформирую СБС в бригаду особого назначения…

Подпись бригадира Пайетта была на документе, который несколько командиров британской армии направили Его Величеству в обход своего высшего командования, косного и погрязшего в интригах. В нем они настаивали на создании независимой от армии и флота мощной структуры, подобной русскому или североамериканскому командованию специальных операций. Разобрав на основе доступных примеров деятельность русских специальных частей в Персии, они убедительно доказали, что действия спецназа в большинстве случаев способны заменить действия линейных пехотных частей и расстроить планы противника еще до решающего сражения. Именно недостаточное внимание к действиям специальных сил привели к тому, что русские смогли за два дня пройти весь Афганистан и нанести мощнейший обходной удар во фланг основным силам британской армии, что привело к поражению и потере части Северо-Западной провинции. Это привело к потере британской армией основных оборонительных позиций, угрозе потери Карачи, одного из крупнейших городов субконтинента, и угрозе рассечения русскими бронетанковыми частями субконтинента надвое с потерей всех северных провинций. Вне всякого сомнения, такая ситуация и обусловила столь тяжелые переговоры и столь унизительные условия мира.

Видимо, Король нашел время ознакомиться с этим документом.

– Ваше Величество, наш полк готов служить Вам до тех пор, пока не погибнет последний из нас.

– Умирать не надо, Пайетт, – сказал Король, – надо убивать…

Король жестом показал, что не мешало бы повторить. Бригадир наполнил свой бокал и бокал Короля.

– Когда-то давно, Пайетт… – сказал Король, – я прочитал все книги про Джеймса Бонда. Я был очень расстроен, когда мне сказали, что это вымышленный персонаж, а не реальное лицо.

Король отхлебнул из своего бокала.

– Мне больше не нужны вояки, Пайетт, – сказал Король – те, что у нас были, не смогли защитить страну. Мы потеряли свой флот… понадобятся годы, даже десятилетия, чтобы восстановить его. Все это стало результатом неверно принятых решений и совершенно не тех инструментов, какие были нужны для решения проблем. Один человек может решить проблему куда эффективнее, быстрее, незаметнее, чем целый авианосец. Наконец, потеря одного человека Империи обойдется куда дешевле, чем потеря авианосца.

Бригадир подумал, что Король излишне циничен. Но тут же одернул себя – никто не знает, сколь тяжело бремя власти. Бремя Империи.

– Мы должны восстановить свою Империю, бригадир, – сказал Король, – и для этого мне не нужны авианосцы. Мне нужны и солдаты… мне нужны верные и преданные люди, умеющие думать не хуже, чем убивать. У вас есть такие?

– Ваше Величество, мои люди лучшие в британской армии. Они делают порученное им дело, не нуждаясь в командовании, я могу послать любого из них на другой континент и быть уверенным в нем на сто процентов.

– Мы понимаем друг друга, бригадир… – отметил Король.

– Ваше Величество!

– Извольте прекратить тянуться во фрунт, – моментально отреагировал Король, – и научите этому своих подчиненных. Мы сыграем в игру, где нет никаких правил, и правила воинского устава я намерен отменить для вас в первую очередь.

– Я понял… – чуть обескураженно сказал бригадир.

Открылась дверь – в двадцать втором полку у офицеров не было ни адъютантов, ни порученцев, в том числе и для полковника. Каждый мог свободно зайти и сказать то, что нужно.

– Сэр…

Молодой человек в гражданской одежде, видимо явившийся к докладу, осекся на полуслове, увидев Короля.

– Лейтенант, граф Сноудон… – представил офицера бригадир.

Король смерил глазами молодого человека, своего одногодка. Непримечательный, длинные волосы, дизайнерские джинсы, дорогие докеры и ветровка. Сумочка – напузник – обычно бойцы САС носят в ней оружие, когда одеты в гражданское. Ее размер – позволяет постоянно держать под рукой полноразмерный армейский пистолет.

– Мы знакомы… – сказал Король, – одиннадцатый граф Сноудон, если не ошибаюсь.

– Двенадцатый, сир. Одиннадцатый – мой отец.

– Лейтенант командует патрулем, который временно приписан к службе безопасности аэропорта Хитроу, – пояснил бригадир.

В САС такое назначение считалось манной небесной. Лондон со всеми его развлечениями плюс симпатичные стюардессы в большом количестве и туристки, которым можно предложить показать Лондон.

– Парлато итальяно? – вдруг спросил Король.

– Си, синьор, – удивленно ответил лейтенант.

– Какие еще языки знаете? – продолжил Король.

– Французский, немецкий, немного испанский. Французский и немецкий – свободно.

– Отлично. Бригадир, я буду благодарен, если вы прикомандируете лейтенанта к моей охране. На мой взгляд, моя охрана, осуществляемая спецотделом полиции, оставляет желать лучшего, а времена сейчас неспокойные. Несколько тренировок с опытным офицером САС определенно пойдет полицейским на пользу.

Бригадир хотел сказать, что лейтенант Сноудон далек от определения «опытный офицер САС» и сам бригадир, доведись ему коротко охарактеризовать графа, сказал бы что-то вроде «ушлый и недисциплинированный засранец». Но воля монарха была ясно выражена, и кто он такой, чтобы противоречить?

– Есть, сир.

– Вот и отлично. Не смею больше отвлекать ваше внимание.

Король поднялся со своего места, принял поданную ему фотографию и удалился…

В кабинете повисла напряженная тишина, которую нарушил бригадир.

– Смену можете не сдавать. Я распоряжусь, чтобы Лоусон заменил вас, он работал в аэропорту и знает, что там к чему.

– Есть.

– Приведите себя в порядок, лейтенант. Пересмотрите свой гардероб, отдайте в чистку пару подходящих гражданских костюмов или закажите новый, если подходящих не окажется. Приведите в порядок и свой полковой мундир.

– Есть, сир.

– Я не закончил. Не вздумайте добираться до дворца на вашем мотоцикле. Наймите машину, если ее у вас нет. И я очень надеюсь, лейтенант, что репутация нашего полка не будет запятнана непристойным скандалом, в какие вы имеете редкостный талант попадать.

Лейтенант сделал непонимающее лицо, и бригадир заорал:

– И не делайте вид, что не понимаете о чем речь!

– Есть, сэр!

– Все, идите. Дежурство вам отметят. Я прослежу, чтобы бумаги оформили надлежащим образом…

– Спасибо, сэр.

– Да, и… смените ваши чертовы джинсы на что-то более разумное. В них вы похожи на педика с вокзала Сент Панкрас[70].

– Есть, сэр.

Выходя из кабинета, лейтенант озабоченно посмотрел на часы. Милашка Синтия с БОАК, его новая добыча, наверное, уже его заждалась и, возможно, зла на него. А она не та девушка, которую можно оставлять без присмотра…

С этими мыслями лейтенант побежал вниз по лестнице, прикидывая, что надеть завтра, чтобы произвести впечатление на придворных дам.


04 июня 2014 года
Касба, Французский Алжир

Что останется

Кроме памяти…

Странные места и странные люди…

В этой жизни мне везло на события. И людей. Некоторым людям не везет – совершенно, их жизнь пустая и серая. Они ищут смысл в каких-то безумных, бессмысленных развлечениях – кто-то гоняет на авто по городу со скоростью сто двадцать, кто-то вечером танцует на столе в полураздетом виде, кто-то нарушает закон. Те же люди, которых я знал, – ставили свою жизнь на кон совершенно осознанно и хладнокровно, без вызова и эпатажа, желая сделать то, что нужно сделать. То, что нельзя не сделать. Их нельзя было не уважать – даже врагов.

А вместе с ними ставил свою жизнь на кон и я.

Ровно в двадцать два пятьдесят семь по местному времени я вышел из машины, которую взял напрокат вчера в аэропорту, хлопнул дверцей и пошел вверх по улице, особо ни на что не обращая внимания. Французы любят внешние эффекты и подобные операции рассчитывают до секунд, это своего рода их шик. И ровно в двадцать три ноль-ноль, когда я дошел до белой угловой громады Гран Пост – у тротуара тормознул клиновидный «Ситроен» с затемненными стеклами, открылась задняя дверь справа. Я сел – и машина мгновенно отъехала от тротуара, рванулась в пугающую черноту улиц, она шла поразительно плавно, потому что на машинах этой мануфактуры устанавливается специальная гидропневматическая подвеска, позволяющая забыть, что такое неровности – едешь, как на ковре-самолете летишь. Для Алжира, столицы новой Франции, это более чем актуально – дороги здесь проблемные.

– Месье Александр? – спросил меня офицер, сидящий на заднем сиденье. Вопреки моим настояниям, он все же облачился в армейскую штурмовую униформу, напялил тяжелый бронежилет и держал в руках тяжелую штурмовую винтовку SIG с барабанным магазином и громоздким термооптическим прицелом – оружие поддержки. Если придется действовать на улице – а чует мое сердце придется, – то такой вот терминатор будет выделяться из толпы не меньше, чем я на токийской Гинзе.

Хотя я там никогда не был – но представляю сие зрелище.

– Я же просил быть в штатском… – поморщился я.

– Немного переиграли, – холодно ответил офицер, в этой стране мне, русскому, на конкурсе популярности ничего не светило бы, – вы работаете. Патрис прикроет вас, он в десятке лучших стрелков Легиона. Я вступлю в игру, если все пойдет в предел хреново. Генерал Бельфор одобрил изменения в плане.

Значит, спорить бесполезно. Собственно говоря, и операция-то состоялась благодаря протекции генерала Бельфора – его я знал лично по делам Мексики, он часто туда наведывался, поддерживал контакт с американцами, затем даже возглавлял международную миссию поддержания мира. Он был известен как Молот Ислама – и не просто так. Долгие годы мы выслеживали дичь, на которую сейчас идет охота, и этот урод нужен мне, как никто другой. Лично мне, не ГРУ, не разведке ВМФ – прежде всего лично мне, потому что это – моя игра, игра, которую я не закончил и сейчас должен был закончить. По той же самой причине я не счел возможным передоверить исполнение активной фазы операции кому-либо еще, лично прилетел в Алжир и лично сижу сейчас в «Ситроене» спецслужб алжирской Франции вместе с тремя не слишком-то дружелюбными офицерами Иностранного легиона, исполнителями силовой акции. Это – моя игра, и играть ее мне.

До конца.

То ли желая построить хотя бы маленький мостик, то ли желая скрыть свой мандраж – пятьдесят процентов, что это ловушка, – я протянул руку вперед, положил ее на плечо Патриса.

– Надеюсь, ты хорошо стреляешь, парень. Мне не хотелось бы умирать сегодня.

– Не беспокойтесь, мсье. Не промахнусь.

Намек?

Собственно говоря, ничего другого ждать здесь и не приходилось. С тех пор как не стало Франции – вместо нее теперь была Нормандия, протекторат Священной Римской Империи Германской Нации – начался один из самых массовых исходов из страны, которые только имели место быть в двадцатом веке. Потом попытались подсчитать… получалось, что Францию покинули не менее пятнадцати миллионов человек – аристократы, инженеры, солдаты разгромленной армии. Строго говоря – я не знаю, для чего наши казаки участвовали во французской кампании – ведь смысла не было, германская армия могла бы опрокинуть французскую и сама. Но факт остается фактом – мы поучаствовали, и это здесь помнили до сих пор. Помнили – и ненавидели нас.

Не промахнусь…

Примерно три миллиона французов приняла Аргентина – там была крупнейшая французская колония в мире, во многом благодаря французам Аргентина стала тем, чем она является – кусочком Европы в Новом Свете, правда, со своей спецификой. Еще миллиона два разъехались по разным странам, в основном эмигрировали в САСШ. Но не меньше десяти миллионов – приняла алжирская земля, где эти колонисты принялись строить европейское государство на африканской земле – видит Бог, как им было трудно. Точно так же европейское государство строили с другой стороны Африканского континента буры – упорно и методично, как только они и умеют. И выстроили. И там, и там…

Место, в которое мы направлялись, называлось Касба. По-арабски Касба – это крепость, ближе всего к этому понятию русское Кремль, то есть крепость, где горожане могут отсидеться при нападении на город. Касба есть в тысячах арабских городов – но только здесь, в Алжире, Касба была городом в городе. Мрачным, жестким и опасным.

Так получилось, что французы в Алжире оказались меж двух огней. С одной стороны – британский Египет (юридически он не был британским, по Берлинскому мирному договору он был исключен из списка владений Британии, но по факту британским и оставался), с другой стороны – огромная Германская западная Африка размером не меньше, чем с половину Европы… да, наверное, и больше. Алжир получался между ними… более того, французы были сами по себе, за ними не стояла огромная империя, они вообще были чем-то вроде недоразумения, в Берлине никак не могли договориться о судьбе некоторых земель, вот и оставили их на произвол судьбы, как затравку, как заботливо припасенный мешок с порохом для нового мирового пожара. А получилось… а получилось, по сути, сильнейшее независимое государство Африки, в котором уже несколько десятилетий не прекращается террористическая война. Началась она с тех пор, как после обретения всеми основными игроками ядерного оружия британская разведка начала новый виток распространения революционной и террористической заразы по всему миру. Не мытьем – так катаньем, как говорится.

И то, что французы стояли крепко до сих пор – это исключительно их заслуга. В том числе тех нескольких парней из Иностранного легиона, которые едут сейчас со мной в одной машине.

И которые, возможно, пристрелят меня. Эти парни – зуб даю, что они из ОАС[71]. То есть привыкли стрелять в спины, а потом писать оправдательные рапорты. Если у кого-то из них возникнет интересная идея относительно меня…

Остается надеяться только на то, что генерал Бельфор объяснил им, что к чему. У меня нет никакой вражды к Франции, более того – я хочу помочь.

– Внимание! Минута! – провозгласил водитель, до этого он молчал и правил машиной, как гонщик на трассе какого-нибудь урбан файт-рэйсинга[72].

Патрис повернулся ко мне, второй, с штурмовой винтовкой – я знал, что его зовут Дидье, включил плафоны подсветки на заднем сиденье.

– Еще раз. Я иду с отставанием от вас метров на пятьдесят. Начало операции по зачистке – парни дадут очередь в воздух, трассерами – но мы там вряд ли их увидим. Семь патронов, ровно семь, не больше и не меньше.

– Понял, мсье, – кивнул я, лучше этих парней не злить.

– Я подключусь, если вы не сделаете работу. Если сделаете – я вас прикрою, а Дидье прикроет нас обоих. Тащите этого урода обратно, понимаете? Здесь ни хрена не пройти машинам, если мы не вытащим его сюда, к исходной точке, то там и останемся.

– Ясно.

Касба и в самом деле была настоящей цитаделью – по многим улицам машина вообще не могла пройти, ширина улицы метр-полтора. Как труба – если будет встречный бой, то промахнуться невозможно, все пули в тебя. Есть и в Касбе омерзительные улицы-лестницы, это когда вся улица представляет собой лестницу. Алжир – это город на побережье, на прибрежных холмах, и улицы здесь очень крутые.

«Ситроен» резко тормознул прямо посреди узенькой улицы.

– Пошли!


Ночью Касба замирает. Здесь живет в основном мусульманское население, после пятого намаза аль-иша все правоверные ложатся спать, потому что Аллах ночью велел спать. Не так давно закончился Рамадан, расчет еще и на это – потому что во время Рамадана мусульмане после захода солнца разговляются, днем есть нельзя. Много, очень много надо знать, чтобы эффективно действовать в таких районах – и даже сейчас, после всего, что мне довелось пережить на Востоке, я не могу сказать, что знаю достаточно.

Для этого дела я надел ботинки на мягкой резиновой подошве – и все равно было слышно. Проклятье, все равно было слышно! В этой длинной, темной как кишка, отвратительно воняющей улице стены усиливали и отражали звук, и я слышал свои шаги. А если я слышал – значит, слышать могли и все остальные, кто пожелает это услышать. Хотя бы те же нукеры моего давнего знакомого, которого я ищу здесь.

Кошка, тощая и облезлая, выскочила на меня одушевленным комком черноты, села поперек улицы и уставилась на меня своими желтыми глазищами. Как ни странно – это для меня был добрый знак, тем более что кошки так себя обычно не ведут, людей они боятся. Люди делятся на собачников и кошатников, я – кошатник. И если здесь кошка – значит, к добру, значит – все пройдет, как надо.

Кошка сидела, обвившись хвостом посреди темной, грязной улицы, и смотрела на меня, как адский страж врат Касбы, не пуская меня дальше.

– Извини, киса, у меня ничего нет для тебя, – шепотом сказал я по-русски, – а деньги, думаю, тебя не заинтересуют.

Услышав человеческий голос – у кошек превосходный слух, – кошка прыгнула в сторону и исчезла в темноте.

Я был у самого подножья лестницы довольно длинной, ступенек на пятьдесят, а дальше улица продолжалась. Получается, что если кто-то пойдет мне навстречу – он не увидит меня до тех пор, пока не ступит на лестницу. Но и я не смогу видеть, кто идет мне навстречу.

И я принял решение. Поднялся до середины лестницы и так и залег на ступеньках. Если кто-то пойдет – возможно, меня примут за клошара[73]. А возможно – и нет, как судьба распорядится. Может, именно это хотела сказать мне кошка – что мне не надо идти дальше.


Очередь протарахтела, казалось бы, за километр от моего неудобного и вонючего (здесь не было канализации, так что представляете…) убежища – хотя выстрелы были метрах в ста, не больше. Парашютисты Иностранного легиона начали облаву на соседней улице, чуть выше, одну из многих облав, какие здесь проводились – и тараканы сейчас должны были начать разбегаться по своим норам.

Ровно семь выстрелов. Началось.

Ловить кого-то в Касбе – дело неблагодарное. Сосед, высунувшись в окно, мог подать руку соседу с противоположной стороны улицы. А мог и не только подать руку – но и перекинуть что-то вроде веревочного моста или просто пару досок – вот тебе и готов проход. Крыши здесь в основном арабские, не островерхие, как в Европе, а плоские, потому что здесь мало дождей – и потому уходить, при наличии достаточной сноровки, можно и по крышам. Здесь даже злейший враг, кровник, поможет преследуемому уйти от облавы, потому что на этом держится Касба. И потому сейчас парашютисты, «входящие в адрес», вряд ли кого-то поймают, это просто загонщики. Роль охотников в сегодняшней игре выпала мне, Патрису и Дидье. А может быть – роль жертв.

Над крышами, освещая пространство внизу мертвенно-белым светом, завис «Алуэтт-3», маленькая и верткая винтокрылая машина, используемая парашютистами для таких операций – у нее с обеих сторон прожекторы и два стрелка, с прожекторами совмещены пулеметы. Это должно заставить тех, кого мы ищем, принять решение уходить не крышами или через окна и спешно перебрасывая мосты через улицы – а по земле. Пробежать всего пару кварталов, ныряя в подъезды, продвигаясь черными ходами и квартирами на первых этажах, через которые можно выскочить на другую улицу – и уйти. Не может быть, чтобы где-то рядом не было машины.

Тем временем перестрелка – обычно парашютисты выпускали магазин-два очередями в воздух, чтобы психологически подавить атакующих при штурме – не только не стихала, но и усиливалась, уже гремели гранаты. Вертолет, назначенный в воздушный патруль над Касбой, только чтобы прижать этих ублюдков к земле и не дать им уйти крышами – прошел прямо над тем местом, где я лежал, на мгновение ослепительный свет его прожекторов залил улицу – а потом все снова погрузилось во мрак, разрываемый лишь кое-где светом из окон – и через минуту в той стороне, где была перестрелка вступил в дело скорострельный авиационный пулемет. Его поспешное захлебывающееся стакатто ни с чем не спутаешь.

Отвлекшись, я едва их не пропустил. Видимо, у этих тоже были ботинки с мягкими подошвами – а может быть, они надели столь популярные в арабских странах у бедноты калоши, чтобы приглушить звук шагов. Как бы то ни было – звук их шагов я услышал в самое последнее мгновение, и понял, что их там трое, никак не меньше. Рука выдернула из кармана небольшой черный цилиндр, зубами я выдернул предварительно ослабленное кольцо, потому что вторая рука у меня была занята пистолетом. И – разжав руку и услышав едва слышный щелчок запала, я сосчитал до двух и высоко подбросил цилиндр в воздух…

Светошумовая граната взорвалась где-то на уровне между вторым и третьим этажами и, по моим прикидкам – как раз на уровне глаз тех, кто спешил смотаться от засады. Как раз успел подняться, когда она долбанула – да так, что мне ощутимо ударило по голове, хотя никаких осколков там быть не могло, равно как и ударной волны. Граната была снаряжена магнием. При сгорании он дает нетерпимую для глаз вспышку, особенно нетерпимую, если глаза привыкли к темноте. И звук – примерно равный по силе разрыву снаряда шестидюймовой гаубицы, я ждал его и потому широко открыл рот, чтобы уменьшить воздействие на уши. И все равно – долбануло так, что закружилась голова, а в ушах не осталось ничего, кроме звона.

Сверху, прямо на меня, посыпались осколки стекол, выбитых взрывом. Вот этого – я не предусмотрел.

Твою мать…

Толком еще не соображая, я запрыгал вперед, прыгая через две ступеньки по скользким, загаженным нечистотами ступенькам, молясь, как умею, только об одном – не упасть, не грохнуться со всего разбега по ступенькам, не потерять темп. Те, кто прикрывает нужного нам человека, – профессионалы, если их и удастся выключить из игры – то только на минуту, не больше. За эту минуту я должен сделать то, что должен сделать.

Эти были примерно в паре метров от первой ступеньки, ведущей вниз лестницы, их было четверо, в арабской одежде. Первым был парень в чем-то белом, молодой и намного выше, чем тот, который был мне нужен, он согнулся, как от удара в живот и схватился руками за лицо – он шел первым, прокладывал дорогу, ему и перепало больше всех. Парень был вооружен – короткоствольный автомат Калашникова с барабанным магазином валялся рядом, в грязи. Как и у всех профессионалов охраны на нем был снят ремень – профессионалу не нужен ремень, у профессионала оружие всегда в руках. Сейчас у этого человека в руках ничего не было – но он был не тем, кто мне нужен, и он представлял опасность для завершения операции, поэтому я дважды выстрелил ему в голову и переключил свое внимание на других…

Двое других, прикрывавших генерала, сделали то, что и должны были сделать в такой ситуации: не разобравшись, они сбили его с ног и прикрыли собой. Все правильно – это и есть первое, что должен сделать личный охранник: прикрыть собой охраняемого, а потом и разбираться, что происходит. Один из них почти пришел в себя, в руке у него был короткоствольный «инграм», смертельно опасное оружие в этом переулке, где что ни пуля – то в цель. Он видел еще плохо – но частично пришел уже в себя и целился по звуку выстрелов. Прыгнув в сторону, к стене, я выстрелил и в него, первым выстрелом попав в руку, вторым – в грудь.

А вот дальше будут проблемы. Третий и последний лежал на генерале – или это генерал лежал на нем, и не было понятно, кто есть кто, и кого надо убить, а кого – обязательно оставить в живых для долгого и основательного разговора. Подскочив, я ударил его ногой, пытаясь перевернуть. Чтобы увидеть лицо, он перевернулся – и в этот момент что-то выпало у него из руки, покатилось по грязи – маленький черный мячик, сконцентрированная смерть.

Ах ты…

– Куше-вуа![74] – заорал я изо всех сил и пнул по гранате, отбрасывая ее в сторону лестницы, и сам падая на генерала, чтобы прикрыть его от возможных осколков, если выбить гранату вниз не удастся. Промелькнула еще мысль, что снизу должен идти Патрис, и сейчас он должен быть как раз где-то у лестницы. И если он не поймет уставную команду и не выполнит то, что я крикнул – хотя команды вбиваются на уровне подкорки, как у дрессированных собак, – то Патрису хана. И если граната доскачет до конца лестницы и только потом взорвется – то Патрису тоже хана. А потом хана и мне, потому что мне придется объясняться с разъяренными парашютистами первого парашютно-десантного полка Иностранного легиона, которые только что вышли из боя. И ни один из них не поверит, что подозрительный русский хотел как лучше – а не завел их в засаду на узких улочках проклятой Касбы, а потом не убил одного из их боевых товарищей. Что-что – а парашютисты Иностранного легиона последние люди, перед которыми я бы хотел оправдываться за пролитую в операции кровь.


Долбануло – граната хлопнула на лестнице, как конфетти, а через долю секунды мне прилетел такой удар в голову, от которого искры из глаз посыпались. Второй удар я отбил, третий нет, успел вскочить одновременно со своим врагом – и почувствовал, что потерял пистолет, выпустил его из рук. А враг стоял напротив меня – молодой, лет тридцати, гибкий, тренированный, и я видел, что мне с ним не справиться…

Генерал, сбитый с ног своими телохранителями и теперь получивший свободу, зашевелился на грязной мостовой Касбы, его рука первым делом полезла в карман…

Автоматная очередь у меня из-за спины прошила грудь третьего и последнего телохранителя, он весь как-то осунулся разом – только тот, кто видел, как в двух шагах от него умирает только что стоявший и готовившийся атаковать тебя человек, поймет, как это бывает. Он именно осунулся – а потом стал падать, разом, не пытаясь удержать себя в вертикальном положении, сгруппироваться и облегчить удар об землю. Я ударил его в грудь – и он изменил вектор падения, тяжело всем телом рухнув на генерала, который уже выхватил из кармана пистолет и теперь пытался целиться…

Убитый упал на генерала, лишив его возможности сопротивляться, я навалился сверху. Обернулся – еще не хватало, чтобы меня приняли за «того самого ублюдка», как говорят североамериканские копы.

– C’est moi![75] – крикнул я.

– Voir!

Совершенно немыслимым прыжком, через несколько ступенек, на площадку запрыгнул Патрис, встрепанный и всклокоченный, но живой. В руке у него был GIAT PDW – страшное оружие ближнего боя, разработанный французами. Компоновка «инграма», но с передней рукоятью, патрон от «маузера», но не 7,62 и не девять миллиметров – а специальный автоматный пять и семь с вольфрамовым сердечником. Под него был разработан еще пистолет – в Европе его называли «убийца полицейских», потому что он прошивал стандартный полицейский бронежилет, и легкий пулемет с магазином на двести патронов. Я сам стрелял из него и видел, как один из парашютистов написал на стене пулями свое имя. Французы во многих вещах отличались экстремизмом, в том числе и в разработке оружия.

– Цел?

– Да! Какого хрена ты гранату бросил?!

Объяснять было некогда.

– Это не я! Это они!

– Взял?!

– Да!

– Надо валить! Штурмовики попали в засаду! Там банда, человек сорок!

Только сейчас я сообразил – загонщики до сих пор ведут бой. Жестокий – судя по почти непрекращающимся взрывам.

– Бери его, и валим!

То ли Патрис ошалел от моей наглости, то ли мой поставленный командный голос и французский с детства сыграли свою роль – но он подчинился. С размаху ударил генерала ногой по голове, потому что связывать времени не было, взвалил себе на плечо.

– Готов!

Пистолет я выронил, и искать его не было времени – но я помнил, где лежит автомат Калашникова с барабанным магазином – семьдесят патронов в моем распоряжении, если магазин набит до конца. Конечно, чужой автомат – это риск и риск серьезный, но в случае с Калашниковым риск сильно сокращается, потому что он будет стрелять, если даже его не чистить полгода. А эти парни – не террористы, они были обучены своему ремеслу уже несуществующим государством и знали, как обращаться с оружием.

Для того, кто прошел армию, ежедневная чистка оружия – своего рода ритуал, без которого нет жизни.

– Avant![76]

Прыгая через ступеньку – могу представить, каково было Патрису, ведь он нес на себе человека, а ступеньки остались все такими же склизкими от грязи – мы ссыпались вниз как раз до того, как хлопнула то ли дверь, то ли ставни, и кто-то обдал улицу пулями. Длинная автоматная очередь прошила узкий каменный коридор, со всех сторон завизжали рикошеты.

Если кто-то догадается бросить гранату через окно – кранты!

– Allez-y![77]

Патрис тяжело протопал мимо, я пробежал еще пару метров, обернулся, встав на колено. Если я что-то понимаю в этом деле – они сначала услышали перестрелку, вот прямо сейчас они выскочили на улицу и обнаружили, что генерала Абубакара Тимура след простыл, а трое их дружков мертвы. Что они потом сделают… к гадалке не ходи. Бросятся следом – раз, попытаются как-то обогнать нас и отрезать, запереть в этом каменном лабиринте – два. Бросят гранату перед тем, как выйти на лестницу… вряд ли в любом случае успею либо прикрыться, либо… Не знаю, можно ли нас обогнать… если мы драпаем со всех ног, но… они здесь свои, а мы здесь чужие. И будем чужими.

Всегда.

Интересно, для чего была эта граната… Похоже, это не совсем телохранители, у них задача – не дать взять живым генерала в критической ситуации. Потому-то они и стреляли в спину нам, хотя понимали, что могут случайно угодить в генерала. Возможно, они не исламисты, а приставленные кем-то к генералу соглядатаи. Возможно, генерал знает что-то серьезное, и он не должен попасть ни в руки русских, ни в руки французских спецслужб. Теперь его жизнь не имеет значения, и нам им не прикрыться.

Человек появился на самом верху лестницы, в руках у него было оружие – и упал, срезанный моим одиночным, покатился по ступенькам, звякнуло выпущенное из рук оружие. Шарахнув по стенам в самом верху лестницы – может быть, кого рикошетами заденет, я вскочил и бросился со всех ног, догоняя Патриса.

Следом бахнула граната, как раз там, где я должен был быть – но узкая, извилистая и идущая вниз улица спасла меня. Я бежал со всех ног, за спиной стреляли, визжали рикошеты. Кто-то распахнул ставни, на противоположную стену ударил свет, но высунуться не успел – я ударил короткой очередью по ставням, на всякий случай, и пробежал мимо.

– Александр! – выкрикнул я свое имя и одновременно оперативный псевдоним для французов перед тем, как выбежать к небольшой площадке, где стоял «Ситроен». Нервы у всех на взводе, и бабахнуть по мужику с Калашниковым, выбежавшему из темного переулка, где идет стрельба – да запросто. Особенно сейчас, когда генерал в их руках, только сейчас я подумал об этом, что я французам больше и не нужен, и списать меня на случайную пулю они могут за милую душу. Но думать об этом надо было тогда, когда я отдавал генерала Патрису, а сейчас…

А сейчас я выскочил на площадку, пулями меня никто не встретил – потому что было не до того. Дидье стрелял одиночными в высоком темпе куда-то влево, в сторону дороги, откуда мы приехали, Патрис и водитель стреляли вправо, туда, куда мы должны были ехать. Винтовка и два пистолета-пулемета и патронов не жалели…

– Это я!

Дидье на пару секунд прекратил огонь, чтобы я мог запрыгнуть за машину.

– Что?!

– Попали! – Французский офицер непрерывно стрелял, лицо его было остервенелым, вспышки дульного пламени мелькали, как в стробоскопе. – Со всех сторон обложили! Тут их, как блох!

– Прорываться надо!

– Через десять минут подкрепление будет! Уже вызвали!

– Они хотят убить его, мы все тут подохнем!

Дидье выругался на дикой смеси языков, принятой в интернациональном, в общем-то, французском легионе.

– Садись вперед! Сейчас поедем!

Как я догадался? А никак. Просто бой был очень уж серьезный… эти при опасности скрываются, разбегаются, как крысы, а тут сцепились, и всерьез. Что им мешает тормознуть группу парашютистов, идущую на помощь, а то и сбить вертолет?

А нам тут и десяти минут не дадут – площадка в самом центре Касбы, подойдут со всех сторон и расстреляют. Вместе с генералом.

Снова загремел СИГ, я побежал на другую сторону машины, чтобы сесть на правое переднее сиденье – и увидел. На площадку выходил торцом дом, он был восьмиэтажным с нашего торца и пятиэтажным с противоположного – вот какие тут были крутые улицы. И на крыше его, в темноте, что-то шевельнулось.

– Top! Didier, top! – заорал я, упал на колено и вскинул автомат.

Не знаю, чья пуля убила этого урода, – наверное, все же Дидье, потому что у него был термооптический прицел, а у меня только мои собственные глаза. Две очереди скрестились на козырьке крыши – и через секунду молния ударила, но не по машине, а у самого подножья дома, лопнул пламенем гранатометный заряд, и каким-то чудом в меня не угодил ни один осколок. А еще через долю секунды через тьму пролетело и тяжко шмякнулось об асфальт тело гранатометчика.

– Fissa!!![78]

Я ввалился на переднее сиденье «Ситроена» – и дверь сама захлопнулась за мной, машина рванулась в узкий проулок, который теоретически, после нескольких поворотов, должен был вывести нас на седьмую национальную.

«Ситроен» – машина на удивление просторная, двигатель был форсированный, и наш водитель, выставив подвеску по высоте на максимум, жал по улицам, не жалея ни себя, ни нас, ни машину. Патрис, ругаясь во весь голос, рылся в чем-то сзади.

Сколько осталось в автомате, я не знал, по моим прикидкам, никак не меньше тридцати – но так не годилось. Я сунул руку к трансмиссионному тоннелю – в наших машинах обычно там крепят автомат. Крепление там было, а вот автомата там не было.

– Прене-ле![79] – На колени мне плюхнулся переданный сзади дробовик Атчиссона с барабанным магазином. В этот момент салон машины сзади осветили фары, раздался треск, который я уже слышал, но не придавал этому значения. Мотоциклетный двухтактный двигатель, и не один!

– Фио![80]

Мотоциклисты. В отличие от автомобилей, мотоцикл, кроссовый, среднеобъемный мотоцикл – самое лучшее, что можно придумать для этих ублюдочных улиц. Прыгает по ступенькам, как козел, не страшна никакая теснина. Двое, водитель и стрелок с автоматом, на обоих черные шлемы – не опознать, если так. Слышал, что легионеры тоже так пытались – но здесь своих знают, бросить камень или веревку вдруг натянуть – запросто.

Машину нашу бедную хрястнуло об стену в крутом повороте, и в этот же момент и Дидье, и Патрис открыли из салона огонь по преследующим нас мотоциклистам. Салон наполнился грохотом очередей – и в этот момент кому-то удалось хлестануть по салону спереди. Из автомата. Машина пронеслась мимо – но дело было сделано, все стекла пошли трещинами и дырами, а водитель был ранен точно. Били как раз по водителю, чтобы остановить машину.

Я схватился за руль, чтобы удержать машину, хотя куда ехать в этом безумном лабиринте – не представлял совершенно.

– Лассе![81] – прохрипел водитель, имени которого я не знал.

Машину ударило о стену еще раз, она все-таки вошла в очередной поворот, царапая бортами каменные стены Касбы и высекая искры. Я исхитрился ударить изо всей силы ногой – и вывалил остатки лобового стекла, потому что видно не было совершенно.

Впереди показался поставленный поперек дороги развозной «Берлье», он перекрывал дорогу совершенно, не оставляя ни единого шанса проехать – и от темной туши машины в нас летели пули.

– Эмбуш!

Я не знал, что делать – но знал, что с раненым водителем шансы проехать точно равны нулю, а пули уже летели в нас. Поэтому я сделал то единственное, что мне показалось правильным в такой ситуации. Пригнувшись, чтобы пули попадали в моторный отсек, а не в меня, я нащупал руль и резко рванул его вправо, чтобы остановить машину и заблокировать дорогу. Пройти не пройдем, но так между нами и этими ублюдками будет хотя бы машина.

Естественно, ничего не получилось. Меня бросило вперед так, что чуть дух не вышибло, а машину не развернуло – но она сильно помяла крыло об стену и с грохотом и треском отрикошетила от нее, продолжая нестись на «Берлье», только с куда меньшей скоростью. Тормозить было некогда и вообще предпринимать что-либо было тоже некогда – и через секунду наш «Ситроен» аккуратно ткнулся аккурат в кабину «Берлье».

Меня швырнуло вперед вторично, но я к этому был готов и на месте удержался. Стрелки же, прятавшиеся за «Берлье» огонь прекратили, то ли испугались, то ли удар по «Берлье» их отбросил от машины. Этим шансом я и воспользовался – схватив автомат, я высадил все, что оставалось в магазине, по грузовику, не видя даже, куда стреляю, просто, чтобы осадить, если у кого-то возникнет гениальная идея забраться с автоматом на крышу «Берлье» и пострелять нас всех. Ни Дидье, ни Патриса в машине уже не было, и я, откинув спинку сиденья, полез назад, потому что выскакивать через переднюю дверь мне вовсе не улыбалось.

Пахло гарью, дымом – сейчас что-то или загорится, или взорвется.

Водитель неподвижно сидел на своем месте, свесившись на руль.

Мертв? Неважно!

Откинув его сиденье назад, я потащил его с водительского места, потом, прикрывшись распахнутой дверцей, – вытащил его из машины. Дидье и Патрис уже успели занять позиции на той стороне узкой улочки, Патрис вел огонь очередями из короткого «Миними», не давая бандитам за «Берлье» опомниться, Дидье стрелял в ту сторону, откуда мы приехали, из винтовки, одиночными. Ориентируясь по вспышкам, я и побежал, таща на плечах нашего водителя и чувствуя, что еще немного – и не выдержу, зря я связался с этим делом. Уже не пацан, не оперативник…

– Нок ля порте![82] – проорал Дидье, перекрикивая даже рокочущий пулемет.

Сначала я не понял – про какую дверь он говорит. Только потом дошло – более темный прямоугольник на стене это и есть дверь, здесь почему-то нет ни подъездов, ни ступеней, ничего – просто дверь в стене.

Дверь вывалилась после двух выстрелов картечью и пинка, мы ввалились внутрь и как раз вовремя – у Патриса кончилась лента в пулемете, и другой не было. К моему удивлению – оружие же должно быть закреплено за ними – он просто бросил тяжелое, мгновенно ставшее бесполезным тело пулемета в темноту подъезда, достал свой пистолет-пулемет, принял у Дидье тело генерала, взвалил его на плечо…

Подъезд был чем-то похож на питерское парадное – только темное и вонючее. Когда-то здесь был лифт, но теперь шахта была пуста, двери выломаны, а воняло оттуда так, что становилось понятно – кому лень выносить мусор, так и бросают его здесь, в шахту лифта. Никогда не понимал арабов – как можно так жить…

По лестницам я поднимался замыкающим, отпустив вперед французов на один лестничный пролет – поскольку теперь у меня было самое мощное оружие в группе. Дробовик Атчиссона АА-12 с барабанным магазином – единственный дробовик в мире, который может стрелять автоматическим огнем патронами двенадцатого калибра, и отдачи почти не чувствуешь. В барабане осталось или восемнадцать, или девятнадцать патронов, если я что-то понимаю – в каждом из них по десятку крупных картечин и столько же мелких. В итоге в ближнем бою это оружие может создать стену огня, сравнимую разве только с миной направленного действия.

Дом был жилым – это была та же самая Касба, город в городе, мы не успели выйти за пределы зоны охоты – просто дом боялся нас. Но если показать слабость – растерзают и имени не спросят, мы будем не первыми европейцами, кто пропал в Касбе без вести, и уж точно не последними…

Дверь хлопнула, когда я был на третьем этаже, а гранаты у меня не было. Осколочной, а вот светошумовые еще были. Улыбнувшись, я выдернул чеку одной из них и опустил ее в шахту лифта как раз в тот момент, когда, по моим прикидкам, возле нее были бандиты – чтобы через пару секунд насладиться истошными криками и руганью наших преследователей, начиная от сакраментального merde и заканчивая не менее сакраментальным Аллах Акбар.

На седьмом этаже хода на чердак не оказалось, но Дидье поступил просто – прицелился в замок одной из дверей, нажал на спуск и вынес его месте с куском дверного полотна. На его месте я бы так не делал, пуля могла отрикошетить, могла убить кого не надо за дверью – но Дидье сделал так, как считал правильным. После того как вошел я – он свалил то ли шкаф, то ли еще что-то и привалил дверь.

В квартире – нищей, вонючей – было темно. Щелкнули выключателем – светлее не стало, значит – отрезали электричество за долги. Телефонный аппарат тоже был – но, конечно же, не работал, если люди не платят за электричество – глупо ожидать, что они будут платить за телефон.

Видно было плохо – но я понял, что в квартире нет мужчин – только женщина и сколько-то детей. Впрочем, мне было не до этого – я присел на колено, держа заваленную дверь под прицелом ружья…

Откуда-то из комнаты шумно выскочил Патрис.

– Там есть балкон! Уйдем наверх!

Последний этаж…

Первым высунулся Дидье – и едва успел отпрянуть, пули выбили искры совсем рядом. Стреляли снизу.

– Гранаты есть?!

– Держи! – Я отдал последнюю.

Патрис вернулся откуда-то с веревкой, неизвестно насколько прочной. Здесь белье стирали и сушили прямо в квартирах, в прачечные не сдавали.

– Выдержит?

С совершенно русским фатализмом Патрис пожал плечами.

Бросили вниз гранату, она рванула так, что зазвенели стекла. Пока те, кто был внизу, пытались прийти в себя – Дидье, обвязав вокруг пояса эту веревку, подпрыгнул, уцепился за край крыши и мгновенно перебросил себя на крышу. Если бы там рядом был стрелок – на этом бы все и кончилось, расчет был на то, что нас здесь нее ждали и местные аллахакбары не успели вылезти на крыши. Через несколько секунд вниз полетела веревка…

– Еще гранаты есть?

– Откуда?!

– И у меня – нет.

Первым подняли генерала, для того чтобы он не доставлял нам проблем, – угостили прикладом по голове, а Патрис умудрился успеть надеть на него наручники. Вторым – водителя, он был без сознания. Пока мы поднимались – Дидье прикрывал нас, стреляя вниз, по улице. Как в тире – господствующая высота, сверху – это уже не бой, это расстрел, тем более что от термооптики нигде не спрячешься, даже за стеной. Но это пока – а как только эти вылезут на крыши, они-то уж точно знают, как это сделать – мы останемся в окружении и почти без патронов. С такой обузой, какая есть у нас, – даже думать не стоит пройти крышами.

Под прикрытием огня с крыши я уходил с балкона последним. Я повесил ружье за спину, подпрыгнул, уцепился – и чуть не сорвался. Аж в глазах потемнело… хорошо Патрис оказался рядом, помог выбраться. Старею… нельзя так. Раньше бы и не заметил… Вице-адмирал флота Его Величества, действующего резерва Воронцов… пора совсем в отставку уходить… пора.

Панорама с крыши открывалась просто великолепная. Это была одна из самых высоких точек города, считай, вершина горы – и хоть Нотр-дам Д’Африк, жемчужину архитектуры Алжира и символ новой Франции отсюда не было видно – с крыши было видно три четверти Касбы. Горбатый ландшафт крыш, красные трассеры, рвущий ночь, вспышки, прожектора вертолетов… кошмар, про который в тихой Европе и близко не знают. Не так давно – под британской, конечно, эгидой – в Лондоне состоялась конференция правозащитников, где Французский Алжир вместе с Российской Империей, Бурской конфедерацией и Священной Римской Империей Германской Нации заклеймили как садистов, преступников, маньяков и душителей свободы. Вот этих бы сейчас… сюда.

Нарастающий рокот вертолетных винтов придавил нас к крыше, два «МН-47» ВВС Франции[83] скользнули над самыми крышами. Десантники, скорее всего, тот же первый парашютно-десантный, направляются к месту боя. Целая рота… вот только нам от этого ни холодно, ни жарко…

Никто из нас даже не подумал стрелять, чтобы привлечь внимание стрельбой. Если и привлечешь стрельбой чье-то внимание – так это пулеметчиков, которых на подобной машине бывает от двух до четырех. Одной очереди «Минигана» хватит на всех.

– Где рация? – только сейчас крикнул Дидье, залегший дальше на крыше.

– Разбита!

– А в бардачке?!

Молчание… твою мать, было просто не до того. Конечно же – где еще быть рации, как не в бардачке. Я сел вперед и не знал об этом, водитель… не знаю, жив или нет уж, а Патрис, видимо отвечавший за связь… ему было просто не до того. Так как он стрелял.

Будем живы – придется ему отстоять несколько часов в карауле у бочки[84]. Но скорее всего – живы мы не будем. Сейчас из всех щелей полезут…

Для очистки совести Патрис достал мобильный телефон, потыкал в кнопки и со словами merde бросил вниз, на улицу. Все правильно – в зоне проведения контртеррористической операции первым делом отрубают сотовую связь.

А вот телефон он выбросил зря, он-то ни в чем не виноват и денег стоит.

– Сколько у тебя?

Я прикинул.

– Девятнадцать. Или восемнадцать. Я только в дверь стрелял.

– Добро. У меня полторы обоймы. Держим левый фланг, Дидье прикроет справа.

– Сиди здесь. Генерала нельзя оставлять. Как убьют, или патроны кончатся – сменишь меня. Вив ля Франс![85]

Крыша была старой, и дом был старым – его построили еще тогда, когда тут топили печи. Нет, не для того, чтобы согреться, хотя зимой здесь бывает холодно, учитывая отсутствие отопления в домах – на огне готовили еду в квартирах. Вверх шли дымовые трубы, наверху они заканчивались трубами, широкими и высокими, как минимум в два кирпича – как раз для того, чтобы укрыться. Засев за один из таких дымоходов, я направил ствол ружья в сторону люка на крышу и соседней крыши и стал ждать. По моим прикидкам – шанс еще был. Как полезут – возможно, удастся подстрелить одного, а то и двух бандитов так, чтобы они остались на крыше, а потом разжиться автоматом. Или двумя. Может быть – у них будут гранаты…

Но изменчивая и непредсказуемая девчонка по имени Фортуна сегодня была с нами до конца. Мысленно готовясь к последнему бою и прокручивая в голове все, что нужно сделать и как сделать, чтобы не попасть к этим в руки, – я не услышал вертолетных винтов. Обратил внимание, только когда вертолет подошел к нам метров на сто и завис. Я не знал порядка опознания, принятого у парашютистов – а вот у Патриса был фонарик, и он быстро отсигналил требуемое. Получил ответ, после чего вертолет начал снижаться, зависая над крышей…

Воздушный поток, создаваемый огромными винтами, едва не сшибал с ног, вертолет развернулся и притерся к крыше опущенной аппарелью. На крышу высадились парашютисты, подняли в десантный отсек раненого и пленного, потом настал и наш черед. Боевики ФНЛА то ли не успели вмешаться, то ли решили не связываться…

Я и здесь поднялся последним… как старший по званию, хотя здесь это не имело значения, потом на откинутую аппарель один за другим запрыгнули парашютисты, секунда, другая – и наполненный злом и ненавистью мир дрогнул и пошел вниз – вертолет уносил нас домой оттуда, где мы должны были умереть, возвращал к жизни.

Только сейчас я понял, насколько устал. Так прямо и сел у открытого люка, прислонившись спиной к стенке десантного отсека. Думать не хотелось ни о чем – ни о том, что сделано, ни о том, что сделать только предстоит.

Один из парашютистов – здоровенный, мордатый, в легкой каске, похожей на хоккейную, шумно плюхнулся рядом – видимо, кто-то сказал ему, что я русский, и ему захотелось поразвлечься. У них сегодня не такой ненормальный день, как у нас – высадили группу в городе и сейчас летят обратно на базу.

– Эй, чувак! – проорал он. – Ты мне нравишься! Тебя подвезти?

Я порылся в кармане, достал jette – так здесь называли бумажку в сто франков, протянул ее парашютисту.

– До базы ВВС Рауль Салан[86], пожалуйста. Сдачу оставьте себе…

Парашютист взял банкноту, дружески толкнул меня в плечо и жизнерадостно заржал…

Вертолет трясло – над городом очень непредсказуемые воздушные потоки. Я заставил себя встать, держась за сетку, которой был обтянут фюзеляж изнутри, я сделал шаг в глубь десантного отсека, потом еще один. У пленного были парашютисты, я включил фонарик и…

Это был не генерал Абубакар Тимур. Мы вытащили пустышку. Опять.

Пустышка…


Утро следующего дня
Вилла Сусини, Алжир

Патрис зашел ко мне, когда я успел немного попасть, до этого меня не беспокоили. Он был в полной форме французских парашютистов, белый берет[87] красиво сложен и заткнут за погон. В руке – бутылка, на горлышко надеты два пластиковых стаканчика. Мы посмотрели друг другу в глаза, и я понял – не довезли…

– Как его звали? – после минуты тягостного молчания спросил я.

– Шарль… – сказал он. – Но настоящее имя Зоран.

– Зоран? – непонимающе переспросил я.

Вместо ответа Патрис плюхнулся на стул, откупорил бутылку вина – красное вино положено в Легионе по рациону, как у нас на кораблях нижним чинам положена «от Государя» чарка водки[88]. Разлил по стаканчикам, бутылку поставил на стол. Выпили не чокаясь.

Стоя…

– Он был сербом… – сказал Патрис. – Эмигрант во втором поколении. Рос в интернате Легиона, семью вырезали террористы. Не прошел по физическим тестам, поступил в национальную жандармерию. Он очень хотел в Легион, понимаешь?

Я кивнул.

– Сколько ему было?

– Двадцать шесть…

Вот так вот. Когда же все это закончится… Как поле из лавы… только не остывает. Идешь и не знаешь – то ли корка спеклась, то ли сейчас проломится под ногами, и ты провалишься в расплавленную чудовищной температурой огненную плоть земли.

И сгоришь…

– Месье Александр… – нерешительно начал Патрис.

– Да.

– Шарль… очень любил петь песню… а я не знаю вашего языка и не могу ее спеть. Это сербская песня… он говорил, что эту песню пела им с сестрой мать, когда они были маленькие… Сестру тоже убили. Может быть, вы знаете эту песню, месье Александр? Я не знаю… там есть такие слова… Снова над родиной ночь…

– Я ее знаю, месье адъютант[89].

Эту песню я и в самом деле знал, ее знали многие в России. С ней была связана скандальная история – когда Апостолический король Венгрии, Хорватии и Император Австрии Франц Максимилиан решил посетить Россию с визитом – полиция предприняла беспрецедентные меры безопасности, в Санкт-Петербурге на время визита не осталось ни одного серба. Но когда карета ехала по Невскому и Франц Максимилиан решил выйти, чтобы приветствовать русский народ, – эту песню русские люди запели ему в лицо.

Политика государства – это одно. А политика народа – другое.

– Тогда… Месье Александр, мы можем вас просить…

– Можете, месье адъютант. Идемте.

Русы не имают страх!
Жило преданье в веках…
Память святую хранит
Горных отрогов гранит.
«Тамо, далэко…» —
Где тих морской прибой,
Там где-то сербское войско
Бьется с несметной ордой.
Снова на поле
На битву вышла рать…
Кровью исходит последней
Милая Сербия-мать!
В горы юнацы идут,
Будто молитву поют…
Каждому доля своя —
«Живэла Русия!»
Снова над Родиной ночь —
Сил нет беду превозмочь…
Волчьею стаей враги
Сербию рвут на куски!
«Где же Святая, ты, Русь?» —
В сердце у сербина грусть…
Где же громада твоя?!
«Живэла Русия…»

Группа легионеров – парашютистов первого парашютно-десантного полка в парадной форме, с беретами, засунутыми под погон, и со свечками в руках стояли вокруг кровати, на которой лежало накрытое белой простыней тело. Там, где должна была быть голова, лежал белый берет – знак специальных сил Легиона, который этот парень так хотел получить и при жизни не получил. Грубые, сильные, мозолистые руки держали тонкие палочки воска, дрожало, колыхаясь пламя свечей…

А я пел…

Как мог. Как умел.

И только когда допел до конца, кто-то негромко кашлянул за спиной.

– Господа! – Первым опомнился Дидье.

Генерал Венсан Бельфор, ныне заместитель министра обороны, отвечающий за военную разведку и действия специальных сил Франции, как в самой алжирской Франции, так и за ее пределами, – шагнул в комнату.

– Что это значит, господа?

– Шарль… месье генерал… извините.

Генерал взглянул на накрытую простыней кровать, нахмурился, но ничего не сказал.

– Месье Александр, за мной. Заканчивайте здесь.


Вилла Сусини была одним из мест, куда лучше не попадать и о котором лучше даже не вспоминать. Первоначально это была резиденция Легиона, потом, из-за угрозы терактов ее перенесли на авиабазу Рауль Салан. Здесь же теперь было что-то типа центра дознания, немало обогатившего человечество различными приемами добывания информации у тех, кто не хочет ее давать. Например – вход в сеть, это когда голого человека распинают на железном матраце, на кровати, и к кровати подключают ток. Или вечерний душ – это когда человека поливают водой и одновременно подключают ток. Французы вообще в таких случаях действовали жестко и грязно. Второе армейское бюро, которое сейчас возглавлял генерал Бельфор, было известно тем, что оно не желает подчиняться правилам поведения, принятым среди цивилизованных разведок, – например, французы могут убить чужого агента и даже резидента, совершенно не задумываясь о том, что это повлечет ответные меры для их людей. Впрочем… не время и не место судить.

Генерал вышел на балкон, затянутый сеткой от снайперов. Достал небольшую сигариллу. Прикурил, не предлагая мне. Может – знает, может – просто хочет мне мое место здесь показать. Ничего, переживем…

– Серьезную задачку вы нам задали, мсье… – то ли с насмешкой, то ли с недоброй иронией сказал он.

– Я так понимаю, что Иностранный легион не знает других, – ответил я.

Генерал передернул плечами.

– Не пытайтесь. Не выйдет. Мы по уши в дерьме, и надо что-то делать. Кто этот ублюдок?

– Я не знаю.

– Знаете. Мне нужна правда.

– Это и есть правда. Вы что – не можете проверить?

– Можем… Меня интересует другое. Для чего он нужен вам, господин вице-адмирал?

– В резерве, – поправил я, – я не нахожусь на действительной службе.

Генерал посмотрел на меня так, как отец смотрит на проделки расшалившегося отпрыска, потом улыбнулся и подмигнул.

– Если желаете мсье. Как бы то ни было – операция из чистого «пришел-ушел» превратилась в нечто большее. В эпическую битву, в которой я потерял четверых только убитыми. Пресса исходит воем, и у меня на столе лежит запрос Национального собрания с требованием предоставить всю информацию об инциденте. А самое главное – вы приходите и говорите мне, что вместе туза – у нас на руках шестерка. Так? И что я должен ответить на запрос?

– Ничего. Вам не кажется, что Франция погибла от говорильни?

– Франция продолжает жить! – моментально разозлился генерал.

– Перестаньте. Франция мертва, потому что ее убили. Ее убил Наполеон Третий, заключивший союз с теми, кто уничтожил Наполеона Первого – последнего достойного правителя Франции. Я ни в малейшей степени не испытываю раскаяния за то, что сделали мои предки, равно как и вы не раскаиваетесь за то, что пришли в свое время в Крым. Кровь монарха и королевы, которую вы пролили на плахе и тоже не раскаялись в этом, привела к тому, что в Париже сейчас германцы. Франция мертва, но из ее гибели вы никак не можете извлечь уроков. Возможно, если вы перестанете пользоваться покровительством Британии и САСШ и терроризировать Германию – будет лучше. А если вы взглянете на северо-восток, то увидите там страну, в которой в аристократических родах принято, чтобы ребенок учил французский с детства, а русский – только с гимназии. Если вам это ничего не говорит – то давайте оставим наши отношения чисто деловыми, потому что, видит Бог, нам есть в чем помочь друг другу.

Генерал долго молчал, чтобы унять свой гнев.

– Мне нужно допросить этого человека. Возможно, это все же не пустышка.

Генерал кивнул, и я понял – они не смогли.

– Этот парень ваш. Предупреждаю, что весь разговор пишется.

– Его сильно помяли?

– Есть немного. Но не перестарались. Говорить он будет.


Неизвестный, которого мы взяли, сидел голым, привязанным к стулу, привинченному к полу в тесной и душной камере, в камере пахло страхом, кровью и блевотиной, последних двух субстанций было достаточно и на полу. Стул был металлическим, от него отходил толстый черный кабель, который шел к стоящему в углу трансформатору, негромко гудящему, а от трансформатора шел провод к розетке в стене. Еще у стены стоял стол со старомодным кассетным магнитофоном и микрофоном, а перед неизвестным стоял юпитер, применяемый в синематографе для освещения. Сейчас он был выключен и горел верхний свет.

Испытывал ли я жалость к этому человеку? А ничуть! Больше года я прослужил в Персии после того, как Его Величество изволил присоединить Персию к России на правах автономного образования. За мной была вся Персия… Я должен был понять, что происходило в ней при правлении шахиншаха, что происходит в ней теперь, на кого из «старой гвардии» можно опереться, кого просто уволить, а кого расстрелять от греха подальше. Помните, рассказывал о визите в пыточную тюрьму САВАК и как там людей раскатывали асфальтовым катком? Так это еще не самое страшное, в основном благодаря этой работе у меня теперь седина в волосах и ни к черту нервы. Вот только после свержения САВАКа произошло такое, что… И этого подонка – явно имеющего какое-то отношение к происходящему, – я бы и сам с удовольствием током попытал.

Были, конечно, еще мотивы. О них позже… сами поймете.

Неизвестный то ли был без сознания от жары и пыток, то ли просто играл, что он без сознания. Заметив на столе, где велась запись допроса, бутылку воды – я налил стакан, вылил пытаемому на голову. Он застонал, открыл глаза.

– Доброго времени суток, сударь… – сказал я по-русски.

Испугался. Видно, что испугался.

– Не ошиблись. Я русский. Не ожидали?

– Почему?

А ты, гад…

Это был тот, второй, кто был в машине. Тот, чей разговор нам удалось прослушать. Тот, с акцентом Западной Персии…

– А такие, как вы, никогда не ожидают, что сделанное – к ним же и вернется. Стадион. Вспомнили?

– Я не знаю, о чем вы. Воды…

Я поднес бутылку к губам, неизвестный жадно высосал все, что там оставалось.

– Начнем с самого простого. Ваше имя?

– Имя?

– Да, имя.

Неизвестный задумался.

– Имя у меня есть.

– Какое же?

– Пошел ты! Как тебе такое имя?

Разговор шел на английском.

На этом месте – я должен был ударить допрашиваемого. Или включить ток. Но я не сделал ни того ни другого. Я думал.

Передо мной был не араб. И не перс. И вообще – не мусульманин. При этом – я был уверен, что именно этот урод – был в одной машине с генералом Тимуром и говорил с ним. Явно не о погоде…

– Асм шома чист? – спросил я, задавая наиболее распространенные и общеупотребимые вопросы. – Шома ахлем коджа астид? Шома четур асти? Шома фарси харф мизанид?[90]

Хотя неизвестный прикинулся, что ни хрена не понимает, по глазам я понял – дошло! Понимает!

– На каком языке ты хочешь говорить? Инглиш? Эспаньол? Дойч? Франсе? Итальяно? Фарси?

Нельзя сказать, что я говорил на всех этих языках. Но многое понимал – как и все аристократы, вынужденные много путешествовать. Тот же испанский – благодаря знакомству с Марианной у меня был на довольно высоком уровне.

– Ты не можешь говорить? Хорошо. Надумаешь – скажи.

Обычно подозреваемый понимает, что полицейскому нужно его признание, и получается, что полицейский в каком-то смысле зависит от него. Моей задачей сейчас было показать, что это не так.

– Вспомнишь свое имя, дай знать.

Я постучал в дверь, чтобы меня выпустили.


– Интересный вы человек, адмирал Воронцов…

Я вздохнул. То же самое – я слышал два дня назад совсем при других обстоятельствах. И от кое-кого, кто привлекательнее Молота Ислама.

– Да и вы, сударь, совсем не так просты, как кажетесь…

Генерал ничего не ответил…

Мы сидели на верхнем этаже виллы Сусини. Широкий балкон, на котором нам накрыли стол и подали чай – был полностью отрезан от внешнего мира прочной сеткой, и казалось, что ты в заключении…

– Кто этот человек? – снова попробовал Бельфор.

– Не генерал Тимур, – устало сказал я, – неужели вы думаете, что я стал бы скрывать от вас его имя?

– Думаю.

– Дело ваше. Думайте что хотите…

Мы пили чай и присматривались друг другу. Это было тяжело… ни один из нас не доверял другому ни на грамм. То, что произошло почти сто лет назад, – незримо стояло между нами…

– Почему вы покинули Мексику?

Генерал презрительно сплюнул на пол.

– Мне нет дела до этих людей. Они не хотят жить.

– Не хотят жить, генерал?

– Вот именно…

Генерал щелкнул пальцами, приказывая принести еще чая. Чай здесь был отличным, крепчайшим.

– Когда нас… нас просто выбросили здесь, месье, мы выстояли по одной простой причине. Нам негде было жить. У нас не было страны. Мы никому не были нужны.

Я пожал плечами.

– Вас принимала Аргентина. Штаты. Даже мы.

– А… бросьте. Это предатели. Те, кто предал Францию и бросил ее на произвол судьбы. Настоящие патриоты собрались здесь, выброшенные на африканский берег, и решили: к черту весь мир, если у нас нет больше земли для Франции – значит, Франция будет здесь. А там – нет ни одного человека, который бы держался за свою землю. Любой думает, как разбогатеть и сбежать. Они не хотят жить.

– Ну, Альварадо же не сбежал…

– Альварадо…

Генерал о чем-то задумался. Потом перевел стрелки.

– А почему вы ввязались в это дерьмо в Персии?

– Молот Ислама меня спрашивает об этом?

– Вы цацкаетесь со своими муслимами, скажу я вам. С этим – у вас будут проблемы. Скорее раньше, чем позже.

– Как думаете, почему ислам так популярен среди бедняков? – вопросом на вопрос ответил я.

– А… Они просто не желают вылезать из своих деревень…

Я покачал головой.

– Поменяйте местами причину и следствие. Ислам – религия общины. Община – способ самозащиты людей от того, что вы отнимаете у них землю. Дайте им возможность зарабатывать на жизнь – это отвратит от ислама больше людей, чем пули.

Генерал зло смотрел на меня.

– Вы говорите, как социалист.

– Нет, как практик…

Идиоты… Франция вообще страна больших идиотов, мы хорошо изучали ее историю. Держава, претендующая на мировое господство, свалилась в революцию. Трибуналы, выносящие смертные приговоры за «отсутствие гражданских чувств» – надо же придумать. Озверевший народ… захватив одну из придворных дам, они отрубили ей голову на гильотине, и кому-то пришла в голову идея преподнести голову сей дамы в подарок Королеве, которая тоже ждала казни. А по пути они завернули к куаферу, чтобы тот изобразил на отрубленной, измазанной кровью голове некое подобие придворной прически. Вот таков был этот народ – ничуть к сему времени не изменившийся[91]. И жаль, что в то время не было Антикоммунистического фронта.

Недобрый, и становящийся все более недобрым, разговор прервал человек в белом халате, накинутом поверх военной формы. Они все здесь так ходили… врачи долбаные.

– Он раскололся, месье генерал, – сообщил человек, – дал слабину.

– Что он говорит? – быстро спросил Бельфор.

– Ничего, месье генерал. Он требует русского. Говорить будет только с ним.

Генерал остро глянул на меня.

– Значит, кто этот человек, вы не знаете, князь?

– Слово чести.

– Хорошо, – решил генерал, – постарайтесь расколоть его. В наших же общих интересах…


Французы постарались. Как следует постарались, при нас такого в Персии я не видел. Видимо, девяносто лет вялотекущей войны кого угодно превратят в зверя. Французы использовали электроток и зубную машинку, причем переборщили…

Я постучал в дверь – мне открыли, за ней стоял сержант Легиона.

– Приведите его в порядок, – сухо сказал я, – позовите врача. Так я работать не буду.

Легионер взглянул на меня подозрительно, но отправился за врачом. Я посмотрел в большое зеркало… можно деньги поставить на то, что оно без амальгамы, одностороннее. Знаком показал, что я думаю обо всем об этом…

Пришел врач. Точнее – армейский санитар. Приведение допрашиваемого в порядок заняло минут двадцать, все это время я молча сидел и думал. Опыт Персии научил нас не доверять информации, полученной под пытками: на Востоке живут прирожденные лгуны, они соврут все, что угодно, чтобы избежать боли. Но этот человек был кем-то другим, он родился не на Востоке – готов был поклясться.

– Месье…

В глазах санитара я уловил некую нотку сочувствия мне. Должно быть тяжело здесь работать человеку, который давал клятву Гиппократа.

– Мы сделали все, что возможно. Только не использовали обезболивающее, это может повредить допросу.

– Он не свалится в шок?

– Нет, если только не продолжить.

– Хорошо, благодарю.

Санитар кивнул и вышел. Со стуком закрылась дверь. У меня был, по сути, только один козырь – прослушанный в машине разговор. Из которого я понял далеко не все – все-таки не так хорошо знаю фарси, как хотелось бы.

– Продолжим с чего начали, – сказал я. – Ты слышишь меня? Какой язык предпочитаешь?

– Можем… – неизвестный скривился от боли в зубах, – говорить на твоем. На русском.

– Откуда ты его знаешь? – поинтересовался я.

– Учил… в школе.

– Ты русский?

– Не важно…

Идиоты. Эти идиоты решили, что самая лучшая пытка для человека, который должен заговорить, – это сверлить ему зубы, а потом воздействовать на зубные нервы током. И нас они называют варварами…

– Мы можем общаться письменно. Хочешь, дам карандаш и бумагу?

Неизвестный усмехнулся. Кивнул в сторону стекла.

– Что ты хочешь?

– Что я хочу… я назову тебе свое имя. Настоящее. Россия потребует моей выдачи.

– Есть за что?

– Есть…

– Говори.

Неизвестный скривил губы в улыбке.

– Ротмистр… Ежи Соболевский… теперь иди в посольство и… сообщай… москалина…

Сказанное было столь невероятно, что я подошел ближе, чтобы рассмотреть лицо этого человека. Нет… совсем не похож.

– Ты лжешь.

Дело в том, что историю ротмистра Соболевского я хорошо знал. Хотя и не имел к этому прямого касательства.

Ротмистр Соболевский был другом Цесаревича Бориса, наследника польского престола, мужеложца и отцеубийцы. Который таинственным образом исчез из Польши, когда рокош подходил к концу, и до сих пор его не удавалось отыскать. Цесаревич собрал возмутительную компанию, почти что банду – и вместе они куролесили по Варшаве. В их числе был и кавалерийский ротмистр Соболевский.

Кроме того, ротмистр Соболевский был еще и зятем князя Священной Римской Империи Людвига Радзивилла. Который служил казначеем при Польском дворе Романовых. И при котором – пропала большая часть польской казны…

– Сообразил? – проговорил Соболевский. – Вижу… сообразил. Иди в посольство и требуй…

– Требовать вы будете дома, сударь. Мне нужно что-то еще.

– Что… тебе нужно еще?

– О чем ты говорил с Тимуром?

– Перестань… не знаю никакого Тимура.

– Знаешь. О чем ты с ним говорил? Ты говорил с ним про деньги, так? Деньги, пайса. Где ты научился фарси?

– Какой… фарси?

– Язык. На котором в Персии разговаривают. Фарси. Не ври мне, иначе я не смогу тебе помочь. Вы ехали по дороге и говорили про деньги. Где скрывается генерал Абубакар Тимур?

– Я… его… не знаю…

– Мы не там ищем?! Где он скрывается? Он скрывается в Италии?

– Я… его… не знаю…

– Врешь! Где он скрывается? Кто ему помогает? Мы не там ищем? Кто ему помогает – католики? Ему помогает Ватикан?

То, что произошло потом, я запомнил на всю жизнь. Корил себя… хотя и понимал, что как бы я ни задал вопрос – блок бы сработал. Блок в памяти, вложенный туда неведомыми охранителями, неведомыми мудрецами, он – и сыр, он – и мышеловка, он – и мышь, все в одном. Пара слов – и все кончено: сторожок высвобождает пружину, и ловушка захлопывается. Финита. Возврата – нет.

Ротмистр весь побелел, как при сердечном приступе, из горла его исторгся такой рев, какого я никогда не слышал от живого существа, это был то ли вой, то ли рев, то ли крик о помощи. Я бросился к нему, понимая, что поздно, что дело сделано, ловушка захлопнулась, и возврата нет. Было уже поздно – ротмистр выгнулся на стуле, как будто его ударило током, я захватил его голову, за спиной лязгнул засов, в камеру ворвались сразу несколько человек, кто-то попытался оторвать от умирающего ротмистра меня. Я хотел крикнуть, чтобы держали голову – но кто-то профессионально просунул мне дубинку под подбородок, надавил – и у меня перехватило дыхание. Обе руки были заняты – и ничего сделать я больше не мог. Когда на меня навалилась тьма – ротмистр был еще жив…


– Зачем вы его убили?

Генерал Бельфор стоял передо мной – прямой, как палка, крепкий, как горы, и ни в его позе, ни в его голосе, ни в его взгляде не было ни капли сочувствия или понимания. Стойкий оловянный солдатик, намеренный довести дело до конца.

– Я его не убивал… – устало сказал я.

– Не лгите! Вы его убили! Он что-то хотел сказать, и вы его убили! Вы его задушили, мать вашу!

– Зачем… Я мог убить его там, на улицах Касбы. И никто бы не узнал об этом. Зачем мне это?

– Вы бросились на него и стали душить! Вы в своем уме?! Может, у вас боевая психотравма, я слышал, что вы были сильно контужены?

– Он попытался покончить с собой.

– Покончить с собой? Я похож на идиота, месье Александр? Человек, прикованный к допросному креслу, фактически – связанный по рукам и ногам, пытался покончить с собой?!

– Вы не хуже меня знаете исламистов, генерал. Для них смерть – это путь к Аллаху. Можно мне воды?

– Вы не получите никакой воды и вообще не выйдете на свободу до тех пор, пока не ответите на вопросы.

– Дело ваше… Если вы намереваетесь пытать подданного Российского Императора – дело ваше. Смотрите, не перестарайтесь.

Генерал не успел ничего ответить – в дверь постучали.

– Сидите здесь. И попытайтесь выдумать такое объяснение своему поведению, которому бы я поверил.

Генерал Бельфор вышел в коридор, горело только аварийное освещение, там стоял врач и еще один офицер.

– Что скажете, мсье Дюкло?

– Интересный случай… – сказал Дюкло, по привычке протирая руки пропитанным дезинфицирующим раствором носовым платком[92]. – Я бы хотел взять тело на кафедру и поработать с ним, вы не возражаете?

– Возражаю. По крайней мере, пока. Но можете работать здесь, здесь тоже есть морг. Что скажете?

– Очень интересный случай, мсье генерал. Ему сломали шею, но клиническая картина не сходится. На шее я не обнаружил следов.

– То есть? – не понял генерал.

– Когда вы ломаете шею человеку, вы должны использовать либо собственные руки, либо веревку, либо что-то в этом роде. Нужно приложить усилие, значительное усилие – на коже, на тканях должны остаться следы и кровоподтеки. От всего остаются следы. Так вот – в данном случае – никаких следов нет, даже малейших.

– Он мог применить какой-то захват.

– Следы все равно бы остались, только в других местах. Я осмотрел все – следов нет. Кроме тех, которые оставили вы.

– А вы не могли перепутать?

Врач оскорбленно покачал головой.

– Хорошо, хорошо… – примирительно поднял руку генерал. – Так каково же ваше заключение, мсье Дюкло?

– Случай интересный, я не могу дать заключение сразу, нужны дополнительные исследования. Но я бы сказал – предварительно, мсье генерал, только предварительно – что он сам себе сломал шею.

– Вы понимаете, что говорите, мсье Дюкло?

– Понимаю, мсье генерал. И еще…

– Да?

– Кажется, вы перестарались. Я имею в виду при пытках. У этого человека кровяное давление поднялось настолько, что в глазах полопались все капилляры, они полны крови. Я, конечно, не буду этого упоминать, но…

– Этот человек после последнего сеанса был жив и разговаривал минут пять.

Врач усмехнулся.

– Зачем вы это, мсье генерал? Я знаю правила. Этот человек после того, что вы с ним сделали, не мог ни с кем разговаривать. От кровотечений он ослеп, я уверен, что при вскрытии мы обнаружим сердечный приступ или кровоизлияние в мозг, или то и другое разом. Я же предупреждал ваших палачей о том, что перед допросом надо хоть давление у человека померить. Иначе он может умереть и ничего вам не скажет.

– Хорошо, идите…

Оставшись один, генерал Венсан Бельфор, известный как «Молот Ислама», в кровь разбил о стену кулак.


08 июня 2014 года
Авианосец «Адмирал Колчак»

Конечно же, пытать меня не стали. Оснований к этому не было, к тому же русский авианосец был совсем недалеко от их берега. Я ответил на те вопросы, на какие считал нужным – после чего меня под конвоем доставили до базы ВВС Рауль Салан, где совершил посадку транспортный самолет снабжения – чтобы доставить меня обратно на авианосец.

Обратно я летел совсем без комфорта, на небольшом транспортном самолете, используемом для перевозок между авианосцем или берегом. Он мог доставить ракету «воздух – земля», самолетный двигатель или группу пилотов на смену вылетавшей в свой тур и отправляющейся на берег: авианосцы редко заходили в порты, потому что там они становились уязвимыми целями. Сейчас этот самолет доставлял на борт авианосца меня одного – и в нем сильно пахло рвотными массами, отчего мне пришлось повязать пропитанный кельнской водой платок на лицо. Так я стал похож на старого пирата…

Офицеры разведцентра встречали меня на палубе – из чего я заключил, что дело дрянь. Если бы у них была работа – никто не стал бы шляться по палубе…

– Пустышка? – спросил я.

– Пустышка, господин вице-адмирал…

Я вздохнул. Предстояла такая пахота, что и раб на галерах не позавидует…

– Нашу очаровательную гостью отправили с корабля?

– Так точно. Доставили в лучшем виде.


Следующие несколько часов мы посвятили обработке собранной разведывательной информации.

Ермак сбросил нам более пятидесяти возможных контактов… иногда много информации еще хуже, чем если бы ее не было вообще. Плюс к этому у нас были гигабайты снимков высокого разрешения со спутника, на основании чего компьютер создал детальную трехмерную карту местности. Сейчас мы просматривали «контакты», пытаясь найти, как ушел генерал Абубакар Тимур…

Работа эта муторная, кропотливая, и не факт, что к чему-то приводящая. Выполняется она вот как: ты получаешь все данные, какие только возможно получить, загружаешь их в компьютер, оцифровываешь, если они не оцифрованы. После чего – ты начинаешь перебирать кадр за кадром, картинку за картинкой, пытаясь найти либо нужных лиц, либо подозрительные модели поведения. Существует целый список подозрительных моделей поведения, он составлялся еще по Персии и с тех времен только обновлялся. Подозрительным может быть что угодно: выставленная у неприметного и небогатого дома охрана, грузовой автомобиль большой грузоподъемности во дворе жилых домов, погрузка мешков в закрытый фургон или переноска мешков в здание, не являющееся складом или магазином, что-то похожее на трубу на плече, несколько человек преследуют одного человека, один человек копает что-то лопатой у дороги, человек лежит на крыше и наблюдает. Сейчас компьютерные системы шагнули далеко вперед, каждый снимок автоматически анализируется на наличие подозрительных моделей поведения и классифицирует их по степени опасности, оператору остается их только интерпретировать (по возможности) и передать для принятия решения. А решение могло быть самым разным, вплоть до нанесения ракетного удара.

Нашли мы и то, как скрылся генерал Абубакар Тимур. Благо и временной, и географический отрезок для поиска был небольшим, а спутниковые снимки были просто изумительными. Мы заметили военный вертолет, зависший над крышами, а потом удалившийся. С этого военного вертолета не высаживался десант, наоборот – мы заметили, что он принял на борт людей. И ушел в ту сторону, где не было военных баз, а был только гражданский аэропорт. Французы помогли Тимуру, выхватили его у нас из-под носа.

Оставалось одно…

Среди мастеров тайных дел есть один прием… который как-то в шутку использовал сэр Артур Конан Дойль. Довольно жестокая проделка – он послал двенадцати своим друзьям анонимное письмо следующего содержания: «Все раскрыто – немедленно бегите». В течение следующих двух дней все срочно отправились из Англии на континент.

В мире зазеркалья никто точно не может сказать, кто и что знает – но, учитывая важность информации, применяется правило: мог узнать, значит – узнал, а паранойя является не болезнью, а насущной необходимостью. Именно на этом я и решил сыграть: у меня были всего несколько обрывков информации, не подходящих один к другому, плюс досужие домыслы из Интернета – но я мог сделать вид, что мне все известно.

Я набрал номер того же спутникового телефона. Вывел на громкую связь.

– Дерьмо… да!

Генерал Венсан Бельфор был явно не в духе.

– Добрый день, месье генерал. Или уже ночь?

Если играете в эту игру – звоните в неудобное время. Усиливает эффект.

– Кто это? – Он еще не проснулся.

– Князь Воронцов.

– Ну и какого черта вам нужно? Вам мало того, что произошло?

– О, отнюдь. Просто хотел посочувствовать вам.

Генерал выругал меня словами, которые я не могу привести на бумаге, и положил трубку. Я выждал пять минут и снова набрал тот же номер.

– Послушайте, сударь, если вы…

– Каково быть предателем, а, генерал? – спросил я.

– Что?!

– Самое худшее предательство, месье генерал – это когда предаешь сам себя.

– Да как ты смеешь?!

– Передайте привет генералу Тимуру, сударь. Скажите, что ему все равно – не жить. Я найду его и убью. Спокойной ночи.

Я прервал разговор. Офицеры разведцентра смотрели на меня во все глаза.

– Десять минут, – сказал я, – следите за интенсивностью обмена. Можете принимать ставки – ставлю сотню на пятнадцать минут.


Я проиграл. Генерал Бельфор перезвонил на тридцатой минуте. Интенсивность обмена подскочила на тридцать семь процентов. Мой звонок сыграл роль камня, брошенного в стоячий пруд, – теперь во все стороны расходились волны. Невод ловил их… работы дешифовщикам и аналитикам будет полно.

Я дождался восьмого звонка… люди обычно нервничают, когда не дозваниваются. Потом снял трубку…

– У аппарата.

– Что это вы такое там бормотали? – осведомился Бельфор. – Вы пьяны?

– О нет, месье, я оскорбительно трезв. Поздравляю.

– С чем?

– Я не догадался ранее, что вы укрываете генерала Тимура. Если бы я знал это – то отдал бы приказ нанести удар крылатой ракетой, и все было бы кончено. Поздравляю.

– Что за чушь? Идите примите холодный душ.

– Он нужен вам, сударь. Я просто хочу понять, ради чего такой человек, как вы, Молот Ислама может предать дело своей жизни и предоставить приют одному из самых агрессивных и опасных террористов, которого знала земля.

– Это бред. Идите проспитесь.

– Я не сомневаюсь, что вам приказали, месье генерал. Государству плевать на ваши чувства, оно отдает приказ, который вы должны исполнять. Но насчет ротмистра – вам ничего не говорили, и вы отдали его. Так?

– …

– Остается только одно – понять, чем купили ваше государство. Что такое нужно Франции от генерала Тимура, ради чего оно готово мириться с его существованием. Ага… кажется, я понял. Как говорится – дошло.

– Вы о чем?

– Ядерное оружие. Расщепляющиеся материалы. Незаконные исследования, связанные с вашим мирным атомом. Так?

Генерал не ответил.

– Спокойной ночи, месье генерал. Пусть вам приснятся люди, которые уже погибли и которым только предстоит погибнуть. Сладких снов.

– Послушайте…

Я отключил связь.


К утру интенсивность обмена возросла на семьдесят один процент. В Алжире мало кто из чиновников спал в эту ночь.

Его Императорское Величество, Император Николай Александрович Романов выглядел несколько нездоровым… возможно, он просто не выспался. Несмотря на ранний час – он был одет в форму Гвардии.

– Упустили, – не спросил, а констатировал он.

– Упустили, – хладнокровно подтвердил я, – но мы подобрались к нему ближе всего за последние десять лет. Мы стронули его с лежки и чуть не взяли его.

– Чуть-чуть не считается. Песню слышал? – недовольно сказал Николай.

– Слышал. Но сейчас он бежит, оставляя след. Мы все равно выследим его.

От младшего офицера, каким он был недавно, у Николая осталось правильное понимание таких ситуаций. Ты находишь людей, которым ты можешь доверять, которые могут выполнить работу, даешь им ресурсы и бросаешь в бой. В бою могут быть неудачи и поражения, из них важно извлекать уроки и корректировать свои действия, но не более того. Это как охота с борзыми: борзые могут гнать серого несколько километров и догоняют далеко не сразу. Но представьте, что будет, если после неудачного броска вы будете сечь собак арапником? Так они точно никого не загонят, ни сейчас, ни в будущем. Вы просто даете им еще один шанс. Так и тут.

– Что ты намерен делать? – спросил он.

– Получена информация чрезвычайной важности, я должен ее передать не по обычным каналам связи. Из рук в руки.

– Подробнее, – потребовал Николай.

– Лежка известного нам лица оказалась совсем не там, где мы ожидали, его прячут люди, от которых этого никак нельзя ожидать. Мне кажется, я знаю, почему мы ищем его уже много лет и не можем найти и следа. Мы просто не там его искали. Команда «Колчака» и его разведцентр вполне профессиональны, они взяли след и будут идти по нему. Я же хочу передать информацию и поискать его в другом месте. Если не найду – то узнаю, кто его скрывает, почему и постараюсь сделать так, чтобы он никогда не смог туда вернуться.

Николай согласно кивнул.

– Хорошо. Возвращайся в Петербург.

– Никак нет. Где-то поближе к месту действия, я не хочу пока появляться в Санкт-Петербурге. Пошли человека, которому можем безоговорочно доверять мы оба.

– Хорошо, жди. Тегеран тебя устроит?

– Вполне…

Нет… все-таки монархия – отличная штука. Если бы я работал на САСШ – а я знаю, как там делаются дела, – мне бы пришлось общаться с помощником президента САСШ по вопросам национальной безопасности – а это либо прожженный политикан, либо впавший в маразм военный. Потом он бы, возможно, и госсекретарь решали бы, что сказать Президенту. А потом они же плюс Президент долго думали бы над тем, что лучше – решиться и сделать или не подвергать свои карьеры опасности в свете предстоящих перевыборов. Другое дело – монархия. Монарх знает, что никаких перевыборов не будет, от ответственности в отставку не уйти, а те проблемы, с которыми не разобрался он – с ними придется разбираться его сыну. А это, знаете ли, отличный стимул для того, чтобы разобраться с ними здесь и сейчас…


28 мая 2014 года
Европа

…Купи кровать, четыре полотняные простыни, матрац, две наволочки, две подушки, набитые перьями, одну кожаную подушку, ковер и большой сундук. Ложись в постель чистым, и не будут вши да блохи чересчур докучать тебе. Запасись вином и питьевой водой и не забудь заготовить сухари двойной или тройной закалки. Они не портятся.

Закажи в Венеции большую клетку с насестами: в ней ты будешь держать птицу. Затем купи свиные окорока, копченые языки да вяленых щук. На корабле кормят лишь дважды в день. Этим ты не насытишься. Вместо хлеба там дают большей частью старые сухари, жесткие, как камень, с личинками, пауками и красными червями. И вино там весьма своеобразно на вкус. Не забудь о полотенцах для лица. На корабле они всегда липкие, вонючие и теплые. Затем позаботься о добром благовонном средстве, ибо такой там стоит безмерно злой смрад, что невозможно его описать словами…

Конрад Брюнемберг
Записи о путешествии к Святым местам
1186 год

Пролив Ла-Манш издревле является одним из самых оживленных мест в смысле передвижения по воде во всей акватории мирового океана, и одной из самых взрывоопасных геополитических точек мира. Он даже называется по-разному: если в континентальной Европе (и во всем остальном мире за исключением САСШ) его называют на французский манер «Ла-Манш», что означает «рукав», то британцы и англоязычные народы упорно величают его «Инглиш ченнел», английский канал, точно так же, как Персидский залив арабы предпочитают называть «арабское море». Здесь – скрыты корни давней и лютой вражды между двумя империями: континентальной и морской. В начале девятнадцатого века – именно этот канал, вкупе с британскими интригами, стал причиной того, что Наполеон Бонапарт направил свои стопы в Россию, где его армия нашла свою погибель. Об этом позже горько сказал Николай I Романов, сын Александра I, взошедшего на Престол в результате инспирированного британцами дворцового переворота. Его Величество горько сказал: для чего мы убили европейского льва? Для того, чтобы расплодились шакалы? Континентальная империя пала, в то время как британская, островная – еще существовала. Хотя и находилась на краю бездны…

Британский канал не так уж велик, его ширина в самой узкой его части составляет всего тридцать два километра, что заставляет отважных экстремалов переплывать его, есть даже клуб людей, переплывших пролив. Если один человек может его переплыть – значит, он не так уж широк, верно? В семидесятые годы в европейском концерте наций муссировалась идея постройки через Ла-Манш либо моста, либо тоннеля – тоннель, кстати, предполагал построить еще Наполеон Первый. Но все это – было сметено резким похолоданием отношений в начале восьмидесятых, и сейчас – о постройке никто и не заикался, потому что одни боялись вторжения на острова, а другие – на континент. Таким образом, существовали два основных способа перебраться с островов на континент: медленный – с помощью огромных паромов, ходящих из Дувра в Кале и перевозящих железнодорожные составы целиком, и с помощью судов на воздушной подушке, гораздо меньших по размеру и более дорогих – но развивающих в несколько раз большую скорость. Думаю, не стоит говорить, какой способ оказаться на континенте выбрал для себя двенадцатый граф Сноудон.

Алан Сноудон, двенадцатый граф Сноудон, отставной лейтенант двадцать второго полка специальной авиадесантной службы, а ныне егермейстер Его Императорского Величества[93], ровно за пять минут до отхода очередного скоростного судна на подводных крыльях подкатил к бетонному пирсу на своем мотоцикле…

Дальнее путешествие на мотоцикле – дело не такое простое, как может показаться на первый взгляд, хотя дороги сейчас намного цивилизованнее, чем в прежние времена. Да и автомобиль у графа был, путешествовать на мотоцикле было вовсе не обязательно. Повинуясь напутственному слову командира полка, граф приобрел себе машину. Это был «Порше 911» девяносто первого года выпуска, один из последних настоящих старых «Порше», в которых то, улетишь ты в канаву или нет, зависит от мастерства водителя, а не от срабатывания АБС. Гениальное творение германского конструктора, доктора Вильгельма Порше, на островах оно было подвергнуто настоящему остракизму, и граф Сноудон был одним из тех немногих, кто ставил эту машину выше британских скоростных двухместок марок «Триумф», «МГ» и «ТВР». Все дело в разной культуре вождения. В Британии дороги мало того, что у́же, чем на континенте, так они еще часто обсажены зелеными изгородями, так что повороты не просматриваются. Поэтому британцы при скоростной езде проповедовали полный контроль над машиной и отрицали такой способ прохождения поворотов, как контролируемый занос. Британские машины делались максимально легкими и с очень острым и отзывчивым рулем, так что даже относительно маломощный по континентальным меркам мотор от обычного седана, поставленный на британское гоночное шасси, мог породить настоящий спорткар. Европейцы же жили при куда меньшей тесноте, их дороги были намного шире, с просматриваемыми поворотами – а потому они могли ездить по таким дорогам на мощных машинах, используя для прохождения поворотов занос. Доктор Вильгельм Порше создал специфическую, но, в сущности, отличную машину. Мотор «Порше 911» располагался сзади и нагружал задние же ведущие колеса, отсутствовали потери мощности на длинном, проходящем через всю машину коленвале, а центр массы машины был сдвинут максимально назад. Столь неправильная развесовка требовала специфических приемов вождения – но если ты их осваивал, то становился настоящим монстром дорог. Граф Сноудон вполне освоил вождение норовистого германского автомобиля и даже взял второе место на любительском кузовном заезде, проходившем на трассе Дансфолд в Суррее, той самой, которую использует для гонок журнал Top Gear. В принципе – он мог бы взять и первое место, если бы дополнительно потренировался и лучше подготовил машину – но он не сделал ни того ни другого. Графа не отличала усидчивость и дисциплинированность в колледже, не отличался он ими и сейчас. Он действовал по принципу: пришел, увидел, победил – а если и не победил, то хрен с ним. Второе место его совсем не расстроило, тем более что это было второе место среди полупрофессионалов, которые серьезно готовились к гонке, а он так, можно сказать, – мимо проезжал…

Отходящее судно было уже заполнено, и офицер палубной команды разговаривал с таможенником, собираясь поднимать трап, когда черный «Триумф Тайгершарк»[94] прокатился мимо них без разрешения и досмотра и вкатился на заполненную машинами палубу. Таможенник просто опешил от такой наглости.

– Эй, мистер! – крикнул он слезающему с мотоцикла водителю. – Документы предъявить не желаете, а?

Мотоциклист подошел ближе и снял шлем. У него были длинные, до плеч волосы и светлые, ястребиные глаза.

– У меня нет выбора, не так ли? – сказал он, протягивая свой паспорт в обложке из настоящей свиной кожи.

– Да, мистер, можно и так сказать…

Таможенник перелистал документ. Визы были в порядке. От его взгляда не укрылась членская карточка Клуба офицеров армии и флота, фотография кафедрального собора в Герефорде и несколько золотых кредиток, в том числе банка «Куттс оф зе Стрендс»[95], в котором открыт счет у Его Величества Короля.

– Отправляетесь на континент, мистер Сноудон…

– Да, в новый крестовый поход. Кстати – граф Сноудон, будьте любезны, сударь…

Из мелкой вредности таможенник стал снова перелистывать страницы паспорта, надеясь к чему-то прицепиться.

– Мистер, а как насчет того, что мы загружены по полной? – решил встрять и офицер, отвечавший за погрузку.

Мотоциклист достал пачку банкнот. Отсчитал две.

– Этого хватит?


Путешествие к восточному берегу канала было хоть и быстрым, но не таким роскошным, как на пароме, в частности, здесь не было бара, а завывание четырех ходовых двигателей вызывало головную боль. Достав из нагрудного кармана обтянутую кожей фляжку, лейтенант причастился коньяком и поймал на себе заинтересованный взгляд сидевшей неподалеку дамы. От тридцати до тридцати пяти, короткая стрижка, холеное, красивое лицо, вероятно, потомственная дворянка. Про таких говорят: любовь подобной женщины сродни гуманитарному образованию. Если это так, то за последние полтора года лейтенант стал одним из самых образованных людей на земле, ибо при Виндзорском Дворе было полно тайных и явных педерастов, неспособных оказывать дамам должное внимание. Эти педерасты женились, дабы не создавать в обществе скандала, потом снова предавались своему омерзительному пороку, их супруги готовы были лезть от этого на стену и зачинать ребенка хоть от конюха – так что лейтенанту приходилось трудиться за троих. Труд этот был приятным, хотя и обременительным, и лейтенант понял, что стоит только кивнуть этой даме – и через пару часов они уже будут в номере мотеля, наскоро снятом в одном из очаровательных прибрежных местечек континентального побережья. Несколько часов любви без обязательств и без продолжения, даже не зная имени партнера. Но у лейтенанта было задание, и для его исполнения следовало действовать с минутной точностью. Поэтому он возвратил даме холодный, равнодушный взгляд и посмотрел на часы. Примерно в это время в знакомом до последнего закутка аэропорту объект садится в трансконтинентальный «Бристоль», не зная, что ее сопровождают четверо неприметных, но отлично подготовленных мужчин. Это были его люди, двадцать второй полк САС, отряд контрреволюционной войны. С ними он, главный егермейстер Его Величества, должен был встретиться уже в Риме.

К счастью – ветер был попутным, и катер на воздушной подушке прибыл в Кале даже раньше, чем было указано в расписании. Кале – потрясающе красивое место, пирс для судов на воздушной подушке оборудован прямо посреди песчаных пляжей. Лейтенант оседлал свой «Триумф» и выехал первым, немного задержавшись на бетонном выезде на трассу, чтобы посмотреть и запомнить пейзаж: бледно-желтые пески, чахлые кусты, остатки рыбацких сетей и бледно-голубое небо. Перед тем как отправиться в путь через весь континент – он бросил взгляд назад и увидел, как заинтересовавшаяся им дама осторожно выезжает из темного чрева «ховеркрафта» на роскошном «Даймлере-купе». Он махнул ей рукой, переключил передачу и рванул с места. Догнать его стального зверя было практически невозможно, даже на мощном «Даймлере».

Путь его был долог. Он лежал через всю Нормандию. В Нормандии дороги были хуже – несмотря на почти век германского господства, немцам так и не удалось научить французов серьезному отношению к таким прозаическим вещам, как качество дорожного покрытия. Доходило до того, что французы, которые до сих пор помнили, что они французы, а не норманны, потомки свирепого народа воинов, – умышленно портили дороги, проложенные немцами, чтобы показать свое гражданское неповиновение. Впрочем… еще канцлер Бисмарк со вздохом сказал: а вы попробуйте править страной, где двести пятьдесят сортов сыра…[96]

Мотоцикл на дороге стоял просто отлично: а чего вы хотели, сверхлегкое шасси и тяжелый мотор, размещенный в самом центре мотоцикла. Тяга двигателя была просто тепловозной, как только граф пришпоривал своего коня – ответом ему был утробный рокот, переходящий в рев, и Ниагара тяги. Машины законопослушных континенталов, плетущихся на своих ста десяти, – он обходил, как стоячих. Поддерживая двести – двести двадцать в час, он уже через полтора часа влетел на Периферик, кольцевую автодорогу, окружающую старый Париж и отделяющую его от современных, безликих, построенных уже при немцах пригородов…

Вероятно, за ним было уже двадцать – двадцать пять штрафов за превышение скорости от автоматических камер, расположенных на дороге, – но графу на это было плевать. На острове – дорожные штрафы, выписанные на континенте, не признавали и не взыскивали.

Все время, пока он ехал по Периферик, он боролся с желанием на пару часов заглянуть в старый Париж, наверстав потом за счет скорости. Посидеть часок на Пляс де ла Конкорд, выпить кофе, какой готовят только в Париже, и, может быть, – проехать мимо Булонского леса. Только проехать, ничего больше. Так получилось, что граф три года – с шестнадцати до девятнадцати лет – прожил с отцом в Париже, и все деньги, какие у него появлялись, – он спускал на девиц из Булонского леса, одном из известных мест сбора tapineuse, независимых проституток. Просто удивительно, что он тогда ничего не подцепил… хотя проклятый СПИД тогда не был так распространен, как сейчас… кроме разве что ножевого ранения, которое он получил в драке с чернокожим ублюдком-вымогателем и его дружками. Дружков было пятеро, и один из них вышел из драки вперед ногами, а другой – остался жив, но стал законченным инвалидом. Именно тогда одиннадцатый граф Сноудон понял, что развитие его единственного сына, «проходящего обучение в континентальном университете», идет как-то не так и отослал его на острова, где Алан от скуки поступил в морскую пехоту. Булонский лес дал ему умение любить, от которого были в восторге стюардессы компаний, летающие из Хитроу, туристки и придворные дамы, а также инстинкт никогда, ничего и никому не спускать, всегда вступать в схватку, когда видишь перед собой мерзость…

Усилием воли граф подавил в себе воспоминания о Булонском лесе. И повернул на Орлеан…

В Орлеане он ненадолго остановился и перекусил в кафе, находящемся у собора Сен-Круа. Тут же, выезжая на дорогу, залил мотоциклетный бак – V-твин жрал топливо со страшной силой. И покатил дальше…

Ближе к «файв-о-клок» он докатил до Лиона, южной столицы Франции, последней ее столицы…[97] Можно было либо заночевать здесь, либо сделать еще один, последний бросок, пересечь границу, заночевать в Турине. Более осмотрительный человек предпочел бы первое, в то время как граф предпочел второе. Даже на заправке он решил не останавливаться, потому что на итальянской стороне – он это точно знал – топливо стоит дешевле, чем в Рейхе…

В пограничной зоне графа ожидал очень неприятный сюрприз в виде пробки. Пробка, по его прикидкам, тянулась не меньше, чем на морскую милю, то есть была очень значительной. И очередь тянулась медленно, так что он рисковал здесь и заночевать.

Три раза черт.

Граф постучал в окошко стоящей рядом машины, почти нового «Фиата».

– Простите, синьор, вы не знаете, что происходит? – спросил он, вспоминая обороты итальянского языка, сына ненавистной, заучиваемой в школе латыни. – Забастовка?

– Да нет… – Лысоватый итальянец, не стесняясь, плюнул на асфальт. – Сейчас забастовок нет. А вот бюрократы остались…

– Это не бюрократы, – открылось окно в машине, стоящей с другой стороны. – Наверное, опять кого-то убили.

– Дева Мария, – раздраженно сказал граф, – там кого-то убили, а мы тут должны стоять, как преступники, или как?

– И не говорите, синьор! Полное безобразие!

– А кого хоть тут убили?

– Да не тут… В стране опять убивать начали. Бедная Италия.

Между тремя людьми, общего между которыми было только то, что они стояли в одной пробке, – моментально установилось доброе взаимопонимание и дружеская приязнь. Итальянцы были совсем не такими, как англичане… скорее, они были полной противоположностью англичанам. Если англичане сухие, холодные, чопорные – то итальянцы, наоборот, жизнерадостные, в хорошем смысле слова бесцеремонные, и готовы заводить друзей даже в автомобильной пробке. Обратной стороной этого было то, что итальянцы так же легко заводили и врагов, и оставались жизнерадостными только до тех пор, пока не приходило время убивать.

Впрочем, королевскому егермейстеру графу Сноудону происходящее было только на руку. В раме его скоростного «Триумфа» был спрятан пистолет «Глок-26», миниатюрный глушитель к нему и несколько магазинов с патронами. Все эти переделки он осуществил сам, возясь по выходным со своим мотоциклом, тщательно и осторожно устраивая в его конструкции тайники. Рама современного мотоцикла – все равно что лабиринт Минотавра, к тому же тайники были сделаны из кевлара с подложкой, чтобы посторонние вложения не были видны на экране рентгеновской таможенной установки. Таможенники на границе обычно обращают внимание на большие грузовики, в которых можно устроить большой тайник для товара, или на туристические автобусы, в которых тоже могут быть тайники для спирта, сигарет или наркотиков. Но какой смысл обыскивать мотоцикл? А сейчас еще и усиление мер безопасности, таможенники, наверное, не первую смену на ногах…

– А что, стоит до Турина попробовать добраться или заночевать у границы? – справился граф.

– Да как сказать. Можно попробовать, синьор, но на вашем месте я бы в ночь в дорогу не пускался. Неспокойно…

Граф сделал про себя выводы. Вот такие разговоры у границы могут дать информации о происходящем больше, чем тома разведсводок. В Италии по-прежнему было опасно по ночам.

На таможенном посту раздраженные бойцы Финансовой гвардии (их машины были тоже бело-синими, но тон синего цвета намного светлее, чем на машинах карабинеров) обыскивали машины. Граф обратил внимание, что большей частью обыскивали не большие грузовики, а легковые машины – и это значило, что творится что-то неладное. Когда итальянский гвардеец подошел к нему, граф показал свой нехитрый скарб, умещенный в двух кофрах, притороченных сзади, и без разговоров (итальянец бы или заворчал, или бы поднял скандал) заплатил требуемую пошлину. После чего аккуратно проехал вперед. Шлагбаум перед ним был открыт – аррива Италия…[98]

Как ему и посоветовали, через несколько миль после границы граф съехал с дороги. Небольшое двухэтажное строение показалось ему весьма симпатичным. Если верить часам – из графика он еще не выбился, небольшое отставание будет к утру, но так он наверстает…

Сняв номер на одну ночь, граф устроился в небольшой траттории на первом этаже, заказал лазанью. Девица, которая заведовала в траттории, ему весьма приглянулась. Скорее всего – дочь хозяина, в Италии высокие налоги и потому многие работают семьями, чтобы не попадать под зарплатные налоги. Вероятно, и черноокой девице приглянулся мотоциклист – худощавый, с волосами до плеч, приятным лицом и тяжелым перстнем-печаткой из настоящего золота. Фамильный, кстати, перстень, французского дворянского рода, попавший к графу от матери. Рыцарь двадцать первого века – с фамильным перстнем и пистолетом «Глок-26», который он нелегально провез через границу…

– Как вас звать? – спросил королевский егермейстер.

– Синди… – моментально отозвалась девушка. Графу это понравилось – британка этого возраста начала бы сразу набивать себе цену. Британские женщины были… вещью в себе, так сказать – до тридцати их трудно снять, а после тридцати – трудно не снять, причем между этими двумя состояниями души обычно присутствует законный брак с адептом «альтернативного сексуального выбора»…

– Синди…

Граф оглянулся – было слишком поздно, а единственная, кроме него, компания в баре должно быть еще не скоро потребует к себе внимания – судя по количеству початых бутылок на столе. Так что – все нормально.

– Присядете? Кстати, Синди – североамериканское, скорее, имя. Ваш папа – североамериканец?

Девушка смущенно рассмеялась.

– Вообще-то, это не мое имя.

– А какое же ваше?

– Вы не поверите…

– Отчего же, поверю… – пожал плечами граф.

– Синдерелла!

– О… Должно быть, у нас с вами есть нечто общее.

– Вот как? – Девушка метнула горячий взгляд из-под густющих ресниц. Та еще штучка.

– Да. У меня тоже необычное имя…

– Да…

– Я Алан, двенадцатый граф Сноудон.

Судя по тому, как удивленно посмотрела на него девушка – прием, работавший в Париже, работает и здесь, в итальянском приграничье. На континенте к дворянским званиям относились с большим пиететом, чем на островах. Видимо, это было потому, что здесь так и не произошло крупных революций. Хотя нет… а как же французская…

Или, может быть, британцы просто устали от пышных званий, так их много?

– Так вы рыцарь?

– Не совсем. Я королевский егермейстер.

– Егер…

– Егермейстер… Это значит, что я организую королевские охоты и отлавливаю браконьеров в королевских угодьях. Которые так и норовят организовать свою охоту на королевских землях…

Про себя граф Сноудон подумал, что тот итальянец в пробке дал ему отличный совет. Впрочем, иного и быть не могло – итальянцы знают, как брать от жизни максимум…


Утром граф Сноудон проснулся в отличном настроении, хотя и с гудящим от усталости телом. Следовало бы дать себе отдохновение ночью, все-таки через всю Европу маханул, причем не на машине, а на мотоцикле. Но отдохнуть ночью так и не удалось, и только три чашки крепчайшего кофе, выпитые одна за другой, – дали ему силы продолжать путь.

Синди приготовила ему кофе и проводила его. Наверное… так и должно быть… рыцарь отправляется в бой, а женщина провожает его на пороге. Пусть даже и та женщина, которая знала его всего одну ночь.

Дорога с итальянской стороны изменилась, и не в лучшую сторону. Несмотря на то что Италия теплая страна, морозы и снег бывают лишь в самой северной, приальпийской ее части, и дороги не испытывают постоянного разрушающего воздействия воды, которая то замерзает, то оттаивает – итальянцы не заморачивались такими мелочами, как регулярный ремонт дорог. В то время как в Священной Римской Империи были построены великолепные бетонные автобаны, а в Империи Российской в основание дороги укладывали тонкую кевларовую сетку, чтобы предотвратить разрастание трещин, – в Италии ограничивались кусочно-ямочным ремонтом, да и то – когда в голову придет. Так что дорога федерального значения изобиловала заплатами, причем заплаты эти были более гладкими, чем основное дорожное покрытие, и, попадая на них, колесо мотоцикла могло опасно проскользнуть. Приходилось постоянно обращать внимание на дорогу и по возможности лавировать, уклоняясь от опасных мест, выдававших себя едва заметным блеском на матовой поверхности дороги. Это утомляло.

По объездной граф проскочил Турин, наверное, самый промышленно развитый город Италии. В отличие от Милана, здесь не было укоренившейся финансовой олигархии – зато рядом была граница, на той стороне можно было продавать некоторые итальянские товары. Они были не такими качественными, как немецкие – но дешевле, и прижимистые бюргеры их покупали. В Турине находился главный завод крупнейшей промышленной компании страны «Фиат», принадлежащей семье Аньелли, крупный нефтеперерабатывающий завод и шинное производство, работающие на триполитанской нефти и поставляющие свою продукцию в Европу, и много чего еще. Кольцо вокруг Турина было получше, по крайней мере, оно было бетонным – и граф проскочил его без задержки.

Задержка получилась позже…

Уже у самого Рима граф нагнал график и сразу же был вынужден встать в пробке, ведущей к римской кольцевой. Когда он увидел хвост пробки, мигающий красными огнями стоп-сигналов, – он притормозил и встал на ноги на мотоцикле, как всадник на стременах. Картина, которую он увидел, была безрадостной – пробка тянулась вперед минимум на милю…

Раздраженный донельзя, граф достал телефон и позвонил по номеру, который ему дали в Лондоне. И вовремя успел нажать на отбой, потому что заметил разомкнутый замочек на панели телефона. Это значило, что защита отключена и все переговоры прослушиваются. И только звонка с номера с островным роумингом – тут и не хватало…

Телефон зазвонил, граф тут же сбросил. И сделал себе заметку – купить итальянскую СИМ-карту. Интересно, что же произошло здесь…


О том, что произошло, он узнал только через полчаса. Автострада была перекрыта наполовину как раз в районе выезда на кольцевую. Полицейские машины, половодье мигалок, неприметные черные седаны с гражданскими номерами – спецслужбы или прокуратура, здесь она называется «квестура»[99]. Стоящий на обочине грузовик-эвакуатор грузил краном на платформу искореженный взрывом «Майбах».

Ракетная установка – привычно оценил граф – мощный противотанковый гранатомет или даже управляемый ракетный снаряд. Поймали на повороте, где машина притормаживает – и явно поймали кого-то серьезного. Из бизнеса ни один чиновник не может ездить на такой вызывающе дорогой машине. Интересно, что за на хрен здесь творится…

Нервные, напряженные полицейские с автоматическими винтовками (для британца видеть такое было дико) жезлами сгоняли машины с четырех рядов в два. Место происшествия уже было окружено яркой полицейской лентой.

Здорово…


Из-за этой долбаной пробки Алан опоздал во Фьюмиччино, стоящем на берегу на западе от Рима примерно на полчаса. За это время случилось непоправимое…

В здании аэропорта – они договорились встретиться у выхода с таможенного контроля, это было единственное место в аэропорту, где можно было гарантированно не потеряться. Было оговорено и то, что делать на случай, если граф Сноудон, выступающий в качестве полевого координатора операции, не прибудет. В этом случае группа из крыла контрреволюционной войны САС должна была разделиться на две части. Трое из патруля должны были взять напрокат как минимум две машины и последовать за объектом. Один, хуже всего знающий итальянский, остаться у таможенного контроля, встретить графа и сообщить о том, куда и когда уехал объект. Из патруля один человек разговаривал по-итальянски свободно, потому что его мать была этнической итальянкой, еще двое учили язык в рамках офицерской подготовки (каждый боец САС должен знать как минимум два иностранных языка), последний владел итальянским в объеме офицерского разговорника и интенсивного лингафонного курса. Он и должен был встречать графа – но вместо этого, пробившись через суету встречающих, граф увидел всех троих. И, судя по безрадостному выражению лиц…

– Че коза?[100] – резко спросил граф.

В голове мелькнула мысль – убили. После того как он только что видел искореженный гранатометным выстрелом лимузин на автостраде – первая мысль была именно такой.

– Она улетела, синьор, – сказал один из сасовцев.

– Что? Как улетела? Куда? – не понял граф.

– В Египет, синьор.

Голова – шла кругом.

– То есть как – в Египет? Зачем? Что ей там делать, в Египте?

– Не знаю, синьор…

– Твою мать! – выругался граф.

Он говорил громче, чем обычно, а выражаться в общественном месте и вовсе не стоило, поскольку это привлекает внимание. Но только что во Фьюмиччино приземлился двухпалубный «МакДонелл Дуглас» из Штатов, работы у таможенников было хоть отбавляй, а в посттаможенной зоне стоял такой гвалт, что хоть всех святых выноси. Так что на них никто не обратил внимания.

– Отойдем…

Они отошли чуть в сторону, иначе толпа снесла бы их. Спрятались у киоска, где продавалась футбольная символика и сувениры.

– Как это произошло? Что случилось?

– Не знаю, синьор. Она не прошла таможню. Просто в какой-то момент подошла к стойке и заказала билет на «Алиталию» до Каира. Переплатила, но полетела. Ник отправился за ней.

Твою мать…

Понятное дело. Все трое постарались пройти таможню быстрее объекта, чтобы не потерять ее в такой вот толчее, как эта. Одного оставили для страховки. И вот результат. Закономерный – им-то что было делать? Ломиться обратно через таможню? В участок угодишь, и все.

– Что произошло? Она с кем-то контактировала? Ей что-то передали? Был какой-то разговор?

– Ник ничего не успел увидеть. Только передал, что летит за ней.

Чертовщина какая-то…

Граф лихорадочно вспоминал про Каир. Скверное место. Когда-то давно – часть британской империи, не самая плохая, Каир считался жемчужиной Нила. В состав Египта тогда входил и Судан. Потом все пошло кувырком. Сначала – восстание Махди Суданского, который взял несколько городов и основал собственное государство. Людей Махди удалось сдержать только благодаря самой последней на тот момент новинке – пулемету Максима. В решающей битве – сорок тысяч полегли под огнем «максимов». Потом – Хасан аль-Банна, исламское возрождение и террор, спонсируемый итальянцами, русскими и германцами – ни тем, ни другим не нужна была Британия на африканском континенте. Чтобы удержать ситуацию – британцы пошли на отчаянный шаг, создав, обучив и вооружив египетскую армию, крупную армейскую группировку из местных. Через несколько лет они, естественно, подняли восстание – а русский, испанский и германский флоты как бы случайно заняли позиции в Заливе Скорби и в районе Гибралтара, отрезав Средиземноморскую группировку от основных сил британского флота. Лишенные возможности силового решения вопроса как в тысяча восемьсот восемьдесят втором году, британцы пошли на компромисс, вернувшись к расширенной автономии образца восемьдесят второго года[101]. На деле получалась сменяющая одна другую военная диктатура, террор и заговоры исламистов (одного военного диктатора убили на площади), этнические и религиозные чистки. Армия была не способна вести какую-либо иную войну, кроме войны против собственного народа, каждый диктатор со приспешники воровал, как мог, ибо понимал, что положение его непрочно и в любой момент он может быть свергнут. Каир превратился едва ли не в содом двадцать первого века: с туристическими достопримечательностями, громадными гостиницами с бронетранспортерами, дежурящими около них, специальной полицией для туристов, с кнутами, чтобы отгонять попрошаек, борделями всех родов и видов, в которые отцы продавали своих дочерей, а то и сыновей, исламистскими террористами и заговорщиками. И вся эта мерзость – происходила под сенью Юнион-Джека, а в районе Каира, названном Гелиополис (город Солнца) – сидел британский генерал-губернатор, который только консультировал очередных правителей страны в том, как пользоваться вилкой и ножом на приеме, и почему нельзя вытирать губы и руки о скатерть…

И в этот вертеп полетела эта чертова журналистка, которую ему поручили охранять им поручили, но ему – отдельно. Еще когда он знакомился с ее личным делом, понял – быть беде. Отчаянная хулиганка…

Несмотря на опасность, граф снова подключил телефон, попытался набрать номер. Бесполезно… видимо, самолет еще не приземлился. В самолетах – связи нет, кроме первого класса…

– Дайте фотографию…

У графа фотографии объекта не было, в то время, как у бойцов САС – она была у каждого. Три разные фотографии, на которых была одна и та же женщина, все три сделаны с использованием фотошопа, чтобы их официальный вид не привлек внимание. Это были те самые фотографии, которые дама обычно дарит воздыхателю в знак того, что его попытки могут иметь успех. На одной – журналистка была изображена сидящей по-турецки на подстриженной, чисто британской зеленой лужайке, на другой – она выходила из машины, небольшого «Мини» в центре Лондона, на третьей – она каталась на карусели и заразительно смеялась…

– Не стойте тут, как стадо свиней! Купите местные симки, сувениры, пожрать. Наймите машину. Здесь, через полчаса…

Графу Сноудону досталась фотография с зеленой лужайкой, с которой он и подбежал к таможеннику, самому дальнему.

– Скузи, синьор… – взволнованным голосом сказал он.

– Си? – Таможенник хоть и чертовски устал, «выгрузив» межконтинентальный двухпалубник, но все же оставался вежливым.

– Ми споза, синьор, ми споза! – Граф довольно талантливо играл встревоженного возлюбленного. – Ха лашиато!

– Че коза, синьор? – не понял таможенник.

– Моя невеста… повторил граф – она улетела, понимаете! У нас скоро свадьба, и она улетела и ни о чем меня не предупредила! Посмотрите!

Граф сунул в лицо таможеннику фотографию, тот чуть отстранился.

– Извините, синьор, не припоминаю…

– Она точно прошла здесь, понимаете! Мы поругались… о боже, я знаю, что я виноват, но так же нельзя! Понимаете…

– Я все понимаю, синьор. Сейчас подойдет начальник смены, он вам поможет…

Появившемуся начальнику граф изложил немного более развернутый вариант той же самой версии. У него была невеста, англичанка, но она хотела приехать к нему сюда, чтобы они поженились. Они встретились, когда он учился в Оксфорде (это объясняло возможный акцент, а кроме того, граф и в самом деле учился какое-то время в Оксфорде), и полюбили друг друга. И его родители были против брака и ее, но они все равно любят друг друга и будут любить. Он немного опоздал, и она позвонила ему и сказала, что собирается куда-то улететь, причем не сказала куда. А он – чтобы отправлялся к черту. Он не может это пережить, ее нет, и он готов покончить с собой прямо в аэропорту. Граф так и сказал – суицидио. А дежурной таможенной смене суицид в их смену был совсем не нужен…

Итальянцы были людьми сентиментальными, падкими на всякие истории типа «Ромео и Джульетта», к этой истории даже самый заскорузлый таможенник не мог не отнестись с сочувствием…

– Успокойтесь, синьор. Может быть, стоит ей позвонить и попробовать поговорить?

– Я звонил! Она сбрасывает, видите!

Таможенник посмотрел на телефон и в самом деле увидел сброшенные звонки.

– Синьор, я ни о чем вас не прошу! Можно узнать, когда она улетела и каким рейсом? Я полечу за ней следом, понимаете!

– Но синьор, для этого нужна виза… – опешил таможенник.

– Мне наплевать на визу! Я ее получу, заплачу сколько надо! Только бы узнать, куда она полетела, может быть, мне удастся уговорить ее, понимаете, синьор. Мне только нужно поговорить с ней, я знаю, что она по-прежнему меня любит!

Таможенник сдался.

– Хорошо. Следуйте за мной, синьор…

– О, спасибо…

Граф Сноудон прошел таможню без досмотра, по служебному удостоверению начальника таможенной смены, через зеленый, дипломатический коридор. Начальник смены направился сразу к стойкам главной компании, использующей аэродром как хаб – «Алиталии». Во всех нормальных аэропортах мира стойки продаж находились в «общей зоне» – но во Фьюмиччино они были и в послетаможенной зоне, чтобы пассажиры транзитных рейсов могли купить билет, не проходя таможню.

Им почти сразу повезло…

– Да, синьор, я помню эту женщину… – ответил молодой продавец билетов, посмотрев на фотографию. – Это она.

– Куда она вылетела? Каким рейсом? – спросил начальник таможенной смены.

– «Алиталия», на Каир. Купила билет первого класса, очень нервничала.

Начальник смены повернулся к графу, изображавшему отчаяние.

– Каир? – прошептал он. – Во имя Господа, что ей делать в Каире…

Начальник таможенной смены пристально посмотрел на продавца билетов – граф незаметно вовлек его в игру, и теперь спрашивал уже не подозрительный, нервный парень – а представитель властей.

– Она следила за мужем, синьор… – ответил продавец билетов.

– За мужем? – вскричал граф. – Каким еще мужем?! Ты врешь! Ублюдок, ты врешь!

– Спокойно, спокойно… – Таможенник придержал графа рукой, чтобы тот не кинулся в драку. – Какой еще муж, Винченцо? Ты помнишь его?

– Конечно, помню, синьор… – ответил изрядно струхнувший продавец билетов. – Он тоже летел первым классом в Каир, билет был выкуплен и оплачен. Такой мужчина, пожилой, крепкий, лет, наверное, под пятьдесят, наголо бритый, в хорошем костюме. Он прошел на посадку, а тут эта синьора… простите, синьор, в общем, эта женщина… Нервничала очень. Билет втридорога купила, в первый класс тоже. Говорит, это ее муж, он ей изменяет, она хочет за ним проследить, куда это он летает. В Каире… сами понимаете, синьор, нехорошие вещи делаются…

Продавец билетов сделал тот же знак, взявшись за ухо. В Италии это намек на гомосексуализм…

– …Я еще подумал, у человека такая красивая молодая супруга, а он такими вещами занимается…

– Но она улетела?

– Клянусь, синьор, прошла на посадку. Вслед за этим синьором…

Таможенник повернулся к графу. Тот был совершенно убит.

– Господи… она опять с этим…

– С кем, синьор?

– С этим… извращенцем. Она же мне обещала… Раз и навсегда… Я убью ее! И его тоже! Убью! Убью!!!

И с этими словами потерявший всякую надежду влюбленный направился к таможенному коридору, повторяя – убью! Убью! Начальник смены поспешил за ним, в ответ на вопросительный взгляд таможенника в зеленом коридоре сделал знак рукой – пропустить без досмотра. История нехорошая… еще хуже было бы, если бы они втроем тут встретились. Вот дело было бы… А так – пусть идет…

И какие же все-таки бабы сволочи…


Своих людей – граф встретил уже на стоянке. Около черной «Альфа-Ромео».

– Ничего другого нанять не могли?

– Хорошая машина… – сказал Тим, стоящий у водительской двери.

Машина и в самом деле хорошая. Главное – приметная, мать твою…

– Короче говоря, она и в самом деле улетела…

Граф коротко пересказал, что ему удалось узнать. Как и многие аристократы – в детстве он учился в закрытом интернате. В отличие от интернатов для мальчиков, успешно пополняющих ряды педерастов – это был так называемый «общий» интернат. Сценическое искусство входило в число обязательных предметов, и граф по нему отлично успевал, играя в любительских постановках и даже режиссируя их. Вкупе с великолепным знанием прикладной психологии – это делало его искусным соблазнителем и опытным манипулятором людьми. То, что нужно для разведки…

После того как он сообщил о «муже», наступило тяжелое молчание…

– Кто этот человек? – требовательно спросил граф.

Молчание.

– Вы его видели? Вспоминайте. Лысая голова. Привлекает внимание…

Кто бы ни был этот человек – он сделал большую ошибку, выбрив голову. Смотря по сторонам – если человек высматривает кого-то конкретно, он обращает внимание на лицо и на голову, на то, что находится на уровне его глаз. Мозг машинально перебирает образы и, если попадается знакомый человек, дает сигнал. Если нет – люди просто пропадают в памяти, но те, кто чем-то отличается, остаются, если и не в памяти, то в подсознании точно. Бритая голова – отличный признак…

– Кажется, да… – ответил один из сасовцев.

– Вспоминай. Откуда он взялся. Прилетел вместе с ней? Ты видел его в самолете?

– Кажется, нет…

– Кажется или нет?

– Не помню…

Граф сделал себе заметку – заказать пленку с посадки в Хитроу. Если раньше дипкурьеру требовался как минимум день, чтобы доставить пленку, то сейчас нужный файл найдут и выложат в общий доступ за несколько минут. Всего лишь пленка с идущими на посадку людьми, ничего такого. Как только они увидят этого человека на пленке – можно будет отдавать для опознания, при необходимости бросить запрос в Интерпол, и все такое. Пока у них нет ничего, кроме словесного портрета – а нужен реальный.

– Хорошо, – подытожил граф, – вы все отправляйтесь в город. Снимите квартиру, но ненадолго, буквально на неделю. Заплатите наличными и не берите никаких документов, здесь это любят.

– Где лучше?

– Поближе к центру. Адрес скинете эсэмэской.

– Да, сэр…


30 мая 2014 года
Рим

Щелчок соединения.

– Слушаю, синьор?

– На мое имя должно было прийти отправление. Из Лондона.

– Одну минуту, синьор. Не могли бы вы назвать номер отправления…

Граф продиктовал номер, который на самом деле содержал в себе и его личный номер в МИ-6 и кодовое обозначение операции, в которой он участвует. Контора по срочной доставке, в которую позвонил граф – и в самом деле существовала, и даже занималась доставкой. Называлась она Парсел-инт. По странному стечению обстоятельств – зарегистрирована она была в Лондоне.

– Спасибо за ожидание, синьор. Мы получили отправление на ваше имя. Вес семь фунтов. Изволите получить?

– Нет. Подержите его у себя дня три. Это возможно?

– Полагаю, что да, сэр. Но имейте в виду – за каждый день начиная с пятого взимается дополнительная плата, в размере половины фунта за день хранения…

Граф Сноудон отключил телефон. Цифра 7 – седьмая точка контакта, вокзал Остиенце. Цифра три – означала серьезные проблемы, не дающие операции развиваться по плану и требующие срочной встречи. Цифра пять – означала номер камеры хранения, возможно, не полностью. Половина фунта – означала код…

Граф развернул туристическую карту города на своем мобильном навигаторе, очень удобном для мотоциклистов. Уточнил местонахождение вокзала – и отправился в путь.

На Виале Марко Поло граф оставил свой мотоцикл. Пошел к вокзалу, держась параллельно железнодорожных путей, прикрытых шумопоглощающими экранами…

В камере хранения вокзала он пошел мимо камер, отыскивая нужную. На одной из камер был нарисован баллончиком небольшой цветок в самом углу, номер начинался с пяти и заканчивался на пять. Камера была старомодной, с крутящимся дисковым замком.

Граф набрал «0505», открыл камеру, достал большую спортивную сумку. Сумка тяжело звякнула железом, когда он поставил ее не пол.

Придурки…

Закрыл камеру, пошел назад. На выходе к нему привязался какой-то ублюдок, похожий на цыгана и одетый, несмотря на жару, в кожаную куртку.

– Как насчет пыхнуть? Лучшая марокканская зараза из Атласных гор, и совсем недорого. Совсем недорого, синьор.

– Отвали, – коротко сказал граф.

– А как насчет la ragazza? – не отставал подонок. – Ты только посмотри, какие хорошули. Все чистенькие, из деревни…

В стопке ламинированных фотографий, каждая – с карту из колоды – была фотография, на которой маркером было написано: «Hi!»

То есть привет. Даже если бы этого парня задержали карабинеры – они не смогли бы ничего доказать. Мало ли, что и где написано. Тем более на фотографии голой телки. Может, это вообще автограф.

Граф вздохнул. Британская секретная служба в своем репертуаре.

– Как насчет СПИДа?

– Нет СПИДа, нет СПИДа, синьор, – затараторил сутенер.

Краем глаза граф отметил обративший на них внимание патруль карабинеров.

– Отойдем…

Они вышли с вокзала на многолюдную Пьяццале ди Партижани. Народа было немного, на всех таксистов пассажиров не хватало…

– Как к тебе обращаться? – спросил граф.

– Как хочешь, – ответил связной, – у меня много имен.

– Может, Румпельштицхен?[102]

– Можно и так. Так как начет девочки? Я слышал, ты приехал не один…

– Отвали с девочками. Кое-что произошло в аэропорту.

– Да…

– Ты знаешь? – удивился граф.

Вместо ответа сутенер достал свой коммуникатор. Порывшись, нашел нужную видеозапись. Она ничем не отличалась от любой другой записи «проводы в аэропорту».

На середине просмотра граф ткнул «паузу». На экране был крепкий, наголо обритый, с аккуратными усами мужчина в хорошем костюме.

– Вот этот парень.

– Да?

– Она полетела за ним. Знаешь, кто это?

Сутенер всмотрелся. Они медленно шли по тротуару, и если это и было на что-то похоже, так это на то, как сутенер раскручивает клиента, показывая ему домашнее порно с участием девочек, которых он предлагал. Сутенеры тоже перенимали высокие технологии и старались показать товар лицом. Правда, в данном случае, э… не совсем лицом.

– Нет. Это точно, что она полетела за ним?

– Сто процентов.

В свою очередь граф выругал себя. Он должен был или догадаться о наличии встречающих в аэропорту, либо заметить их по прилету.

– Установим, – сказал сутенер и сунул коммуникатор в карман. – Где вы остановились?

– Пока не знаю. Узнаю – сообщу. Как тебя искать?

– Я здесь всегда бываю. Спросишь Романа.

Граф хмыкнул.

– Ты цыган?

– Нечто в этом роде. Ты уверен, что тебе не нужно девочку?


Они встретились снова, через два дня, почти на этом же самом месте. Только теперь Роман был на машине, «Даймлер Бенце» с заниженной подвеской и с зачерненными деталями экстерьера, которые заменили существовавшие в оригинале хромированные. Типичная машина европейских бандитов, хотя они предпочитают скоростные и маневренные БМВ[103].

С независимым видом граф Сноудон сел в машину. «Даймлер» сразу же тронулся…

– Что с моим человеком? – спросил граф. – Он улетел в Каир?

– Попался, – сказал Роман, – его взяли в Каире. На днях вытащат.

– За что? – не понял граф.

Вместо ответа цыган (хотя хрен знает, кто он есть на самом деле) сунул флешку в разъем на передней панели, на экране размером девять дюймов появилось изображение.

– Черт! – выругался граф.

На экране было изображение какого-то здания, ограждения из фигурного, литого чугуна, заходящие в здание мужчина и женщина…

– Где это снято?

– Каир, Посольство Российской Империи.

– Твою же мать!

Все шло кувырком.

– Русские в игре? Кто этот мужчина?

– Опознан как русский вице-адмирал Александр Воронцов, князь, дворянин Российской Империи. Враг Британского государства, чрезвычайно опасен. Начинал в отряде боевых пловцов на Балтике, можно сказать, ваш коллега.

– Он мне не коллега…

Граф Сноудон недолюбливал моряков, как и полагалось всякому сухопутному офицеру и тем более – бойцу САС. Пусть и бывшему.

– Мы перебираемся в Каир? Как насчет операции по освобождению?

Роман покачал головой.

– Оставаться здесь. Приказ подписан «зеленым кодом». И… вот еще что. Посмотри… в бардачке.

Граф открыл бардачок. Достал оттуда смартфон – это было североамериканское устройство от Blackberry, которое, в отличие от других гражданских моделей смартфонов, имело шифрованный канал получения информации высокой степени стойкости.

– Навигатор, – подсказал Роман, делая резкий маневр и нажимая на клаксон, чтобы спугнуть какого-то козла на старой «Инночетти».

Граф Сноудон вызвал навигатор. В несколько секунд загрузилась картинка…

– Что это за отметка?

– Отметка от маяка. Который находится на вашем объекте. Теперь вы сможете знать, где она находится и лучше охранять ее.

Граф помрачнел.

– В Лондоне мне ничего не сказали про маячок.

Роман подмигнул.

– Может, это потому, что у вас нет допуска, сударь? Как бы то ни было – вам приказано оставаться здесь, в Риме, и ждать новых указаний.


09 июня 2014 года
Тегеран, Персидский край
Аэропорт имени ЕИВ Николая Третьего

С авианосца возможность перелететь на континент была единственной – с помощью грузового самолета. Приземляться решили не на военной базе, а в Международном аэропорту. После того как Его Императорское Величество Николай Третий распорядился построить на месте бывшей базы Мехрабад огромный современный международный аэропорт – все больше и больше авиакомпаний открывали сюда прямые рейсы, а две компании – даже сделали этот аэропорт своим хабом, стыковочной точкой. Все дело было в нефти. После того как были проведены дополнительные геологоразведочные работы на нефть и на газ – выяснилось, что в южной и в западной части страны есть очень значительные запасы нефти, которые были неизвестны, а на юге, причем недалеко от побережья – еще и громадные запасы газа, который очень удобно сжижать и заливать в специализированные суда – газовозы. Этим не занимались до сих пор только потому, что в стране до сих пор сохранялся серьезный уровень террористической угрозы. А терминал с жидким газом или судно-газовоз – не менее опасны при взрыве, чем атомная бомба.

Темнело, но мы приземлялись еще посветлу. Громадные, сделанные из материала, по цвету напоминающего поверхность пустыни, здания терминалов казались настоящими дворцами, они походили на цветки, стоящие в окружении приземлившихся и загружающихся пассажирами самолетов. Технические службы и, самое главное, – мощности по заправке, терминалы с авиационным горючим находились под землей и были укреплены на случай попытки террористического акта. Строили на века…

Хоть меня и нельзя назвать трусливым человеком – осторожность и предусмотрительность это не трусость. Исламская шура[104] давно приговорила меня к смерти и пообещала рай и семьдесят девственниц любому, кто исполнит приговор. Нет, вру, семьдесят две. Но разницы большой нет, как для меня, так и для них. Поэтому – чтобы не искушать судьбу – я позвонил кое-кому в Хрустальный дом и сообщил о том, что прилетаю…

В аэропорту меня встретили «при полном параде» – здесь меня еще помнили. Лейб-гвардии казаки, двенадцать человек, конвой из пяти бронированных машин. Прокатимся с ветерком. Можно было бы устроить встречу в аэропорту – но я захотел посмотреть немного город – что с ним стало за двенадцать лет относительного мира.

Персия изменилась, это было видно уже по скоростной трассе, по которой мы мчались в сторону Тегерана на разрешенной здесь скорости в сто сорок километров в час. Ни одного портрета шахиншаха, которые висели, когда я прибыл сюда первый раз, не было, не было и сгоревших остовов бронетехники, которые я увидел, посетив Персию второй раз. Все аккуратно убрали, места, где заливали воронки и чинили дорогу, выделялись более светлым бетоном. Рекламных плакатов возле дорог, как в цивилизованных странах, тоже не было, потому как это упрощает процесс устройства засад и размещения взрывных устройств.

На въезде увидел разноцветные контейнеры, крыши временных сооружений, тоже раскрашенные в самые разные цвета. Кивнул с укором:

– Не расселили?

– Так сами не хотят, ваше высокопревосходительство, – сказал один из казаков. – Кто нормальный был, давно квартиру в кредит или по накопительному взносу взяли, живут как люди. Там – дервиши[105] всякие, шантрапа. На землю не встают, заняты непонятно чем. Хоть гони их, хоть не гони. Многие из провинции…

Вот в этом-то и ошибка наша. Я здесь больше не Наместник и думать об этом не хочу, но вот сейчас пожалел, что ушел, до конца не доделав. И хоть был серьезный повод уйти – все равно жаль. Я как раз уделял очень большое внимание тому, чтобы окончательно вытащить людей из этих контейнерных, палаточных городков, дать каждому работу и квартиру, даже против его воли. А сейчас… распустили вожжи.

Ведь человека человеком делает не свобода – человеком человека делает ответственность и выполнение обязательств. Дикарь племени тумба-юмба свободен почти безгранично, и сидящий у костра наш предок в звериной шкуре и с каменным топором – тоже свободен, у них гораздо больше свободы, чем у нас с вами. Но неужели мы должны стремиться к такому количеству свободы?!

Человека человеком делают обязанности. Утром ты обязан встать, чтобы идти на работу. Ты обязан работать, чтобы кормить семью, чтобы купить то, что ты хочешь купить, чтобы сделать очередной платеж за дом или за квартиру. Если у тебя есть земля – ты должен ухаживать за ней, орошать, сажать семена и собирать урожай. Если у тебя есть квартира – ты должен платить за коммунальные услуги. Если у тебя есть дети – ты должен растить их. Должен, должен, должен… цивилизованный человек отличается от нецивилизованного именно несвободой. Ограничение свободы – делает человека человеком.

Именно поэтому – замирение Востока, и Персии в частности, должно быть, и при мне было связано с постоянным ограничением свободы. Для того чтобы получать усиленный паек – ты должен каждый день идти на работы по восстановлению того, что ты разрушил, будучи свободным. Если ты хочешь получать деньги – то ты должен устроиться на работу. Если ты хочешь получить нормальное жилье – ты тоже должен устроиться на работу и как минимум на семь лет. Благотворительности – как можно меньше, она развращает. Хочешь лучше жить – надо работать. Страна была расколота на две части, и надо было быстро, очень быстро занять тех, кто привык к регулярному и сложному труду, привык получать заработную плату, жалованье. Занять так быстро, чтобы они не успели ощутить вкус «вольной жизни», чтобы их жизнь вошла в нормальную колею. Это сделать удалось еще при мне – быстро восстановили то, что можно было быстро восстановить, и запустили. Но вторая задача была хоть из-под палки, хоть как – но заставить трудиться тех, кто трудиться не привык. Бедняки-испольщики с сельской местности, беженцы, в том числе из Афганистана, городские бедняки. Они не хотели трудиться, потому что никогда не трудились, они ненавидели нас – но при этом считали, что мы им что-то должны. И рассчитывали на то, что в Халифате все будет делиться поровну, и они получат свой кусок. Вот этих – надо было гнать на работу палкой, сносить лагеря беженцев, пока они не укоренились – вы не беженцы, беженцев больше нет. Идите, ищите работу, устраивайте свой быт. Вставайте на землю, не можете на земле – люди нужны в строительстве. Судя по тому, что лагеря беженцев до сих пор существовали – это не было сделано или было сделано с недостаточной настойчивостью. А потому сопротивление продолжится, мы ничего с ним не сделаем. Пока люди никому ничего не должны, кроме Аллаха, они будут сопротивляться.

Изменился и город. К моей радости – много строили. Когда я приехал сюда второй раз – здесь были руины, когда уезжал – строительные площадки, с которых растащили мусор. Сейчас то тут, то там стояли краны, строили много и строили роскошно – с большими балконами-верандами, скрывающими окна, с огромными стоянками перед домами, сами дома хоть и типовых проектов – но большие. Знаю, потому что сам разбирался. Типовые квартиры на восемьдесят, сто двадцать, сто шестьдесят и двести метров – потому что здесь приняты большие семьи, нужно много жилья. Строить здесь проще, потому что не нужно отопления, сами стены тоже можно делать тоньше, чем в России – и, значит, фундамент тоже будет дешевле. В мое время на месте руин разрешения на застройку выдавались только несколькими крупным компаниям – но зато бесплатно и сразу, только стройте. Сгорели все документы по собственности на земли – грех было не воспользоваться. Судя по тем махинам жилых комплексов, которые я видел в свете заходящего солнца, – сработали, город отстроили, и отстроили хорошо. И продолжали строить, в том числе супермаркеты[106], вопрос о которых в немалой степени взорвал страну. Немало было и автомобилей на улицах.

Были, к сожалению, и военные. Меньше, чем в мое время – но были. В основном не военные, казаки – но разницы мало. Бронированные машины, бронежилеты, внимательные глаза. Посты были только у правительственных зданий, остальные просто патрулировали – но и это говорило о том, что терроризм здесь не побежден.

У ворот, ведущих к ничуть не изменившемуся Хрустальному дому, я встретил не кого-то, а самого Талейникова. Он, конечно, не выглядел больше салагой… закабанел, вот самое точное слово. Закабанел на руководящей работе. Серый костюм, галстук, портфель с бумагами, охрана.

– Ать-два стой! – громко скомандовал я.

Охрана выдвинулась вперед, готовая защитить закрепленного от психа, но увидела казаков. Увидел их и Талейников, снял очки – он почему-то всегда их снимал – чтобы всмотреться…

– Господин… адмирал? – неверяще произнес он.

– Он самый.

Обнялись. Ох, давно не виделись. Сюда он приехал пацаном еще, жизнь не зная. Но приехал с желанием сделать что-то хорошее, вложиться. А это – главное.

– Вижу, так и остался здесь?

– Семьей обзавелся…

Упоминание о семье резануло по сердцу. Наверное, у меня нормальной семьи никогда не будет.

– Поздравляю. Кто она?

– Да… придворная дама…

– Мужаете, мужаете… Сколько?

– Трое уже. Старшему шесть.

Вот и дети тут пошли. Налаживается жизнь.

– Работаешь, или проездом?

– Работаю, как нет… Товарищество Мантулина, управляющий директор и пайщик. Нефть добываем.

– И как? Нефти много.

– Много, – глаза Талейникова блеснули, – особенно у побережья, там толком и не бурили никогда.

– Ну… мои поздравления.

– А вы надолго, господин адмирал? Может…

– Не может… – вздохнул я. – Не может… Только на пару дней, не больше. Я здесь проездом.

Талейников достал визитку.

– Если сочтете возможным… прошу к нам, мы тут дом приобрели. Только обставили. Будем рады визиту.

– По возможности. По возможности…


Юлия ждала меня на втором этаже. В этой комнате раньше сидели… помнится, специалисты по связи. Видимо, все крыло, где раньше сидели военные – теперь было отдано под гражданские представительства и спецслужбы, а сами военные переехали куда-то за город, на постоянную базу. Или в другое место.

– Бон суар, мадам…[107] – сказал я, целуя руку и церемонно кланяясь. Возможно, это было глупо – но мне хотелось сделать именно так.

– Привет. Давай общаться без всего этого, а?

– Североамериканская неформальность?

– Нет, экономия времени…

– С вами – я готов общаться как угодно, мадам…

Говорю глупости – это я понял только сейчас.

– Как Майкл? Ты его выкрала?

Юлия покачала головой.

– Можно сказать и так. Пока его переправили на Сигонеллу[108], там госпиталь ВВС. Наши врачи не успели прилететь, правда, у них есть полная история болезни. Он должен поправиться.

– Он уже большой мальчик.

Юлия грустно улыбнулась.

– Спасибо, что напомнил.

– Нет, серьезно. Ты не защитишь его от всех напастей этого мира. Он сам выбрал себе профессию, и эта профессия чертовски опасна.

– Черт, не ты водил его в детский сад!

Я ничего не ответил. Юлия смутилась.

– Извини, но…

– Все нормально. Правда, все нормально. Я не водил его в детский сад. Я не вел его за руку в школу. Я не играл с ним в бейсбол и в хоккей. Я не учил его стрелять. Я не вывозил его и тебя на природу, мы не ставили палатку, не ловили рыбу и не жарили ее на гриле. Все это время я вел войну, которая, возможно, никому не нужна и о которой уж точно никто никогда не узнает. Но черт меня возьми, если этот парень не вырос очень похожим на меня. За то, что он сотворил в Каире, его выпороть мало – но все равно я горжусь им.

Юлия помолчала. Потом сказала:

– Если мы и дальше будем продолжать в том же духе, то ни к чему хорошему это не приведет. Что ты привез?

– Для начала – давай посмотрим, что ты привезла.

– Да… – Юлия достала из своей сумки папку, протянула ее мне.

Я взял папку. Красная полоса поперек обложки, гриф «Совершенно секретно». Папка была тонкой, очень тонкой…

Прочитанное подтвердило мои худшие предположения – это была нить, о которой я ничего не знал.

Ротмистр Ежи Соболевский нигде не родился. Так не могло было быть – но так было. После рокоша – контрразведка сплошным чесом прочесывала всех и наткнулась на такой неприятный факт – ротмистр Ежи Соболевский появился уже в польской армии, в гвардейской кавалерии, девятнадцати лет от роду. До этого момента – не удалось найти ничего, все данные, которые содержались в армейском и гражданском досье, оказались ложью. Семья, в которой он родился, – полностью погибла во время рокоша восьмидесятого-восемьдесят второго годов.

Я примерно прикинул. Соболевский был семьдесят пятого года рождения – почти мой ровесник и ровесник Цесаревича Бориса. В Польше он появился в девяносто четвертом, в окружении Цесаревича – к концу девяностых. Совпадает со временем, когда британская разведка начала очередной «тур вальса» – обострения отношений и дестабилизации обстановки.

Каким-то образом ему удалось войти в родство с Радзивиллами… хотя, видя фотографию его супруги, стало понятно, почему именно, за таких и полцарства не надо. Но все равно – на руку дочери Князя Священной Римской Империи и одного из богатейших людей Польши должны были быть и другие претенденты…

История с казной – вообще не шла ни в какие рамки. Если нам