Варяго-Русский вопрос в историографии (fb2)

Варяго-Русский вопрос в историографии [Выпуск 2] (Изгнание норманнов из русской истории-2)   (читать)   (скачать) - Андрей Николаевич Сахаров - Аполлон Григорьевич Кузьмин - Вячеслав Васильевич Фомин - Сергей Николаевич Азбелев - Лидия Павловна Грот - Владимир Алексеевич Мошин - Михаил Юлианович Брайчевский

Варяго-Русский вопрос в историографии
М.: Русская панорама, 2010


Оглавление

Оглавление

Фомин В.В. Слово к читателю

Мошин В.А. Варяго-Русский вопрос

Фомин В.В. Комментарии ответственного редактора к монографии В.А.Мошина «Варяго-русский вопрос»

Грот Л.П. Путь норманизма: от фантазии к утопии

Исторический яд готицизма

Культурно-историческая обстановка, обусловившая возникновение утопий шведского готицизма и рудбекианизма

Готицизм как реакция на антиготскую пропаганду итальянских гуманистов

Рудбекианизм, исторические взгляды эпохи Просвещения и норманизм

Современный норманизм - наследник готицизма, рудбекианизма и утопий эпохи Просвещения

Фомин В.В. Ломоносовофобия российских норманистов

Часть первая. Ломоносовофобия и ее норманистские истоки

Южнобалтийская родина варягов, или научная несостоятельность норманской теории

Байер, Миллер, Шлецер и Ломоносов как историки

Ненависть Шлецера к Ломоносову и ее причины

Ломоносов и антинорманизм в трудах норманистов начала XIX в. - 1941 г.

Ломоносов и антинорманизм в трудах послевоенных «советских антинорманистов» и современных российских норманистов

Уровень знания нынешних «ломоносововедов»- гуманитариев творчества Ломоносова и варяго-русского вопроса

«Технарь» Карпеев и геолог Романовский о Ломоносове-историке и антинорманизме

Часть вторая. Ломоносовофобия современных археологов и филологов

Ломоносов и антинорманизм в трудах археологов Клейна, Петрухина, Мурашовой

Клейн как специалист по творчеству Ломоносова и варяго-русскому вопросу

Бойся данайцев, дары приносящих

Петрухин и Мурашова как специалисты по творчеству Ломоносова и варяго-русскому вопросу

Учитель и ученик: Клейн и Носов

Антинорманизм и варяго-русский вопрос в трактовке филолога Мельниковой

Наука и нравственность

Кузьмин А.Г. Одоакр и Теодорих

Кузьмин А.Г. Руги и русы на Дунае

Сахаров А.Н. 860 год: начало Руси

Брайчевский М.Ю. Русские названия порогов у Константина Багрянородного

Талис Д.Л. Росы в Крыму

Азбелев С.Н. Гостомысл

Список сокращений



Фомин В.В. Слово к читателю

2010-2015 гг. - годы особые в жизни современной России, поскольку они наполнены многими знаковыми юбилейными событиями, сквозь призму которых охватывается вся история нашего Отечества. И празднование которых позволит не только вспомнить и уточнить - с чего начинается Родина, но и как она мужала, как расцветала, как терпела бедствия, как их преодолевала, а вместе с тем еще раз и очень серьезно задуматься о нашей огромной ответственности перед прошлым, а значит, перед будущим.


И прежде всего, конечно, будем вспоминать о нашей величайшей трагедии и нашем величайшем триумфе - о Великой Отечественной войне 1941-1945 годов. 70 лет со дня ее начала... 70 лет Сталинградской и Курской битв... 70 лет Великой Победы над фашистами, спасшей мир от ужасов «коричневой чумы». И эти 1418 дней и ночей той страшной войны должны пройти перед нами не только в победном марше и в чествовании героев фронта и тыла, но и с сопереживанием тяжести каждого этого дня, с ощущением боли отступления и горького отчаяния 1941-1942 гг., но не сломивших ни мужчин, ни женщин, ни детей, с ощущением того невероятного нечеловеческого напряжения, которым налилась вся страна, что позволило ей выстоять в столкновении с самой лучшей армией и техникой того времени, с потенциалом, многократно превышающим ее потенциал (ведь с нами воевали не только немцы), с ощущением отсутствия среди нас не родившихся миллионов наших сверстников, возможно, более способных и более одаренных, чем мы, и которые, возможно, распорядились бы судьбами своей Родины лучше, чем мы.


Юбилеи Великой Отечественной войны тесно переплетаются с юбилеями Первой мировой войны, также бывшей для нас Отечественной, - столетие со дня ее начала в 2014 г., столетие подвига русских солдат и офицеров 1914— 1915 гг., ценой своей жизни предопределивших разгром Германии в 1918 г.

Другие юбилеи нашей истории во многом, думается, помогут понять причины бед и горестей, побед и взлетов, пережитых страной в XX веке.

18 июня 860 г., т. е. 1150 лет тому назад, русский флот подошел к Константинополю - столице мощнейшей Византийской империи, тогдашней «сверхдержавы». Этот факт оставил многочисленные упоминания о нем в византийских, западноевропейских хрониках и русских летописях. В нынешнем же 2010 г. исполняется 1000 лет славному, но далеко не самому древнему русскому городу Ярославлю и 825 лет созданию величайшего произведения - Слово о полку Игореве.


В 2011 г. страна будет чествовать 50-летний полет Ю.А.Гагарина в космос и 300-летний юбилей со дня рождения своего величайшего сына, величайшего ученого и просветителя - Михаила Васильевича Ломоносова. Тогда же исполняется 1100 лет победоносному походу русского князя Олега на Константинополь (Царьград) и заключению русско-византийского договора, сохранившегося в Повести временных лет.

Много важных юбилеев приходится на 2012 год. Первый из них знаменует 200-летие и Бородинской битвы, и изгнания из России многоязычной армии Наполеона, и начала вызволения русскими воинами из под его владычества Западной Европы. Как очень емко выразил значение той немеркнущей с веками Победы А.С. Пушкин, «в бездну повалили мы тяготеющий над царствами кумир и нашей кровью искупили Европы вольность, честь и мир». Второй юбилей - это 400-летняя дата освобождения Москвы от польско-литовских захватчиков и начала восстановления многовековой государственности, порушенной страшным «Великим Московским разорением» - Смутным временем. Третий юбилей - это 1130-летняя годовщина возникновения крупнейшего государства европейского раннего Средневековья, именуемого в источниках Русь, Русская земля, Русская страна и население которого называло себя русью, русскими, русинами.


Вместе с тем 2012 г. - это и 1150-летняя годовщина призвания восточнославянскими и угро-финскими племенами варягов и варяжской руси, чьи представители в лице князей, бояр, дружинников, купцов самым активным образом и, что следует подчеркнуть обязательно, с тонким знанием дела участвовали в возведении российской государственности, не только блестяще выдержавшей тяжелейшими испытаниями проверку на прочность, но и неоднократно уберегавшей - гибелью десятков миллионов жизней и неподдающихся исчислению духовных и материальных ценностей - европейские народы и саму европейскую цивилизацию от гибели.

Все названные юбилеи вызовут пристальный интерес, и, к сожалению, не только здоровый. Сколько фантазий и фальсификаций родилось на наших глазах вокруг Великой Отечественной войны, в чем усердие проявили - какой страшный грех! - наши же соотечественники, в том числе профессиональные историки. Этих фантазий и фальсификаций столь много, они столь часто произносятся с разных трибун и экранов, и они столь тесно переплелись с правдой, что очень трудно увидеть в них ложь. И эти фальшивки, выдаваемые за «новый взгляд» и за «новый подход», якобы сокрушающие стереотипы и разрушающие комплексы, на самом же деле разрушают нашу историческую память и деформируют историческое сознание молодежи, тем самым ставя под вопрос само будущее России.


Но не только историю XX в. переписывают «объективно мыслящие историки». Они с каким-то все же непонятным для нормальных людей удовольствием и злорадством ищут пятна на героях русской истории, включая «Грозы двенадцатого года», на М.В.Ломоносове, на Дмитрии Донском, на Александре Невском, очень свободны в полетах своих фантазий по истории Киевской Руси. А ведь Киевская Русь, ставшая колыбелью русских, белорусов и украинцев, - это начало многих наших начал, в связи с чем так опасны отступления от истины в ее изучении. И особую опасность в этом плане представляет норманская теория, в силу своего многовекового тотального господства в науке навязавшая нам ложный взгляд на наше же прошлое. В результате чего фальшивка, примитивно сработанная шведами в Смутное время, что летописные варяги-русь якобы и есть их далекие предки, обрела статус абсолютной истины. Но, как и любая другая фальшивка, эта выдумка, на основе которой шведы в XVII в. сконструировали норманскую теорию, призванную «исторически» обосновать их притязания на Прибалтику и на подчинение шведскому контролю всех морских путей из России на Запад[1], лишена доказательной базы. По причине чего норманисты крайне нервно реагируют на критику в свой адрес, клеймя ее, при этом старательно избегая разговора по существу, для которого свойственны и спокойный тон, и оперирование надлежавшими фактами, как «ненаучная» и как «патриотичная».


Настоящий сборник отделяет, как и предыдущий выпуск, науку от тенденциозности, факты от ошибок и показывает полнейшую непричастность норманнов (шведов) к варягам и варяжской руси. И делается это не в силу патриотических побуждений, о чем неустанно твердят норманисты по причине отсутствия у них аргументов за и против, а в силу показаний очень большого числа источников - исторических (отечественных и зарубежных), археологических, антропологических, лингвистических. Как справедливо заметил в 2002-2003 гг. А.Н.Сахаров, «объективная научная истина не имеет никакого отношения к патриотическим или антипатриотическим настроениям того или иного автора. Так русское сердце равнодушно относится к фактам происхождения первых князей Северо-Восточной Руси от половчанок, к бракам московских князей с ордынскими княжнами или к тому, что первой русской императрицей была литовская крестьянка Екатерина I - она же Марта Скавронская. Точно также исследователей мало трогают факты пол у немецкого происхождения Петра III или чисто немецкого - Екатерины II»[2].


Но русское сердце преисполняется огромной гордостью за славные дела и великие свершения в политике, ратном деле, науке, искусстве Екатерины II, Багратиона, Крузенштерна, Беллинсгаузена, Тотлебена, Рубинштейна, Левитана и многих-многих других истинно русских нерусского происхождения. В том числе историка Г.Ф. Миллера, которого норманисты искусственно превратили в совершеннейший антипод русского М.В.Ломоносова, не замечая факта его отказа от норманизма. Миллер, прибыв в Россию в 1725 г. и став ее подданным в 1747 г., верой и правдой служил своему новому Отечеству долгую жизнь. И в этой жизни были и взлеты, и падения. Но не об этом думал историк в 1775 г., когда писал в автобиографии: «Итак, служу я Российскому государству пятьдесят лет и имею то удовольствие, что труды мои от знающих людей несколько похваляемы были. Сие побуждает во мне желание, чтоб с таковым же успехом и с общенародною пользою продолжать службу мою до последнего часа моей жизни, чувствуя себя к тому Божиим милосердием еще в нарочитых силах»[3]. Действительно, и служил, как истинный патриот, честно до последнего вздоха, и труды его «похваляемы» были куда значительно больше, чем он мог сам написать. Честно служил своему Отечеству на поприще исторической науки и Ломоносов, свою задачу историка видевший в том, что «коль великим счастием я себе почесть могу, ежели моею возможною способностию древность российского народа и славные дела наших государей свету откроются...»[4]. И многое действительно открыл!


Два замечательных человека, два замечательных историка, создававших российскую историческую науку, но которая все время пытается вычеркнуть Ломоносова не только из числа своих отцов, но и из числа историков вообще. Подобное стремление особенно характерно для современных норманистов, так любящих на публике порассуждать о демократических принципах в науке, о законном праве ученых на выражение своих взглядов. Но «свободу мнений» они допускают в рамках только своей теории, шумно споря о том, чего никогда не было. Например, завоевали ли норманны Русь в 862 г. или их туда добровольно пригласили, по вопросу их численности на Руси, по тому, сколько скандинавских слов они принесли с собой славянам и угро-финнам, и т.д., и т. п. А под этот шумок злобно и беспощадно травя оппонентов, в первую очередь М.В.Ломоносова. Но когда уже и эти недозволенные приемы не срабатывают, то начинают, по примеру мультяшного кота Леопольда, призывать «жить дружно», объясняя, что в скандинавском происхождении варягов «нет ничего обидного для русских». Но наука - это не детская песочница. Где один обиделся, потому что у него отняли игрушку, другой обиделся, потому что его ведут домой, третий обиделся и вот-вот расплачется, так как его не приняли в игру, четвертый... да мало ли есть причин для детских скоротечных обид. История - это наука и наука весьма точная, и в ней нет таких аргументов, как «обида», «патриот», «непатриот». А если такие «аргументы» появляются, то с ними исчезает наука, ибо она строится на действительных фактах и вразумительных доказательствах и возражениях. К тому же русский народ возник на полиэтничной основе, в его чертах можно увидеть черты многих народов. И он очень необидчив и, несомненно, нисколько бы не возражал, если бы правдой оказались слова норманистов. Но слова норманистов не имеют отношения к правде. Потому примазываться к чужой истории - поступок довольно некрасивый, сродни воровству У нас своей истории хватает, и в ней нам надо по-настоящему разобраться, и защищать надлежит ее от мародеров - своих и чужих.


Редколлегия, ставя своей задачей борьбу с норманистскими мифами, старается знакомить читателя с работами историков прошлого. С работами, которые вышли и давно, и в эмиграции, и которые заставляют взглянуть на многие «прописные истины» норманистов совершенно другими глазами. Причем, независимо от того, кто их написал - норманист или антинорманист (а эти понятия, надлежит подчеркнуть, не несут в себе ни отрицательной, ни положительной окраски и представляют собой рабочий инструментарий, позволяющий точно и емко обрисовать позицию ученых по отношению не только к проблеме этноса варягов, но и к норманской теории). Так, первый выпуск открывала замечательная книга эмигрантки-антинорманистки Н.Н.Ильиной «Изгнание норманнов. Очередная задача русской исторической науки» (Париж, 1955). Эта же книга дала и название тому выпуску - «Изгнание норманнов из русской истории» (как и самой серии).


Настоящий сборник открывает важное историографическое исследование эмигранта-норманиста В.А. Мошина, без знакомства с которым современным исследователям в варяго-русском вопросе делать просто нечего, - «Варяго-русский вопрос» (Прага, 1931). Эта работа и дала название сборнику в целом - «Варяго-русский вопрос в историографии». Но Мошиным число авторов-норманистов не исчерпывается (хотя среди огромного числа норманистских сочинений крайне трудно найти те, в которых все же наличествует наука). Таковыми являются «советские антинорманисты» Д.Л.Талис (1974) и М.Б.Брайчевский (1985). Важно отметить, что, будучи норманистами, Мошин, Талис, Брайчевский, а это также достаточно редко встречаемое явление в норманистике, не закрывали глаза на противоречащие норманской теории факты и своими работами демонстрировали ее научную несостоятельность. Даже не желая сами этого. И что лишний раз подтверждает правоту антинорманистов.



Мошин В.А. Варяго-Русский вопрос

Светлой памяти горячо любимого

отца Алексея Николаевича

ум. 15 февраля 1929


I

По словам академика Куника, «история как предмет преподавания и средство к образованию народов выполняла свою задачу пока еще очень слабо, отчасти именно потому, что не стала еще историей культуры в настоящем смысле слова. Но для разработки истории с культурной точки зрения одним из самых главных средств должен служить предмет специальный - историческая этнография: без нее и вступление способных к культуре народов на поприще образованности не может быть понято верно»[1]. Эти слова, сказанные более пятидесяти лет тому назад, и до сих пор не потеряли своего значения: к сожалению, именно эта область исторической науки до сих пор остается наиболее темной. Origines большинства славянских народов покрыты еще густым туманом, несмотря на длинный ряд исследований, старающихся осветить это темное царство загадок и гипотез. Сюда относится и вопрос о начале русского государства и русского имени, - один из старейших и наиболее занятных вопросов русской историографии, известный в науке под именем варяжского вопроса.

Неясность вопроса и трудность ориентировки в большом числе научных трудов, исследовавших его в течение последних 200 лет, вызывали несколько раз попытки представить цельную картину развития этой научной борьбы, но, как кажется, ни один из этих обзоров не смог бы удовлетворить человека, желающего себе составить полную картину развития варяжского вопроса. Гедеонов критикует только норманские теории и заканчивает обзор 1862-м годом[2]. Интересный обзор Бестужева-Рюмина доходит до 1872-го года[3]. Короткий и поверхностный обзор у Томсена доведен до 1879-го года[4], у Крека до 1887-го[5]. Исчерпывающая библиография в «Каспии» Куника обнимает 1859-1875 года[6]. Мало материала дает, написанный с антинорманской точки зрения, обзор Кояловича[7], повторенный галичским писателем Свистуном[8]. Конспективный обзор всех теорий в статье проф. Брауна, помещенной в Энциклопедическом словаре изд. Брокгауза и Эфрона, вследствие краткости не может дать картины последовательного развития вопроса[9]. В хронологически построенном обзоре Грушевского (в главной части повторяющем Куника) мало внимания уделено аргументации каждой теории и недостаточно ярко оттенены особенности главных направлений[10]. Проф. Любавский, обрисовав славяно-балтийскую, автохтонославянскую и готскую теорию, не интересуется другими гипотезами и не останавливается на развитии вопроса11. В подстрочных примечаниях к краткому обзору истории вопроса в труде Багалея охарактеризованы лишь труды Куника, Гедеонова, Иловайского, Томсена, Ключевского и Шахматова[12].


Насколько мне известно, других обзоров не существует, если не считать критических разборов отдельных направлений и библиограф[ических] обзоров, охватывающих небольшие промежутки времени.

Между тем в последнее время все сильнее и сильнее ощущается потребность составления общей сводки всей литературы, посвященной варяжскому вопросу: количество материала настолько увеличилось за последние годы, что без указателя становится трудно разбираться в нем, в результате чего сплошь да рядом происходят недоразумения. Создаются заключения, которые можно найти в старых работах Эверса, Надеждина, Иловайского. Пытаются, напр., выводить русское имя из якобы первоначальной греческой формы, не считаясь с тем, что подобную гипотезу некогда защищал Круг, опровергнутый уже 75 лет тому назад Куником и Гедеоновым. Сравнивают русский Олимп со скандинавским, не интересуясь исследованиями протоиерея Сабинина, который около ста лет тому назад занимался тем же вопросом. Воскрешают хазарскую теорию Эверса, игнорируя столетний труд представителей других направлений. Пишут о варягах в Византии, не посмотрев в работы Васильевского. Если так попадаются впросак известные ученые, то что можно сказать о многочисленных студенческих рефератах и статьях «любителей истории»? Не зная иногда даже представителей «своей теории», они часто не имеют никакого представления о работах исследователей противного лагеря и пытаются часто старыми аргументами доказывать то, что уже давно опровергнуто. Требования, которые когда-то предъявлял Куник исследователям варяжского вопроса, уже давно забылись. Не только без солидных знаний в области германской, финской, литовской, славянской и иранской филологии, но часто без всякой лингвистической подготовки принимаются исследователи за решение филологических вопросов. Вместо нарочитой осторожности в интерпретации исторических источников и в толковании народной традиции - в русской исторической науке господствует, так сказать, какая-то гиперкритическая вакханалия. Аскольд, напр., является не норманном, а тмутараканским князем; его сподвижник Дир оказывается угорским князем, владевшим в Киеве после Аскольда; св. Кирилл едет с проповедью не к хазарам, а в Киев; автором летописи является не Нестор, а Никита Затворник и т. д. Думаю, что этому направлению русской исторической науки не мешало бы применить и к себе слова, которые о. де Кара говорит о гиперкритической школе в изучении истории античных народов: ее выдающиеся качества - «отсутствие оригинальности в существенном содержании и самая безграничная свобода в подстановке собственных мнений и собственных суждений на место и теперь еще уважаемого предания, за уважаемость которого стоят люди, по силе таланта и по обилию учености, конечно, не могущие завидовать кому бы то ни было»[13].


Но, конечно, главным условием на право исследования вопроса о начале русского государства должно быть знакомство со всем тем, что уже сделано в этой области. Обзоры, перечисленные в начале статьи, не дают по этому вопросу исчерпывающих данных. Еще хуже обстоит дело со многими краткими характеристиками варяжского вопроса, попадающимися в учебниках и популярных трудах по русской истории, не только не дающими действительной картины развития вопроса, но часто страдающими значительными и вредными ошибками.

Во-первых, весьма ошибочно мнение, считающее варяго-русский вопрос борьбою объективной науки с ложно понятым патриотизмом. С такой, например], точки зрения рассматривает вопрос столь большой научный авторитет, как профессор] Ф.Успенский, который говорит: «если бы вы спросили меня теперь, к которой школе сам я присоединился бы охотней, я бы ответил: к норманской, хотя не без сожаления. На сторону норманской школы обязывает стать рассудок и логика сохранившихся текстов, но к противоположной школе влечет меня чувство и опасение пожертвовать живой действительностью, наблюдаемой в жизни и деятельности Руси X века»[14]. Мне кажется - патриотический элемент не имел в развитии вопроса такого решающего значения, как это кажется профессору] Успенскому. Бывали, конечно, моменты, когда под влиянием господствовавших политических идей эта научная борьба принимала публицистический характер. Так, напр[имер], заострила борьбу национальная гордость, пробудившаяся в русском обществе после ненавистной немецкой бироновщины, когда поборник славянской теории Ломоносов высказывал опасение, как бы варяжская теория не повредила славе российского народа. В эпоху расцвета славянофильских идей варяжский вопрос обращает на себя внимание всей русской интеллигенции, наполняет исследованиями все научные журналы, попадает на страницы литературных, юмористических и газетных изданий. Коялович в «Истории русского самосознания» провозглашает варяжскую теорию простой антиславянской интригой. В последней трети прошедшего столетия, когда студенческая молодежь стала увлекаться нигилистическими и антинациональными идеями, выступает на защиту национального воспитания наиболее горячий противник норманизма Иловайский. В предисловии к первому тому «Истории России» он пишет: «Я беру русский народ великим туземнъш народом Восточной Европы, не приходившим откуда-то из-за моря в IX веке и не призывавшим к себе чужеземных властителей, а имевшим своих собственных племенных князей...»; «нет сомнения, что в основу нашей национальности и нашего государства положено крепкое, плотное ядро, т. е. могучее славянское племя, которым только и можно объяснить замечательную живучесть и прочность нашего государственного организма». Иловайский обвиняет Куника в отсутствии патриотического чувства; пропагандирует «славянскую теорию» своими гимназическими учебниками; из своих средств назначает премии за лучшие работы, которые бы развивали варяжский вопрос в направлении поставленных им тезисов. Однако, как уже упомянуто, этот патриотический момент доминирует в «варангомахии» только в некоторые, определенные периоды под влиянием политических настроений современности, и не может служить в качестве главной характеристики вопроса. Было бы весьма занятно искать публицистическую, тенденциозно-патриотическую подкладку в антинорманистских трудах немца Эверса, еврея Хвольсона или беспристрастного исследователя Гедеонова.


Во-вторых, еще более ошибочно мнение, считающее норманскую теорию защитницей летописной традиции о призвании варягов, а антинорманскую - теорией автохтонности руси-славян на их теперешней родине. Есть много норманистов, которые отрицают историческую верность летописной традиции; с другой стороны, автохтонность руси-славян исповедуется далеко не всеми антинорманистами. Варяго-русский вопрос - вопрос о начале русского государства - является кардинальным вопросом из истории русской культуры, долженствующим вскрыть действие различных посторонних и местных влияний при образовании русского государства. Антинорманисты в большинстве не отрицали, безусловно, норманского влияния в создании Руси; они лишь предлагали гипотезы о доминирующем значении других влияний: хазарского, угорского, полабско-славянского, автохтонно-славянского, иранского или даже еврейского. Ни Эверс, ни Костомаров, ни Юргевич, ни Щеглов - представители разных антинорманских теорий - не сказали ни слова о автохтонности славяно-руссов. Таким образом, если первая упомянутая ошибка в характеристике варяжского вопроса может быть истолкована как преувеличение важности одной несущественной стороны этой научной борьбы, то вторая ошибка допускает лишь одно объяснение: незнакомство с историей вопроса и легкомысленное желание описать ее без самостоятельного изучения, на основании прежних ошибочных характеристик.

В-третьих, никак не могу согласиться с распространенным мнением о научной ценности антинорманистских трудов. Это общее мнение приводит, например, (со слов Томсена) славист Т.Маретич, который в своей популярной, но очень хорошей книге «Славяне в древности» утверждает, якобы между антинорманистами «кроме единственного (С. Гедеонова) нет ни одного настоящего ученого; все остальные - лишь дилетанты в исторической науке»[15]. Эверса, Костомарова, Юргевича, Антоновича никак нельзя причислять к дилетантам, а по моему мнению, этот эпитет нельзя приложить и к Иловайскому, филологические доказательства которого действительно слабы, но который в области чисто исторических построений руководился строго научными методами и доказал свою большую эрудицию в русской истории прекрасным трудом «История России». Если ему под влиянием горячей любви к родине и пришлось прийти к некоторым ошибочным заключениям, эти ошибки не принесли вреда русской науке, а наоборот, пробудив у других исследователей интерес к новозатронутым вопросам, содействовали появлению ряда интереснейших изысканий в области русских древностей. Некоторые же открытия Иловайского, осветив по-новому различные моменты древнейшей истории Руси, получили всеобщее признание и заставили даже наиболее упорных его противников внести в свои конструкции необходимый корректуры.

Изложенные соображения: важность вопроса с культурно-исторической точки зрения, трудность ориентировки в большом количестве собранного материала и недостаточное знакомство с историей и характером этой научной борьбы, обнаруживающееся во многих трудах по русской истории, побудили меня попытаться предложить новый, по возможности исчерпывающий обзор историографии варяжского вопроса. При этом я не скрываю от себя трудностей такой задачи. Собрания русских книг в научных библиотеках Югославии не обладают многими важными исследованиями из прошлого столетия. Не претендуя на оригинальность, я для характеристики многих старых трудов пользовался материалом из существующих историографических обзоров Гедеонова, Бестужева-Рюмина, Куника, Грушевского, Иконникова, Тарановского, Любавского и других ученых, местами просто пересказывая отрывки из их исследований. Не имея иногда возможности лично ознакомиться с той или иной работой, я все же не колебался цитировать ее по ссылкам, которые находил в других трудах, имея в виду прежде всего регистрацию материала по варяжскому вопросу, что бы облегчило работу будущим исследователям этой научной проблемы. Еще труднее было ознакомиться с трудами, вышедшими во время великой войны [1]* и после неё. За многими справками приходилось обращаться к людям, живущим в более благоприятных для научной работы условиях. Всем им приношу мою сердечную благодарность, а в особенности профессору Александру Львовичу Погодину, моему руководителю в области лингвистики, и профессору Антону Васильевичу Флоровскому, не только предоставившему в мое распоряжение собранный им большой библиографический материал, но взявшему на себя труд просмотреть настоящую работу в черновике и сделавшему мне ряд ценных указаний, которые я постарался использовать. [2]*


Примечания:

1. Каспий. ЗАН. XXVI (1875). С. 697.

2. Отрывки исследований о варяжском вопросе. ЗАН. 1862.I.

3. История России. I (1872).

4. Thomsen. Der Ursprung des russischen Staates. 1879.

5. Krek. Einleitung in die slavische Literaturgeschichte. Grac, 1887.

6. Каспий. ЗАН. XXVI (1875). С. 445 и сл., 687 и сл.

7. История русского самосознания. СПб., 1884.

8. Спор о варягах и начале Руси. Львов, 1887.

9. Большой энциклопед. словарь. Изд. Брокгауза и Эфрона. Статья «Варяжский вопрос».

10. История Украины. Русское издание 1911 г. С. 370-384 и 602-624; немецкое издание 1907 г.; 3-е украинское - 1923 г.

11. Древняя русская история до конца XVI века. М., 1918.

12. Русская история. I. М., 1914. Гл. VII.

13. De Сага. Gli Hethei Pelasgi. Roma III. 1902. С. 5.Русская история. I. М., 1914. Гл. VII.

14. Русь и Византия в X веке. Одесса, 1888. С. 13.

15. Maretić. Slaveni u davnini. Zagreb, 1899. С. 307.

(обратно)


II

Известно, как рассказывает о начале русского государства «Повесть временных лет». Под 860-м годом она упоминает, что «имаху дань варязи, приходяще из заморья, на чюди и на словенех, на мерях и на всех кривичах». Через год после этого, в 862-м году «изгнаша варягы за море, и не даша им дани, и почаша сами в собе володети, и не бе в них правды, и въста род на род; и быша усобице в них, и воевати сами на ся почаша, и ркоша: поищем сами в собе князя, иже бы володел нами и рядил по ряду по праву. Идоша за море к варягом, к руси, сице бо звахуть ты варягы русь, яко се друзии зовутся свее, друзии же урмани, аньгляне, инеи и готе; тако и си. Ркоша руси[16] чудь, словене, кривичи и вси: земля наша велика и обилна, а наряда в ней нет; да пойдете княжит и володеть нами. И избрашася трие брата с роды своими и пояша по собе всю русь, и придоша к словеном первее. И срубиша город Ладогу и седе старейшин в Ладозе Рюрик, а другии Синеус на Белеозере, а третей Трувор в Изборьсце. И от тех варяг прозвася Руская земля. По дъвою же лету умре Синеус и брат его Трувор; и прия Рюрик власть всю один, и пришед к Ильменю, и сруби город над Волховом, и прозваша и Новгород, и седе ту княжа и раздая мужем своим волости и городы рубити: овому Польтеск, овому Ростов, другому Бело-озеро, и по тем городом суть находнице варязи, - первии населници в Новгороде словени, и в Полотске кривичи, Ростове - меряне, Белеозере - весь, Муроме - мурома; и теми всеми обладаше Рюрик»[17].

Другая версия этого рассказа, находящаяся в Лаврентьевской летописи, не упоминает о первоначальном поселении Рюрика в Ладоге, а прямо приводит его в Новгород. В соответствии с этим и фраза о прозвании Русской земли «от варяг» поясняется подробнее: «от тех прозвася Руская земля новугородьци: они суть людье новугородьци от рода варяжска, прежде бо беша словени»[18].


Существуют и другие версии предания, сохранившиеся в позднейших источниках, приводящие некоторые детали события. Так утерянная, но находившаяся до того в руках Татищева Иоакимовская летопись, рассказывая о совещании новгородцев перед выбором князя, называет старца Гостомысла, подавшего совет об избрании варяжских государей, упоминает о притеснениях новгородцев призванными варягами, о вызванном этим бунте местного населения под руководством Вадима Храброго и о подавлении восстания Рюриком[19].

Это разногласие вариантов летописной традиции о начале русского государства с несомненностью указывает на то, что первоначальное предание дошло до нас не в чистом виде, а в позднейших переработках, и, следовательно, нуждается в критическом исследовании. Не останавливаясь на различных подробностях приведенной легенды, не трудно разобрать ее простейшую канву: междоусобия финских и славянских племен, занимавших в IX-м веке северные пределы России; подчинение их варягами из-за моря, собиравшими с них дань; бунт и освобождение от варягов, и вскоре после этого основание «русью» княжества, охватившего северную Россию.


Если поверить этой легенде, то вопрос об образовании русского государства сведется к двум вопросам: кто такие - варяги, и что такое - русь.

Относительно первых летописи известно, что они живут по берегам Варяжского моря[20], под которым разумеет Балтийское море[21]. К варягам летописец причисляет шведов (свей), норманнов (урмане), англов, готов, римлян, франков и некоторые другие племена[22], но обычно разумеет под ними только скандинавские народы, чаще же всего называет именем варягов шведские, норвежские и датские дружины, являвшиеся на службу к русским князьям и византийским императорам, известные в Царьграде и на востоке под тем же именем варангов (Βάραγγοι))[23]. Позднее на Руси варягами называли всех «немцев», и иногда - католиков (вера варяжская = вера латинская).

Запутаннее оказывается вопрос о имени «русь». Иногда оно употребляется как имя одного из варяжских племен[24], в некоторых случаях означает территорию Киевского княжества[25], иной раз - территорию всей славянской России[26], наконец, иногда различаются варяги, русь и славянские племена[27]. Летописец, следовательно, употребляет это имя в различном смысле[28], а утверждает, что оно пришло в Россию вместе с варягами: «А словенеск язык и рускый один, от варяг бо прозвашася Русью, а первее беша словене».

Кроме этого летописного толкования русского имени можно указать и на другие, также явившиеся в глубокой древности.


Симеон Логофет (X в.) говорит, что русские получили свое имя от некоего храброго Роса, освободившего их от тяжелого ярма какого-то народа[29]. Польский историк ХIII-го века Богухвал рассказывает о вышедших из Паннонии Лехе, Чехе и Русе - предках истоименных славянских народов[30]. Через Чехию эта легенда перешла к южным славянам, перенесшим место первоначального пребывания Чеха, Леха и Руса на Балканский полуостров[31]. Русские народные сказки также знают Славяна и Руса[32]. Густынская летопись упоминает о князе Русе, сыне Лехове[33].

Арабская традиция ХII-го века выводила руссов от Руса, одного из сыновей Иоафета, внука Ноя[34], или «от города Русии, который находится на северном берегу моря, названного по их имени» (Русское море = Черное море)[35].

Лев Диакон Калойский (во второй половине Х-го века), рассказывая о руссах Святослава, ставит их в связь с народом Гога и Магога, подданными князя Роша[36], о котором говорит пророк Иезекииль[37]. Эта традиция позднее появляется в Польше[38], откуда переходит в Россию, где ее приводит Густынская летопись и некоторые другие источники[39].

Лиутпранд в половине Х-го века говорит, что русь - племя, «quam a qualitate corporis Graeci vocant rusios» (ρούσιοι)[40]. И эта традиция известна была на Руси. В XVII-м веке вторая редакция русского хронографа 1617-го года утверждала, что «русы от русых волос» имеют свое имя[41].


Густынская летопись упоминает, что некие люди выводят имя руси «от реки глаголемыя Рось»[42]. Эту традицию записал и сын Ивана Грозного, царевич Иван в своей приписке на рукописи службы св. Антонию Сийскому[43]. Воскресенская летопись ставит русское имя в связь с рекой Русой, впадающей в озеро Ильмень[44].

В XVI-м столетии один московский человек доказывал Герберштейну, что имя «Россия» происходит от слова «розсеяние»[45].

Была попытка выводить русь и из Пруссии, как это видно из Воскресенской летописи[46]. В связи с этим стоит и генеалогическая теория, выводившая род великих князей московских от Пруса, брата Цезаря.

Некоторые русские книжники XVI-ro столетия искали предков руси в роксоланах классической древности. Эта гипотеза была известна и англичанину Флетчеру, бывавшему в Москве в конце XVI-ro века[47].

Была даже и попытка отождествления руси с тюрками - куманами. Сербский перевод Паралипомена Зонары 1344 г., рассказывая об осаде Константинополя русью в 860-м году, говорит: «родь же нарицаемы руси, кумане сущи, живяху во Евксине, и начеше пленовати страну рымскую...»[48].

В общем же до XVIII-го века господствовала традиция Начальной летописи [3]*, считавшая русь варягами, а в последних видевшая шведов. Так, новгородцы в Смутное время, приглашая шведского королевича на московский престол, писали шведам: «А прежние государи наши и корень их царской от них же варяжскаго княжения, от Рюрика и до великаго государя Федора Ивановича был»[49]. [4]*


Таким образом, неопределенность летописи в употреблении имени русь и обилие разногласных толкований его в древности, давно уже обратили на себя внимание русской научной исторической и филологической мысли, создавшей уже в эпоху Средневековья почти все те гипотезы о начале русского государства, которые с таким ожесточением боролись в течение XVIII-го и XIX-го веков, да и сейчас еще не пришли к окончательному соглашению. Насколько этот вопрос привлекал внимание старых книжников, видно из следующих слов «Всемирной хроники» Мартина Вельского: «Всяко писали старые философы, которые всегда прозывали Москву серматы, и так Москву не от роду ее прозывают Москвою, развее от реки Москвы и от места, которое прозывают Москвою, а суть они прямая Русь, и никаторые чаяли, что они вышли от Руса брата Лехового, некоторы есть место Руса недалече от Новаграда, и потому чают, что от того места Рус прозвалася, а иные говорят, что лицом русы, и потому так зовут, а иные чают, что роксоляне, а московские люди тому не верят»[50]. Обилие теорий уже в XV-м веке засвидетельствовано польским историком Длугошем, приметившим, что «scriptorum de origine Ruthenorum varietas plus obnunbilat eorum originem quam declarat»[51].

Естественно, что варяжский вопрос должен был возбудить нарочитую научную любознательность, как только в России родилось критическое изучение истории. Для решения вопроса о начале руси ученые обратились к иностранным источникам, что-либо говорящим о руси и варягах, исследовали лингвистический материал, поставили «призвание варягов» в связь с норманской колонизацией вообще и т. п. Различные способы интерпретации источников и толкования филологических данных вызвали появление целого ряда научных теорий варяжского вопроса.


Примечания:

16. В некоторых редакциях стоит: «ркоша русь, чудь, словене...», чем совершенно меняется смысл фразы: русь оказывается среди племен, призывавших варягов.

17. Ипатьевская летопись в издании ПСРЛ. Т. II. Пг„ 1923. С. 15.

18. ПСРЛ. I. Л., 1926. С. 19.

19. Татищев. История Российская. Кн. 1-я. М., 1768. Ср.: Никоновская летопись (ПСРЛ. IX. 1862. С. 9).

20. «Ляхове же и пруси и чудь приседять к морю Варяжскому. По сему же морю седят варязи семо к востоку до предела Симова, по тому же морю седят к западу до земли Англянске и до Волошьски. Афетово же колено и то: варязи, свей, урмане, готе, русь, англяне, галичане, волохове, римляне, немци, корлязи, венедици, фрягове и прочии приседять от запада к полуденью и съседятся с племенем Хамовым». Ипат. лет. (Изд. 1923). С. 4.

21. «Бе путь из варяг в грекы, и из грьк по Днепру, верх Днепра волок до Ловоти, по Ловоти внити в Илмень озеро великое из негоже озера потечет Волхов и втечет в озеро Великое Ново, и того озера внидет устье в море Варяжское и по тому морю внити даже и до Рима. Днепр бо потече из Волховьскаго леса и потечеть на полъдне, а Двина из того же леса потечетъ, а идеть на полунощье и внидет в море Варяжъское; из того леса потече Волга на въсток». Ibid. 6-7.

22. См. примечание 20.

23. Византийские императоры в Х-м веке содержали гвардию из «варангов», - большею частью наемников из Норвегии. Возвращаясь на родину, эти витязи рассказывали дома о своих приключениях и подвигах. Северные саги сохранили такие рассказы о путешествиях «верингов» (как они назывались в Норвегии) в Гардарики - Россию, Холмгард - область новгородских славян, Кенугард - Киев и Миклигард - Константинополь.

24. «Сице бо звахуть ты варягы русь, яко се друзии зовутся свее, друзии же урмани, аньгляне, инеи и готе; тако и си» (Ипат. лет. 15).

25. «Поляне, яже ныне зовомая русь» (Ипат. л. 19). О киевском боярине Петре летопись говорит: «поеха муж руськый, объимав вся волости» (ibid. 72); о киевском князе Игоре древляне говорят: «се руского князя убихом» (ibid. 45). О путешествии новгородского архиепископа Нифонта в Киев летопись рассказывает: «Иде архиепископ новъгородьскыи Нифонт в Русь» (Новгород, летоп. под 1149 годом). О войне Юрия Долгорукого на Киев: «В тоже лето поиде Гюрги... в Русь» (ЛЛ под 1152 г.). Много других примеров см. у Грушевского «Киевская Русь». СПб., 1911.1. 473 и сл.

26. 26 «Се бо такмо словенеск язык в Руси: поляне, деревляне, ноугородьци, полочане, дреговичи, север, бужане, зане седять по Бугу, после же волыняне; а се суть инии языци, иже дань дают Руси: чудь, весь, меря, мурома, черемись, мордва, пермь, печера, ямь, литва, зимегола, корсь, нерома, либь...» (Ипат. л. 9). Ярослав по смерти Мстислава «бысть единовластечь Русской земли» (ibid. 137.) ЛЛ о том же говорит: «бе володея един в Руси».

27. «Игорь же совкупив воя многы: варягы и русь и поляны и словены и кривичи и теверцы и перенеги» (Ипат. л. 36). Ярослав «множество совокупи руси, варягы и словены» (ibid. 129).

28. О разных значениях имени русь см.: Гедеонов. Отрывки исследований о варяжском вопросе (ЗАН. 1862. I. С. 31-43); Падалка. О происхождении и значении имени Русь (Реферат на 15 археол. съезде в Новгороде 1911 г.).

29. «'Ρώς δέ οί και ΔρομΤται φερώνυμοι άπό ' Ρώς τινός σφοδρού, διαδραμόντες άπηχ-ήματα των χρησαμένων [έξ υποθήκης ήθ-εοκλυτίας τινός], και ύπερσχόντων αυτούς, έπικέκληνται». Simeon Mag. ed. Bonn. 707. Куник считал этого князя Роса Рюриком (Berufung... II. 409-421,495. См. также: Гедеонов. Отрывки... I. 31-43).

30. «Ех hiis itaque Pannoniis tres fratres, filii Pan, principis Pannoniorum, natifuere: quorum primogenitus Lech, alter Rus, tercius Czech nomina habuerunt». Boguph. ap. Sommersb. II. 19. О судьбе этой легенды см. А. Флоровского. Легенда о Чехе, Лехе и Русе в истории славянских изучений (реферат на 1-м съезде славянских филологов в Праге, 1929).

31. В первый раз эта традиция в хорватской литературе упомянута у Фауста Вранчича (Faust Vrancic) в книге «Život nikoliko izabranih divic. U Rimu, 1606». В конце XVII-го века Павел Витезович в хронике под 650 годом после P. X. пишет: «okolu ovoga vremena nikoteri bote, da su tri brata Čeh, Leh i Rus, hrvatska gospoda zaradi ljudomorstva s vnogimi prijateljmi, slugami i podložniki prik Dravé i Dunaja otišli, i Čeh - Češko, Leh - leško, aliti poljsko, a Rus rusko kraljestvo zasadili» {Maretić. Slaveni u davnini. Zagreb, 1889. S. 27-28; статья V. Klaica в журнале «Vienac». 1889. S. 92. Шишић. Име Хрват и Србин. Годишњица Н.Чупића. Књ. XXXV. Београд, 1922. 35-51).

32. См.: Карамзин. История государства Российского. I. Прим. 70 и 91.

33. Прибавление к Ипатьевской летописи. Изд. 1871 г. С. 236.

34. Frähn. Ibn Fosclan's und anderer Araber... Berichte. Petrop., 1827. S. 27.

35. Ibid.

36. «διι δέ το έθνος άπονε νοημενον, και μάχιμον, και κραταιόν, πάσι τοις δμόροις έπιτιθέμενον εθνεσι, μαρτυροΰσι πολλοί, καϊ ό θειός δέ 'Ιεζεκιήλ, μνήμην τούτου ποιούμενος έν οις ταΰτά φησιν 'Ιδού έγώ έπάγω έπϊ σέ τον Γώγ καϊ Μαγώγ, άρχοντα 'Ρώς'». Leo Diaconis. Historia. Migne. Patrologia. Series graeca. CXVII. 1864. P. 873-874. Возможно, что сближение руси с князем Рошем явилось и ранее (у патриарха Фотия, или в житии св. Георгия Амастридского).

37. 38, 2 «...обрати лице твое к Гогу в земле Магог, князю Роша, Мешеха и Фу вала». 38,3 Г «...вот Я на тебя, Гог, князь Роша, 39 I Мешеха и Фувала». (Толковая библия... изд. преемников А.Лопухина. Т. VI. СПб., 1909 С. 445-446, 450).

38. Stanislai Sarnicii Annales. Cracoviae, MDLXXXVII.

39. Например, Синопсис (Изд. СПб., 1846.

С. 8-9): «Наипаче и Божественное писание от пророчества Иезекиилева во главе 38 и 39 имя тое россов приличие изъявляет, нарицающе князя Росска». Историю вопроса о связи русского имени с князем Рошем см. у А.Флоровского. Князь Рош у пророка Иезекииля (Сб. в честь на В. Златарски. София, 1925).

40. MGN SS. III. 831.

41. Иконников. Опыт русской историографии. Т. 2. Ч. 2. С. 1412.

42. Прибавление к Ипат. летописи. Изд. 1871. С. 236.

43. «Приписано бысть сие... многогрешным Иваном, во второе по первом писатели, колена Августова, от племени варяжскаго, родом русина, близь восточныя страны, межь предел славеньских и варяжских и агаряньских, иже нарицается Русь по реце Русе» (цитирую по Карамзину. Ист. госуд. Росс. IX. Прим. 612, так как издания Тупикова нельзя было получить).

44. «И пришедше словени, от озера Ладогскаго седоша около озера Ильменя, и нарекошася Русь, реки ради Руссы, еже впадает в озеро» (ПСРЛ. VII).

45. Rerum Moscovit. comment (Русский пер. А. Малеина «Бар. Герберштейн. Записки о московских делах». СПб., 1908). Варягов Герберштейн считал ваграми - жителями Вагирской провинции.

46. «И послы новгородские шедше во Прусскую землю, обретоша князя Рюрика, от рода римска царя Августа, и молиша его дабы шел княжити к ним... И приидоша от немець три брата с роды своими... И от тех варяг находницех прозвашася Русь» (ПСРЛ. VII. С. 268).

47. Русский перевод К.Оболенского «Флетчер. О государстве русском». СПб., 1905. С. 1.

48. Kačanovskij. Iz srpsko-slovenskoga prievoda bizant. ljetop. I. Zonare (Starine. Knj. XIV. S. 138-139). Но русско-славянская редакция этого памятника различает русь от половцев: «руси иже и кумание живеху во Евксинопонте...» (ЧОИДР. 1847. № 1.С. 99-103).

49. ДАИ. Т. I. № 162.

50. Иконников. Опыт русской историографии. 2-я половина II-го тома. С. 1412- 1413.ДАИ. Т. I. № 162.

51. Dlugossi Historia. Ed. Przezdiecki. I. 29.

(обратно)


III

Начало научного изучения варяжского вопроса стоит в связи с основанием в Петрограде Академии наук, куда были приглашены иностранные, главным образом, немецкие ученые.

Из них первый Готтлиб Зигфрид Байер (1694-1738) научно обосновал норманскую теорию[52]. Он изучил летопись и поставил с нею в связь иностранные источники: Бертинские анналы, рассказывающие под 839-м годом о прибытии в Ингельгейм из Константинополя людей, пробиравшихся окружным путем к себе на родину, называвших себя именем «Rhos», утверждавших, что их государь зовется «hacanus», и оказавшихся по наведенным справкам «gentis sueonum»[53]; Константина Порфирородного, который, описывая края на севере Черного моря, различает руссов от славян и, рассказывая о днепровских порогах, приводит их славянские и русские названия, причем последние легче всего объясняются из скандинавских языков[54]; Лиутпранда, который на основании слов своего отчима, бывшего послом в Константинополе в середине Х-го века и видевшего там русских, говорит, что Византия имеет на севере соседями мадьяров, печенегов, хазар и «Rusios, quos alio nomine Nordmannos appellamus»[55], и в другом месте: «gens quedam est sub aquilonis parte constituta, quam a qualitate corporis Graeci vocant rusios (ρούσιοι), nos vero a positione loci nominamus nordmannos lingua quippe Teutonum nord-aquilo, nam autem dicitur homo, unde et nordmannos aquilonares homines dicere possumus»[56]; византийские источники, рассказывающие о служивших в Константинополе скандинавских наемных дружинниках, называвшихся Βάραγγοι; скандинавские саги, описывающие путешествия на восток норвежских викингов, называемых «Vaeringi». Эти исследования привели Байера к заключению, что «варяги русских летописей были люди благородного происхождения из Скандинавии и Дании, служили на жалованьи у русских, были их сподвижниками в войне, сопровождателями их царей, сберегателями их границ; были они тоже допущены и к гражданским чинам и должностям», и что «по ним русские летописи - называют варягами всех вообще шведов, готландцев, норвежцев и датчан»[57]. Однако, отождествив русских варягов и византийских варангов с норвежскими «Vaeringi» (каковой термин Байер выводил из германских слов waerija - защита, warda - беречь), он обратил внимание на то, что в самой Швеции этого термина не существовало, почему склонился к мысли считать его поэтическим прозвищем. За Байером следовали другие «ученые немцы»: Бьорнер, Петреюс, Г.Ф.Миллер, собиравший и издававший русские исторические документы, Шлецер и другие. [5]*


В 1749-м году Миллер приготовил для торжественного заседания Академии наук в день тезоименитства императрицы речь «Origines gentis et nominis Russorum», напечатанную на латинском и русском языках, в которой, отвергая связь русского имени с роксоланами, стал на точку зрения норманского происхождения руси. При дворе узнали, что Миллер, подкрепляя мнение Байера, выводит русский народ из Скандинавии, и так как в то время отношения со шведами были неприязненными, то мнение Миллера показалось оскорбительным для чести государства. Академикам было указом предписано судить ее, для чего специалисты должны были представить рецензии, положившие начало двухсотлетней ожесточенной полемике. Знаменитый М.В.Ломоносов (1711-1765), в своей рецензии опровергая тезисы Миллера, отрицавшего происхождение «россиян» от роксолан, не ограничился лишь научными доводами, а присоединил к этому опасение, «не предосудительно ли славе российского народа будет, ежели его происхождение и имя положить толь поздно, а откинуть старинное, в чем другие народы себе чести и славы ищут», и что «ежели положить, что Рюрик и его потомки, владевшие в России, были шведского рода, то не будут ли из того выводить какого опасного следствия»[58].


В.К.Тредьяковский, отчасти из личного нерасположения к Ломоносову, высказался за принятие тезисов Миллера, указав все же, что автор должен кое-что «переменить, исправить, умягчить, выцветать», ибо «благопристойность и предосторожность требуют, чтобы правда была предлагаема некоторым приятнейшим образом»[59]. Другие академики выступили против Миллера значительно резче. Крекшин и Шумахер распускали слухи о вреде, который может причинить издание речи. Струбе и Фишер в своих рецензиях возражали на каждую страницу доклада. В результате диссертацию запретили[60], а Миллер от огорчений заболел. В конце концов ему пришлось согласиться, что варяго-руссы могли быть роксоланы, но лишь в смысле Равенского географа, который говорит: «item juxta Oceanum est patria, qui dicitur Roxalanorum» (pag. 150).

Так родилось варягоборство, вначале принявшее характер не столько научной полемики, сколько ставшее борьбою за национальную честь. Горячность, высказанная представителями разных направлений в защите своих мнений, объясняет как появление увлечений в научных построениях, так и особую обидчивость в национальном вопросе. Так, когда вышла русская грамматика Шлецера, выводившего, например, слово боярин от барана, князь от Knecht, дева от Dieb, tief или tiffe (сука), Ломоносов, осуждая подобный метод изучения русского языка, писал: «из сего должно заключить, какие гнусные пакости может наколобродить в российских древностях такая, припущенная к ним скотина»[61]. В противоположность этому Ломоносов сам стал писать по желанию императрицы Елизаветы Петровны «Древнюю Российскую историю». В первой части этого труда - «о России прежде Рюрика» - рассматривая множество свидетельств источников и критикуя мнения других ученых, Ломоносов доказывает, что русь - это славяне из Восточной Пруссии, с реки Немана, который в своем нижнем течении назывался Русой. Отсюда, от единоплеменных латышей, Новгород без стыда мог требовать себе владетелей, доказательство чему дает Степенная книга, утверждающая, что «Рюрик иже прииде от варяг... бе от племени Прусова, по его же имени Прусская земля именуется, и егда живяху за морем, варяги именовахуся»[62]. Относительно термина «варяг» Ломоносов пришел к заключению, что «неправильно рассуждает, кто варяжское имя приписывает одному народу. Многие сильные доказательства уверяют, что они от различных имен и языков состояли и только одним соединялись, - обыкновенным тогда по морям разбоем»[63].


Другим противником норманизма был упомянутый уже В.К.Тредьяковский, написавший в 1758 году[64] «Три рассуждения о трех главнейших древностях российских; а именно: 1) о первенстве словенского языка перед тевтоническим; 2) о первоначалии россов; 3) о варягах-руссах». Там он выступает против Георгия Валлина, епископа Готенбургского, написавшего в актах королевского Упсальского общества трактат о шведском происхождении варягов; против Филиппа Бриеция д'Аббевиля, который в «Параллели старой и новой географии», говоря о Московии, выводил варягов из Дании; против Байера, Миллера и его академических судей. Разбирая в своих трех рассуждениях три рассуждения Байера (De Scythiae situ, Origines Russicae и De Varagis), Тредьяковский, подобно Ломоносову, подходит к вопросу с точки зрения национальной гордости. «Возможно ль, говоря откровенно, и достойно ль пребыть своим бездейственным, при чужих пререкающем усильствии, да и не стремиться к исторжению отъемлемаго у нас не по праву...». Он не отрицает, что «датчане, шведы, норвежцы и скандинавцы были варяги», но утверждает, что «не от сих варягов были великие князья наши». У Нестора варяги отождествлены с целым Афетовым коленом - это имя обнимает все западные народы, в числе которых упомянута и русь, не тождественная со шведами или датчанами. «Варяги-русы, а от них прибывшие царствовать государи наши в Великую Россию были звания словенского, рода словенского и словенского языка». Чрезвычайно занятное «рассуждение о первенстве словенского языка перед тевтоническим», заключающее примеры словообразования западноевропейских терминов из славянских корней, как, по-моему, справедливо полагал Венелин, представляет очень остроумную пародию на словопроизводство Байера и Шлецера.


В это время рождается и финская теория, впервые высказанная В.Н.Татищевым в первом томе «Истории Российской», которую он в 1739-м году привез в Россию. Этот труд, являющийся, собственно говоря, лишь сводом летописей, представляет особую ценность ввиду того, что в руках Татищева находились некоторые, утерянные впоследствии, источники, между прочим Иоакимовская летопись, сообщающая данные о Гостомысле, варяжских притеснениях, бунте Вадима Храброго и т. д. Сопоставляя данные различных источников по вопросу о начале русского государства, Татищев пришел к выводу, что упоминаемые летописью руссы, давшие восточным славянам династию Рюриковичей, были финны. Доказательство этому Татищев видит в том, что в Финляндии существует гора, называемая Русскою; что жители там имеют по большей части русые волосы; что Ладожское озеро на финском языке называется Русским морем. Отсюда - из за Ладожского озера были призваны Новгородом первые русские князья[65].

Гипотеза Татищева нашла себе защитника в лице И.Н. Болтина. Когда в 1787-м году вышла книга Леклерка «Histoire phisique, morale, civile et politique de la Russie ancienne et moderne», сделавшаяся весьма популярной вследствие легкого, приятного изложения, а резко отзывавшаяся о дикости нравов древних славян, варварстве первых русских князей, сухости русских летописей и неспособности русского языка к выражению сложных понятий, генерал И.Н. Болтин выступил против Леклерка, издав в 1788-м году два тома критических примечаний на его книгу. Задев в этом исследовании попутно и историка кн. М.М. Щербатова, Болтин вызвал возражения последнего, породившие между ними оживленную полемику. В этих трудах Болтин выступил с требованием строгой исторической критики при пользовании источниками; он смеется над доверием к Никоновской летописи и другим позднейшим источникам; исключает из числа исторических источников легендарные предания. В вопросе о начале Руси Болтин развивает мысль Татищева о том, что под Варяжским морем летописей нужно разуметь Ладожское озеро и что в древнейших варягах следует предполагать финнов, короли которых до Рюрика владели славянами. Особенно решительно восстает Болтин против мнения Леклерка о дикости древней Руси, доказывая, что уже в глубокой древности Восточная Европа была вовлечена в сферу мировой культуры, поддерживая торговые связи с отдаленнейшими центрами современной цивилизации, включительно до Индии[66].

Однако до конца XVIII-го века в исторической науке господствовала норманская школа. В этом направлении разрабатывают вопрос о начале Руси Струбе, Тунман, Стриттер, Нарушкевич и особенно - Шлецер.


Современник Ломоносова, академик Ф.Г.Струбе, наиболее жестоко критиковавший доклад Миллера, в сущности, расходился с ним лишь в частностях, признавая норманское происхождение руси. Его работа «О древних руссах», написанная в 1753, а напечатанная в 1785-м году, состоит из четырех исследований: 1) об отдельном существовании древней руси, 2) о жилищах древней руси, 3) о происхождении древних россиян и 4) о некоторых исторических событиях, относящихся к древним россиянам. На основании изучения северных источников Струбе отождествил руссов с «Rises» - великанами исландских саг. Их земля - страна великанов - Risaland простиралась от Балтийского моря до Северного Ледовитого океана и Белого моря; жители ее варяги-русь тождественны с готфами-роксоланами, которых Страбон помещает на далеком севере. Южнее Руси - от Торнео до Ладожского озера - находилась область Гардарикия; в Финляндии - Кенугардия. Основав среди славян русское государство, варяги-норманны принесли сюда начатки культуры: в славянском Перуне Струбе видит германского бога Тора; Русская Правда является перенесенным к славянам древнескандинавским законом. Здесь предлагается и толкование русских имен днепровских порогов у Константина Порфирогенета с помощью скандинавских языков[67].

Важное значение имели труды Стриттера, собиравшего известия византийских источников о древней руси[68], а в особенности исследования Тунманна, нашедшего подтверждение летописной легенды о призвании славянскими и финскими племенами руси из Швеции в том лингвистическом факте, что финны до сих пор называют шведов именем Ruotsi, из которого вполне правильно выводится славянская форма «русь». Не устранив затруднений, которые представляло для норманской теории отсутствие указаний на существование в Швеции племени «русь», якобы давшего династию восточным славянам, указанный факт дал норманской теории твердую научную опору, так что и до настоящего времени он остается важнейшим аргументом для доказательства скандинавского происхождения руси[69].

Однако наибольшее значение имели труды Шлецера, родоначальника так называемого «ультранорманизма». Воспитанный в Геттингене, где в то время существовала научная школа, предшественница историко-юридической школы, требовавшая полной объективности и строго-критических приемов при исторических исследованиях, Шлецер перенес в Россию методологические требования этого направления и свои научные воззрения образовал под влиянием геттингенской исторической школы. Одним из таких воззрений было представление об особой роли германцев, в частности, норманнов, в развитии правовой и политической культуры в Европе. Представление о такой, особой роли германцев, впервые высказанное Тацитом, противопоставлявшим здоровые и твердые начала германского быта римской испорченности, при посредстве гуманистов перешло в литературу нового века и получило особую популярность в XVIII-м веке, проникнутом верой в созидательное всемогущество законодателя (верой, получившей столь широкое применение в теории просвещенного абсолютизма). Особую популярность приобрело это воззрение с тех пор, как Монтескье провозгласил германское народное вече эпохи Тацита[70] зародышем, из которого развилось сословное представительство[71]. При этом Монтескье особенно восхваляет скандинавов за то, что они своими походами разнесли благодетельные начала демократии вне границ прежней Германии. Они «могут быть поставлены над всеми народами мира... они были источник европейской свободы, то есть почти всей той свободы, которая теперь существует у людей»[72]. Особенно популярным учение Монтескье было в Геттингене, где его и воспринял Шлецер.


Уже в вышедшем в 1769-м году учебнике русской истории Шлецер нападал на бредни прежних писателей о происхождении славян из Трои, а Рюрика от Августа; когда же Болтин провозгласил древних руссов финнами и выступил с мнением о культурности восточных славян до прибытия Рюрика, Шлецер поставил своей задачей написать исчерпывающее исследование об источниках древнейшей русской истории, результатом чего явился пятитомный труд «Нестор», положивший начало критическому методу в русской историографии[73]. В этом труде Шлецер восстал против патриотических искажений исторических фактов: «первый закон истории - не говорить ничего ложного. Лучше не знать, чем быть обманутым». Процесс образования русского государства представляется ему аналогичным тому, который происходил в Западной Европе - как следствие завоевания восточных славян германским племенем. До этого события - до половины IX века - Восточно-Европейская равнина была в культурном отношении «tabula rasa». В лесах «зверинским образом» жили дикие люди - славяне, финны и литовцы - не имевшие ни развитой религии, ни богослужения, ни правовых установлений, ни гражданского устройства, ни ремесел, ни торговли. Первые начатки цивилизации явились в этой культурной пустыне с норманнами-завоевателями, принесшими из Скандинавии свою веру, мифологию, право, семейные обычаи и т.д. Русь - шведское племя, доказательством чему служит финский термин Ruotsi, которым финны называют всех шведов. Шлецер дополнил гипотезу Тунманна, указав на связь термина Ruotsi со шведским словом Roslagen, как называется часть шведской береговой полосы области Упланда на Балтийском море, напротив Финского залива[74]. [6]* Легенда о призвании варягов - вымысел. В России, как и во всей остальной Европе, произошло завоевание, разделившее население ее на победителей и побежденных. Германцы принесли свой порядок, феодальное устройство, смесь языка, новое законодательство. Так как, по летописи, пришла «вся русь», то влияние ее на славян должно было быть очень сильно, следы чего Шлецер старается открыть во всех сторонах древнерусской культуры. Русская Правда оказывается скандинавским законом; даже в древнем быту Новгорода Шлецер видит подражание устройству ганзейских городов[75].


Примечания:

52. De adm. imp. Cap. 9. Первый порог называется Έσσουπή, что по-русски и по-славянски значит «не спи»; второй порог по-русски "Ουλβορσί, по-славянски Όστροβνίπραχ, что значит «остров порога»; третий порог большой по-русски Άειφαρ, по-славянски Νεασήτ, потому что неясыти (пеликаны) скрываются в камнях порога; четвертый порог - по-славянски Γελανδρί, что значит «шум порога» (ήχος φραγμού); пятый порог - по-русски Βαρουφόρος, по-славянски Βουλνηπράχ, так как делает большой залив; шестой порог - по-русски Λεάντι, по-славянски Βερούτζη, т. е. кипение воды; седьмой порог - по-русски Στρούβουν, по-славянски Ναπρέζη, что значит «малый порог».

55. MGN SS. III, 227.

56. Ibid. 331.

57. Bayeri. Opusc. P. 343.

58. Пекарский П. История Академии наук. II. С. 906.

59. Там же. 347; Петухов Е. Русская литература. Новый период. Юрьев, 1914, 136.

60. Тредьяковский впоследствии в «рассуждении о варягах-руссах» писал о ней: «Речь, сочиненная им 1749 года на слово публичному собранию, напечатанная, но в дело непроизведенная: ибо, освидетельствованная всеми членами академическими, нашлась, что как исполнена неправости в разуме, так и ни к чему годности в слоге» (С. 200).

61. Записка Ломоносова о русской грамматике Шлецера.

62. Степенная книга. I, 7 и 77.

63. Древняя Российская история. СПб., 1766. С. 41. Вторично издана под редакцией Сухомлинова в «Сочинениях». Т. V. С. 242-370. О Ломоносове как историке см.: Тихомиров А.И. О трудах М.В.Ломоносова по русской истории. ЖМНП. 1912. IX.

64. Напечатано после его смерти, в 1773 году.

65. История Российская. I. С. 390 и др.

66. Болтин И.Н. Примечания на историю древния и нынешния России Леклерка. 2 части. СПб., 1788; Критические примечания на историю кн. Щербатова. 2 части. СПб., 1793-94 (вышло по смерти автора).

67. Strube de Pirmont. Dissertations sur les anciens Russes. SPb., 1775 (русский перевод Павловского 1791 г.); Discours sur lorigine et les changement des lois russiens. SPb., 1766.

68. Stritter. Memoriae populorum... e scriptoribus historiae Bizantinae erute et digeste. 41. Petrop., 1771-1779.

69. Thunmann J. Untersuchungen über die älteste Geschichte der östlichen Völker, 1774; Untersuchungen über die älteste Geschichte der nördischen Völker, 1772.

70. «De minoribus rebus principes consultant, de maioribus omnes; ita tamen ut ea quoque, quorum penes plebem arbitrium est, apud principes pertractenture». Tac. Germania. Cap. XI.

71. «Si l'on veut lire l'admirable ouvrage de Tacite sur les moeurs des Germains, on verra que c'est d'eux queles Anglais ont tiré l' idée de leur gouvernement politique. Ce beaux système a été trouvé dans les bois». De l'esprit des lois. 1748. Livre XI. Chap. VI.

72. Ibid. Livre XVII. Chap. V. См. отрывок о априорных тезисах норманской теории в книге проф. Тарановского «Увод у ис-Topjy словенских права». Београд, 1923. С. 82-84.

73. «Этот летописец был роковым для историков XVIII-го века: на нем совершали пробу начинавшие трудиться; его выставляли идеалом, увлеченные трудом; на нем поверяли свои ошибки и делали еще большие; с него начинали дело и им закончилась обработка русской истории XVIII века». Иконников В. Очерк разработки русской истории в XVIII веке. Харьков, 1867. С. 27.

74. Nestor. I. Cap. XIX.

75. Schlözer. Nestor. 5 t. 1802-1809. Русский перевод Языкова в СПб., 1819.

(обратно)


IV

Но уже первые попытки научного аргументирования своей теории привели норманистов к препятствиям и противоречиям. Летописец, например, утверждает, что русь - это одно из норманских племен, живущее на берегах Варяжского моря, тогда как ни один скандинавский или какой-нибудь другой иностранный источник не знает такого племени. Почему летописец различает шведов и русь как два особых племени? Если термин русь произошел от финского слова Ruotsi, - почему славяно-шведское государство приняло не собственное имя шведов, а имя, которым их называли финны? Если восточные славяне до «призвания» называли шведов «русью», почему не зовут более этим именем шведов после призвания? Летописец рассказывает, якобы Рюрик, Синеус и Трувор «пояша всю Русь», т. е. что в Россию веселилось целиком какое-то норманское племя; между тем никакой другой источник не упоминает о каком-либо похожем событии. Почему норманны в 839-м году в Царьграде и в Западной Европе сами себя называют «Rhos» - именем, которым их звали финны?

Противоречия норманской теории открыл профессор Юрьевского университета Густав Эверс, труды которого сыграли большую роль в развитии варяжского вопроса. В эпоху расцвета ультранорманизма, он в 1814-м году выступил противником этого направления: не допускал, чтобы славяне могли призвать князем норманского государя; восстал против выведения русского имени из скандинавских или финских источников (от Рослагена или из Руотси); обратил внимание на молчание северных источников об описанном в летописи событии. С другой стороны, он доказывал, что на берегах Черного моря русь была известна значительно ранее основания Рюриком государства в Новгороде в 862-м году, и с этой точки зрения комментировал свидетельство хроники Феофана о ρουσία χελάνδια 773-го года. Этот источник, описывая поход императора Константина V против болгар, рассказывает: «Τούτω τω ετει μηνί Μαίω ίνδικτιώνος ιβ' εκίνησε Κονσταντΐνος στόλον χελανδίων β κατά Βουλγαρίας, και είσελθών και αύτός εις τά ρουσια χελάνδια άπεκίνησε προς τό είσελθεΐν εις τον Δανοΰβιν ποταμόν καταλιπών και τους των καβαλλαρικών θεμάτων στρατηγούς εξω των κλεισουρών ε'ί πως δυνηθώσι των Βουλγάρων εις αύτόν ασχολουμένων είσελθεΐν εις Βουλγαρίαν»[76]. С формальной стороны цитированное место допускает два толкования. Латинский перевод Анастасия (873-876) гласит: «et ingressus ipse in rubea chelandia, motus est ad intrandum Danubium amnem...». Другой перевод, составленный XVII-м столетии иезуитом Гоаром (f 1653), толкует тот же текст иначе: «ipse adversus Russorum chelandia in Danubium sibi paratus movit». В первом случае это бы значило, что император, послав вперед против болгар флотилию, позднее сам приплыл на красных кораблях к Дунаю. Такое толкование защищал Байер[77], указав на свидетельство Константина Порфирородного о существовании в Константинополе красных кораблей для плавания императора, и на то, что греки никогда не назвали бы русские челны и однодеревки (πλοία и μονόξυλα) хеландиями - большими греческими кораблями[78]. По другому толкованию - греческая флотилия, приплыв к Дунаю, встретилась в его устье с русскими кораблями, приплывшими в помощь союзникам болгарам[79].


Последнее толкование принял и Эверс, утверждавший на его основании, что русь уже в VIII-м веке плавала по Черному морю. Изучение источников об осаде Царьграда русью в 860-м году привело Эверса к заключению, что это нападение было произведено не из Киева, как рассказывает летопись, а, согласно показаниям Степенной книги и Никоновской летописи (опирающихся на славянский перевод Зонары), с северного побережья Черного моря[80], где, следовательно, в половине IX-го столетия жила русь. Наконец, указав на то, что в данную эпоху весь северный берег Черного моря входил в территорию обширного и мощного хазарского государства, господствовавшего и над славянскими племенами, Эверс пришел к выводу, что славяне приняли русское имя от хазар, под предводительством которых они нападали в IX-м веке на Константинополь. С этой точки зрения объясняется и наименование русских князей тюркским титулом хагана (в Бертинских анналах и в других источниках) [7]*. Так появилась «хазарская теория» варяго-русского вопроса[81].


Хазарская теория Эверса не имела много последователей (Нейман[82], Эйхвальд[83], Георги[84]), но зато большое влияние оказала его критика норманизма и доказательство пребывания руси на Черноморьи до 862-го года.

Между тем в начале XIX века норманская школа получила сильную поддержку в лице Н.М.Карамзина, популяризировавшего ее своей знаменитой «Историей государства Российского». Художественная форма труда, искреннее патриотическое чувство, нравственная оценка выводимых исторических персонажей - сделали историю Карамзина настольной книгой каждой интеллигентной семьи. Вышедшие в 1816-м году 3000 экземпляров первых шести томов «Истории» разошлись в течение 25-ти дней, и впоследствии труд переиздавался каждые пять лет. Естественно, что идеи автора должны были получить самое широкое распространение. В вопросе об основании русского государства Карамзин находился под влиянием Шлецера; и он считал, что варяги, основав русское государство, принесли славянам мир и порядок. Однако он далек от ультранорманизма Шлецера; хочет верить летописям, рассказывающим о добровольном призвании славянами варяжских князей. «Начало российской истории представляет нам удивительный и едва ли не беспримерный в летописях случай: славяне добровольно уничтожают свое древнее народное правление и требуют государей от варягов, которые были их неприятелями. Везде меч сильных или хитрость честолюбивых вводили самовластие (ибо народы хотели законов, но боялись неволи): в России оно утвердилось с общего согласия граждан... Великие народы, подобно великим мужам, имеют свое младенчество и не должны его стыдиться: отечество наше, слабое, разделенное на малые области до 862 года, по летосчислению Нестора, обязано величием своим счастливому введению монархической власти»[85]. Причину призвания варягов Карамзин видит в том, что они правили ранее без угнетения и насилия; как более образованные, познакомили славян с промышленностью и торговлей, и когда, после изгнания варягов, бояре, ставшие во главе народного управления, ввергли отечество в бездну зол междоусобия, мудрость народа нашла выход в призвании на престол прежних иноземных властителей.


История Карамзина, породив множество рецензий, возбудила широкую полемику, как в России, так и за границей: в «Вестнике Европы», «Северном Архиве», «Московском Телеграфе», «Сыне Отечества», «Revue Encyclopedique», «Journal des Savants», «Journal des Debats», «Göt. Gelehrte Anzeigen» и т. д. Упрекая Карамзина с точки зрения новой критической школы Нибура за недостаточность критики и излишнее доверие к баснословным преданиям, эта критика не затрагивала основных положений норманской теории. В то же время - в течение первой половины прошлого столетия - появляется целый ряд выдающихся исследований, разрабатывающих варяжский вопрос в указанном направлении.

Таковы исследования Лерберга[86], М.Погодина[87], Н.Полевого[88], Шафарика[89], Крузе[90], Круга[91], Вилькена[92], Францена[93], Кронгольма[94], Бредсдорфа[95], Кайзера[96], Мунка[97], Руссова, сравнивавшего русское право со скандинавским[98], О. Сеньковского, изучавшего скандинавские саги[99], протоиерея Сабинина, занимавшегося анализом норманского влияния в общественном устройстве и верованиях древней руси[100], ориенталиста Френа, подтверждавшего норманскую теорию арабскими, персидскими и другими восточными источниками[101], нумизмата-востоковеда Савельева, изучавшего отношения руси к Востоку на основании нумизматического материала[102], и других.

Под влиянием критики Эверса явились и новые толкования русского имени. М. Погодин вернулся к летописной традиции, утверждая, что в Швеции должно было жить племя «Rhos», давшее свое имя Рослагену, и перешедшее в IХ-м веке на восточный берег Балтийского моря[103].

Это опровергал бар[он] Розенкампф, указав, что имя Рослагена произошло от слова Rodhsin - гребцы, и что еще в XIII-м веке этот термин употреблялся в значении профессии, а не в значении племенного имени[104]. [8]*

Кайзер[105] и Мунк[106] верили в существование какого-то северогерманского племени, в глубокой древности жившего на восточном берегу Балтийского моря и оттуда пришедшего в Новгород.


Гольман, найдя в западноевропейских летописях упоминания о норманском князе Рорике, проживавшем в IX в. во Фригии, создал теорию фризского происхождения руси (из Рустрингена)[107].

Бутков, по примеру Струбе, искал предков руси в готских обитателях финского Risaland'a[108].

Боричевский доказывал, что под летописными варягами нужно разуметь норманнов, но не из Скандинавии, а с Немана, на берегах которого они поселились много ранее[109].

Особое место занимает гипотеза Круга, считавшего начальной формой, от которой произошло русское имя, не финское слово Ruotsi, а греческую форму Ρώς(Rhos в Бертинских анналах). Это имя Круг выводил из слова ρούσιος, ῥοῆς, отвечавшего по смыслу выражению οί ξανθοί, которым греки называли германские народы. Нестор нашел это имя в греческой летописи и передал русской литературе. Таким образом, славяне получили имя «рос» от греков, которые таким способом обозначали норманских пришельцев, известных в Константинополе от 839-го года[110].

Новое освещение получает и поднятый Эверсом вопрос о черноморской руси. Аргументы, которыми он доказывал, что русь была известна на Понте задолго до основания русского государства Рюриком, были приняты некоторыми норманистами, полагавшими, что русь-норманны могли уже в VIII веке проникнуть на Черное море, и что уже в то время они основывали свои колонии на его берегах. Так думали Вилькен[111], Францен[112], Кронгольм[113], а в особенности Крузе, старавшийся вопрос об основании русского государства ввести в широкие рамки общего процесса норманской колонизации. Примыкая к Гольману, Крузе считал варягов-русь датскими норманнами, жившими в саксонской провинции Rosengau. В Феофановых ρούσια χελάνδια видит норманскую флотилию, приплывшую в Черное море в 773 году Западной Двиной и Днепром. Рюрика русских летописей он отождествил с известным в Западной Европе вышеупомянутым Рориком, внуком южноютландского владетеля Гериольда I, крестившимся вместе с братом Гериольдом у Людовика Благочестивого в Ингельгейме в 826 году, и получившим от него часть Фрисландии ut turn piratis obsisteret. По смерти Людовика (840) Рорик делается врагом христиан. В 857 году Лотарь выгнал его в Ютландию, откуда Крузе приводит его в Россию, где он берет дань с Новгорода до 859 года. Летопись рассказывает, что варяги были выгнаны за море взбунтовавшимися славянами, но Крузе полагает, что Рорик со своими датчанами сам ушел в Западную Европу ради грабежа: в 860 году датчане, как известно, грабили земли по Соме, Роне, заходили в Италию и в Англию, и получили от Карла Лысого большую сумму серебра. После этого, в 862 году Рюрик основывает русское государство в Новгороде, а в 863 снова появляется в Западной Европе - на Рейне и в Фрисландии, осаждает Кельн и Дорестадт. Побывав на Руси в 864 году, он опять возвратился в Германию, где ему Карл Лысый подарил земли в Фрисландии, и где он пробыл до 876 года, за три года до смерти, наступившей, по словам летописи, в 879 году[114].


Примечания:

76. Theophanis Chronograhia. Ed. de Boor. II (1885). 446-447.

77. Origines Rossicae (Com. Ac. Petr. VIII).

78. Лиутпранд как раз сравнивает малые русские лодки с большими византийскими хеландиями: «Russorum naves, ob parvitatem sui, ubi atque minimum est, transeunt, quod Graecorum chelandia ob profunditatem sui facere nequerunt».

79. Такое толкование сейчас еще принимают некоторые ученые. См.: Станоје Станојевић. Византјия и Срби. II (1908). С. 87 и 228; Dr. Fritzler. Das russische Reich - eine Griindung der Franken. Marburg, 1923. Обзор о ρούσια χελάνδια см. у Куника в Каспие. С. 364-371.

80. Степенная книга. I. 50: «Киевстии князи Осколд и Дир... пленяху римлянскую страну, с ними бяху роди нарицаемии руси, иже и кумани, живяху во Евксинопонте, и с теми русь царь Василий Македонянин сотвори мирное устроение...». Никоновская летопись считает Аскольда и Дира князьями именно этих «роди нарицаемии руси, иже и кумани, живяху во Евксинопонте...» (I. С. 21). То же приведено в русско-славянской редакции перевода Паралипомена Зонары (ЧОИДР. 1847. № I. С. 99-103). Сербская редакция того же памятника, не упоминая об Аскольде и Дире, пишет: «руси, кумане сущи, живяху во Евксине и начете пленовати страну рымскую...» (Starine. Knj. XIV. S. 138-139).

81. Evers G. Von Ursprunge des russ. Staates. Riga, 1808; Kritische Vorarbeiten zur Gesch. der Russen. Dorpat, 1814.

82. Neumann. Uber alteste Wohnsitze der Russen. Dorpat, 1825.

83. Eichwald. Alte Geographie des Casp. Meeres. Berlin, 1838; Reise auf d. Casp. Meere. II, и др.

84. Georgi. Alte Geographie. Stuttg., 1845.

85. Карамзин H.M. История государства Российского. Изд. 5-е. 1842. Т. I. С. 67.

86. Lehrberg. Untersuchungen zur Erlauterung der alteren Gesch. Russlands. 1815.

87. Погодин М.П. О происхождении Руси. М., 1825; Исследования, лекции и заметки. III. 1846.

88. Полевой Н.А. История русского народа. М., I (1829); II (1830).

89. Šafařík. Slovanské starožitnosti. Т. II. Русский перевод Бодянского «Словянские древности». Изд. 2-е. М., 1848. Т. II. Кн. 1. Отд. И. § 27.

90. Anastasis der Waräger. 1841; Necrolivonica. 1842 (древности Ливонии, Эстляндии и Курляндии); Chronicon Nortman-norum Warjago-Russorom пес поп Danorum, Sveonum, Norwegorom. 1831, и др.

91. Krug F. Zur Münzkunde Russlands, 1805; Kritischer Versuch zur Aufklärung der byzantinischen Chronologie. I—II. 1842; Forschungen in der älteren Geschichte Russlands. 1848 (2 тома).

92. Vilken. Abhandl. der Berl. Akad. der Wissensch. aus d. J. 1829.

93. Francen. Om Ryska namnets och Rikets Ursprung... (Königl. Vitterhets... Akad. Handligar. XIII. Delen, 1830. P. 101-104).

94. Krongolm. Nordboarne i Austrvegr. Lund, 1835.

95. Bredsdorf. Bemerkungen, die Genealogie des Russischen Fürstengeschlechtes betreffend. Mém. Soc. Roy. des Antiquaires du Nord. Copenhague, 1840.

96. Keyser. Om Nordmaendes Herkomst og Folkesloegtskab... Christiania, 1839; Samlede Afhandlunger. Christiania, 1868.

97. Munch. Om Nordboernes Forbindelser med. Russland og tilgraendsende Lande. 1849; Det norske Folks Historie. I. Christiania, 1852; Samlede Afhandl. II. 1874.

98. Руссов С. Варяжские законы с российским переводом и краткими замечаниями. СПб., 1827.

99. Сеньковский О. Эймундова сага (Библиотека для чтения. 1834. II); Сочинения. V. СПб., 1858.

100. Прот. Сабинин. О происхождении наименования боярин (ЖМНП. XVI. 1837); Купало (ЖМНП. XXI); Волос (ЖМНП. XL).

101. Frähn F. Ibn Fosclan's und anderer Araber... Berichte. SPb., 1823; De Chazaris. 1832; Veteres memoriae Chazarorum (Mém. de ľ Acad. VIII. 1822).

102. Савельев П.С. Мухамеданская нумизматика в отношении к русской истории. СПб., 1847.

103. О происхождении Руси. М., 1825.

104. Объяснение некоторых мест в Нестеровой летописи (ТОИДР. М„ 1828. Ч. IV. Кн. 1. С. 139-166). Ире (Glossarium Sveo-Gothicum) говорит о Рослагене: «...pars ilia Uplandiae, quae littori maris Baltici vicina est, vocatur hodieque Rodslagen vel Rosslagen. Locus maritimus, quique copies navales tempore belli suppeditat. Sic et Berglagen audit regio, quae montibus metalliferis operam suam dicat quasi diceres societatem navalem, societatem metallurgicam».

105. Om Nordmaendes Herkomst og Folkesloegtskab...

106. Om Nordboernes Forbindelser med Russland... и др. труды.

107. Hollmann H.F. Rustringen, die ursprüngliche Heimat des ersten Russischen Grossfürsten Rurik und seiner Brüder. Bremen, 1816.

108. О РУСИ и Рюсаланде (Библ. для чт. 1838. VIII); Сын Отечества. № 1. С. 32 и сл.; Оборона летописи русской, Нестеровой. СПб., 1840.

109. Статья в журнале «Маяк» 1840. VII (Вторично вышла в «С.-Петербургских Ведомостях». 1860. № 124).

110. Forschungen in der älteren Gesch. Russlands. I. 211. ff.

111. Abhandl. der Berl. Akad. der Wissensch. 1829.

112. Königl. Vitterhets... Akad. Handligar. XIII. Delen, 1830. P. 101-104.

113. Nordboarne i Austrvegr. Lund, 1835. P. 83.

114. Статьи в ЖМНП. Ч. XVII (1836), XXI, XXIII (1839); Anastasis der Waräger. 1841; Necrolivonica. 1842; Chronicon Nortmannorum Warjago-Russorum. 1851; Urgeschichte des Estnischen Volkstammes. Leipzig, 1846.

(обратно)


V

Исследования, выходившие во второй четверти прошлого столетия, уже значительно отличаются от работ предыдущего периода, находясь под сильным влиянием скептической исторической школы Нибура, получившей в России распространение благодаря трудам профессора Московского университета Каченовского. Он видел в древней Руси варварскую страну, история которой начинается лишь после принятия христианства и создания первых письменных памятников. Поэтому все сведения, относящиеся к более глубокой древности - басни. Летопись возникла в довольно позднее время и притом не сохранилась в первоначальном виде, вследствие чего имеющиеся в ней сведения о древнейшем периоде русской истории недостоверны. Сравнивая параллельные места в русских летописях, легко доказать баснословность многих известий летописи. Договоры первых князей сомнительны, т. к. дикари-славяне и варяги не могли их составить, а византийские источники не упоминают о существовании этих документов. История России может быть понята лишь в связи с общей историей. Основание русского государства аналогично образованию норманских государств в Западной Европе. Русские законы находят свое объяснение в законах германских народов, феодальной системе Европы, крестовых походах и их последствиях. Вместе с тем Каченовский выдвигает и роль балтийских славян в древнейшем развитии Руси[115].


Влияние скептической школы в варяжском вопросе видно уже в рецензии Лелевеля на «Историю» Карамзина, где он, указывая на новую критику Нибура, доказывал баснословность преданий о Пясте, Гостомысле и Вадиме, упрекал Карамзина в недостаточности критики (например, в вопросе о первоначальном прибытии Рюрика в Новгород, а не в Ладогу, как это указано в Ипатьевской летописи), снимал идеализацию с норманнов (являвшихся в современной Европе дикарями, не знавших в отечестве даже городов) и на основании этого утверждал, что влияние норманского элемента в истории России не могло быть значительным[116].

Особенный интерес представляет в этом отношении «История» Н.А.Полевого[117]. Критикуя «Историю государства Российского» Карамзина, он говорит: «Название книги "История русского народа" показывает существенную разницу моего взгляда на историю отечества от всех доныне известных... Я полагаю, что в словах "русское государство" заключалась главная ошибка моих предшественников. Государство русское начало существовать только со времени свержения монгольского ига. Рюрик, Синеус, Трувор, Аскольд, Дир, Рогволод - основали не одно, но отдельные разные государства. Три первые были соединены Рюриком; с переселением Олега в Киев последовало отделение северной Руси и образование оной в виде республики. Киевское государство отделилось потом особо от севера и представляло особую систему феодальных русских государств. При таком взгляде изменяется совершенно вся древняя история России, и может быть только история русского народа». Постоянно обращаясь к истории других народов, Полевой рисует события русской прошлости в перспективе всеобщей истории. Не рискуя переносить на древних славян их настоящие верования и обычаи, он кратко приводит известия летописи о расселении и примитивном быте славянских племен. Опуская легенды о Гостомысле, Вадиме, песни о Владимире и другие, не имеющие исторической достоверности свидетельства, допускает, что и легенда о призвании Рюрика с братьями может быть мифом. «Если вспомним, что слово Rik имело символическое значение: богатый, знатный (тоже, что германское Reich), что Белоозеро и Изборск, упомянутые при начале, как владения Рюрика, потом теряются в летописях; что Олег берег впоследствии землю кривичей, а Рогволод владеет в Полоцке, отдельно завладевши им, то где тогда будут владения Рюрика и сам Рюрик? Тройство братьев варяжских явно походит на миф... сличите тройство Кия, Щека и Хорева, трех сестер богемских, дочерей Крока; трех ирландских завоевателей и бесчисленное множество подобных примеров» (I, стр. 53). «Летопись о Ромуле, Нуме и соединении сабинов с римлянами, конченная на юге Европы за семь веков до Р. Хр., в Руси началась в девятом веке по Р. Хр. Рюриком, Олегом, соединением славян с варягами» (II, стр. 18). Вопрос об основании русского государства Полевой начинает описанием быта норманнов в момент начала колонизации. Варяги - испорченное греческое слово φεδεράτοι - союзники, как их называли в Византии. Русь - не особое племя, а термин, обозначающий мореплавателей. Одна из стоянок, где они собирались на свои набеги, называлась Рослаген. Оттуда пришли норманны в Россию, не как мирные торговцы, а как завоеватели. Тем не менее, на основании показаний летописи о том, якобы в Россию пришла «вся русь», нельзя заключать, что норманнов было большое число: в южной Италии начало норманского государства было положено отрядом в 40 человек. Результатом завоевания явился феодализм. «Признавая власть главного конунга (отсюда князь), владетели каждого из городов, рассеянных на великом пространстве, принимали также именования князей. Главный князь должен был требовать их совета при сборе на войну и давать им часть приобретенной добычи; договоры заключались от имени великого князя и удельных князей». «Туземцы, покорные варягам, были рабы. Право жизни и смерти принадлежало князьям, равно как имение туземца, сам он и семейство его. По примеру князя туземцы принимались за оружие и шли в поход, предводимые варягами, но по окончании похода оружие у них отбиралось и хранилось в кладовых князя» (I, 72-73). Быт этих норманно-славянских обществ был груб и примитивен. Законы их были «малосложны, просты и грубы: кровь за кровь, вира за преступления, возвращение похищенного, дележ наследства по рангу - вот почти все из законов этого народа, для которого обычаи были законом. Таково было первоначальное образование государств варяжских между славянскими народами». «Векам прошедшим предоставим странное честолюбие видеть граждан в варварах славянского поколения и героев в хищниках скандинавских» (I, 82). «Отвага, смелость, храбрость, жадность к покорению народов не для блага и счастья их, но для добычи, для власти: таковы были свойства и дела варяжских завоевателей» (I, 104). Переселение Олега на юг было продолжением северных завоеваний. Торговые отношения с Византией вызвали войны варягов с греками и распространение христианства на Руси, а вместе с тем влияние Византии укрепило и политический быт варяжского государства. «Здесь руссы узнали новый, неизвестный им дотоле образ правления, льстившей честолюбию владетеля, а гражданам дававший более уверенности в благоденствии, нежели феодальная, военная система варягов». Владимир «первый начал решительно отставать от скандинавских обычаев и понимать, что он властитель не малочисленных варягов, но смешанных с ними многочисленных племен славянских». Он окружил себя славянами, удалил дружины варягов, предоставил обширную власть духовенству; он первый утвердил на Руси монархию восточного типа: раздавая земли детям, он создавал не уделы, но области, правимые детьми одного самовластного государя (I, 200-202). Ярослав нарушил эту систему, снова создав уделы и тем вызвав в будущем непрестанные междоусобия между членами Рюрикова дома, образовавшего на Руси систему семейного феодализма. Возникновение его Полевой ставит в связь с племенной разнородностью населения Восточной Европы, аналогично Тьери, считавшему распадение монархии Карла Великого на феодальные миры следствием борьбы разных народностей, разделивших между собою Западную Европу. Вообще он всюду подчеркивает связь явлений русской истории с современными фактами, наблюдаемыми в Западной Европе. Государственное и общественное устройство древней Руси сравнивается с юридическим бытом германских государств; Русская Правда ставится в одну группу с германскими «leges barbarorum». Считая Русскую Правду юридическим сводом, в котором были «соединены древнейшие скандинавские, германские и отчасти славянские законы с установлениями русских князей и новгородского веча» (II, 153), Полевой видел в ней первый шаг из варварского состояний в общественность - произведение дикой среды, имеющей мало понятия о самых первых потребностях общества; собрание почти одних уголовных норм. Однако Русская Правда - не голое заимствование скандинавских законов: «Дух человеческий везде проявлялся одинаково и изменяла его только местность; ни один народ и никогда не списывал вполне и не брал целиком законов другого и законодательство нигде не ограничивалось одним источником» (II, 190).


Я позволил себе посвятить столько места разбору воззрений Полевого отчасти ввиду его незаслуженной малоизвестности, объясняемой отрицательным отношением Полевого к широко популярному Карамзину, а особенно ввиду его интересного подхода к истолкованию древнерусской истории. Сравнительно-исторический метод, критическое отношение к источникам, отрицание за варяжскими княжествами IX-X-го века права на название государства, представление процесса образования «норманской-феодальной Руси» как создание сети возникших независимо одна от другой варяжских колоний, резкий отказ от идеализации «основателей русского государства» - таковы оригинальные стороны приведенного труда.

Однако, снимая идеализацию с норманнов, Полевой не выступил на оборону древнеславянской культуры, следуя в обрисовке ее взглядам ультранорманистов. Вообще, - именно первая половина XIX-го века была временем наибольшего расцвета этого направления. После Шлецера протоиерей Сабинин[118], Сеньковский[119], Круг[120] и Погодин[121] являются наиболее выразительными представителями ультранорманизма. Так, Погодин, ставя основание Руси в связь с общей норманской колонизацией, выводит большую часть древнерусских правовых установлений из скандинавских источников. Русская Правда почти во всех своих нормах обнаруживает германское происхождение; таковы - кровавая месть, вира, размер которой меняется в зависимости от сословия и должности пострадавшего; суд двенадцати граждан; закон о езде на чужом коне, размер пени, одинаковый на Руси и в Дании (три гривны - три марки; 3,6,12,40 - числа общие Русской Правде и северным законам). Германскими нормами являются и постановления Правды детей Ярославовых об испытании железом и о судебном поединке. Таково же происхождение постановления об уплате виры округой за убийство на ее территории. Целый ряд правовых терминов заимствован от скандинавов: слово вервь, например, происходит от шведского слова Hwarf. Многие обычаи в русской частной жизни также толкуются как заимствования из скандинавского быта.

Норманская школа в истории русского права была априорна. Она не изучала общественный быт восточных славян до появления варягов и не сравнивала его с бытом последующей эпохи. Веря в особую политическую роль германцев в истории Европы, норманская школа априорно выводила древнерусский юридический быт из германского источника и каждое сходство, подмечаемое в Русской Правде и германских правдах, объясняла заимствованием. Однако уже в первой четверти XIX-го века под влиянием Гердера начало создаваться новое направление в изучении славянства. Первыми представителями этого направления были польские исследователи: Лаврентий Суровецкий[122], Валентин Скороход-Маевский[123] и Зорян Доленга Ходаковский[124], считавшие славян особым культурно-историческим типом, развившимся самобытно из того же общего источника, откуда произошли и германцы, что подтверждалось языкознанием, выводившим славянский язык непосредственно из санскрита[125]. Названные исследователи старались показать особые, отличные от германского, черты славянского характера. Указывали на особенности славянского общественного устройства - свободное, общинное управление. Отыскивали особое, исконно-славянское право, характеризуемое личной свободой всех членов племени, законом гостеприимства и правом мести. Сходство же некоторых верований и обычаев у славян и германцев объясняли не заимствованием, а одинаковостью условий быта, создавшего одинаковые кодексы морали с одной стороны, и существованием общих преданий, вынесенных обоими народами из древнего общего источника.


Еще большую важность имеет двухтомное исследование Раковецкого о Русской Правде[126]. Первый том этого труда исследует физические и моральные свойства славян, их быт, религию, формы управления, знания и язык, общественное устройство, государственную власть и княжеское управление, строй новгородской республики, древность и начало славяно-русского права, древнерусскую торговлю, деньги, дух славяно-русских законов. Второй том заключает тексты юридических памятников и филологическое толкование их. Будучи знаком с русской научной литературой того времени, Раковецкий полемизирует с Карамзиным, отрицая влияние норманнов на культуру восточных славян. Признавая факт призвания славянами варягов, он считает, что славяне искали от норманнов не право, которое имели, а его защиту. Славяне были достаточно культурны: имели веча, на которых создалось и развивалось право. Вече не было уничтожено варягами. Влияние варягов на славян должно было сказаться, но оно было ограничено лишь политическими и полицейскими установлениями, которые создаются не народным обычаем, а властью. Поэтому параграфы древнерусских законов, относящиеся к указанной области права, похожи на норманские и готские нормы: они принесены варягами и приспособлены к славянскому праву. Сравнивая законы разных славянских народов, Раковецкий считает возможным восстановить древнейшее славянское право; по его мнению, у древних славян существовал и написанный закон, хранившийся в храмах - desky pravdodatne Любушина Суда, «zakon vekožiznyh bogóv». Причинами сходства права у разных народов, кроме общности традиций, объясняемой общим племенным происхождением, Раковецкий считает: 1) наличие одинаковых потребностей, вызывающее одинаковые следствия; и 2) рецепцию - заимствование чужих норм. От них не свободно и славянское право: сословные различия и прерогативы заимствованы славянами из готского права; вира является готским выражением и юридическим установлением. Но право мести является древнейшим установлением, общим всем народам; также ордалии, существовавшие и в Индии. Целый же ряд норм древнеславянского права оказывается специфически славянским, не имеющим аналогий в скандинавском праве: о свидетелях, о своде, наследстве, пограничных знаках и т. д.

Наконец, как наиболее сильная реакция против ультранорманизма явился четырехтомный труд по истории славянского права В.Мацеёвского[127], стоящего на ультраславянской точке зрения. Критикуя Нарушкевича (1772), который, сравнивая общественное и юридическое устройство славян с германским, как его описывает Тацит, выводил славянское право из германского, Мацеёвский, наоборот, толковал указанное сходство как следствие влияния славян на германцев. Германское племя свевов, по его мнению, представляло смесь тевтонов и славян: отсюда выводилось существование славянского языка на Рейне. По теории «свевизма» славянское право было в древности «jus commune» для всей Германии, где впоследствии исчезло, перейдя на Дунай, Варту, Вислу, Днепр и Волхов. Поэтому во всех германских законах можно вскрыть следы славянского права; сходство ютландского закона с Русской Правдой объясняется именно славянским происхождением первого. Но и позднейшее германское право, создавшееся под влиянием норманнов, в свою очередь должно было влиять на право славян. В России это влияние видно в уголовном праве, в увеличении общественного различия между свободными и несвободными, зависимыми и рабами. Параллельно с этим Мацеёвский изучает влияние азиатского, венгерского, татарского, финского, кельтского, канонического и римского права на славян.


В то же время реакция против ультранорманизма сказалась и в России[128] в работах Иванишева[129], находившегося под влиянием Мацеёвского, а особенно в прекрасном, до сих пор не потерявшем значения, исследовании Артемьева[130], который на основании строгого изучения исторических данных отрицал доминирующее значение норманнов в создании русской культуры.

К сороковым годам относится наибольший расцвет антинорманско-славянской школы, опиравшейся, с одной стороны, на положения историко-критического направления Каченовского, а с другой - целиком принявшей возражения, поставленные норманистам Эверсом. Таковы труды Максимовича[131], Надеждина[132], Морошкина[133], Венелина[134], Савельева-Ростиславича[135] и других.

Профессор Морошкин, убежденный, что немецкие исторические критики «слишком обрезали русскую историю», «что Российское государство вызвано из ничтожества православною, греко-кафолическою верою» и что «на сем краеугольном камне оно может утвердить свою власть над полвселенной», не мог помириться с мыслью об основании русского государства скандинавскими выходцами. Сам он выводил русь с острова Рюгена, который в средневековых источниках часто называется Russia, Ruscia. Самое имя руси означает понятие «рост»; Ruscia - роща. Подобных имен рассеяно много в разных частях Европы, что указывает на существование многих древних «Русь», происшедших от понятия лес, розга, прут, лоза и т. п. Варягов Морошкин связывал со славянской областью Вагрией на берегу Балтийского моря.

Максимович и Венелин считали необходимым отделить вопрос о варягах от вопроса о руси. Полемизируя со Шлецером и Карамзиным, Максимович утверждал, что руссы-славяне «на севере могли именоваться варягами, причисляться к ним, и не быв соплеменниками прочих варягов; но только по общему пребыванию их на Варяжском море, по одинаковому с ними на море том образе жизни - варяжскому, и даже, может быть, по участию своему в их подвигах на суше». Другие объясняли название варягов славянскими словами враг - ворог, или глаголом варяю.

Для доказательства исконного пребывания славянской руси в Восточной Европе повторяются ссылки на связь русского имени с рекою Росью, Русой или с Волгой, носящей в древних источниках имя Rha или Rhos. Привлекаются позднейшие легендарные свидетельства восточных источников о доисторической руси: Захир ед-Дина (конца IX в.), который говорит, что персы при Нуширване Великом в начале VI-го века владели «во всех краях руссов, хазар и славян»; Фердузи (XI в.), который в своем знаменитом эпическом произведении Шах-Наме, охватывающем историю Персии до 642-го года, три раза упоминает «русь» как название племени или территории; Иосифа бен-Гориона (X в.), помещающего руссов на Куре, и в связи с этим Коран, якобы знающий русь на Араксе (As-hab-er-Ras = люди Аракса)[136]. Большое внимание уделяется Феофановым ῥούσια χελάνδια, якобы доказывающим автохтон- ность славянской руси на берегах Черного моря[137].


Примечания:

115. Статьи в BE. 1809. XLVII, XLIII; 1829. № 19 и др. Главные представители скептической школы: Стрекалов, Арцыбашев и Строев (псевдоним - Скромненко). См.: Иконников В. Скептическая школа в русской историографии («Киевск. универс. известия». 1871 г. и особым изданием).

116. Северный Архив. 1823. VIII.

117. История русского народа. М., 1829— 1833.

118. Статьи в ЖМНП. XVI, XXI, XL.

119. Сочинения. V.

120. Forschungen... В особенности главы «Ideen über die älteste Verf. und Verw. der Rus. Staates», «Abstam. einiger russ. Wörter», «Über die Gridba», «Über die Sprache der Russen».

121. Исследования, лекции и заметки. III.

122. Surowiecki Wawrzyniec. Obraz dzieła o początkach, zwyczajach, oby czajach, religii dawnych Słowian. 1807; Rozprawa o sposobach dopełnienia historyi i znajomości dawnych Słowian. 1809; Siedzenie początku narodów słowiańskich. 1824.

123. Badania o pochodzeniu Słowian i ich języka, tudzież o obyczajach i zwyczajach Indostanów, którzy zdaja się mieć pewne podobienstvo co do pierwiastkowej mówy i zwyczajów do dawnych Słowian. 1815; O Słowianach i ich pobratymcach. 1816; программа 4-х томного труда: Rozkład u treść dzieła o początku liecznych słowiańskich narodow. 1818.

124. O słowianszczyznie przedchreścianskiej. 1818.

125. Аделунг Ф.П. Rapports entre la langue sanscrite et la langue russe. 1814.

126. Prawda Ruska, czyli prawa Wielkiego Xięcia Jarosława Wladimirowicza, tudzież traktaty Olga у Igora W.W.X.X. Kijovskich s cesarzami greckimi i Mscisława Dawidowicza X. Smoleńskiego z Ryga zawarte, których texta, obok z polskiem tłoma-czeniem, poprzedza rys historyczny zwyczajów, religji, praw у języka dawnych słowiańskich у słowiansko-ruskich narodów. Przez J.B.Rakowieckiego. Т. I. Warszawa, 1820; Т. II. Warszawa, 1822 r.

127. Maciejowski Wacław Aleksander. Historya prawodawstw słowiańskich. 1833-1835. 4 тома. Переведена на немецкий, русский и сербский языки. Второе польское издание вышло в 6-ти томах в 1856-58 г.

128. См. об этом подробнее в работах проф. Тарановского «Норманская теория в истории русского права» (Записки Общ-ва истории, филологии и права при имп. Варшавском универс. Вып. IV. 1909); «Увод у истоју словенских права». Београд, 1923. С. 82 и сл.

129. Иванишев Ник. О плате за убийство в древнем русском и других славянских законодательствах в сравнении с германской вирой. Киев, 1840.

130. Артемьев А. Имели ли варяги влияние на славян, и если имели, то в чем оно состояло. Казань, 1845.

131. Максимович М. Откуда идет Русская земля. Киев, 1837.

132. Надеждин Н. О важности исторического и археологического исследования Новороссийского края. Речь в торжественном заседании Одесского общества истории и древностей. 1840.

133. Морошкин Ф. О значении имени руссов и славян. М., 1840; СПб., 1841; Исследования о руссах и славянах. 1842.

134. Венелин Ю.И. Древние и нынешние болгары в их отношении к россиянам. I. М., 1829; Скандинавомания и ее поклонники или столетние изыскания о варягах. М., 1842; и другие статьи в «Московских Наблюдениях» и других журналах.

135. Статьи в «Славянском Сборнике». 1845, ЖМНП. XXXVIII; «Сыне Отечества» и др.

136. Источники эти приведены Гаммером (Hammer. Origines Russorum... P. 49 и сл., 110 и сл.) и Френом (Ibn Fosclan... 1. 34 и сл.). Позднее многократно подвергались исследованию.

137. См., напр., Булгарин под псевдонимом Н.Иванова в книге «Россия в историческом и статистическом отношении. История». III. 1837. С. 22, 323; А.К. Критическое обозрение книги Ф.Л.Морошкина. 1842; Савельев-Ростиславич. Статья в ЖМНП. XXXVIII и др.

(обратно)


VI

Скептическая школа не долго просуществовала. Труды М. Погодина[138], Буткова[139] и других исследователей вернули летописи доверие и авторитет, который она заслуживает, а вместе с тем и варяжский вопрос должен был сделаться предметом новых исследований. В ряду их наибольшее значение имеет монография Куника «Die Berufung der schwedischen Rodsen durch die Finnen und Slaven». 2 тома. СПб., 1844-1845. В этом труде, где исчерпывающе разобран весь дотоле известный материал, автор считался с тем, что сага о начале русского государства записана 250 лет после события, и потому не может быть принята на веру. Поэтому он снова изучает византийские, скандинавские, западноевропейские и восточные источники и, связывая исторические вести с лингвистическими данными, строит строго научную и вполне объективную конструкцию вопроса. Он полагал, что в древности обитатели восточного шведского берега прозвались гребцами Rodhsin (sing. Rods, от слова roper - гребля), а от них получило свое имя побережье, прозванное Roslagen - общиной гребцов. И теперь еще житель Рослагена называется Roslagsbo, или в насмешливом значении Rospigg. Славяне, путешествуя вместе с финнами в Скандинавию, должны были приставать к самой близкой им области - Рослагену, а там в IX-м веке не могли встретить ни шведов в узком смысле (которые жили во внутренних частях полуострова), ни готов (Gauten, которые жили южнее), а именно людей, которые по своему занятию назывались Rodsen. Славяне узнали их при посредстве финнов под именем «руссов» (финское Ruotsi, Ruossi), а по языку причисляли их к большому шведскому племени[140]. Относительно слова «варяг» Куник доказал, что по законам славянской фонетики оно не может быть выведено из славянских слов варяю, ворог, вор, как утверждали некоторые антинорманисты, а могло возникнуть только из иноземной формы *Warang, *Waring, *Warank и т. п. С другой стороны, этот термин не мог образоваться ни из имени Vaering, сохранившегося в норвежских сагах (как это доказывал Байер), ибо оно в русском языке перешло бы в «вуряг» или «воряг». Таким образом, необходимо предполагать существование слова *Varang (не сохранившегося в источниках), как могли называть себя готские и герульские «федераты» - военные варварские дружины на византийской службе. От герулов-федератов приняли это имя норманны, дружины которых в Константинополе заняли место готско-герульских отрядов[141]. Варварская форма *Varang должна была у греков измениться в Βάραγγος, у восточных славян - в варяг, а у норвежцев - в Vaering. Не встречающаяся в источниках форма Varang сохранилась как составная часть географических терминов: Warangerfiord, Warrango и Warang (в Эстляндии)[142].


Эти лингвистические наблюдения подтверждаются данными историческими. Куник изучает древнешведскую колонизацию на островах и берегах Финляндии, Эстляндии и Лифляндии. Обращает внимание на то, что Снорро называет Россию Grossschweden [9]*; что арабы называют шведов «варенгами»; что шведские рунические надписи рассказывают о путешествиях викингов к Черному морю; что древнерусские источники приводят большое число старошведских имен и терминов, распространенных в России в течение IX-XI веков; что в первые два столетия русской истории между Русью и Швецией существовали непрерывные, оживленные и дружеские отношения. Вторая часть труда посвящена толкованию отдельных исторических свидетельств: о псевдоруссах на острове Рюгене и на Кавказе в VIII-м столетии; о титуле кагана, носившемся русскими князьями; о взятии Севильи руссами в 844-м году по рассказу восточного писателя Ахмеда эль-Катиба; о народе 'Ρώς, осаждавшем Царьград в 860-м году по описаниям патриарха Фотия; о «народе северных скифов», упоминаемом императором Леоном; о названии 'Ρώς Δρομίται у продолжателя Феофана; о князе Росе у Симеона Логофета; о руси по рассказу Константина Порфирородного; о скандинавских обычаях князя Святослава и т.д. Впрочем, доказывая норманское происхождение русского государева. Куник считал нужным защититься от возможных обвинений в отсутствии патриотизма. Поэтому его труд начинается эпиграфом: «Nicht in der Form des Namens besteht die Würde und Grösse einer Nation, sondern darin, wodurch sie ihn in der Geschichte verherrlicht».

Большая эрудиция в лингвистической области и изощренный критический метод в интерпретации исторических источников создали книге Куника очень высокий престиж и составляли огромный контраст с полунаучными трудами антинорманистов сороковых годов. Наиболее авторитетный представитель этого направления, Надеждин, сам иронизировал по поводу своего поражения в вопросе о «русских хеландиях». Лавровский[143], повторяя мнение Палаузова[144] о пребывании руси на Черноморьи в VIII-м веке, сам сомневался в этом. В течение 15-ти лет после выхода в свет исследования Куника появляется немного работ, посвященных варяжскому вопросу. Это - критические обзоры Куника[145], затем упомянутые уже труды Круга[146], Крузе[147], Погодина, защищавшего достоверность летописной традиции и доказывавшего наличие сильного норманского влияния в русской культуре[148], а также посвященные изучению скандинавско-славянских отношений исследования Акиандера[149], Мунка[150] и Рафна[151].


Из антинорманистских работ данного периода любопытно упомянуть занятное исследование А. Васильева, доказывавшего, что «скифы, гунны, обры, болгары были не пришельцы азиатские, но славянские колена, обитатели берегов Каспийского, Азовского, Черного морей и Дуная», а в призванных Новгородом варягах видевшего не жителей Балтийского побережья, а варягов ильменских, живших по р. Варяже и Варанде, - «первое в России войнолюбивое казачье общество». После призвания новгородцами в 862-м году на государство предводителей заильменских руссо-варягов, эти «руссо-варяги естественно слились с славянами, принявшими общее, собирательное имя россиян, и самые сечи, селища варяго-руссов вошли в состав общего государства». При Рюрике звание воина постоянного войска обратилось в звание «варяг». Новгородские варяги бывали в Константинополе гораздо прежде норманских заходников; эти позднее через Россию проникли в Царьград и называли себя не варягами, а варингерами - созвучным, но не тождественным именем[152].


Примечания:

138. Нестор («Русская Библиотека». 1834 и особо 1836).

139. Бутков. Оборона летописи Несторовой от навета скептиков. 1840 и другие работы. Другие защитники «Нестора» - Перевощиков, Иванов, Поленов.

140. Beruf. 165-167.

141. Первый Ире (Glossarium Sveo-Gothicum) поставил в связь скандинавских Vaeringjar с готскими Φοιδεράιοι, упоминаемыми в Царьграде от времени Константина Великого. Vaering = перевод греко-латинского названия Φοιδεράτος: waere (англо-сакс), wara (алем.) = союз, pactum, foedus; wairthy, gawairthy (у Ульфилы) = pax; gawairtheis = pacificus. Была попытка (Cmpummep. Memm. popp. IV. P. 431) связать варягов с упоминаемыми в византийских источниках Х-го века фарганами (Fargana-Vargana-Varanga-Vaeringa). Рейске и Куник доказали ошибочность этого предположения, ибо фарганы - уроженцы азиатской провинции Фаргани (о них см.: Krug. Forschungen. II. 1848. S. 770 ff.) 142Beruf. I. 9, 42, 45, 156, 157.

143. Лавровский П.А. Исследования о летописи Якимовской. Ученые Записки II-го отделения имп. Акад. наук. Кн. II. Вып. I (1856).

144. ЖМНП. 1851. Ч. LXXI.

145. Remarques critiques sur les Antiquités Russes de M. Rafn et sur le Chronicon Nortmannorum de M.Kruse (Bull. Acad. Imper. Scientiarum Petrop. VII. SPb., 1850), где дана библиография вопроса.

146. Forschungen... 1848.

147. Chronicon Nortmannorum... 1851.

148. Исследования, лекции и заметки. 1846; Норманский период русской истории. М., 1859.

149. Akiander М.М. Utdrag ur Ryska annales. Helsingfors, 1849.

150. Munch P.A. Om Nordboernes Forbindelser ned Rusland og tilgraendsende Lande. Christiania, 1873 (написано в 1849 г.); Det Norske Folks Historie. 1852.

151. ЖМНП. 1853. Г. LXXX; Antiquités Russes. Copenhaque, 1850; Antiquités de l'orient; Monum. runogr. interprêtés par Rafn. Copenh., 1856.

152. Васильев А. О древнейшей истории северных славян до времени Рюрика, и откуда пришел Рюрик и его варяги. СПб., 1858.

(обратно)


VII

Очень интересным является то освещение варяжского вопроса, которое он получил в трудах западников и славянофилов, - представителей противоположных исторических мировоззрений, получивших особое развитие, и ожесточенно боровшихся в половине прошлого столетия.

Первое направление, образовавшееся под влиянием философско-исторических воззрений Гегеля, стояло на точке зрения единства цивилизации и в истории России видело постоянное стремление приобщиться к общеевропейской культуре, первым шагом к чему является образование государства. Начало государственной жизни на Руси и ее дальнейшее развитие рисуется аналогично тому, как это происходило в Западной Европе, т.е. по воззрениям того времени, из родового начала. В России «теорию родового быта», созданную представителями так называемой «юридической школы в русской историографии» Эверсом[153] и Рейцом[154], развивали главным образом Соловьев и Кавелин. Они утверждали, что в эпоху создания русского государства славяне жили небольшими группами, образовавшимися естественным развитием семьи от одного родоначальника. Управляли этими группами родоначальники или выбранные старейшины, объединявшие в своем лице высшую администрацию, суд, военное предводительство и представительство рода. Развиваясь, эта форма быта должна была сама себя уничтожить. Когда непрестанные междоусобные ссоры родов в связи с нападениями внешних врагов создали невыносимые условия жизни, явилось стремление к объединению, к созданию внутреннего порядка и суда вместо дикого своеволия родов. Появление иноземных государей было началом нового порядка. Отношения между членами многочисленного княжеского рода, рассеявшегося по разным центрам России, вначале также регулировались родовым началом, но уже это объединение всех малых родов в один огромный род, во главе которого стоял великий князь на правах патриарха, создало почву для возникновения мысли о единстве русской земли. Как Соловьев, так и Кавелин не придают значения вопросу, образовалось ли у нас государство как результат призвания, или как следствие завоевания. «Важно, не как укрепились князья, а что они вообще явились и дали единство русской земле» (Соловьев. Ист. России. 1,103-104). Все же оба исследователя склоняются к мысли о завоевании. По мнению Соловьева, и у нас было завоевание, но «на западе оно связано с развитием дружинного землевладения, на Руси же собственность сохранилась лишь у князей» (Сочинения. Изд. 1858, стр. 870, 888). Кавелин допускает, что варяги могли прийти по призванию, но потом стали распоряжаться как завоеватели (Сочинения. I, стр. 193,24,470). В вопросе о самой призванной руси Соловьев полагал, что русь - это ни народ, ни княжеский род, а дружина, составленная из людей, которые волей или неволею оставили свою родину и были вынуждены искать счастья на морях или в землях чуждых.


Славянофильское направление, сложившееся под влиянием философского романтизма Шеллинга, в противоположность западничеству отстаивало самобытность развития русского народа. Очень популярное в середине ХIХ-го столетия, оно имело ряд выдающихся представителей, занимавшихся изучением разных сторон русской культуры. Алексей Хомяков исследовал сущность православия; Иван Киреевский занимался философией; Юрий Самарин - историей русской церкви и историко-политическими задачами России; Константин Аксаков - русской историей; Иван Аксаков - новейшей внутренней и внешней политикой России; Петр Киреевский - народными песнями и фольклором. Исторические воззрения славянофильства формулированы И.В. Киреевским. Источники самобытности развития русского народа он видит: 1) в мистическом византийском православии, противопоставляемом римскому схоластическому католичеству; 2) в подавлявшей личность и дававшей простор общинному началу византийской культуре, противополагаемой римской культуре, создавшей свободу личности; и 3) в возникновении русского государства путем мирного призвания, тогда как на западе государства создавались завоеваниями. «Русская земля не испытала завоевания, она не знала и необходимого порождения этой борьбы - искусственной формальности общественных отношений и болезненного процесса общественного развития, совершающегося насильственным изменением законов и бурными переломами постановлений»[155].


Вопросу о начале русского государства больше всего внимания посвятил К.С.Аксаков. Он утверждал, что родовой быт перестал существовать на Руси задолго до призвания варягов. (Летописец именем рода называет иногда семью, иногда - родственников, иногда - племя, а часто и весь народ.) В эпоху создания государства на Руси господствовал общинный быт: славяне были объединены в общины, связанные не родственными, а соседскими отношениями; выбирали своих старейшин; все важные общие дела решали на вече. Небольшие общины, владевшие общей землей, назывались «вервь»; группы их составляли «волости» или «земли». Общину, как начало внутренней правды, К. Аксаков противопоставляет государству, как носителю внешней правды. Славянские народы (русский народ по преимуществу) - народы не государственные; история застает их в состоянии общины. Междоусобия и внешняя опасность заставили славян перейти к государственной организации, но на западе государство является целью, принципом, идеалом народов, у нас же - это неизбежная крайность, средство, принимаемое ради несовершенства человеческого рода. Не успев пересоздать себя на чуждом принципе («не бе в них правды»), славяне поставили государство вне себя, признали его, как чуждое себе, невместное с собою, обратились к нему как к внешнему средству, призвав его из-за моря. Варяжские князья принесли на Русь родовое начало, но оно действовало только в их междукняжеских отношениях, так что народ интересовался лишь личностью князя, а не его родственными счетами с другими членами Рюрикова дома[156]. Эту теорию приняли и развивали далее И. Беляев[157] и Лешков[158].

Для дальнейшего развития варяжского вопроса указанные труды имели весьма важное значение. Не отрицая возможности участия норманского элемента в политическом устроении русского государства, эти исследования опровергали утрированный ультранорманизм. Доказывалось, что если скандинавы и объединили восточных славян в одно государство - не они одни были культурным ферментом в среде диких аборигенов: и ранее их появления в Восточной Европе славяне уже были объединены в общественные группы, связанные не одними родственными отношениями, а соседством, территорией и общими экономическими интересами. Начав изучение истории русского быта, эта работа вызвала ряд капитальных исследований в этой области. В вопросе политической культуры древних славян создаются новые теории «племенного быта», «общинно-задружного быта» и «теория торговых городов». Начинается всестороннее изучение истории русской культуры, находящее завершение в широких концепциях Забелина, Ключевского, Милюкова, Довнар-Запольского, Преснякова, Любавского, Рожкова и многочисленных представителей современной экономической школы[159]. С другой стороны, в области материальной культуры исследования Буслаева, Самоквасова, Антоновича и других ученых открывают богатейший материал для воссоздания картины сложного по корням и высокого в смысле техники древнерусского искусства, получившего такое блестящее освещение в трудах недавно умершего академика Н.П. Кондакова[160].


Примечания:

153. Ewers. Das älteste Recht der Russen. Dorpat, 1826 (русский перевод 1835 г.).

154. Reutz. Versuch über geschichtliche Ausbildung der russischen Staats und Rechtsverfassung. Mitawa, 1828 (русский пер. Морошкина 1836 г.) и другие труды.

155. Киреевский Ив. Поли, собрание сочинений. И. М., 1911. С. 206.

156. Аксаков К.С. О древнем быте славян вообще и русских в особенности (первый раз издано в «Московском Сборнике». 1852 г.); «Об основных началах русской истории», и другие статьи в 1-м томе Полного собрания сочинений «Сочинения исторические». М., 1861.

157. Беляев И. Русская земля перед прибытием Рюрика в Новгород (Временник Москов. общ-ва истории и древностей.

VIII. 1850); Лекции по истории русского законодательства. М., 1879.

158. Лешков. Общинный быт древней Руси (ЖМНП. 1851. XII) и др. работы.

159. См. обзор вопроса у Любавского. Древняя русская история до конца XVI в. М., 1918.

160. См.: Айналов Д.В. История древнерусского искусства (Симферополь, 1919. Оттиск из № 57 Известий Таврической ученой архивной комиссии). Предисловие.

(обратно)


VIII

Новая стадия варангомахии начинается 1859 годом. В этом году знаменитый впоследствии славист Ламанский выступил против системы Куника, опровергая его этимологию имени «русь» и отвергая этническое значение названия «варяги», которых считал конгломератом норманских и славянских авантюристов, составлявших в древности многочисленные пиратские дружины[161]. Слово «русь» своей формой не показывает финского происхождения от Ruotsi: существует много других имен аналогичной формы, происшедших не только от финских, но и от греческих, литовских и славянских слов - скуфъ, ямь, сумъ, либъ, весь, пермь, водь, черемись, голядь, корсь, жмудь, чудь, серебь, волынь, велынь. Русский язык имеет много слов женского рода с окончанием на ь, имеющих такое же собирательное значение, как и приведенные племенные имена: знать, гниль, дичь, дрянь, падаль, погань, пыль, сволочь, чернь, челядь. Употребление народного имени и в географическом, и в этнографическом смысле (как это видим в слове Русь) - свойственно славянским языкам. Угры, ляхи, волохи, греки, варяги, моравы, немцы - в древних источниках употребляются не только в значении людей данного племени, но и в значении Венгрии, Польши, Валахии, Греции и т.д. Итак, имя Русь - не финское: 1) ни по окончанию на ь; 2) ни по употреблению в этнографическом и географическом смысле; 3) ни по существованию производного имени русин, аналогичного другим старославянским терминам - господин, боярин, хрватин; 4) ни по звукам основы; 5) ни по значению. Ламанский опровергает связь формы Rhos (из Бертинских анналов) с термином Rodsin - членами корабельных общин (Rodslagen = Rudergesellschaften). В противоположность этому он показывает, что существовала Угорская Русь; уже в XIII столетии (по Нотарию Белы) руссы жили в Венгрии - следовательно, русь явилась там не в позднюю эпоху, а, вероятнее всего, пришла вместе с уграми из Приазовья в IX-X веке. Руссы, упоминаемые арабскими писателями (Масуди, Истахри, Ибн-Хордадбех), не норманны. Нельзя игнорировать и свидетельств Захир-ед-Дина и Табари, выводящих руссов участниками событий VI—VII столетия[162]. Если по свидетельству русской летописи «русь» жила на Скандинавском полуострове, - она не была германским племенем, а могла бы быть онемеченным славянским племенем, в глубокой древности переселившимся в Скандинавию, подобно тому как «Русь Угорская» ушла в Венгрию, а «Русь Донская» - на берега Азовского моря. Только в таком случае можем понять, почему так быстро ославянились потомки Рюрика, не оказав влияния на сильную и самобытную культуру России[163].


В 1860-м году выступил Н. Костомаров с новой «литовской теорией». Найдя «Русь» на Балтийском поморье в исторических свидетельствах XIII— XIV веков и на старых картах XVI-XVIII в. (Неман по-литовски называется Русь), Костомаров высказал предположение, что основатели русского государства пришли в Новгород из Литвы. Отсутствие среди призывавших племен литовской жмуди уверило его, что призвана, была именно жмудь. В подтверждение своей гипотезы Костомаров пытается выводить из литовского языка имена русских князей и дружинников (Рюрик = rju + rikys - терзаю + князь; Олег = ilgis - длинный; Игорь = iggoras - стремящийся; Берн = Bernas - молодец и т. д.), а также «русские имена» днепровских порогов у Порфирогенета (Άειφάρ = Aithwaros - морская птица; Λεάντι - причастие от литовского глагола linu - лью и т.д.). Литовская теория вызвала оживленнейшую полемику между Костомаровым и Погодиным[164], а также ряд новых попыток толкования имен порогов - Срезневского[165], Летголы[166], Дювернуа[167], Гедеонова[168], Юргевича[169], Смита[170], Всев. Миллера[171], Иловайского[172], Н. Петрова[173] и др.

В 1862-1863 году появляется труд С. Гедеонова «Отрывки исследований о варяжском вопросе» - одно из самых солидных исследований в этой области, а самое научное и наиболее критическое из всех выступивших против норманизма[174]. Рассмотрев все норманские гипотезы, Гедеонов отрицал возможность выведения формы «Русь» и «Рось» от германского слова Rodsen или финского Ruotsi. Несклоняемая византийская форма δ 'Ρώς - οί 'Ρώς - των 'Ρώς и т. д., - совершенно несвойственная духу и законам греческого языка, с несомненностью доказывает, что греки приняли ее от другого народа, который сам себя называл этим именем. Но ни у одного европейского народа, кроме русского, племенные и народные имена не существуют в сингулярной форме. Старошведская форма rods (мн. rodhsin) и всякая другая германская форма имени «Русь» могла бы перейти к грекам только в форме δ 'Ρώσσος - οί 'Ρώσσος, ό 'Ρώσος, - οί 'Ρώσοι и т. под. Несклоняемая же форма δ 'Ρώς - οί 'Ρώς совершенно соответствует восточнославянской сингулярной форме женского рода Рось, употреблявшейся для обозначения русской земли и, как собирательное существительное, для обозначения народа, живущего на этой территории (как чудь, весь, ямь, водь, черемись). Следовательно, греческая форма могла возникнуть лишь из восточнославянского слова Рось, которое бы, таким образом, должно было быть древнейшим народным именем русских славян. В подтверждение этому Гедеонов перечисляет большое число русских рек, носящих имя Рось или Русь, ставит это название в связь со словом роса и доказывает, что это слово у восточных славян имело значение некоторой религиозности и сакраментальности. Затем на основании летописи он показывает, что в IX-XII-м столетии имя «Русь» употреблялось в двух смыслах: как обозначение всей России и как имя Киевской области, имя же «Славяне» - лишь для обозначения северной России. Указывает на существование Черноморской Руси до призвания варягов. Русь, по всей вероятности, одно из многочисленных племен черноморско-днепровских славян, - тех «бесчисленных племен антов», которые нагоняли страх на германцев и византийских греков. Там, где в VII веке исчезают «храбрейшие анты», т.е. вообще восточно-приднепровская славянщина, - там вскоре является могучая русь... Таким образом, становится понятным, почему древние летописи (которыми пользовался и Длугош) утверждают, якобы русь участвовала в призвании варягов в числе других славянских племен[175]. Но и призванные в Россию варяги - не суть норманны. Они - главным образом балтийские славяне, находившиеся в непрерывных связях с восточными славянами, в особенности же с населением Новгородской земли, заимствовавшим у них многие слова, обычаи, религиозные языческие обряды. Форма * Varang в северогерманских источниках не сохранилась; норвежское имя Vaerjngi возникло лишь в XI-м столетии, придя на север из Византии, где в то время были образованы наемные дружины варангов. Греки же получили это слово от русских, которые узнали его от балтийских славян. У этого славянского племени существовало много слов с носовой гласной, которая в русском языке переходила в я. В одном старинном словаре полабского языка сохранилось слово varang в значении меча. Таким образом, Гедеонов считал, что варангами назывались дружины авантюристов, искавшие пропитания с помощью своих мечей и состоявшие из смеси балтийско-славянских и норманских элементов.

Во втором издании этого исследования, вышедшего в 1876 г. под заглавием «Варяги и Русь», Гедеонов приводит много новых соображений в доказательство того, что варяги пришли на Русь из славяно-балтийского поморья. Утверждая, что язык балтийских славян занимал среднее место между чешским и польским языками, Гедеонов из этих языков объяснял многие «русские» имена и термины, считавшиеся норманскими[176].


Примечания:

161. См. у Гельмольдта. Lib. I. 67, 86.

162. О Захир ед-Дине см. на 38 стр. Персидская переработка арабского писателя Табари (712-718), рассказывая о войнах калифа Омара с хазарами в 643-м году, помещает на Кавказском хребте руссов, «которые суть враги целого света, а в особенности арабов». Теперь доказано, что имя руссов внесено в переработанный персидский текст Табари его переводчиком, писателем Х-го века Балами (См.: Дорн. О походах древних русских в Табаристан. ЗАН. XXVI. С. XLIII-L).

163. Ламанский В. О славянах в Малой Азии, Африке и Испании. 1859 (Записки 2-го отд. Академии наук. Т. V).

164. Костомаров Н. Начало Руси. 1860 («Современник». 1860.1). Диспут с Погодиным описан в «Русской исторической библиографии». 1860. № 228-278 и 1861. № 4898. Отражением диспута явилась остроумная карикатура на диспутантов в юмористическом журнале «Искра». 1860. № 1. См. также статью Погодина в «Московских Ведомостях». 1874. № 64. Литовскую теорию позднее защищал Ляцкий в реферате, прочитанном на IХ-м археологическом съезде. Сам Костомаров отказался от литовской теории на Тифлисском археолог, съезде.

165. Известия II отделения Академии наук. Т. VIII (1860).

166. Летгола (Беркгольц). Русская Историческая Библиография. 1860. № 240-244.

167. Дювернуа А. О происхождении варяг-руси (ЧОИДР. 1862. Кн. 4. Отд. 1).

168. ЗАН. 1863. Кн. III; Варяги и Русь. II.

169. Юргевич В. О мнимых норман. именах в русской истории (ЗООИД. 1867. Т. VI).

170. Smith C.W. Nestors russiske krönike. Kjobenhavn, 1869.

171. Миллер Всев. Названия днепровских порогов у Константина Багрянородного (Древности и Указатель к ним Москов. арх. общ. V. Вып. 1. 1875).

172. Древняя и новая Россия. 1875. Т. III. 88-90.

173. Рецензия на «Разыскания о начале Руси» Иловайского (Киев, старина. 1882).

174. ЗАН. 1862. Кн. I. III; 1863. Кн. III. Вышло и особым изданием: Варяги и Русь. Историч. исследование. 1876. 2 тома.

175. «Придоша русь, чудь, словене, кривичи к варягом, реша...».

176. Против этого возражали Фортинский и Первольф, указывая, что в древности все славянские наречия мало отличались друг от друга (См.: Первольф. Варяги-Русь и балтийские славяне. ЖМНП. 1877. Ч. 192).

(обратно)


IX

Критика Гедеонова сильно пошатнула основания норманской теории. В приложениях к труду Гедеонова Куник отрекался от мысли связывать имя Руси со скандинавским Рослагеном и отказывался от выведения варягов от федератов[177]. Сильные доказательства, приведенные Гедеоновым в защиту славянского источника русского имени, побуждали исследователей к новым попыткам объяснения «русских» имен днепровских порогов из нескандинавских источников[178]. Нужно было поискать новых подтверждений гипотезы о территориальном значении имени Русь в древности. Много обещала проблема Черноморской Руси. Похоронив «ультранорманизм» шлецеровского типа[179], исследование Гедеонова побудило ученых к новым наблюдениям над языческой культурой восточных славян, результатом чего явилось создание сложной картины истории русской культуры в ее непрерывном естественном развитии.

Целый ряд интереснейших работ посвящен исследованию разных сторон варяжского вопроса. Ориенталисты Хвольсон[180], Гаркави[181], Григорьев[182] - публикуют и комментируют свидетельства восточных источников о Руси. Ланге[183], Шпилевский[184], Самоквасов[185], Н.Я.Данилевский[186], Попов[187], Котляревский[188], Собестианский[189], Леонтович[190] - исследуют различные стороны юридического быта древней Руси и вопрос о германском влиянии на древних славян. П.Н.Полевой сравнивает славянскую народную поэзию с германской[191]. Костомаров[192], Иловайский[193], Ламбин[194], Малинин[195] анализируют внесенное в летопись предание о начале русского государства. Брун[196], Барсов[197], Куник[198], Садовский[199], Ламбин[200], Бурачков[201], Боннель[202] - изучают географические и этнографические условия древней Руси, уделяя большое внимание вопросу о черноморской руси. Малышевский исследует вопрос о роли варягов в христианизации России[203]. Вообще говоря, в науке в это время господствует компромиссный взгляд на сущность варяжского вопроса. Бестужев-Рюмин[204], Барсов, Ламбин и другие считают варягов пиратскими дружинами, составленными из перемешанных норманнов и балтийских славян. Хлебников[205] и Затыркевич[206] видят в варягах норманнов, но не из Скандинавии, а с берегов Вислы, где они якобы поселились много ранее.


Большое значение имеет вышедшее в 1874-75 г. исследование Васильевского о варяго-руссах в Греции. Он утверждает, «что скандинавская теория происхождения Русского государства до сих пор остается непоколебленною, и что те, которые пытались поколебать ее, потерпели заведомую неудачу. Она покоится на двух столпах: на именах русских князей и на названиях днепровских порогов, которые все-таки остаются не славянскими». Для византийцев имена варяги и русь были тождественны. Варяжская дружина там состояла первоначально из русских; название варангов прежде всего принадлежало тому наемному корпусу, который существовал в Константинополе с 998-го года. Имя это по происхождению принадлежало скандинавскому северу, но пришло в Византию из Киева. В Киеве наемниками были скандинавы, называвшие себя варингами; имя это сделалось обычным и для русских, так что и русские союзники и наемники в Константинополе стали называть себя варягами, а по-гречески варангами. Если скандинавские норманны входили в состав русского корпуса, то они вступали в готовую уже организацию и составляли здесь незаметное меньшинство, так что византийские источники могли совершенно умолчать о них и называть варяжскую дружину по преобладающему национальному составу русскою или тавроскифскою[207].


Очень интересна статья Ю. Крона, посвященная происхождению финского термина Ruotsi, от которого образовалось имя Русь. Он связывает это название с финскими выражениями: rootsi-rveri (эстонское) - северное сияние; rootsi hobu - Малая Медведица (созвездие в северной части неба); vana Rootsi = старая Норвегия - северная часть Норвегии. Ruotsi, таким образом, означает север, северную страну. Ruotsalainen является точным переводом германского выражения Normannen[208].

В это время выходит ряд антинорманских исследований. Котляревский[209], Забелин[210], Первольф[211], Свистун[212] - развивают гипотезу Гедеонова о славяно-балтийском происхождении руси. Юргевич создает новую «угорскую теорию», пытаясь объяснить русские имена днепровских порогов угорскими словами[213]. Новую теорию предложил Хвольсон, считая имя «Русь» территориальным понятием, охватывавшим много славянских и финских племен, живших в бассейне Волги[214]. Теорию Хвольсона о Волжской Руси развил Щеглов, на основании восточных источников пришедший к выводу, якобы под русью IX-го века нужно разуметь финнов из волжских земель[215].

Особое место занимает теория Иловайского, фанатического, непримиримого врага норманской школы. Заимствовав от Гедеонова его критику норманизма, Иловайский не желал следовать за ним в воззрении на летопись, а просто отбросил рассказ о призвании варягов, как не заслуживающую внимания сказку. По теории Иловайского, Русь - престарое имя территории южной России, где руссы-славяне жили искони как автохтоны и создали русское государство без всякого участия иностранных элементов. Эти руссы, измешанные с иранцами-аланами, известны классической древности под именем роксалан. Позднее они являются в средней Европе под именем гуннов (- при дворе Атиллы господствуют славянские обычаи). На северных берегах Азовского моря и в Подонье они были в средние века известны под именем гуннов-утургуров, чей князь Горд (славянские имя!) в 526 году принял христианскую веру. В V-м столетии Иордан упоминает руссов под названием Rokas. Их потомки в IX-м столетии фигурируют у Баварского географа под именем Ruxzi, которых он помещает вблизи уличей (Unlici) и хазар. Эти черноморские славяно-руссы основали в Тмутаракани на Таманском полуострове самостоятельное русское государство, против которого в 835 году хазары построили на нижнем Дону крепость Саркел. Эту же «Тмутараканскую Русь» арабские источники описывают под названием «третьего русского племени» - Артании, существовавшего в IX-X в. наряду с Киевской и Новгородской русью. Отсюда в 839 году прибыли в Константинополь послы русского хагана. Отсюда родом был и тот человек, которого св. Кирилл нашел в Херсоне с «русскими книгами». Тут помещалась «русская митрополия», упомянутая в каталоге Льва Мудрого. Этих же Азовско-Черноморских руссов в X столетии договор Игоря называет черными болгарами. Они предпринимали те походы в Каспийское море в 912 и в 944 году, о которых рассказывают восточные источники X века.


Слабая сторона теории Иловайского состояла в том, что, провозгласив автохтонность славяно-руссов на берегах Черного моря, он был вынужден видеть славян во всех исторических племенах, когда-либо обитавших на территории южной России: скифы, сарматы, гунны, болгары, по его мнению, были славянами, и приходится прямо удивляться его остроумию и находчивости в аргументации. Разумеется, в этих доказательствах далеко не все было естественно; в особенности филологические аргументы вызывали острую критику и становились объектом насмешек, что весьма вредило научному авторитету Иловайского и подрывало доверие к его верным наблюдениям. Тем не менее, некоторые из его тезисов (например, существование Черноморской Руси в IX-X веке) были приняты и учеными противоположного направления, а и основное положение Иловайского, которое он защищал в науке от 1871 года до начала текущего столетия и популяризировал своими гимназическими учебниками, не осталось без влияния на младшее поколение, так что и до сих пор приходится слышать об автохтонности славяно-руссов на Понтийских берегах[216].


Против Иловайского поднялся на оборону норманизма М. Погодин, неизменно сопровождавший критическими статьями почти каждую новую работу, относившуюся к варяжскому вопросу. Доказывая ошибочность новых гипотез Костомарова, Юргевича, Гедеонова, Хвольсона, Щеглова, Иловайского, автор все же не смог привести новых доказательств и подтвердить свои положения новым материалом[217].

Особое место занимает и гипотеза Забелина. Забелин, выдвигая непрерывность в развитии русской культуры, утверждает, что восточные славяне - автохтонны на всем пространстве от Балтийского моря до Понта и что они известны народам древности под именем скифов. По его мышлению, имя Борисфен означает днепровский приток Березину; Тирас = днестровский приток Стрый; имена Истр (Дунай) и Пората (Прут) - славянского происхождения. Сколоты (имя, которым сами себя называли скифы) = Sclavi древних писателей = саклаб, секалиб, сиклаб арабов = славяне. Имя русь пришло в Восточную Европу с Балтийского моря, от полабских славян. Там помещает руссов Начальная летопись; там сохранилось много топографических имен с основой rus, ros, rug, run. Там находится область Rugia, остров Рюген - Руяна, Рана, который в древних памятниках называется Russia. Это и родина варягов, которых Забелин отождествляет с ваграми - жителями «славянской вагирской провинции». Это - те отважные торговцы, которые поддерживали непрерывные связи между Скандинавией и восточными славянами; в Россию они явились уже в 1-м столетии. В эпоху Страбона они уже жили в Приднепровьи и еще южнее в черноморских степях, куда они принесли и имя роксалан. На севере уже в эпоху Птолемея образовывались их фактории, гарнизоны которых повсюду искали новых торговых путей. Такая фактория находилась и на берегу Ильменского озера, где понемногу создался огромный торговый и культурный центр - Новгород[218]. Теорию Забелина о славянстве скифов исповедовали и некоторые другие археологи и филологи: Самоквасов[219], Антонович[220], Мищенко[221], Леопардов[222], Партицкий[223], Ханенко[224], Флоринский[225].


Тебеньков пытался выводить русское имя от слова «росичи» или «русицы», как могли называться последователи одной из языческих славянских вер, состоявшей в поклонении росе, что выполнялось в особых обрядах «росалиях» или «русалиях»[226].

Петрушевич, утверждая чисто славянское происхождение слова Русь, выводил его от глагола «рискати» или «ристати» - hin- und her-rennen[227].

Филевич приводил имя Руси в связь с местными названиями, происшедшими от корня «рус», находящимися на карпато-дунайской территории. По его мнению, имя русь было коллективным обозначением славяно-русских колен в бассейне древнего русского моря[228].

Особо толкует русское имя Завитневич, протестующий против выведения слова Русь со скандинавского севера, от крымских готов, роксалан и т. д. Лиутпранд ясно указывает, что руссы по своей внешности называются рошкн, а по положению их земли - норманнами. Приводя в связь с этим другие свидетельства древних источников, Завитневич заключает, что до IX-го столетия вообще не было никакого племени русь и что это имя явилось у греческого простонародия в значении огненно-красного цвета кожи и волос, напоминающего кровь и убийство. В Россию оно было занесено из Константинополя, причем сначала упоминалось в договорах, оттуда перешло в летопись, а отсюда перешло в широкую письменность[229].


Совсем особо стоит гипотеза Проценко, выводившего русь из Грузии, считавшего Варяжское море арабских писателей системой Манычских озер, видевшего в имени варяги слово «боряги», откуда «варяги-русь» означает «борцы-руссы»; толковавшего имя Олег как кавказское Алегико; абхазов считавшего за антов; залозный путь превративший в «золотный» на том основании, якобы он вел из Руси в царство Серир (= золото), находившееся на месте позднейшей «Золотой Орды», и высказавшего длинный ряд не менее оригинальных толкований других древнерусских терминов[230].


Примечания:

177. Приложения к «Отрывкам» Гедеонова. ЗАН. 1862, 1863, 1864; см. также: Погодин М. Гедеонов и его система о происхождении варягов и Руси. Прим. к VI т. ЗАН. № 2. 1864. Ср. новые статьи Куника в VI-VIII т. ЗАН (1865).

178. См. с. 44.

179. В особенности глава XIV-я «Отрывков». В той же области кроме упомянутых трудов Артемьева и Булгарина см. также: Срезневский И.И. Мысли об истории русского языка (Последнее отд. издание 1887 г.).

180. Хвольсон. Известия о хазарах... славянах и русских... Ибн Даста. СПб., 1869.

181. Гаркави. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. СПб., 1870; дополнения к ним 1871; Сказания еврейских писателей... СПб., 1874 (Записки Восточн. отд. имп. археологического общества).

182. Григорьев В.В. О куфических монетах VIII, IX, X и отчасти VII и XI в., находимых в России и прибалтийских странах, как источнике для древнейшей отечественной истории (ЗООИД. I); Россия и Азия. 1876.

183. Ланге Н. Исследования об уголовном праве русской правды (Архив Калачева. 1859).

184. Шпилевский С. Союз родственной защиты у древних германцев и славян. Казань, 1866; Сантные власти у древних славян и германцев. Казань, 1869.

185. Самоквасов. Заметки по истории русского государственного устройства и управления. ЖМНП. 1869. CXLVI.

186. Данилевский Н.Я. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому. СПб., 1871.

187. Попов Нил. О значении германского и византийского влияний на русскую историческую жизнь в первые два века ее развития (Речь в торжеств, собрании Московского университета 12 января 1871 г.).

188. Котляревский А.А. Древности юридического быта балтийских славян. Опыт сравнительного изучения славянского права. I. Прага, 1874.

189. Собестианский И.М. Круговая порука у славян. Харьков, 1886; 2-е изд. 1888; Учение о национальных особенностях характера и юридического быта древних славян. Харьков, 1892.

190. Леонтович Ф. История русского права. Вып. 1. Введение. Одесса, 1869; Задружно-общинный характер политического быта древней России (ЖМНП. 1874. Ч. CLXXIII-CLXXIV); Арийские основы общественного быта древних славян (Варшавск. универс. известия. 1897. Кн. VI).

191. Полевой П.Н. Опыт сравнительного обозрения древнейших памятников народной поэзии германской и славянской. СПб., 1864.

192. Костомаров. Предания русской летописи (Вест. Европы. 1873.1).

193. Иловайский. К вопросу о летописи и начале Руси (РА. 1873).

194. Ламбин Н.П. Источник летописного сказания о происхождении Руси. ЖМНП. 1874. Ч. CLXXIII-CLXXIV (VI-VII); См. также ЖМНП. 1873. Ч. CLXVIII (Поход Олега под Царьград - сказка ли?).

195. Малинин. Разбор летоп. сказания о призвании варягов. Чт. Моск. общ. ист. и древн. 1891.I.

196. Брун Ф. О черноморских готах. ЗАН. 1874. Т. XXIV; Черноморье. II. Одесса, 1880.

197. Барсов. География начальной летописи. 1873; Очерки русск. истор. географии. Варшава, 1885.

198. Куник. О записке готского топарха. ЗАН. 1874. Т. XXV.

199. Sadowsky J.N. Drogi handlowe greckie a rzymskie w dorzeczu Odry, Wisły, Dniepru i Niemana do wybrzeży morza Baltickiego (Pamiętnik Akademii Umiętności w Krakowie. Wydziały filologiczny i historyczno-filozoficzny. Т. III. Kraków, 1876.

200. Ламбин. О Тмутараканской Руси. ЖМНП. 1874 г. CXXI; статья о Свенельде (см. отчет о присуждении премии Акад. наук за 1871).

201. Статья Бурачкова в Географич. известиях. 1875. XI.

202. Bonnel. Beiträge zur Altertumskunde Russlands. I. SPb. 1882.

203. Малышевский. Соединяющий элемент церкви русской и греческой - варяги-русь (ТКДА. 1863. I); Варяги в начальной истории христианства в Киеве (ТКДА. 1887. И).

204. Бестужев-Рюмин. История России. I. 1872. С. 88-96.

205. Хлебников. Общество и государство. 1872. С. 68.

206. Затыркевич. Статья в ЧОИДР. 1873. Кн. 3. Отд. 1.С. 23.

207. Васильевский. Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе в IX-XI в. (ЖМНП. 1874. Г. 176; 1875. Г. 177 и 178); см. также ответ на рецензию Иловайского (напечатанную в Древн. и нов. Россия. III. 1875) - о варяго-русах - ЖМНП. CCXXII. 1882. Обе работы напечатаны позднее в I томе «Трудов». СПб., 1908.

208. Kirjallinen Kunkauslohti. 1871. № 136; русский перевод К.Якубова «К вопросу о происхождении имени Русь» (Труды Х-го археологического съезда в Риге).

209. Котляревский А А. О погребальных обычаях языческих славян. 1869; Древности юридического быта балтийских славян. Опыт сравнительного изучения славянского права. I. Прага, 1874.

210. Забелин И.Е. История русской жизни. I. 1876; 2-е издание. I - 1908 г. С. 194 и сл; II- 1912 г. С. 37 и др.

211. Перволъф. Варяги-русь и балтийские славяне. ЖМНП. CXCII.

212. Свистун. Спор о варягах и начале Руси. Историко-критическое исследование. Львов, 1887 (Там же собраны и вышедшие ранее полемические статьи по варяжскому вопросу).

213. Статья в Зап. Одесск. общ. ист. и древн. Т. VI. 1867 г.

214. Хвольсон. Ибн Даста... 1869; О происхождении слова Русь (реферат на 1-м археологическом съезде 1869). См.: Погодин. О волжской Руси Хвольсона (ЗАН. XVIII. 1871).

215. Щеглов Д. Новый опыт изложения первых страниц русской истории. СПб., 1874 (То же в ЖМНП. 1876. VI). Похоже у Самоквасова в ЖМНП. Ч. CXLVI.

216. Иловайский Д. О мнимом призвании варягов. 1871; Еще о норманизме. 1872; многочисленные полемические статьи, выходившие в РА, РСт, «Трудах Москов. археолог, общ-ва», ЖМНП, «Древней и новой России», и т.д. собраны в книге «Разыскания о начале Руси. 1876», вышедшей 2-м изданием в 1882 году. «Дополнительная полемика по вопросу варяго-русскому и болгаро-гуннскому.

188. 6»; «Вторая дополнительная полемика. 1902»; «Откуда пошла Русская земля» во 2-м томе «Собрания сочинений»; «Основные тезисы происхождения Руси» - реферат на 15-м археологическом съезде 1911-го года; «История России. 1890. I»; «Сочинения. III». См. также ряд рецензий в издававшейся им газете «Кремль», где он давал отзывы о всех новых трудах по варяжскому вопросу.

217. Статьи в ЗАН. VI (1862); там же. XVIII. (1871); «Беседа». 1872. IV; РА. 1873. Стб. 0431-0432; РВ. 1873. Т. 104; «Московские Ведомости». 1873. № 280 и др. Полемические статьи, вышедшие в период 1860-1874 годов, собраны в книге «Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями». М., 1874.

218. Забелин. История русской жизни. 1876; 2-е изд. I (1908). С. 194 и др., 386 и др.; II (1912). С. 37 и др. Древняя Скифия в своих могилах. Ср.: Мальковский. О происхождении Новгорода (Временник. Кн. XII).

219. Статьи Самоквасова в Трудах VIII археолог. съезда; Ach. Ertesito. 1897; Ethn. Mitth. Ung. 1898; Schles. Vorzeit. 1898; Zeitschr. für Ethn. 1896; Verh. Berl. 1898; Jahrb. des Bukov. Landesmus. IV; и др.

220. Публичные лекции по археологии и истории Киева, читанные профессорами П.Я. Армашевским и Вл.Б.Антоновичем в историческом обществе Нестора летописца в марте 1896. Киев, 1897. С. 35-36, 43-44.

221. Статьи Мищенко в Киевских университ. известиях. 1882. XI; 1893. IX; ЖМНП. 1896. V. XI.

222. Леопардов. О начале славяно-руси. Киев, 1892.

223. Партицкий. Стар. ист. Галич. I. Lwow, 1894.

224. Ханенко. Древности Приднепровья. II.

225. Флоринский. Первобытные славяне. I. Томск, 1894.

226. Тебеньков. Происхождение Руси. Тифлис, 1894.

227. Критич. разбор «Слова о полку Игореве» (Литературный сборник. Изд. Галицко-русской Матицы. Львов, 1886. Вып. 1).

228. Филевич. История древней Руси. I. Варшава, 1896. С. 267, 373 и др.; По поводу отзывов об Истории (Варшавск. унив. известия. 1896).

229. Завитневич. Происхождение и первоначальная история имени Русь. ТКДА. 1892. XII.

230. Проценко Юр.Г. О происхождении первоначальной Руси из Вирия (Иверия). Тифлис, 1881.

(обратно)


X

Новый взгляд на варяжский вопрос создал в данное время Куник в исследованиях, собранных вместе с разысканиями акад. Дорна «О походах древних русских в Табаристан» в XXVI-м томе Записок Академии наук под общим заглавием «Каспий». Собрав все известные формы имени «варяг», Куник разделил их на пять основных групп: русскую - варяг, норвежскую - vaeringi, византийскую - Βάραγγος, латино-византийскую - Varingus и датско-латинскую - Veringae. В основе этих форм лежит корень wara (польск. - wiara, русск. - вера, литовск. - wéra в языческом смысле) - присяга, которую полагал новый член дружины (advena) перед своим князем-предводителем, за что получал его защиту и покровительство. В лангобардско-итальянских источниках такой дружинник называется wargengus (guaregang, garagang), у франков - wargeng (wargengus, warganeus), у англо-саксов - Vaergenga[231]. У шведов это имя не сохранилось, ибо у них вообще нет письменных источников из IX-X-го столетия, но оно должно было существовать в форме *war-ing[232], из которого можно вывести все формы этого имени, находящиеся у других народов. У русских оно должно было измениться в варяг (по аналогии с ятвяг - из Jatwing, шеляг - из skilling, колбяг - из Kolbing) с ударением на первом слоге и употреблялось для обозначения северных воинов, главным образом - шведов, являвшихся на службу к византийским императорам и русским князьям, а иногда расширялось в понятие вообще северогерманских племен. К норвежцам имя Varing пришло от шведов в форме Waeringi (мн. ч. Waeringjar), ибо â под обратным влиянием следующего i должно было измениться в долгое ае. Датско-латинская форма Weringa родилась еще в то время, когда в латинских рукописях е заступало и короткое ае, и долгое ае. Византийская форма отличается от шведской повышением суффиксного вокала (Varing - Βάραγγ). От греков приняли эту форму болгары, изменив an в ѫ, а эта гласная у сербов эволюционировала в у (Varang - Варѫг - Варуг). От византийцев заимствовали это слово итальянцы в форме Warangi, Guarangi, меняя эти формы далее в Guarani и Gualani (у французов: Guarain, Guaran). Точно также от византийцев перешла эта форма к арабам, персам (Varang и Varenk) и к грузинам (Varang). В Византии имя Βάραγγοι значило лишь наемные дружины, и в том же значении сохранилось у западных и грузинских писателей, тогда как восточные писатели употребляют его как синоним норманнов.


Сходным путем старался Куник исследовать и имя Руси. Многочисленные формы этого имени он разверстал в три основные группы: византийскую Τώς, славянскую русь и старошведскую *Rûδs (Ruds), с которыми стоит в связи финская группа Ruotsi для обозначения шведов. Для трех основных групп Куник нашел одну возможную общую основу - готское слово Hroδs (от hrôth - слава), от которого возникли и имена Roslag, Rorik i Hreidhgot-ar (в древнейшей форме Hrothigutans - славные готы). Затем на особой схеме он показал эволюцию основной формы. От протосвейской формы *Hrôδs или Hrods (или, м. б., Rôds или Roδs) возникли три основные формы: протофинская Rôtsi (коллективное обозначение шведского народа и его территории[233]), древнешведская *Rûδs или Rûds и форма *Rós (м.б., в наречии Рюрикова дома).


Каждая из этих форм развивалась далее. Протофинская - в теперешние финские формы Rotsi, Ruotsi, Ruotti, Ruossi, Ruohti и т. д. (для обозначения Швеции) и в зырянскую форму Poчj (для обозначения России). Древнешведская - в среднеготландскую форму Ryzaland, шведскую Ryds —> Ryss, норвежско-исландскую Russ-ar, Russ-neskr и верхненемецкую Ru3 —> Riu3e -> Russe. Третья форма Ros разделилась на две группы: византийскую 'Ρώς и славянскую Русь, каждая от которых подвергалась новым изменениям. Таким образом, Куник создал новую теорию, старавшуюся связать норманский период русской истории с готским[234].

Однако уже в этом труде, полемизируя с антинорманистами по вопросу о Черноморской Руси, Куник пришел к выводу, что без нового материала нельзя подойти к новым открытиям. Поэтому в последующих трудах он обращается к изучению этнологии и массовой психологии (разделение народов на континентальные и морские[235]) и особое внимание посвящает восточным источникам (Ал-Бекри, Ал-Ауфи, Мирхонду и др.), заставившим его в некоторых деталях изменить свое мнение о варяжском вопросе. Так, например, он пришел к заключению, что русь на берегах Черного и Азовского моря была известна ранее создания Рюриком Новгородской Руси и что она уже в IX веке жила на Таманском полуострове с государственным центром в Тмутаракани[236].

Очень интересно исследование Успенского о византийских свидетельствах о древней руси[237].

Особое значение имели для выяснения проблемы Черноморской Руси исследования Голубинского и Васильевского.


Схема эволюции имени "варяг". Куник. Каспий. 414


В первом томе своей известной «Истории русской церкви», изучая византийско-русские отношения IX-X-го веков, Голубинскому пришлось столкнуться с вопросом о норманской колонизации в Восточной Европе. На основании изучения исторических данных и топографической номенклатуры северного берега Черного моря Голубинский пришел к выводу, что русь-норманны уже в первой половине IX-го столетия явилась на Черноморском побережьи и основала там много отдельных варяжских княжеств, в которых новоприбывшие норманны были перемешаны с остатками черноморских готов. Особенно много следов этих государственных образований сохранилось на берегах Крыма, а самое большое княжество создалось на Таманском полуострове, откуда русь предпринимала свои черноморские походы IX-го века. Отсюда же вышел тот русский флот, который в 860 году осадил Царьград, и в среде этих азовско-черноморских руссов была после царьградского похода основана первая русская епископия с резиденцией в Матрахе - русской Тмуторокани. Русское же княжество в Новгороде было основано другой норманской дружиной, каких в то время много приходило в Восточную Европу[238].

Интересны в этом вопросе изыскания Васильевского, который, анализировав текст греческих житий св. Георгия Амастридского и св. Стефана Сурожского, в которых рассказывается о походах руси по Черному морю, доказал, что оба жития написаны в первой половине IX-го века и что, следовательно, руссы до 842 года были хорошо известны византийцам и совершали разбойничьи походы по Черноморью. Но т. к. в то время норманны еще не владели «путем из варяг в греки» и, следовательно, не могли разбойничать на Черном море, то Васильевский предложил отождествить этих черноморских 'Ρώς первой половины IX века с Ταυ-ρος-κυθαι, упоминаемыми другими источниками этого же времени. Последних же он считает готами, валанготами, готаланами, жившими в IX столетии в Крыму, причем между ними могли до того времени сохраниться остатки готов язычников. «В самых звуках слова тавроскифы есть элементы, из которых в народном греческом языке, столь склонном к усечениям, могло выработаться название Рос». Это словопроизводство подтверждается указанием Льва Диакона, сопоставляющего слова Ταυροσκίθαι - 'Ρώς и Θεσσαλονίκη - Солунь[239]. «Все известия о руси и русских до половины IX века относятся к тавроскифам и объясняются отождествлением руси с тавроскифами, и этих последних с готами, валанготами, готаланами». На готском языке было написано и то «русское евангелие», которое, по словам паннонского жития, св. Кирилл нашел в Херсоне. Когда позднее на берега Черного моря пришли варяги, они перемешались с крымскими готами, и готский язык стал церковным языком варягов[240].


Чисто готскую теорию с лингвистической стороны пытался обосновать А.С.Будилович, развивший догадку Куника о связи имени русь с древнегерманским словом *hrōþ -*hrōð - «слава». В готском языке форма *hrōþs восстанавливается с достоверностью из прилагательного hrōþigs - «торжествующий, победоносный, славный». В древнесеверном языке - hrōðr - слава, основа которого hrōða - сохранилась в прилагательных hróðigr, hrð-ðugr - славный, и в собственных именах как Hróaldr из *Hróðvaldr. В англосаксонском языке - hréð - слава, hrédiз - славный, hróðor - радость; основа *hrōða сохранилась в собственных именах Hróðgár, Hróðmund, Hróðulf. В древневерхненемецком языке две формы *hrōda- и *hrōdi- восстанавливаются из сложных личных имен Hrôdulf и Hrôdigêr. Из этих форм восстанавливаются для прагерманского языка три формы сущ. основы *hrōþa-, hrōþi- и hrōþoz, которая в сочетании с племенным названием образовала эпическое прозвище готов *Hrōþigutos или *Hroōþagutōs = славные готы, сохранившееся в позднейшей англо-саксонской поэзии в форме Hréðgotan и в древнесеверных памятниках Reiðgotaland. Страна Reiðgotaland, по показаниям этих источников, лежит на востоке от Польши и главный город их «град Днепра, в речной области» (Danparstaðir í Arheimum... hofuðborg á Reiðgotalandi í pann tíma)[241], т.е. это имя обозначает страну готов в Приднепровье. Это отождествление источниками страны «славных готов» - *Hroþigutos - с территорией средней России дает Будиловичу основание искать преемственную связь и между словами готским *hrōþi- и славянским росс, русь, на что ранее указывал Куник[242].


Изложенную гипотезу с лингвистической и исторической точки зрения опровергал Браун, указывая, что др.-сев. *Hreiðgotaland по форме не совпадает с англо-саксонским Hreðgotan и готским Hrōþigutōs, которое в древнесеверном языке не могло перейти в Hreið, - а только в Hroðgotar, и что первоначальной формой этого слова должно было быть не *hróð-, a hreið, восходящая к индоевропейскому корню *krei - «раскаливаться, гореть». От формы же *Hraiþigutos - «блестящее готы» - никак нельзя вывести слово русь. Но даже допуская возможность одновременного существования прозвищ *Hraiþ- и *Hrōþ-, трудно вывести славянские формы русь, росс из готского *hrōþi-. Начальное h' перед r и l не могло потеряться, т. к. оно сохранилось в виде х во всех других словах, заимствованных славянами из готского языка (чего не происходило в норманский период). Также невероятен и переход þ в славянское s, не подтверждаемый лингвистическими фактами (хотя вполне возможен в греческом языке). Догадка Будиловича может сохранить значение, если предположить, что славянская форма русь получилась не прямым заимствованием из готского языка, а при посредстве финнов, т. е. что финское Ruotsi, Rôts, Rôtsi, Ruossi, Ruohti и Ruotti могло произойти из *hrōþ- и в свою очередь перейти в славянскую форму русь. Оно могло быть первоначально названием материковых готов и перенесено финнами сперва на готов острова Готландии, а затем на гаутов южной Швеции. Отсюда шаг к обозначению этим именем шведов вообще был очень легок, почти необходим. Но при такой постановке вопроса предположение о готском происхождении руси, как народа и государства, теряет всякую почву[243].

Описанная научная борьба обратила на себя внимание и в Западной Европе, где в это время явилось несколько обзоров вопроса и ряд монографий, разрабатывающих его или освещающих отдельные его детали. Таковы работы Doria d'Istria[244], Hjärne[245], Aspelin[246], Smith[247], Hojer[248], S.Bugge[249], Tamm[250] и, в особенности, исследования Томсена, оказавшие решительное влияние на развитие вопроса. В своей знаменитой работе «The relations between ancient Russia and Skandinavia and the origin of the Russian state» (Oxford, 1877) и в других статьях знаменитый лингвист снова проштудировал исторический и филологический материал варяжского вопроса и своим огромным авторитетом канонизировал норманскую теорию в Западной Европе. Нужно, впрочем, приметить, что и эта работа внесла в изучение вопроса мало такого, что не было бы ранее замечено в русской науке, в особенности в трудах Куника. В этимологии термина «варяг» Томсен присоединяется к Кунику, выводя норвежское Vaeringi из более древней формы vaeringr, хотя допускает возможность сомневаться в идентичности этого термина с англо-саксон. waergenga и лангобардск. waregang. В толковании этого термина Томсен расходится с Куником. Слово варяг не означало воина, принесшего присягу, а человека, положение которого обеспечено договором, пользующегося защитой и покровительством привилегированного гражданина. В вопросе о имени «русь» Томсен возвращается к старой гипотезе Куника (Berufung), оставленной им впоследствии, - именно, что слово русь произошло от слова Roþer и Roþin, которым в средние века обозначались приморские области Упланда и Остерготланда, и от которого произошло и имя Roslagen - часть упландской береговой полосы, лежавшей против области финнов. Жители этих областей назывались Rops-karlarw Rods-moen в значении гребцов (от roþer - гребля, мореходство). Финны, приняв это название как имя племени, образовали от первой части композита имя Ruotsi, Rotsi (такому словообразованию от формы родительного падежа Томсен приводит много аналогий) и передали его славянам в форме русь. Отсюда оно перешло к византийцам и арабам. Несклоняемость греческой формы οί 'Ρώς и образование долгой ώ вместо долгого у Томсен объясняет тем, что греки могли узнать это имя через посредство хазар, и сблизили его с библейским народом Рош - 'Ρώς в греческой транскрипции (Иезекииль 38, 2; 39,1)[251].


В тоже время, одновременно с Куником и Томсеном работал над изучением варяжского вопроса Гутцейт, посвятивший ряд монографий исследованию различных сторон этой научной проблемы, рассматриваемой им с точки зрения норманской теории[252].


Примечания:

231. Аналогично по «Lex Salica» - advena francus, полагая завет «trûsti», становился «Antrustio».

232. Произведенные формы Βάραγγος и варяг свидетельствуют, что в первоначальной шведской форме â еще не претворилось в долгое ае. Византийская форма показывает, что ударение стояло на первом слоге. На основании же русской формы можно заключить, что первоначальное шведское слово гласило Varing (сильной деклинации), т.к. из Varingi (слабой деклинации) в русском языке не развилась бы форма варяг, но варязь. След имени варинг сохраняется в одной византийско-латинской форме Varingus вместо Varangos.

233. Финское имя Ruotsi образовалось не позднее II-го столетия, и во всяком случае не из финской среды, ибо родит, падеж от Ruotsi звучит Ruotsin, а не Ruotsen.

234. ЗАН. XXVI. С. 400 и след.; 670 и след. Подробнее издано на нем. языке в Меmoires de lAkademie Imp. des Sciences de St. Petersburg. VII Serie. Т. XXIII. № 1. SPb., 1875.

235. «Открытое письмо к сухопутным морякам» - полемическо-сатирическая статья в форме адреса Костомарову в 1877 году. Издана во 2-й части «Известия Ал-Бекри». СПб., 1903. С. 016 и след.

236. Begannen die russischen Handelsfahrten und Raubzüige auf dem Schwarzen und Kaspischen Meere zur Zeit Muhammeds oder Ruriks (в немецк. издании «Caspia»); Briefwechsel zwischen E.Kunik und W. v. Gutzeit in den J. 1876-1894. Riga, 1899; Галиндо и Черноморская Русь (см. 2-й том «Известия Ал-Бекри», вышедший по смерти Куника в 1903 г.).

237. Успенский. Патриарх Иоанн VII и русь-дромиты. ЖМНП. 1890.1; Ср.: Кулаковский в ВВ. 1898.

238. Голубинский. История русской церкви. Первая половина 1-го тома. М., 1886.

239. Сравн.: Лопарев. Русь и греки. Summa rerum Romaeorhossicarum. СПб., 1898. С. 10. и возражения Ягича в Arch. f. Slav. Philol. Bd. 16 (1894). С. 216-224 и в Вуzant. Zeitschr. IV. С. 20. См. также работу Лопарева «Визант. жития святых VIII-IX веков. ВВ. 1915 г.

240. Васильевский. Русско-визант. отрывки (ЖМНП. 1889. V); Русско-византийские исследования: Жития св. Георгия Амастридского и св. Стефана Сурожского (Летопись занятий имп. Археографической ком. 1893. Вып. 9). Позднее перепечатано в III томе «Трудов». Пг., 1915.

241. Antiquités russes d'après les monuments historiques des Islandais et des anciens Scandinaves, éditées par la Soc. des antiquaires du Nord. II (Copenhague, 1852). P. 438, 447.

242. Доклад на VIII археол. съезде в Москве 1890 г. «К вопросу о происхождении слова Русь». См. отчет Шмурло в ЖМНП. 1890. V.

243. Браун. Гипотеза проф. Будиловича о готском происхождении названия Руси (Зап. Неофилолог, общ. при имп. СПб. унив. 1892. Вып. II); см. также ЖМНП. 1890. VI; «Киевская старина». 1890. III; Разыскания в области гото-славянских отношений. I. 1899 (Сб. Отделения русского языка и словесности имп. Академии наук. Т. 64); также реферат Успенского на IX археолог, съезде.

244. См. статью в Revue de deux Mondes. G. 97. 15. fevr. 1872. P. 803.

245. Hjärne H. Antinormannismen i den ryska historieforskningen (Historiskt bibliotek). Stockholm, 1879.

246. Aspelin J.B. La Rosomonorum gens et les Ruotsi. Etudes d'histoire et d'Archeologie. Helsingfors, 1884.

247. Smith. Nestors russiske krönike. København, 1899.

248. Hojer N. Bidrag till varägerfrägan (Historisk tidskrift). Stockholm, 1883.

249. Bugge S. Blandele sproghistorske Bidrag (Archiv for. nord. Fil. II). Christiania, 1883.

250. Tamm Fr. Slaviska lånord från nordiska språk (Uppsala Univts Srsskrift). Stockholm, 1883.

251. Thomsen V. The relations... Oxford, 1877. Несколько раз переведено: на немецком языке Der Ursprung des russischen Staates. Gotha, 1879; на русском - Начало русского государства (ЧОИДР. 1891. Кн. 1); Bemaerkninger om Varaeger (Historisk tidskrift). Stockholm, 1883; Ryska rikets grtindlaggning genom skandinaverna (Uz vår Tids forskning). Stockholm, 1888. Новое издание на датском яз. Samlede afhådlinger. I. Kodan Gyldendal, 1919.

252. W. von Gutzeit. Waräger und Russen (Rig. Zeitung. 1877. 19); Die Verehrung der slawischen Gôtzen von Seiten der warägischen Fiirsten (Ebenda. 1877. 57); Die Berufung der warägischen Briider (Baltisch. Monatsschrift. XXV. Heft 6); Kaiser Konstantins Namen der Dneprfälle. Riga, 1879; Uber der Ursprung des Namens der Russen. Riga, 1879; Die skandinawischen Namen im anfänglichen Russland. 1880; Uber die Lebensgeschichte des heil. Georgios von Amastra und die seit ihrer Abfassung (Melanges russes tirés du Bulletin de ľ Akadémie Imp. de St. Petersbourg. V. 1880); Warägen und Warangen. Riga, 1882; Die Nachricht uber die Rhos des Jahres 839. Riga, 1882; Erläuterungen zut ältesten Gesch. Russlands. Riga, 1883; Nagaten und Mordken. Riga, 1887; Das Leben des heil. Stefan von Sturos'h. Riga, 1890; Untersuchungen uber Gegenstände der ältesten Gesch. Russlands. Riga 1890; Die Legenden von Amastris und Sturos'h. Riga, 1893; Briefwechsel zwischen E.Kunik und W. v. Gutzeit in den J. 1876-1894. Riga, 1899.

(обратно)


XI

После этих исследований в течение большого промежутка времени не видно обширных работ, которые бы в целости рассматривали весь материал варяжского вопроса. В течение этого последнего периода большинство ученых принимают норманскую теорию как доказанный постулат, расходясь большею частью в интерпретации летописной традиции или в определении силы норманского влияния в русской культуре.

Очень трудно в предпринятом мною общем обзоре исчерпывающе обрисовать развитие варяжского вопроса в течение последних 30-ти лет. Как уже упомянуто, общих полных исследований вроде «Berufung» Куника, «Ursprung» Томсена или «Варяги и Русь» Гедеонова в этом периоде не появляется, но зато выходит огромное число статей, рассматривающих отдельные детали вопроса, изучающих показания отдельных источников, высказывающих новый взгляд, догадку, предположение. Вопрос необычайно расчленяется и детализируется, рождая многочисленные статьи, монографии, критические обзоры, примечания и заметки, рассеянные по разным историческим, филологическим и литературным периодическим изданиям. Благодаря этому первое затруднение для изучения истории вопроса состоит уже в самом собирании сведений об этом обширном, разбросанном материале. Задача становится еще более тяжелой ввиду того, что в течение последнего периода каждое исследование, посвященное изучению любого вопроса русской истории IX-X века, более или менее затрагивает и варяжский вопрос. Поэтому весьма нелегко из огромного числа трудов, интересующихся древним периодом русской истории, выделить те, которые имеют нарочитое значение для решения вопроса о создании русского государства. Наконец - ввиду того, что в течение этих 30 лет непрерывно собирались новые данные и создавались новые точки зрения, постепенно нагромождая новый материал на старый, то совсем невозможно произвести периодизацию историографического труда за последние полстолетия; очень трудно распределить библиографический материал по группам, которые бы могли быть наглядно охарактеризованы. Вследствие этих соображений, имея в виду прежде всего информационную задачу настоящей статьи, я решаюсь отказаться в дальнейшем от хронологического плана в рассмотрении литературы вопроса, а прежде всего перечислить главнейшие труды, распределив их по вопросам, которые они исследуют, а затем привести содержание наиболее важных трудов, предлагающих новые точки зрения или открывающих новые пути в изучении варяжского вопроса.


Ключевский[253], Иловайский[254], Платонов[255], Рамбо[256], Маретич[257], Ефименко[258], Конечный[259], Грушевский[260], Филевич[261], Багалей[262], Любавский[263], Рожков[264], Лобода[265], Стелин[266], Покровский[267], Шмурло[268], Браун[269], Бартошевич[270], Беляев[271], Пархоменко[272], Брянчанинов[273], Ростовцев[274], А.Погодин[275], Успенский[276], Штрассер[277], Пресняков[278], П. Смирнов[279] и др. рисуют общую картину процесса образования русского государства. Шмурло[280], Браун[281], Иконников[282], Кулаковский[283], Брюкнер[284], Грушевский[285], Кнауэр[286], Багалей[287], Любавский[288], Флоровский[289], Мошин[290] и другие дают обзоры истории вопроса, или в ряде статей и рецензий предлагают оценку новых гипотез. Маркварт[291], А.Бугге[292], Соболевский[293], Фальк и Тори[294], Кениг[295], Кулаковский[296], Брюкнер[297], Нидерле[298], Падалка[299], Рудановский[300], Кнауэр[301], Экблбм[302], Якобсон[303], Шахматов[304], Платонов[305], Брим[306], Марр[307], Янушевский[308], Пархоменко[309], А.Погодин[310], Браун[311], Мартель[312], Фрицлер[313], Рожнецкий[314], Барац[315], Ляпунов[316], кн. Волконский[317], Коссинна[318], В. Мошин[319], Н. Беляев[320] - исследуют вопрос об этимологии и значении имен «русь» и «варяги». Маркварт[321], Вольтер[322], Халанский[323], Якоб[324], Бороздин[325], Марков[326], Гинрикс[327], Шелонговский[328], Любомиров[329], Смирнов[330], Нидерле[331], Ламанский[332], Грушевский[333], Арнэ[334], Лященко[335], Браун[336], Тиандер[337], Кузнецов[338], Биргер Нерман[339], Кнут Стьерна[340], Монтелиус[341], Сапунов[342], Середонин[343], А.Бугге[344], Конечный[345], Видаевич[346], Хольцман[347], Ламберт-Шульте[348], Потканский[349], Ваховский[350], Закжевский[351], Козеровский[352], Панненко[353], Рудницкий[354], Костржевский[355], Леффлер[356], Виклунд[357], Мух[358], Лоренц[359], Экблом[360], Коссинна[361], Бендер[362], Старкад[363], Шмейдлер[364], Вадстейн[365], Хьерне[366], Линд[367], Брюкнер[368], Хейдебранд-Лаза[369], Фасмер[370], Рожнецкий[371], Погодин[372], Ляскоронский[373], Сыромятников[374], Щепкин[375], Шахматов[376], Спицын[377], Соболевский[378], Пархоменко[379], Платонов[380], Штрассер[381], Рыдзевская[382], Дендиас[383], Мошин[384] - изучают процесс норманской колонизации в Восточной Европе; особый интерес среди этих трудов представляют работы, посвященные проблеме норманской колонизации в Польше, а также исследования, оперирующие наблюдениями над топографической номенклатурой России. Марков[385], Шелонговский[386], Гинрикс[387], Арнэ[388], Биргер Нерман[389], Спицын[390], Бранденбург[391], Ивановский[392], Сизов[393], Абрамов[394], Репников[395], Городцов[396], Тихомиров[397], Браун[398], Романцев[399], Костржевский[400], Коссинна[401], Равдоникас[402], Салонен[403], Клеве[404] - исследуют вопрос о связях Восточной Европы со Скандинавией и с востоком, посвящая особое внимание изучению археологического материала, рассеянного на территории России, Польши и Прибалтийских земель.


Загоскин[405], Бестужев-Рюмин[406], Есипов[407], Рожков[408], Тарановский[409], Палме[410], Гетц[411], Щепкин[412], Зигель[413], Кадлец[414], бар. Корф[415], Сыромятников[416] и др. сравнивают древнеславянское право со скандинавским и выясняют вопрос о влиянии скандинавского права на русское. Рожнецкий[417], Мансикка[418], Нидерле[419], Янко[420], Брюкнер[421], А.Погодин[422] сравнивают русский Олимп со скандинавским. Коробка[423], Шахматов[424], Пархоменко[425], Рожнецкий[426], Полонская[427], Мошин[428] - оценивают роль варягов в христианизации Руси. Рожнецкий[429], Халанский[430], Тиандер[431], Ярхо[432], Лященко[433], Бекман[434], Агрелль[435], Браун[436], Гофман[437], Беляев[438] - исследуют историческую основу древних скандинавских и русских эпических сказаний и влияние германского эпоса на русский. Беляев[439] указывает на распространение скандинавских мер в России и Англии.


Торнбьернсон[440], Ягич[441], Барац[442], Пиппинг[443], Шахматов[444], Браун[445], А. Бугге[446], Клепатский[447], Мука[448], Манойлович[449] и др. толкуют «русские» имена днепровских порогов у Порфирогенета и имена послов в русско-византийских договорах. Грушевский[450], Багалей[451], Вестберг[452], Эберт[453], Успенский[454], Пархоменко[455], Шахматов[456], Загоровский[457], Полонская[458], Мошин[459], Козловский[460] - работают над проблемой черноморской руси. Гаркави[461], Лове[462], Маркварт[463], Спицын[464], Пархоменко[465], Соболевский[466], Смирнов[467], Фасмер[468], Марр[469], Мошин[470], Козловский[471] - толкуют спорный вопрос о появлении Тмуторокани и имени этого древнерусского центра. Конечный[472], Барац[473], Пархоменко[474], Успенский[475], Фрицлер[476], Бруцкус[477] - выдвигают роль Хазарии в создании и развитии политической и культурной жизни древней Руси.

Многие ученые занимаются изучением новооткрытых источников и толкованием ранее известных свидетельств о руси. В особенности большое значение придается исследованию восточных источников. Бартольд[478], Маркварт[479], Вестберг[480], Туманский[481], Васильев и Крачковский[482], Якубовский[483], Флоровский[484] - переводят и комментируют арабских и персидских писателей. Васильевский[485], Пич[486], Успенский[487], Милюков[488], Вестберг[489], Бруцкус[490], Васильев[491], Пархоменко[492] - продолжают работу Гедеонова, Ламбина и Куника над изучением так назыв. «Записки готского топарха». Шехтер[493], Коковцев[494], Пархоменко[495], Бруцкус[496], Мошин[497] - анализируют свидетельство недавно найденного еврейско-хазарского анонимного источника. Васильевский[498], Голубинский[499], Халанский[500], Брун[501], Веселовский[502], Лопарев[503], Грушевский[504], Шахматов[505], Пархоменко[506], Полонская[507], Брим[508], Беляев[509] - исследуют данные Амастридского и Сурожского житий о руси VIII-IX-го века. Целый ряд исследователей интересуется вопросом о «русских книгах» паннонского жития св. Кирилла[510]. Барсов[511], Регель[512], Мелиоранский[513], Иловайский[514], Голубинский[515], Васильевский[516], Де-Боор[517], Лопарев[518], Васильев[519], Ламанский[520], Пападопуло-Керамевс[521], Грушевский[522], Пархоменко[523], Россейкин[524], Полонская[525], Мошин[526] - изучают вопрос о первой осаде Царьграда русью в 860 году и о первом крещении руси. Маркварт[527], Вестберг[528], Знойко[529], Грушевский[530], Пархоменко[531], Бруцкус[532], Мошин[533], Бартольд[534], Якубовский[535], А. Флоровский[536] - исследуют источники о походах руси на восток. Рассеянные в летописях, договорах, житиях святых и других византийских, латинских, славянских и восточных источниках упоминания о руси IX-X-го веков вызывают большое число примечаний, наблюдений, заметок, а иногда и целых исследований. Это вопросы о Феофановых ρούσιοι χελάνδια, о Rhos Бертинских анналов, о князе Роше, о «русском острове» арабских источников, о русском племени Артании, о Масудиевом племени лудзана, о 'Ρώς Δρομΐται и т.д.


Примечания:

253. Ключевский. Курс русской истории. I. М, 1911 (Изд. 4-е), лекции IX-X (С. 152 и след.).

254. Иловайский. История России. I. М., 1906 (Изд. 2). С. XI-XVI.

255. Платонов С. Лекции по русской истории. Изд. 9-е. Пг., 1915. С. 65-67.

256. Rambaud A. Hist, de la Russie. 6-me éd. Paris, 1914.

257. Maretić T. Slaveni u davnini. Zagreb, 1899.

258. Ефименко. История украинского народа. I. СПб., 1908. С. 20 и сл.

259. jjr pejjx Xoneczny. Dzieje Rosyi. I. Warszawa, 1917. C. 30 и сл.

260. Грушевський. Исторiя Украiни-Pyci. I. 1923 (3 изд.).

261. Филевич. История древней Руси. Варшава, 1896. С. 267, 373 и др.

262. Багалей. Русская история. I. М., 1914. С. 174 и сл.; Нарис історіі України на соціяльно-економическому грунті. Т. I.

263. Любавский. Древн. русск. история до конца XVI в. М., 1918.

264. Рожков. Русская история в сравнительно-историческ. освещении. I. Пг., 1919.

265. Лобода. Статья в Книге для чтения по русск. истории под редакцией Довнар- Запольского. I.

266. Stählin. Gesch. Russlands von den Anfängen bis zur Gegenwart. 1923.

267. Покровский M. Русская история с древнейших времен. I. Л., 1924.

268. Шмурло Е. История России. Мюнхен, 1922.

269. Браун. Варяги на Руси («Беседа». VI-VII. Берлин, 1925).

270. Bartoszewicz. Początki Rusi. Warszawa, 1914 (Popularna Biblioteka Historyczna. № 22).

271. Беляев. Начало Руси. Лондон-Прага, 1925; Рорик Ютландский и Рюрик Начальной летописи (SK. III. 1929).

272. Пархоменко. У истоков государственности. Л., 1924; о др. работах см. ниже.

273. Brjanchaninov. Les origines de la Russie historique (Revue des quest, hist. CII).

274. Rostovtzeff. Les origines de la Russie Kievienne (Revue des etudes slaves. II. Paris, 1922).

275. Погодин. Родина славянства и начало русского государства. Зборник филолошких и лингвистичких студија... А.Бслићу. Београд, 1921.

276. Успенский Ф. Первые страницы русских летописей. ЗООИД. XXXII. 1915.

277. Strasser Karl Th. Wikinger und Normannen. Hamburg, 1928.

278. Пресняков. Задачи синтеза протоисторических судеб Восточной Европы. Яфетический сборник. V. Л., 1927.

279. Смирнов П. Волзький шлях і стародавні Руси (Українська Акад. наук. Збірник істор-філолог. відділу. Ч. 75. У Київі 1928).

280. Рецензия на гипотезу Будиловича. ЖМНП. 1890. V.

281. Браун Ф. Статья о варяжском вопросе в энциклопед. словаре изд. Брокгауза и Эфрона; рецензия на гипотезу Будиловича в ЖМНП. 1890. VI и др. (см. ниже).

282. Иконников B.C. Опыт русской историографии. Т. II.

283. Кулаковский Ю.А. Новые домыслы о происхождении имени Русь (Киев, унив. изв. 1906. № 6. С. 1-10; Чтения в Об-ве Нестора летописца. 1906. IX. Вып. 3).

284. Brückner. О Rusi normánskiej jeszcze slów kilka (Kvartalnik histor. XXIII. 3. 1909. C. 367 и сл.).

285. Грушевський. Історія України. І.

286. рецешия на Киевскую Русь Грушевского.

287. Багалей. Русская история. I. Гл. VII.

288. Любавский. Древнерусская история... 1918.

289. Флоровский А. Князь Рош у пророка Iезекiиля (Сборникъ въ честь на Василъ Н.Златарски. София, 1925); Рецензия на гипотезу Янушевского в «Slavia». Praha. Ročnik IV; рецензия на гипотезу Фрицлера - там же. Rocnik III (1924); рецензия на книгу Бараца там же. VI (1927); Легенда о Чехе, Лехе и Русе в истории славянских изучений. Реферат на I съезде слав, филологов в Праге. 1929.

290. Мошин. Главные направления в изучении варяжского вопроса за последние годы (Реферат на I съезде слав, филологов в Праге. 1929).

291. Marquart F. Osteuropäische und ostasiatische Streifzüge. Leipzig, 1903. S. 350-391; Über die Herkunft und den Namen der Russen (Baltische Monatsschrift. Bd. 76. Heft 10. Riga, 1913).

292. Bugge A. Vikingerne; billeder fra vore forfaedres tid. Koenhaven-Kristiania (1904-1906). II. 285 и сл.

293. Соболевский. Доклад в Об-ве Нестора летописца. V. С. 6-7.

294. Falk H.S., Torp A. Norwegisch-dänisches etymologisches Worterbuch. Heidelberg, 1910.

295. König Ed. Zur Vorgesch. des Namens Russen. Zeitschr. fiir morgen. Gesch. 70 (1916). S. 92.

296. Op. cit.

297. Op. cit.

298. Niederle. Slovanske starozitnosti. Oddil I. Svazek IV. V. Praze, 1925.

299. Падалка. О происхождении и значении имени Русь (Труды XV-ro археолог, съезда в Новгороде 1911 г. и вторично: Труды Полтавской архивной ученой комиссии. 1915).

300. Рудановский В. Две заметки по вопросам русского языковедения. СПб., 1911.

301. Кнауэр Ф. О происхождении имени народа Русь (Труды XI-го археолог, съезда. Отд. И); Der russische Nationalname und die germanische Urheimat (Indogerm. Forsch. XXXI). Strassburg, 1912; Zur Rus.-Frage (Indogerm. Forsch. XXXII). Strassburg. 1914.

302. Ekblom R. Rus-et Vareg-dans les noms de lieux de la région de Novgorod. Upsala, 1915 (Archives d'etudes orientales. Vol. XI); Quelques noms de lieu pseudo-varegues (Strena philologica Upsaliensis; Festskrift prof. Persson. Upsala, 1922. 366-368); Nordbor och västslaver för tusen år sedan. Fornvännen. XVI. 1921. S. 236-249; Die Waräger im Weichselgebiet (Archiv für Slav. Philol. 39. 1925).

303. Jakobson M. Die ältesten Beriihrungen der Russen mit den nordostfinnischen Völkern und der Name der Russen (Nachrichten von der Kl. Ges. der Wissensch. zu Göttingen. Phil.-hist. Kl. 1918. 300-318).

304. Шахматов А. Древнейшие судьбы русского племени. Пг., 1919 и др. труды.

305. Платонов С. Руса (Дела и дни. Пг., 1920. Кн. I).

306. Брим. Происхождение термина Русь (Россия и Запад. I. Исторический сборник изд. под редакц. проф. Заозерского. Пг., 1923.

307. Акад. Марр. Статья в Яфетическом сборнике. I.

308. Янушевский. Откуда происходит славянское племя Русь. Вильно, 1923.

309. Пархоменко В. У истоков русской государственности (VIII—XI вв.). Л., 1924.

3,0 Погодин А. Вопрос о происхождении имени Русь (Сборникъ... на В.Златарски. 1925).

310. Погодин А. Вопрос о происхождении имени Русь (Сборникъ... на В.Златарски. 1925).

311. Браун Ф. Варяги на Руси («Беседа». VI-VII. 1925).

312. Mattel. Un point d'histoire du vocabulaire russe: Россия, Русский (Melanges publiés en l'honneur de Paul Boyer. Travaux publiés par l'lnstitut des études Slaves. II. Paris, 1925).

313. Fritzler. Das russische Reich - eine Griindung der Franken. Marburg, 1923.

314. Rožniecki St. Varåegiske minder i den russiske heltedigtning. 1914.

315. Барац. О составителях «Повести временных лет» и ее источниках, преимущественно еврейских. Берлин, 1924.

316. Рецензия на словарь Преображенского в ИОРЯС. XXX (1926). С. 20-22.

317. Кн. Волконский A.M. Имя Руси в домонгол. пору. Прага, 1929.

318. Kossinna G. - работа о викингах в Mannus. 21 (1929). S. 84-112.

319. Мошин В. Главные направления в изучении варяжского вопроса за последние годы.

320. Беляев Н.Т. Рорик Ютландский (SK. III. 1929).

321. Op. cit.

322. Вольтер. Об этнографической поездке по Литве и Жмуди (Приложение к LXI т. Записок Акад. наук).

323. Халанский. К истории летописного сказания об Олеге Вещем (ЖМНП. 1902. VIII-IX); Отношение былин об Илье Муромце к сказаниям об Олеге Вещем (ЖМНП. 1911. IX).

324. Jakob. Der nordisch-baltische Handel im Mittelaiter. Leipzig, 1877; Welche Handelsartikel bezogen die Araber des Mittelalters aus den nordisch-baltischen Landern. Berlin, 1891; Die Waaren beim arabisch-nordischen Verkehr im Mittelaiter. Berlin, 1891.

325. Бороздин И.Н. Из области русско-скандинавских отношений (Сборник в честь гр. Уваровой. С. 277-283).

326. Марков. Топография кладов восточных монет сасанидских и куфических. Пг., 1910.

327. Hinrichs. Статья в Histor. Zeitschr. Bd. 115.

328. Szelągowski. Naistarsze drogi z Polski na Wschód w okresie bizantyńsko-arabskim. Kraków, 1909.

329. Любомиров. Торговые связи древней Руси с Востоком в VIII—XI веках. Саратов, 1923.

330. Смирнов П. Волзький шлях и стародавні Руси. У Київі 1928.

331. Op. cit.

332. Ламанский. Славянское житие св. Кирилла как религиозно-эпическое произведение и как исторический источник (ЖМНП. 1903. V-VI; 1904.1-III). Отд. издание 1915 г.

333. Грушевский. Киевская Русь. Т. I. Пг., 1915, и др.

334. Arné. La Suède et l'Orient. Upsala, 1914; Archives d'études orientales. № 8; Die Verbindungen Russlands und Schwedens in der Wikingerzeit auf Grund archàologischen Materialien (Труды 15-го археол. съезда 1911 г.); Les rapports de la Russie avec la Suede et l'Orient au temps des Wikings (Le monde Slave. 1925. V) и др.

335. Лященко. Летописные сказания о смерти Олега Вещего (ИОРЯС. XXIX. 1924); Eymundar Saga и русские летописи (ИАН. 1926).

336. Браун Ф. Руническая надпись с острова Березани (Изв. имп. Арх. ком. Вып. 23); Фрианд и Шимон, сыновья варяжского князя Африкана (ИОРЯС. 1902. Т. VII. Кн. 3); Варяги на Руси («Беседа». VI-VII); Das historische Russland im nordischen Schrifttum des X-XIV. Jahrhundert. Festschrift Eugen Mogk fiir 70 Geburstag. Halle, 1924.

337. Тиандер. Поездки норманнов на Белое море (ИОРЯС. 1909. Т. XIV. Кн. 3); Датско-русские исследования. III (Записки ист.-филолог. факультета С.-Петербургского университета. CXXIII. 1915).

338. Кузнецов С.К. К вопросу о Биармии (Этнографич. обозрение. LXV-LXVI. М., 1905).

339. Birger Herman. Det svenska rikets upp-komst. Stockholm, 1925; Die Verbindungen zwischen Skandinavien und dem Ost-balticum in der jüngeren Eisenzeit. Stockholm, 1929; En utvandring frän Gotland och öns inforlivande med sveaväldet. 1923.

341. Montelius O. Kulturgeschichte Schwedens. Leipzig, 1906.

342. Сапунов А. Сказание исландских или скандинавских саг о Полоцке, князьях полоцких и р. Зап. Двине (Полоцко-Витебская старина. 1916. 6-111, 1-38).

343. Середонин. Историческая география. Пг., 1916.

344. Bugge A. Vikingerne. 1904-1906; Nordisk Tidskr f. Vetenskop... 1906. 573; En Björkö i Sydrusland. Namn och Bygd. VI. 1918. S. 77-103; Seafaring and Shipping during the Viking ages (Saga-Book. Vol. VI. 1909).

345. Op. cit.

346. WidajewiczJózef. Najdawniejszy Piastowski podbój Pomorza. Poznań, 1931 (Nadbitka: «Slavia Occidentalis». X), где в подстрочных примечаниях указана важнейшая литература о норманской колонизации в Польше.

347. Höltzmann. Böhmen und Polen im XI. Jahrh. Zeitschr. d. Ver. für Gesch. Schlesiens. LII. 1-37.

348. Lambert-Schulte. Beiträge zur ältestesten Gesch. Polens (ibid. 38-57).

349. Potkaňski. Družyna Mieszka a Wikingi z Jomsborga. Spr. Akad. Um. 1906. № VI.

350. Wachowski. Słowiańszczyzna zachodnia. Warszawa, 1902; Jomsborg (Prace Tow. Nauk. Warsz. № 11). Warszawa, 1914.

351. Zakrzewski. Opis grodów i terytorjów z północnej strony Dunaju, czyli t. zw. Geograf bawarski (Archivum Naukowe. Т. IX. Sesz. 1). Lwów, 1919; Mieszko I. Warszawa, 1921.

352. Kozierowski St. Pierwotne osiedlenia pojezierza Gopla (Slavia Occidentalis. II. Poznań, 1922); ср.: Slavia Occid. III-IV (1925), Slavia Occid. V (1926); Badania nazw. topograficznych archidyecezyi Gnieznienskiej. Poznań, 1914; archidyecezyi Poznańskiej. 1916; Na obszarze dawnej zahodniej i środkowej Wielkopolski. 1921-22; Wschodniej Wilkopolski. 1926.

353. Pannenko Tajemnice początków Polski. «Warszawianka». № 292-3 (1926).

354. Rudnicki M. Lechici i Skandynawi (Nordowie). Slavia Occid. II. 1922; sr. Gniew, Ziemia Wanska i nordyjski t. zw. Vanamyten. Slav. Occid. V. 1926.

355. Kostrzewski. Cment z siadami kultury Wikingów w Lubowku (Przegląd archeol. Poznań, 1921).

356Läffler. Handelsstaden vid Östersjön, som pâ danskarnas sprâk kallades Reric. Namn och bygd. VII (1919).

357Wiklund K. Några jämtländiska och norska sjönamm av lapskt Ursprung Namn och bygd. I (1913); Urnordisk ortnamn ide södra Lappmarkerna. Namn och bygd. II (1914).

358Much B. Der germanische Osten in der Heldensage. Zschr. f. deut. Alt. 57 (1920).

359. Lorentz. Der Name Danzigs Zschr. d. westpr. Geschichtsver. 60 (1920); Geschichte der pomoran. Sprache. Berlin, 1925; Germanisch-slavische Beziehungen im Weichsellande in vorhistorischer Zeit. Danzig, 1927.

360. Op. cit.

361. Kossina G. Das Weichselland. Danzig, 1919; «Mannus». 21 (1929).

362. Bender G. Heimat und Volkstum der Familie Koppernigk (Darstellungen und Quellen zur schlesischen Geschichte. 27 (1920).

363. Starkad R. Der germanische Ursprung Polens (Deutsche Blatter in Polen. III. 1926).

364. B.Schmeidler в издании Адама Бременского: MG. Hist. Script. 3. Aufl. (1917). S. 86.

365. Wadstein. Namn och. bygd. V (1917).

366. Hjäme. Namn och. bygd. V (1917).

367. Lind E. Norsk-islandska dopnamm. Uppsala, 1905-1915. Ep. 82 ff.

368. Brükner. Zeitschr. f. Ortsnamenf. II. 70.

369. F. v. Heydebrand-Lasa. Peter Wlast und die nordgermanischen Beziehungen der Polen. Zschr. d. Verf. f. Gesch. Schlesiens. 61 (1927).

370. Vasmer M. Die slavische Ortsnamenforschung in Ostdeutschland. 1914-27; Zschr. f. slavische Philologie. VI (1929); Beiträge zur slavischen Altertumskunde.

371. Rožniecki. Perun und Thor (Archiv fur slav. Philologie. XXIII); История Киева и Днепра в эпических песнях (ИОРЯС. XVI); Из истории Киева и Днепра в былевом эпосе. СПб., 1911; Varaegiske Minder i den russiske Heltedigtning. København, 1914.

372. Погодин А. Киевский Вышгород и Гардарики (ИОРЯС. 1914. Т. XIX. Кн. 1); Родина славянства и начало русского государства (Зборник БелиЬу. 1921); Опыт языческой реставрации при Владимире (ТРУГ. II. Берлин, 1928).

373. Ляскоронский. Киевский Вышгород (ЖМНП. 1913 и особо).

374. Сыромятников. Древлянский князь и варяжский вопрос (ЖМНП. 1912. VII); Балтийские готы и Гута сага (Живая старина. II. 1892. Вып. 1).

375. Щепкин Е. Порядок престолонаследия у древненорвежских конунгов (Сб. в честь В.О.Ключевского. М., 1911); Варяжская вира (ЗООИД. 1915. Т. XXXII).

376. Шахматов А. Сказание о призвании варягов (ИОРЯС. Т. IX. Кн. IV. СПб., 1904); Очерк древнейшего периода истории русского языка (Энциклопедия слав, филологии. Вып. 11. Пг., 1915); Введение в курс истории русского языка. Пг., 1916; Древнейшие судьбы русского племени. Пг., 1919; Варанголимен и Россофар (Историко-литературный сборник. Посвящается В.И.Срезневскому). Л., 1924. Статья, написанная в 1916 году).

377. Спицын А. Статья в материалах по археологии России. № 20 (1894); Археология в темах начальной русской истории (Сб. в честь С.Ф.Платонова. Пг., 1922); Торговые пути Киевской Руси (Сб. в честь С.Ф.Платонова. Пг., 1911); и др. статьи.

378. Соболевский А. В поисках следов варягов-викингов (Slavia. Rocnik VIII. 1930.

761. -764).

379. Пархоменко. Кризис Варяжской державы в Киеве (Slavia. Rocnik VIII).

380. Платонов С. Руса (Дела и дни. Пг., 1920.1).

381. Strasser. Wikinger und Normannen. 1928.

382. Рыдзевская Е.Л. О военных отношениях Руси и скандинавов с Византией по договорам Руси с греками и сагам (Доклад в русско-византийской историко-словарной комиссии 1926-27. См.: ВВ. XXV. Л., 1927).

383. Δένδιας Μ.Α. Οί Βαράγγοι και τо Βυξάντον. Αθ. 1925.

384. Мошин. Начало Руси. Норманны в Восточной Европе (Byzantino-slavica. III. 1931).

385. Марков. Топография кладов восточных монет сасанидских и куфических. Пг., 1910.

386. Szelagowski. Najstarzse drogi z Polskl na Wschod. Kraków, 1909.

387. Hinrichs. Hist. Zeitschr. Bd. 115.

388. Arné T. La Suède et l'Orient. Upsala, 1914; Les rapports de la Russie avec la Suède et l'Orient au temps des Wikings (Le monde Slave. 1925. V).

389. Birger Nerman. Die Verbindungen zwischen Skandinavien und Ostbalticum in der jungeren Eisenzeit. Stockholm, 1929.

390. Спицын А. Торговые пути Киевской Руси. Сборник в честь Платонова. СПб., 1911; статьи в Известиях имп. Археол. комиссии. № VIII; № XV (Раскопки Гнездовского могильника). Археология в темах начальной русской истории. Сб. в честь Платонова. СПб., 1922; и др. труды.

391. Бранденбург Н. Курганы южного Приладожья (MAP. № 18. СПб., 1895); Старая Ладога. СПб., 1896.

392. Ивановский Л. Курганы С.-Петербургской губернии в раскопках Л.К.Ивановского. Обработал для издания А.А.Спицын (MAP. России. № 20. СПб., 1896).

393. Сизов В. Курганы Смоленской губернии (MAP. № 28. СПб., 1902. Вып. 1).

394. Абрамов. Статья в Записках Русск. археол. общ. VIII (1906).

395. Репников я. О желательности археологических исследований в Старой Ладоге. Сборник Об-ва любителей древности в Новгороде. 1911.

396. Городцов. Изв. Арх. Ком. VI.

397. Тихомиров И. Кто насыпал Ярославские курганы. I (Труды 2-го облает. Тверского археол. съезда). Тверь, 1906; II (Труды 3-го обл. ист.-археологическ. съезда). Владимир, 1909.

398. Браун. Варяги на Руси. «Беседа». 1925.

399. Романцев И. О курганах, городищах и жальниках Новгородской губернии. Новгород, 1911.

400. Op. cit.

401. Op. cit. («Mannus». 1929).

402. Ravdonikas V.J. Die Grabsitten in den finnischen Kurganen im sudostlichen Ladogagebiet (Eurasia Septentrionalis antiqua. IV. Helsinki, 1929).

403. Salonen Helmer. Gräberfunde aus dem Ladogagebiete (ibid.).

404. Cleve Nils. Jüingereisenzeitliche Funde von der Insel Berezan (ibid.).

405. Загоскин Н.П. Наука истории русского права. Казань, 1901. С. 33 и др.

406. Бестужев-Рюмин. О характере власти варяжских князей (Труды IV археол. съезда. Казань, 1891. II).

407. Есипов В. Преступление и наказание в древнем праве. Варшава, 1903. С. 35 и др.

408. Рожков. Очерк юридического быта по Русской Правде (ЖМНП. 1897. XI-XII).

409. Тарановский. Норманская теория в истории русского права (Записки Общ-ва истории, филологии и права при имп. Варшавск. унив. Вып. 4-й. 1909).

410. Palme A. Die Russische Verfassung. Berlin, 1910.

411. Goetz. Das Russische Recht. I. Stuttgart, 1910. S. 252-269.

412. Щепкин. Порядок престолонаследия (Сб. Ключевскому); Варяжская вира.

413. Зигелъ. Периодизация славянского права (Новый сборник статей по славяноведению, составленный и изданный учениками В.И.Ламанского. СПб., 1905.) 414Др. Кадлец К. О трудовых ассоциациях славян (Сборник в честь М.Ф.Владимирского-Буданова. 1904); статьи в Encyklopedija Polska, widawnictwo Akad. Umjetn. Т. IV. 2. 1912 (Poczytki kultury Slowianskiej); Првобитно словенско право пре X века. Превео и допунио проф. др. Ф.Тарановски. Београд, 1924.

415. Бар. Корф. Древлянский князь Мал (ЖМНП. 1912. II).

416. Сыромятников. Древлянский князь и варяжский вопрос (ЖМНП. 1912. VII).

417. Rožniecki. Perun und Thor (Archiv für Slav. Phil. 1901).

418. Mansikka. Die Religion der Ostslaven. Helsingf., 1922.

419. Niederle. Slovanské starožitnosti. Oddil kulturní. Svazek III. Praha, 1917.100 и сл.

420. Janko. О prawieku slowiariskim. Praha, 1912.

421. Brückner. Mitologija słowiańska. V Krakowie 1917.

422. Погодин А. Опыт языческой реставрации при Владимире (ТРУГ II. Берлин, 1923).

423. Коробка. Об источниках русского христианства (ИОРЯС. XI. 1906).

424. Шахматов. Как назывался первый русский святой мученик (ИАН. 1907).

425. Пархоменко. Начало христианства на Руси. Полтава, 1913.

426. Рожнецкий С. Как назывался первый русский св. мученик (ИАН. XIX. 1914).

427. Полонская Н. К вопросу о христианстве на Руси до Владимира. ЖМНП. 1917. IX.

428. Мошин. Питање о првом покрштењу Руса («Богословље». Београд, 1930).

429. Рожнецкий. История Киева и Днепра в былевом эпосе (ИОРЯС. XVI); Varaegiske Minder i den russiske Heltedigtning. København, 1914.

430. Халанский. К истории летописного сказания об Олеге (ЖМНП. 1902. VIII-IX.); Отношение былин об Илье Муромце к сказаниям об Олеге Вещем (ЖМНП. 1911. IX).

431. Тиандер. Датско-русские исследования.

432. Ярхо. Сказание о Сигурде Фафнисбане и его отражение в русском эпосе (Русск.

филолог, вестник. 1913-1915).

433. Лященко. Летописные сказания о смерти Олега Вещего (ИОРЯС. XXIX); Былина о Соловье Будимировиче и сага о Гаральде. Пг., 1922; Eymundar Saga и русские летописи (ИАН. 1926. С. 1061-1086).

434. Статья Beckmann'a в Arch, für Slav. Phil. 1912.

435. Agreii $ Fornnordiska element i den ryska folkspoesien. Ventenskapssocientens i Lund. Arsbok, 1922.

436. Braun. Das histor. Russland im nordisch. Schrifttum (Mogk Festschrift).

437. Статья Hofmann'a в Arch, für Slav. Phil. 1924.

438. Беляев H.T. О булате и харалуге (Recueil-Kondakov. Prague, 1926. С. 159).

439. Беляев H.T. Начало Руси. 1925; статьи в Journal of the british archaeological Assotiation. 1920 и в Transaction of the Newcomen Society. 1922-23. Vol. Ill; Русские меры (SK. I. 1927).

440. Tornbiörnsson T. Dnjeprforsen. Studier i Nordisk Filologi. II. 6. Helsingfors.

441. Статья в Arch, fur Slav. Phil. XXXIII. 1911.

442. Барац. Критико-сравнительный анализ договоров Руси с Византией. Киев, 1910.

443. Pipping. De skandinaviska Dnjeprnamen (Nordisk Filologi. 1911).

444. Статья в Записках Неофилологического общества. 1914.

445. Браун Ф. Днепровский порог в рунической надписи. Сборник археологических статей, поднесенных гр. А.Бобринскому. СПб., 1911.

446. Bugge A. En Björkö i Sydrusland (Namn och Bygd. 6. 1918. 77-103).

447. Клепатський. Огляд джерел до історій України. Кам'янец на Поділлю, 1921.

448. Muka Е. Prohi Dnjepra а mestne mjena z 10 lčtstotka (Čas. Мае. Serbs. 68, 84-89).

449. Manojlouić. Studije о «de admin. Imperio». Studija IV (Rad jugoslavenske Akademije. Knj. 187. Zagreb, 1911. S. 33 и сл.).

450. Op. cit.

451. Op. cit. I. C. 174 и сл.

452. Вестберг. К анализу восточных источников о Восточной Европе (ЖМНП. 1908. II-III).

453. Ebert. Das Altertum des Siidrusslands. Leipzig, 1923.

454. Успенский. Первые страницы русских летописей (ЗООИД. XXXII. 1915).

455. Пархоменко. Начало христианства. 1913; Три центра древней Руси (ИОРЯС. XVIII. 1913); К вопросу о хронологии и обстоятельствах жизни летописного Олега (ИОРЯС. XIX); Русь в X веке (ИОРЯС. 1917); О происхождении Руси («Русское прошлое». Пг., 1923. № 4); У истоков русской государственности. Л., 1924; Киевская Русь и Хазария («Slavia». Rocnik VI. Praha, 1927). Новые толкования записки готского топарха (ИТОИАЭ. И. Симферополь, 1928).

456. Шахматов. Варанголимен и Россофар (Сборник Срезневскому); Древнейшие судьбы русского племени.

457. Загоровский. Очерк истории север. Причерноморья. Одесса, 1922.

458. Полонская. К вопросу о христианстве... ЖМНП. 1917. IX.

459. Мошин. Ruski otok («Jugoslavenska Njiva». II. № 2-4); «Treće» rusko pleme («Slavia». Ročnik V. 1927); Еще о новооткрытом хазарском документе (Сборник русского археолог, общ-ва в королевстве С.Х.С. Белград, 1927); Питање о првом покрштењу Руса («Богословље». Београд, 1930).

460Козловский. Тмутаракань и Таматарха-Матарха-Тамань (ИТОИАЭ. II. 1928).

461. Harkavy. Altjudische Denkmaler aus d. Krim (Mém. de l'Acad. VII série. 1. XXIV. 1877).

462. Löwe. Die Reste der Germanen am Schwarzen Meer. Halle, 1896. S. 33.

463. Marquart. Streifzüge. 1903. S. 163; статья в Ungarische Jahrb. 1925. S. 270-271.

464. Спицын. Историко-археологические разыскания (ЖМНП. 1909. I); Тмутороканский камень (Зап. Отделения русск. и славянской археологии имп. Русск.

археол. общ-ва. XI. Пг., 1915).

465. Пархоменко. Вопрос о времени существования и месте нахождения Тмуторокани (Реферат на археологической конференции в Керчи в 1926 г.).

466. Соболевский. Русско-скифские этюды (ИОРЯС. XXVI. 1921); Пг., 1923. С. 37- 39.

467. Смирнов. Что такое Тмуторокань (ВВ. XXIII. 1923); Время появления имени Таматарха в визант. литературе (Реферат на археологической конференции в Керчи в 1926).

468. Vasmer. Osteuropaische Ortsnamen (Acta et commentationes universitatis Dorpatensis. 1.3. Dorpat, 1921); Studien zur russischen Heldensage. I. Die Sage von Vasilij Pjanica (Zeitschr. für slav. Philol. I. 1924. S. 109).

469. Восточный сборник. Изд. Госуд. публ. библиотеки. I. 1926.

470. Мошин. Tmutorokanj, K-r-h i S-mk-rc (Сб. въ честь на В.Златарски. София, 1925); Еще о хазар, документе (Сборник Русск. археол. общ-ва. Белград, 1927).

471. Козловский. Тмуторокань... (ИТОИАЭ. II).

472. Koneczny F. Dzieje Rosyi. I. Warszawa, 1917.

473. Барац. Собрание трудов по вопросу о еврейском элементе в памятниках древнерусской письменности. Берлин, 1924. 1-II.

474. Пархоменко. Киевская Русь и Хазария («Slavia». VI. 1927).

475. Успенский. Первые страницы... (ЗООИД. XXXII. 1915).

476. Fritzler. Das russische Reich - eine Gründung der Franken. Marburg, 1923.

477. Бруцкус. Письмо хазарского еврея от X века. Берлин, 1924.

478. Акад. Бартольд. Отчет о поездке в Среднюю Азию (Мемуары Петерб. Акад. наук. 1877. VII серия. Vol. 1. № 4); Новое мусульманское известие о русских (Зап. Вост. отд. имп. археол. общ. IX. Вып. I-IV. 1896); Bulghar (Enz. des Islam. I. 823); о Ибн-Фадлане (Зап. Вост. отд имп. арх. общ. XV); Место прикаспийских областей в истории мусульманского мира. Баку, 1925; История изучения Востока в Европе и России. 1926; Обзор сведений, даваемых арабскими писателями о древн. Руси IX-X в. (Доклад в русско-визант. историко-словарной комиссии 1926-27. См. ВВ. XXV. 1927).

479. Marquart. Chronologie der alttiirkischen Inschriften. 1901; Streifziige. 1903.

480. Westberg F. Ibrahim Ibn Jakubs Reisebericht über die Slawenlände aus dem Jahre 965. SPb., 1898 (Зап. Акад. наук по ист.-филологич. отд. VIII-я сер. Т. III. № 4); Beiträge zur Klärung orient. Quellen über Osteuropa (ИАН. XI. 1899); тоже по-русски: К анализу восточных источников о Восточной Европе (ЖМНП. 1908. II-III).

481. Зап. Вост. отд. русск. археол. общ. X. 1897.

482. Vassiliev avec Kratschkovsky. Histoire de Jahya-ibn Sa'id d'Antioche (Patrologia Orientalis. VIII. Paris, 1924) 483Якубовский. Ибн Мискавейх о походе русов на Бердаа в 332 г. = 943-944 г. (ВВ. XXIV. Л., 1923-26).

484. Флоровский А. Известия о древней Руси арабского писателя Мискавейхи X-XI вв. и его продолжателя (SK. I. Prague, 1927).

485. Васильевский. Русско-визант. исследования (Труды. II); Записка готского топарха (ЖМНП. 1876. VII).

486. Pič. Der nationale Kampf gegen das unga-rische Staatsrecht. 1882; Die Dacischen Slaven (Sitzungsber. der böhmischen Ges-sellch. 1888).

487. Успенский. Византийские владения на северном берегу Черного моря (Киевская старина. 1899. V). Полемика с Васильевским в ЖМНП. 1889 и «Киевской старине». 1889; Первые страницы... (ЗООИД. XXXII).

488. Милюков. Время и место действия записки греческого топарха (Труды VIII- го археол. съезда).

489. Westberg. Die Fragmente des Toparcha Goticus. 1901 (Mem. de l'Acad. VII. Serie V); обширнее с обзором всей прежней литературы в ВВ. XV. 1908.

490. Бруцкус. Письмо хазарского еврея... Берлин, 1924.

491. Васильев. Готы в Крыму (Изв. Акад. ист. матер, культуры. V. С. 235-249).

492. Пархоменко. Новые толкования записки готского топарха (ИТОИАЭ. II).

493. An unknown Khazar document. By Schechter S. (The Jewish Quarterly Rewiew. Filadelfia, 1912. X. New Series. Vol. VII. №2).

494. Коковцев П.К. Новый еврейский документ о хазарах и хазаро-русско-византийских отношениях в X веке (ЖМНП. 1913 XI); Заметка о еврейско-хазарских рукописях Кембриджа и Оксфорда (ДАН. В. 1926. Ноябрь-декабрь. 121- 124).

495. Пархоменко. Начало христианства; Новые толкования записки готского топарха...

496. Бруцкус. Письмо хазарского еврея...

497. Мошин. Еще о хазар, документе; Рецензия на книгу Бруцкуса (SK. III. Prague, 1929). Anonyme de Cambrigde de Xme siècle concernant les relations des Khazares avec les russes et l'empire byzantin (Реферат на 3-м междунар. византолог, съезде в Афинах в 1930 г.).

498. Васильевский. Труды. III; то же в «Летоп. занят, имп. Археогр. комиссии». IX. 1893; и в ЖМНП. 1889. V-VI.

499. Голубинский. Ист. русск. церкви. 1-я полов. 1-го тома.

500. Халанский. К истории летоп. сказания об Олеге (ЖМНП. 1902. VIII).

501. Брун. Черноморье.

502. ЖМНП. 1890. III.

503. Лопарев. Греческие жития святых. СПб., 1914 504Грушевский. Ист. Укр. I.

505. Шахматов. Корсунская легенда о крещении Владимира Св. (Сб. в честь Ламанского. СПб., 1906).

506. Пархоменко. Начало христианства...

507. Полонская. К вопросу о христианстве... (ЖМНП. 1917. IX).

508. Брим. Личность князя Бравлина в житии Стефана Сурожского (Реферат в заседании Академии ист. матер, культ. 30. V. 1924).

509. Беляев Н. Рорик Ютландский и Рюрик Начальной летописи (SK. III. 1929. С. 220 и сл.); ср.: Slavonic Review. 1926.

510. Обзор вопроса у Ильинского «Один эпизод из корсунского периода жизни Константина Философа» («Slavia». Ročník III); о том же новые работы Сперанского и Лаврова в Известиях по русскому языку и слов. Акад. наук. I. 1928.

511. Барсов. Константинопольский патриарх и его власть над русской церковью. СПб., 1878.

512. Regel. Analecta byzant.-russica. Petropoli, 1891.

513. ВВ. Т. X. 1903.

514. Иловайский. История России. I.

515. Голубинский. Ист. рус. церкви. I т. 1-я полов.

516. ВВ. Т. 1.1894; т. III. 1896.

517. De Boor. Der Angriff der Rhos auf Byzantz (Byzant. Zeitschr. 1895).

518. ВВ. Т. II. 1895.

519. Васильев. Византия и арабы... I. 1900.

520. Ламанский. Славянское житие св. Кирилла, как религиозно-эпическое произведение и исторический источник (ЖМНП. 1903. VI, XII и особо в 1915 г. в Петрограде).

521. ВВ. Т. X. 1903.

522. Ист. Укр. I.

523. Пархоменко. Начало христианства...

524. Россейкин. Первое правление Фотия, патриарха Константинопольского. Сергиев Посад, 1915.

525. ЖМНП. 1917. IX.

526. Мошин. Питан>е о првом покрштегьу Руса («Богословле». Београд, 1930).

527. Marquart. Streifzüge...

528. Вестберг. К анализу... ЖМНП. 1908. II-III.

529. Знойко. О походах Святослава на восток (ЖМНП. 1908. XII).

530. Ист. Укр. I.

531. Пархоменко. Начало христианства.

532. Бруцкус. Письмо хазарского еврея.

533. Мошин. Еще о хазарском документе; Treće rusko pleme («Slavia». Ročník V).

534. Бартольд. Место прикаспийских областей в истории мусульманского мира. Баку, 1925.

535. Якубовский. Ибн-Мискавейх о походе русов в Бердаа в 332 г. = 943-944 г. (ВВ. XXIV. 1923-1926).

536. Флоровский А. Известия о древней Руси арабского писателя Мискавейхи X- XI вв. и его продолжателя (SK. I. Prague, 1927.)

(обратно)


XII

Норманская школа этого периода ставит вопрос об основании русского государства на более широкий фундамент, чем то делает летопись; появление варягов на Руси вводится в общие рамки широкого процесса норманской колонизации, расходившегося из Скандинавии по всем направлениям. Характеризуя труды акад. Шахматова в этой области, В. Пархоменко следующими словами определяет настоящие задачи науки русских древностей. «Здесь могут быть разные подходы к освещению древнерусской жизни, уместны разные "рабочие гипотезы", которых так много у самого Шахматова, и без которых ныне не обойтись в поступательном ходе изучения русской истории; но представляется несомненным одно положение: нужно пытаться искать разгадок древней Руси не только в судьбах Киева и Новгорода, и не только в истории так называемого Рюрикова дома. До-киевская и вне-киевская Русь IX-XI в., - вот, думается, главная тема для новых изысканий по древнерусской истории»[537].

В этой области очень интересны труды Тиандера и Шахматова.

Тиандер полагает, что норманны приходили в Россию несколькими волнами, из разных краев и в разное время. Первая волна, состоявшая из скандинавских готов, дошла до Киева под предводительством Аскольда. Вторая - шведы под предводительством Рюрика - явилась позднее в Новгороде, откуда продвинулась на юг, создав новый торговый путь по Неве, Волхову и Днепру. Борьба этих двух норманских элементов в России (Аскольда с Олегом, Рогволода с Владимиром Св.) была продолжением той борьбы, которую шведы и готы вели на своей родине[538]. Теорию двух скандинавских волн защищает и Спицын[539]. Любопытный факт установлен Щепкиным: кроме шведов и датчан на Руси были и англо-саксы, о чем свидетельствует имя Искусеви, упомянутое в договоре Руси с Византией[540].

Шахматов доказывает, что выведение имени «русь» из финского термина Ruotsi, которым финны называют шведов, безукоризненно с лингвистической стороны (аналогия: сумь из Suomi). Финское ts в русском языке заменяется звуком с (s), так как русское ц было мягким звуком, не идентичным финскому ts. Финское имя Ruotsi несомненно скандинавского происхождения, что согласуется с показаниями летописи о варяжском происхождении руси. Древнейшей формой этого имени была Ros, сохранившаяся в греческой форме Ρώς, эстонской Rôts и водской Rôtsi. Последний консонант этого слова во всяком случае не был простым s, а какой-то группой согласных, вызвавшей появление финского ts, старошведского Ryds, Rydsar, старонорвежского Rùzaland, Ruciland, др.-верхненемецкого Rùz, Rùza, и средневерхненемецкого Riuze.

Таким образом, указанный лингвистический факт доказывает варяжское происхождение русского государства. Однако летописное сказание о призвании варягов не имеет достоверности, так как является ученым домыслом книжников, облекших народную традицию в сложную форму летописного предания. Известно, как расходятся разные версии этого предания: - очевидно существовало несколько рассказов об этом событии. Северная Русь, где варяги были собирателями дани, помнила о норманских притеснениях и о борьбе славян с варягами; южная Русь, где варяги создали государственный быт, знала лишь о иноземном происхождении основателей русского государства. Восстанавливаемый Шахматовым текст Древнейшего свода, каким он был в первой половине XI века, содержит рассказ только о призвании варягов, но не руси, без участия в этом событии чуди, причем призываемые князья берут с собою не «всю русь», а лишь свою дружину.


В вопросе о путях и средствах политического влияния варягов на финнов и славян Восточной Европы Шахматов думает, что скандинавы в России использовали сначала волжский путь, стремясь в область волжских болгар и в Хазарию. В IX-X веках на северо-западе России существовал политический центр варягов, откуда они господствовали над финскими и восточнославянскими племенами. Там за ними утвердилось имя руси. Отсюда, из северной Руси, в первой половине IX-го века прорвался по Днепру к Черному морю первый поток скандинавов, разместившихся по северному побережью Понта, откуда их не пустили обратно на север приднепровские славяне, создавшие под властью хазар враждебную норманнам обстановку (Rhos 839-го года искала путь домой через Западную Европу). На Черноморьи этот первый скандинавский поток создал город Ρωσία вблизи устья Дона и Тмуторокань на Тамани, и дал имя всей южной России. Образовавшемуся на юге варяжскому государству принадлежит и знаменитый поход на Царьград 860-го года с участием Аскольда и Дира. В это время, с уходом на юг первой волны скандинавов-руси, была разрушена северная организация славянских и финских племен, что вызвало появление новых заморских варягов. При одинаковости племени этих скандинавских потоков первые для славян были русъю, вторые - варягами. Восстание 859 года выгнало варягов за море, но опасность политической обстановки в связи с продвижением на север южного князя вынудила северную Русь снова искать помощи у варягов, как это бывало и впоследствии. Явился нелегендарный Рюрик, получивший власть не захватом, а призванием и создавший управление землей через «мужей» по волостям. Борьба варягов с южною Русью кончается победой Олега, имевшего на своей стороне симпатии страны[541].


Среди новейших работ, оригинально освещающих вопрос о начале русского государства, следует отметить исследования нео-ультранорманиста Н.Т. Беляева, старающегося возродить гипотезу Крузе о тождестве русского Рюрика с ютландским Рориком и выводящего имя русь от «фриза»[542], и труд П.П.Смирнова, вновь поднимающего вопрос о волжской руси. По его предположению, уже в VI веке между средней Волгой и Окой существовало скандинавское государство, к которому относятся показания исландских саг о Austrvegr, Иосиппона и Мирхонда о «Русе», Захарии Ритора о народе «рос», и остатками которого являются скандинавские курганы Ярославской и Владимирской губернии. Это «русское государство» - русский каганат, послы которого в 839 году путешествовали в Ингельгейм, существовало до 30-х годов IX столетия, когда его уничтожили угры, переселявшиеся на запад. В IX веке эти же скандинавы основывают летописные русские княжества, распространившие их власть по всей Восточной Европе. Давнее пребывание на территории восточного славянства создало крепкие связи между скандинавами и славянами и содействовало их быстрой ассимиляции, настолько, что уже в X веке из них образовалась одна славяно-русская народность[543].


Среди работ, посвященных изучению норманской колонизации на Руси, особый интерес представляют две работы проф. Брауна. В первой - «Варяги на Руси» - вкратце обрисовав историческую этнологию России до IX века, автор посвящает большое внимание хазарам и их роли в экономической жизни Восточной Европы, а затем описывает процесс норманской колонизации вообще и, в особенности, на востоке. Здесь норманны являлись более торговцами, чем пиратами: они были здесь смелыми колонистами, акклиматизировавшимися в славянской среде, имевшей в ту эпоху развитую хозяйственную жизнь, торговлю, особые потребности и интересы. Прекрасный синтетический обзор собранного до сих пор археологического материала - арабских диргемов и скандинавских предметов - позволяет автору восстановить картину процесса норманской колонизации в Восточной Европе, где в IX-X-м веке было рассеяно много скандинавских поселений по торговым путям, т. е. вблизи всех больших русских рек.

Изучению того же явления посвящена и другая работа проф. Брауна «Историческая Русь в скандинавских письменных источниках X-XIV столетий». До 60-х годов IX века норманны стремились к Каспийскому морю. Когда северная торговле повернула к Черному морю, переменился и способ торговли. Торговля с калифатом по преимуществу была транзитной торговлей; теперь же на волховско-днепровском пути создаются норманские государственные образования, становящиеся экономическими центрами обширных славянских округов. Новгород, Белоозеро, Изборск, Ростов, Киев, Полоцк, Туров, Старая Ладога - это те варяжские княжества, норманское происхождение которых засвидетельствовано и письменными свидетельствами, и археологическими данными. Северные саги и рунические надписи рассказывают о непрерывных связях между Россией и Скандинавией в течение всего промежутка времени от IX до половины XII столетия, причем в течение IX-X веков эта связь была национальной, а от половины XI века - политически династической. Исчерпывающий анализ находящегося в сагах материала завершается рассмотрением вопроса о происхождении имени Garðariki, которым саги называют Россию. Этот термин встречается только в исландских сагах, и притом появляется лишь в XII веке, развившись из слова Garðar аналогично с другими территориальными названиями. Основное же слово - Garðar - произошло не от северогерманского слова garð - ограда, огороженный двор, а от славянского слова град, обычно входившего в состав собственного городского имени (Новгород, Вышгород, Царьград и т. д.). Саги часто вместо названий Hólmgarðr, Kunigarðr, Mikligarðr употребляют только слово garðr, т. е. именно город. Таким образом, Gardar, как имя определенной земли, означает совокупность русских городов. Скандинавские пришельцы уже в IX веке нашли в России развитые города, как центры экономической и административной организации славянских областей, с которыми город составлял органическое целое. Всю эту совокупность славянорусских городов с их округами означает слово Gardar.


В толковании имен «русь» и «варяги» Браун примыкает к Томсену. Имя «русь» не может быть истолковано ни из одного языка - оно создалось в точке, где соприкасалось несколько языков. Имя шведской области Rother, Rothin, Roth(r)sland, часть береговой полосы которого называется теперь Roslagen, переменилось у финнов в Rotsi, Rots. Жители этой области - люди из Rotha - называли себя rothskarlar, rotsmen. Финны стали их звать Ruotsalaiset, а позднее распространили это имя на всех шведов. Когда же шведы познакомились со славянами, эти заимствовали от финнов имя Ruotsi и по законам славянского языка изменили его в «русь». Сначала они звали этим именем всех скандинавов, а и они сами себя так называли. Позднее, когда дружина таких руссов создала новгородское русское государство, имя русь потеряло свой этнический смысл и приобрело политическое значение. В это время образовывается новый термин «варяг» для обозначения тех шведов, которые не жили в России. Это слово является отражением старошведского Vaeringi, образовавшегося от существительного Vár. Но оно не означает пришельца, витязя. Vár не значит «присяга», «клятва», но означает «верность», «обещание взаимной верности». В России имя варяг обозначало вообще каждого привилегированного иностранца, которому государство загарантировало особые права, иностранца, находившегося под особым покровительством власти. Ввиду того, что на Руси в первое время такие привилегии имели только скандинавы, то имя варяг стало означать всех шведов и в таком значении сохранилось до позднего времени, перейдя также к грекам и арабам. Оно, следовательно, создалось после имени русь и было специально русским словом, так что и сами скандинавы употребляли его сначала лишь для обозначения византийских варангов[544].


Новый взгляд на этимологию терминов русь и варяг предлагает Экблом. И он подтверждает связь русского имени с Рослагеном, но полагает, что за шведским именем Roslagen скрывается не слово rōþer - гребля (rodd в новошведском), а другое слово rōþer (исландское róðr), сохранившееся в норвежских диалектах в значении «пути, где можно грести, морского прохода с небольшой глубиной»[545]. В некоторых частях северной Норвегии береговые жители, рыбаки называются rorsfolk, rorsmaen (с заменой иногда rs на ss). Тоже должно было быть и в Швеции. Термин ropsmaen не имел значения гребцов, лодочников, а означал побережных жителей. Эта гипотеза подтверждается еще и тем соображением, что в слове rospiggar - обитатели Рослагена, восходящем к древнешведскому rōþsbyggiar, элемент byggiar = жители мог соединиться со словом roper только в том его значении, которое имеет это слово с основой на tra-, что опять таки находит полную аналогию в термине курляндских ливонцев rāndalist = береговые жители. Двойственность вокализации в русской форме «рус-рос» Экблом пытается объяснить двумя способами: или как различную передачу финского дифтонга, вызвавшего сначала появление формы русь, и позднее рось, или как отражение параллелизма, возникшего в Греции, где со и он когда-то были очень близки, почти совпадали.

Термин варяг-веряг несомненно скандинавского происхождения. Это слово не произошло из Vaeringi, которое бы в славянском языке вызвало появление формы «варязь». Основой его является форма винительного падежа vaering слова vāeringr, означавшего «людей - членов торговой дружины», дружинников, взаимной клятвой обязавшихся поддерживать друг друга. Колебание а - е (варяг - веряг) образовалось в русском языке, где эти звуки легко и всегда могли заменять друг друга[546].


Иначе толкует образование русского имени А. Погодин. Имя русь образовалось без посредства финнов, непосредственно из шведской формы rods. Славянам не было нужды заимствовать этот термин от менее культурной финской среды, так как славяне сами были знакомы со скандинавами. Финская форма Ruotsi с группой согласных -ts-, распространенная в части Выборгской губернии, в вепском, водском, эстонском и ливском языках, не является основной. Существование параллельных диалектических форм с группами ss, ht, tt, θθ и древней литературной формы Ruotzi указывает на первоначальное сочетание θs-þs, которое при переходе к славянам не должно было обязательно вызвать появление в славянской форме с (s), а, вероятнее, образовало бы ч или ц. С другой стороны, по формальным соображениям нет препятствий к выведению славянской формы имени русь непосредственно от скандинавов, без финского посредничества. Эпоха, в течение которой долгое о оригинала (а иногда и краткое: напр., парус из греческого φάρος) переходило в русское у, тянется от IV-ro до Х-го столетия. Так произошли русские имена Мурман из nordman, Асмуд из Asmoð, Руар из Hróar, Лют из Liótr, Блуд из Blotr, Тур из þоrr, Рюрик из Rörik и др. Эта эпоха начинается с древнейшими праславянскими заимствованиями из готского языка, и, таким образом, можно предполагать, что и имя русь могло явиться у восточных славян в IV-V веке. Не может быть речи о том, якобы из того же источника произошло и имя «рось», ибо: 1) нельзя думать, чтобы германское имя было заимствовано в двух вариантах; и 2) шведское долгое о не могло в русском языке создать звук о. Понятно, почему в греческой форме 'Ρώς явилось долгое ώ вместо долгого о шведского оригинала, но совершенно непонятно, почему в греческой форме выпал из заимствованного шведского слова rods звук d перед s. Это возможно объяснить только с помощью гипотезы Томсена - якобы греки получили имя руси от славян через посредство хазар.


Возможность образования русского имени в готский период не опровергается историческими соображениями. Первое основание для образования русского государства было заложено как раз в IV-м столетии; это - попытка германцев объединить в одну государственную организацию финские, литовские и славянские племена, разместившиеся по пути «из варяг в греки» - государство Германарика, представлявшее «царство городов» Гардарики северного эпоса в позднейшую эпоху. В этих городах-крепостях стояли германские дружины, владевшие окружающими племенами и собиравшие с них дань. Гуннское переселение уничтожило готское государство в России. Но старые культурные традиции не забываются: по Западной Двине, Северной Двине, Неве, Неману и Висле в IX столетии идут к Каспийскому и Черному морю норманские дружины. Варяги, как некогда готы, основывают много государств с центрами в укрепленных городах: в Апуле у литовцев, на южном конце днепровско-волховского пути - на черноморском и азовском побережье, на северном конце этого пути - в Новгороде; весьма вероятно, что тоже случилось и в Польше. В середине IX века некоторые подчиненные племена попробовали освободиться от власти норманнов, но в обоих известных нам случаях - в литовском Апуле и на Финском заливе - эти попытки не увенчались успехом. Скандинавы вскоре восстановили свою власть на северном конце великого водного пути, воспользовавшись междоусобной борьбой местных племен. Отсюда они завладели Киевом и другими центрами Южной России и, таким образом, объединили разбросанные варяжские княжества в одну государственную организацию. Под влиянием окружающей славянской массы и христианской веры норманское княжество теряет мало помалу свой скандинавский характер и претворяется в славянское государство[547].

В недавнее время проф. Погодин высказал новый взгляд на «известие начальной русской летописи о варягах и Руси», которое он считает заимствованным из официального источника, составленного при дворе Ярослава Мудрого в начале XI века, как то доказывают находящиеся в начале летописного рассказа перечисления родственных и соседних Руси племен и народов[548].


Новую точку зрения высказал Маркварт, также старавшийся связать норманский период русской истории с древнейшей эпохой. Критикуя Томсена, Маркварт указывает, что византийцы не могли заимствовать имя руси через посредство хазар, так как в тюркских языках нет слов, начинающихся плавными r и l (вследствие чего русское имя у восточных народов получило формы Orus, Urus, Wyris, Oros и т. п.). Одновременное же появление имени οί 'Ρώς у греков и rūs у арабов опровергает предположение об образовании этого термина от οί 'Ρώς Иезекииля. Он ставит греческую форму имени οί 'Ρώς в связь с народом Hrōs, упомянутым в числе севернокавказских народов в сирийской хронике Захарии Ритора (VI в.), и с росоманами, упомянутыми у Иордана. Маркварт их считает герулами и помещает на берегах Азовского моря. Форма Ros ('Ρώς греческая, Hrōs сирийская) сохранилась на Азовском побережье до IX века, когда была применена к викингам, явившимся на Черное море в качестве разбойников и торговцев, и совершенно похожим на герулов по своему происхождению, внешности, разбойническому образу жизни и семейным обычаям. Северная форма русского имени - русь - получилась из финской формы Ruotsi[549].

Подобно этому Кониг предполагал существование в древности какого-то народца Rhos, жившего в Южной России и оставившего о себе воспоминание в топографических названиях и некоторых исторических свидетельствах[550].


Примечания:

537Пархоменко. Из древнейшей истории славянства. ИОРЯС. 1920 (XXIV). С. 477.

538. Тиандер К. Датско-русские исследования. III. Пг., 1915.172 и сл. Чрезвычайно интересно исследование летописного рассказа о призвании варягов, относимого Тиандером к так назыв. бродячим легендам.

539. Спицын А. Археология в темах начальной русской истории. Сборник в честь С.Ф.Платонова. Пг., 1922.

540. Щепкин. Варяжская вира.

541. Шахматов А.А. Сказание о призвании варягов. СПб., 1904. С. 53 и сл.; Очерк древнейшего периода истории русского языка (Энциклопедия славянской филологии). Пг., 1915. Вып. И. I. С. XXVII и сл.; Введение в курс истории русского языка. Пг., 1916. С. 67-71; Древнейшие судьбы русского племени. Пг., 1919; Варанголимен и Россофар (Сб.... Срезневскому. Л., 1924).

542. Беляев Н.Т. Рорик Ютландский и Рюрик Начальной летописи (SK. III. 1929). Сказание о призвании варягов, по мнению Беляева, попало в летопись из песни скальдов, м. б., кончавшейся припевом-строфой «Рюрик, Победоносный и Верный» - Roerik, Signjotr ok Thruwar; два непонятых эпитета превратились в братьев Рюрика - Синеуса и Трувора.

543. Смирнов Павло. Волзький шлях і стародавні Руси. Нариси з руської історії VI-IX вв. У Київі 1928 (Українська Академія наук. Збірник історично-філологічного віддилу. № 75).

544. Браун Ф. Варяги на Руси («Беседа». VI-VII. Берлин, 1925); Das historische Russland im nordischen Schrifttum des X-XIV Jahrhunderts (Mogk Festschrift. Halle, 1924).

545. Первое слово с основой на -tu- имело родит, падеж - гораг. Здесь окончание -ar могло замениться окончанием s, откуда могла возникнуть форма Rotsi, но означенное изменение явилось лишь в литературную эпоху, так что уже не могло образовать финский термин Rotsi. Второе же слово roper с основой на tra- имело в родит, падеже форму rovers, где г легко могло выпадать.

546. Ekblom R. Rus- et vareg- dans les noms de lieux de la region de Novgorod (Archives d'Etudes Orientates. II. Upsala, 1915). Очень интересны последние работы Экблома над изучением норманской колонизации на востоке с помощью наблюдений над топографической номенклатурой Восточной Европы.

547. Погодин А. Киевский Вышгород и Гардарики (ИОРЯС. XIX); Родина славянства и начало русского государства (Зборник... БелиЬу); Опыт языческой реставрации при Владимире (ТРУГ. II); Вопрос о происхождении имени Руси (Сборник на В.Златарски).

548. Доклад в заседании отделения наук исторических и общественных Русского научного института в Белграде 31 мая 1930 г. (См. отчет Никольского в газете «Новое Время». № 2735).

549. Marquart. Osteuropaïsche und ostasiatische Streifzuge. 1903. См. критику Kyлаковского в Чтениях в Общ-ве Нестора летописца. 1906. Кн. 9. Вып. 3.

550. König Ed. Zur Vorgesch. des Namens Russen. Zeitschr. d. morgeni. Geschichte. 70 (1916). S. 92.

(обратно)


XIII

Связав норманское переселение IX века с готским II—IV столетий в один процесс северногерманской колонизации на востоке, приведенные гипотезы все же не удовлетворили любопытство, вызываемое сходством русского имени с этнографическими и топографическими терминами Южной России более раннего периода. Развитое искусство и материальная культура восточных славян, какой она открывается в раскопках, утверждала исследователей в убеждении о сильной самостоятельной культурной традиции на Руси, трудно согласимой с призванием иноземных основателей русского государства. Одежда скифов на рельефах Чертомлыцкой и Куль-обской ваз, напоминающая одежду русского крестьянина, несмотря на все филологические доказательства внушала мысль о славянском происхождении этих древних обитателей Восточной Европы. Упомянутое сходство русского имени с топографическими и этнографическими именами Южной России напрашивается на выступление в роли доказательства автохтонности славяно-руссов в Восточной Европе и вызывает ряд попыток, с помощью новых данных развить теории Гедеонова и Иловайского. В рядах «славянской теории» после Иловайского, Филевича, Забелина, Самоквасова, Антоновича, Тебенькова являются Багалей, Грушевский, Падалка, Пархоменко, Пейскер, Бескид и другие исследователи.

В последнее время автохтонно-славянскую теорию особенно горячо защищает Пархоменко. Опираясь на авторитет проф. Ростовцева, не признающего сильного норманского влияния на Русь, Пархоменко вообще отрицает участие норманнов в создании русского государства. Следуя Иловайскому, нарочитое внимание посвящает он изучению истории черноморской руси, которую считает славянами и которой приписывает известные нападения руси на Амастриду, Сурож, на Царьград в 860 году, походы на южное побережье Каспийского моря и в Азербайджан. В толковании Порфирогенетовых и летописных «русских» имен присоединяется к Барацу, считающему их куманскими, литовскими или хазаро-еврейскими. Относительно самого русского имени Пархоменко сначала полагал, что поляне, которые в глубокой древности колонизовали берега Азовского моря, носили там русское имя уже в VII столетии и оттуда на переходе из IX в X столетие («при Игоре») перенесли его на средний Днепр. Но в последнее время выводит русское имя из Константинополя, и то в связи с библейским князем Рошем. Нападение руси на Царьград греки сблизили с походом Иезекиилевых 'Ρώς; в Халдею. Это сравнение удержалось и в позднейшее время, напр., у Льва Дьякона. Поляне узнали это имя в Константинополе во время нападения 944 года и перенесли его в Восточную Европу. Летописная легенда об образовании русского государства вообще не имеет никакой исторической ценности, ибо «летописец, как видно, взяв из предания имена его героев, переодел их, назвал их варягами и указал им путь в Киев с севера» Совершенно по новому реконструируются различные моменты древней русской истории, причем, на основании мнения Шахматова о недостоверности и ошибочности летописной хронологии, все хронологические данные вообще игнорируются, а от записанных в летописи фактов составляются новые комбинации (- «вспомогательные гипотезы», как их называет сам Пархоменко), перемещая разделенные гиперкритической вивисекцией элементы летописных преданий из одного места в другое (например, из Киева в Тмуторокань) и из одной эпохи в другую (из IX века в X или наоборот)[551].


Нужно приметить, что в последнее время среди представителей указанного направления совершенно не видно специалистов-филологов, почему упомянутые исследователи большей частью стараются обходить лингвистическую сторону вопроса. Они или вообще не затрагивают ее (как Багалей), или указывают на летописные цитаты, позволяющие видеть в названии «русь» территориальное обозначение именно Южной России (как Грушевский), или толкуют это имя как коллективное обозначение славяно-русских колен в бассейне древнерусского моря от Дуная до Днепра (как Филевич).


Примечания:

551. Пархоменко В. Начало христианства. 1913; Три центра древней Руси (ИОРЯС. XVIII. 1913); К вопросу о хронологии и обстоятельствах жизни летописного Олега (ИОРЯС. XIX); Русь в X веке (ИОРЯС. 1917); О происхождении Руси («Русское прошлое». Пг., 1923. № 4); У истоков русской государственности. Л., 1924; Киевская Русь и Хазария («Slavia». Ročník VI. 1927); Новые толкования записки готского топарха (ИТОИАЭ. II); Кризис Варяжской державы в Киеве («Slavia». Ročník VIII).

(обратно)


XIV

Однако автохтонно-славянская школа, утверждая исконное пребывание славяно-руссов в Южной России, не может уклониться от вопроса об отношении их к скифам и о связи русского имени с роксаланами. Между тем после исследований Мюлленгофа, В. Миллера, Юстихо, Гоммеля, А. Погодина, Брауна, Шестакова было бы большим риском считать роксалан славянами, и таким образом, исследователям указанного направления остается один выход: возводить происхождение русского имени в глубину иранской эпохи и вместе с тем стараться установить древность и силу связей, которые могли существовать в скифскую эпоху между славянами и иранцами. Попытка такой постановки вопроса принадлежит Падалке.

Падалка утверждает, что русское имя могло выйти лишь из земли и народа, которые создали русское государство, т. е. от славян. В глубокой древности на юге России славяне были измешаны с иранцами, скифо-сарматами. Таким смешанным племенем были роксаланы. Первая часть этого имени объясняется как предикативная приставка Roks = Urs = Ros. Языковая основа этого слова у аланских потомков - теперешних осетин - означает белый цвет, а это в переносном значении обычно обозначает свободу, независимость, силу, господство (ср. «белые хорваты»; «Белая Русь» - следовательно, тавтология). Термин рус означал бы, таким образом, высший общественный слой среди иранских аланов[552].

Проф. Кнауэр пытался установить связь русского имени с санскритскими корнями *ros и *rons, от которых могли произойти слова роса, русло, Рось, Русса, и, указывая на древнее имя Волги-Рось (Τά,'Ράς, Rhos, Rhos), выводил русь из Поволжья[553].

В недавнее время этот вопрос получил новое освещение в яфетической теории акад. Марра. Как известно, эта теория, стараясь связать лингвистику с историей материальной культуры, оспаривает традиционное мнение о последовательной смене на территории Восточной Европы разных этнических культур и, наоборот, утверждает, что археология свидетельствует о непрерывной эволюции одной культурно-этнической среды, которую акад. Марр называет яфетической, и наиболее сохранившимися остатками которой считает народы Кавказа. Новые условия быта, возникшие в эпоху перехода этой среды от каменной культуры к металлу, вызвали образование ряда новых понятий, что было причиной трансформации яфетического языка в индоевропейские, в том числе и русский язык. От яфетической основы рос, бывшей тотемным термином, произошли историко-географические термины Араке, Арарат, Урал, этрусские расены, Иордановы росоманы и имена рек: Оскол-Рось, Неман-Рось, Куришгаф-Русна, Роска на Волыни, Рось - приток Нарева и другие. Этот историко-географический термин повлиял и на образование народного русского имени[554].


В связи с этими теориями недавно образовалась еще одна гипотеза, по новому подходящая к исследованию вопроса о происхождении русского имени. Ее автор, Брим, считает, что вопрос о термине «русь» значительно сложнее, чем это кажется норманистам и антинорманистам: «очевидно, перед нами такой случай, когда корни племенного названия следует искать не только в одной культурной среде, а в нескольких областях». Существуют две различные формы этого имени с разной вокализацией: с у (Русь) и с о (Россия). В терминологии Русь-Россия сплетены два течения: одно - идущее с юга, другое - северное. На юге видим: народ 'Ρώς пророка Иезекииля, 'Ρώς сын Вала в книге Бытия и географические термины, констатированные Гедеоновым, Иловайским и Марром. На севере существуют только формы с у: Русь, Порусье, Старая Руса, Новая Руса, Околорусье, Русье, Русса, Русино, Русская дорога, Русское море, река Русская, Русская, Русско, Русские Новики, Русское Огорево, Русская Болотница, Русская Волжа, Русково, Русаново, Русуева, Русовщина, Русыня (по Экблому). На север России это имя принесли варяги. У них слово «русь» не означало какого-нибудь варяжского племени, но, как то доказали Будилович, Куник, Платонов, Ключевский - варяжскую дружину вообще. Этим разъясняется происхождение русского имени.

Древнешведское «drôt» - дружина (слово hirth - позднейшего происхождения, образовалось из англо-саксонского слова hireth - семья после 790 года) перешло в финском языке в слово Ruotsi. Долгое шведское ō перешло в финский дифтонг uo (в эстонском и водском языке осталось долгое г); начальное dr перешло в г, ибо финский язык не выносит в начале слова комбинаций согласных. Последнее t не могло бы перейти в ts, но появление этого окончания можно объяснить следующим образом. В основах на i женского рода (типа drot) весьма рано кроме обычной генитивной формы - drotar явилась и другая - drots, откуда мог образоваться термин *drotsmenn - дружинник. При заимствовании финнами из шведского языка потерялась вторая часть слова (аналогия: из riksdalar - riksi), и, таким образом, из шведского *drotsmenn получилось финское слово Ruotsi. Из этой формы образовалось славянское слово «русь», как новгородцы называли варягов. Как «русь» они пришли к берегам Днепра. Это имя быстро и прочно пустило корень среди славян и византийцев, истолковавших, может быть, имя русь, как «"русый",... так как варяги-руссы отличались красноватым цветом волос и лица (Лиутпранд)... Но новое племенное название "русь" оживило на юге старую прочную традицию вокруг термина "рось",... который, вероятно, держался там и как народное имя, покрывая собою сменившие последовательно друг друга мелкие народности у Черноморья. От него образовались названия розомоны, роксолане... Наконец, имя рось закрепилось за племенем, властвовавшим в Киевском государстве, за племенем, случайно носившим похожее название - русь. А византийцы, увлекаемые желанием связать новое с древним, отождествили рось с библейским 'Ρώς. После этого появляется в их официальной литературе 'Ρώς. Так сложилась терминология Россия-Русь»[555].


Не питая особого доверия к вероятности метаморфозы шведского *drotsmenn'a в славянское слово русь, должен признать, что, по-моему, самого серьезного внимания заслуживает мысль Брима о происхождении термина Россия-Русь из двух культурных областей. На возможность этого указывает уже самый факт жестокой научной борьбы, которую в течение двухсот лет возбуждает этимология имени русь, причем в рядах представителей разных направлений явилось в течение этого времени большое число признанных лингвистических авторитетов. Вполне вероятно, что гипотеза Брима открывает новую фазу в развитии филологической стороны варяжского вопроса, почему ею можно было бы и закончить обзор последнего периода варангомахии.


Примечания:

552. реферах Падалки в Трудах XV Археологич. съезда; вторично издан в Трудах Полтавской архивной комиссии. 1915.

553. О происхождении имени народа русь (Труды XI-го Археологич. съезда); вторично на немецком языке издано в 1914.

554. Марр Н.Я. Яфетический сборник. I. С. 47-52; Книжные легенды об основании Киева на Руси и Хуара в Армении (Изв. Росс. Академии ист. материальной культуры. III. С. 257-287.)

555. Брим. Происхождение термина Русь («Россия и Запад». I. Пг., 1923).

(обратно)


XV

Нужно еще лишь упомянуть, что указанный факт сходства русского имени с топографическими и этнографическими терминами Южной России и Кавказа вызвал и несколько уже совсем «оригинальных» гипотез, в которых историческая мотивировка заменяется свободным полетом фантазии их авторов, а лингвистические затруднения легко преодолеваются с помощью рискованнейшей филологической эквилибристики.

Недавно появилась «франко-тюркская теория» Фрицлера. Варягов он считает франками (Varang = Frjang), которые являлись в Россию в качестве торговцев или наемников. Но до их прихода на юге России владело племя русь. Возрождая заброшенную гипотезу Эверса, Фрицлер полагает, что русь была тюркским народом, с древнейшего времени обитавшим в черноморских степях и передавшим свое имя подчиненным славянам. Этот народ, прародина которого находилась в Закавказье около рек Куры и Аракса (по Иосиппону), упомянут пророком Иезекиилем под именем «рош». Это тот народ гигантов, который, по словам Корана, живет около реки ер-Рас (Араке). О нем говорит Захир ед-Дин, якобы он находился под властью Хосроя Нуширвана 1-го (532-579). Он боролся с арабами в 642 году, как свидетельствует Табари. К нему относятся рассказы Феофана о ρούσια χελάνδια 773-го года и Бертинских анналов о Rhos 839-го. Он нападал на Сурож и Амастриду в начале IX-го века, осаждал Константинополь в 852 (!), 860 и 865 (!) годах. Тюркское происхождение этой руси явствует из того, что летопись определенно свидетельствует о подчинении славян тюркам (хазарам) до конца IX-го века, а окончательно доказывается филологическим фактом полного сходства фонетики русского языка с тюркской фонетикой (!)[556].

Здесь можно упомянуть и гипотезу гебраиста Бараца. Он доказывает, что в глубокой древности началось выселение евреев в Южную Россию - от времени Иисуса Навина, который выгнал на север население Ханаана. Последующие переселения (в особенности после разорения храма) увеличили их число. Одна часть этих беглецов остановилась в Южной России, где слилась с автохтонными славянами и создала особое народное единство, которое по многочисленности, воинственности и культурности получило первое место среди окружающих племен. Имя они получили по своему предводителю. У вавилонских евреев эксиларх носит имя реш-гелута (по халдейскому выговору), или рош-гола (по еврейскому выговору), что значит «князь изгнанников». В греческом языке рош было изменено в рос. Г в слове гола по законам великорусского наречия перешло в к. Перестановка сг в кс (рос-гола в рок-сола) произошло под влиянием греческого ξ или латинского х. Наконец, к сему присоединилось окончание -ане = славянский суффикс, означающий принадлежность к какому-нибудь народу или обществу. Так из рош-гола образовался термин роксалане. По персидскому способу произношения, перенесенному в Россию через Хазарию, рош выговаривалось как роуш, что у славян могло переходить и в рось и в русь. «Русские имена» упомянутые в договорах - не скандинавского происхождения, а куманские, литовские и хазаро-еврейские. Летописное сказание о начале Руси оказывается заимствованным из письменных памятников еврейской литературы[557].


Занятна попытка Рудановского с помощью арабского языка привести варягов в лингвистическую связь с орангутангами. По его мнению, термин варяг-варанг является сочетанием существительного варан-воин с неопределенным членом. Варанг означает «воин некий» = «un guerier». От арабов это выражение перешло к покоренным ими в XIV веке малайцам в значении человека: оран = варан. Отсюда орангутан значит «человек родины», «земляк». Из арабского же языка толкуются и «русские имена» порогов и дружинников. Порог Βαρουφόρος оказывается, например, «бросающимся скакуном», Рюрик - «громоздким субъектом», Игорь - «носителем горя», Шихберн - «начальником красавиц» и т. д.[558]

Недавно вышла книга Бескида, доказывающего исконную древность карпатской славяно-руси чрезвычайно рискованными лингвистическими доводами, включительно до объяснения имени Каринтии как славянской Горатыни, Карпат - как «коропавых» - горбатых, щелистых гор и провозглашения имени Арпада за славянское выражение «горе поднятый»[559].

Сюда можно отнести и гипотезу Янушевского, старающегося оживить древнюю легенду о Чехе, Лехе и Русе, трех братьях, выселившихся с Балканского полуострова, причем Русь была основана этим Русом из хорватской Крапины, подобно тому, как Рим - выселенцами из Трои[560].

Наконец, совсем недавно появилась еще и теория кельтского происхождения руси. Ее автор Шелухин, по следам французского писателя XVII века Шаррона, видит предков киевской руси в кельтском племени Rutheni, которое в эпоху Цезаря жило на р. Роне, и государство которых в Провансе называлось Ruthena civitas. В V-м веке во время переселения народов они перешли в альпийскую провинцию Норик и на побережье Адриатического моря, где прожили около 150-200 лет, мешаясь там с кельтами и славянами. В VII веке они ушли отсюда по двум направлениям. Первая волна - в Чехию, Словакию и Галичину, получившую от них свое имя (= земля галлов). Вторая - по нижнему Дунаю и черноморскими степями на Таманский полуостров. Так как в этой таманской группе кельты преобладали, то она сохранила их имя Rutheni-Русины-Рус-Русь. Насчитывая около 100 000 жителей, Таманская Русь имела большое политическое значение на Черноморьи; нападала на Сурож; служила в Греции и Хазарии. В IX-м столетии эти руссы проникли в Киев, к полянам, с которыми слились и образовали государство Русь, расширившее свою власть на север до Новгорода. Финское имя Ruotsi для обозначения Швеции образовалось потому, что шведы ходили в Русь, в Киев, подобно тому как у нас гречниками назывались купцы, ездившие в Грецию. Доказательство кельтского происхождения руси Шелухин видит в чрезвычайном сходстве черт быта, права и языческих верований «украинцев» и кельтов. Все доводы норманской школы не заслуживают никакого внимания, так как эта школа была в России прислужницей политического режима (!). Для решения филологической стороны вопроса знакомство с лингвистикой является излишним, так как для этого вполне достаточно здравого смысла (!).


Естественно, что, присоединив к этим методологическим принципам требование не особенно считаться с историей (например, в вопросе о направлении, по которому шло переселение народов), совсем не трудно «звернути питания про похождения Кшвсько! Руси в тот бiк, в який ще нixto не звертався» (стр. 119)[561].


Примечания:

556. Fritrzier Dr. Das russische Reich - eine Gründung der Franken. Marburg, 1923.

557. Барац. Критико-сравнительный анализ договоров Руси с Византией. Киев, 1910; Происхождение летописного сказания о начале Руси. Киев, 1913; О составителях Повести временных лет... Берлин, 1924.

558. Рудановский В. Две заметки по вопросам русского языковедения. - СПб., 1911.

559. Д-р Бескид Н.А. Карпаторусская древность. - Ужгород, 1928.

560. Янушевский. Откуда происходит славянское племя Русь. Историческое исследование. - Вильно, 1923.

561. Шелухин Сергій. Звідкіля походить Русь. Теорія кельтського походження Київської Руси з Франції. - Прага, 1929.

(обратно)


XVI

Резюмируя обзор истории варяжского вопроса, можно было бы по старому правилу разверстать все описанные теории в две главные группы: норманскую и антинорманскую.

Представители первого направления сходятся в вопросе о скандинавском происхождении руси, но расходятся:


1. В вопросе о древнейшей родине руси:

а) большинство норманистов признают летописную традицию истинной и ищут родину призванной руси в приморской шведской области Упланде;

б) другие полагают, что русь - норманское племя, которое задолго до 860 года переселилось на южный берег Ладожского озера и отсюда было позвано славянами;

в) третьи примыкают ко вторым, но местом первоначального поселения норманнов в Восточной Европе считают берега Немана или Западной Двины;

г) четвертый помещали первых норманских пришельцев на среднюю Волгу;

д) пятые предполагали, что Рюрик и его братья были потомками скандинавов, которые задержались на континенте после переселения их родичей на Скандинавский полуостров;

с) шестые утверждают, что норманны являлись в Восточной Европе в несколько приемов, как отдельные колонизационные валы, в разное время и из разных краев;

ж) седьмые рассматривают появление норманнов в России как длительный и широкий процесс норманской колонизации, распространявшейся из Скандинавии по всей Восточной Европе ее речными путями.


2. В вопросе о способе основания русского государства:

а) одни верят в призвание;

б) другие считают руссов завоевателями славянских племен.


3. В вопросе о хронологии:

а) одни верят летописи;

б) другие предполагают более раннее время появления руси в Восточной Европе.


4. И, наконец, расходятся в лингвистическом толковании имен «русь» и «варяги».

Много больше несогласий существует между антинорманистами:

1. Одни, отвергая вообще всякую историческую ценность летописной традиции, считают русь автохтонным славянским народом южной России;

2. Другие точно также считают русь славянами, но, уважая авторитет летописца, допускают возможность призвания и под призванными варягами разумеют балтийских славян;

3. Третьи видят в руси финнов с Волги;

4. Четвертые - финнов из Финляндии;

5. Пятые выводят русское имя от литовцев;

6. Шестые - от мадьяр;

7. Седьмые - от хазар;

8. Восьмые - от готов;

9. Девятые - от грузин;

10. Десятые - от иранцев;

11. Одиннадцатые - от яфетидов;

12. Двенадцатые - от какого-то неизвестного племени;

13. Тринадцатые - от кельтов;

14. Четырнадцатые - от евреев.


И вполне возможно, что вскоре нам придется читать о происхождении руси с острова Родоса, из Родезии, или, может быть, и с Соломоновых островов.

Как особую теорию можно было бы поместить мнение, что русь - это ни народ, ни княжеский род, а дружина, составленная из людей, которые волей или неволей оставили свою родину и были вынуждены искать счастья на морях или в землях чуждых, и, наконец, гипотезу, соединяющую это мнение с догадкой, что корни русского имени нужно искать не в одной, а в нескольких областях.

Однако мне представляется, что старое, традиционное разделение исследователей варяжского вопроса на норманистов и антинорманистов не может считаться удовлетворительным в наше время. Эти термины, понятные при Миллере и Тредьяковском, весьма неудобны для охарактеризования большинства теперешних исследователей. Так, ультранорманизм шлецеровского типа давно уже сделался одним из прошлых моментов в истории вопроса, с тех пор, как вопрос о начале русского государства стал изучаться в связи с историей русской территории и с историей русской культуры. Совершенно так же немыслим теперь и чистый антинорманизм, безусловно отрицающий всякое участие норманнов в образовании русского государства. И чем дальше, тем все более и более стушевываются резкие границы между отдельными гипотезами и направлениями, все ярче обрисовываются связующие нити между удаленнейшими друг от друга теориями, все труднее становится подыскивать для новых исследований подходящие ярлычки с точной нормировкой класса, рода, семейства и вида. Да позволено мне будет сравнить изучение варяго-русской проблемы с увлекавшим нас в детские годы мотивом - исканием волшебного замка в дремучем лесу. С разных сторон врубились в заколдованную чащу витязи науки... Одни - как Эверс, Щеглов, Барац - заблудились в кустарнике на опушке. Другие - Ломоносов, Гедеонов, Ламанский, - начав прорубать широкую дорогу, не дошли до таинственной середины дубравы. Третьи - Байер, Шлецер, М. Погодин, Томсен, - найдя верные, но узкие тропинки и издали увидев туманные очертания замка, посчитали себя достигшими цели и, слепо держась своей тропинки, свысока подсмеивались над другими искателями, рассказывавшими им о невиданных лесных тайнах на других дорожках. Неутомимый работник Куник, выкорчевав путь до самой стены и не найдя входа в замок, снова начинает ту же работу с другого, потом с третьего места... Но ни одна из этих работ не погибла без пользы. В каждой найдем зерно истины: или новый материал, или новый метод, или новое освещение, указание, предостережение, примечание... И теперь, хоть и не обходится иногда без горячности и неосмотрительных прорывов в трясинные участки, где исследователи со своими гипотезами бесславно и безвозвратно гибнут, - от расчищенного поля идет систематическая, планомерная работа. Не теряя из вида соседей, пользуясь всем опытом смелых предшественников, со всех сторон двигаются исследователи в глубь таинственной чащи. Дифференциация вопроса и, если можно так выразиться, микроскопический анализ всех его деталей свидетельствуют, что, может быть, уже недалеко то время, когда варяжский вопрос получит свое окончательное решение. Но кажется, что уже и теперь можно определить главные результаты, выкристаллизовавшиеся в течение двухсотлетней работы русской исторической науки над этой проблемой. Такими мне представляются следующие положения.


1. Нельзя отрицать норманское происхождение руси. Доказательствами этого постулата являются:


Прочная древняя традиция о варяжском происхождении основателей русского государства.

Тот неоспоримый лингвистический факт, что финны и теперь еще называют славян их древним именем венедов (venäjä, vene, veneä), а шведов русью (Ruotsi).

Прямые свидетельства древних источников, называющих руссов норманнами (Бертинские анналы, Иоан Диакон, Лиутпранд, Симеон Логофет, зовущий руссов франками, под которыми разумеет вообще германцев). [10]*

Лингвистический анализ личных и местных имен, названных в источниках X века русскими в противоположность славянским названиям, убеждающий в скандинавском происхождении этих «русских» имен (пороги у Константина Порфирородного и послы в русско-византийских договорах).

Свидетельства современников, которые хотя и не называют русь норманнами, но различают руссов от славян и описывают русские обычаи таким образом, что они, сильно отличаясь от славянских, очень напоминают скандинавские (главным образом восточные источники). [11]*

Оживленнейшие связи, существовавшие в IX-XI-м веках между Россией и Скандинавскими землями.

Археологические остатки, доказывающие факт норманской колонизации в Восточной Европе.

Следы скандинавского влияния в русской культуре (в языке, в праве, языческой религии, орнаментике).


2. Основание русского государства Рюриком в Новгороде нужно считать одним из эпизодов в широким процессе норманской колонизации на востоке.


Постулат этот доказывают:

Археологические данные, указывающие на существование в Восточной Европе целого ряда норманских центров.

Топографические имена скандинавского происхождения.

Свидетельства источников о существовании таких отдельных норманских государств на территории Восточной Европы.

Одним из таких норманских княжеств было и Новгородское княжество Рюрика. Пока оно охватывало лишь Новгородскую область, роль его в жизни восточных славян не была значительнее, чем роль других подобных княжеств в Апуле, Полоцке или Изборске. Лишь когда завоеванием Смоленска и Киева новгородская варяжская группа получила в свои руки весь путь по Днепру и Волхову от Черного до Балтийского моря и, оттеснив хазар от Днепра к востоку, открыла путь из варяг в греки, - она стала важнейшим фактором в политической и экономической жизни всех славянских племен, рассеянных в бассейнах упомянутых рек.


3. Влияние скандинавской культуры на славян не было велико. Причинами этого, по предположению Сыромятникова, нужно считать следующее.


С колонизаторской точки зрения варяги были очень слабы, так как в их отрядах не было женщин. Дети, происшедшие от браков норманнов с славянскими женщинами, должны были чрезвычайно быстро ассимилироваться с окружающей славянской средой. [12]*

Вторая причина заключается в том, что скандинавская культура данной эпохи не была более развитой, чем культура восточных славян. Исследования Забелина, Самоквасова, Антоновича, Кондакова в области материальной культуры; Раковецкого, Ланге, Собестианского, Леонтовича, Тарановского в области права; Артемьева, Гедеонова, Срезневского, С. Бугге, Норрена, Сыромятникова в области языка - показали, что славяне приняли весьма мало элементов скандинавской культуры и, наоборот, сами многое передали скандинавам. Преимущество скандинавов перед славянами, по замечанию Сыромятникова, состояло в том, что они в тяжелых жизненных условиях создали физически мощный народ, бесстрашный в далеких морских экспедициях и непобедимый на поле битвы. Как номады арабы в культурных средиземноморских землях, как франки в среде романизованных галлов, как болгары между балканскими славянами, задолго до прихода болгар подпавшими под культурное воздействие Византии, так и норманны в России не были культурно сильнейшими в сравнении с аборигенами-славянами, которые на широком пространстве Восточной Европы ранее скандинавов вошли в соприкосновение с центром цивилизации - Царьградом, черноморскими греческими городами, а может быть, и с Персией и арабами. Роль варягов в России была прежде всего политической, и влияние их, по-видимому, ограничилось тем, что они: 1) дали толчок к образованию русского государства, выполнив внешнее объединение разбросанных славянских племен; 2) своими военными и торговыми предприятиями сблизив восточных славян с Византией и содействуя распространению христианства, создали почву для подготовки внутреннего объединения «свято-русской земли» и 3) передали славянам имя руси.


4. Происхождение терминов «русь» и «варяг» нельзя еще считать окончательно выясненным.


Несклоняемость греческой формы οί' Ρώς отсутствие звука д, если греческая форма произошла непосредственно из скандинавской; отношение русского имени к топографическим и этнографическим именам Южной России; двойственность термина Русь-Россия; исходная форма термина варяг; время образования русской, византийской и норвежской форм, и другие невыясненные стороны вопроса нуждаются еще в новых исследованиях.


Фомин В.В. Комментарии ответственного редактора к монографии В.А.Мошина «Варяго-русский вопрос»

1. То есть Первой мировой войны.


2. Видный ученый-славист Владимир Алексеевич Мошин (1894-1987) с 1921 г. проживал в Югославии. Преподавая в 1921-1932 гг. историю в гимназии маленького провинциального городка Коиривница, работал над историографией варяго-русского вопроса. Как признавался Мошин в письмах историку А.В.Флоровскому 1926-1929 гг., что этим вопросом он «довольно давно начал интересоваться» и что его «несовершенный обзор не будет бесполезным, т. к. уже многое забылось, беспрестанно люди ломятся в открытую дверь, доказывая то, что уже давно доказано, или, наоборот, старыми средствами стараются доказать уже давно опровергнутые теории. Люди, занимающиеся вопросом, часто не только не знакомы с противными суждениями, но часто не знают и представителей своей теории»[1]. Эти слова не менее актуально звучат и в наше время.


3. Иное название древнейшей нашей летописи Повести временных лет.


4. Приведенная Мошиным цитата имеет свою предысторию и совершенно иной смысл. 16 июля 1611 г. шведы взяли Новгород и навязали его жителям договор, по которому они, признав шведского короля Карла IX своим покровителем, просили кого-нибудь из его сыновей, «принца Густава Адольфа или принца Карла Филиппа, и с его наследниками мужескаго пола, в цари и вел. князья владимирские и московские...», и обещали, как им дальше диктовали захватчики, «отправить в скорейшем времени к державнейшему королю полномочных послов для постановлений с ним и сыном его о важнейших делах обоих государств...»[2]. Такое посольство в начале 1612 г. последовало в Швецию. И в его «приговоре» (от 25 декабря 1611 г.) говорилось, «чтобы он государь пожаловал, дал из дву сынов своих королевичей князя Густава Адолфа или князя Карла Филиппа... а прежние государи наши и корень их царьской от их же варежского княженья, от Рюрика и до великого государя... Федора Ивановича всеа Руси, был»[3].


Этот «приговор» был опубликован в 1846 г. Уже на следующий год П.С.Савельев растолковал фразу, что «прежние государи наши и корень их царьской от их же варежского княженья, от Рюрика», в норманистском духе: наши памятники, по его заверению, «до позднейшего времени на своем книжном языке продолжали называть шведов варягами». В 1851 году С.М.Соловьев увидел в ней «мнение о скандинавском происхождении варягов-руси... это мнение древнейшее, древнейшее в науке, древнейшее в народе», а Г.А.Замятин в 1913 г. - одно из объяснений того, почему новгородцы обратились именно к шведскому королю: «Очевидно в вопросе о происхождении первых русских князей новгородцы были, выражаясь языком XIX века, норманистами». В 1995 г. финский историк А.Латвакангас цитатой из «приговора» доказывал шведское начало династии Рюриковичей. Как делился своими соображениями в 1997 и 2009 гг. Г.М.Коваленко по поводу выделенных слов «приговора», «одним из аргументов в пользу шведского кандидата было его родство с пресекшимся царским родом». В 2001 г. В.Я.Петрухин обнаружил в них прямую отсылку «к легенде о призвании варягов»[4].


Но термин «варяжский» «приговора» новгородскому посольству не несет в себе никакой этнической нагрузки, в связи с чем и был приложен к шведам лишь как к части западноевропейского, «варяжского» мира. О его бытовании в России именно в широком значении говорил в начале XVII в. швед П.Петрей, в 1601-1605 гг. служивший наемником в России и отметивший в своей «Истории о великом княжестве Московском» (1614-1615), что «русские называют варягами народы, соседние Балтийскому морю, например, шведов, финнов, ливонцев, куронов, пруссов, кашубов, поморян и вендов, а Балтийское море зовут Варяжским», т. е. наши предки называли варягами абсолютно не связанных между собой но крови германцев, финнов, куршей, славян Южной Балтики и какие-то еще, не упомянутые этим автором европейские народы. Исходя из той же традиции, что бытовала в России и которую зафиксировал Петрей, Ю. Крижанич в 60-х гг. XVII в. относил к варягам восточноприбалтийские народы («от варягов, илити чудов, литовского языка народов... варяжеский литовский язык...»)[5].


И очень глубоко заблуждается Коваленко, считая, что фраза «прежние государи наши и корень их царьской от их же варежского княженья, от Рюрика» якобы свидетельствуют в пользу родства Карла IX и его детей с пресекшейся русской династией. Ошибается потому, что, а этот факт довольно хорошо известен, династия Ваз, воссевшая на шведском престоле в 1523 г. (Густав I) и к которой принадлежал Карл IX, не имела никакого отношения ни к Рюриковичам, ни к древним правителям Швеции, т. к. ее начало, констатировал в 1884 г. Г.В. Форстен, связано с именем Нильса Кеттильссона (1371). Хотя, как далее отмечал этот ученый, в Швеции с приходом к власти дома Ваз появились утверждения о его родстве либо с Эриком Святым, погибшим около 1160 г., либо с Стенкилем II, правившем с 1054 г. Но в этих, как и в других попытках искусственно привязать новую династию к древним королям Швеции никогда не звучало имя Олофа (Олафа) Скётконунга (Шётконунга), отца Ингигерды, в которой принято видеть супругу Ярослава Мудрого.

Свою липовую древность династия Ваз адресовала Ивану Грозному, не признававшему ее представителей, по причине их избрания на королевство и весьма ограниченности их власти, равными себе, следовательно, равенство России и Швеции. А такая ситуация, резко снижавшая международный престиж Швеции и ее правителей, заставляла последних - Густава I, Эрика XIV (1560-1568) и Юхана III (1568-1592) - долгое время просить, зачастую очень унизительно, русского царя проявлять в их адрес подобающее королям отношение. И насколько велико было их желание стать равными русскому монарху, видно из того факта, что Эрик XIV обещал выдать ему жену своего сводного брата (и будущего короля) Юхана, герцога Финляндского, младшую сестру польского короля Екатерину Ягеллонку (16 февраля 1567 г. в Александровской слободе был подписан договор, по первой статье которого Швеция обязывалась передать Екатерину России)[6].


Саму же терминологию памятников тех лет надо воспринимать с очень большой осторожностью и без прямолинейности, иначе все смешается в истории. Так, начиная со второй половины XV в. многие летописи говорят о выходе варяжских князей - Рюрика с братьями - «от немец» или «из немец»: «избрашася от немець 3 брата с роды своими, и пояша с собою дружину многу», «приведоша новгородстии людие князя от немець, именем Рюрика», «пръвый князь на Руской земле Рурикь, пришед из немец» и т. д.[7] То, что термин «немцы» в данном случае абсолютно лишен этнической атрибуции, показывает латинский перевод «Родословия великих князей русских», изданного в 1576 г. в Кельне (под названием «Краткая генеалогия великих князей Московских, извлеченная из их собственных рукописных летописей») для ознакомления с ним западноевропейцев, где читается, что «приде на Русь из немец, из прус, муж честен от рода римска царя Августа кесаря, имя ему князь Рюрик»[8]. Понятно, что русские той поры не считали Рюрика одновременно и немцем, и пруссом, и римлянином, и что его немецко-прусско-римское обрамление не является этническим индикатором, а указывает лишь на выход варяжского князя из пределов Западной Европы, но не на его принадлежность к какому-то конкретному народу. И шведы, разумеется, не принадлежали к собственно римлянам, хотя под 1263 г. в Лаврентьевской летописи читается первая редакция «Жития Александра Невского», где в рассказе о битве на Неве шведский король представлен как «король части Римьское», а его многоплеменное войско названо «римляны»[9], т. е. католиками.


5. Мошин ошибается, т. к. швед П. Петрей, в годы Смуты впервые в историографии сказавший о шведском происхождении русских варягов и умерший в 1622 г., никак не мог «следовать» за Байером. Это Байер шел за ним, повторяя и развивая идеи Петрея и других шведских авторов XVII века.


6. В 1774 г. шведский ученый Ю. Тунманн, констатируя, что шведы никогда не именовали себя русами, вопреки этому факту выводил из финского названия Швеции Ruotsi форму «русь», уверяя, что шведов восточные славяне стали именовать «русью» посредством финнов, т. к. у славян, отдаленных от моря, якобы были затруднительны отношения со шведами, в связи с чем их настоящее имя не скоро сделалось им известным. А.Л.Шлецер считал, что из названия Рослаген образовались финское «Ruotsi» и славянская «Русь» и что из этого прибрежного округа вышли варяги-русь, давшие славянам свое имя. Все эти «открытия», приписываемые Тунманну и Шлецеру, принадлежат шведским сочинителям XVII в. Так, Ю. Буре (ум. 1652) выводил финское слово ruotsolainen - «швед» - от древних названий Рослагена Rohden и Rodhzlagen, а ИЛ.Локцений (ум. 1677) переименовал гребцов и корабельщиков Рослагена в роксолан, т. е. русских[10].


7. Хаканами русских «царей» называют арабские источники: Ибн Русте в 903-913 гг. и безымянный автор в «Пределах мира» в 982/983 годах. «Каганами» именовал в середине XI в. митрополит Иларион Владимира Святославича и его сына Ярослава Мудрого. «Коганом» величает Игоря Рюриковича «Слово о полку Игореве»[11].


8. Вероятно, что в данном случае ошибочно указано не то столетие. В 1929 г. Мошин на первом съезде славянских филологов в Праге напомнил вывод Г. А. Розенкампфа (20-30-е гг. XIX в.), «что слово rodhsin - гребцы даже в XVIII веке имело значение профессии и никогда не употреблялось в значении племенного термина, который мог бы вызвать образование финского и русского термина Ruotsi - Русь»[12].


9. О «Великой Швеции» Снорри Стурлусона см. в разделе «Клейн как специалист по творчеству Ломоносова и варяго-русскому вопросу» в публикуемой в настоящем сборнике монографии: Фомин В.В. Ломоносовофобия российских норманистов.


10. О Вертинских анналах см. в названном в 9 комментарии разделе монографии В.В.Фомина.

В «Венецианской хронике» Иоанна Диакона, написанной на рубеже X-XI вв., говорится, что в 860 г. «народ норманнов на трехстах шестидесяти кораблях осмелился приблизиться к Константинополю» («они дерзко опустошили окрестности, перебив там большое множество народу, и так с триумфом возвратились восвояси»), Но термин «норманны», т.е. «северные люди», в то время имел не этническое, а территориально-географическое значение - люди, живущие севернее. Как специально разъяснял кремонский епископ Лиутпранд (ум. 971/72), дважды - в 949 и 968 гг. - бывший послом в Константинополе: «Ближе к северу обитает некий народ, который греки по внешнему виду называют русиями, мы же по местонахождению именуем норманнами. Ведь на немецком языке nord означает север, a man - человек; поэтому-то северных людей и можно назвать норманнами».


Далее автор, сообщив, что «королем этого народа был некто Игорь», рассказывает о походе киевского князя Игоря на Константинополь в 941 г. и его разгроме. С.А. Гедеонов абсолютно правомерно отмечал, что Лиутпранд сочинял свой труд «Воздаяние» во Франкфурте-на-Майне и что ему хорошо были известны те норманны, которых он описывает разорителями Кельна, Ахена, Триера, в связи с чем и «не мог полагать их между венгров, печенегов и хазар, не считать Игоря владыкой всех норманнов вообще»[13].

Название руси «франками» («из рода франков») читается в двух византийских хрониках середины X в.: хронике Продолжателя Феофана и Хронике Симеона Логофета (двух ее редакций) - Хронике Георгия Амартола по Ватиканскому списку и Хронике Псевдо-Симеона. В 2008-2009 гг. норманист А.А. Горский показал, что «никакого отношения к германоязычию и вообще к языковой принадлежности определение "франки"... не имело. Оно носило территориально-политический характер: франками называли жителей земель, подвластных Карлу Великому». Но его вывод, что «информация о франкском происхождении, по-видимому, исходила от русской стороны и была связана с политическими амбициями княгини Ольги», не может быть принят в силу своей явной искусственности. По мнению Горского, княгиня Ольга «вынашивала план брака» сына Святослава с византийской принцессой. А в связи с тем, что в Византии разрешались браки только с франками («ради древней славы тех краев и благородства их родов»), то тезис о франкском происхождении руси, т.е. знати, русских князей, «должен был подкрепить эти притязания». Ну, а дальше следует другой вывод такого же качества, что и первый: русский князь Рюрик есть Рёрик Фрисландский, т. к. последний ориентировался на Франкскую державу и был связан вассальными отношениями с франкскими императорами. По причине чего он «и его окружение могли быть определены как "франки" в широком смысле этого понятия, принятом в Византии (обитатели государств, управляемых Каролингами)», а их потомки «могли в середине X века заявить об этом с полным основанием»[14].

Объяснение наименование руси франками вообще-то лежит на поверхности. В русском переводе Хроники Амартола, сделанном в XI в., в рассказе о нападения руси на Константинополь в 941 г. отмечено, что «приплоу роусь на Констянтинь град лодиами... от рода вяряжеска соущим», но в подлиннике русь выводится «из рода франков» (yevouc; тсov (ppayYWv). В статье Хроники под 744 г., где речь идет о событиях не русских, а западноевропейских, «франки» переведены как «немцы» («под властью Немечскою приим с всею Италиею...»)[15]. Как известно, франками в Византии именовали всех западноевропейцев. Поэтому, византийцы, зная о выходе руси из пределов Западной Европы, естественно относили ее к «роду франков». Русский же переводчик произвел замену непонятного для своих соотечественников слова «франки» на адекватный ему по смыслу термин «варяги», которым на Руси уже в XI в. именовали определенную часть западноевропейского мира.


11. В данном случае Мошин продемонстрировал простенький, но основополагающий принцип «доказательной базы» норманистов: «очень напоминают скандинавские». Ничего такого исторические памятники - в том числе восточные - не напоминают. Как справедливо заметил в 1877 г. норманист В.Томсен, говоря об арабских источниках и констатируя их неконкретность, что, «однако, как бы ни были интересны эти различные повествования о руси, они проливают мало света на вопрос о национальности руси». По причине чего, заключал ученый, «любая теория происхождения руси может находить себе кажущуюся опору в сочинениях восточных писателей. При этих условиях следует пользоваться этими сочинениями с большою осторожностью». Но это предостережение датского слависта было скоро забыто. И в 1908 г. Ф.Ф. Вестберг уже все восточные известия о русах связал, как это делалось в первой половине XIX в., с «норманской вольницей» и Скандинавией[16].

Из современных норманистов один, видимо, А.Н. Кирпичников не так категоричен. Подчеркивая, что в источниках, в том числе восточных, «вместе со славянами обычно упоминаются русы. Их уверенное соотнесение со скандинавами безоговорочно принять нельзя», он предложил понимать под ними особую группу торговцев, в которой могли быть представители разных этносов: скандинавы, славяне, возможно, финны[17].


12. Ассимиляция скандинавов в восточнославянском обществе - одна из самых постоянных тем в рассуждениях сторонников норманской теории, т. к. она позволяет закрывать разговор об отсутствии каких-либо следов норманнов в жизни древнерусского общества, в которой отразилось участие многих народов, но только не скандинавов.

Так, А.Л. Шлецер говорил, что на Руси «победители и побежденные скоро смешались друг с другом...». Н.М. Карамзин сделал из этого тезиса понятную бытовую зарисовку: «Скандинавы приходили в Россию большею частию без семейств, и женились на славянках; дети, воспитываемые матерями, должны были знать лучше язык их, нежели отцевский, которому надлежало совсем исчезнуть в третьем или четвертом колене».

С.М.Соловьев еще более ускорил процесс «ассимиляции» норманнов на Руси: «Многие из них... женились на славянках, дети их были уже полуварягами только, внуки - совершенно славянами»[18].

Огромное значение тому же кабинетному тезису придавал Мошин. И в других работах он подчеркивал, не находя следов влияния скандинавов в русской культуре, что «нужно все время иметь в виду, что влияние это было ограничено лишь княжеским двором и ближайшей к нему средой, причем и там его вскоре не стало под влиянием ассимиляционной силы славянского племени». При этом совершенно не задумываясь над тем, как согласовать эти утверждения со своими же словами, что археология открыла остатки целого ряда скандинавских поселений, «рассеянных по территории России вблизи ее великих речных путей», что остатки скандинавских поселений IX-X вв. «густой сетью покрывают целый край к югу от Ладожского озера... до Ильменя», что к югу от него «целая область кишит скандинавскими поселениями, рассеянным по всем важнейшим водным путям, идущим от Ильменя». А. Стендер-Петерсен также считал, что скандинавы в короткое время растворились в славянах, что привело к образованию национального единства. И советские исследователи не сомневались, что норманны, объяснял, например, И.П. Шаскольский, «очень быстро» ославянились, слившись с местным населением». Сегодняшние активные норманисты Е.А.Мельникова и В.Я.Петрухин в 1985 г. утверждали, что в середине - второй половине X в. произошла «быстрая» ассимиляция норманнов в славянской среде[19].

Все приведенное - прямое признание отсутствия в нашей истории мифических норманнов. Норманская школа, верно сказал С.А.Гедеонов в 60-х гг. XIX в., «принимая быстрое поглощение скандинавского элемента скандинавским... должна вслед за тем отказаться от всего, что до сих пор составляло ее мнимую силу», и «теряет свои (по-видимому) надежнейшие точки опоры»[20].


Примечания:

1. Аксенова Е.П. Из переписки В.А.Мошина и А.В.Флоровского // Русь и южные славяне. Сборник статей к 100-летию со дня рождения В.А.Мошина (1894-1987). - СПб., 1998. С. 134-135.

2. СГГД. Ч. 2. - М., 1819. С. 554-555, 557.

3. ДАИ. Т. 1. - СПб., 1846. С. 284.

4. Савельев П.С. Мухаммеданская нумизматика в отношении к русской истории. - СПб., 1847. С. CLXX; Соловьев СМ. История России с древнейших времен. Кн. 1. Т. 1- 2. - М., 1993. С. 86, прим. 143 к т. 1; Замятин Г.Л. К вопросу об избрании Карла Филиппа на русский престол (1611-1616 гг.). - Юрьев, 1913. С. 23; Latvakangas A. Riksgrundar- na. Varjagproblemet i Sverige fran runinskrifter till enhetlig historisk tolkning. - Turku, 1995. S. 131, not. 4; Коваленко Г.М. Ошибка претендента // «Родина», 1997, № 10. С. 44; его же. «Знаменит своей историей» // там же, 2009. № 9. С. 30; Петрухин В.Я. Легенда о призвании варягов в средневековой книжности и дипломатии // Норна у источника Судьбы / Под ред. Т.Н.Джаксон. Сб. статей в честь Е.А.Мельниковой. - М., 2001. С. 300.

5. Петрей П. История о великом княжестве Московском. - М., 1867. С. 90; Крижанич Ю. Экономические и политические его взгляды. - СПб., 1914. С. 109. См. об этом подробно: Фомин В.В. Варяги и варяжская русь: К итогам дискуссии по варяжскому вопросу. - М., 2005. С. 24-33.

6. Форстен Г.В. Борьба из-за господства на Балтийском море в XV и XVI столетиях. - СПб., 1884. Прим. 2 на с. 256, прим. 1 на с. 257; Фомин В.В. Варяги в переписке Ивана Грозного с шведским королем Юханом III // ОИ, 2004, № 5. С. 121-133; его же. Иван Грозный о варягах Ярослава Мудрого // Сб. РИО. Т. 10 (158). Россия и Крым. - М., 2006. С. 399-418.

7. ПСРЛ. Т. V. Вып. 1. С. 88; то же. Т. IV. Ч. 1. Вып. 1. С. 11; то же. Т. IV. Ч. 2. Вып. 1. С. 11; то же. Т. 9. С. 9; то же. Т. 15. Стб. 13, 29-30, 142; то же. Т. 33. С. 13; Псковские летописи. Вып. 1. - М., Л., 1941. С. 8; то же. Вып. 2. - М., 1955. С. 73.

8. Цит. по: Жданов И.Н. Русский былевой эпос. Исследования и материалы. - СПб., 1895. С. 115.

9. ЛЛ. С. 454-456.

10. Thunmann J. Untersuchungen iiber die Geschichte der ostlichen europaischen Volker. Theil 1. - Leipzig, 1774. S. 374-377; Шлецер АЛ Нестор. 4.1. - СПб., 1809. С. 317, 327- 328; Фомин В.В. Начальная история Руси. - М., 2008. С. 78.

11. Митрополит Иларион. Слово о законе и благодати // Альманах библиофила. Вып. 26. - М., 1989. С. 178, 194; Слово о полку Игореве. Древнерусский текст и переводы. - М., 1981. С. 105; Хрестоматия по истории России с древнейших времен до 1618 г. / Под ред. А.Г. Кузьмина, С.В.Перевезенцева. - М., 2004. С. 115, 120.

12. Мошин В.А. Главные направления в изучении варяжского вопроса за последние годы // Sbornik praci I sjezdu slovankych filologu v Praze 1929. Svarek II. - Praha, 1931. C. 618.

13. Хрестоматия по истории России с древнейших времен до 1618 г. С. 224-226; Гедеонов СЛ. Варяги и Русь. В 2-х частях / Автор предисловия, комментариев, биографического очерка В.В.Фомин. - М., 2004. С. 360.

14. Горский АЛ. Русь «от рода франков» // ДР, 2008, № 2 (32). С. 55-59; его же. К спорам по «варяжскому вопросу» // РИ, 2009, № 4. С. 173; его же. Начало Руси: славяноваряжская дилемма? // «Родина», 2009, № 9. С. 17.

15. Истрин В.М. Хроника Георгия Амартола. Т. I. - Пг., 1920. С. 472, 567; то же. Т. II. - Пг., 1922. С. 289-290.

16. Томсен В. Начало Русского государства. - М., 1891. С. 35; Вестберг Ф.Ф. К анализу восточных источников о Восточной Европе // ЖМНП. Новая серия. Ч. 13. № 2. - СПб., 1908. С. 364-412; Ч. 14. № 3. - СПб., 1908. С. 1-52.

17. Кирпичников А.Н. Великий Волжский путь, его историческое и международное значение // Великий Волжский путь. Материалы Круглого стола «Великий Волжский путь» и Международного научного семинара «Историко-культурное наследие Великого волжского пути». Казань, 28-29 августа 2000 г. - Казань, 2001. С. 19; его же. Великий Волжский путь // «Родина», 2002, № 11-12. С. 62; его же. Великий Волжский путь и евразийские торговые связи в эпоху раннего средневековья // Ладога и ее соседи в эпоху средневековья. - СПб., 2002. С. 44.

18. Шлецер А.Л. Указ. соч. Ч. III. - СПб., 1819. С. 475-476; Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. I. - М., 1989. Прим. 102; Соловьев СМ. История России с древнейших времен. Кн. 1. Т. 1-2. - М., 1993. С. 251.

19. Мошин В.А. Начало Руси. Норманны в Восточной Европе // Byzantinoslavika. Rocnik III. Svarek 1. - Praha, 1931. С. 42, 44, 57; то же. Svarek 2. - Praha, 1931. С. 291; Stender-Petersen A. Der alteste russische Staat // Historische Zeitschrift. Bd. 191. H. 1. -Munchen, 1960. S. 17; Шаскольский И.П. Норманская теория в современной буржуазной историографии // «История СССР», 1960, № 1. С. 228-229; его же. Норманская теория в современной буржуазной науке. - М., Л., 1965. С. 88-89; Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. Послесловие // Ловмяньский X. Русь и норманны. - М., 1985. С. 242.

20. Гедеонов СЛ. Указ. соч. С. 93.


Грот Л.П. Путь норманизма: от фантазии к утопии


Исторический яд готицизма

В исторической науке совокупность постулатов, приверженцы которых убеждены в шведской этимологии имени Русь и в скандинавском происхождении летописных варягов, а также отрицают княжеское происхождение летописного Рюрика с братьями и уверяют, что основатель династии Рюриковичей – безродный наёмник, непонятно как ставший русским князем, известна под именем норманизма. В ряде статей мне удалось показать, что одним из источников норманизма являются античные мифы о гипербореях в интерпретации шведских литераторов XVII в., стремившихся доказать, что Гиперборея находилась на территории современной Швеции, а под именем гипербореев выступали прямые предки шведов[1]. Это подсоединение «гипербореады» к шведской истории открыло шведским историкам безбрежный простор для любых фантазий на исторические темы и породило манию притязать на основоположничество в создании фундамента европейской культуры. Явление шведской «гипербореады» демонстрирует известную способность человеческого сознания уходить из мира реального в мир фантазийный, что и ведёт в науке к появлению утопий. Томас Мор (1478–1535) назвал Утопией страну своей мечты, никогда не существовавшую в действительности. Утопии исторические – это картины вымышленного исторического прошлого. К Аристотелю восходит определение различия между историей и литературой как между тем, что было и тем, что могло бы быть. Утопии исторические составляют совершенно особый жанр: они рисуют то, чего не только не было, но и быть не могло в реальной жизни в силу объективных обстоятельств. Их появлению и закреплению в мире науке способствует то, что некоторые «книжные» фантазии в определённых ситуациях оформляются в своеобразный символ веры, сторонники которого начинают отстаивать его с упорством неофитов. Если новое «учение» получает поддержку политики, то псевдонаучным теориям обеспечивается долгая жизнь.

В XV–XVI вв. многие представители западноевропейских стран были вовлечены в процесс воссоздания славных картин исторического прошлого своих стран, при этом рука об руку с изучением источников шло свободное фантазирование и порождение мифов сознания, подме-нявших концепции, основанные на доступных фактах. Фантазиями был изначально пронизан распространившийся в XVI в. так называемый готицизм – течение в западноевропейской исторической мысли, стремившееся реконструировать историю древнего народа готов, на родство с которыми претендовали многие западноевропейские народы, в том числе народы стран Скандинавского полуострова. Мифотворчество этого периода растеклось ядовитыми струйками по исторической мысли последующих веков, и многое из наследия готицизма постепенно стало восприниматься за давностью времён, за утерянностью истоков как давно доказанные исторические истины. Подробнее эта мысль будет раскрыта ниже, а здесь, в качестве заставки к главе, проиллюстрирую её небольшим примером. Самым крупным представителем шведского готицизма был Иоанн Магнус (1488–1544), который доказывал, что прародиной готов была Швеция, и который, в подражание Иордану, написал, что готы, как рои пчёл, распространились по Европе именно с юга Швеции[2].

Утверждение это вызвало насмешки у некоторых его современников, поскольку и в XVI в. Швеция была малонаселённой страной в силу природных условий, а уж в древности – и тем более. Но с течением времени как сам готицизм, так и имя его крупного представителя Иоанна Магнуса заняли прочное место в западноевропейской общественной мысли (в значительной степени, благодаря изначальной заинтересованности в нём представителей политических кругов части европейских стран). К XVIII в. готицизм овладел умами французского Просвещения, и вот уже «рои готов» от Магнуса переходят к Вольтеру в его «Истории Карла XII» (1731), трансформируясь в «полчища»: «Считается, что именно из Швеции, часть которой, по-прежнему, зовётся Гёталандией, вышли полчища готов и заполонили Европу...»[3]. Если кто-то думает, что ко времени Вольтера учёным удалось собрать какие-то дополнительные сведения о численности шведского народонаселения, что давало бы основание писать о полчищах из Швеции, то это – заблуждение. Как видно из цитаты, Вольтер просто опирается на общеизвестное «авторитетное» мнение: «Считается, что...», поскольку двухсотлетнее существование готицизма в идейной жизни Западной Европы сделало признанным источником сами по себе произведения его представителей. На фразу Вольтера можно было бы не обратить внимания, если бы образ «полчищ готов», начиная с XVIII в., под разными личинами не разбрёлся по российской истории. Так, у Г.Ф.Миллера мы видим «скандинавов... народ, который производя начало своё от готфов... желая всегда распространяться нападал отовсюду на соседей…»[4]. У О.И.Сенковского – это уже более грандиозная картина: «...вся нравственная, политическая и гражданская Скандинавия, со всеми своими учреждениями, правами и преданиями поселилась на нашей земле»[5]. Тот же размах и величие – у М.П.Погодина: «удалые норманны... раскинули планы будущего государства... куда хватала размашистая рука...»[6]. В произведениях А.А.Шахматова слились воедино и колонизационные потоки норманнов, и «полчища скандинавов»[7].

У современных норманистов неувядаемый образ «полчищ» представлен большим многообразием видов: «военные отряды скандинавов» или «дружинная среда», «викингские отряды» или даже просто «фон скандинавского присутствия» у Е.А.Мельниковой; «дружины скандинавов» у В.Я.Петрухина; «норманнские дружинники» или «движение викингов» на север Восточно-Европейской равнины у А.А.Горского; «экспансия викингов» и «норманнские каганаты-княжества», усеявшие всю Восточную Европу, у Р.Г.Скрынникова[8]. У Л.С.Клейна имеются и «воинские и торговые путешествия викингов в Киевскую Русь», и «экспансия на восток», и «миграция норманнов в Восточную Европу», а также – «популяция норманнов, распространившаяся по восточнославянским землям»[9]. Правда, Клейн, идя вразрез с собственными характеристиками массового присутствия норманнов/викингов на Руси, оговаривается иногда, что «популяция норманнов... была сравнительно небольшой, но влиятельной, захватившей власть»[10]. Но надо сказать, что эта оговорка имеет почтенный возраст – она зародилась в XVIII в., в попытках соединить несоединимое: приспособить фантазию о «роях» и «полчищах» из Швеции к реалиям скандинавских стран. Так, мы видим, что уже Шлёцера одолевали иногда раздумья относительно несообразностей в создаваемых им картинах древнерусской истории: «Галлия прозвалась Франциею от своих победителей германских франков; однако же побеждённые удержали свой язык, который смешался только с языком победителей. Таким же точно образом новгородские славене получили новое название от своих победителей (руссов, т.е. шведских норманов). Надобно полагать однако же, что последних было очень немного по сразмерности; ибо из смешения обоих очень различных между собою языков не произошло никакого нового наречия»[11].

Этот поворот мысли также кругами разошёлся по работам российских историков. У Н.Полевого (1829) читаем: «Вероятно, что дружина Рюрика и его братьев состояла их немногих... но эти немногие, закалённые в бурях и битвах, были ужасны»[12]. Малочисленность «скандинавского племени» на Руси подчёркивал и С.М.Соловьёв: «...варяги не составляют господствующего народонаселения относительно славян, не являются как завоеватели последних... Варяги, составлявшие первоначально дружину князя...»[13]. Примеров по этому поводу можно было бы привести очень много, но в данной преамбуле подобная задача не ставится, тем более, что изображение не то полчищ, не то колонистов со Скандинавского полуострова, которые не то путём завоевания, не то мирно и тихой сапой распространились на Руси и, всё взяв в свои руки, растворились в славянах, так давно кочует из одной норманистской работы в другую, что легко воспроизводится в памяти и без подробных упоминаний. Краткий перечень примеров был приведён только для того, чтобы показать, что исходные положения норманистских построений проистекают из сугубо литературных источников, не имея никакой связи с реальной историей стран Скандинавского полуострова, конкретно – со Швецией. Следовательно, они относятся к созданному фантазией подобию живой истории, т.е. к утопиям. Развитию положения о генетической связи современного норманизма с различными утопическими концепциями западноевропейской историософии XVI–XVIII вв. и будет посвящена данная работа.

Вопрос о ненаучной гносеологии норманизма, порождённой политикой, уже неоднократно ставился в российской историографии. В частности, связь истоков современного норманизма с политической историей Швеции XVII в. полно раскрыта в работах А.Г.Кузьмина, А.Н.Сахарова, В.В.Фомина. В.В.Фомину принадлежит заслуга разработки в современной исторической науке вопроса о роли шведского дипломата и историка-любителя П.Петрея (1570–1622) как родоначальника норманской теории[14]. Однако представляется, что требует дальнейшего развития подход к норманизму как подобию истории, рождённому под влиянием целого ряда мифотворческих течений и утопических концепций, которые развивались в западноевропейской общественной мысли на протяжении длительного периода. Особенно влиятельными среди таких течений были готицизм и рудбекианизм. К эпохе Просвещения относится теория Общественного договора, также оказавшая существенное влияние на формирование норманистских концепций. Эти три исторических реликта и будут рассмотрены ниже.


Примечания:

1. Грот Л.П. Начальный период российской истории и западноевропейские утопии // Прошлое Новгорода и Новгородской земли: Материалы научных конференций 2006–2007 годов. Великий Новгород, 2007. С. 12-22; её же. Гносеологические корни норманизма // ВИ, 2008, № 8. С. 111-117; её же. Утопические истоки норманизма: мифы о гипербореях и рудбекианизм // Изгнание норманнов из русской истории. Вып. 1. М., 2010. С. 321-338.

2. Latvakangas A. Riksgrundarna. Varjagproblemet i Sverige från runinskrifter till enhetlig historisk tolkning. Turku, 1995. S. 100.

3. Voltaire F.M.. Karl XII. Stockholm, 1993. S. 12.

4. Миллер Г.Ф. О происхождении имени народа российского // Фомин В.В. Ломоносов: Гений русской истории. М., 2006. С. 378.

5. Фомин В.В. Варяги и варяжская русь: К итогам дискуссии по варяжскому вопросу. М., 2005. С. 121.

6. Погодин М.П. Норманский период русской истории. М., 1859. С. 70, 76, 105, 107.

7. Шахматов А.А. Сказание о призвании варягов. СПб., 1904. C. 3-7, 53-65; его же. Разыскания о древнейших летописных сводах. СПб., 1908. С. 324-328, 338-340; его же. Древнейшие судьбы русского племени. Пг.,1919. С. 50-51, 58-67.

8. Горский А.А. От славянского расселения до Московского царства. М., 2004. С. 37-53; Мельникова Е.А. Укрощение неукротимых: договоры с норманнами как способ их интегрирования в инокультурных обществах // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2008, № 2. С. 24; её же. Рюрик и возникновение восточнославянской государственности в представлениях древнерусских летописцев XI – начала XII в. // ДГВЕ. 2005 год. М., 2008. С. 60-61; Петрухин В.Я. Призвание варягов: историко-археологический контекст // Там же. С. 36; Скрынников Р.Г. Русь IX–XVII века. СПб., 1999. С. 20-23.

9. Клейн Л.С. Спор о варягах. СПб., 2009. С. 223-224.

10. Там же. С. 227.

11. Шлёцер А.Л. Нестор. Ч. I. СПб., 1809. С. 343, прим. *. Здесь и далее курсив авторов.

12. Полевой Н.А. История русского народа. Т. I. М., 1997. С. 91.

13. Соловьёв С.М. История России с древнейших времён. Кн. 1. Т. 1-2. М., 1959. С. 272-273.

14. Кузьмин А.Г. История России с древнейших времён до 1618 г. Кн. I. М., 2003. С. 71-72; Сахаров А.Н. Рюрик, варяги и судьбы российской государственности // Сб. РИО. Т. 8 (156). Антинорманизм. М., 2003. С. 11-13; Сахаров А.Н., Фомин В.В. Слово к читателю // Изгнание норманнов их русской истории. С. 6-7; Фомин В.В. Норманизм и его истоки // Дискуссионные проблемы отечественной истории. Арзамас, 1994. С. 18-30; его же. Кто же был первым норманистом: русский летописец, немец Байер или швед Петрей? // Мир истории. М., 2002. № 4/5. С. 59-62; его же. «За море», «за рубеж», «заграница» русских источников // Сб. РИО. Т. 8. С. 146-147; его же. Варяги и варяжская русь. С. 8-57; его же. Начальная история Руси. М., 2008. С. 9-16; его же. Варяго-русский вопрос и некоторые аспекты его историографии // Изгнание норманнов из русской истории. С. 340-343.

(обратно)


Культурно-историческая обстановка, обусловившая возникновение утопий шведского готицизма и рудбекианизма

Воззрения, повлиявшие на формирование мифотворчества в шведской историографии XVI–XVII вв., выступали, как было сказано выше, под именем готицизма. Важно подчеркнуть, что это идейно-политическое течение сложилось в Германии и скандинавских странах как реакция на антиготскую пропаганду итальянских гуманистов. Поэтому становым хребтом готицизма и выступила изначально идея возвеличивания исторического прошлого народа Германии и скандинавских народов в форме прославления древних готов как предков этих народов. Как сложилось это историческое противостояние?

Стремление изображать прошлое своей страны и народа в сугубо позитивном ракурсе с целью создания здоровой историософии и искренней веры, необходимых для морального здоровья нации, уходит своими истоками к началу эпохи, которая получила название эпохи Возрождения. Общеизвестны её характеристики, сформировавшиеся в течение XVIII–XIX вв. и получившие распространение в мировой общественной мысли, в том числе благодаря и работам Ф.Энгельса и К.Маркса как «...величайший прогрессивный переворот из всех пережитых до этого времени человечеством»[15]. В числе характеристик эпохи Возрождения принято называть появление таких новых тенденций в развитии западноевропейского общества как усиленное развитие товарно-денежных отношений, появление ранней буржуазии и соответствующее этим социально-экономическим переменам изменение общественного сознания. Лейтмотивом Возрождения называется гуманизм, под которым понимается интеллектуальное движение, направленное на «признание самодовлеющей значимости, неувядаемого достоинства человека, всего богатства творческих проявлений индивида в качестве высшего жизненного блага»[16]. По покровом этих обобщающих описаний почти скрылись конкретные действия конкретных людей, которые привели в действие процесс, вызвавший вышеозначенный «переворот». В контексте данной работы важно частично восстановить реально существовавшие факты. Конкретное место и время действия известны – это Италия XIV–XV веков. Первыми гуманистами называют Ф.Петрарку (1304–1374) и Дж.Боккаччо (1313–1375) – эти великие итальянцы были первыми, кто обратился к изучению античности и стремился в наследии античных авторов найти идеалы, нужные для их современников. «С наибольшим рвением предавался я изучению древности, ибо время, в которое я жил, было мне всегда так не по душе...», – писал Петрарка[17]. Чем было вызвана устремлённость в древнюю историю своей страны? Поиски ответа на этот вопрос приводят к некоторым корректировкам в общем мажорном ладе, доминирующем в создании образа эпохи Возрождения. Дело в том, что первая страна Возрождения Италия в XIV–XV вв. представляла собой жалкую картину политического разлада и общественной деморализации при интенсивном экономическом и культурном развитии.

Вот что мы видим, например, в очерке о жизни Савонаролы: «...Во всей Италии было полное отсутствие общего национального духа, и даже само слово “Италия”, не исчезнувшее из народного языка, в действительности не представляло никаго определённого понятия. Стремление к разрозненности не ограничивалось нескончаемыми спорами с близкими или дальними соседями... Постоянное желание захватывать в свои руки власть возбуждало отдельные партии к взаимной вражде... Одерживая верх, победители пускали в ход кровавую расправу... Резня шла открытая и тайная, убивали на улицах среди бела дня и предательски, из-за угла. ...Тщеславие побуждало отдельных правителей щегольнуть перед врагами не только внешним могуществом, но и развитием в своих областях наук и искусств, которые были доведены в Италии до процветания, неизвестного в остальной Европе... сами преемники св. Петра на папском престоле больше врагов христианства и католичества способствовали умалению значения папства... никогда так низко не падал авторитет папской власти, как в пятнадцатом веке, хотя ещё предательства и алчность папы Павла II... набросили достаточную тень на папство. Он сам мучил римских академиков, заподозренных в уважении к учениям Платона, и один из них даже умер от пытки в его руках. ...За Павлом II явился Сикст IV, и весь Рим стал указывать пальцами на кардиналов, продавших в священной коллегии свои голоса за его выбор. ... Дальнейший его путь был путём невообразимого разврата, алчного добывания денег всеми средствами и бешеной траты этих денег. ... Его кондотьеры заливали кровью Италию. ... Дело дошло до того, что в Риме насчитывалось по двести убийств в две недели. ... Ни одного дня не проходило в Риме без мелких убийств, так как за деньги убийцы оставались безнаказанными. “Бог не желает смерти грешников, – глумились папские прислужники, – а пусть они платят и живут”. ... После смерти Иннокентия VIII для занятия вакантного престола нашёлся Родриго Борджа, подкупивший пятнадцать кардиналов из двадцати избирателей и удостоившийся избрания под именем Александра VI. Он превзошёл всех своих предшественников не только разгулом, предательством и убийствами, но и полным индифферентизмом в делах веры, когда эти дела не сулили ему каких-либо выгод».

Не лучше были в это время и светские власти Италии – размеры их жестокости видны из многих примеров. Один из миланских правителей Галеаццо Сфорца расправлялся с виновными, приказывая зарывать их в землю по горло и кормить их нечистотами. При деморализованных правителях трудно было остаться нравственным обществу. Итальянские правители этого не понимали, бессознательно развращали народ и сами подрывали уважение к власти, подкапывая фундамент созданного ими же здания. О флорентийцах того времени, например, говорилось: «...Погрязшие в разгуле, они предавались бессменным оргиям. Они были запятнаны всякими предательствами, всякими преступлениями. Бессилие закона и отсутствие справедливости обеспечивали им полную безнаказанность. ...Они исполняли всё медленно, лениво и беспорядочно, так как лень и низость были правилами их жизни». Эти слова можно было бы отнести к любому итальянскому городу того времени[18]. Сходную картину находим у известного историка и философа А.Ф.Лосева, который отмечал, что всякого рода разгул страстей, своеволия и распущенности достиг в возрожденческой Италии невероятных размеров. Священнослужители содержали мясные лавки, кабаки, игорные и публичные дома. Тогдашние писатели сравнивали монастыри то с разбойничьими вертепами, то с непотребными домами. Распущенностью и развратом прославились многие известные лица – князья, купцы, церковные деятели, в том числе, и занимавшие папский престол. Центр культурной жизни Италии – Флоренция раздиралась борьбой партий. Казни, убийства, пытки, заговоры являлись здесь нормой. А.Ф.Лосев охарактеризовал всё это как «обратную сторону титанизма», из чего следует, что обрисованное падение нравов воспринималось им как прямое следствие гуманистических идей, основу которых составляла установка на индивидуалистическое самоутверждение личности[19]. Именно такая трактовка и закрепилась в научной литературе[20].

Как бы то ни было, низкие нравы, бесчинства толпы, коррумпированность властей открывают эпоху гуманизма в Италии. Не случайно Петрарка заметил, что ему было не по душе время, в которое он жил. Но язва низких нравов точила Италию и до времени Петрарки. Старший современник Петрарки, великий автор «Божественной комедии» Данте Алигьери (1265–1321) был также изгнан из Флоренции, как и отец Петрарки, в силу политических козней и интриг. Флоренция и при жизни Данте была раздираема непрекращающейся борьбой за власть, жаждой богатства, кровавыми казнями. Этими картинами наполнена «История Флоренции» Н.Макьявелли, законченная им в 1525 г. и представлявшая обширную панораму итальянской истории от начала Средневековья и до конца XV века. Из этой работы видно, что гражданские раздоры и внутренние несогласия в Италии особенно усилились с середины XI в., когда произошёл раскол между папской и императорской властью и как следствие его – разделение общества на враждующие партии, в результате чего, по словам Макьявелли, «Италии суждено было, избавившись от варварских вторжений, остаться раздираемой внутренними смутами»[21].

Папы из личного честолюбия беспрерывно призывали в Италию чужеземцев – английских, немецких, швейцарских или французских наёмников – и затевали новые войны, сменяли правителей, осыпали богатствами и почестями своих сородичей. Раздоры возбуждались и городами, выступавшими против того или другого правящего дома, кондотьеры-наёмники заливали кровью то одну, то другую часть Италии. Иногда на папском престоле оказывалось несколько пап, а в XIV в. папский престол на несколько десятилетий вообще покинул Италию. Но все эти безобразия политического развития не выливались в экономическую разруху и оскудение жизни, поскольку приток богатств в Италию в средневековый и ренессансный периоды превышал их поглощение во время войн и других бедствий. Магистральные торговые пути шли через Византию и итальянские города, которые пользовались преимуществами от торговли с Востоком и с Причерноморьем: золото стекалось сюда со всех концов известного в то время мира. Грабительские крестовые походы были дополнительным источником притекающего «золотого руна» из других стран. Тщеславие правителей и городов придавало ускорение торговому обороту, непрекращающиеся заказы на предметы роскоши стимулировали развитие ремёсел и искусств, в силу чего общество не прозябало в нищете и убогости.

Однако, как явствует из взглядов Петрарки и Боккаччо, состояние нравов итальянского общества вызывало беспокойство его интеллектуальных представителей. Жизнь в постоянном хмельном угаре греховного праздника губительно сказывалась на нравственном здоровье народа. Общество разлагалось, захваченное алчным добыванием денег и бешеной тратой этих денег. «Никогда Содом и Гоморра не были ареною таких гнусностей, которые происходят теперь»[22]. При жизни Петрарки и Боккаччо древний центр Рим утратил своё первенство как религиозный центр – папы покинули Рим и обосновались в Авиньоне. Именно на этом фоне в творчестве Петрарки и Боккаччо, их младших современников Колюччо Салютати (1331–1406) и Леонардо Бруни (1370–1441) получило развитие то направление итальянской общественной мысли, которое в дальнейшем стало называться гуманистическим от латинского обозначения программы гуманитарных наук studia humanitatis. Таким образом, беспокойство за судьбы своего народа и страны, прежде всего осознанное представителями образованных кругов итальянского общества, оказывается тем субъективным фактором, который породил течение гуманизма. Итальянскому обществу не хватало объединяющей идеи, которая могла бы дать людям понимание общей цели, сплотить их вокруг высоких идеалов и сделать из них нацию, способную защитить себя, если придёт такое время, а не погибнуть как скот вокруг опустевшей кормушки. Выбор таких объединяющих идей был невелик. Идея «светлого будущего» в образах райского блаженства была прерогативой церкви. Поэтому незанятой оставалась только идея «светлого прошлого», и два великих итальянца Петрарка и Боккаччо начинают возрождать перед взорами своих соотечественников величественные картины античности, а иначе говоря, картины истории предков итальянцев. Данная мысль не вполне совпадает с привычной нам социально-классовой трактовкой возникновения гуманизма как феномена, развившегося на фоне «ломки феодальных и возникновения раннекапиталистических отношений, усиления авторитета буржуазных прослоек общества...»[23].

С объективной точки зрения такой подход оправдан, поскольку выявляет, какая социальная группа, в конечном итоге, получала выигрыш от развития гуманистических идейных течений. Но он закрывает от нас те конкретные, субъективные импульсы, которые вызвали конкретные действия конкретных личностей, что и послужило толчком к появлению течения гуманизма с идеями возрождения славного исторического прошлого народа. А данный ракурс имеет непосредственное отношение к теме главы, поскольку показывает, что у истоков традиции возвеличивать историческое прошлое своего народа всегда присутствовали политико-прагматические цели, и данная связь наложила свой отпечаток на всё последующее развитие западноевропейской историографии вплоть до нашего времени. Рассматривая феномен гуманизма с этой стороны, мы видим, что повышенный интерес к античной культуре у итальянских гуманистов был ничем иным, как интересом к историческому прошлому своего народа. И именно его стремился возродить Петрарка в таких сочинениях как «О славных мужах» (жизнеописание великих политических деятелей от Ромула до Цезаря, а также их исторических соперников). Или Боккаччо в его монументальном трактате по древнеримской мифологии «Генеалогия богов». Смысл? Логичным может быть только одно объяснение: использовать позитивное изображение исторического прошлого как светоч для объединения соотечественников в обстановке деморализации общества. Это много позднее античность станет рассматриваться как общеевропейское достояние, а для Петрарки и Боккаччо древнеримская античность была историческим прошлым итальянцев. Исходя из вышеописанной реальной картины жизни общества в итальянских городах, можно понять и «антропоморфизм» гуманизма: для спасения разлагающегося общества необходимо было встряхнуть человека, показать, что он – существо с великим внутренним потенциалом и безграничными возможностями к совершенствованию, что его предназначение – служение высшим целям и общему благу.

Только представив себе конкретную обстановку всеобщей неукротимой страсти к стяжательству и поголовную куплю-продажу всех и всяческих должностей в итальянских городах, можно понять призыв гуманистов к тому, что человек должен добиваться славы и богатства благодаря личным заслугам и доблести, т.е. не через непотизм или взятки. В провозглашении человека центром мироздания также явно видится попытка спасти человека в человеке в условиях всеобщей развращённости и жестокости. Направленность идей итальянского гуманизма на подрыв господствовавшего теоцентристского мировоззрения становится тоже более понятной, исходя из жизненной конкретики итальянских городов XIV–XV веков. Всё у людей было: и экономический достаток, и пресловутая свобода, когда разнузданная толпа, состоящая из различных социальных слоёв, как «толстых», так и «тощих», могла устроить любое бесчинство в городах и тем самым влиять на смену властей. Процветала торговля, ремёсла, художники и поэты наполняли города великими произведениями. Худо-бедно, но продолжал реально существовать и древний центр Рим – средоточие духовной жизни всего католичества.

И тем не менее общество в итальянских городах разлагалось, одержимое безумной алчностью и беспутством. Одним из факторов такого деструктивного развития виделась гегемония римско-католической церкви, существовавшая не только в духовной жизни, но и в политике стран Западной Европы, сложившаяся в результате приоритета римско-католической церкви над государством и как следствия – безраздельной монополии религиозных догматов в мировоззренческой системе. Но монополия чего бы то ни было никогда не способствует здоровому поступательному развитию любой системы, поскольку механизм саморазвития должен быть дуален. В духовной жизни общества религиозному учению должна обязательно противостоять стройная светская идейная система. Вот эту-то светскую систему, как видно, и пытались отыскать Петрарка и Боккаччо, а потом их последователи, предложив новый тип гуманитарного образования studia humanitatis. Ядром новой образованности была сделана история собственной страны, её великое прошлое, на прославлении славных картин которого следовало начать воспитывать общество. При этом важно отметить и ещё один факт.

Безусловно, генераторами новых идей в Италии выступили представители творческих интеллектуальных кругов, но утверждение и распространение их в итальянском обществе (а позднее, и в других западноевропейских странах) происходило при активном участии и содействии итальянской политической верхушки, как светской, так и церковной. В этом смысле, сложившийся в науке классический образ ренессансного гуманиста, как «свободного художника», на досуге предающегося вольному обмену мыслей на высокие темы с подобными себе любителями уютной беседы и знатоками древностей, избегающих тянуть лямку службы[24], расходится с биографией многих реальных личностей, послуживших формированию и распространению идей ренессансного гуманизма. Решающую роль в проведении идей гуманизма в жизнь сыграли именно политические деятели. Одним из первых, кто облёк эти идеи в форму политических сочинений, был Колюччо Салютати, флорентийский политик, поклонник Петрарки и друг Боккаччо. В 1375–1405 гг. он был канцлером Флорентийской республики, т.е. главой её государственного органа управления и держал в своих руках нити внутренней и внешней политики. Естественно, он располагал реальными возможностями создавать условия для организованного внедрения в обществе воззрений, которые должны были оказать благотворное влияние на сограждан. Его собственный дом стал своеобразной школой для молодёжи, из числа которых вышли многие крупные политические деятели. В его трактатах и письмах красной нитью как раз и проходила мысль о том, что человек должен служить на благо своего общества и государства и что только это и возвышает человека[25]. Таким образом, Салютати чутьём политика прозрел в поэтико-философских произведениях Петрарки и Боккаччо социально-оздоровительное содержание, которое следовало использовать в гражданственно-воспитательных целях для приостановки деморализации флорентийского общества.

Эту же линию проводил флорентийский политический деятель следующего поколения Леонардо Бруни Аретино (1370–1441), один из тех, кто был выпестован в кружке молодёжи, собиравшемся в доме Салютати. Леонардо Бруни начал свою карьеру как секретарь папской курии, а в зрелые годы занял пост канцлера Флорентийской республики. И у него мы видим прагматическое преломление идеи возрождения античного наследия для воспитания гражданственности у соотечественников. Именно с его именем связано оформление новой системы гуманистического знания studia humanitatis – он впервые и использовал этот латинский термин, от которого пошло обозначение всего интеллектуального движения эпохи Возрождения как гуманизм[26]. Но он не был бы политиком, если бы ограничился только реформой системы образования. Для Бруни цель новой системы заключалась в том, чтобы поставить её на службу воспитания граждан и подготовки их к политической жизни[27]. Освоение античной философии молодыми итальянцами, согласно Бруни, должно было сочетаться с изучением творчества великих итальянцев Данте, Петрарки, Боккаччо, Салютати – только такое комплексное образование могло, по его мнению, подготовить подрастающие поколения для служения обществу[28]. Мысль, заслуживающая самого пристального внимания. Религиозное воспитание создавало чувство причастности к общеконфессиональному, т.е. интернациональному. Однако для правильного развития обществу необходимо и чувство национального. Вот эту непрерывность традиции национального и представил Бруни своим соотечественникам: у итальянцев было великое прошлое – античность, но значит есть и великое настоящее, ради чего стоит жить и творить. На мой взгляд, в работах ренессансоведов не была до сих пор вычленена эта целенаправленная работа итальянских политиков по выработке национальной светской идеологии, с помощью которой, вкупе с идеологией сакральной – христианством – они стремились создать здоровую духовную культуру для жизнедеятельности своего общества. Но именно данная часть гуманизма и оказалась самой жизнеспособной.

Общеизвестно, что большинство великих идей эпохи Возрождения о свободе, об уважении к человеческой личности и пр. потерпели фактическое крушение в XVI–XVII вв.: были погублены в процессах инквизиционных трибуналов, возрождённых с конца XV в., вымерли в ужасах и страданиях Великой крестьянской войны в Германии (1524–1526), потонули в крови религиозных войн во Франции, венцом которых стала Варфоломеевская ночь (1572), развеяны в сражениях Тридцатилетней войны (1618–1648), раздавлены в Англии деспотией Генриха VIII (1491–1547), при власти которого, по выражению Томаса Мора, «овцы съели людей», а виселицы по дорогам стали непременным условием английского ландшафта, и далее обесценены Английской гражданской войной XVII в., когда идея народоправства обернулась диктатурой Кромвеля и т.д. Однако уже при жизни первых гуманистов было очевидно расхождение их возвышенных идеалов и реальной жизни западноевропейских обществ, т.е. идеи свободы оставались чаще всего только блёстками в сплаве красноречия, если использовать характеристику известного ренессансоведа П.О.Кристеллера об этой эпохе как «сплаве красноречия и идей свободы»[29]. В «Истории флорентийского народа» Бруни трезво оценивал ситуацию в столь прославляемой им Флоренции: «Повертье мне, мы подавлены уже давно и сносим в действительности постыдное рабство при сохранении пустого имени прекрасной свободы»[30].

Такова была ситуация в процветающих итальянских городах, пока в них не иссякли богатства с наступлением экономического упадка XVI века. У некоторых же соседей итальянцев жизнь в это время не позволяла даже и в угоду красноречию обращаться к рассуждениям о ценности человеческой личности и благости свободы. Достаточно вспомнить проходившую синхронно итальянскому Возрождению Столетнюю войну во Франции (1337–1453), когда несколько поколений жителей Франции жили в гноище и мерзости военных ужасов, что в истории запечатлелось следующими картинами: «...доныне по берегам реки Соны, на Луаре находят обширные подземелья, землянки; здесь значительную часть года проводили поселяне, скрываясь от грабителей. В селения ходили то французские, то английские воины, грабившие одинаково. ...Более страшного зрелища нельзя было и представить. Не говорим об увеличившейся грубости и жестокости нравов и суевериях. В Париже в начале XV столетия ночью нельзя было ходить по улицам от волков»[31]. А одновременно в лазурном краю Авиньона жизнь в папском окружении периода «авиньонского пленения» (1309–1377) проходила в блистательной роскоши, со вкусом и изящно.

Однако в североевропейских странах реакция на идеи итальянского Возрождения начала проявляться на рубеже XV–XVI вв., вкупе с протестом против католической церкви, вылившемся в идейно-политическое движение Реформации XVI века. Главной мыслью первых немецких реформаторов, которых традиционно называют также и гуманистами, был призыв к борьбе против чужеземного ига, под которым понималась власть римско-католической церкви. Так, Ульрих фон Гуттен (1483–1523), один из первых гуманистов Германии, писал: «Решительно покончим с папской тиранией. ... Я готов смириться со смертью, но не с жалким рабством»[32]. Итак, те же призывы к свободе, как и у итальянских гуманистов, но острие их было нацелено против Рима, а не устремлено к возрождению величия Вечного города, за что ратовали итальянские гуманисты. Получается так, что гуманизм распространялся в Западной Европе не как единое течение, а как ряд противоборствующих течений. Почему? Ответ на этот вопрос тонет в обширной литературе, посвящённой Реформации, поскольку пропуская всю проблематику через призму социально-политической борьбы, мы оставили за пределами внимания так называемый человеческий фактор. А он всегда играл большую роль.

Но может всё-таки, в немецких городах было меньше свобод и денег, чем в итальянских городах, отсюда и призывы немецких гуманистов свергнуть папскую тиранию? Вовсе нет. Немецкие города были издавна объединены в союзы: Ганза, союз Рейнских городов, союз швабских городов, которые успешно защищали свои права, вольности и возможность вести прибыльную торговлю. Даже «чистотой» нравов жизнь в немецких городах была схожа с итальянской жизнью. «Каждый из значительных городов Германии, – писал Т.Н.Грановский об этом периоде, – имел свои страшные революции, в которых гибли лучшие граждане. Можно привести тому много примеров; уже в летописи города Роттенбурга видно, что с 1300 по 1450 г. этот город каждый год вел, по крайней мере, одну войну, иногда три, потом это не изменялось до конца 15 столетия; иногда бывало даже хуже, как в 1500 г.: город Нюрнберг окружен был со всех сторон хищными рыцарями, грабившими купцов городских; горожане его прославились счастливыми экспедициями против рыцарей: без суда вешали они на своих городских башнях всех попавшихся им в плен рыцарей. К началу 16 столетия относится один любопытный памятник: записки рыцаря Гетца von Berlichingen. Он описывает сам свои подвиги, большей частью заключающиеся в разбоях на большой дороге, ограблении купцов, нападении врасплох на города. ... “Раз утром, – говорит он, – выехал я один в поле и подождал обоз; передо мной пробежала стая голодных волков; бог помочь, добрые товарищи, – сказал я им. – Вы отправляетесь за тем же, как и я; и это показалось мне счастливым предзнаменованием”...»[33].

Откуда же у немецких гуманистов такая ядовитая злоба именно против Рима, что подогревало их призывы освободиться от «папской тирании»? Чтобы понять это, следует обратиться к феномену, который был упомянут в начале, а именно, к так называемой антиготской пропаганде. Дело в том, что в деятельности итальянских гуманистов, параллельно с возвеличиванием своего славного прошлого набрало силу очернение исторического прошлого североевропейских народов в форме поругания готского начала, как разрушителя великой античной культуры Рима. О готском периоде как «тёмных веках» писали уже и Петрарка, и его окружение. Эта мысль получила последовательное развитие в трудах итальянских политиков, занимавшихся историей. Грань между античностью, т.е. падением Римской империи и следующим за ним периодом как чужеродным античности, была впервые обозначена Леонардо Бруни в его труде «История флорентийского народа»[34]. Наименование этому периоду как средние века (medium aevum), т.е. нечто, не заслуживавшее даже имени, дал современник Бруни, секретарь папской канцелярии Флавио Бьондо (1392–1463), создавший несколько трудов по римской истории и археологии, в которых неуклонно проводилась мысль о том, что причиной крушения Римской империи было готское завоевание как нашествие германских варваров и что следующее за этим тысячелетие – это период упадка, а обновление начинается с современной Бьондо эпохи.

Данный исторический подход утвердился и присутствовал как общепринятый и классический у политического деятеля и историка следующего поколения, знаменитого Никколо Макьявелли (1469–1527). Его «История Флоренции» уже привычно начиналась с разрушения Римской империи вестготами и другими народами, «жившими севернее Рейна и Дуная», и тысячелетие, последовавшее за этими трагическими событиями, характеризуется им как время бедствий[35]. С начала XVI в. в Италии стала особо активно пропагандироваться ненависть к иноземному, в первую очередь, ко всему немецкому. Развитие этой тенденции как раз и происходило под влиянием историографической традиции, подчеркивавшей роль готов в разрушении Римской империи. «Готское» стало синонимом «варварского»[36]. Исследователь проблемы «готики» в историографии Йозеф Хаслаг отмечал, что итальянский гуманизм прочно связывал имя готов с крушением Римской империи и с уничтожением культуры и науки. Готы представлялись как передовой отряд варваров, который был не только разрушителем культуры, но и началом, враждебным всяческой культуре. О них писали, что они положили начало тёмному, варварскому периоду в истории Европы. Готы увязывались в единый исторический контекст с понятием «средние века», также созданным Ренессансом[37]. В качестве горячих проводников этой идеи Хаслаг называет, помимо Н.Макьявелли, итальянского политика и историка Донато Джанотти. В его труде «Libro de la republica de Vinitiani» (1540) красной нитью проводилась мысль о готах как разрушителях Рима и о готском периоде как нашествии варваров[38].

Филология кватроченто рассматривала готов не только как разрушителей римской культуры вообще, но на них возлагалась ответственность за падение уровня латинского языка в Средневековье и за плохую сохранность древних рукописей монахами. Хаслаг называет крупного итальянского гуманиста Лоренцо Валла (1407–1457), который в своём прославленном сочинении «О красотах латинского языка» («Elegantrum Libri Sex») писал, что борьба за чистоту латинского языка – это преодоление его дегенерации, обусловленной готским влиянием[39]. Антиготский настрой итальянского гуманизма не миновал и готской традиции в архитектуре. Согласно шведскому историку Свеннунгу, представители итальянского ренессанса с глубоким презрением отзывались о позднесредневековой архитектуре Италии, связывая её с готами, и всячески восхваляли и любовались античными, «классическими» архитектурными формами. Так, например, флорентийский архитектор Филиппо Брунеллески (1377–1446) пропагандировал возврат к жизни доброй старой архитектуры, которая была разрушена готами, ломбардами и гуннами и подменена их варварской[40]. Итальянский гуманист, живописец и историк искусства, считающийся основоположником современного искусствоведения, Джоржио Вазари (1511–1574) в своём знаменитом труде «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» (1550) также отзывался с глубоким презрением о готической архитектуре, невзирая на то, что к его времени в традициях этой архитектуры были созданы такие шедевры, как Кёльнский собор (1248–1437)[41]. Эти «антиготские» идеи, как сказано выше, достигли кульминации своего развития к XVI в. и пронизывали всё творчество итальянских гуманистов от исторических до литературно-поэтических сочинений.

Антиготская направленность деятельности итальянских гуманистов, в рамках которой в течение более чем ста лет подвергалась осмеянию история и культура немецкоязычного населения Священной Римской империи, послужила эмоциональным стимулом для развития в общественно-политической жизни Германии движения Реформации, а в духовной жизни североевропейских стран вызвала к жизни ответное движение протеста, получившее название готицизма – особого идейно-политического направления, сторонники которого стремились возродить и показать великое историческое прошлое древнего народа готов, прямыми предками которого считали себя народы Германии и скандинавских стран. Возникнув в нездоровой обстановке несправедливых обвинений и предъявления абсурдных исторических «счетов», готицизм изначально был обречен стать рассадником исторических мифов и утопических взглядов.


Примечания:

15. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 20. С. 346.

16. Политические и правовые учения эпохи Возрождения и Реформации // История политических и правовых учений. Средние века и Возрождение. М., 1986. С. 254-276.

17. Петрарка Ф. Автобиографическая проза // Избранное. М., 1974. С. 13.

18. Шеллер А.К. (Михайлов А.). Савонарола. Его жизнь и общественная деятельность. СПб., 1893 // Будда, Конфуций, Савонарола, Торквемада, Лойола. СПб., 1998. С. 152-155.

19. Лосев А.Ф. Эстетика Возрождения. М., 1978. С. 120-138.

20. Баткин Л.М. Итальянское Возрождение: Проблемы и люди. М., 1995; его же. Европейский человек наедине с собой. Очерки о культурно-исторических основаниях и пределах личного самосознания. Августин. Абеляр. Элоиза. Петрарка. Лоренцо Великолепный. Макьявелли. М., 2000; Брагина Л.М. Итальянский гуманизм эпохи Возрождения. Идеалы и практика культуры. М., 2002; Ревякина Н.В. Гуманистическое воспитание в Италии XIV–XV вв. Иваново, 1993; её же. Человек в гуманизме итальянского Возрождения. Иваново, 2000.

21. Макьявелли Н. История Флоренции // Пер. с ит. Н.Я.Рыковой. 2-е изд. М., 1987. С. 27.

22. Шеллер А.К. (Михайлов А.). Указ. соч. С. 151.

23. Политические и правовые учения эпохи Возрождения и Реформации. С. 254-262.

24. См. об этом, напр.: Баткин Л.М. Итальянское Возрождение: Проблемы и люди. М., 1995. С. 61-72.

25. Политические и правовые учения эпохи Возрождения и Реформации. С. 265.

26. Соколов В.В. Европейская философия XV–XVII вв. М., 1984. С. 15.

27. Ракитская Н.Ф. Леонардо Бруни Аретино // Правоведение, 1980, № 5. С. 98-105.

28. Сочинения итальянских гуманистов эпохи Возрождения (XV в.) / Под ред. Л.М.Брагиной. М., 1985. С. 311-313.

29. Kristeller P.O. Renaissance thought. The classic, sholastic and humanist strains // Cultural aspects of Italian Renaissance. Assays in honor Paul Oskar Kristeller. Manchester, 1961. P.19.

30. Цит. по: Ракитская Н.Ф. Указ. соч. С. 104.

31. Грановский Т.Н. Лекции по истории средневековья. М., 1987. С. 13.

32. Цит. по: Политические и правовые учения эпохи Возрождения и Реформации. С. 268-269.

33. Грановский Т.Н. Указ. соч. С. 43. Приведённый Грановским источник опубликован под названием: Lebensbeschreibung des Ritter Götz von Berlichingen. Leipzig, 1881. S. 9-10, 58-59, 110.

34. Соколов В.В. Указ. соч. С. 15.

35. Макьявелли Н. Указ. соч. С. 12-13.

36. Latvakangas A. Op. cit. S. 95; Svennung J. Zur Geschichte des goticismus. Stockholm, 1967. S. 56.

37. Haslag J. «Gotic» im 17. und 18. Jarhundert. Köln,1963. S. 1, 37.

38. Ibid. S. 23, 37.

39. Ibid. S. 38.

40. Svennung J. Op. cit. S. 56.

41. Frankl P. Gothic Architecture, revised by P.Crossley. Yale University Press, 2000. P. 265; Хрипкова Е.А. Общие вопросы изучения готического стиля. Появление понятия «готика», эволюция отношения к готическому искусству, начало его изучения и направления современных исследований // Публикация в Интернете на сайте «Слово. Православный образовательный портал». С. 1; Svennung J. Op. cit. S. 57.

(обратно)


Готицизм как реакция на антиготскую пропаганду итальянских гуманистов

Антиготская пропаганда, которую Свеннунг назвал оборотной стороной гуманизма – eine Kehrseite – и определил как «предание итальянскими гуманистами проклятию всего готского, иначе германского...»[42], сложившись в устойчивую историографическую традицию итальянского гуманизма, задевала человеческое достоинство многих европейских народов. Так, например, даже испанская аристократия, невзирая на культурно-языковую близость к итальянцам, гордилась своим происхождением от визиготов[43]. Эта этногенетическая традиция пронизывала всю cсредневековую испанскую историографию. Мотив о победоносных вестготах – выходцах из легендарной Скандии/Скандцы и основоположниках испанского королевства, доминировал во всех известных исторических трудах Испании на протяжении веков: от энциклопедических и исторических трудов архиепископа Исидора Севильского (560–636), таких как «Historia de regibus gothorum», и до «Historia gothica» (1247) архиепископа Толедо Родриго Хименеса[44].

Но больше всего мишенью антиготских нападок итальянских гуманистов осознавало себя немецкоязычное население Священной Римской империи, т.е. население Германии, а также ощущавшие своё родство с ним представители образованных слоёв скандинавских стран. В этой среде с конца XV – начала XVI в. и стало складываться интеллектуальное движение протеста, в русле историко-филологической мысли оформившееся как готицизм. Много позднее, не ранее, чем через столетие, когда в рамках готицизма окончательно сложился миф о величии готско-германского прошлого, в этот идейный спор втянулись сначала представители английской общественной мысли, а затем и французской[45]. Попутно стоит отметить, что препирательства между представителями итальянской гуманистической историографии и сторонниками готицизма стали фоном для ещё одного идейного противостояния в Западной Европе, а именно, славяно-германского. Надо сказать, что в русле ренессансной исторической традиции стали создаваться работы и обобщающего характера, стремившиеся охватить прошлое многих европейских народов, в том числе, и славянских, также включившихся в исторические дебаты. Для представителей готицизма стремление защитить историческое прошлое германских народов от критики итальянских гуманистов вылилось в упорное желание отыскать объект, на который можно было бы в свою очередь перенести обвинения в варварстве, темноте, неспособности к цивилизованному развитию. Такой объект был отождествлён со славянскими народами, и начался пресловутый германо-славянский спор, не закончившийся и сейчас. Сам по себе этот спор – целиком и полностью порождение западноевропейской идейной традиции. Характеризуя ответную реакцию на антиготское оплёвывание, проявившуюся в Германии в указанный период, Свеннунг отмечал, что ревностное изучение античных авторов, благодаря которому итальянцы открыли миру величие древнеримской империи, уничтоженное германцами, сменилось не менее ревностным изучением в немецкой среде немецких источников или источников, с помощью которых можно было бы ослабить или полностью опровергнуть обвинения итальянских гуманистов. Так, европейскому миру были заново открыты сочинения Тацита и Иордана[46]. В Германии получило развитие негативное отношение ко всему итальянскому или римскому[47].

Одним из первых исторических произведений, возвеличивших германскую древность, стало произведение Франциска Иреника под названием «Germaniae exegesis», появившееся в 1518 году. В нём автор прославлял высокие моральные качества, отличающие германские народы: братскую любовь друг к другу, геройский дух – созидатель сильных держав в Европе, вечное преклонение перед мудростью и справедливостью, постижение христианского учения ранее других народов. В силу этого германцы провозглашались законными наследниками Римской империи. По замечанию шведского историка Курта Юханнессона, Иреником были сформулированы идеи, заложившие основы западноевропейского историописания, сохранившие своё влияние до наших дней[48].

Я бы несколько скорректировала эти слова и сказала, что Иреник заложил основы готицизма, которые стали становым хребтом значительной части западноевропейской историографии, пронесшим через века мысль о германских завоеваниях как причине возникновения государственности в Европе. Интересно, что Иреник обсуждал план своего труда с другими немецкими историками, и по требованию Виллибальда Пиркхеймера (1470–1530), которого Юханнессон назвал Нестором немецких гуманистов, включил готов в число германских народов, что и оформило идею тождества готского и германского, столь привычную нам, но, по всей видимости, не существовавшую в древности. Кроме того, Пиркхеймер предложил упомянуть и шведов как один из народов «на германских островах»[49], что послужило важным стимулом для складывания шведского готицизма. Таким образом, тождественность германского и шведского, сиречь скандинавского, которым с такой лёгкостью оперируют современные норманисты, является не естественным результатом исторического развития, а – рукотворным произведением учёной среды Германии XVI века.

Немецким автором, оказавшим особо большое влияние и на шведский готицизм, и на всю североевропейскую историографию, стал немецкий историк и богослов Альберт Кранц (1450–1517). Кранц был уроженцем Нижней Саксонии и в первую очередь, как отмечал исследователь его творчества В.А.Нордман, интересовался историей родного края и историей народов региона Балтийского моря. Благодаря тому, что Кранц часто получал дипломатические поручения Ганзейского союза, а также короля Дании Кристиана I, он бывал и в городах Балтии, и в Риме, и в других европейских городах[50]. Кранц оставил несколько значительных исторических трудов, среди которых наиболее известны «Саксония» («Die Saxonia»), «Вандалия» («Die Wandalia») и история скандинавских стран «Chronica regnorum aquilonarium», которая в 1545 г. была опубликована на немецком языке под названием «Датская, шведская и норвежская хроника» («Denmärckische, Swedische und Norwägische chronica…») и где значительная часть посвящена истории готов, сведения о которой были почерпнуты, в основном, из сочинений Иордана и Саксона Грамматика. В контексте настоящей главы нелишним будет отметить, что автор «Вандалии», поясняя родство названий «Вандалия»/«Wandalia» и «Венден»/«Wenden» как мест нынешнего проживания славянских народов, упоминает и о таком славянском народе как русские/russi. Ссылаясь на Плиния и Страбона, Кранц замечает, что «Roxani», «Roxi», «Roxanos» – это древние наименования русских[51]. Данное рассуждение принадлежало к общеизвестным фактам того времени, что подтверждается «Космографией» итальянского писателя, географа Энея Сильвия Пикколомини (1405–1464), с 1458 г. – папы Пия II. Автор «Космографии», также со ссылкой на Страбона, писал о «северных роксанах» (roxani), отождествляемых с «рутенами» (ruthenos)[52]. Кроме Пикколомини, о связи имени русских с роксоланами, или, иначе говоря, о русских как о народе с древними восточноевропейскими корнями, со ссылками на античную традицию, писали многие другие авторы: итальянский историк Ф.Каллимах (1437–1496), польский историк М.Меховский (1457–1523), польский историк Дециус (1521), немецкий историк И.Хонтер (1498–1549), чешский историк Ян Матиаш из Судет (ум. после 1617) и др.[53] Не меньший интерес выказывался и к историческому прошлому народов балтийского побережья. После «Вандалии» Кранца о балтийских славянах писали такие историки и писатели как И.Хонтер, С.Мюнстер (1488–1552), С.Герберштейн (1486–1566), Д.Хитрей (1513–1600), Д.Крамер (1568–1637) и др.

Эти сведения приведены для того, чтобы показать, что XVI в. был переломным периодом, когда процесс накопления исторических знаний друг о друге развивался в Европе весьма интенсивно: извлекались из библиотек забытые источники, фиксировалась устная традиция, шёл отбор материала о наиболее существенных исторических событиях европейской истории. Но параллельно нарастала и другая тенденция – тенденция мифологизирования исторического прошлого своих народов, где наиболее активно выступали представители готицизма.

Как уже было сказано выше, немецкая учёная традиция и немецкие историки-гуманисты играли ведущую роль в создании образа единого готско-германского прошлого, оказывая влияние и на страны Скандинавии. Шведские теологи и историки получали образование в немецких университетах. Так, в Ростоке учился «отец шведской истории» Эрик Олай (ум. 1486) – автор «Chronica regni Gothorum» – той работы, где с опорой на традиции испанской средневековой историографии, провозглашалось, что Швеция – это легендарный остров Скандия/Сканца, т.е. прародина готов, завоевавших Рим. В Виттенберге у Мартина Лютера учился известный реформатор шведской церкви и историк Олаф Петри (1493–1552), в работе которого «En swensk cröneka» («Шведская хроника») было высказано соображение о том, что упоминаемые в средневековых хрониках «nordmen» должны были происходить только из трёх скандинавских стран[54]. Работы Кранца по истории скандинавских стран стали образцом для таких крупных представителей шведского готицизма XVI в. как Иоанн Магнус (1488–1544) и Олаф Магнус (1490–1557)[55]. Шведский историк Нордстрём отмечал, что романтика готицизма была формой национального самоутверждения в условиях римско-католической культурной гегемонии. Римское и готическое провозглашались итальянскими гуманистами как антиподы, соотношение между которыми было равнозначно соотношению понятий «культура» и «варварство». «Потомки римлян, – писал Нордстрём, – они не забыли чужеземное владычество в Италии выходцев с Севера, поэтому “готское” стало для них ненавистным эпитетом всего, что было чуждым их латинскому классицизму. Но уже в ранний период поднимается в нас чувство патриотизма против изысканного отвращения гуманистов к готскому имени. ...И тон здесь был задан Юханнесом Магнусом»[56].

По единодушному мнению шведских историков, И.Магнус был самой крупной фигурой шведского готицизма[57]. Большую часть своей жизни И.Магнус провел за пределами Швеции, в европейских центрах гуманизма, где ревностно стремился отстаивать идею древности Швеции и её особую миссию[58]. И. Магнус с юности посвятил себя духовной карьере и в 1517 г. как полномочный шведский легат был направлен в Рим, где сразу же оказался вовлечённым в водоворот идейного противоборства, царившего в Италии[59]. В 1517 г. вышел труд польского историка М.Меховского «Трактат о двух Сарматиях», где автор, согласно с античной традицией, упоминал и готов, как народ, живший у Чёрного моря и в Малой Азии, откуда они и начали завоевания и миграции. И.Магнус сразу же отреагировал письмом протеста Меховскому, поскольку усмотрел в его работе посягание на идею происхождения готов из Швеции. Приведу несколько фрагментов из этого письма, поскольку в нём хорошо отражены как эмоциональный стимул, пробудивший готицизм вообще, так и две исходные проблемы шведского готицизма: первая – отстоять постулат о том, что Швеция – прародина готов и, следовательно, всех германских народов, второе – найти историческую связь между названием Швеции как королевства свеев и именем готов.

«Нет новости, более захватывающей и пленительной для меня, гота, или если это более отвечает Вашему пониманию, – шведа, чем та, которая знакомит с новым исследованием, затрагивающим происхождение готов, и от которого мы вправе ожидать достоверности и основательности в стремлении достичь ясности в данном вопросе. Я всегда испытывал глубокий интерес к чтению работ исторических писателей и космографов... прежде всего с особым рвением стремился я получить полное знание о том, откуда ворвались в жизнь так называемые готы – этот варварский, несущий гибель и разложение, безбожный народ.

О всеведающий господь! Мы видим, что известнейшие историки и географы античности, упоминая готов, со всей определённостью говорили, что они вышли из королевства Швеции – моей родины.

Если кто-то может опровергнуть свидетельства о том, что эти готы были шведы, то мне бы хотелось, чтобы были приведены истинные или хотя бы надуманные основания. Не раз доводилось мне вступать в дискуссии и споры с чужестранцами о том, какими качествами обладают разные народы. Но как только они узнавали, что я – готский человек, то говорили, что готов надо опасаться, что варварам следует молчать, а славянам – исчезнуть на веки вечные; с выражениями омерзения и проклятиями в адрес отродья этого безбожного народа сообщали они со всей непререкаемостью, что его потомков надо избегать, как змеиное семя. Как можно было, сколько бы это ни томило мою душу, признаться перед чужими или более того – похвалиться тем, что я был готского происхождения? Ибо никому не хотелось выдавать себя, хотя бы даже по имени, не говоря уж – в подражание – за потомков, наследников или сынов греховного племени, жестокого и опасного народа-преступника. Только слабоумный или нищий духом мог бы выказать гордость готским мужеством или вернее, тенью, оставшейся от этого мужества, потому что это превосходит всяческую способность описать или изобразить то, с какой прямо-таки звериной дикостью готы разрывали на куски одну за другой страны, империи, области и храмы, посвящённые как богам, так и героям.

Явно из этих соображений, которые должно понимать, как добродетель, мои вышеназванные предки – готы, когда они приобщились к святым обычаям христианской религии, то, оставляя свои языческие заблуждения и привычки, захотели поменять и своё языческое имя – готы на шведов и решили, что области, которые были известны под именем Готии, с этих времён получили имя Швеции...»[60]. Меховский опубликовал письмо Магнуса вместе со своим язвительным ответом на него, где написал, что для него очевидно, что его молодой друг начитался рассказов старинных писателей о густонаселённом острове Скандия. Но почему он верит им более, чем своим собственным впечатлениям? По дороге в Рим он мог осознать, насколько мал и беден Скандинавский полуостров. Как же он или другие представители готицизма смогут когда-нибудь доказать, что вестготы и остготы вышли с нынешнего Скандинавского полуострова, из тех его двух областей, которые носят созвучные названия, хотя нет ни одного датского, шведского или готского источника того периода[61].

Уничижительный ответ Меховского послужил, возможно, решающим толчком, под воздействием которого И.Магнус обратился к написанию шведской истории или истории о конунгах готов и свеев в духе готицизма. Главными источниками для него стали его шведский предшественник Эрик Олай, прославлявший остров Скандию как прародину готов, завоевавших Рим, и немецкий историк Кранц, также популяризировавший сведения из труда Иордана. Над своим произведением И.Магнус работал до самой смерти в 1544 г., хотя его первый вариант был завершён уже в 1540 году. Опубликовано оно было братом И.Магнуса, Олафом Магнусом под названием «Historia de omnibus Gothorum Sveonumque regibus» в 1554 г. в Риме, в типографии приюта Святой Биргитты (1303–1373), прославленной шведской религиозной деятельницы, скончавшейся в Риме, и причисленной католической церковью к лику святых[62]. После этого труд Ю.Магнуса издавался в Базеле в 1558 г., в Кёльне в 1567 г. и стал постепенно одним из наиболее популярных сочинений[63]. Современник Магнуса, датский профессор Ханс Мюнстер с неудовольствием писал в 1559 г. из Лондона, что история о королях готов и свеев раскупается в Лондоне нарасхват, и вместе с этим распространяются среди доверчивых иностранцев беспочвенные вымыслы «великого Гота» (т.е. И.Магнуса), и что датскому королю тоже следует найти автора, способного создать подобный труд о Дании[64].

Важно учитывать, что готицизм, зародившись как движение идейного протеста и стремления отстоять достоинство исторических судеб германоязычных народов, с самого начала развивался при активной поддержке правителей этих стран. Так, идеи готицизма крайне интересовали шведских правителей периода Кальмарской унии (уния между Данией, Швецией и Норвегией, существовавшая с перерывами с 1389 г. по 1520-е гг.), поскольку в них усматривалась возможность для культурно-идеологического обоснования стремления шведской знати разорвать Кальмарскую унию и восстановить суверенитет шведской короны. Отыскание и подбор аргументов, которые доказывали бы первенство и особое положение Швеции в реконструируемой древней истории готов, становилось насущной политической задачей. В силу этого небезосновательно предположение о том, что именно по инициативе короля Карла Кнутссона писал Эрик Олай свою историю Швеции на латыни, обращаясь тем самым к учёным кругам всей Европы и придав ей форму хроники готских королей, где исходным пунктом был мотив о готах – выходцах с острова Скандии, взятый у Иордана. Скандия у Эрика Олая безусловно отождествлялась со Швецией. Карл Кнютссон был активным противником королей унии – Кристоффера Баварского (1441–1448) и датского Кристиана I (1457–1464). Для осуществления своих политических амбиций он нуждался в исторической доктрине, обосновывавшей превосходство Швеции среди других скандинавских стран. Героическое прошлое готов как прямых предков королей Швеции и как преамбулы к панораме шведской истории, было созвучно его целям[65]. При поддержке королевской власти идея Швеции как прародины готов быстро укоренилась в шведской историографии и получила дальнейшее развитие в последующие годы, в частности, при дворе правителя Швеции Стена Стюре Младшего (1512–1520), который также видел в готицизме идеи, полезные для обосновании легитимности независимости шведской королевской власти. И.Магнус был посланцем Стена Стюре в Риме, и отсюда понятна его горячая увлечённость готицизмом, а также та запальчивость, с которой он опровергал Меховского, не принимавшего мысль о Швеции как прародине готов. В качестве посланца шведского правителя И.Магнус отстаивал официальную линию шведского двора[66]. При короле Густаве Вазе (1521–1560) идея готского происхождения шведских королей стала официальной догмой. Историческая версия И.Магнуса, связывавшая династию Ваза с героическим прошлым древних готов, ласкала воображение представителей этой династии. Труд И.Магнуса сделался официальной историей Швеции вплоть до XVIII в.[67]

Прекрасной иллюстрацией того, какое огромное значение шведская королевская власть придавала идеям готицизма, рассматривая его как актуальную политическую идеологию, является судьба современника И.Магнуса, вышеназванного реформатора шведской церкви Олафа Петри, и его «Шведской хроники». Поэтому, прежде чем продолжить рассказ об И.Магнусе, сделаю небольшое отступление для краткой обрисовки деятельности этого шведского историка XVI века. Собственно, это ему приуготовлялась судьбой роль первого лица на ниве официальной шведской истории, имея в виду его авторитет одного из наиболее авторитетных шведских проповедников лютеранства и в силу того – его близость к королю Густаву Вазе. Работа была создана в 1530–1540-х годах[68]. Но «Шведская хроника» Петри вызвала недовольство короля. В этой работе Петри, по словам шведского исследователя Йорана Сальгрена, обнаружил полное отсутствие национального тщеславия, но в XVI в., пронизанном шовинизмом, его поиски истины не могли быть поняты[69]. Латвакангас добавил, что в своей хронике Петри опрокинул все основы готицизма[70].

Что здесь имелось в виду? Приведу выдержки из «Шведской хроники», где Петри писал: «Следует знать, что в наших шведских хрониках довольно мало достоверных сведений о том, что было в действительности во времена, предшествующие христианству, ибо у наших предков либо мало было, о чём писать, либо совсем не о чем было писать, а то, что было, записывалось при помощи того письма, которое только и использовалось в нашей стране в прежние времена и которое сейчас называется руническими буквами. Если какие записи и были, то они могли вестись только руническим письмом, ибо латинское письмо, которым мы пользуемся сейчас, пришло к нам вместе с распространителями христианства. И когда был принят латинский шрифт, то прежнее письмо оказалось утерянным, а вместе с ним утерянным оказалось всё, что было на нём написано. ... Но у нас нет сведений о том, писали ли наши предки что-либо руническим письмом или нет, поскольку до нас дошло очень мало достоверного от дохристианского периода. Датская хроника много рассказывает о том, что было в прежние времена в трёх наших королевствах, заходя далеко вглубь времен. Но вряд ли у неё есть для этого основания, ибо и в Дании совершают ту же ошибку, что и у нас, стремясь отыскать в древней истории великую почесть и награду. Поэтому ужасает мысль, что истина иногда не доходит до нас, а этого писатели хроник должны опасаться пуще всего. ...Понятно, что как в этих трёх королевствах, так и во многих других странах были люди когда-то грубыми и неотёсанными, без понятия о добрых нравах и уменьях. Всему этому мы начали учиться, только став христианами.

Поэтому весьма сомнительно, чтобы у нас прежде было что-либо в письменном виде. Однако хорошо известно, что у наших предков, как у греков и латинов, в обычае были поэтические вирши и сказки, которые слагались о выдающихся мужах, отличившихся подвигами и великими деяниям... (которые) расцвечивались фантазиями и словесами, (которым) приписывались почести и регалии... Те, кто первыми стали составлять датские и шведские хроники, положили в их начало многое из старых россказней, песен и других вымышленных сочинений, оставшихся от прежних времён, и передали всё это письменно, хотя было всё это на самом деле или нет, неизвестно… И поскольку у нас, шведов, нет ни одного старинного исторического сочинения, как у некоторых других народов, то нет у нас достоверного известия как о происхождении нашего шведского народа, так и о том, какой Швеция была вначале. В общеизвестных исторических трудах говорится о Готском королевстве и о том, когда оно было. Но нельзя хоть сколько-нибудь серьёзно думать, что эти рассказы касаются гётов, которые сейчас живут в Швеции. Те старинные готы (хотя такие ли уж и они старинные, как некоторые полагают) или тот народ, который первым стал называться готами, проживал на месте нынешней Венгрии или несколько южнее, и не мог быть тем самым народом, который жил у нас в Швеции, ибо там их страна была ещё с древности, со времени вскоре после Потопа, и об этом есть много письменных свидетельств, И вряд ли они переселились туда из нашей страны, более правдоподобно, если часть их некогда переселилась оттуда к нам с какого-то времени и осталась здесь. Но всё это точно неизвестно, гадательно, нам не определить, что было достоверным в те далёкие времена, поэтому лучше этим не заниматься совсем, чем брести наугад...»[71].

Из приведённого отрывка мы видим, что «Шведская хроника» Петри ставила под сомнение основополагающую для готицизма идею отождествления Швеции с прародиной готов и не могла стать тем трудом, который отвечал бы политическим запросам Густава Вазы. Ведь совсем недавно – в 1523 г. – этот шведский король принял в своё управление страну, разорённую и залитую кровью в бесчисленных сражениях и битвах между представителями шведской знати и королями Кальмарской унии – выходцами из Дании, Поморско-Мекленбургского дома или Баварии. Первый период его правления был отмечен рядом крупных восстаний в разных областях Швеции, что было реакцией на ужесточённую налоговую политику, а также на религиозную реформу и введение лютеранства вместо католичества. Для объединения растерзанной страны в функционирующий организм Густаву Вазе, как воздух, нужна была соответствующая идеология, или, как сказали бы сейчас, национальная идея. Мысль о том, что объединяющая национальная идея – это детище национальной истории, представленной картинами славного прошлого народа, уже более полутораста лет осваивалась западноевропейским гуманизмом. Попытки приписать историю древнего народа готов как пролог к шведской истории предпринимались ещё при предшественниках Густава Вазы и уже тогда использовались в обоснование особых политических амбиций шведских правителей, что приходилось под стать общему духу развития в немецкоязычных странах.

Обнаруженная Пиколломини в 1450 г. рукопись труда Иордана была использована в 1470 г. Эриком Олаем в его вышеупомянутой латиноязычной истории готских правителей – выходцев из Скандии/Швеции. С течением десятилетий миф готицизма рос и набирал силу. В 1515 г. рукопись Иордана была впервые опубликована немецким гуманистом Конрадом Певтингером, а в 1519 г. увидело свет первое научное издание «Германии» Тацита, подготовленное эльзасским историком Беатусом Ренанусом. Одновременно теолог и историк Кранц (ум.1517 г.) создал свою «Датскую, шведскую и норвежскую хронику», где значительная часть, как отмечалось выше, была посвящена истории готов, взятой из рукописи Иордана. На этой базе немецкие историки Иреник, Пиркхеймер и другие стали конструировать схоластическую систему готско-германского единства, в которую были включены и шведы. Готицизм обретал свою легенду, свой концептуальный костяк. В данных обстоятельствах шведскому королю Густаву Вазе просто необходимо было представить «германскому» миру свой исторический труд, который на новом витке готицизма закрепил бы за Швецией сиятельный венец прародины готов и дал бы династии Ваза древние корни. Естественно было ожидать, что такой труд создаст «мастер Олаф» – человек, снискавший доверие короля в роли реформатора шведской церкви. Вместо этого, как было показано, Олаф Петри стал в позицию блаженного правдоискателя и пустился в рассуждения о том, что, дескать, кто ж его знает, что было в древности в Швеции: культуры у нас не было, письменных источников тоже, рифмоплётство одно да руническая письменность, так на ней не очень разбежишься сочинять, а если что и было, так всё это к нам с континента пришло, а не наоборот, от нас – туда.

Неумение понять запросы момента обошлось «мастеру Олафу» дорого: он был обвинён в том, что в своей хронике пытался навеять («jnbläse») в умы подданных короля «яд измены» («förgiftigh otrooheet»), и приговорён к смерти[72]. Приговор не был приведён в исполнение, король помиловал Петри, и он даже продолжил свою карьеру религиозного деятеля и писателя. Но властителем исторических дум шведского общества «мастер Олаф» так и не стал. Густав Ваза запретил печатать его «Шведскую хронику», расценив ей как вредное произведение. После смерти Петри король наложил арест на его архив, подозревая, что там могут находится другие «тайные» хроники неблагонадёжного содержания, которые следует взять под контроль для того, чтобы «этот М.Олуф (как если бы он был величайшим врагом Швеции) не мог бы более выставлять Швецию на осмеяние, оплёвывание и поругание, как он уже сделал, написав эту свою хронику (т.е. «Шведскую хронику». – Л.Г.)»[73]. Обманувшись в своих надеждах на отечественных историков, Густав Ваза обращает свое внимание на немецких историков. Большой интерес вызвало у него творчество авторитетного немецкого гуманиста С.Мюнстера, основной труд которого «Космография» вышел на немецком языке в 1543 г., после чего переиздавался 45 раз на шести различных языках. «Космографии» Мюнстера многие хотели придать значение продолжения традиций Тацитовой «Германии». Густав Ваза очень интересовался работой Мюнстера и передавал ему свои пожелания написать труд, который вернёт готскому имени тот блеск, который озарял имя готов в трудах древних писателей. Свою «Космографию» Мюнстер посвятил Густаву Вазе[74]. Около 1550 г. Густав Ваза обратился к герцогу Модены с просьбой сделать для него копию с портрета одного из предков шведских королей, сохранившегося в Италии. Возможно, как считает Юханнессон, имелся в виду портрет Теодерика, Тотилы или какого-то другого остготского короля, и в планах Густава Вазы было создать портретную галерею, которая, что называется, наглядно бы демонстрировала генетическую связь династии Ваза с героическим готским прошлым[75].

На этом фоне становится понятным, почему, в конце концов, хроника И.Магнуса о конунгах свеев и готов была принята Густавом Вазой и его преемниками как официальная история Швеции. Здесь важно подчеркнуть, что личные отношения между Густавом Вазой и последним шведским католическим архиепископом Иоанном Магнусом были очень враждебны. В своём труде Магнус не пожалел желчи для критики Густава Вазы, и прочтя труд Магнуса вскоре после его публикации в 1544 г., Густав Ваза с возмущением написал, что Магнус: «...воспользовался случаем и на протяжении всего своего труда только и делает, что чернит, осыпает насмешками и издевательствами без намека на правду, всячески обругивает как всё наше христианнейшее правление, так и мою особу...»[76]. Однако труд Магнуса заполнял идеологическую лакуну, создавшуюся в шведском обществе, приняв за историческую данность все фантомы готицизма и создав из них грандиозную феерию в качестве пролога к шведской истории. Говоря современным языком, в период правления Густава Вазы хроника Магнуса явилась политически корректным трудом, невзирая на личные выпады против короля, и именно поэтому она была призвана стать официальной историей Швеции и влиять на умы общества страны вплоть до XVIII века. К этому времени барочная пышность изображений готских подвигов стала изживать себя, на смену им стали приходить другие идеологические концепции, в рамках которых определённую роль получила викингская тема, и историческая мысль Швеции, сделав виток, отринула Иоанна Магнуса и вернулась к «Шведской хронике» Олафа Петри. Подробнее об этом будет сказано позднее, а здесь необходимо привести несколько выдержек из труда И.Магнуса, поскольку в них мы обнаружим много идей, легко узнаваемых в трудах современных норманистов.

Главным источником для И.Магнуса является, безусловно, Иордан. Но рассказ у Иордана об острове «Scandzia» весьма скуп. Он кратко сообщает о том, как готы отплыли с острова под предводительством короля Берика (Иордан – единственный автор, который знает Берика), после чего достигли устья Вислы, подчинили или потеснили народы южнобалтийского побережья, а по прошествии многих лет продолжили своё движение к югу. Шведский историк Нордстрём пишет, что из нескольких строчек Иордана И.Магнус создал пространное историческое полотно в жанре свободной фантазии. Три корабля Иордана, на которых готы покинули Скандзу, разрослись у Магнуса в целую флотилию, пара слов о победе над вандалами – в насыщенные подробностями батальные сцены с демонстрацией блистательных побед готов по всему балтийскому побережью от Прибалтики до Мекленбурга, с перечислением имён готских правителей, которых также не знает ни один источник. Под пером И.Магнуса весь регион Балтийского моря превратился в гигантскую готскую державу, управляемую победоносными и могущественными готскими конунгами и просуществовавшую около ста лет, чтобы далее продолжить свою блистательную историю в южных землях, в Причерноморье, где готы стали выступать под именем скифов[77].

Смелою рукою вводит Магнус в своё произведение хронологию, облекая её потоками литературного сочинительства: «В год 836 после всемирного потопа Берик был единодушно избран свеями и гётами королём обоих королевств. Он погрузился в мудрые рассуждения о том, как ему управлять этими народами, поскольку различие интересов и запросов разъединяло их. ...Они стали слишком независимы, по своей воле ежедневно предаваясь кровавым битвам, грабительским походам и другим лихим делам. И мудрый предводитель решил покинуть пределы любезного отечества, как только представиться подходящий случай. Но он не хотел и не мог привести свой план в исполнение, принудив к этому оружием или властью. ... Поэтому он собрал всех великих мужей и народ на собрание и сказал, что эсты, ливландцы, финны, куры, ульмругии и другие сильные народы, отделённые от готских берегов широким морем, тем не менее за минувшее время набрались мужества и много раз нападали на нас, поскольку видели, что мы ослаблены внутренними раздорами... Если готы хотят сохранить право считаться мужами, то они должны принять решение отнять у этих удалых и закалённых врагов их собственные земли и владения, а их самих обратить в вечное рабство... В конце концов, было принято единодушное решение собрать войско достаточной силы для того, чтобы победить и подчинить неприятельские страны...»[78]. Воздвигая эти литературные леса, Магнус, как подчёркивает Юханнессон, стремился развеять мнение о том, что часть готов покинула Скандзу из-за того, что её скудная земля не могла прокормить даже небольшой излишек населения: «Глубоко заблуждаются те, кто уверяют, что уход готов произошёл из-за природного неплодородия их земли. И в наше время у нас в стране всего так много, что нигде в Европе не купишь совсем дёшево всё, что человеку нужно для его существования»[79]. Последнее замечание – явный камешек в огород М.Меховского, попрекнувшего Швецию в вышеприведённом ответном письме Магнусу бедностью и малостью. Но аргументация Магнуса показывает, что в экономике он разбирался ещё меньше, чем в истории.

Следуя за готами в Причерноморье, Магнус плавно вводит в своё произведение историю скифов, свободно преподнося её как историю готов. И вот уже под его пером готы выступают как завоеватели Азии, как соперники древнеегипетских фараонов. Многие известные герои древности, согласно Магнусу, были готского происхождения, но их готские имена оказались искажёнными в последующем исторописании. Например, древнегреческий герой Геркулес вступил в брак с сестрой готского короля Авгой из страха перед готами, которые угрожали ему войной из-за его конфликта с амазонками (амазонки, согласно Магнусу, были готского происхождения). От брака Геркулеса и Авги родился Телеф – герой сказаний о Троянской войне. Имя Телеф, уверяет Магнус, искаженное греками готское имя Елефф, которое до сих пор встречается в Швеции. Но потом к нему подставили букву т, что сделало готское имя неузнаваемым[80]. Однако по характеру Телеф – настоящий гот, поскольку он – мужественный и непобедимый, унаследовавший готский характер от своей матери[81]. Таким образом, Телеф причислялся к готским королям и возводился в предки королей Швеции. Подобная методика была типична для готицизма вообще, как шведского, так и немецкого.

Миф о Телефе в связи с поисками древних готских героев привлекался и Кранцем в его «Датской, шведской и норвежской хронике». Кранц назвал готской женщиной аркадскую царевну Авгу из древнегреческого мифа, используя неточности Иордана в передаче названий стран Мисия в Малой Азии, где разворачиваются события мифа, и Мезия за Дунаем, которую населяли фракийские геты, а позднее – и готы, и при жизни Иордана оставалось ещё готское население, каковое Иордан рассматривал как наследников гетов и, соответственно, как наследников их истории. Магнус же, манипулируя созвучием названий Мисия и Мезия, развернул несколько скупых фраз Кранца в цветистую историю, приписав к готско-шведской генеалогии, кроме Телефа, заодно и его сына, мисийского царя Еврипила. По словам Нордстрёма, Магнус смешал воедино разрозненные детали из Иордана и Кранца и развил их в фантастическую картину героической готской истории[82]. Этот приём, т.е. манипуляция созвучными топонимами или именами (здесь Мисия-Мезия, Телеф-Елефф), которые с помощью незамысловатой перестановки букв объявлялись принадлежностью собственного языка и, соответственно, истории, получил большое хождение в рамках готицизма. Ещё раз хочется подчеркнуть, что подобный метод был типической чертой готицизма и в других странах. Так, Нордстрём приводит пример из испанской историографии времён Карла V (1500–1558), когда «рискованные этимологии» использовались некоторыми историками для того, чтобы с их помощью можно было возводить, например, «испанские имена к блестящим римским родам…»[83].

Все эти примеры показывают, что готицизм уже с самого начала не имел научного характера. Рождённый духом протеста против нападок итальянского гуманизма, также злоупотреблявшего использованием исторических источников в политико-идеологических целях, готицизм дал начало историческому мифотворчеству самых необъятных масштабов, когда известные источники стали препарироваться и домысливаться с безграничной фантазией в угоду схоластических версий. При этом вырабатывалась определённая методика. Когда не хватало собственных материалов и источников для сооружения исторической конструкции, то совершался рейд в чужую историю, материалы и источники которой объявлялись своими и начинали осваиваться для собственного историописания. В приведённом выше примере И.Магнус, следуя за Кранцем, свободно и деловито использует древнегреческие источники как материал для истории древнешведских королей. Другим примером подобного рода является история тракийских и фракийских народов, называемых греками общим именем гетов. Она, как известно, использовалась уже Иорданом для реконструкции готской истории, но с ещё большей свободой заимствуется Магнусом для его фантазийной истории гото-шведских предков. В частности, материалы из этой истории привлекаются Магнусом для того, чтобы снять с готов обвинение итальянских гуманистов в варварстве. Магнус стремился доказать, что готские предки прославились не только воинской доблестью, но своей духовной культурой и религиозными традициями.

И в этом контексте он приводит историю прославленного Замолксиса – ученика Пифагора, ставшего объектом почитания у гето-даков. Логика Магнуса понятна: он идёт вслед за Иорданом, предложившим гетов считать готами, поэтому гето-дакийский Замолксис является для Магнуса законным персонажем готской истории и предком шведов. Имея в виду Замолксиса и его проповеди в русле пифагорейской школы о переселении душ, Магнус провозглашает: «Надёжные лица засвидетельствовали, что готы много больше других народов были прославлены своей премудростью и разумением, и уже на заре истории приняли от высокоученых мужей идею о бессмертии души...»[84]. Мысль о Замолксисе как предке шведов получила дальнейшее развитие у шведских историков XVII века. Нордстрём приводит высказывание известного шведского историка Иоанна Мессениуса (1579–1636), который в 1614 г. назвал Залмоксиса первым шведским законодателем («…primas ferme Suecorum Gothorumque Leges a Zamolxe conditas…»)[85]. Особого расцвета, по словам Нордстрёма, подобные фантазии достигли в русле рудбекианизма, сохранявшего место влиятельного течения западноевропейской исторической мысли до середины XVIII века. Ещё шведский поэт и литератор О.Далин (1708–1763), опубликовавший в период 1747–1761 гг. трёхтомную историю Швеции, причислял Залмоксиса к предкам шведов[86].

Римская история также не избежала попыток Ю.Магнуса «объединить» её с готской, каковая для него была идентична шведской истории. Так, он доказывал, что римский Марс, по сведениям некоторых античных авторов, был рождён среди гетов, т.е. среди готов и, следовательно, Марс – готского происхождения. Поэтому, согласно Магнусу, в римском Марсе следует видеть никого иного, как Одина[87].

Взгляды Магнуса стали методологической основой для многих поколений шведских историков. Например, пастор Якоб Гислонис (ум. 1590) в кратком историческом компендиуме по мировой истории «Chronologia seu temporum series…», опубликованном после его смерти в 1592 г., сообщал, что «готы или шведы» пришли из Скифии в Скандинавию, а оттуда расселились по разным землям и назвались разными именами[88]. Финский историк Латвакангас отмечает, что Гислонис, опираясь преимущественно на Магнуса, даже набрался смелости снабдить свой сомнительный исторический материал хронологическими таблицами[89]. Гислонис называет конкретные даты жизни и славные подвиги некоторых шведских королей, до сих пор не обнаруженных шведской медиевистикой. Так, он сообщал о некоем короле Инго II, который в 900 г. прошёл огнём и мечом всю Россию вплоть до Дона, или о короле Ингере, который в 937 г. с флотилией в 1000 судов выступил против русского короля[90]. Следует отметить, что современные шведские историки первым исторически достоверным королём в шведской истории, о котором сохранились биографические сведения, считают Эрика Победоносного (ум. 995 г.)[91]. Источники о шведских правителях более раннего периода шведской истории, имеющиеся в распоряжении науки, а именно, «Жизнеописание Ансгара», составленное в конце IX в. Римбертом (ум. 888), «Деяния епископов Гамбургской церкви» Адама Бременского, а также исландские саги не знают ни одного из названных Гислонисом шведских правителей. Из этого следует, что в традициях готицизма сочинялись произведения, которые относились более к литературному жанру, чем к историческому. Но даже в своих хвалебных писаниях Гислонис ни словом не упомянул о таких шведских подвигах как основание древнерусской княжеской династии и древнерусского государства, не названы им были и имена летописных древнерусских князей – всё это ему было неизвестно и выходило за рамки даже его необъятной фантазии. Вот сочинить сюжеты о геройских завоевательных походах – это да, сколько угодно, и всюду, куда только простиралось воображение.

Латвакангас, внимательно изучавший все факты упоминания русской истории в шведской историографии, отметил, что в шведских учебниках по истории, издаваемых в XVI – первой половине XVII в., собственно России никакого внимания не уделялось, разве что в рамках традиционного курса мировой истории, который преподавался, например, в Упсале или в Обо. Эти учебники создавались либо с ориентировкой на античных авторов, либо, беря за основу пособия по мировой истории, использовавшиеся на кафедрах Германии, такие, например, как «De quattuor summis imperis libri tres…» Иоанна Слейдануса (1506–1556), переводились на шведский язык в 1610 г. Эриком Шродерусом под названием «Краткая и весьма полезная история о четырёх величайших и благороднейших державах мира...» («Een kort och ganska nyttigh historia om the fyre högste och förnemligeste regementer uthi werldenne…»), составленная, согласно библейской схеме, по книге пророка Даниила о четырёх мировых державах и четырёх исторических периодах: вавилонском, мидо-персидском, греческом и римском, который, как считалось, продолжался и в XVII веке. Другими пособиями были хроника мировой истории, написанная немецким математиком и астрономом Иоанном Карионом (1499–1537), и дополненная известным немецким теологом и сподвижником Лютера Филиппом Меланхтоном (1497–1560). Таким образом, немецкая традиция XVI–XVII вв., или шире – традиция общеевропейская, которой следовала и Швеция, в рамках своих знаний о мировой истории ничего не знала о связи Швеции с древнерусской историей. Имя русов упоминалось либо в контексте произведений готицизма о «мировых» завоеваниях гото-шведских королей, либо в трудах обобщающего характера с указаниями на генетическую связь московитов с роксоланами (Карион). Сражения против русов упоминались часто вкупе со сражениями против датчан, что наводит на мысль о существовании русов и по соседству с датчанами.

Более того, в это же время публиковались работы немецкоязычных авторов, где говорилось о варягах как населении Вагрии[92]. В данном контексте уместно упомянуть одно сообщение в «Космографии» Мюнстера. В его труде представлено множество сведений как о землях и народах Европы, так и о наиболее значительных европейских правителях и династиях. Среди прочих правителей был назван Мюнстером и древнерусский князь Рюрик, призванный в Новгород из народа вагров или варягов, главным городом которых был Любек («…aus den Folckern Wagrii oder Waregi genannt, deren Hauptstatt war Lübeck»)[93]. Отождествление Мюнстером варягов с ваграми, причём дополненное упоминанием их главного города Любека, не вызвало в европейских образованных кругах никаких нареканий, из чего проистекает вывод: в XVI в. в европейской исторической науке ещё не существовало идей о «германстве» варягов. Это тем более очевидно, что Мюнстер был крупным учёным своего времени, Мюнстер был знатоком исторического прошлого Германии, основной задачей труда Мюнстера было отыскание фактов, которыми можно было бы прославить германское имя, и Мюнстер не знал никаких варягов, связанных с «германским» именем. О варягах как ваграх писал и современник Мюнстера, дипломат Сигизмунд Герберштейн: «...Русские вызвали своих князей скорее из вагрийцев или Варягов...», издавший свои «Записки» через несколько лет после выхода в свет труда Мюнстера[94].

Латвакангас обратил внимание на то, что в трудах немецких историков Слейдануса, Меланхтона, Кариона и др. маститых авторах трудов в области общеевропейской истории, издававшихся в одно время с работами Мюнстера и Герберштейна, не оспаривались сведения о варягах как ваграх, а происхождение русских не связывалось со Швецией[95]. Сведения о варягах Рюрика как выходцах из Вагрии встречались во многих работах западноевропейских авторов рассматриваемого периода. Среди наиболее известных следует назвать имя ректора городских училищ в Новом Бранденбурге/Мекленбурге и Фленсбурге/Шлезвиге Бернгарда Латома (1560–1613). Он написал труд «Genealochronicon Megapolitanum» (1610) по истории Мекленбурга, включая генеалогию Мекленбургской герцогской династии, которая охватывала и правящие роды Вагрии и Ободритского дома, одним из представителей которых, согласно Латому, был князь Рюрик, сын вагрского и ободритского князя Годлиба[96]. Генеалогические изыскания Латома были продолжены его соотечественником И.Ф.Хемницем (1611–1689), подтвердившим сведения Латома. Вагрское происхождение Рюрика не подвергалось сомнению и в работах немецких авторов XVIII в., в частности, таких, как знаменитый философ и математик Г.-В.Лейбниц, составители генеалогических таблиц И.Хюбнер, Ф.Томас, историки Г.Клювер, М.Бэр, Д.Франк, С.Бухгольц и др.[97]

Данные о Рюрике, призванном от варягов/вагров, сообщались и другими западноевропейскими авторами, например, французским историком и натуралистом К.Дюре (ум. 1611) в его «Всеобщем историческом словаре», польским хронистом М.Стрыйковским (род. 1547), главой посольства Священной Римской империи в Москву в 1661–1662 гг., дипломатом А.Майербергом в его книге «Путешествие в Московию», прусским историком XVII в. М.Преторием и др.[98] Иными словами говоря, княжеское вагрско-ободритское родословие Рюрика относилось к числу общеизвестных фактов вплоть до середины XVIII в., когда под влиянием исторического догматизма, овладевшего историософией эпохи Просвещения, были преданы анафеме некоторые источники, не подходившие под модные теории, в том числе и источники о родословии Рюрика. Однако память о Рюрике из Вагрии-Мекленбурга продолжала существовать в устной традиции, что свидетельствует о глубоких местных корнях этих сведений. Доказательством тому служат материалы французского исследователя фольклора К.Мармье, записавшего в первой половине XIX в. во время путешествия по Мекленбургу устное предание о трёх сыновьях князя Годлиба, призванных в Новгород на правление[99]. Записи Мармье хорошо известны, но от них принято небрежно отмахиваться. Подобное отношение к сведениям устной традиции, касающихся русской истории, достаточно типично и свидетельствует о неадекватности восприятия именно древнерусских источников. Никому не приходит, например, в голову подвергать сомнению значение записанной в XIX в. «Калевалы» как исторического источника. Записи Мармье – это этнографический источник, который тем более интересен, что зафиксированная им устная традиция подкрепляется данными самых разнообразных письменных источников.

Зачисление варягов Рюрика в «германцы» началось в XVII в. как результат всё нараставшей в рамках готицизма склонности к мифологизации истории. И первый шаг в этом направлении был сделан именно в шведском обществе, более столетия воспитывавшемся на идее особого величия Швеции в древности как прародины готов – «кузницы народов и матери племён». До немецкоязычной традиции эта идея дошла только к началу XVIII в., уже под влиянием рудбекианизма, который постепенно вытеснил автохтонное знание о варягах как о ваграх. Прежде чем переходить к рассмотрению рудбекианизма, обобщу те тенденции мифологизирующего характера, которые берут начало в готицизме.

- В рамках готицизма конца XV–XVI вв. имя германцев (которое у Тацита было общим названием группы народов, а не именем носителей отдельной семьи языков), с одной стороны, закрепилось за немецкоязычным населением Священной Римской империи и «понятие “Germanus” было приравнено к понятию “deutsch”...»[100], а с другой, было отождествлено с древним готским именем, и, соответственно, распространено на народы скандинавских стран, претендовавших на прародину готов. В силу этого, к германо-готскому имени добавилось постепенно и «норманское», под влиянием шведской историографии, восходившей к Олафу Петри, заявившему сугубо декларативно, что нордмен из средневековых источников – обязательно выходцы из Швеции, Дании или Норвегии. Вот это трансформированное в духе учёности XVI в. понятие «готско-германско-норманнского начала», олицетворявшего идею никогда не существовавшего общегерманского «племени», стало использоваться для реконструкции древнейших периодов европейской истории, что открыло простор произволу в толковании источников и умозрительности в построении концепций.

- Под влиянием готицизма в западноевропейской науке закрепилась идея северной прародины готов, конкретно отождествляемой со Швецией, что шло вразрез с данными античных источников, согласно которым «первая Gutthia-Гоτθία античной этнографии, в любом случае, находится на Чёрном море, будь то в Крыму, на Керченском полуострове или, что наиболее вероятно, в сегодняшней Румынии»[101]. Это породило традицию отбрасывать как недостоверные те источники, которые стали на пути догмы, что в современной науке проявляется в норманизме.

- Приверженцы готицизма развили способность к истории своей страны приписывать историю других народов древности или раннего Средневековья. При этом общеизвестные классические источники просто стали объявляться «принадлежностью» собственной истории, «неузнанной» ранее в силу искажения имён, названий и пр. составителями хроник и других источников.

Вся эта методика мифотворчества, сложившаяся в готицизме XVI в., получила буйное развитие в шведской историографии XVII в., породив течение рудбекианизма, которое вышло за пределы Швеции и сначала привольно растеклось гулливым потоком, поразив и западноевропейскую историческую мысль эпохи Просвещения, но со второй половины XVIII в. стало замирать и постепенно с тихим журчаньем ушло в песок забвения, получив вечную стоянку среди диковин и причуд фантазии, порождённых историческими утопиями. Однако ничто не исчезает бесследно, даже произведения духовной жизни. Они также, как и живые организмы проявляют способность к мутации и приспособлению к изменившимся условиям окружающей среды. Так, часть «причуд фантазии» рудбекианизма оказывается узнаваемой во многих аргументах норманистов. В этой связи изучение этого историографического феномена имеет сугубо актуальное значение, поэтому рудбекианизму будет посвящён следующий подраздел данной работы. Но и готицизм не канул бесследно в Лету, растворившись в рудбекианизме. В начале работы на конкретном примере было продемонстрировано, как фантазийные образы готицизма «перекочевывали» в работы Вольтера, и как они, осенённые авторитетом представителей французского Просвещения, получали свободное плавание по общеевропейской исторической мысли, не будучи научно выверенными концепциями. Я хочу закончить рассмотрение готицизма и его влияния на современный норманизм, приведя ещё один пример, который я нашла в статье В.Я.Петрухина «Легенда о призвании варягов и балтийский регион»[102].

Рассуждая в этой статье о летописном сказании о призвании варяжских князей в традиционном для норманизма духе, Петрухин приводит, среди прочего, такую аргументацию: «Можно спорить о содержании “ряда” с призванными князьями, но невозможно исключить скандинавов из жизни Новгорода и балтийских центров: Волин поморян входит в зону скандинавской колонизации, как и Дублин в Ирландии (город стал объектом норманнской агрессии с началом эпохи викингов в конце VIII в., как и Англия); упоминавшийся Рюген и устье Одера также были колонизованы в эпоху викингов – существенно, что скандинавы оседали в формирующихся городских центрах. На круглом столе по проблемам варягов на Балтике обсуждался вопрос о возможности поисков истоков летописных варягов не собственно в Скандинавии, а на южном славянском побережье, колонизованном скандинавами. При этом А.А.Гиппиус подчёркивал безосновательность сближения племенного имени вагры с названием варяги...»[103].

Утверждение о колонизации южнобалтийского побережья скандинавами неустановленного происхождения в викингский период (согласно шведской хронологии, с рубежа VIII–IX вв. и до рубежа XI–XII вв.) не подкрепляется в статье ссылками на источники, иначе явилось бы открытием сенсационного характера. Поскольку до сих пор было известно, что в раннее Средневековье направление колонизации южнобалтийского побережья шло с востока – при заселении региона славянскими племенами в V–VII вв., а затем – с юга, в русле политики польских правителей, направленной на присоединение Поморья к польскому государству, и в русле миграций немецкоязычного населения из прирейнских областей под главенством саксонских герцогов – в Мекленбуржье. Как видно даже из приведённого в данной главе материала, по истории южнобалтийских земель накоплено достаточно много информации и источников. Хорошо известны взаимоотношения князей, затем герцогов Поморского дома со своими соседями на западе – князьями, а затем герцогами Мекленбурга и королями данов, их войны друг с другом, но также и прочные традиции междинастийных связей и союзов. Куда, в какой период этой истории встраивает Петрухин какую-то «зону скандинавской колонизации», остаётся непонятным. При этом хочется напомнить, что «оседание в городских центрах» не идентично тому понятию колонизации, на которое намекается в статье Петрухина, а именно колонизации как захвату какой-либо страны или края, сопровождаемого эксплуатацией местного населения. Конечно, слово колония имеет несколько значений, в частности, – не только превращение чьей-то земли в подчинённую территорию, но и основание поселения за пределами своей страны, подчиняющееся законам и уложениям той страны, где это поселение возникло. Создание таких поселений было типической чертой городов во все времена и у всех народов (сейчас, например, имеется значительная колония выходцев из Швеции в Лондоне, однако что-то никому не приходит в голову говорить о Лондоне как о зоне скандинавской колонизации).

Но в статье Петрухина, с помощью манипулирования такими выражениями как «объект норманнской агрессии» и параллелей с набегами данов и выходцев с норвежского побережья на Британские острова, проводится мысль именно о колонизации как подчинении территории народу-завоевателю или народу-пришельцу, иначе все рассуждения автора, приводимые в контексте норманистской трактовки легенды о призвании варяжских князей, просто теряют смысл. Что же служит базой для идеи Петрухина (и, по всей видимости, ещё для ряда историков – участников упоминаемого в статье круглого стола) о «скандинавской колонизации» южнобалтийского побережья? Я нахожу только один ответ – традиция, сложившаяся в процессе развития готицизма и восходящая в Иоанну Магнусу. Ну, чем рассуждения Петрухина в XXI в. отличаются от видений в хронике XVI в. Магнуса: прибытие свее-готов в устье Вислы, их победы по всему балтийскому побережью от Прибалтики до Мекленбурга, подчинение народов южнобалтийского побережья? Разве что тем, что Магнус с безудержной барочной фантазией превращает весь регион южнобалтийского побережья в мифическую готскую державу под властью вымышленных свее-готских конунгов, а Петрухин с осторожностью оконтуривает этот же регион как зону скандинавской колонизации, но источников-то ни для того, ни для другого как не было, так и нет. Приведу характеристики современной шведской медиевистики по областям свеев и гётов в викингский период. Обращение к шведской медиевистике тем более уместно, что Петрухин заявляет в своей статье, что «большая часть скандинавских древностей Ладоги и Восточной Европы в целом происходит из Средней Швеции»[104].

Ниже я постараюсь показать, почему сторонники норманистских взглядов так привязаны к Средней Швеции или конунгству свеев, а здесь приведу несколько фрагментов из последних работ по истории Швеции средневекового периода, созданных ведущими шведскими медиевистами: одно написано Томасом Линдквистом и Марией Шёберг как учебник для студентов вузов, другое подготовлено при участии и под редакцией Дика Харрисона в рамках нового многотомного издания по истории Швеции. Перечисляя источники, в которых содержатся сведения, имеющие отношения к шведской истории раннесредневекового периода, Харрисон пишет, что большинство западноевропейских хронистов раннесредневекового периода были мало осведомлены о странах на севере Европы, и количество источников очень ограничено. Среди названных Харрисоном наиболее важных источников «История лангобардов» Павла Диакона (720–800), известного историка, создавшего историю лангобардского народа «Historia Langobardorum». Поскольку предки лангобардов переселились в Италию с севера Европы во второй половине VI в., Павел Диакон касается в своем описании и Скандинавского полуострова близкого к нему периода, но в качестве наиболее интересного материала приводит только сведения о саамском населении («skridfinnarna»), рисуя довольно буколические картины их жизни[105]. «Житие Ансгара», составленное учеником этого религиозного деятеля Римбертом в 70–80 гг. IX в. – другой важнейший источник по истории Швеции IX в., описывающий как раз земли свеев в викингский период, поскольку Ансгар посетил около 830 г. их торговый центр Бирку с миссионерской целью. И из этого источника мы можем почерпнуть, например, сведения о торговых контактах, связывающих Бирку как с Атлантикой, так и с Прибалтикой[106], но не найдём там ничего подобного, что могло бы подтвердить утверждения Петрухина или его коллег по круглому столу о «южном славянском побережье, колонизованном скандинавами».

В частности, известным раскопкам в Гробине (Латвия), которые отождествляются с городом в земле куршей, сожжённом свеями, факт, упоминаемый Римбертом, и на основе которых шведский археолог Б.Нерман, руководивший раскопками в 30-х гг. прошлого века, выступил с рядом утверждений, давших богатую пищу норманизму. Харрисон приводит следующую характеристику, отражающую современный взгляд шведских медиевистов: «Наши познания базируются исключительно на археологических данных и их толковании. Но часто они очень неопределённы, как например, в случае с Гробиным... В Гробине найдены остатки старинной крепости, три поля погребений, остатки поселения, существовавшего в период VII–IX вв. Есть много предметов скандинавского, преимущественно, готландского происхождения. Когда шведские археологи проводили раскопки в Гробине в 1929–1931 гг., то они предположили, что здесь было скандинавское торговое поселение, основу населения которого составляли выходцы с Готланда и из долины Мэларн (Средняя Швеция. – Л.Г.). Место раскопок было отождествлено с рассказом Римберта о короле свеев Олофе, правителе Бирки в 850-е годы. Согласно Римберту, Олоф совершил военный набег на Курляндию, сжёг город Сиибург и получил дань с жителей города Апулии. Но вообще-то, мы ведь ничего не знаем о языковой или этнической принадлежности населения Гробина. То, что выходцы из восточной Швеции приходили сюда для торговли с местным населением или же прибывали сюда с другими целями, по своей воле или против неё, не говорит нам ничего о количестве скандинавов, проживавших здесь»[107].

Хроника Адама Бременского «Деяния епископов Гамбургской церкви» (около 1075 г.) завершает список основных письменных источников по эпохе викингов и содержит, как отмечает Харрисон, много ценной информации о событиях в Дании и о шведских династийных междоусобицах в середине XI в., но полна и весьма сомнительных сведений, к которым надо относиться с изрядной осторожностью[108]. В контексте данной главы важно отметить, что и этот хорошо известный источник не содержит материалов для вышеприведенных утверждений Петрухина. Короче, как видно из вышеприведённого, письменные источники по эпохе викингов не дают оснований для гипертрофированных выводов о скандинавской колонизации на южнобалтийском побережье. По поводу же таких источников, как эпическая поэма «Беовульф» и исландские саги Харрисон говорит, что современная шведская медиевистика рассматривает «Беовульфа» как сугубо литературное произведение, которое невозможно использовать в качестве исторического источника, а исландские саги – источник, отражающий скорее представление о специфике национального самосознания в норвежском и исландском обществах в позднее Средневековье, а не достоверный исторический материал. В частности, «Перечень Инглингов» – это построение учёных-книжников, не имеющее научного значения[109].

Возвращаясь к статье Петрухина, хочу обратить внимание на некоторую курьёзность её тона: «..обсуждался вопрос о возможности поисков истоков летописных варягов не собственно в Скандинавии, а на южном славянском побережье... Гиппиус подчёркивал безосновательность сближения племенного имени вагры с названием варяги...». Создаёт впечатление не научного обсуждения, а поисков компромисса в деловых переговорах: дескать, принимаем южнобалтийское побережье, но возьмите туда наших скандинавов, а вот на вагров мы не согласимся ни при каких условиях. Конечно, ведь если вагры «сблизятся» с варягами, то вся ветхая конструкция готицизма рухнет и погребёт под собой свое норманистское наследие.

Но готицизм – не наука, и методика, разработанная его представителями, также не носит научного характера, и время тут бессильно что-либо изменить.


Примечания:

42. Svennung J. Op. cit. S. 59.

43Nordström J. Goter och spanjorer. Till spanska goticismens historia // Lychnos. Lärdomshistoriska samfundets årsbok. Stockholm, 1971–1972. S. 171-180; Svennung J. Op. cit. S 21-33.

44. Lindroth S. Göticismen // Kulturhistoriskt lexikon för nordisk medeltid från vikingatid till reformationstid. B. VI. Malmö, 1961. S. 35-36.

45. Haslag J. Op. cit. S. 113-190; Svennung J. Op. cit. S. 62-67, 97-103.

46. Johannesson K. Gotisk renässans. Johannes och Olaus Magnus som politiker och historiker. Stockholm, 1982. S. 118; Svennung J. Op. cit. S. 7-10, 58-59.

47. Политические и правовые учения эпохи Возрождения и Реформации. С. 268-270; Latvakangas А. Op. cit. S. 95.

48. Johannesson K. Op. cit. S. 118.

49. Ibid. S. 118.

50. Nordman V.A. Die Wandalia des Albert Krantz. Helsinki, 1934. S. 11-26.

51. Latvakangas A. Op. cit. S. 95-98; Nordman V.A. Op. cit. S. 13-30, 58-59.

52Мыльников А.С. Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. Этногенетические легенды, догадки, протогипотезы XVI – начала XVIII века. СПб., 1996. С. 95-96.

53. Там же. С. 97, 100, 155, 264.

54. Latvakangas A. Op. cit. S. 96-97; Olavus Petri. En Swensk cröneka. Uppsala, 1917. S. 33-35.

55. Johannesson K. Op. cit. S. 40, 80, 120-122, 134, 145; Nordström J. Johannes Magnus och den götiska romantiken. Akademiska föreläsningar 1929. Stockholm, 1975. S. 39, 133, 140, 159.

56. Nordström J. De yverbornes ö. Sextonhundratalsstudier. Stockholm, 1934. S. 98.

57. Johannesson K. Op. cit.; Lindroth S. Op. cit. S. 38; Nordström J. De yverbornes... S. 101; idem. Johannes Magnus... S. 5.

58. Johannesson K. Op. cit. S. 7.

59. Ibid. S. 20-23; Nordström J. Johannes Magnus... S. 20-21.

60. Westin G. Johannes Magnus och Miechovitas brevväxling om goternas ursprung // Kyrkohistorisk årsskrift. Fyrtionde årgången. Uppsala och Stockholm, 1949. S. 185-186.

61. Johannesson K. Op. cit. S. 25.

62. Ibid. S. 9; Latvakangas A. Op. cit. S. 99.

63. Latvakangas A. Op. cit. S. 98.

64. Johannesson K. Op. cit. S. 103.

65. Latvakangas A. Op. cit. S. 91-94.

66. Johannnesson K. Op. cit. S. 24-25.

67. Johannesson K. Op. cit. S. 277; Latvakangas A. Op. cit. S. 104-105.

68. Sahlgren J. Förord // Petri O. En Swensk cröneka. Uppsala, 1917. S. I-XI.

69. Ibid. S. V.

70. Latvakangas A. Op. cit. S. 96.

71. Petri O. Op. cit. S. 3. «Nw… skal man weta at i woro Swenska Cröneker finnes ganska lijten rettelse, huru här i rijkit haffuer tilstådt förra än Christendomen hijt kom, ty at woro förfädher haffua antingen lithit eller intit ther om scriffuit, hwar the och noghot scriffuit haffua, thå är thet förkommet med then scrifft som her foordomdags brukades i landet, then man nw kallar rwnebokstaffuer, Haffuer noghot warit scriffuit thå haffuer the wisseliga warit scriffuit met Rwnescrifft, ty at then Latiniska scrifften som man nw brukar, kom först hijt i landet med them som Christendomen hijt förde, Och när then Latiniska scriften vptooghs, thå med tijdhen förlagdes then andra, så förlagdes och alt thet som med them scrifft scriffuit war... Men ware nw ther om huru thet wara kan, hwad woro förfädher noghot scriffuit haffua med theres Rwnescrifft eller ey, thet är jw wist at til oss är ganska liten rettelse kommen, huru här i rijkit tilstodh förra än Christendomen hijtt kom, Och än thå at then Danska Cröneken mykit föregiffuer hwad fordomdags skal heetas i tesse try rijke skeedt wara, och reknar longt til baka… Ty at i Danmark haffuer warit samma feelet som när oss är, om gambla Historier, och ther wthoffuer seer man wel at allestedes sökies stoor ära och prijs, Ther fore är befruchtandes, at sanningen är icke framkommen altijdh, then doch aff Crönekoscrffuarenom mest achtas skulle… thet är wist, at i tesse try rijket, som och i mong annor land, haffuer warit groofft och oförståndight folk, the ther fögö achtat haffua thet som til godha sedher och skickeligheet hördt haffuer, Och begynte endeels thå först lära tocht och sedher, när the wordo Christne, Ther före kan man och fögho vndra ther vppå at the antingen litit eller och intit scriffuit haffua, Thet seer man wel at woro förfädher haffua hafft thet sätt som the Greker och Latiner hade med fabeler och poetiska dichter, så at när noghro merkelige män woro för handenne, the ther manligha gerningar och merkeligit bedrefft hade, om them dichtade the wijsor, Saghor, Rijm… och blomerade them med fabeler och förtekt ordh leggiandes them stora äro och prijs… Doch haffua the som först begynte scriffua Swenska och Danska Cröneker, taghit begynnelsen aff gammul rychte, wijsor och andra sådana blomerade dichter som i landena gonget haffuer, och ther epter haffua the scriffiuit, ty är thet och ganska owist om så skeedt är, eller ey. …Men epter thet wij Swenske inga gambla historier haffua som vissa äro, så haffue wij icke heller noghor beskeedh ther vppå, hwadan wort Swenska folk kommit är, och huru Swerige är först beseet wordet, Almenneliga historier gifua noogh före om Götha rijke, huru gammalt ther är, Men thet kan ingelunde wara förstondandes om the Göthar som här i Swerige äro, Ty the gamble Göthar (om the ellies så gamble äre som en part meena) the ther först Göthe kallades, haffua boodt ther nw är Vngern, eller och lenger bort, och skal nepligha noghot folk än thå haffua boodt här i Swerige, ty the haffua hafft thär theras säte icke mykit longt epter Noё floodh, så framt alt sant är som om them scriffuit ät, Och ther före kunna the icke haffua then tijd gått här vth aff wor land, wthan wore lijkare at någhre aff them hade med tijden kommet hijtt och boodt här, Doch är thet alt owist, och är ganska wildsamt, vthleeta thet som rettast är i så gammul ärende, och är för then skul better låta thet bestå, än noghot thet owist är föregiffua…».

72. Ibid. S. X.

73. Johannesson K. Op. cit. S. 270-271. «Och hade samma M. Oluf (om han hade warit Sweriges störste Fiende) aldrig mehr kunnat göra Swerige till håån, spåt och försmädelse, än han nu med thenna sin krönika skrifwande tillbracht haffwer».

74. Latvakangas A. Op. cit. S. 117.

75. Johannesson K. Op. cit. S. 276.

76. Ibid. S. 272. «…Öffver heele boken nästenn, ther honum nogit beqvemeligit tilfälle giffves, laster, häder och smäder uthan all sanning, skäll och bevijs både vårtt christelige regement, så och vår egenn persone…».

77. Nordström J. Johannes Magnus… S. 136-140.

78. Johannesson K. Op. cit. S. 105: «Berik, som enligt alla svears och göters enhälldiga vilja valdes till kung över båda dessa riken omkring år 836 efter syndafloden, övervägde då klokt på vilket sätt man skulle kunna styra och bevara alla dessa folk, som drogs åt olika håll av så många intressen och begär. Många bland dem… hade blivit ytterst självsvåldiga, när de dagligen fritt hängav sig åt blodiga strider, plundringar och all slags illdåd. Dessa avsåg den kloke fursten att förpassa utom fäderneslandets gränser, så fort ett tillfälle bjöds. Men han ville inte och kunde inte med heder ta till vapen eller sin makt för att genomföra denna plan. … Därför samlade han stormännen och folket till ting. Där framhöll han, att ester, livländare, finnar, kurer, ulmeruger och andra mäktiga folk visserligen skildes från goternas stränder av det vida havet. Men under de gångna åren hade de fattat mod och ständigt gått till angrepp, när de såg hur goternas makt försvagades genom inre tvedräkt. … Om goterna därför ville anses för män, då borde de heller besluta att beröva dessa övermodiga och ihärdiga fiender deras egna länder och egendomar och kasta dem under oket av evigt slaveri… Till sist blev det ett enhälligt beslut, att man skulle uppställa en här av tillräcklig styrka för att bekämpa och underkuva dessa fientliga länder…».

79. Ibid. S. 106. «Här misstager sig åtskilliga, när de försäkrar att detta goternas uttåg ägde rum på grund av landets naturliga ofrktbarhet. Ändå är det ännu i vår tid så överflödande rikt på allt, att man knappast någonstans i hela Europa säljer det människan behöver för sitt uppehälle så billigt…».

80. Это рассуждение Нордстрём комментирует в скобках: «Смотрите-ка, какие глубокие корни имеет рудбекианский метод антропонимических исследований» («Vi se, att de rudbeckianska namnforskningsmetoderna ha gamla anor» (Nordström J. Johannes Magnus… S. 162). Здесь следует добавить, что тот же самый «антропонимический метод» используется и норманизмом. Но как готицизм, так и рудбекианизм (о нём см. далее), в которых «антропонимический» метод был ядром мифотворчества, давно отвергнуты как ненаучные теории, однако они прожили такую долгую жизнь под личиной науки, что многое из них унаследовано без критического пересмотра современной исторической мыслью.

81. Приведённые рассуждения Магнуса легко ассоциируются с норманистской методикой. Вспоминается, например, крупнейший российский норманист XIX М.П. Погодин, который писал о гордой и страстной, «истой норманке» Рогнеде, об истинном витязе в норманском духе Мстиславе Владимировиче или о «норманском характере» Святослава и пр. (Погодин М.П. Указ. соч.). Возникает вопрос, а что это такое есть «истинный норманский дух» или «истинный норманский характер» и чем он отличается от духа неистинного? Откуда это романтическое любование вместо научной аргументации? Судя по всему, утопические образы, как живые организмы, кочуют во времени и пространстве, возрождаясь в подходящей среде.

82. Nordström J. Johannes Magnus… S. 160-166.

83. Idem. Goter och spanjorer // Lychnos. Lärdomshistoriska samfundets Årsbok. 1971–1972. S. 171.

84. Idem. Johannes Magnus… S. 174. «Trovärdige män betyga, att göterna hava fast mer och med större berömmelse vinnlagt sig om visdom och förstånd än månge andre nationer och av begynnelsen fattat utav höglärde män den meningen, att själen skulle vara odödlig».

85. Nordström J. De yverbornes... S. 181.

86. Ibid. S. 101.

87. Ibid. S. 101.

88. Мыльников А.С. Указ. соч. С. 269.

89. Latvakangas A. Op. cit. S. 332.

90. Ibid. S. 332.

91. Lindkvist Th., Sjöberg M. Det svenska samhället 800–1720. Klerkernas ocj adelns tid. Andra upplaga. Studentlitteratur. 2008. S. 37; Harrison D. Sveriges historia. 600-1350. Stockholm, 2009. S. 121.

92. Latvakangas A. Op. cit. S. 330-333.

93. Münster S. Cosmographia. Basel, 1628. Faksimile–Druck nach dem Original von 1628. Lindau, 1978. S. 1420.

94Герберштейн С. Записки о Московитских делах / Введение, перевод и примечания А.И.Малеина. СПб., 1908. С. 3.

95. Latvakangas A. Op. cit. S. 330-333.

96. Thomas F. Avitae Russorum atqve Meclenburgensium Principum propinqvitatis seu consanquinitatis monstrata ac demonstrata vestigia. Rostok, 1717. S. 7.

97. Меркулов В.И. Немецкие генеалогии как источник по варяго-русской проблеме. // Сб. РИО. Т. 8. С. 136-143; его же. Откуда родом варяжские гости? Генеалогическая реконструкция по немецким источникам. М., 2005.

98. Фомин В.В. Варяги и варяжская русь. С. 36-37, 429-430; его же. Варяго-русский вопрос… С. 378-379.

99. Marmier X. Letters sur le Nord par X. Marmier. Paris, 1841. Р. 30-31.

100. Вольфрам Х. Готы. СПб., 2003. С. 16.

101. Там же. С. 39.

102. Петрухин В.Я. Легенда о призвании варягов и балтийский регион // Древняя Русь. Вопросы медиевистики, 2008, № 2 (32). С. 41-46.

103. Там же. С. 43.

104. Там же. С. 44.

105. Harrison D. Op. cit. S. 19.

106. Ibid. S. 30, 63; Lindkvist Th., Sjöberg M. Op. cit. S. 31-33.

107. Harrison D. Op. cit. S. 108.

108. Ibid. S. 21.

109. Ibid. S. 21-22.

(обратно)


Рудбекианизм, исторические взгляды эпохи Просвещения и норманизм

Отмеченное свойство готицизма – легко покидать лоно науки и перерождаться в мифотворчество – объяснялось его исходной политизированностью: в этом смысле готицизм никогда и не был наукой. Он родился в форме политического протеста «угнетённых» готов, и мина несправедливо «забижаемых» страдальцев стала переходить по наследству ко всем последователям традиций готицизма, дойдя до современных норманистов.

Методика, рождённая мифотворчеством готицизма, со всей полнотой проявилось в родственном готицизму рудбекианизме – феномене западноевропейской исторической мысли XVII–XVIII вв., зародившегося в шведском обществе. О рудбекианизме мною уже было опубликовано несколько работ, в том числе, в Выпуске 1 данной серии (перечень работ приводится в примечаниях). Но для цельности повествования необходимо повторить вкратце предысторию появления рудбекианизма.

Надо сказать, что у шведского готицизма с самого начала возникла проблема несоответствия между названием Швеции и именем готов, поскольку имя страны – Sverige, означавшее Svearike – Свейское королевство, было связано с другим предком шведов – свеями, которых возвеличивание готов заслонило и отодвинуло в тень. Здесь мне хотелось бы привлечь внимание к одному существенному моменту в шведской истории, который чрезвычайно важен в данном контексте. В современной исторической науке, особенно в работах последователей норманистских концепций недостаточно учитывается тот факт, что шведское общество, как, впрочем, и все остальные общества, не возникло как исторически гомогенный феномен. Оно образовалось из двух этнополитических компонентов – областей гётов и свеев. От их слияния, как зафиксировано в источниках, и создалось королевство Швеция[110]: «Королевство Швеция вышло из языческого мира, когда соединились страны Свея и Гота. Свея называлась земля на севере, а Гота – земля на юге» (Sverikis rike är af hedne värld samankomit af Svea och Gotha landh. Svea kalladis nordanskogh och Gotha sunnanskogh)[111]. Интересно отметить, что данной декларацией открывалась новая редакция общегосударственного свода законов, принятая в 1442 г. при одном из королей Кальмарской унии, вышеупомянутом Кристофере Баварском. В главе о готицизме было показано, что как раз в это время в Швеции стало нарастать стремление искать свои истоки в готской истории, что и вылилось в написание «отцом шведской истории» Э.Олаем хроники гото-шведских королей (1470).

Объединение Свеи и Гёты в шведской истории можно сравнить с объединением «юга» и «севера» в истории многих государств, что и становилось поворотным моментом в процессе их политогенеза. И как у многих народов, память о собственных древних корнях долго сохранялась как у потомков гётов, так и у потомков свеев. Даже сейчас в современном шведском обществе вспыхивают время от времени дискуссии о том, кто был ведущим в шведской истории – свеи или гёты, откуда пошла государственность и т.д. Это соперничество имеет глубокие корни и длительную историю. В процессе развития именно королевский род свеев или упсальский род стал правящим в пределах объединившихся земель, а из имени Свеярике родился общий политоним – Швеция, т.е. Sverige или Svearike. Но борьба между двумя традициями кипела долго и была упорной – это иллюстрируется историей использования титулов Rex Gothorum и Rex Sueorum. Нордстрём обратил внимание на свидетельство одного шведского источника начала XIII в., в котором сообщалось, что Олоф Шётконунг (995–1022), известный в русской истории благодаря браку его дочери Ингигерды/Ирины с Ярославом Мудрым, а в шведской – как конунг упсальского рода свеев, положивший начало процессу объединения «севера» и «юга» Швеции в одно государство, наложил запрет на титул Rex Gothorum, сделав легитимным только титул Rex Sueorum[112]. Но со второй половины XIII в. в шведской королевской титулатуре опять появляется титул готских королей, и шведские короли стали именоваться: Rex Sveorum et Rex Gothorum, т.е. короли свеев и гётов[113]. Видимо, к этому времени в объединённом Шведском королевстве был достигнут компромисс и баланс. И вдруг развитие готицизма начинает опять испытывать его основы, поскольку образ гётов, соединённый с древней историей готов, приобретает неслыханный блеск. Юг Швеции или Гёталандия оказывается колыбелью и истоками великого гото-германского начала, откуда вышли основоположники и зиждители западноевропейской культуры. Шведские короли, ещё недавно сверху вниз смотревшие на титул готских королей, начинают величаться их славой. Нетрудно догадаться, что готицизм должен был вызывать некоторый внутренний дискомфорт в шведской общественной мысли XVI века.

То, что осознание этого историографического дисбаланса имело место, видим мы, например, из вышеприведённого письма И.Магнуса Меховскому, где Магнус пытался примирить название Готия с ныне существующим Швеция, объясняя, что первое было языческим названием страны, и его сменили на Швецию с принятием христианства, что, разумеется, не лезло ни в какие ворота исторической действительности. Однако ощущение психологического дискомфорта оттого, что имя готов воспарило и приобрело неслыханную известность, а имя свеев оказалось обойдённым историческими чинами, проявилось уже в труде Эрика Олая «Chrinica regni Gothorum». Пытаясь примирить означенное противоречие, Олай писал, что «имя страны Sverike – это искажённое Zwerike d.i. ’duo regna’… “Cui concordare dicunt, quod ciuitas principalis Suitensium [’der Schweizer’], que se a Suecis siue Gothis deuenisse fatetur, vocatur Zwerik, i.e. ’duo regna’, et latine Turegum”»[114]. Толкование Svearike как Zweirike явно относится к числу «рискованных этимологий», используя уже приводимое выражение Нордстрёма, но, к сожалению, таковыми являются большинство «этимологий» готицизма, в рамках которого закрепилась традиция произвольного манипулирования именами или частями слов для подтверждения умозрительных концепций.

Размышления представителей шведского готицизма о том, как соединить свеев с идеей великого готского прошлого в истории Швеции, и привели к рождению утопии рудбекианизма – от имени шведского литератора XVII в. Олафа Рудбека (1630–1702) – понятие, которое я начала в своих статьях вводить в научный обиход, поскольку хотя рудбекианизм и упоминался ещё А.Шлёцером, он остался совершенно за пределами внимания российских учёных. И тем не менее рудбекианизм оказал существенное влияние на развитие российской исторической науки, ибо под его влиянием воспитывался Байер, и, следовательно, рудбекианизм является одним из истоков норманизма.

Здесь следует сказать, что вообще все корни норманизма идут из Швеции. Заслуга этого принципиально важного открытия принадлежит В.В.Фомину, в работах которого впервые была представлена развёрнутая аргументация, опровергающая укоренившееся в науке представление о Г.З.Байере как родоначальнике норманизма, в основе которого виделся «…“немецкий патриотизм”, свысока взиравший на “варварскую Русь”». Фомин показывает, что взгляды, составившие ядро норманизма, берут своё начало в Швеции XVII в., а побудительной силой для них выступила политическая мысль шведских придворных кругов, связанных с завоевательной политикой Швеции того периода. Родоначальником норманской теории выступает шведский дипломат и историк П.Петрей (1570–1622), поскольку именно в его работе впервые прозвучала мысль о шведском происхождении летописных варягов[115]. Особую заслугу В.В.Фомина в том, что он выделил значение шведского историописания XVII в. для варяжского вопроса, подчёркивает и финский исследователь варяжской тематики Латвакангас. Он также отмечает, что шведская историография по варяжскому вопросу, за исключением отдельных упоминаний, в научной литературе не рассматривалась, и со ссылкой на Вильгельма Томсена, напоминает, что шведские историки Арвид Моллер (1674–1758) и Альгот Скарин (1730–1731) были первыми учёными, которые подняли варяжскую тему как научную проблему[116].

Характеризуя роль шведских литераторов и историков в разработке норманизма, начиная с XVII в., как основополагающую, Фомин пишет, что, заложив «его основы и пополняя его источниковый фонд, они вместе с тем определяют новые темы в варяжском вопросе и выдвигают доказательства, обычно приписываемые Байеру, Тунманну и Шлёцеру... Именно шведы отождествили летописных варягов с византийскими “варангами” и “верингами” исландских саг, а слово “варяг” выводили из древнескандинавского языка, скандинавскими также полагая имена русских князей. Указали они и на якобы существующую лингвистическую связь между именем “Русь” и Рослаген». То, что факт вклада шведских историков в развитие норманизма оказался совершенно за пределами внимания современных российских норманистов, прекрасно подтверждается недавно опубликованной книгой Л.С.Клейна «Спор о варягах», где он называет доказательство В.В.Фомина того, «что основателем норманской теории был не Байер и даже не Миллер, до Байера выдвинувший те же факты, а швед Пер Перссон (Петр Петрей)...», открытием или «некоторым вкладом» в историографию, хотя при этом Клейн и делает оговорку, что ранний норманизм шведских историков был известен ещё Кунику, но потом был забыт. Но этот факт Клейн узнал лишь из работ Фомина, который с 1993 г. неоднократно подчеркивал, что «в целом, как подводил черту крупнейший норманист XIX в., “в период времени, начиная со второй половины 17 столетия до 1734 г. (в 1735 г. в “Комментариях Петербургской Академии наук” была опубликована на латинском языке статья Байера “De Varagis”, с которой несколько столетий ошибочно связывалось начало норманизма. – В.Ф.) шведы постепенно открыли и определили все главные источники, служившие до XIX в. основою учения о норманском происхождении варягов-руси”»[117].

Странная открывается ситуация: такие маститые норманисты как Куник, как Томсен, да, собственно, ещё и Шлёцер знали о роли шведских историков XVII–XVIII вв. как зачинателей в норманизме, но оставляли их в тени собственных авторитетов, а потом их роль и вообще была забыта, исчезнув из поля научного зрения. И это при том, что профессиональные скандинависты занимают немаловажное место среди современных российских норманистов. Как же такие существенные факты могли забыться? Полагаю, что объяснение этому следует искать в истории взаимоотношений шведской мифотворческой историографии XVII–XVIII вв. и утопической традиции в западноевропейской исторической мысли, благодаря чему находки шведских авторов осваивались общеевропейской историософией этого периода и уже через неё расходились кругами по всей Европе. Поэтому феномен норманизма, на мой взгляд, имеет как бы двойную гносеологию. На одну из них совершенно справедливо указал В.В.Фомин, связывая появление идей о шведском происхождении летописных варягов в шведской историографии XVII в. с внешнеполитическими устремлениями шведской короны этого периода, направленные на идеологическое обоснование территориальных приобретений в пределах Новгородской земли[118].

Но у норманизма был и ещё один источник, пройдя мимо которого, мы не сможем понять, каким образом идеи, родившиеся в среде шведских литераторов и историков XVII в. под влиянием шведской внешней политики этого периода, перешли затем в общеевропейскую историософию, отделившись от материнского организма. Научной субстанции в идеях о шведском происхождении летописных варягов было ровно столько же, сколько в высказанных несколькими десятилетиями ранее уверениях шведского готицизма о гото-шведском происхождении таких исторических героев, как древнегреческий Телеф, или как ученик Пифагора Замолксис, или как древнеримский Марс. Следовательно, речь здесь идёт о таком феномене как влияние утопий на человеческое сознание и их способности приспосабливаться к жизни в лоне науки, становясь на какое-то время её частью. О феномене исторической утопии можно сказать словами Э.М.Ремарка: «Иллюзия и действительность слились здесь настолько прочно, что превратились в некую новую субстанцию, наподобие того, как медь, сплавляющаяся с цинком, превращается в латунь, которая блестит как золото»[119]. Безусловно, жизнеспособности утопий способствует заинтересованность в них большой политики. Но если бы дело было только в политическом прагматизме, то от утопий было бы несложно избавляться: кончился прагматизм – кончилась и утопия. Сложность заключается в том, что утопия входит в сознание и становится вопросом веры и привычки. И в качестве догмата веры, уже утопия может влиять на политику, требуя воспитания общества в системе определённых ценностей. Эта мысль хорошо иллюстрируется историей рудбекианизма.

Надо сказать, что интерес к античным источникам, пробудившийся в западноевропейской общественной мысли под влиянием итальянских гуманистов, вызвал из забытья и такой источник, как мифы о гипербореях. В учёных кругах Западной Европы обнаружилась тенденция рассуждать о том, чьими предками были гипербореи. В 1569 г. было опубликовано сочинение нидерландского географа Иоанна Горопиуса Бекануса «Origines Antwerpianæ», где он высказывал мысль, что античные мифы о гипербореях описывают древнее прошлое народа кимвров. Этим объёмистым трудом, по характеристике шведского историка Нордстрёма, Горопиус воздвигнул монумент древнему народу кимвров, в которых он видел одного из основателей Антверпена. Поэтому он постарался проследить их историю из самой глубины времён, т.е. от библейских предков. По мнению Горопиуса, язык кимвров являлся праязыком для европейских народов, и современные ему жители Антверпена сохранили его древнее благозвучие. От кимвров произошли основные народы Европы, получив в наследство их древнюю мудрость. Именно от кимвров получили древнегреческая и древнеримская культуры своё ценнейшее содержание[120] (как видно, обвинения итальянских гуманистов в адрес северных варваров породили массу ответных теорий со стороны «северных варваров»).

В качестве источника для своих теорий Горопиус обращается к мифам о гипербореях, которые, по его убеждению, были кимврского происхождения. Он отрицает сведения античных авторов о стране гипербореев на севере Европы и уверен, что это Атлантика, Исландия, Гренландия и Северная Америка, где в Новой Испании и на Флориде вызревает богатый урожай пшеницы. Именно там проживали блаженно счастливые кимвры, и оттуда посылали они свои дары на Делос. Оттуда же прибывал к древним грекам бог Аполлон, поэтому всё, что связано с его культом – кимврского происхождения. Оттуда явился мудрец и прорицатель Аварис, у него кимврское имя, которое правильно звучало Абарвис (Abarwis), что означало «тот, кто обладает чистой мудростью». Он был учителем Пифагора и ввёл его в божественный мир знаний, соответственно, можно говорить о том, что древние греки получили свою культуру от кимвров[121]. Поскольку споры о предках народов были популярны в то время в ученых кругах, то Горопиус проявил осведомлённость и о труде Иоанна Магнуса, скептически отозвавшись о поисках прародины готов в Швеции. В соответствии с мнением Горопиуса, готы не вышли с юга Швеции, а переселились туда с европейского континента в ходе одной из последних волн колонизации, что тоже вполне почётно для шведских предков. Другой предок шведов – свеи – пришли из нынешней Германии и являются переселившимися в Скандинавию свевами[122]. Нордстрём при этом отметил, что такого мнения придерживаются и шведские учёные, эту же точку зрения высказывал и А.Г.Кузьмин[123].

Как обнаружил Нордстрём, сочинение Горопиуса привлекло внимание крупного деятеля в области шведской словесности Юхана Буре (1568–1652). В Упсальской библиотеке Ю.Нордстрём нашёл экземпляр «Origines Antwerpianae», принадлежавший Ю.Буре. Книга испещрена его заметками, свидетельствующими о внимательном ее изучении. Из комментариев Буре явствует, что больше всего его заинтересовали рассуждения Горопиуса о прародине гипербореев, вернее, о том, где она находилась. Он язвительно критикует соображения Горопиуса об Атлантике и Северной Америке. Так, он говорит о том, что Исландия начала заселяться и застраиваться только при Харальде Прекрасноволосом. Если бы гипербореи проживали в древности в Новой Испании, то можно было бы ожидать, что автохтонное население этих мест сохранило бы кимврское наречие, чего пока не обнаружено. Если гипербореи проживали в Северной Америке, то зачем им надо было добираться на Делос кружным путём, через Скифию и пр. (удивительно, как критика чужих фантазий обостряет собственное аналитическое чутье, что не мешает, однако, самому критику впадать в грех ещё больших фантазий). Перечень заблуждений Горопиуса заключается восклицанием Буре: «Надо быть безумцем, чтобы не понять, что Гиперборея – в Скандии» («Om de icke äre galne, kunne de ju see at Hyperborej är in Scandia»). Это восклицание венчает начерченный Буре эскиз карты Скандинавского полуострова, на котором область вокруг озера Меларен или исторический центр области расселения свеев (иначе говоря, столь любимая норманистами Средняя Швеция) названа как Гиперборея, а таинственные Рифейские горы помещены на севере, на месте северных отрогов Скандинавского хребта. От земель свеев лёгким пунктиром намечен предполагаемый Буре маршрут гипербореев на остров Делос[124]. Таким образом, Буре проникся мыслью, что под именем гипербореев описаны предки свеев, и под влиянием этого озарения, он, опираясь на мифы о гипербореях как «источник», начинает «восстанавливать» древнюю историю свеев. Удивляться этому не приходиться, имея в виду, что ко времени Буре шведское общество уже более ста лет воспитывалось на мысли готицистов о том, что многие античные и другие источники содержат сведения по древней истории Швеции, если их «правильно» интерпретировать.

Нордстрём внимательно изучил ту часть наследия Буре, которая была связана с интересом Буре к гипербореям, обусловленным выводом «Гипербореи – это свеи» («At Hyperborei äre Sveones»). Из материала, собранного Нордстрёмом, совершенно очевидно, что рассуждения Буре следовали ходу рассуждения Горопиуса, но в том смысле, что всё, что Горопиус приписывал кимврам, по мнению Буре, следует связывать со свеями. Поскольку главным культом гипербореев был культ Аполлона, и Горопиус посвятил этой теме одно из центральных мест своего сочинения, то и Буре уделяет культу Аполлона соответствующее внимание. Он высказывает, например, уверенность, что храм Аполлона следует видеть в языческом Упсальском храме, упоминаемом Адамом Бременским. «Только в Скандинавии, а не за её пределами, были примеры идолопоклонства. – убеждает Буре. – Доказано, что Гренландия, Исландия, Норвегия стали заселяться только со времени Харальда Прекрасноволосого» («At der och ingestädz i Norlanden fordom war något afgida mönster, bewijses der af, att inge land som är Grönland, Island, Norike blefue medh folk besatte för än i Har (ald) Harf (agers) tijdh»)[125]. Однако Буре трудно увязать известные ему данные о квадратной форме Упсальского храма с данными Диодора, что храм Аполлона на острове гипербореев был шарообразной формы[126]. Но ничто не могло поколебать убеждённость Буре в том, что Эллада получила своих богов из Скандинавии и что древнегреческие культы имеют скандинавское происхождение.

Буре считает, что вообще за образом Аполлона скрывается Один. А в матери Аполлона Лето/Латоне он видит шведскую прорицательницу, которая принесла грекам со своей гиперборейской родины идею об истинном боге и его сыне. Не составило трудности и объяснить непонятное имя сынов Борея или Бореадов, которое носили жрецы храма Аполлона: Буре поясняет, что это имя было греческим, поскольку греки давали историческим персонажам свои имена (в скором времени последователи Буре, и особенно Рудбек, с лёгкостью в мыслях необыкновенной докажут, что и имя Борей было скандинавским, только подпорченным греками по незнанию «скандинавских» языков). Отсутствие в Скандинавии древнегреческих предметов, которые эллины приносили в качестве даров, также находит объяснение Буре: все жертвенные предметы оказались утеряны – сколько времени-то прошло. Весьма оригинальное объяснение даёт Буре рассказу о Геркулесе, принесшем от гипербореев ростки священной оливы в Грецию. Это была не олива, а морской компас, который был назван оливой в память оливовой ветви, принёсённой голубем на Ноев ковчег. Магнитный компас был разрисован как оливовый лист, а поскольку он был привезён Геркулесом в Грецию, то у него даже было название lapis Herculeus. Таким образом, гипербореи, т.е. свеи облагодетельствовали человечество великим изобретением магнитного компаса. Из Упсалы изливался свет божественного знания, расходясь лучами по древнему миру. С восторгом отмечает Буре, что гиперборейский мудрец Абарис, которого упоминает Геродот, поразил своей учёностью самого Пифагора. Именно этот гиперборейский мудрец посвятил Пифогора в тайны природы, и таким образом Юг Европы черпал мудрость из скандинавского источника[127].

Эти заметки или как Нордстрём их называет, «гиперборейские открытия», Буре не публиковал, и они так и остались в рукописном виде. Но есть множество свидетельств тому, что его увлечение гипербореями и его трактовка гиперборейских мифов быстро получили распространение в шведском обществе. Буре был весьма влиятельной фигурой как в придворных, так и в учёных кругах Швеции. Рано начав свою придворную службу, он добился высокого положения при Карле IX и был назначен в качестве учителя к наследнику престола Густаву Адольфу, который на всю жизнь сохранил уважение и симпатию к Буре и, взойдя на престол, постоянно осыпал его своими милостями и почётными должностями. Буре увлекался историей письменности и литературы, был инициатором перевода на шведский язык исландских саг и внёс существенный вклад в развитие шведской словесности[128]. Нордстрём предполагает, что увесистый фолиант с вышеупомянутым сочинением Горопиуса о гипербореях преподнёс Буре сам король Карл IX, и что Буре был первым читателем этого труда в Швеции[129]. Вскоре после ознакомления Буре с работой Горопиуса идеи о гипербореях как предках свеев начинают распространяться в упсальском кружке шведских учёных. Историк и профессор права в Упсальском университете Юхан Мессениус (1579–1636) в своей истории Швеции «Scondia illustrata» уже говорит о связях шведских гипербореев с Грецией. Младший современник Буре, шведский философ и поэт Георг Штэрнъельм (1598–1672) развивает идеи о великом гиперборейском прошлом свеев в работах по истории шведского языка «Svea och Götha måles fatabur» (1643), изданной впоследствии под названием «Runa Suethica duobus systematibus comprehensa», а также в трактате о гипербореях «De Hyperboreis Dissertatio», изданном после его смерти в 1685 г.[130]

Нордстрём подчеркивает, что в работах Штэрнъельма тема гипербореев используется как основа доказательств того, что в далёком прошлом скандинавы выступали владыками мира, и что в этих работах проявились все контуры будущей рудбековской «Атлантиды». Штэрнъельм утверждал, что шведский язык в наибольшей степени сохранил чистоту древних предков скифов, от которых произошли германцы, галлы, иберийцы, бритты. Но шведские скифы занимали среди этих народов особо почётное положение, поэтому из шведского языка лучше всего толкуются имена богов и народов. Скандинавия была колыбелью многих народов-завоевателей, которые могли выступать под разными именами, но благодаря их завоеваниям распространялся язык, поэтому шведский язык занимает особое положение благодаря своей древности. Прародина шведов также известна под многими именами, в том числе, как Остров гипербореев или Эликсия, а это название сохранилось в скандинавских топонимах, например, Helsingör на западном побережье Норвегии. Правильное шведское название гипербореев Штэрнъельм реконструирует, следуя логике Буре: гипербореи живут за Бореем, что по-гречески означает «за северным ветром», значит, исходное шведское название должно было звучать как Öfwer-Nordlingar – Крайне северные Скандинавцы. Штэрнъельм считает неправильным утверждение, что Аполлон родился на Делосе. Как он, так и его сестра-близнец Диана, по его мнению, увидели свет на Острове гипербореев. Аполлон почитался больше других богов, и его храм – это Упсальский храм, построенный богами Фреем и Нъордом (сыном Борея), поскольку Niord – это тоже самое, что и Nord, что значит север, которое греки перевели на своё язык как Борей. Вообще, все гиперборейские имена, уверяет Штэрнъельм, имеют скандинавское происхождение. Например, имя гиперборейского мудреца Абариса – это испорченное скандинавское Эварт или Иварт.

Упсала – священный город Аполлона, священное место богов и королей, был главным городом во всей древней Скандинавии, развивает Штэрнъельм свои идеи. Многие народы поклонялись шведским богам, например, тракийцы, византийцы или фригийцы. Скандинавскому Одину под разными именами поклонялись многие древние народы. Древнегреческий Аполлон – это Один, поскольку он одноглаз, что аллегорически должно пониматься как Око мира или Солнце. Следовательно, древние греки получили своих богов от скандинавов. Даже имя древнеегипетского Озириса было также, по убеждению Штэрнъельма, другим именем Одина-Аполлона и происходило от шведского слова sijr-video, что должно было значить «Одноглазый». Сведения о том, что гипербореи играли на цитре, находит Штэрнъельм вполне достаточным доказательством их шведского происхождения. Ни у одного народа в мире нет таких склонностей к музыке и поэзии, как у скандинавов. Каждый крестьянин в Скандинавии владеет каким-нибудь музыкальным инструментом. И к тому же сам Орфей был готского происхождения. Таким образом, во многих древних источниках, в частности, у Диодора Сицилийского, согласно Штэрнъельму, передаются рассказы о событиях древнешведской истории[131].

Приведённые выдержки показывают, что «методологической» основой для построений Штэрнъельма служили известные сейчас в рукописях записки о гипербореях его учителя Буре, а также труды шведского классика готицизма Иоанна Магнуса. В работах Штэрнъельма получила дальнейшее развитие методика работы с самыми разнообразными источниками как «толкования» их в пользу своих фантазий.

Данная методика ярко проявилась у ученика Штэрнъельма, профессора Олафа Верелия (1618–1682), посвятившего значительную часть своего творчества изучению, переводу и изданию исландских саг. Верелий, находившийся под сильным влиянием идей своего учителя, попытался использовать мифы о гипербореях для толкования исландских саг и нашёл, что саги содержат достаточно много материала, подтверждающего, что Швеция – древняя Гиперборея. Из этого следовал вывод о том, что труды Диодора Сицилийского – бесценный источник для изучения древней истории Швеции[132].

Но поиски великого прошлого шведскими историками и литераторами в начале XVII в. не ограничивались экскурсами в древнегреческую историю. Как было сказано в начале главы, именно в это время у дипломата и историка П.Петрея появляются рассуждения о шведском происхождении летописных варягов, и таким образом идея об основоположнической миссии предков шведов начинает распространяться и на древнерусскую историю. Сам по себе этот факт не вызывает удивления, если учесть, что готицизм уже более ста лет насаждал в шведском обществе мысль об основоположничестве предков шведов в истории большинства европейских народов. А в начале XVII в. наследие готицизма обогатилось подключением мифов о гипербореях к шведской истории благодаря изысканиям Буре. В частности, вышеупомянутый эскиз карты Буре с Гипербореей в Средней Швеции «реконструировал» путь предков свеев их Средней Швеции через всю Восточную Европу к Чёрному морю и далее в Грецию и утверждал образ свеев, под именем гипербореев путешествовавших с древности по рекам Восточной Европы до Чёрного моря и обратно.

Таким образом, обстановка, в которой создавались работы Петрея, ясна. Но некоторые подробности в связи с их появлением прольют более яркий свет на их «научную» ценность. Высказывание о шведском происхождении летописных варягов появилось в работе Петрея «История о великом княжестве Московском» («Regni muschovitici sciographia»), опубликованной в 1614–1615 гг. на шведском языке в Стокгольме, а в 1620 г. также и на немецком языке в Лейпциге. Здесь, в рассказе о первых русских правителях впервые в историографии была высказана мысль, что варяги русских летописей были выходцами из Швеции: «...оттого кажется ближе к правде, что варяги вышли из Швеции». И если в шведском издании эта мысль была выражена совершенно недвусмысленно, то в немецкой версии – в диспозитивной форме: «...aus dem Königreich Schweden, oder dero incorporirten Ländern, Finland und Lieffland…»[133]. Нетрудно понять дипломатическую осторожность Петрея, если принять во внимание распространенность в его времена влиятельной немецкоязычной историографической традиции, выводившей варягов из Вагрии (Мюнстер, Герберштейн). Но на какие источники ссылается Петрей в своём шведском издании? Оказывается, его соображение о том, что воинственные завоеватели русских варяги («waregos») должны были происходить из Швеции, исходило только из интерпретации фантазий Иоанна Магнуса и из слов Магнуса, что шведы завоевали страну русских до реки «Танаима» и взимали с них дань[134].

Опираясь на фантазии Магнуса, Петрей начинает путаную «дискуссию» с представителями немецкоязычной традиции, выводившими варягов из Вагрии. Ведь если бы варяги были выходцами из Вагрии, рассуждает Петрей, то они должны были бы подчиняться саксам («…at the skole wara kompne aff Engern som lyder under Saxen…»; в немецком издании было прибавлено «…oder aus Wagerland im Land Holstein…», явно с учётом работ немецких авторов), а это дело невозможное, поскольку даже если бы саксы воевали с русскими, то никогда не смогли бы их победить или принудить их платить дань. Нет, уверяет Петрей, это могли сделать только шведы, поэтому варяги могли быть только шведами, например, из монастыря Warnhems или из административного округа Wartoffa härad в Вэстерётланд (что хронологически совершенно невозможно, добавлю от себя). Имена варяжских братьев, по мнению Петрея, являются изменёнными шведскими именами: Рюрик (Rurich) вполне мог изначально прозываться Erich, Frederich или Rodrich; Синеус (Sineus) – как Siman, Sigge или Swen; Трувор – Ture или Tufwe. Дату призвания братьев Петрей путает, называя 752 г. и поясняя, что в это время в Швеции правил король Бьёрн[135]. Вот эта галиматья и заложила первый камень в фундамент норманизма, хотя у меня нет уверенности, дал ли себе труд норманизм за всё время своего существования выяснить, что единственным источником, на который опирался первый апологет норманизма Петрей, был Иоанн Магнус, сочинения которого выведены из числа научных ещё пару столетий назад[136].

Исследователь варяжской проблемы из Финляндии Латвакангас отмечал неожиданность появления в «Истории о великом княжестве Московском» мысли о шведском происхождении варягов. Буквально за два года до этого сочинения Петрей опубликовал трактат по истории Швеции «Краткая и благодетельная хроника обо всех свеярикских и гётских конунгах» («Een kort och nyttigh chrönica om alla Swerikis och Göthis konungar»). Здесь он постарался обрисовать, в духе готицизма, подвиги древних шведских конунгов и утверждал, что они завоевали полмира, достигнув пределов Азии, и собирали дань со всех земель к востоку и югу от Балтийского моря. Затрагиваются и отношения с русскими, но ни слова не говорится о шведском происхождении русских князей. Более того, в 1614 г., когда уже начала выходить из печати шведская версия «Regni muschovitici sciografia», было опубликовано второе издание указанной хроники о гото-шведских королях, где тем же Петреем указано, что он «не нашёл в русских хрониках каких-либо сведений о завоеваниях шведских конунгов, но это и понятно, поскольку хроники начинают рассказ с прихода Рюрика, Синеуса и Трувора из Пруссии в 562 г.»[137]. Тем самым Петрей в этой своей работе фактически воспроизвел так называемую «Августову легенду», изрядно перепутав дату призвания Рюрика.

Таким образом, создаётся впечатление, что рассуждения о шведском происхождении Рюрика и варягов Петрей внёс в готовый текст «Regni muschovitici…», не успев согласовать их со своими прежними публикациями. Спрашивается, что же побудило Петрея в кратчайший срок между двумя публикациями перенести и варягов, и Рюрика в Швецию?

Хочется напомнить, что внешнеполитическая обстановка того времени особенно благоприятствовала экзерсисам с попытками пристроить предков шведов ещё и в основоположники к древнерусской истории, поскольку фоном для этих экзерсисов служили такие события, как военное присутствие шведских войск в Новгороде и шведско-русские переговоры в 1613 г. в Выборге о кандидатуре шведского принца Карла-Филиппа на пустующий московский престол.

Историческая мысль долго занимала себя представлениями о том, что будто на переговорах в Выборге 28 августа 1613 г. новгородские послы сами заявили, что когда-то у них был князь шведского происхождения, по имени Рюрик. В официальным отчёте шведской делегации о переговорах в Выборге, хранящемся в Государственном архиве Швеции, имеется запись, что руководитель новгородского посольства архимандрит Киприан отметил, что «новгородцы по летописям могут доказать, что был у них великий князь из Швеции по имени Рюрик» («De Nougårdiske kunde bewijsa af sijne Historier, at the hafwe hafft ifrän Swerige en Storfurste benämndh Rurich»). Но со временем выяснилось, что «речь Киприана» – подлог, совершенный сановниками Густава II Адольфа, которые сфальсифицировали часть данных в отчёте о переговорах, добавив от себя фразу, будто был в Новгороде «великий князь из Швеции по имени Рюрик». Сличение протокола с неофициальными записями, которые также велись при встрече в Выборге и также сохранились в Государственном архиве Швеции, позволило восстановить подлинные слова архимандрита Киприана: «...в старинных хрониках есть сведения о том, что у новгородцев исстари были свои собственные великие князья... так из вышеупомянутых был у них собственный великий князь по имени Родорикус, родом из Римской империи» («…uti gamble Crönikor befinnes att det Nogordesche herskap hafuer af ålder haft deres eigen Storfurste for sig sielfue… den sidste deres egen Storfurste hafuer uarit udaf det Romerske Rikedt benemd Rodoricus»)[138]. Следовательно, он представил ту же самую «Августову легенду», подчёркивая древность родословия новгородских князей.

В чём же дело, каким образом одна и та же мысль вдруг и почти одновременно поразила воображение шведского дипломата и высокопоставленных сановников шведского королевского двора? Чей замысел и чье влияние подтолкнули к подлогу в официальном дипломатическом протоколе (поскольку если называть вещи своими именами, то это был подлог)? Вопрос далеко не второстепенный, поскольку именно этот протокол и стал важнейшим источником, на который впоследствии ссылались шведские историки, уверяя, что сами новгородцы «помнили» о своем князе Рюрике «родом из Швеции».

Приведённые выше материалы об увлечении шведских историков гиперборейскими мифами, породившем фантазии о путешествиях свеев под именем гипербореев по рекам Восточной Европы до Чёрного моря, приводят к догадке, что интерес к гиперборейским мифам такого влиятельного человека как Буре, вызвавший к жизни гипербореаду шведских историков и литераторов, явно возбудил и рвение ловкого дипломата Петрея на ходу вставить в свою работу «Regni muschovitici sciographia» фразу о шведском происхождении летописных варягов – основоположников великой правящей династии русского государства. Если уж даже древние гипербореи были шведского происхождения, то почему бы не приписать туда же и древнерусских варягов? Тем более, что вторую книгу своего труда Петрей прямо-таки и посвятил принцу Карлу-Филиппу, что яснее ясного говорит о службистской подоплёке его «исторических» изысканий. Дескать, а вдруг карта ляжет, как хочется, и Карл-Филипп станет правителем в Русском государстве, а тут уже и верный слуга Петрей со своим политически корректным трудом: прибёг, доложил, а там как начальству будет угодно. Прямая связь между «учёной» гипербореадой, политической конъюнктурой и выступлением Петрея в роли «первооткрывателя» шведского происхождения летописных варягов хорошо подтверждается хронологией. В 1611 г. шведский дипломат Петрей опубликовал работу по шведской истории в духе готицизма, упомянув при этом и русского князя Рюрика, пришедшего в Новгород из Прусской земли. Увлечение Буре гипербореадой, согласно Нордстрёму, приходится на период с 1610 г. по 1613 г.[139] И вот, в 1614–1615 гг. Петрей издаёт на шведском языке другое свое произведение, уже по истории Московского княжества, в котором вдруг появляется мысль о варягах как выходцах из Швеции, и рассуждения об именах древнерусских князей как испорченных шведских, разительно напоминающие рассуждения ученика Буре, Георга Штэрнъельма о древнегреческих именах как искажённых шведских.

Влиянием Буре, по всей вероятности, можно объяснить и дерзость шведских сановников, сфальсифицировавших отчёт о переговорах: едва ли они решились бы на заведомый подлог без поддержки влиятельных лиц. И этот подлог имел существенный резонанс. «Сведения» из сфальсифицированного отчёта, равно как и из книги Петрея, стали распространяться в учёных кругах Европы, постепенно вытесняя немецкоязычную историографическую традицию, выводившую варягов из Вагрии. В 1671 г. шведский королевский историограф Юхан Видекинд опубликовал «Историю десятилетней шведско-московитской войны», с описанием событий Смутного времени, где привел слова архимандрита Киприана из этого отчёта с собственными комментариями: «Из древней истории видно, что за несколько сот лет до подчинения Новгорода господству Москвы его население с радостью приняло из Швеции князя Рюрика»[140]. Работа Видекинда неизменно пользовалась доверием: придворный историограф имел доступ к королевскому архиву и опирался на подлинные архивные материалы. В частности, в восприятии Шлёцера сведения Видекинда неопровержимо свидетельствовали о том, что в Смутное время сами новгородцы верили в шведское происхождение Рюрика[141]. Шлёцер не знал о подлоге, совершённом шведскими сановниками, однако об этом уже давно стало известно современной исторической науке. Фрагмент документа с подлинными словами архимандрита Киприана, зафиксированными в неофициальных записях в Выборге, впервые был опубликован ещё Г.Форстеном в 1889 г., а несколько лет тому назад был представлен в монографиях финского историка Латвакангаса и российского историка Фомина[142], однако современный норманизм проходит мимо данного факта.

Вышеприведённый материал показывает, что идея о гипербореях как предках свеев оказалась тем недостающим звеном, которого так искали представители шведского готицизма в XVI века. Теперь картина шведского прошлого становилась полной: один из предков шведов – готы – стояли у истоков всей германской культуры, а другой предок – свеи, выступая под именем гипербореев, был вдохновителем как древнегреческой цивилизации, так и великих культур в Восточной Европе, вплоть до древнерусской культуры. Поэтому естественным представляется ход мысли Буре, который, сказав: «Гиперборея – это Скандинавия», затем продолжил: «А гипербореи – это свеи!» При таком раскладе каждый получал своё: пусть готы/гёты заложили Германию и германскую культуру, зато свеи, оказывается, выступая под именем гипербореев, были вдохновителями древнегреческой цивилизации – фундамента общеевропейской культуры, и основоположниками великих культур в Восточной Европе вплоть до древнерусской культуры и государственности.

Историк Нордстрём так передавал эйфорическое чувство, вызванное в шведском обществе этим историозодчеством: «Ни один из народов Европы, помимо классических народов, не мог предъявить прошлое, полное столь дивных испытаний в мужестве, как мы – потомки готов. Это придало нашему патриотизму новый элемент мужества, как раз в преддверии державного периода XVII в., в который, как казалось его современникам, возродились заново героические силы готов. Но до этого только из исторической памяти черпали шведское национальное чувство и историческая фантазия подлинную пищу. Благодаря трудам историков, благодаря популярным рассказам об исторических судьбах отечества, благодаря небольшим простонародным сочинениям, благодаря красноречию политиков и учёных, благодаря поэзии, театру – великое множество форм использовалось для того, чтобы запечатлеть в шведском народном сознании представление об истории отечества с блистательной героическая сагой о “древних готах”, в которой отразилось совершенное проявление силы и способности нашего народа… С такой историей мы чувствовали себя аристократией Европы, которой предопределено владычествовать над миром»[143]. Здесь необходимо подчеркнуть, что всё это говорилось об истории миражной, об истории или великом прошлом, которого никогда не было в действительности. Вернее, сами по себе исторические события происходили, конечно, но они не имели никакого отношения к шведам, поскольку происходили в истории других народов[144].

Удобством работы с историческими химерами было то, что при этом не требовалось особого изучения автохтонных источников. Перед шведскими историками XVII в. были величественный мираж готицизма и мифы о гипербореях, озарённые собственной фантазией: достаточно было как-то притачать одно к другому. Эту миссию и осуществил шведский писатель и профессор медицины Олоф Рудбек в его знаменитом произведении «Атлантида» или «Атлантика» («Atland eller Manheim»), основные главы которого были изданы в 1679–1698 гг. и которые вобрали в себя как традиции готицизма, так и гипербореаду Буре и его учеников.

Рудбек принадлежал к упсальскому кружку, лично знал Верелия и разделял его взгляды на скандинавское происхождение гипербореев. В своей «Атлантиде» он попытался собрать воедино как фантазии Иоанна Магнуса о великом готическом прошлом Швеции, так и химеры «гипербореады», возвеличивавшие прошлое свеев, и создать из шведской истории какую-то великую феерию мирового масштаба. Основной мыслью рудбековской «Атлантиды» стало стремление «обосновать» основоположничество шведов с древнейших времён в историях большинства европейских народов, а Швецию представить колыбелью общеевропейской культуры, в том числе, древнегреческой, скифской и древнерусской. Рудбек обнаруживает специфическую методику работу с источниками. Уже его влиятельные предшественники Магнус и Буре проявили склонность к более чем свободной интерпретации писателей древности Иордана и Диодора Сицилийского. Но Рудбек пошёл ещё дальше. И у Магнуса, и у Буре всё-таки можно увидеть границу между источниками и их собственными домыслами. Рудбек мешает источники и свои фантазии беззастенчиво и вкладывает в уста древних авторов то, что ему заблагорассудиться, поэтому пробираться через чащобу его писаний особенно сложно.

В своей «Атлантиде» Рудбек исходит из убеждения, что за именами многих народов и стран у античных и других древних авторов скрываются прямые предки шведов, но что это с течением времени забылось, оказалось утерянным и т.д. Он начинает «реконструировать» утраченную шведскую историю через отождествление со Швецией платоновской Атлантиды, острова гипербореев или Эликсии, Скифии, Варягии и др.[145] Важное место у Рудбека занимает, естественно, дальнейшее развитие «гипербореады» его старших упсальских коллег, как последнего витка шведской историософии, выводящего местное мифотворчество на орбиту совершенно безбрежных возможностей. Рудбек, вслед за Буре, Штэрнъельмом, Верелиусом стремился представить античные мифы о гипербореях картинами подлинной шведской истории в древности. Но если основоположник шведской «гипербореады» Буре оставлял грекам хотя бы имя бога северного ветра Борея, полагая, что оно было переводом на греческий исходного скандинавского имени, забытого со временем, то Рудбек начинает уверять, что имя Борея – шведское, но искажённое при передаче на греческий язык. Манипуляция ономастиконом, начатая ещё Магнусом (Телеф-Елефф) и охарактеризованная Нордстрёмом как «рискованные этимологии», расцвела под пером Рудбека пышным цветом.

«Филологический» метод, с помощью которого Рудбек препарировал имя Борея, был представлен в моей публикации в первом выпуске, но для логики изложения, считаю полезным повторить рассказ о нём и здесь. По убеждению Рудбека, имя Борей принадлежало одному из древних шведских конунгов и по-шведски звучало как Боре (Pore/Bore), но греки произносили его как Борей. Выражение «род Борея» (Bores ätt), по мнению Рудбека, у скандинавских скальдов варьировалось как borne (урождённый), ätteborne (по происхождению, по рождению), bordig (происходящий). Исходным для всех этих слов, указывал Рудбек, служил глагол bära, «рождать», откуда и barn (ребёнок), и barnbarn (потомок). Отсюда пошли, согласно Рудбеку, выражения börd födsel (благородного происхождения) и bore fader. Последнее выражение как таковое смысла не имеет, но в общем русле рассуждений Рудбека фактически наделяется значением «урождённый по отцу», ибо далее Рудбек рассуждает следующим образом. Слово «дети или потомки», ungar, стало произноситься как Yngiar или Ynglingar, эквивалентно имени Инглингов, легендарной династии шведских конунгов из «Круга земного» Снорри Стурлусона, и постепенно стало использоваться для обозначения королевской династии. Почва для этого была подготовлена прежними обозначениями королевских потомков, такими как borne, baarne, baroner. Последнее слово Рудбек также относит к «скандинавским» по происхождению, отмечая, что происхождение этого титула было сложно установить, но совершенно очевидно, что оно входит в состав таких шведских слов как Yfverborne, Upboren, af Yfver, что означает высокий или рождённый как борен (Boren född) – строго говоря, совершеннейшая абракадабра. Постепенно слово borne стало варьироваться и использоваться с приставкой över, «высокий», чтобы подчеркнуть благородство происхождения. Именно такая форма, överboren, «высший среди borne», и закрепилась за династией конунгов.

Это слово, согласно Рудбеку, было подхвачено древними писателями, чтобы отметить особо выдающихся потомков рода borne, поэтому слово överborne утвердилось в значении «благороднейший». Название Överbornes ö (у Рудбека Yfwerbornes Öö) закрепилось в свою очередь за Скандинавским полуостровом в качестве места проживания Упсальской династии как самой высокородной. Соответственно, считает Рудбек, по имени этой династии древние греки и латины стали назвать северный ветер Boreas. Но вот только не знаю, писал Рудбек, как именно Диодор Сицилийский смог узнать народное имя Yfverboren и ввести его в греческий язык. Наверняка он взял из скандинавского слова приставку över- и перевёл её на греческий как hyper, откуда и получилось слово hyperboreas. Диодор, в интерпретации Рудбека, сам признаёт, что все короли гипербореев, назывались ættborne или Bores ætt (род Боре), т.е. Boreades от имени первого их короля Боре/Bore. Поэтому греки и латины называют весь народ Yfverborne, и это исконное скандинавское слово («…detta namnet wara det Norska folkets egenteliga modermåls ord…»), сами греки не очень уверены в происхождении этого слова и думают, что оно греческое, но это старое доброе шведское слово («…menades det wara Grekiska, som är gamla goda Swenskan…»), которое значит наивысший в королевстве и называется Högborne или Yfverborne[146].

С помощью такой «этимологии» – или «филологической герменевтики» – Рудбек доказал скандинавское происхождение Гипербореи, продемонстрировав, что Диодор не опознал в греческом Борее доброе старое шведское имя Поре/Боре. Такую же «герменевтику» Рудбек использовал для доказательства скандинавского происхождения и ряда других топонимов греческих мифов. Например, в главе «О наименовании Швеции Heligs Öja или остров Блаженных» Рудбек постулировал, что в древности Швеция называлась также и Эликсией, или островом Блаженных: «Из всех имён, которыми Швеция была почтена и которые были услышаны греками и записаны ими в несколько неверном виде, было и такое как Helixoia…», которое произносилось также как Elixoia или остров, где жили yfwerborne – Рудбек, не раздумывая, вставляет своё искусственное слово yfverborne вместо гипербореи в цитаты из древнегреческих авторов, принуждая их говорить его тарабарским языком. Если бы греки понимали наш язык, уверен Рудбек, они бы не стали писать, что Elixoia – остров, поскольку шведское слово «ö», «остров», уже входит в название Elixoia. Но отсюда и явствует, что за греческим названием Эликсия скрывается шведское Heligsö, что и означает, по Рудбеку, «Остров Блаженных»[147].

Но кроме гипербореады с идеей основоположничества шведов в создании древнегреческой культуры Рудбек дал ход и другой фантазии, зародившейся одновременно с гипербореадой, – идее основоположничества шведов в создании древнерусской государственности. Политическая конъюнктура благоприятствовала: после Столбовского мира, заключенного в 1617 г., Швеция удерживала захваченные во время Смутного времени обширные территории Новгородской земли: Ижорскую землю, Ивангород, Копорье, Ям, Орешек, Корелу с уездом, благодаря чему контролировала русскую торговлю хлебом на западноевропейских рынках, что давало приток свободных средств в казну шведской короны. В 1630-х гг. Швеция вступила в Тридцатилетнюю войну (1618–1648), общеевропейский военный конфликт, изначально вспыхнувший между католиками и протестантами Германии, с целью подчинить своему контролю балтийское побережье Германии и одержала ряд крупных побед в этой войне. Все эти обстоятельства направляли шведскую историографическую мысль на поиск новых «побед» и в историческом прошлом. В 1671 г. была опубликована «История десятилетней шведской войны» Юхана Видекинди, где была приведена сфальсифицированная речь Киприана, в которой он якобы говорил о Рюрике из Швеции[148]. В 1675 г. в Лундском университете Эрик Рунштеен защитил диссертацию «О происхождении свео-готских народов», в которой, развивая фантазию о переселении свея-готского народа из Швеции в Скифию, доказывал, что этнонимы Восточной Европы – скандинавского происхождения: аланы получили своё имя от провинции Олодингер (Ålåndingar et Olåndingar), а роксоланы – имя выходцев из Росландии (Roslandia) или Рослагена (Roslagia)[149].

Как видим, путь от фантазии готицизма к утопии норманизма выстраивался представителями шведской историографии XVI–XVII вв. как в игре в кубики: для каждого нового пролёта отбирались «кубики» от предыдущей «стройки», при этом чуткий нос придворных историков всё время вытягивался, жадно ловя и изучая парфюмы, исходящие из придворных канцелярий, – какой материал отбросить, какому отдать предпочтение? Диссертация Рунштеена как раз олицетворяет попытку соединить историю роксоланов – древнего народа Восточной Европы, в которых античная и ренессансная традиция видела одного из предков русских, с воображаемой историей свео-готских народов. У Рунштеена уже присутствует «кубик» с идеями о шведском происхождении восточноевропейских этнонимов, о происхождении от Рослагена имени роксоланов, связываемых с предками русских. Материал для этого «кубика» нашёлся всё в той же неистощимой сокровищнице неопубликованных произведений Буре.

В один из периодов своей деятельности Буре составлял словарь готских и старошведских терминов, используя принятую в его время традицию «рискованных этимологий». Так, он решил, что финское название шведов «rodzelainen» произошло от шведского названия прибрежной полосы в Упландии Рослаген (Roslagen), а топоним Рослаген возник как результат сложных трансформаций целого комплекса понятий, восходящих к глаголу ro – грести[150]. Авторитет Буре явно вдохновил некоторых историков Швеции, в том числе, Рунштеена использовать название Рослагена в рамках своих готицистских построений и начать примерять его на восточноевропейских ландшафтах. На следующем витке шведской фантазийной историографии роксоланы, как известно, были отброшены как неподходящий материал, а Рослаген оказался непосредственно подключённым к этимологии Руси. И этот новый «кубик», введённый в игру уже в XVIII в., был также создан шведскими историками, как это аргументировано показал Фомин, называя имена А.Скарина, Ю.Тунманна и др. Но путь к ним лежал через рудбекианизм, к показу которого я и возвращаюсь.

Конечно, пробиться через развесистые кущи историографической фантазии XVII в. и составить о ней чёткую картину не так просто, но полагаю, что именно Рудбек был тем историком, кто первым в полной мере дал развитие подброшенной Петреем идее, что к предкам шведов можно причислить и древнерусских летописных варягов, а также использовал «свидетельства» Видекинда о Рюрике из Швеции. Но поскольку единственным источником Петрея был Иоанн Магнус, Рудбек постарался максимально расширить свою источниковедческую базу и призвал в свидетели своей правоты даже самого Господа Бога и библейские тексты.

Ссылаясь на Священное писание, Рудбек, сохраняя традиционную для европейского летописания XVI–XVII вв. схему Библии, пытается доказать присутствие на севере, т.е. в Швеции и Финляндии внука Ноя, Магога и других библейских праотцов. Рудбек ссылался, например, на книгу пророка Иезекииля (38, 2-15; 39, 1-6)[151] и следующие слова Писания: «И было ко мне слово Господне: сын человеческий! Обрати лице твое к Гогу в земле Магог, князю Роша, Мешеха и Фувала, и изреки на него пророчество и скажи: так говорит Господь Бог: вот, Я – на тебя, Гог, князь Роша, Мешеха и Фувала! И поверну тебя... Гомера со всеми отрядами его, дом Фогарна, от пределов севера... Посему изреки пророчество, сын человеческий, и скажи Гогу: так говорит Господь Бог: не так ли? В тот день, когда народ Мой Израиль будет жить безопасно, ты узнаешь это; и пойдешь с места твоего, от пределов севера...»; «...Ты же, сын человеческий, изреки пророчество на Гога и скажи: так говорит Господь Бог: вот, Я – на тебя, Гог, князь Роша, Мешеха и Фувала! И поверну тебя, и поведу тебя, и выведу тебя от краев севера, и приведу тебя на горы Израилевы. И выбью лук твой из левой руки, и выброшу стрелы твои из правой руки твоей... И пошлю огонь на землю Магог и на жителей островов, живущих беспечно, и узнают, что Я Господь...».

Эти слова из пророчества Рудбек комментирует следующим образом. Все названные здесь персонажи: Магог, Гог, Фувал, Мешех явно проживают на крайнем севере или в северных широтах, а также на островах севера. Все ученые люди знают, что жители островов на севере – это Швеция и Финляндия, так что упоминание севера и островов, по мнению Рудбека, первое неопровержимое доказательство того, что речь в пророчестве идёт о Швеции и Финляндии. Далее, считает Рудбек, следует обратить внимание на слова о луке и стрелах. Это тоже свидетельство того, что слова пророчества относятся к Швеции. Традицию владения шведами луком, унаследованную ими ещё от скифов, всегда так и описывали: лук – в левой руке, а стрелы – в правой. Подобное обыкновение сохранилось в Даларне, Хэльсингланде, Финляндии и в Лапландии. Третье доказательство видит Рудбек в том, что следы имен библейских праотцов Гога, Магога и др. сохранились и в топонимике Скандинавии, и в именослове шведских правителей. Почему, например, Гог называется князем (в шведском переводе Библии, первейшим), вопрошает Рудбек? Потому что это имя было почётным именем и титулом самых прославленных шведских правителей, достаточно только справиться в «Эдде». Кроме того, есть много мест в Упландии, Сэрмландии, Вэстманаландии, в которых сохранилось присутствие имени Гог[152].

Имя Магога, продолжает далее Рудбек, это уж явное шведское имя Мангог (Mangog), что означает «могучий герой» («en mächtig Hielte»). С его именем, согласно Рудбеку, связано название острова Magogrs-öö, которое он находит на старой карте Швеции, на карте Оксфордского издания и на других (Sweriges gamla Tafla Maggor-öö, Oxfort nya Tafla och Blau Sjöspegel Maggeren), а также – у Буре как Magger-öö. Название Маггерэн, как легко можно догадаться, происходит от шв. mager т.е. скудный, бесплодный и означает Скудный/Бедный остров. Но взгляд Рудбека различает в нём великое библейское прошлое, и тут уж ничего не поделаешь: он ВИДИТ это! Так же легко находит Рудбек соответствия для имени Мешеха – их он находит в Финляндии. Фувал (есть русские варианты как Тобел) в шведском переводе читается как Tubal. Рудбек уверен, что это русское Тобол – сибирская река в бассейне Оби (по сведениям Рудбека, протекает в Пермской земле). Так же легко идентифицируются Рудбеком и другие имена, с помощью чего он доказывает, что страна Гога и Магога, которая упоминается в Священном Писании, находилась в Швеции, а шведы были князьями над финнами и русскими[153].

Развивая эту мысль далее, Рудбек обращается, как он полагает, к русским материалам, предваряя новый опус словами: «Теперь давайте посмотрим, что могут дать исторические свидетельства наших русских соседей», и предлагает такое рассуждение. «До Рождества Христова вся Россия называлась Венден-Wenden. Ближайшие к Новгороду княжества стали называться Россия от 2-х больших городов: Stora Russau и nya Russau... А потом царь Иван Данилович в 1200-х годах подчинил себе все княжества вендов, и после того их народ до Волги и Меотии стал называться русские (ryssar) и московиты (Moskowiter). … Финны и сейчас называют всю Россию Wenden-ma (Venetorum terra), а русских – вендами. ... Иордан рассказывает, продолжает далее Рудбек, как наш король Германарик подчинил себе эти народы: сначала подчинил герулов, потом обратил своё оружие против вендов... среди них надо считать несколько народов: вендов, антов, славян – все оказались под властью Германариха. Эстов, живших на берегу Балтийского моря, он также подчинил. После этого он правил всеми скифскими и немецкими народами. А задолго до нашего Германариха, во времена Александра Великого, Один, вернувшись в Швецию, уже тогда подчинил себе все эти королевства и разделил их между своими детьми, и один из них (Рудбек называет его Sigurlami) получил Гордарики или Nogord, т.е. Ryssland»[154].

Образ вендов и славян, подчинённых шведам, занимает у Рудбека много места и обосновывается благодаря манипулированию известными источниками. Кому подчинялись венды и славяне, убеждает Рудбек, видно из преданий самих русских, а также из рассказа императорского легата Герберштейна. Согласно этим источникам, русские брали своих королей от варягов-шведов (Waregis/Swenska), от них же прозывается море как Warega more (Балтийское море – Östersiön или Восточное море), а остров как Варгён (дословно, Волчий остров). Однажды пришли с этого Волчьего острова (Wargön) три брата Roderick, Sinaus и Trygo. У Гваньини, говорит Рудбек, мы можем прочесть о том, что этот Rörick Varg (что дословно означает Рёрик Волк – так Рудбек переворачивает по-своему имя Рюрик варяг) расширил свою державу до Греции, а Одерборн (Рудбек пишет Oderbernus) писал, что Родерик Варг/Волк (Roderik Warg) жил в Новгороде (Nogord), а его родственники или девери/зятья (swågrar) правили в Литве, Финляндии, Швеции и Норвегии. В старых летописях рассказывается, что своими первыми королями русские считают тех, кто пришёл с (острова) Варгён (Wargöön), а Варгён находился по другую сторону Балтийского моря, из чего ясно, что это была Швеция (Swerige). Саги рассказывают, продолжает Рудбек, что старейшей резиденцией русских правителей был сначала Новгород, а потом Киев. Эти резиденции объединил Вальдемар, который был потомком Эрика Вэдерхата, короля Швеции (Erik Väder hatt – мифологический правитель в Упсале, сказочный герой, мог менять направление ветра, поворачивая свою шляпу), а его сын Ярослав женился на дочери Олофа Шётконунга. Этот Вальдемар обращался за помощью к варягам, и получил её благодаря Эрику Победоносному, его союзнику. Все эти данные, по мнению Рудбека, являются убедительными доказательствами того, что шведы с глубокой древности правили вендами, т.е. славянами и русскими. Подтверждение тому Рудбек находит и у Матвея Меховского и напоминает, что тот писал, что древняя территория Сарматии или Азиатской Скифии находилась под властью готов, пока татары не подчинили себе все её земли.

Азиатская Скифия, согласно Рудбеку, это Венден, т.е. Польша, Болгария и Россия до Волги и Оби, а готы – это шведы. Ссылаясь на Никифора Грегору, Рудбек пополняет свои «доказательства» батальными картинами, которые уже совсем легко проецируются на сочинения многих современных норманистов: «Наши предки гиперборейские скифы (Yfwerborne Skythar) или гиперборейские норманны (Yfwerborne Norske), – пишет Рудбек, – насылал бог на тех, кого хотел покарать, они покидали свою родину и подчиняли себе многие страны мира, а народы превращали в своих рабов, взимали с них дань. Те народы, которые жили ближе к их отечеству Старой Скифии (gambla Skythien) или Швеции (Swerige) сохранили за ними их старое название и продолжали называть их, по-прежнему, Скифией. Они покорили и тех, кто жил севернее истоков Дона (Tana flodens källor), т.е. финнов, и тех, кто жил по реке Дону (Таnа floden), т.е. русских, а потом захватили и остальную Европу и подчинили её до Меотийского болота. Потом через много сотен лет из нашей первейшей и старейшей Скифии другие могучие ватаги и разделившись на два потока, покорили Азиатскую Сармарию (Sörmland) до Каспийского моря, а также Польшу, Германию, Францию, Италию, Рим, Испанию и Африку. Когда читаешь, что писали о нас другие писатели, – заканчивает Рудбек свои фантазии, – то видишь ясно, что наш Гог в стране Магог (Швеции) был, действительно владыкой над Мешехом (Финляндией) и Тувалом (Венден или Россией) вплоть до Чёрного моря, Босфора и Каспийского моря, и всё это подтверждается Священным Писанием»[155].

Рекордом абсурдности является использование Рудбеком легенды Геродота о скифах и восставших против них рабов (вернее, детей, родившихся от рабов, пока основные силы скифов были в военном походе в Азии). Рудбек считает, что эта легенда хорошо отражает картину подчинения русских славян (slavar) предкам шведов, которых он видит в королевских скифах. Видите, разглагольствует Рудбек, из рассказа Геродота явствует, что русские или славяне были батраками или слугами у королевских скифов-шведов. И сам Геродот свидетель, что наши предки королевские скифы были свободным народом, и так у нас до сих пор каждый крестьянин может прийти в риксдаг, а у русских этого нет[156]. Слова эти, в частности, показывают, что Рудбек относится к тем поклонникам свободы, которые любят хотя бы в древности представлять себя господами над другими народами.

Для того, чтобы доказать шведское происхождение летописных варягов, Рудбек выстраивает следующую «этимологическую» конструкцию. Среди многочисленных имён, которые, согласно Рудбеку, Швеция носила в древности, было название Варгён или Варг-ён (Warg-öön). Поясню, что название это Рудбек производит от warg-волк и öön-остров. Как обычно, для подкрепления своих нелепых утверждений, Рудбек обращается к «авторитетным» авторам: «...Магнус в своей истории говорит, что остров Швеция некоторые называли Балтиям, а некоторые Вергион. П.Классон называет Швецию Wargöön. Шведское море Эстершён (Восточное море. – Л.Г.) русские называют Варгехавет (Wargehafwet)... а шведов – варьар (Wargar), что показывает, что великокняжеское имя русской династии явилось из Швеции, когда мы к ним пришли. Почему Швеция получила это имя, хорошо разъясняется О.Верелиусом в его примечании к Гервардовой саге: от великого разбоя на море, поскольку волки (Wargur) – это те, кто грабят и опустошают и на суше, и на море... И поскольку Швеция носит имя Варгён, а шведские мореходы называются волки, я хотел бы пояснить некоторые старинные сказания... У нас верят, что люди могут обращаться в волков... Об этом было известно Геродоту, когда 2000 лет тому назад ему рассказывали о наших предках и говорили, что живя среди греков и скифов, они могли раз в год превращаться в волков, но Геродот отметил, что он не поверил этим рассказам. ... Если бы Геродот понимал наш язык и значение слова warg, а потом бы ещё прочёл наш Упландский свод законов... о ежегодных поставках морского снаряжения для осуществления морских набегов и о морской службе по очередности, то тогда бы он поверил и понял, что в рассказе о людях, превращавшихся в волков (wargar) на много дней, а потом опять принимавших человеческий облик, имелось в виду именно это (т.е. уход на морскую службу. – Л.Г.)...»[157].

Как известно, рассказ о превращении людей в волков, переданный Геродотом, касался народа невров, этническая идентификация которого была предметом длительных дискуссий между специалистами в области славянских и балтских языков, но никогда эти дискуссии не касались того исторического контингента, который Рудбек величает «наши предки». Однако Рудбека никогда и не печалила задача исторической достоверности его построений. Он действовал среди исторических источников с размашистостью того самого «удалого норманна», вымышленным образом которого так пленялся Погодин, и действительно, «нарезал» исторический материал «без циркуля, без астролябии, с плеча...», а также, хочется добавить, без руля и без ветрил. Его аргументация шведского происхождения Рюрика Волка или варягов как шведских волков-разбойников, по меньшей мере, нелепа, потому что подпитывалась ненаучными источниками: готицизмом Магнуса, гипербореадой Буре, карьеристскими потугами первого норманиста Петрея и других угодливых сановников шведского двора. В шведской историографии всё перечисленное наследие, включая и Рудбека, давно отнесено к мифотворчеству, не имеющему научной ценности. Особенно едкие оценки высказывались относительно «Атлантиды» Рудбека, в которой, по заключению Свеннунга, Рудбек довёл шовинистические причуды человеческой фантазии до полного абсурда[158].

Какой же тогда смысл возвращаться в современном историческом исследовании к рассмотрению рудбековской «Атлантиды»? Приведённые выше фрагменты говорят сами за себя. Из них хорошо видно, что не все из «причуд фантазий» Рудбека отошли в прошлое, некоторые из них легко узнаваемы по работам норманистов, как уже и было отмечено выше. Достаточно вспомнить, например, как Байер аргументировал свою идею о шведском происхождении варягов: «...Скандия от некоторых называется Вергион и что оное значит остров волков... что в древнем языке не всегда значит волка, но разбойника и неприятеля...»[159]. Не правда ли, Байер прямо со школярским доверием почти дословно цитирует одну из причуд фантазий Рудбека? А ведь Байер до сих пор является непререкаемым авторитетом для каждого норманиста, вклад которого вкупе с Миллером и Шлёцером, оценивается как «подлинно академическое отношение к древнейшей русской истории, основанное на изучении источников»[160]. Но из вышеприведённого видно, что основным «источником» Байера оказывается Рудбек, за которым маячит фигура дипломата Петрея. Вот и все «источники». Следовательно, выяснение роли Рудбека в формировании взглядов Байера является остро актуальным вопросом для изучения варяжского вопроса, поскольку мифотворчество Рудбека и других шведских литераторов и политических деятелей XVI–XVII вв. обнаруживает несомненную связь между их фантастическими реконструкциями великого прошлого предков шведского народа и современным норманизмом. Так же, как Рудбек упрекал Геродота и Диодора в незнании «скандинавских» языков, так и современные норманисты упрекают древнерусских летописцев в незнании скандинавского языка и неверной передаче непонятных им «скандинавских» слов, существующих порой лишь в воображении современных наследников шведской «гипербореады». В их трудах легко узнаваемы и вера в скандинавское происхождение древнерусских топонимов, этнонимов и антропонимов, и метод «доказательства» их скандинавской этимологии.

Утопия не обладает способностью саморазвития, обеспечивающего движение от старого к новому, а лишь воспроизводит самоё себя. Примеры с антропонимами и топонимами – одно из подтверждений справедливости такого заключения. Но такую же сохранность в современной науке обнаруживают и другие «открытия» рудбекианизма. Например, идея исходно скандинавского происхождения древнегреческих культов, в частности культа Аполлона, обрела новую жизнь в попытках норманистов отождествить культы Перуна и Волоса с культами Тора и Одина (или, по крайней мере, доказать наличие последних на Руси). Стремление Рудбека увидеть в древнегреческих источниках от Геродота до Диодора Сицилийского отражение древнешведской устной традиции получило продолжение в попытках вывести происхождение ПВЛ из древнешведского дружинного эпоса или исландских саг.

Возникает законный вопрос: как же это получилось, что несуразные «реконструкции» древнешведской истории, произведённые Рудбеком в конце XVII в., вдруг обрели новую жизнь в древнерусской истории, переселившись туда в форме норманизма? Проистекает это непосредственно из того, что Рудбек был влиятельной фигурой в шведской исторической мысли? Здесь надо подчеркнуть, что среди шведских историков Рудбек уже при жизни сделался непререкаемым авторитетом. Известный шведский историк и литературовед Хенрик Шюк отметил, что фантазии Рудбековской «Атлантиды» в Швеции конца XVII–XVIII вв. воспринимались как святыня, сравнимая только с Аугсбургским символом веры (официальный вероисповедальный документ – богословская норма лютеран)[161]. Таким образом, догма готицизма, утверждённая в Швеции при Густаве, была пополнена ещё святыней рудбекианизма в конце XVII века. В 1688 г. филолог Габриель Спарвенфельд (1655–1727) получил задание от шведского правительства совершить поездку по Европе и постараться отыскать документы, которые подтверждали бы «Атлантиду» Рудбека. Все были уверены, что рассказы Рудбека покоятся на достоверном материале, который по разным обстоятельствам был вывезен из страны и рассеялся по разным старинным архивам и книгохранилищам. Несмотря на то, что Спарвенфельд путешествовал более пяти лет и посетил Испанию, Италию, Швейцарию, Северную Африку, он, естественно, ничего не нашёл[162]. Однако мысль о том, что письменные источники, писанные рунами и подтверждавшие шведские древности, о которых писал Рудбек, когда-то существовали, но постепенно были утеряны или уничтожены, ещё довольно долго занимали умы шведских историков[163].

Однако авторитета Рудбека, влиятельного историка в шведском обществе, явно было бы недостаточно для того, чтобы стать и властителем дум, например, немецких учёных. А рудбекианизм в конце XVII – первой половины XVIII в. получил общеевропейскую популярность. Произошло это в силу того, что готицизм, в русле которого немецкими и шведскими историками и теологами в течение XVI в. был создан образ великого прошлого готов как завоевателей мира и героических предков германских народов, c XVII в. стал привлекать всё большее внимание английских историков, а несколько позднее – и французских мыслителей. И вот в рамках общеевропейского готицизма идеи величия готов в древности приобрели большое распространение во многих европейских странах, вместе с чем имена Иоанна Магнуса и Рудбека на какое-то время стали признанными европейскими именами.

В 1647 г. Натаниэль Бэкон заявил в своём «Historical Discourse of the Uniformity of the Goverment of England», что древнее готское право оказало большое влияние на английское право в ранний период истории[164]. В английской литературе проявилось увлечение древнескандинавским литературным наследием, которое отождествлялось с готическим («altnordisch» в значении «gothic»). Романтика английского готицизма подогревалась идеями исходного родства всех германских народов. Эти идеи, как уже говорилось выше, были сформулированы немецким готицизмом, но, распространяясь и на предков англичан – англов, ютов, саксов, захватили постепенно и английских мыслителей. Роберт Шерингэм в 1670 г. написал работу «De Anglorum Gentis Origine Disceptatio», где привлёк всю доступную скандинавскую литературу, которая характеризовалась как «libri antiqui lingua Gothica scripti». Дискуссия о прародине готов получила развитие среди английских историков и отразилась в таких работах, как «Британия» Уильяма Кэмдена (1610), как «История Великобритании» Джона Спида (1611), как «Аrchaeologus» Генри Спельмана (1626) и др. Идея Швеции как прародины готов оспаривалась многими английскими историками в пользу ютов (через преобразование этнонима Jutae в Gutes-Getes-Gothes), которые рассматривались как естественные предки англосаксов, что лишний раз подтверждает слабость человеческой природы и власть над ней тщеславия. Но тем не менее шведский готицизм в глазах английских историков и литераторов принадлежал к респектабельной исторической традиции, что подтверждается публикацией таких работ, как «A Short Survey of the Kingdome of Sweden» (1639), «The Swedish Intelligencer» (1633) и др. Как было сказано выше, ещё с XVI в. в Англии получил распространение труд Иоанна Магнуса, а в 1658 г. был переведён на английский язык труд его брата Олафа Магнуса под названием «A Compendious History of the Goths, Swedes, & Vandals»[165].

И как бы то ни было, основная идея готицизма о родстве всех германских народов укоренилась в Англии. Историк Джеймс Тюрелль так сформулировал её в своём труде: «Все германцы имеют готское происхождение, а англосаксы относятся к древним германцам, описанным Тацитом...» (General History of England», 1698). Ему вторил государственный деятель и дипломат Уильям Темпль: «Саксы были ветвью готских народов, рои которых вылетели из северного улья и под руководством Одина ещё в древние времена заняли все страны вокруг Балтийского моря» («Intdouction to the History of England», 1695). На волне этого увлечения готицизмом «Атлантида» Рудбека была встречена в Англии самым позитивным образом, о чём свидетельствует отзыв Королевского общества от 10 января 1681 г., помещённый в «Collectiones philosopicae»: «Заслуженные и прославленный автор только что закончил великий труд, который служит к большой чести его страны и показывает, как росло и развивалось Шведское королевство... в подтверждение положений, которые он отстаивает, он собрал обширнейший материал из самых разных областей и связал всё воедино... невозможно отдать предпочтение какой-то одной части его работы перед другими»[166]. То, что образованные англичане – современники Рудбека – читали его «Атлантиду» и воспринимали его писания с доверием, свидетельствует небольшая работа английского дипломата в Стокгольме Джона Робинсона «An Account of Sueden». Together with an Extract of the History of that Kingdom» (Лондон, 1694), где он поведал любознательной публике, что начало готской истории относится к тому времени, когда Один (Othinus или Woden), изгнанный из Азии Помпеем, завоевал Москву, Саксонию, Швецию, Данию и Норвегию[167]. Как видим, «вытяжка» из истории Шведского королевства явно позаимствована у Рудбека и его единомышленников.

Помимо английского готицизма рудбекианизм получил поддержку и от виднейших представителей французского Просвещения, отдавших обильную дань поклонения Рудбеку. Среди них следует назвать Монтескье, Вольтера, Руссо, Шатобриана.

В своей работе «О духе законов» (1748) Монтескье писал: «Я не знаю, был ли это знаменитый Рудбек, который в своей “Атлантиде” превознёс Скандинавию и рассказал о великом превосходстве, долженствовавшем поставить скандинавов над всеми народами мира; и по причине этого они явились источником свободы для Европы, т.е. практически всей той свободы, которая сейчас есть у людей. Гот Иорданес назвал северную Европу мастерской человеческого рода. Я скорее назвал бы её мастерской, которая производит оружие, разбивающее оковы, которые куют на юге. Именно на севере рождаются мужественные люди, которые оставляют свои страны для того, чтобы разбивать тиранов и рабов и учить людей, поскольку природа создала их равными...»[168]. Норвежский историк Й.П.Нильсен обратил внимание на то, что именно у «Монтескье мы находим идею о скандинавах как родоначальниках монархии. Повсюду, куда они ни приходили, они устанавливали, посредством своего вторжения, “монархию и свободу”... Европы. … Путём норманского господства была... установлена монархическая система, где одна отдельная личность правила при помощи твёрдо установленных, основополагающих законов и с опорой на знать»[169].

Аналогичные образы встречаем у Ф.М.Вольтера в его «Истории Карла XII» (1731): «Считается, что именно из Швеции, той её части, которая, по-прежнему зовётся Гёталандией, вышли полчища готов и заполонили Европу, отвоевав её у Римской империи, в течение пятисот лет бывшей её владыкой и тираном. В те времена скандинавские страны были более плотно населены...»[170]. Эту книгу Вольтер писал, будучи в Англии, и как говорит Свеннунг, находился под большим впечатлением от английского готицизма[171]. Правда через пару десятков лет Вольтер, ставший самым активным и влиятельным представителем французского Просвещения, меняет дирекцию и начинает выступать в своих исторических работах, в первую очередь, в многотомном труде «Опыт о нравах и духе народов» (1756–1769), с резкой критикой официальной исторической науки и обоснованием так называемого метода исторической критики, опираясь на который, следовало в собранной массе фактов отделять более достоверное от вымысла и тем самым очищать историю от всего «чудесного и фантастического». Однако «причуды фантазии» готицизма и рудбекианизма крепко запали в головы французских литераторов и историков. У Шатобриана в его «Memoires ďoutre-tombe» находим высказывание о том, что «Теодорих остаётся великим, хотя он и погубил Боэция. Готы принадлежали к высшей расе»[172].

Познакомившись ближе с той мифотворческой традицией, которая формировала общественное сознание Западной Европы в течение почти трёхсот лет и типичными образчиками которой являлись труды Магнуса, Буре, Рудбека, начинаешь лучше понимать, почему именно в западноевропейской мысли эпохи Просвещения появилась идея рационализма. После «Атлантиды» Рудбека идти дальше было просто некуда.

Но, возвращаясь к вопросу о том, почему вымышленные идеи шведской мифотворческой историографии XVII в. оказались на вооружении немецкой исторической мысли XVIII в., следует признать, что этому способствовало увлечение готицизмом и рудбекианизмом представителей английской и французской общественной мысли XVII–XVIII вв., занявших лидирующее положение в западноевропейской общественной мысли данного периода. Вышеприведённое со всей очевидностью объясняет, откуда черпали смелость своих рассуждений Байер, Миллер и Шлёцер, явившись в чужую страну, не зная толком ни языка, ни источников и литературы по её истории, тем не менее со всей категоричностью бросившись «открывать» её истинное историческое прошлое перед изумлённым взором российского общества. Но кто такой был для Байера Татищев, если сам Рудбек, обласканный многими светилами западноевропейских просвещённых кругов, уже всё поведал о древнерусских древностях, об Одине, завоевавшем вендов-руссов от Балтики до Тобола, о шведских волках-разбойниках, короли которых ещё с Геродотовых времён владели Вендо-Руссией? Когда Байер в 1726 г. прибыл в Санкт-Петербург, то в своём научном багаже он привёз идеи Рудбека, на которых он вырос и сформировался. Именно эти идеи Байер и растиражировал в своей статье «О варягах», опубликованной в 1735 году. С рудбековской свободой откомментировал Байер и найденные им Бертинские анналы, составленные епископом Пруденцием, где в числе наиболее важных событий, происходивших во Франкском королевстве, были за 839 г. записаны сведения о прибытии в столицу франков Ингельгейм, к Людовику Благочестивому посольства византийского императора Феофила, вместе с которым были и послы другого народа, называвшего себя «Rhos», а своего правителя – хаканом (Chacanus); Людовик узнал, что послы принадлежали к свеонам (eos gentis esse Sueonum). Вышеупомянутых gentis Sueonum, с лёгкой руки Байера, стали переводить как «от поколения шведы были», что было искажением смысла текста[173].

Монтескье и Вольтер, отдавшие дань поклонения готицизму, были теми властителями дум среди просвещённых европейцев, влияние которые явно сказалось на идеях Миллера и Шлёцера. Достаточно напомнить, что работа Монтескье «О духе законов» с позитивным упоминанием Рудбека как личность знаменитую, была опубликована в 1748 г., т.е. за год до известной диссертации Г.Ф.Миллера «О происхождении имени и народа российского», представленной в сентябре 1749 году. Кто смел сомневаться в почтенности идей, несколько лет тому назад высказанных Байером, если уж сам Вольтер писал «о полчищах из Скандинавии, заполонивших Европу»? Миллер, по крайней мере, в них не сомневался: «Чрез упоминаемых мною скандинавов, как вам известно, благосклонные слушатели! разумеется народ, который производя начало свое от готфов, живших прежде всего сего около Черного моря... Сей народ в древния времена воинством славной, за бесчестие почитал, чтоб дома состареться, не оказав в чужих землях своей храбрости. Он не довольствуясь местами под его владенем бывшими, но желая всегда распространяться нападал отвсюду на соседей; доходя водою и сухим путём вооруженною рукою до самых отдаленных народов, сверх имеющагося во владении всего южного берега Балтийского моря... наконец победоносным оружием благополучно покорил себе Россию...»[174]. Как видим, за словами Миллера – образы великих готов Иоанна Магнуса, владения которых Магнус распространял от южной Балтии до России, образы, триста лет тиражировавшиеся норманизмом, и, в конце концов, всё-таки опровергнутые наукой.

В 1750–60-е гг. раздался призыв Вольтера очищать историю от всего «чудесного и фантастического», и вот, пожалуйста, в 60-е гг. и Шлёцер приступает к «очищению» ПВЛ[175]. Подобный подход Шлёцера к работе с русскими летописями в отечественной науке объясняли тем, что Шлёцер подошёл к исследованию ПВЛ с навыками учёных, работавших над библейскими текстами[176]. С таким взглядом можно отчасти согласиться, поскольку в Германии к XVIII в. действительно имелась сложившаяся традиция работы с переводом и изданием библейских текстов, восходившая еще к лютеранскому переводу Библии с латыни на немецкий язык, когда издатели стремились определить список с «подлинным» текстом священного писания, который далее следовало использовать как эталонный образец. Поэтому влиянию теологической схоластики Шлёцер был, безусловно, подвержен. Но его стремление «издать очищенного Нестора, а не сводного...», а также преподнести пример того, «каким образом можно и должно исправить самого Нестора с помощью прочих исторических знаний... Очистить ещё мало обработанную историю от басней, ошибок и вздорных мнений»[177] имеет слишком разительное сходство с идеями исторической критики Вольтера, которым Шлёцер явно следует с энтузиазмом неофита.

Но не только поддержка готицизма и рудбекианизма английскими и французскими мыслителями XVII–XVIII вв. сказалась на взглядах Байера, Миллера, Шлёцера. Эпоха Просвещения породила и собственные утопии, вошедшие составной частью в идейный багаж норманизма и негативно сказавшиеся, в частности, на исследовании такой темы как генезис древнерусского института княжеской власти.

Здесь важно вспомнить, что эпоха Просвещения дала развитие историософии, согласно которой возникновение института наследственной власти – княжеской или королевской – связывалось с феодализацией общества и как следствием этого процесса – возникновением государства, объединённого под властью одного правителя, что и стало основой возникновения института наследственных правителей – монархов. Таким образом, вся история представлялась двумя, чётко разграниченными периодами: первобытностью с выборной властью или народовластием и феодальной эпохой с монархией и наследственной властью. Все источники, в которых рассказывалось о наследственных правителях на ранних этапах человеческой истории, стали отрицаться как недостоверные. Перед историками ставилась задача: установить тот момент, когда одновременно из первобытного хаоса возникали государство, феодализм и королевская или княжеская власть. Как всё это возникало, было определено со всей категоричностью: в результате сознательно заключённого между людьми договора, чему предшествует стадия анархии и «войны всех против всех». В историю науки эти взгляды, как известно, вошли под именем теории Общественного договора.

Эти новинки последней французской мысли также составляли часть того идейного багажа, который доставили в Петербург немецкие академики. Теория общественного договора стала частью их методологической базы в работе с русским летописанием. Как уже было сказано, на связь историософии эпохи Просвещения с историческим методом Байера, Миллера и Шлёцера до сих пор особого внимания не обращалось. Но хочется ещё раз подчеркнуть, что без уяснения такой связи в полной мере невозможно понять дерзость этих учёных, взявших на себя роль менторов и реформаторов русской исторической науки. Их позиция становится объяснимой только, если рассматривать её в контексте культурно-исторической обстановки того времени и увидеть, что они ощущали себя носителями новой, просвещённой идеологии, которая открыла универсальные законы развития и дала в руки золотой ключ, открывавший двери в прошлое любой страны. Знание языка и прочей конкретики при таком подходе становились менее важными. С новым методологическим оружием в руках можно было легко входить в глубины чужой истории, сортировать источниковедческий материал, якобы «очищая» его от ошибок, а, иначе говоря, подгоняя источники под теоретические новинки или огульно отрицая всё, что стояло на пути нового учения.

Взгляды о «демократическом» правлении у новгородцев, в соответствии и теорией Общественного договора, педантично стремился излагать Миллер в своих работах на русском языке. Так, в диссертации «О происхождении имени и народа российского» он писал: «По изгнании варягов из северныя части России упоминается о царе оныя земли Буриславе... чтоб он державствовал в Новегороде, за тем не может статься, что там в оное время правление было демократическое... В Несторовой яко в древнейшей российской летописи... наипаче объявляется, что новгородцы были без владетелей, пока варягов для принятия княжения назад не призвали»[178]. Эту же мысль как важное теоретическое положение он продолжает постулировать и в своих последующих работах: «...тогдашний образ правления в Новгороде был общенародный, и... Гостомысла никак признать не можно владетельным государем, и который будто искал себе преемника или наследника, как то другие об нем вымыслили...»[179]. Таким образом, в российскую науку был введён принцип первичности догмы над источниками, благодаря которому летописи или фрагменты из них, не подходившие под догму, объявлялись недействительными, ошибочными, присочинёнными. Наличие княжеского института власти до призвания варягов не подходило под догму – оно стало отрицаться как малоумная фантазия. Но отрицаться не в результате тщательного изучения источниковедческого материала, скрупулёзного сличения и анализа данных, а в силу априорного приговора: если за точку отсчёта в возникновении русской государственности принять призвание варяжских братьев, то всё, что было до них в русской истории, следует относить к догосударственному, а, следовательно, к докняжескому периоду.

Неслучайность, методологичность идеи о «демократическом» правлении в Новгороде до призвания варягов в работах немецких историков подтверждается тем, что она красной нитью проходит и у Шлёцера. Рассматривая Сказание о призвании варягов, он рассуждает таким образом: «Какая была цель призывающих? – Они не искали государя, самодержца в настоящем смысле. Люди, взращённые в дикой свободе и может... столь же мало знавшие, что такое значит король, не могли вдруг и добровольно переменить гражданское свое право на монархическое. Они искали только защитников, предводителей, оберегателей границ... По сему, условились они с тремя, которых однакоже из предосторожности не впустили в главное свое место, но расположили по трём крепостям. ... Правда, очень скоро предводитель сделался государем... … Но говорят, что трёх братьев призвали быть князьями, княжити, т.е. царствовать? Да и сами они, по своему роду, будто были князья, т.е. государи, принцы. – Но надобно знать, то на других славенских наречиях значит ещё и теперь слово князь. В Лаузице оно вообще ознаает почтение: млоды кнезь, молодый дворянин, кнеин, барыня, кнество, дворянство. В верхнем Лаузице священника называют кнезь духовный... Кому тут придёт на ум принц или государь?»[180]. Или вот ещё: «Цари финландские, лифландские, пермские, также князья новогородские и государи киевские до Рурика принадлежат к бредням исландских старух, а не к настоящей русской истории»[181]. Ещё один пример: «Они (население Словенского княженья. – Л.Г.) и прежде управлялись сами собою в гражданском только своём обществе? – Я предполагаю, что сии народы, жившие очень спокойно в своём северном уголке, не чувствовали ещё напастей от внешних неприятелей. Но теперь нужда заставила их помышлять о защите: они должны были опасаться возвращения изгнанных варягов и взять для сего меры: почему и начали городы ставити... … Но трехгодичное бедствие устрашило их и извлекши их прежней демократической бесчувственности, дало почувствовать собственную их силу. Как они избавились от разбойников общими силами, то и приготовления к защите должны были производиться союзом всех 4 наций. Тут восстало несогласие, непременное следствие всех федеральных систем: – как это естественно!»[182]

Эти отрывки из Шлёцеровского «Нестора» очень представительны для иллюстрации той методологической базы, на которую немецкие академики опирались в работе с русским летописанием. Но основоположниками этой базы они не были – они были только эпигонами идейных течений, сложившихся в рамках Просвещения, прежде всего, французского Просвещения.

Здесь следует добавить ещё один момент, важный для понимания ментального наследия немецких академиков и оказавший влияние на последующее формирование норманизма. В рамках упомянутого германо-славянского спора зародились, в частности, идеи о некоем имманентном славянам народоправстве. Так, современник Рудбека, прусский историк Христофор Харткнох (1644–1687) писал о том, что вендские народы (он конкретно имел в виду поляков) не имели изначально монархической власти. При этом Харткнох ссылался на Прокопия Кесарийского (VI в.), который, характеризуя современных ему славян, сообщал, что они не знали авторитарной монархической власти[183]. Мысль эта закрепилась в западноевропейской исторической науке, и вот уже в русле просветительской мысли, в работах чешского просветителя Г.Добнера (1719–1790) она выступает как истина в последней инстанции: «...чехам и другим славянам в древности было присуще не монархическое, а демократическое общественное устройство»[184]. Поскольку в эпоху Просвещения в общественной мысли стал доминировать взгляд, согласно которому народоправство связывалось с первобытным хаосом и дикостью, а монархия – с утверждением порядка и цивилизации, то германо-славянский спор в русле новых просвещённых взглядов автоматически разрешался следующим постулатом: истории всех народов, принадлежавших к славянской языковой семье (включая, естественно, и русскую историю), наделялись первородной народоправной дикостью, а носители германских языков становились монопольными обладателями монархического начала и порядка. Несложно понять, что в сознании немецких академиков теория Общественного договора гармонично накладывалась на традиции немецкоязычной историософии об исконном «народоправстве» у славян, что облегчало и манипулирование в этом русле содержания русских летописей. Но любопытно, что идеи о славянском «народоправстве» проявили удивительную живучесть и продолжают циркулировать в современной исторической науке и по сей день, хотя это не просто устаревший, но уже обветшалый подход – реликт утопий давно минувших времён.

Совокупность перечисленных факторов – постулат теории Общественного договора о возникновении монархии немедленно из первобытного хаоса «народоправства», идеи немецкоязычной историософии о прирождённом славянам «демократическом» начале и истинно германской «монархичности», традиции готицизма и рудбекианизма, наполнившие просвещённые умы Европы образами «германских» завоеваний, несущих другим народам порядок и государственность – привели к тому, что варяжский князь Рюрик и его братья были стараниями Байера, Миллера и Шлёцера объявлены безродными бродягами-наёмниками, неизвестно как ставшие князьями в Словенском княженье.

Для Байера «находка» в Бертинских анналах стала тем решающим аргументом, опираясь на который, он стал огульно отрицать все источники, противоречившие его концепции «народ Rhos – от поколения шведы были». В угоду этому «открытию» и были ошельмованы, например, немецкие составители генеалогий, во множестве публиковавшиеся в период XVI–XVIII вв. в Германии и связывавшие историческое прошлое династий немецких и датских владетельных домов Вагрии и Мекленбурга со многими правящими родами в акватории Балтийского моря, в том числе, в России. Среди наиболее известных немецких авторов, работавших с генеалогическими исследованиями, следует назвать имя ректора городских училищ в Новом Бранденбурге/Мекленбурге и Фленсбурге/Шлезвиге магистра Бернгарда Латома (1560–1613). Он прославился, в частности, как автор истории Мекленбурга и как составитель генеалогий Мекленбургского герцогского дома, прямыми предками которых были правящие роды Вагрии и Ободритского дома, с отдалённых времён связанные междинастийными узами со многими европейскими домами, в том числе, и на севере Восточной Европы. В генеалогических материалах Латома среди предков мекленбургских герцогов был назван сын князя ободритов и вагров Рюрик, вместе с братьями призванный на княжеский престол в княжество словен[185].

Эти сведения подтверждались исследованиями его соотечественника И.Ф.Хемница, работавшего в середине – второй половине XVII в.[186] Сведения эти были частью династийных историй, известных издревле, как это явствовало ещё из произведения Мюнстера. Всё это было прекрасно известно Байеру, поскольку совпадало с периодом его научной деятельности, но огульно отрицалось им в угоду догме – в генеалогиях же Рюрик происходил из Вагрии: «Однако ж Бернард Латом, Фридерик Хемниций и последователи их... сыскали, что Рурик жил около 840 года... то потому и принцов, процветавших у вагров и абартритов, сыскивали. ... Много мне другаго в ум пришло против преждних мнений, которое я в надежду моего мнения, кое я ныне объявить имею, нарочно оставил. ... Ныне же из летописей французских бертинианских... особливо знатное место присовокуплю...»[187]. «Знатное место» из Бертинских анналов было его открытием, его звёздным часом, поэтому Байер объявил войну любому Рюрику, который не был «от поколения шведов». Байер тогда не знал, что за почти трёхсотлетний период ни одного Рюрика «от поколения шведов» найти так и не удастся.

Но на пути новых взглядов о «народоправстве» в Словенском княженье до призвания Рюрика стояли и многие русские источники. Русская летописная традиция и традиция русских родословных произведений совершенно едины в сообщениях о том, что Рюрик и его братья приглашались как князья в княженье Словен в силу своих наследных прав, по причине отсутствия прямых наследников мужского пола в самом княжении. Если кратко обобщить все известные летописные сведения, то получим следующую картину. Кризис власти в княженье Словен в связи с отсутствием верховного правителя (вероятно, изгнанного) вызвал раздоры и междоусобицы. Для прекращения кризиса влиятельные люди страны приняли решение найти кандидата на княжеский престол в обширной системе как внутриродовых, так и межродовых связей, исходя их прав и места избранника в ряду этих связей. Но каждый настаивал на своём кандидате, поэтому за разрешением спора решили обратиться к старейшему князю Гостомыслу. Гостомысл спросил совета вещунов, и те поведали, что в князья следует призвать одного из внуков Гостомысла, сына средней дочери Умилы. Эту весть встретили с радостью, поскольку сын его старшей дочери не пользовался популярностью.

Проиллюстрирую сказанное конкретными фрагментами из источников. Согласно ПВЛ Лаврентьевской редакции, события в княженье Словен перед призванием варяжских братьев разворачивались так: «Изгнаша варяги за море, и не даша им дани, и почаша сами в собе володети, и не бе в них правды, и въста род на род, [и] быша в них усобице, и воевати почаша сами на ся. И реша сами в себе поищем собе князя, иже бы володел нами и судил по праву»[188]. Никоновская летопись дополняет эту картину: «И по сем събравъшеся ръша к себъ: “поищем межь себе, да кто бы в нас князь был и владъл нами, поищем и уставим такового или от нас, или от казар, или от полян, или от дунайчев, или от варяг”. И бысть о сем молва велиа; овъм сего, овъм другаго хотящем, таже совъщавшася послаша в варяги»[189]. Почему выбор пал на кандидата из варягов, разъясняет Воскресенская летопись, где читаем: «И в то время в Новегороде некой бе старейшина, именем Гостомысль, скончиваеть житие, и созва владалца сущая с ним Новаграда и рече: “Совет даю вам, да послете в Прускую землю мудрые мужи и призовёте князя от тамо сущих родов”»[190].

Каким образом «тамо сущие роды» были связаны с княженьем Словен, мы узнаём из Новгородской Иоакимовской летописи (НИЛ), которой В.Н.Татищев посвятил четвёртую главу своего труда и в которой рассказывается о том, что «Гостомысл бе муж елико храбр, толико мудр, всем соседом своим страшный, а людем его любим, расправы ради и правосудия... Гостомысл имел четыре сына и три дочере. Сынове его ово на войнах избиени, ово в дому измроша, и не остася ни единому им сына, а дочери выданы быша суседним князем в жены...». Вещуны предсказали, что «имать наследовати от своих ему. Он же ни сему веры не ят, пребываше в печали. Единою спясчу ему о полудни виде сон, яко из чрева средние дсчере его Умилы произрасте древо велико плодовито и покры весь град Великий... Востав же от сна, призва весчуны, да изложат ему сон сей. Они же реша: “Oт сынов ея имать наследити ему... И вси радовахуся о сем, еже не имать наследити сын большия дочере, зане негож бе... и посла избраннейшие в варяги просить князя...»[191]. ПВЛ опускает детали обсуждения, приводя только его конечный результат: «...идаша за море к варягам к руси... реша русь, чудь [и] словени и кривичи вся земля наша велика и обильна, а наряда в неи нет, да поидете княжитъ и володети нами»[192].

Несмотря на сугубую лаконичность этой фразы, она вполне конгруэнтна вышеприведённым сведениям более позднего летописания, если освободить её от смыслового искажения (отождествления летописного «наряд» со словом «порядок» вместо «власть»), привнесённого работой Шлёцера «Нестор» в силу двойного перевода – с русского на немецкий и обратно, и логически завершает всю картину: официальные представители княженья Словен отправляются в страну, где находятся намеченные кандидаты на их княжеский престол, и обращаются к данным кандидатам с приглашением занять этот престол в силу отсутствия у них власти-наряда (или представителя власти – «нарядника») в соответствии с правом и местом в ряду княжеского родословия. Известно скептическое отношение многих современных исследователей к сведениям из летописей XV–XVII вв., связанным с призванием Рюрика. Особенно это касается НИЛ, которая, по словам М.Н.Тихомирова, «вызывала наибольшее количество сомнений...». Постепенно НИЛ была признана подлинным произведением, но сочинением неизвестного автора XVII в., «использовавшим источники различного характера»[193]. Сегодня блестящие исследования С.Н.Азбелева показали более значительную историческую ценность данного источника. С.Н.Азбелев доказал, что составителем НИЛ был первый епископ Новгорода Иоаким (ум. 1030) и что в ней использованы исторические знания, передававшиеся в устной традиции Новгородской земли. Учёный напомнил, что подобные мысли высказывались уже А.А.Шахматовым, но исследователи НИЛ к ним почему-то не обращались[194].

Кроме летописей, известен целый ряд других русских источников, посвящённых родословию правителей Руси и характеризуемых в науке как легендарно-политические сказания русской литературы XIV–XVII вв.[195] В их числе можно назвать такие памятники как «Сказание о князьях владимирских»[196], «Корень родства великих князей русских»[197], «Корень великих государей царей и великих князей русских»[198], «Книга степенная царского родословия» и многие другие, в которых также сообщалось о княжеской родословной Рюрика и его братьев и повторялось, что они приглашались на правление в силу своих наследных прав и по причине отсутствия прямых наследников мужского пола после смерти Гостомысла.

И вот этакое источниковедческое богатство стало отбрасываться как недостоверное, вымышленное, не имеющее научной ценности под влиянием завезённой Байером, Миллером и Шлёцером схоластики и ненаучной мифотворческой историографии. Мысли об «очищении истории от всего чудесного и фантастического» вкупе с социально-политическими теориями философов-просветителей, согласно которым государственности предшествовал период свободы и народоправства, сделалась прокрустовым ложем, используемым норманистами для поддержания идеи о Рюрике – безродном военном наёмнике откуда-то из Средней Швеции.

С тех пор много воды утекло. Далеко вперед ушла наука в своем понимании потестарных процессов ранней истории человечества. Да и общий взгляд на древность, на первобытный период истории человечества радикально изменился. Сама Теория общественного договора признана утопией, поскольку давно стало ясно, что институт монархии не возникал в силу добровольно заключённого между отдельными группами договора. Учёными-медиевистами была обоснована идея о длительном переходном периоде от первобытного общества к феодальному, что и привело к критическому пересмотру концепций (разработанных в своё время в трудах Б.Д.Грекова и его учеников, хотя критику надо было начинать с Монтескье), в которых процесс разложения родоплеменных отношений рассматривался как одновременный процессу формирования классового общества. Всё это привело к разработке в 60–80-х гг. новых концепций дофеодального и предфеодального типов общественных отношений. Одновременно в западной политантропологии получила, также для определения поэтапной эволюции обществ эпохи разложения родоплеменного строя и предгосударственного общества, получила развитие теория вождества. Со временем термин «вождество» был принят и в отечественной науке для характеристики позднепервобытных и предклассовых обществ. При изучении проблематики институтов власти в доклассовых обществах было установлено, что институт наследственной власти – княжеской или королевской – возникает задолго до образования государства и тем более – формирования феодальных отношений, в рамках ещё первобытного общества, в недрах которого появляется верховная власть, носящая сакрализованный и наследный характер[199].

Но ничего этого нет и в помине в работе российских норманистов. У них как и встарь Рюрик – безродный наёмник, по договору с которым в русской истории в одночасье возникает государственность и как её следствие – княжеская власть. Открываем монографию Н.Ф.Котляра «Древнерусская государственность» и читаем: «...источники, западные и древнерусские, постоянно называют князьями племенных вождей, но это вовсе не означает, что они ими были. Князь в подлинном значении этого термина появится в восточнославянском обществе лишь тогда, когда начнет рождаться государственность»[200]. Открываем работы А.Н.Кирпичникова, И.В.Дубова, Г.С.Лебедева, Е.Н.Носова, Е.А.Мельниковой, В.Я.Петрухина и ряда других авторов и читаем: племена славян и финнов вели междоусобные войны, замириться не могли, заключили договор с неким предводителем военных отрядов, и как результат этого договора возник институт древнерусской княжеской власти[201]. Дальше XVIII в. норманистская мысль так и не двинулась даже в исследовании таких важных вопросов как генезис института княжеской власти и возникновение русской государственности.

Очевидно, что под влиянием норманизма наша историческая наука стагнирует и не может использовать достижения современной теоретической мысли, поскольку над ней, как кошмар, довлеет весь груз утопий XVI–XVIII вв., в частности, перепевы вышеозначенного рудбекианского военно-разбойничьего мотива в трактовке вопроса о происхождении варягов, которые приобрели личину академического догмата и постулат о безродном Рюрике – предводителе военных отрядов как консервация утопических идей историософии эпохи Просвещения, конкретно, теории Общественного договора. Оба эти вопроса неразрывно связаны с таким центральным для историографии вопросом как создание российской государственности, поэтому представляется необходимым более конкретно показать влияние вышеперечисленных факторов на трактовку современными норманистами различных проблем начального периода российской истории, чему и будет посвящена следующая глава.


Примечания:

110. По мнению шведских учёных, процесс образования единого государства прошёл завершающую стадию в течение периода XI–XIII вв. См., напр.: Gahrn L. Sveariket i källor och historieskrivning. Göteborg, 1988. S. 25-30; Lindkvist Th. Plundring, skatter och den feodala statens framväxt. Uppsala, 1995. S. 1; Lindqvist Th., Sjöberg M. Op. cit. S. 66-67. Стоит обратить внимание на то, что слияние «севера» и «юга» Швеции происходило в течение нескольких столетий или, образно говоря, Стокгольм объединялся с Гётеборгом чуть не триста лет. Как же норманисты, с лёгкостью в мыслях необыкновенной, уверяют, что объединение Новгорода и Киева, завершившееся в течение пары десятков лет (согласно летописи, в лето 6370 князь Рюрик прибыл в Новгород, а в лето 6390 князь Олег сел княжить в Киеве, провозгласив: «Се буди мати градомъ русьским»), осуществилось ватагой безродных не то наёмников, не то купцов, выходцев как раз из района будущего Стокгольма? Следовательно, в лоне своих маленьких ландшафтов у этих «выходцев» сил для объединения не хватало, поэтому и потребовался такой длительный период, а на необъятных просторах неведомой страны те же люди за какие-то два десятка лет создали гигантскую державу? Да, ведь норманисты нам сказки рассказывают! Совершенно очевидно, что процесс российского политогенеза шёл совершенно иным путём, нежели это мыслится на базе норманистских химер.

111. Sveriges regeringsformer 1634–1809 samt konungaförsäkringar 1611–1800, utgiven av Emil Hildenbrand. Stockholm, 1891. S. 1-57.

112. Nordström J. De yverbornes... S. 57.

113. Gahrn L. Op. cit. S. 111.

114. Svennung J. Op. cit. S. 44.

115. Фомин В.В. Варяги и варяжская русь. С. 8-47; его же. Начальная история Руси. С. 9-16; его же. Варяго-русский вопрос… С. 340-342.

116. Latvakangas A. Op. cit. S. 39.

117. Фомин В.В. Варяги и варяжская русь. С. 21-22; его же. Варяго-русский вопрос... С. 340; Клейн Л.С. Указ. соч. С. 204, 216.

118. Фомин В.В. Варяго-русский вопрос... С. 340-342.

119. Ремарк Э.М. Тени в раю. М., 1972. С. 296.

120. Nordström J. De yverbornes… S. 111-114.

121. Не могу удержаться, чтобы не рассказать здесь один эпизод, пересказанный мне моей знакомой. Она была с визитом в одной западноевропейской стране, и за ужином, где в десерт входил шоколад, услышала обращённый к ней комментарий сидевшего рядом уроженца данной страны: «Ах, Вы любите шоколад? А ведь это мы научили вас, русских, есть шоколад». Привожу этот рассказ к тому, что стремление набиваться друг к другу в «учителя», порождённое в Европе уязвлённым самолюбием от ренессансных препирательств на схоластическую тему о том, чьи предки были наилучшими, разрослось и приобрело множество личин от «научных» до обывательских. В рассматриваемый в этом разделе период все стремились объявить себя учителями древних греков или римлян. Сейчас же все норовят пристроиться в «учителя» и в «основоположники» к русской культуре. Из последнего наблюдения происходит законный вывод: русская культура есть завидное наследие, если появились претенденты со стороны заявить себя её творцами.

122. Nordström J. De yverbornas… S. 112-114.

123. Ibid. S. 112; Кузьмин А.Г. Два вида русов в юго-восточной Прибалтике // Сб. РИО. Т.8. С. 195-196.

124. Ibid. S. 115-116.

125. Ibid. S. 184.

126. Согласно исследований шведских археологов, языческий храм в Упсале, действительно, имел прямоугольную форму: внутренний квадрат, заключённый в прямоугольник, чуть вытянутый с востока на запад. Предположительно, был возведён в середине X в., а разрушен в конце XI в. (Gellested N. Hednatemplet i Gamla Uppsala // Förnvännen, 1950. S. 193-203). О «шарообразной форме» (вероятно, круглой форме, что логично, поскольку круг являлся древнейшим графическим символом солнца) первичного храма Аполлона см.: Латышев В.В. Известия древних писателей греческих и латинских о скифах и Кавказе. Т. I. Греческие писатели. СПб., 1890. С. 461-462.

127. Nordström J. De yverbornas… S. 118-121.

128. Latvakangas A. Op. cit. S. 145.

129. Nordström J. De yverbornas… S. 113.

130. Ibid. S. 102, 122; Wieselgren P. Sveriges sköna litteratur, en öfverblick vid Akademiska föreläsningar. Lund, 1835. Andra delen. S. 200.

131. Nordström J. De yverbornas… S. 102-103, 121-130, 193.

132. Ibid. S. 130-134.

133. Фомин В.В. Варяги и варяжская русь. С. 18-20; Latvakangas A. Op. cit. S. 132-135.

134. Latvakangas A. Op. cit. S. 133.

135. Ibid. S.133-134.

136. Полагаю, что российские норманисты плохо себе представляют, из какого источника проистекают их теории. Это следует, например, из рассуждений Л.С.Клейна о доказательствах В.В.Фомина относительно роли П.Петрея как первого норманиста: «Всё это дотошный Фомин (надо отдать ему должное) вытащил на свет божий... Открытие сделано, но цель вряд ли достигнута... Ну да, вероятно, Петрей в немалой степени был ангажирован шведской политикой. Да, возможно, именно это стоит у начала признания варягов и Руси норманнами. Но нас это не очень волнует. Нас волнует совсем другое: подтверждается это отождествление или нет. И мы признаем его вне зависимости от того, Петрей ли его заметил первым или Петрухин» (Клейн Л.С. Указ. соч. С. 216.) Как видно из вышеприведённого, Петрей не мог заметить в варягах скандинавов, он вообще не открыл ничего нового, поскольку опирался на И.Магнуса, а сочинения Магнуса – не наука, и время тут ничего изменить не может. То, что родилось как миф сознания, мифом сознания будет оставаться всегда. Поэтому современному исследователю Петрухину, цитирующему Петрея в XXI в. как источник (см., напр.: Петрухин В.Я. Сказание о призвании варягов в средневековой книжности и дипломатии // ДГВЕ. 2005 год. С. 80), так и не удалось доказать скандинавское происхождение варягов, но об этом пойдёт разговор в следующей главе.

137. Latvakangas A. Op. cit. S. 136-137.

138. Фомин В.В. Варяги и варяжская русь. С. 24, 52; Latvakangas A. Op. cit. S. 130.

139. Nordström J. De yverbornas… S. 183-184. См. подробнее: Грот Л.П. Утопические истоки норманизма. С. 325.

140. Видекинд Ю. История десятилетней шведско-московитской войны XVII века. М. 2000. С. 280.

141. Фомин В.В. Варяги и варяжская русь. С. 23.

142. Там же. С. 52; Форстен Г. Политика Швеции в Смутное время // ЖМНП. Октябрь. 1889. С. 194. Прим.1; Latvakangas A. Op. cit. S. 130.

143. Nordström J. De yverbornas… S. 95.

144. Современная шведская медиевистика не рассматривает более юг Швеции как прародину древних готов, откуда они переселялись на европейский континент. Пересмотр готицистских концепций начался, собственно, давно. Итог первого этапа был подведён в конце 1980-х гг. Ларсом Гарном: «Поскольку у нас нет чётких данных о существовании готского королевства (götarike), то приходилось обращаться к географическим наименованиям и строить выводы на их основе... Поскольку источников мало, и они скудны, то и исследовательские работ были невелики числом и скромны по результатам... Общепринятым и распространённым было только предположение о том, что Вэстергётланд была древней областью поселения гётов и что гёты издревле проживали и в Вэстрегётланд, и в Эстергётланд. Однако никакого подтверждения в источниках этому не находилось» (Gahrn L. Op. cit. S. 79). И здесь речь идёт только лишь о картине расселения гётов на юге Скандинавии в первом тысячелетии н.э., то в исторически обозримое время, и то это не удаётся определить более или менее чётко. Что касается древних времен, то современные шведские учёные пришли постепенно к мысли о том, что не юг Скандинавии являлся той прародиной готов, откуда они расселялись по свету. Линдквист и Шёберг пишут о том, что даже имя шведских гётов сложно анализировать: «Схожесть его с именем готов породила в XV в. убеждение в том, что готы были выходцами из Гёталандии. Это представление сыграло важную роль в становлении национального самосознания. Однако сам вопрос о происхождении готов из Скандинавии всегда оставался дискуссионным и вызывал сильные сомнения у учёных» (Lindkvist Th., Sjöberg M. Op. cit. S. 35). Ещё более определённо высказывается по этому вопросу Дик Харрисон: «Как письменные источники, так и археологический материал дают основание полагать, что древние предки готов – или вернее говоря, те, кто ранее других стал именовать себя готами – в период до Рождества Христова проживали на территории современной Польши. Разумеется, у них были контакты с другими народами в районе Балтийского моря, но определить, какие этнические группы населяли в это время Скандинавию, решительно невозможно» (Harrison D. Op. cit. S. 25). По этому поводу австрийский медиевист Х. Вольфрам заметил: «...и Австрия, как считали в позднем Средневековье, называлась когда-то Готией (Gothia)» (Вольфрам Х. Указ. соч. С. 41). От себя хочу добавить, что поскольку топонимика хранит следы присутствия той или иной этнической группы, то, по всей видимости, шведские гёты были или северной периферией континентальных готов, или одной из групп континентальных готов, отселившихся в Скандинавию с европейского континента в какой-то период. Надо учитывать также, что физическая география Балтийского региона имела другой вид на рубеже эпох в сравнении с концом первого тысячелетия.

145. Rudbeck O. Atland eller Manheim. Uppsala och Stockholm, 1937. Första delen. S. 191, 228, 265, 293, 324.

146. Ibid. S. 228, 230-233.

147. Ibid. S. 293-301.

148. Widekindi J. The svenska i Russland tijo åhrs krijgz-historie. Stockholm, 1971. S. 511.

149. Мыльников А.С. Указ. соч. С. 269.

150. Latvakangas A. Op. cit. S. 147. «Rodhen och Rodhzlagen hafwa nam(n) af ro- och rodher ty der brukas mest rodd med båtar, och deres rät heter rodherätt som i äl(d)sta lagbokene fines(;) af roen har Sverike fåt na(mnet) Rodzema på finska, och alle svenske rodzelainen ty de wiste först föga af andra än Roslagen.»(Bure(us), Johan(nes): Götisk och gammalsvensk lexicon»(Роден и Родслаген получили название от слова грести, поскольку там в обычае были гребные суда, а право называлось гребное право, оно есть в самых старинных законах; от гребли Швеция стала называться по-фински Родзема, а все шведы – родзелайнен, поскольку финны узнали Рослаген прежде других земель [Швеции]). Эти рассуждения Буре сейчас известны как основа символа веры норманизма. И с того времени, как он написал их, т.е. с начала XVII в., все только и делали, что переливали из пустого в порожнее их «филологический»смысл, не тратя много усилий на проверку их исторической доброкачественности. А в этом-то дело: «филологические» штудии готицизма проистекают из внеисторических источников.

151. Цит. по изданию: Библия. Юбилейное издание, посвящённое тысячелетию Крещения Руси. М., 1988. С. 832-833.

152. Rudbeck O. Op. cit. Tredje delen. S. 174-175.

153. Ibid. S. 176-191.

154. Ibid. S. 194.

155. Ibid. S. 196-199.

156. Ibid. S. 632.

157. Ibid. Första delen. S. 324-325.

158. Svennung J. Op. cit. S. 91.

159. Байер Г.З. О варягах // Фомин В.В. Ломоносов. С. 353-354.

160. Джаксон Т.Н. Варяги – создатели Древней Руси? // Родина. 1993. № 2. С. 82.

161Schück H. Den äldre Peringskiölds tid. // KGL.Vitterhets historie och Antikvitets akademien. Dess förhistoria och historia. I–VIII. Stockholm, 1932–1944. B. IV. S. 138.

162. Jacobovsky C.V. Sparvenfeld. Bidrag till en biografi. Akad.avh. Stockholm, 1932. S. 73, 79, 84; Latvakangas A. Op. cit. S. 172-173; Åberg A. När svenskarne upptäckte världen. Från vikingar till gustavianer. Lund, 1981. S. 109-110.

163. Latvakangas A. Op. cit. S. 172; Lindroth S. Svensk lärdomshistoria 4. Gustavianska tiden. Stockholm, 1978. S. 620-621.

164. Haslag J. Op. cit. S. 14; Svennung J. Op. cit. S. 64.

165. Haslag J. Op. cit. S. 10-22.

166. Svennung J. Op. cit. S. 64-65.

167. Latvakangas A. Op. сit. S. 170.

168. Montesquieu Ch.L. Om lagarnas anda. Stockholm, 1990. S. 165; Voltaire. Karl XII. Stockholm, 1993. S. 12.

169. Нильсен Й.П. Рюрик и его дом. Архангельск, 1992. C. 17-18.

170. Voltaire. Op. сit. S. 12.

171. Svennung J. Op. cit. S. 98.

172. Ibid. S. 103.

173. Как я попыталась напомнить в своих работах, никаких «шведов» в IX в. ещё не было, а на территории современной Швеции были свеи и гёты. О свеях сказано в ПВЛ, что они были иным народом относительно варягов-руси, следовательно, gentis Sueonum из Бертинских анналов – народ, не связанный со скандинавскими свеями ничем, кроме созвучного имени. Этнонимы – подвижная категория, имена родовые и общенародные путешествуют во времени и пространстве. Особенно распространённым это явление было в раннее средневековье. Не ходя далеко за примерами, вспомним, что имя готы в разные периоды закреплялось за разными народами или группами народов. Х.Вольфрам напоминает, что античная география к множеству германских племён применяла название «свевы»-«suevi» – имя, с которым связывался и этноним свеоны как название отпочковавшейся от свевов этнической группы. Со свеонами, локализуемыми на Балтике, связывают шведские учёные имя свеев, написание которого осталось в источниках во множестве вариантов: Suehans и Suetidi у Иордана; Suevos, Sueones и др. у Адама Бременского и т.д. Поскольку письменное отражение этнонимов в античных и средневековых источниках сильно варьировалось, ещё с древности сложилась традиция давать при написании имени народа какую-то дополнительную отличительную черту. О народе Sueonum из Бертинских анналов, например, упоминается, что их правитель носит титул хагана, что сразу помещает их на юге Восточной Европы. У нас нет никаких оснований утверждать, что имя suevi не имело несколько отпочкований, в том числе и на юге Восточной Европы. Вспомним переселенческую легенду об Одине – выходце из областей к востоку от Свартахав (Чёрное море) и Свитьод Великой. Может, устная традиция, отразившаяся в исландских сагах и выводившая предков свеев с юга Восточной Европы, содержит зерно истины? 174 Миллер Г.Ф. О происхождении имени… С. 378.

175. Шлёцер А.Л. Указ. соч. С. 1-7.

176. Тихомиров М.Н. Русское летописание. М., 1979. С. 13.

177. Шлёцер А.Л. Указ. соч. С. XIX-XXVII.

178. Миллер Г.Ф. О происхождении имени… С. 396-397.

179. Миллер Г.Ф. О народах, издревле в России обитавших / С немецкого на российский язык переведено И.Долинским. СПб., 1773. С. 91-92.

180. Шлёцер А.Л. Указ. соч. С. 305-308.

181. Там же. С. 420.

182. Там же. С. 297.

183. Hartknoch Ch. Alt- und neues Preussen oder Preussischer Historien zwey Theile. Frankfurt, Leipzig, 1684. S. 232-233.

184. Мыльников A.С. Указ. соч. С. 234.

185. Thomas F. Avitæ Russorum atqve Meclenburgensium Principum propinqvitatis seu consanguinitatis monstrata ac demonstrata vestigia. Rostok, 1717. S. 9-14.

186. Меркулов В.И.. Немецкие генеалогии как источник… C. 137.

187. Байер Г.З. Указ. соч. С. 346-347.

188. ПСРЛ. Т. I. Л., 1926. Стб. 19.

189. Там же. Т. IX. М., 1965. С. 8-9.

190. Там же. Т. VII. СПб, 1856. С. 262.

191. Татищев В.Н. История Российская. Т. I. М.,1994. С. 108-110.

192. ПСРЛ. Т. I. Стб. 19-20.

193. Тихомиров М.Н. Указ. соч. С. 79, 81.

194. Азбелев С.Н. Устная история в памятниках Новгорода и Новгородской земли. СПб., 2007. С. 6-34; его же. Ярослав Мудрый в русском летописании. // Вестник Липецкого государственного педагогического университета. Серия гуманитарные науки. Выпуск 2. 2008. С. 34-41; его же. Труды А.А.Шахматова по новгородскому летописанию и недавние работы в области текстологии и археологии // Новгород и средневековая Русь: Сборник статей к 80-летию академика В.Л.Янина. М., 2009. С. 17-30.

195. Гольдберг А.Л. К истории рассказа о потомках Августа и о дарах Мономаха // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы АН СССР. Т. 30. Л.,1976. С. 209-211.

196. Дмитриева Р.П.Сказание о князьях владимирских. М., Л., 1955. С. 90-109; Фомин В.В. Варяги и варяжская русь. С. 422-426.

197. Гольдберг А.Л. Указ. соч. С. 204.

198. Мыльников А.С. Указ. соч. C. 4.

199. Неусыхин А.И. Дофеодальный период как стадия развития от родоплеменного строя к раннефеодальному (на материале истории Западной Европы раннего средневековья) // Проблемы истории докапиталистических обществ. М., 1968. Кн. 1. C. 567; Гуревич А.Я. Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе. М., 1970; Жуков Е.М. Очерки методологии истории. М., 1980. С. 136-137; Service E. Origins of the State and Civilization. N.Y., 1975; Cohen R. State Origins: A Reappraisal // The Early State. The Hague, 1978; Claessen H.J.M. The Internal Dynamics of the Early State // Current Anthropology. Chicago, 1984. Vol. 25. № 4; Попов В.А. Этносоциальная история аканов в XVI–XIX вв. М., 1990. 80-108; Крадин Н.Н. Вождество: современное состояние и проблемы изучения // Ранние формы политической организации: от первобытности к государственности. М. 1995. С. 11-61; Claessen H.J., Oosten J.G. (eds.) Ideologi and the Formation of Early States. Leiden, 1996; Скрынникова Т.Д. Харизма и власть в эпоху Чингис-хана. М., 1997; Баум Р. Ритуал и рациональность: корни бюрократического государства в Древнем Китае // Раннее государство, его альтернативы и аналоги. Волгоград, 2006. С. 244-266; Скальник П., Фейнман Г.М., Чэбел П. По ту сторону государств и империй: вождества и неформальная политика // Раннее государство, его альтернативы и аналоги. Волгоград, 2006; и др.

200. Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. СПб., 1998. С. 35.

201. Дубов И.В., Кирпичников А.В., Лебедев Г.С. Русь и варяги (русско-скандинавские отношения домонгольского времени) // Славяне и скандинавы. М.,1986. С. 189-194; Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. «Ряд» легенды о призвании варягов в контексте раннесредневековой дипломатии // ДГ. 1990 год. М., 1991. С. 219-229; их же. Легенда о призвании варягов и становление древнерусской историографии // ВИ. 1995, № 2. С. 44-57; Петрухин В.Я. Начало этнокультурной истории Руси IX–XI веков. Смоленск, М., 1995. С. 116-128; Свердлов М.Б. Дополнения // Повесть временных лет. Подготовка текста, перевод, статьи и комментарии Д.С.Лихачёва / Под ред. В.П.Адриановой-Перец. Изд. 2-е исправленное и дополненное. Подгот. М.Б.Свердлов. СПб., 1996; С. 596; Кирпичников А.Н. «Сказание о призвании варягов». Анализ и возможности источника // Первые скандинавские чтения. СПб., 1997. С. 7-15; его же. Сказание о призвании варягов: Легенды и действительность // Викинги и славяне. Ученые, политики, дипломаты о русско-скандинавских отношениях. СПб, 1998. С. 31-38; Носов Е.Н. Первые скандинавы в Северной Руси // Там же. С. 65-66; Мельникова Е.А. Рюрик, Синеус и Трувор в древнерусской историографической традиции // ДГВЕ. 1998 год. М., 2000. С. 143, 152-154, 158; её же. Историческая память в устной и письменной традициях (Повесть временных лет и «Сага об Инглингах») // ДГВЕ. 2001 год. М., 2003. С. 62-63; Пчелов Е.В. Генеалогия древнерусских князей. М., 2001. С. 43-60; Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. Князь и княжеская власть на Руси VI – первой трети XIII вв. СПб, 2003; Петрухин В.Я., Раевский Д.С. Очерки истории народов России в древности и раннем средневековье. М., 2004. С. 257, 263; и др.

(обратно)


Современный норманизм – наследник готицизма, рудбекианизма и утопий эпохи Просвещения

Дискуссия по проблеме этноса варягов в российской исторической науке была открыта статьей Байера «De Varagis» («О варягах»), опубликованной в 1735 г. на латинском языке в «Комментариях Академии наук»[202]. В этой статье Байер поставил вопрос об этносе и родине варягов: «Какое же было имя варягам, где они жили...»[203] и в качестве ответа на вопрос стал тиражировать догмы готицизма и рудбекианизма: «Сказывают же, что варяги у руских писателей были из Скандинавии и Дании дворянской фамилии товарысчи на воинах и служивые у руских солдаты... також к гражданским делам и к управлениям допусчены от оных...». За фразой Байера «сказывают же» скрываются имена ученика Штэрнъельма и Буре, Олафа Верелия, увидевшего в исландских сагах доказательства гиперборейского происхождения свеев, а также Иоанна Магнуса и Рудбека, от которых Байер и заимствовал чудовищную по своей нелепости этимологию варягов как скандинавских «морских волков-разбойников», безапелляционно представляя всё это как новейшее достижение западной науки: «Олай Верелий в примечаниях на Герворар сагу книгу, стр. 19, увидевши Иоанна Магна, написавшего, что Скандия от некоторых называется Вергион и что оное значит остров волков... И сие ж здесь слегка приметить надлежит, что в древнем языке не всегда значит волка, но разбойника и неприятеля. ... Олай Рудбеквий в томе I, стр. 518, о котором деле говорит: “Когда приидем к произведению из Швеции поколения великих князей, то много ясным сделать сумеем”. В Атлантике и о руских варягах, и о знаменовании слова так же, как и Верелий разумеет»[204].

За «ясность», внесённую с началом «производства» поколения великих князей из Швеции, конечно, великое спасибо! Такую «ясность» внесли, что уже около трёхсот лет пытаемся её расхлебать, и пока дна не видать. И тому имеется естественное объяснение: если за отправную точку в цепи рассуждений принимается ненаучный источник (в нашем случае, Верелий, Магнус, «Атлантида» Рудбека, который соединил магнусовых «волков» из Скандинавии с лукавым допущением Петрея о древнерусских варягах из Швеции), то сколько ни старайся, к научно выверенным результатам эта цепь рассуждений не приведёт. Такая, собственно, ситуация и сложилась в норманизме по вопросу этноса и родины варягов. Тьма литературы произведена норманистами по означенному вопросу, а доказать-то свой постулат о «скандинавском» происхождении варягов они так и не смогли – из ненаучного источника происходят их начала. В подтверждение данного утверждения ниже будут проанализированы основные норманистские аргументы по этому вопросу.

Статья Байера «О варягах» использовалась норманистами как своего рода программный документ, на положения которого опирались в процессе отыскания аргументации для подтверждения скандинавского происхождения варягов. Приведу цитату, в которой, как говорится, есть всё: «Имя варягов более есть поетическое. Стихотворцы именами животных и зверей услаждались... Сноррон в титуле I-м, стр. 98, войско или галеры лесом, матрозов же волками назвал. Неимоверно же есть, что древние руссы из стихов северных стихотворцев не часто употребляемое мужественнейших людей имя приняли. Напротив же того, вероятнее есть, что так их называли, как их самих себя называюсчих слышали. ... И понеже сие так есть, то я говорю, что салдаты шведские, норманские, датские, в руском войске служа, так самих себя называли, россияне же, приобыкши к их имени, которого знаменования не ведали, всех северных людей, откуду они произошли, варягами назвали. Сие имя есть, которое у Сноррона во многих местах находится, верингиар, как бы сказать засчитители и оборонители, от слова верна – засчисчать или более от слова варда, то есть беречь, хранить, как разсудил Верелий в реэстре на Герранд сагу в слове гирдмен. ... Как в Греции самих себя называли варангами, честным именем, так те же и в России, ибо из России в Грецию прибыли»[205].

Что мы здесь видим? Рассуждения типа «имя варгов более поетическое...», «салдаты шведские... так самих себя называли» и пр. положили начало норманистскому отрицанию того факта, что варяги – народ, этническая группа или имя народа, как следует из ПВЛ, т.е. варяги под пером норманистов постепенно потеряли своё значение этнонима и сделались субъектом профессионально-отраслевой среды. Но с другой стороны, этимология, унаследованная от Рудбека, была изначально призвана обосновать идею о древнешведском происхождении варягов-«волков-разбойников», причём происхождении, связываемом именно со свеями, как и положено по Рудбеку, но вразрез с ПВЛ. Так эта двойственность и законсервировалась в исторической науке в виде бесплодных попыток как угодно, но доказать, что варяги обязательно должны были быть «скандинавского» происхождения, но предпочтительно из Средней Швеции, т.е. оттуда, где Юхан Буре когда-то трепетной рукой начертал слово «Гиперборея».

В приведённой цитате Байера оказались заложены и «этимологические» вариации норманистских толкований слова варяг, от «морских волков-разбойников» до «засчитителей, оборонителей» и пр. Когда «морские волки-разбойники» были стыдливо изъяты из научного оборота в силу выдающейся нелепости, то «оборонители от слова верна и засчитители от слова варда» оказались востребованными и трансформировались в принесших клятву верности ратников или наёмников – выходцев из Швеции – такая интерпретация появилась у А.А.Куника, от него заимствовалась М.Фасмером, затем перешла в работы современных норманистов[206].

Ведущая роль в стремлении доказать «скандинавское» происхождение варягов, т.е. в попытках наделить научным содержанием «причуды фантазии» Рудбека и его предшественников, сегодня принадлежит работам Е.А.Мельниковой и В.Я.Петрухина. С наибольшей полнотой система их доказательств представлена в статье, специально посвящённой этому вопросу «Скандинавы на Руси и в Византии в X–XI веках: к истории названия “варяг”», где основу составляет этимологический анализ имени варяг с утверждением, что первоначальное значение слова варяг – от var ’верность, обет, клятва’ – ’наёмник, принесший клятву верности’»[207]. Поскольку в данной статье авторами предпринимается попытка «обратиться к критическому рассмотрению происхождения, развития, содержания и функционирования слова варяг... в византийских, скандинавских и в первую очередь древнерусских источниках»[208], её критический разбор поможет, в соотвествии с задачей главы, показать генетическую связь между взглядами современных норманистов и утопическим наследием рудбекианизма и готицизма.

Итак, что видят авторы данной статьи в древнерусских источниках для доказательства своей концепции? Своё критическое рассмотрение Мельникова и Петрухин начинают с постулирования того, что в русских летописях совершенно бесспорны скандинавская этимология значения слова варяг как «скандинав на Руси». Поэтому, по их мнению, происхождение слова варяг и вызывало меньше споров «в связи с очевидностью его скандинавской этимологии и недвусмысленностью отнесения летописцем именно к скандинавам, ”норманнам” западных источников»[209]. Но единственным доказательством бесспорной очевидности оказывается ссылка на известные слова в этнографическом введении ПВЛ: «...ся зваху тьи варязи русь, яко се друзии зовутся свие, друзии же урмане, анъгляне, друзии гъте, тако и си...», вернее, то, что сами авторы видят в этих словах: ПВЛ. «не содержит другого обозначения скандинавов, кроме слова варяг, хотя летописец, составивший космографическое введение к ней... знает и современные ему обозначения скандинавских народов: урмане (норвежцы), свеи (шведы), готе (готланды)...»[210].

Напомню, что это традиционное для норманистов толкование тоже восходит к Байеру и является простым воспроизведением его безграмотного, с точки зрения современных исторических знаний, перевода летописи: «Сказывают же, что варяги у руских писателей были из Скандинавии... потому все до одного шведы, готландцы, норвежцы и датчане назывались варягами»[211]. Как уже было сказано, убеждённость Байера в вопросе о варягах покоилась на книгах Магнуса, Верелиуса и на «Атлантиде» Рудбека, т.е. на нагромождении фантазий. Но здесь хотелось бы обратить внимание на другой момент, а именно использование Байером таких слов как «шведы», «норвежцы» для передачи текста летописи. Переводить сегодня летописные имена свеи как шведы или урмане как норвежцы – историческое искажение, поскольку в IX в. не было ни шведов, ни норвежцев, ни датчан: все эти этнонимы из другого тысячелетия. Байер в XVIII столетии мог себе позволить такую небрежность, но для современных учёных она непростительна. Логично предположить, что консервация норманистами Байеровского перевода свеи как шведы необходима для того, чтобы, опять же вслед за Байером, продолжать толковать в пользу своей концепции gentis esse Sueonum из Бертинских анналов как «от поколения шведы были». Подставь в этом источнике вместо Sueonum свеи, а не шведы, и норманистские построения рассыпаются как карточный домик: ПВЛ чётко говорит, что свеи были другим народом относительно варягов-руси.

Начав свои рассуждения с постулата: «ПВЛ не содержит другого обозначения скандинавов, кроме слова варяг...», Мельникова и Петрухин заканчивают их повтором того же постулата: «Слово варяги в этом контексте (в контексте введения. – Л.Г.) выступает как собирательное обозначение скандинавов»[212]. «Собирательным обозначением» для «скандинавов» варяги здесь быть не могут хотя бы потому, что в перечне народов отсутствуют как даны, так и юты – предки современных датчан. На эту неувязку неоднократно обращалось внимание[213]. Однако удовлетворительного объяснения до сих пор не имеется[214]. Но если это так, то вывод авторов о том, что варяги – это собирательное обозначение скандинавских народов, необоснован, вернее, он основан на вере в постулат Байера, а не на летописных данных. То же самое видно и из других летописных фрагментов, приводимых авторами.

Вот один пример: «После неудачного похода руси в 941 г. Игорь “нача совокупляти вое многи, и посла по варяги многи за море, вабя е на греки”. Здесь впервые после призвания князей говорится об обращении за море к варягам – видимо, скандинавские (? – Л.Г.) дружины Аскольда и Дира, равно как и Олега, считаются летописцем русью, осевшей в Восточной Европе»[215]. Почему дружины Аскольда и Дира должны быть «скандинавскими», авторы не утруждают себя разъяснениями, уверенные в том, что выше приведённого бездоказательного вывода о «собирательном значении» вполне достаточно. Аналогично преподносится и следующий пример: «В 977 г... Владимир бежит из Новгорода за море, а в 980 г. возвращается с варягами и идёт сначала на Полоцк... Состав войска Владимира традиционен: “варяги и словени, чудь и кривичи”. ... Варяги называют Киев “своим городом” и требуют откупа. Владимир обещает собрать деньги, но сам обманывает варягов. Части “добрых и смыслёных” скандинавов (? – Л.Г.) он раздаёт “грады”; другую часть отправляет в Византию...»[216]. Как видно, Мельникова и Петрухин, по примеру Рудбека, подставлявшего вместо гипербореев слово шведы, подменяют слово варяги на скандинавов, доводя читателя до томления неустанным повтором того, что варяги – это скандинавы. Приведя несколько таких летописных фрагментов, авторы безапеляционно заявляют: «Во всех рассмотренных контекстах наименование варяги недвусмысленно (? – Л.Г.) применяется к скандинавам...»[217]. Но ни малейшего намёка нет об этом в приведённых летописях!

После летописей Мельникова и Петрухин переходят к правовым текстам и обнаруживают, что в «Русской правде» слово варяг используется также как собирательное обозначение скандинавов. Вот как обосновывают они свой вывод: «В древнейшей... редакции “Русской правды” варяги наравне с колбягами... получают... статус иностранца, чужака. ... А.А.Зимин... интерпретировал название варяг как обозначение чужеземца, иностранца. ... Исходя из летописного словоупотребления, можно было бы уточнить, – указывают Мельникова и Петрухин, – что этим чужеземцем является скандинав, как наиболее частый иноземец на Руси, представляющий иноземцев вообще...». Завершая этим замечательным силлогизмом (варяг – это иностранец, скандинавы – наиболее частые иностранцы, следовательно, варяг – это скандинав) рассмотрение русских источников, Мельникова и Петрухин с удовлетворением заявляют, что «в русских летописях и памятниках права слово варяги выступает как единственное собирательное обозначение скандинавских народов»[218]. Но если не заниматься тенденциозным передёргиванием сведений из русских летописей, то совершенно очевидным выступает тот факт, что в русских летописях и других русских источниках нет никаких указаний на то, что варяги – это скандинавы, следовательно, утверждение: варяг значит «скандинав на Руси» – плод авторской умозрительности!

Для обоснования своего тезиса Мельникова и Петрухин привлекают далее скандинавские и византийские источники. Их цель – доказать, что варяги – это не то «военный отряд», не то «торговая организация» со Скандинавского полуострова, отправившаяся безымянной в Византию, но транзитом через Русь и уже на Руси придумавшая себе название варанг, по версии авторов, группа людей, объединённых взаимными обетами верности, которое на Руси трансформировалось в варяг, но дойдя до Византии, вернуло себе форму варанг, однако покидая Византию по пути домой в Скандинавию, переменилось на вэринг как более «продуктивную» форму. Вот такой круговорот варангов в норманистской концепции. Проиллюстрирую приведённое резюме выдержками из статьи Мельниковой и Петрухина.

«Обратимся теперь к вопросу о происхождении слова варяг, – начинают авторы второй круг своих доказательств. – Его очевидным древнескандинавским соответствием является слово væringi... Однако ... вэрингами названы отнюдь не те воины, купцы... которые бывали на Руси... а люди, находящиеся на службе в Византии... Первым из них исландская традиция считает исландца Болли (1030 г. – Л.Г.)... Но хронологически это далеко не первое упоминание... Колльскегг (вскоре после 989 г.)... был первым, кто не только “пошёл на службу”, но и стал “предводителем войска вэрингов” (var họfđingi fyrir Værinjaliđ)...»[219]. Итак, согласно исландским сагам и другим источникам, некоторые из исландцев, отправлявшихся на службу в Византию, с конца X в. фиксируются источниками находящимися на службе в отряде телохранителей императора или в составе императорской гвардии, которые в византийских источниках назывались βάραγγοι или варанги, а в скандинавских источниках – væringi или вэринги. Следовательно, источники отмечают прямые контакты, допустим, между Исландией и Византией, без всякого намёка на «транзит» через Русь. Но вся концепция норманистов строится на том, что варанги-вэринги обязательно должны идти в Византию через Русь. Вспомним слова из вышеприведённой статьи Байера: «...ибо из России в Грецию прибыли...». И вот это-то норманисты пытаются доказать уже скоро триста лет, а кусочки мозаики никак не ложатся на место.

Вот как выглядит аргументация Мельниковой и Петрухина. Они пытаются обратиться к летописному примеру относительно варягов, отправленных Владимиром в 980 г. в Византию, сначала комментируя его в том смысле, что здесь «впервые говорится о поступлении варягов на службу в Византии», далее перебрасывают мостик к рассуждениям о создании «варяжского корпуса» как «императорской лейб-гвардии...» и завершают тем, что где-то около 980 г. (что прекликается с отправлением отряда варягов к византийскому императором Владимиром), появляется специальное обозначение этой части скандинавов, которое проникает затем в Скандинавию вместе с возвращающимися вэрингами»[220]. Попытка эта стара, и отвергнута более столетия назад известным российским византинистом В.Г.Васильевским, который, со ссылкой на С.А.Гедеонова, обратил внимание на то, что имя варангов появляется в византийских источниках не ранее 1034 г., и постарался выяснить наличие связи между варягами, отпущенными в 980 г. князем Владимиром в Константинополь, и варангами византийских источников. Васильевский подчёркивал, что между сообщением русской летописи о варяжской дружине, отправившейся в Византию в 980 г. из Киева, и известием 1034 г. о варангах в византийской истории, приходится промежуток времени более 50-ти лет, и нет никаких известий о том, что варяги, ушедшие из Киева, сделались телохранителями императора или лейб-гвардией, или образовали какой-либо военный отряд. Судьба их просто неизвестна. Возможно, они, по предположению Васильевского, были рассеяны по разным городам[221]. В любом случае, между этой варяжской дружиной из русской летописи и варангами из византийских источников никакой связи до сих пор не установлено.

Не смущаясь этим несоотвествием, Мельникова и Петрухин переходят к обоснованию скандинавской этимологии слова варяг. И здесь обнаруживается, что вся сумбурная картина, нарисованная ими по поводу варягов: пришли на Русь безымянные группы откуда-то из Скандинавии и по дороге в Византию назвались варангами, а возвращаясь из Византии домой, переменили имя на вэринги, – появилась в результате несостоявшихся попыток доказать происхождение слова варяг непосредственно от скандинавского вэринг. Такая попытка, поясняют Мельникова и Петрухин, предпринималась немецким лингвистом Г.Шраммом, который пытался доказать, что исходным для слова варяг «послужило слово væringi, производное от vάr ’верность, обет, клятва’. Эта этимология содержит ряд сложностей фонетического порядка... устраняя... фонетические сложности, Г.Шрамм обосновывает чрезвычайно раннюю – практически до середины IX в. – дату заимствования. Однако эта дата, как и некоторые объяснения Г.Шрамма, вызывает сомнения. ...Время заимствования придётся отодвинуть ещё по крайней мере на 100 лет, что по историческим причинам неприемлемо. Думается поэтому, что наиболее распространённая этимология варяг < væringi сомнительна и... не может рассматриваться как очевидная и наиболее убедительная»[222]. Предпочтительным для Мельниковой и Петрухина представляется этимологическое построение, предложенное Г.Якобссоном, согласно которому исходной формой для древнерусского заимствования было wārangR. На основе этой этимологии Мельникова и Петрухин делают окончательный вывод: «...термин варяг-варанг-вэринг возник не в самой Скандинавии и не в Византии, а на Руси, причём в скандинавской среде»[223].

При этом приводятся следующие обоснования: скандинавское слово варяг было вызвано к жизни на Руси скандинавскими наёмниками, которые прибыли на службу к русскому князю (в статье – это князь Игорь, а дата – 944 г.) и решили придумать себе имя varangar от var ’верность, обет, клятва’, которое уже на Руси трансформировалось в варяг: «Заключением с Игорем договора, определявшего условия службы наёмников, вызвало к жизни их самоназвание – *várangar от vár ’верность, обет, клятва’. ...Термин «варяг», воспринятый славянами от скандинавов, лишился в славянской традиции социального смысла и... приобрёл значение собирательного этнонима... В древнескандинавских языках... специальное обозначение скандинавов, служивших на Руси в соотвествии с договором, не закрепилось и потому не нашло отражения в письменных источниках...». Однако возвращавшиеся из Византии скандинавы имели очень высокий социальный статус и принесли с собой название варанг-варяг в скандинавское общество, но при этом древнескандинавская форма трансформировалась и превратилась в вэринг, поскольку «архаичный и малоупотребительный суффикс -ang заменяется продуктивным и близким по смыслу суффиксом -ing...»[224]. Не обращая внимания на то, что в их рассуждениях страдает не только хронология, но и элементарный здравый смысл – не было такого слова как wārangR, оно такой же природы, как Vergion Магнуса или Yfwerborna Рудбека, т.е. искуственно сконструированы. И неизвестны в истории случаи, когда бы название профессионально-отраслевой организации переходило в этноним, наоборот – бывало. Но Е.А.Мельникова и В.Я.Петрухин с удовлетворением отмечают, что предложенная ими реконструкция объясняет все несоотвествия источников.

На мой взгляд, приведённая статья как раз наглядно демонстрирует тот факт, что невзирая на все усилия авторов объединить варягов, вэрингов и варангов в единое целое, несоответствия в системе их рассуждений остаются вопиющими. Во-первых, не подтверждается русскими источниками утверждение норманистов, что варяги – выходцы из скандинавских стран. Постулат «варяги-скандинавы» является продуктом веры, а не аргументации. За приведёнными в статье примерами явно угадывается не столько выверенная научная концепция, сколько попытки приладить источники к исходной догме: варяги – это скандинавы, по тому же принципу, как Рудбек прилаживал мифы о гипербореях к шведской истории. Во-вторых, согласно сообщению самих же авторов, слово вэринги не употребляется в скандинавских письменных источниках для обозначения скандинавов, находящихся или побывавших на Руси, но исключительно для скандинавов на службе в Византии в составе некоторых воинских групп. Следовательно, толкование Мельниковой и Петрухиным слова варяг как «скандинав на Руси» идёт вразрез со скандинавскими письменными источниками. В-третьих, хронологически слово вэринг появляется в скандинавских источниках явно раньше, чем слово варанг в византийских источниках. Поэтому направление вектора вэринг-варанг явно шло из Скандинавии в Византию, а не из Византии в Скандинавию, «вместе с возвращающимися вэрингами». Что же касается древнерусских варягов, то они выступают в стороне от этого вектора и выполняют какую-то свою роль, а не являются частью умозрительного «круговорота» вэрингов в концепциях норманизма. Помочь разобраться в этой запутанной наукой проблематике помогает труд английского историка Томаса Шора «Происхождение англо-саксонского народа»[225], поскольку в нём приводится материал, исчезнувший из нашей исторической науки под давлением груза утопий готицизма-рудбекианизма-норманизма.

Эта работа (я познакомилась с ней благодаря упоминанию её А.Г.Кузьминым[226]) чрезвычайно интересна как в контексте данной главы, так и в плане общей оценки норманистской концепции о варягах. Шор был далёк от дискуссий норманистов и антинорманистов – его просто интересовала история всех народов, которые участвовали в этногенетических процессах в начальный период истории Англии, и прежде всего, история англов и саксов, но в рамках этой истории он рассказывает и о народе варинов, которые оказываются утраченным звеном в цепи рассуждений о летописных варягах. Поскольку здесь видится пролог большого разговора, я посчитала уместным начать его в рамках данной главы простым пересказом тех фрагментов из книги Шора, которые имеют отношение к истории варягов, и использовать их для небольшого сравнительного анализа с норманистской концепцией происхождения варягов.

Рассказывая о происхождении народа Англов (the Angles) Шор говорит, что этот народ был впервые упомянут Тацитом в паре с другим народом – варинами (the Varini). Говоря о варинах, учёны всегда приводит написание этнонима варины с вариантом вэринги (Varini or Warings), обнаруживая перед нами ту простую истину, что Warings совершенно очевидно является англоязычным вариантом слова Varini. Шор высказывает убеждение, что англы должны были находиться с вэрингами (the Warings) или варинами (the Varini) Тацита в тесных союзнических отношениях, причём в течение длительных периодов. Он напоминает, что во время Карла Великого (742–814) был известен утверждённый королём кодекс законов под названием «Leges Anglorum et Werinorum» – «Законы англов и варинов» (у Шора: The laws of the Angles and Warings – Законы англов и вэрингов). Эти варины или вэринги (the Warings), которых писатели древности всегда упоминают вместе с англами, жили, согласно Шору, в юго-западной части побережья Балтики, причём с древних времён. Отражение имени варинов Шор видит в названии рек Варины или Варны (Warina, Warna), от чего произошло и название Варнемюнде – все названия сосредоточены на южнобалтийском побережье.

Шор напоминает нам рассказ Прокопия (490/507–562) о варинах, которые занимали территорию от побережья Северного океана до Рейна – явный результат миграций с течением времени. Интересным фактом в связи с историей варинов/вэрингов он считает их связь с островом Рюген, который при жизни епископа Оттона Бамбергского (1060–1139) назывался Верания (Verania), а его население как вераны (Verani), известные как злостные язычники. Шор отмечает, что, без сомнения, в этом сообщении речь идёт о славянских язычниках, и ясно, что вэринги (the Warings) принадлежали к их числу. Шор упоминает о названных Птолемеем фарадинах (Pharadini) и полагает, что это имя от одного с варинами корня var-phar.

Далее Шор рассказывает, что варины/вэринги с ранних времён были одним из торговых народов Балтики и вели торговлю как с Византией, так и в славянских землях, передвигаясь по рекам на небольших судах. Варины/вэринги (the Warings) – постоянные союзники англов – с ранних времён были связующим звеном в торговле между балтийскими портами и различными областями (dominions), подчинёнными греческим императорам (Greek Emperors). Шору известна история варинов в древнерусской истории. Он сообщает, что в ранних русских источниках известны как сами варины, так и их страна Варингия (Waringia), и что по их имени названо Варингское море (Waring Sea). Эти древнейшие союзники англов, по словам Шора, оставили глубокий след в истории Восточной Европы. Варины оказали огромное влияние на историю древних славян (old Slavs) или историю той страны, которая сейчас является Россией. Варины имели свои поселения среди славян, вели торговлю с Византией. Киевский монах Нестор, писавший в одиннадцатом столетии, упоминал Новгород как город варинов/варангов (Varangian city) – свидетельство того, что в этой части Руси была большая колония варинов/варангов (settlement of Varangians).

Шор говорит, что варины были известны в Византии как Warings или варинги/вэринги. Из них был образован отряд телохранителей византийских императоров (Varangian body-guard), игравший большую политическую роль. Их имя стало в Константинополе эталоном воина. Шору хорошо известно, что в одиннадцатом и двенадцатом столетиях большей частью из этого народа набиралась византийская императорская гвардия варангов (Varangian guard), в этот же корпус входили лица и староанглийского корня (Old English), что, по его мнению, было естественным результатом древности связей между этими двумя народами. Историк обнаружил, что имя варинов/вэрингов осталось в рунических памятниках Норвегии и отразилось, например, в записи, найденной в южной Норвегии, в Хардангере: «Læma (or Læda) Wæringæa» в память того, кто носил имя Вэринга (я привожу эту запись как она дана Шором, не успев сверить её с работами современных норвежских рунологов). Запись эта может свидетельствовать о том, что следы варинов/вэрингов, например, в Норвегии связаны с миграциями туда народа варинов или просто с переездом туда отдельных семей варинов.

Шор говорит, что англы и варины выступали в тесном союзе и при завоевании и заселении Англии, в результате чего варины были вовлечены в обширные миграционные процессы того времени. Следы варинов-вэрингов, также как и на южнобалтийском побережье, прослеживаются в топонимии Англии. Так, Weringehorda и Wereingeurda в Девоншире остались, по мнению Шора, от варинов/вэрингов. «Varini vide Waring» со временем всё больше смешивались с другими северными народами (the Norsemen) и постепенно растворились в них и исчезли как отдельный народ. Шор подчёркивает при этом, что англы и варины принадлежали к разным языковым семьям: «англы относились к тевтонской расе, а вэринги – вряд ли, возможно, были какого-то смешанного происхождения», и добавляет, что в некоторых источниках они названы как варны (Wærn, Wernas). Шор не использовал такое понятие как индоевропейский субстрат так, как это используется в современной науке, поэтому и затруднялся определить происхождение варинов, указывая только, что они не принадлежали к «тевтонской» расе. Связи между англами и варинами подтверждаются и другими источниками. Шор напоминает, что Прокопий Кесарийский, рассказывая о варинах, упомянул о браке сестры одного из королей в Восточной Англии с королём варинов[227].

Приведённые отрывки из книги Шора свидетельствуют о том, что из нашей исторической науки оказался исключённым важнейший материал – история древнего народа варинов, в силу чего открылся простор умозрительным толкованиям таких понятий как вэринги или варанги, примером чего является концепция Мельниковой и Петрухина. Возврат истории варинов в историческую науку имеет принципиальное значение для реконструкции ранних периодов русской истории.

Как мы видим из работы Шора, этноним варины или летописные варяги (исследование Шора – явное свидетельство тождества этих этнонимов), адаптируясь к германским языкам, принимает форму вэринги, т.е. варины и варяги – это исходные формы одного и того же этнонима, соответственно, реликтового индоевропейского и древнерусского происхождения, а вэринги/варанги – отражение этих этнонимов в германских языках. Это объяснение делает совершенно несостоятельным все попытки норманистов объяснять имя летописных варягов происходящим из «германских» (по терминологии Шора, из тевтонских) языков. Отмеченные Шором следы пребывания варинов в южной Норвегии дают основание полагать, что миграции варинов с южнобалтийского побережья шли и в северном направлении и могли через Норвегию направляться в Исландию. Это предположение даёт логичное объяснение тому, что в исландских сагах имеется много сюжетов о вэрингах, т.е., как становится понятным благодаря книге Шора, о варинах.

Введя в научный обиход данные из истории варинов, мы получаем возможность дать простое и логичное объяснение многим сообщениям византийских и других иностранных источников о варягах/варангах, которые не могли найти разумное толкование в русле спора, ограниченного поисками либо славянского, либо скандинавского происхождения варягов. Напомню, что В.Г.Васильевский собрал целый ряд свидетельств с различными этническими атрибуциями варангов, которые до сих пор вызывают недоумение учёных. Так, он приводил слова Кедрина (XII в.), который, воспроизводя Иоанна Скилицу, писал о варангах как о кельтах, а Иоанн Киннам пояснял, что «это британский народ, издревле служащий императорам греческим»[228]. Согласуется с этими сведениями и приведённое им замечание норманского хрониста XI в. Готфрида Малатерры, что «англяне, которых мы называем варангами», а также сообщение византийского писателя Георгия Кодина, что варанги прославляли византийского императора на отечественном языке, которым был английский[229]. Удовлетворительного объяснения эти сведения так и не было дано. Ближе всех к истине подошёл А.Г.Кузьмин, отыскивая ответ в «варяго-кельтическом начале»[230].

Ларчик же открывается просто и естественно, если исходить из истории миграций народа варинов со своей древней родины на юго-западном берегу Балтии и прослеживания основных путей их миграций: в Восточную Европу, на Русь, а также вместе со своими древними соседями и союзниками англами – на запад, на Британские острова. Естественно, что в районах, куда мигрировали варины, они создавали свои поселения, но осваивали и язык, принятый в стране. Так, в диаспоре появились и варины англоязычные, и варины – носители языков славянской семьи, в ходе ославянивания южнобалтийского побережья. Но понятно, что общее древнее прошлое, общая древняя идентичность служили объединяющим моментом для разноязычных групп варинов. Данный момент и определял то, что на службе у византийских императоров находились и варины/варяги, пришедшие туда из Руси, и варины/вэринги, прибывавшие с Британских островов, вкупе со своими традиционными союзниками англами, что давало самые законные основания относить их всех к британскому народу, иначе – к кельтам, или объединять варинов с англами, как это мы видим у Малатерры. У Шора мы находим и логичное объяснение тому, почему варины добились особого статуса в Византии: древние мореходы и торговцы – они издавна владели водными торговыми путями между Балтикой и Византией. В рамках истории варинов становится понятным и сообщённый Саксоном Грамматиком эпизод о посещении датским королём Эриком Эйегудом (1095–1103) Константинополя и о высказанном по этому поводу желании варангов встретиться со своим королём с соизволения византийского императора. Этот эпизод был приведён Байером в его статье «О варягах» как один из аргументов в пользу его концепции – детища рудбекианизма: «...когда в Константинополь прибыл, то варанги от императора получили позволение к королю своему прийти, которых Эрик важною речью к верности, и к добродетели, и умеренному житию увесчавши, у греков был в великом удивлении»[231].

Совершенно понятным становится этот эпизод, если мы введём его в историю взаимоотношений между южнобалтийскими варинами и их соседями с древних времён – королями данов. Земля варинов или древняя Вариния – Verania у Оттона Бамбергского – часто переходила под руку королей данов. Так было и во время правления Эрика Эйегуда: известно, что он вёл победоносные войны с так называемыми «вендскими язычниками», в частности, с рюгенцами, что на практике означало распространение власти короля на завоёванные земли. Эрик Эйегуд правил всего несколько лет и, соответственно, его военно-политические успехи были самой свежей новостью в Византии во время его прибытия в Константинополь. Поэтому вполне логичным представляется желание варинов-варангов из Варинии-Рюгена как военных людей представиться своему новому королю и изъявить ему свою лояльность. Не менее логичным, вполне в контексте отношений «король-подданные», выглядит и поведение Эрика Эйегуда: «отеческие» увещевания своим подданным служить «верой и правдой» их нанимателю – византийскому императору. И совершенно нелепыми на этом фоне выглядят комментарии Байера этого фрагмента из Саксона Грамматика: «Я не спорю, что датчане были варанги, ежели мне кто позволит, что в том числе многие были и шведы, и норвежцы»[232].

Эта фраза показывает, что Байер под влиянием догм готицизма-рудбекианизма перестал понимать логику живой истории. Для Байера, в соответствии с готицизмом, датчане, норвежцы, шведы – некие абстрактные «скандинавы», которых он позволяет себе рассматривать как историческую общность, никогда в реальной жизни не существовавшую. Языковая общность сложилась, но история у каждого из этих народов была своя, и короли были свои. Даже в те непродолжительные периоды, когда Дания, Норвегия и Швеция объединялись в унию, короли или королевы, возглавлявшие союз трёх монархий, должны были обосновывать свои права на каждый из трёх престолов отдельно, т.е. каждый из этих народов всегда имел «своего» короля. Если рассуждения Байера перевести на исторический язык, то согласно его утверждению, в 1103 г. Эрик Эйегуд был «своим», т.е. общим королём для датчан, норвежцев и шведов, но это – историческая белиберда. Когда-то А.А.Куник, по словам В.Г.Васильевского, заметил по поводу византийских «гвардейских секироносцев»: «Относительно поездок в Византию надобно различать шведов и норвежцев строже...»[233]. Глас вопиющего в пустыне! Из приведённой здесь статьи Мельниковой и Петрухина, так же как и из других работ норманистов, видно, что схоластически обобщённый образ «скандинавов», рождённый утопией готицизма, по-прежнему подменяет конкретику истории королевств Дании, Швеции и Норвегии.

Работа Шора подкрепляет мой вывод о том, что мифы сознания норманизма живут за счёт заимствований из историй других народов: лоскутность вышеприведённой концепции Мельниковой и Петрухина о происхождении слова варяг логично объяснима тем, что под свою «скандинавскую» историю они подложили часть истории народа варинов – рудбекианизм в действии! На «скандинавской» этимологии слова варяг Мельникова и Петрухин продолжают настаивать и в своих последних работах, не приводя никаких новых аргументов и источников. «Слово варяг (множественное число варязи), – повторяет Мельникова в статье, опубликованной в 2009 г. в журнале «Родина», – морфологически членится на корень вар- и суффикс -ягь. Этот суффикс происходит из древнескандинавского суффикса -ing, обозначающего принадлежность к определённому роду... или к иной общности... и зафиксирован в русском языке в таких словах, как бур-ягъ, колб-ягъ, ятв-ягъ, – заимствованиях с этническим или этно-профессиональным значением. Оставим в стороне этимологию корня вар- (по общему мнению, скандинавскую – от слова var “обет, клятва”), зададимся простым вопросом: на основании чего сопоставляются как родственные корни wagr- и var-? Если они действительно этимологически связаны, то откуда взялось g- в wagr- или почему оно пропало в var-?»[234].

В этой пространной цитате хорошо видна натянутость аргументации Мельниковой. Во-первых, безапелляционный тон относительно происхождения древнерусского ягъ- от ing- не может быть принят, поскольку участие ing- в процессе словообразования как раз для этнонима ятвяг на сегодняшний день убедительно оспаривается[235]. Вероятно, этот лингвистический постулат о примате суффикса ing- также возник под влиянием догмы о примате германского во всём, а не на основе объективного лингвистического умозаключения. Во-вторых, на простой вопрос Мельниковой об основании сопоставления wagr- и var-, можно дать не менее простой ответ: на основании идентификации вагров и варягов в западноевропейской традиции, что видно, например, из труда Мюнстера (Wagrii oder Waregi). Ну, ладно, свидетельства Герберштейна Мельникова характеризует как народную этимологию, мол, дипломат, где ему разбираться в языковых тонкостях. Но Мюнстер-то - учёный, и для своего времени – крупный учёный, особенно хорошо владевший южнобалтийским материалом. Поэтому он и дал двойное написание этого этнонима – имени народа, а не какого-то неясного профессионального образования! – чтобы избежать малейшего недопонимания. А куда пропадает g- при чередовании имени народа – вот, взяли бы норманисты и разобрались: с их-то любовью к филологическому методу и привычкой вытягивать из морфологических частей слов лингвистические конструкции, которых ни в одном источнике не найдёшь! Перед нами свидетельство живой истории, которое лингвистике предоставляется возможность проанализировать: как взаимодействуют два варианта одного имени. Это будет правильный подход: от живой истории к лингвистическому анализу, а не наоборот, как это утвердилось в норманизме: от умозрительной лингвистической конструкции (например, не существующий в источниках wārangR, который сотворили сами норманисты как подпорку для своей недоказуемой идеи о скандинавском происхождении варягов) к не менее умозрительной концепции.

Объяснение может быть найдено в реликтовых языковых формах, следы которых остались на южнобалтийском побережье. История Южной Балтии сохранила много архаики. И одним из таких реликтов является, между прочим, тот корень var-, на значение которого «обет, клятва» обратил внимание ещё Куник, затем Фасмер и Шрамм, и к которому апеллируют Мельникова и Петрухин как к древнескандинавскому. Но все дело в том, что этот корень не древнескандинавский, а заимствованный в скандинавских языках. Данная этимология корня var- вообще не является принадлежностью германской языковой традиции, а пришла в неё из более древних культурно-языковых пластов. У Мэри Бойс, в рассказе о божествах индоиранцев, читаем: «...обстоятельство, которому законодатели и жрецы... придавали огромное значение, – это святость данного человеком слова... Признавались, очевидно, два рода обязательств. Во-первых, торжественная клятва, называвшаяся *варуна (возможно, от индоевропейского корня вер – «связывать»), по которой человек обязывался делать или же не делать что-либо...»[236]. Примеров перехода имени божества на ритуальное действие имеется множество. Сошлюсь на один. Например, имени Перуна соответствуют ритуалы, название которых образовалось от имени божества: болг. пеперуна, сербохорв. прпоруша и т.д.[237]

Установив генетическую связь норманизма с рудбекианизмом, взращённым фантазией об основоположничестве свеев в европейской истории, можно понять, что приверженцы норманизма, действительно, не нуждаются в доказательствах «скандинавского» происхождения варягов, поскольку для них очевидность тождества варягов и скандинавов покоится на той же основе, на какой покоилась очевидность тождества свеев и гипербореев у Рудбека – на глубокой вере.


Примечания:

202. Bayer G.S. De Varagis // Commentarii Academiae Scientiarum Imperialis Petropolitanae. T. IV. Petropoli, 1735. P. 275-311; Байер Г.З. Указ. соч. С. 344-365.

203. Байер Г.З. Указ. соч. С. 344.

204. Там же. С. 346, 353-354.

205. Там же. С. 358-359.

206. Горский А.А. К спорам по «варяжскому вопросу»// Российская история, 2009, № 4. С. 171-174; Клейн Л.С. Указ. соч.; Мельникова Е.А. Рюрик и возникновение восточнославянской государственности… С. 47-76; её же. Укрощение неукротимых. С. 12-26; её же. Ренессанс средневековья? Размышления о мифотворчестве в современной науке // Родина, 2009. № 3. С. 56-58. № 5. С. 55-57; Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. Скандинавы на Руси и в Византии в X–XI вв.: к истории названия «варяг»// Славяноведение, 1994. № 2. С. 56-69; Петрухин В.Я. Сказание о призвании варягов в средневековой книжности и дипломатии. // ДГВЕ, 2005. М., 2008. С. 76-83; Петрухин В.Я., Раевский Д.С. Указ. соч. С. 263; Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 1. М., 1964. С. 276. См. также: Гедеонов С.А. Варяги и Русь. М., 2005. С. 157.

207Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. Скандинавы на Руси… С. 57; Петрухин В.Я., Раевский Д.С. Указ. соч. С. 263.

208. Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. Скандинавы на Руси... С. 57.

209. Там же. С. 56.

210. Там же. С. 57-58.

211. Байер Г.З. Указ. соч. С. 346.

212. Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. Скандинавы на Руси... С. 58.

213. Тихомиров М.Н. Указ. соч. С. 33.

214. Правда, в приведённой здесь статье В.Я.Петрухина «Легенда о призвании варягов и балтийский регион»(С. 42) я вдруг обратила внимание на то, как автор статьи пытается «решить» эту неудобную проблему. Привожу цитату из статьи: «Чтобы преобразовать заморских варягов летописи в “своих” полабских вагров, необходимо было игнорировать содержание летописной легенды, где к варягам были отнесены свие (шведы), урмане (норвежцы и датчане?), англяне (!), готы (жители Готланда)...». Из цитаты видно, что Петрухин просто-напросто потихонечку «подсовывает» датчан в перевод из летописи. А вот это уже совсем некрасиво! В просторечии это называется грубым передёргиванием фактов. Следует ли нам ожидать, что в следующей работе этого автора вопросительный знак исчезнет, а коллеги Петрухина начнут ссылаться на его работу с оговоркой «как убедительно было доказано Петрухиным, датчане также относятся к урманам»? И повторю ещё раз: не было шведов, датчан, норвежцев в IX в. Байер этого не знал, но ученым XXI в. пора это знать. Перевод летописного гъте не годится переводить как жители Готланда, поскольку такой перевод разрушает ряд этнонимов. Гъте – это готы или гёты, т.е. жители исторической Гёталандии на юге современной Швеции. Правда, с такой поправкой все предки шведов выпадают из числа народов, которых можно отнести к варягам-руси. И последнее: о приводимом отрывке из летописи нельзя сказать, что там «к варягам были отнесены...» Единственное, о чем говорит здесь летописец, это то, какие народы не относились к варягам-руси, и к ним не относились свеи, готы/гёты, англяне и урмане.

215. Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. Скандинавы на Руси... С. 58.

216. Там же. С. 59.

217. Там же. С. 60.

218. Там же. С. 62.

219. Там же. С. 63-64.

220. Там же. С. 59, 64-65.

221. Васильевский В.Г. Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе XI и XII вв. // Труды В.Г.Васильевского. Т. I. СПб., 1908. С. 176-183.

222. Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. Скандинавы на Руси... С. 66.

223. Там же. С. 66-67.

224. Там же. С. 67.

225. Shore T.W. Origin of the Anglo-Saxon race–a study of the settlement of England and the tribal origin of the old English people. London, 1906.

226. Кузьмин А. Г. Начало Руси. М., 2003. С. 237.

227. Shore T.W. Op. cit. S. 24, 34 -38, 46, 230, 361.

228. Васильевский В. Г. Указ. соч. С. 322, 367.

229. Там же. С. 373.

230. Кузьмин А. Г. Начало Руси. С. 230-233.

231. Байер Г.З. Указ. соч. С. 361.

232. Там же.

233. Васильевский В.Г. Указ. соч. С. 184.

234. Мельникова Е. Ренессанс средневековья? С. 56.

235. Mažiulis V. Prūsų kalbos etimologijos žodynas. I–K. Vilnius, 1993. P. 7-12.

236. Бойс М. Зороастрийцы. Верования и обычаи. М., 1988. С. 15-16.

237. Славянская мифология. М. 1995. С. 305-306.

(обратно) (обратно)


Фомин В.В. Ломоносовофобия российских норманистов


Часть первая. Ломоносовофобия и ее норманистские истоки


Южнобалтийская родина варягов, или научная несостоятельность норманской теории

Дикость, подлость и невежество не уважает прошедшего, пресмыкаясь пред одним настоящим.

А.С. Пушкин[1]

В отечественной историографии особое место занимают два выдающихся деятеля нашей науки В.Н.Татищев и М.В.Ломоносов. И это особое место определяется не только тем, что они стояли у истоков русской исторической науки, но и сверхкритическим восприятием творчества этих ученых их же соотечественниками. Причем в основе такого гиперкритицизма и его непременного спутника критиканства лежит только антинорманизм Татищева и Ломоносова. Ибо он перечеркивает ошибочные воззрения немецких исследователей Г.З. Байера, Г.Ф. Миллера и АЛ. Шлецера на начало Руси, что является в глазах норманистов, в прошлом и настоящем жестко определяющих настрой в науке, непростительным грехом. Вместе с тем сторонники норманской теории, давно навязав научному и общественному сознанию России и Западной Европы в качестве непогрешимого догмата мысль, что признавать эту теорию - «дело науки, не признавать - ненаучно», создали невероятный культ Байера, Миллера и Шлецера, преподнося их в качестве родоначальников «научной» - норманистской - разработки истории Руси, противостоящей якобы «патриотическим измышлениям» русских историков, в первую очередь Ломоносова и Татищева.


Но отождествлять истинную науку с норманизмом не позволяет ни один источник - ни отечественный, ни иностранный. В противном случае не было бы никаких оснований для споров по поводу этноса варягов и руси, активно участвовавших в возведении государственности на Руси, и в утверждениях норманистов, будь они, конечно, правы, е