Олег Игоревич Дивов - Фэнтези-2006 [антология]

Фэнтези-2006 [антология] 2033K, 484 с. (Антология-2006)   (скачать) - Олег Игоревич Дивов - Вера Викторовна Камша - Михаил Геннадьевич Кликин - Андрей Уланов - Генри Лайон Олди - Илья Новак - Алексей Юрьевич Пехов

Фэнтези-2006


ПУТЬ ВОИНА


Кирилл Бенедиктов
Восход шестого солнца


Пролог

«Во имя Аллаха, милостивого и милосердного! Когда эмир Абд-ар-Рахман осаждал город Барду, до него дошли слухи о том, что король франков Карл, прозванный Молотом, идет с севера во главе неисчислимого войска. Абд-ар-Рахман тотчас же снял осаду и поспешил ему навстречу. Франки вышли на битву во всей своей силе и славе, и покрыли равнину Эль-Пато, подобно стальной саранче. Поначалу Абд-ар-Рахман оттеснил врагов к реке, но там им удалось укрепиться. Франки стояли неподвижно, словно стена, плечо к плечу. Так продолжалось четыре дня. На пятый день король Карл бросил в бой свой главный резерв — закованных в тяжелую броню рыцарей, сражающихся длинными мечами. Неуязвимые для стрел, они прошли по полю битвы, как жнецы смерти, и воины Абд-ар-Рахмана дрогнули перед ними. Казалось, еще немного, и победа достанется франкам, но Аллах в своей милости не дал неверным одержать верх над воинами ислама. В середине дня посреди голубого неба сгустились черные тучи, и блеснувшая молния поразила облаченного в стальной доспех короля Карла Молота, наблюдавшего за ходом сражения с вершины холма. Великий страх закрался в сердца франков, и они отступили. Всадники Абд-ар-Рахмана, напротив, воспряли духом и обрушились на врага, подобно тому, как львы нападают на стадо перепуганных антилоп. Жестокая битва продолжалась до темноты, и к ночи вся равнина Эль-Пато была покрыта телами зарубленных франков. Так полегли лучшие витязи Севера, а королевство франков лишилось могучего и прозорливого вождя. Эмир же Абд-ар-Рахман, дождавшись подкрепления, пришедшего к нему из ал-Андалуса, устремился в Фиранджу, к Туру, где захватил великую святыню франков, и дальше, к городу Парийе, который впоследствии сделал столицей Парийского Халифата, и еще дальше, к холодным водам Пролива…»

Абд-ар-Хакам ибн-абд-ал-Рахман. «История ал-Андалус, Фиранджи и Парийского Халифата», Университет Эль-Сорбон, 945 год Хиджры.


Пророк и убийца

Коимбра, Лузитания Франкская.

921 год Хиджры, 8-й день месяца Шавваль

Массивная ручка двери в виде оскаленной львиной головы отливала темным золотом. Трепещущий свет факела заставлял багроветь отшлифованные глаза зверя, чьи клыки, казалось, были готовы вонзиться в огромную ладонь мастера Тристана.

— Это здесь, — коротко произнес мастер Тристан.

Рука с факелом поднялась и опустилась, пламя на несколько мгновений выхватило из темноты верхнюю часть тяжелой двери из черного дуба, окованную широкими железными пластинами. Чтобы выбить такую дверь, нужен таран, а на узкой винтовой лестнице с высокими крутыми ступеньками развернуться невозможно. Что ж, рыцари, строившие замок Коимбры, свое дело знали.

— Мы можем войти? — мягко спросил Джафар на языке франков. Тристан кивнул.

— Пророк редко принимает гостей, мусульманин. Но тебя он примет.

Рыцарь бесстрашно возложил свою правую руку на голову золотого льва и, несколько раз повернув ее влево и вправо, резким движением опустил вниз. Раздался щелчок, и тяжелая дверь стала медленно и беззвучно открываться вовнутрь. «Петли хорошо смазаны», — отметил про себя Джафар. Он прикрыл глаза, воображая движения узловатых пальцев мастера Тристана. Львиная голова оказалась не просто ручкой, а частью замка-шатуна, хитроумного изобретения мудреца ал-Хазена. Простаки считают, что такие замки не по зубам грабителям, но Джафар имел на этот счет свое мнение.

За дверью вновь начиналась лестница, поднимавшаяся куда-то в освещенное мягким золотистым светом пространство. Мастер Тристан, до того показывавший дорогу, посторонился, пропуская гостя вперед. Джафар ал-Мансор вежливо наклонил голову и надвинул капюшон еще глубже. Краем глаза он уловил мелькнувшую на окаймленном седой бородой лице своего спутника досадливую гримасу и довольно усмехнулся про себя. Несомненно, рыцарь Зеленого Ордена много бы отдал за возможность как следует разглядеть его лицо. Не случайно же всю дорогу до дверей покоев Пророка он то и дело оглядывался, едва заметно наклоняя факел… Глупый франк, верно, вообразил себе, что посланцы Аламута не похожи на обычных людей. Не объяснишь же ему, что Джафар прячется под капюшоном вовсе не из опасения быть узнанным. Если бы не многолетняя привычка, ал-Мансор с удовольствием продемонстрировал бы рыцарю свою благообразную, совершенно ничем не примечательную физиономию. Для опытного ассасина изменить внешность не сложнее, чем побрить бороду, и доведись Тристану увидеть своего сегодняшнего гостя в других обстоятельствах, он нипочем бы его не узнал. Но дело тут было не в скрытности. Между двумя слоями плотной ткани тяжелого капюшона располагался третий, вываренный из вязкого и упругого сока альтинской пальмы. Меднокожие жители Драконьих островов делают из такого сока мячи для священной игры, а еще обливают им свои босые ноги и получают прочную, непроницаемую для воды обувь. Прокладка капюшона Джафара неплохо защищала голову от удара дубинкой — правда, деревянной, а не окованной металлом. Тончайшая кольчуга, надетая под простеганную хлопком куртку, тоже относилась к числу обычных предосторожностей бойцов Аламута. Конечно, никто не подвергает сомнению благородство рыцарей Зеленого Ордена, тем более, что ал-Мансор прибыл в Коимбру по личному приглашению магистра Бальдура… но от многолетних привычек так просто не отказываются.

Ал-Мансор ожидал, что мастер Тристан последует за ним, но старый рыцарь остался внизу, у дубовой двери. По мере того, как Джафар поднимался все выше, тяжелое, хриплое дыхание франка постепенно затихало у него за спиной. Башня Пророка, построенная на высокой скале над морем, возвышалась над острыми шпилями Коимбры на добрых шестьдесят локтей, а лестницы ее, казалось, предназначались не для людей, а для гигантов с необычайно длинными ногами. Воспитанному в орлиной твердыне Аламута Джафару подъем дался легко, а вот бедняга Тристан выдохся окончательно. К тому же, если ал-Мансор правильно понял слова магистра Бальдура, рыцарю было приказано проводить гостя к покоям Пророка и доставить обратно к начальнику франков. Не более того.

Поднимаясь, Джафар машинально считал ступени. Добравшись до двадцать первой, он услышал доносившееся откуда-то сверху сдавленное хихиканье — словно кто-то, пытаясь сдержать смех, зажимал себе рот рукавом. «Девушка, — подумал ал-Мансор, — лет четырнадцати. Прячется, наблюдает за мной и хихикает в кулачок». Он преодолел оставшиеся три ступеньки и замер, пораженный увиденным. Медовое сияние разливалось за пушистым полупрозрачным занавесом, сотканным из тысяч радужных перьев. Даже павлины Аламута не могут похвастаться столь переливчатыми узорами, столь глубокими красками, огневеющими, словно раздуваемые ветром угли костра. Джафар решительно шагнул сквозь разноцветный занавес — в то же мгновение прямо у него из-под ног порскнула в угол испуганная хохотушка.

— Не бойся, — сказал ал-Мансор на языке франков. — Я не причиню тебе вреда.

Девочка что-то возмущенно залопотала, но он не понял ни слова. Возможно, это было одно из наречий Драконьих островов — во всяком случае, певучая интонация немного напоминала аль-аравак, единственный язык тех земель, известный Джафару. Да и сама девчонка походила на бронзовокожих островитян: большие черные глаза на смуглом лице, темные прямые волосы, собранные в тугие косицы… Пока она бормотала, ал-Мансор разглядел ее зубы — остро заточенные, черненные, инкрустированные золотом.

— Отведи меня к Пророку, — медленно произнес Джафар. Он был почти уверен, что девчонка его понимает, но на всякий случай повторил на аль-араваке: — Отведи меня к своему хозяину.

Он протянул руку, чтобы дотронуться до ее плеча. Девчонка тут же прыгнула вперед, явно намереваясь укусить его за палец. Она была быстрой, как мангуст, но Джафар, разумеется, оказался быстрее. Девочка клацнула зубами и тут же отскочила на безопасное расстояние.

— Шочикетсаль, — зашипела она, как дикая кошка. — Шочикетсаль!

Джафар удивленно покачал головой. Когда он покидал Аламут, отправляясь в далекую христианскую твердыню, то и представить себе не мог, что ждет его в самом сердце Зеленого Ордена. Эти фантастические, роскошные перья, янтарный свет, льющийся из граненых хрустальных шаров, мягкие пятнистые шкуры, сладковатый дым, плывущий из бронзовых курильниц… И эта дерзкая девчонка, одетая в короткую полупрозрачную рубашку, почти не скрывающую соблазнительных округлостей… Он вспомнил строгий, чуждый роскоши стиль замка Коимбры, суровые аскетичные лица монахов-воинов. Неудивительно, что магистр Бальдур не допускает своих людей в Башню Пророка… — Шочикетсаль, — укоризненно произнес где-то над ним мягкий мужской голос. — Шочикетсаль, не приставай к гостю. Будь хорошей девочкой, вернись в Змеиный зал.

Ал-Мансор вскинул голову. В полутора касабах [1] над ним, под самым куполом башни, проходила узкая деревянная галерея. Опираясь о резные перила, с галереи смотрел на него высокий худощавый человек в белом плаще. В руках у него не было оружия, но Джафару все равно стало неуютно.

— Простите ее, сир, — худощавый раздвинул тонкие губы в слабом подобии улыбки. — Шочикетсаль редко видит чужих людей…

— Я не обижен, — ал-Мансор сделал вид, что кланяется, незаметно осматривая исподлобья всю галерею. Убедившись, что на ней нет никого, кроме Белого Плаща, он позволил себе расслабиться. — Я Джафар ал-Мансор из замка Аламут. Позволено ли мне будет узнать ваше благородное имя?..

— Гвидо фон Бартольд, к вашим услугам, сир. — Худощавый поклонился и принялся спускаться по деревянной винтовой лестнице. — Могу я называть вас «сир» или вы привыкли к иному поименованию?

Джафар с удовольствием пожал плечами, как это принято у франков.

— Если вы не владеете арабским, я не смею настаивать на другом обращении. Я происхожу из благородного рода, хотя и посвятил себя не войне, а целительству… Фон Бартольд в сомнении пощипал свою реденькую бородку.

— Скажите, сир… так вы из Аламута?.. Того самого?..

«Туго же ты соображаешь, друг Гвидо», — подумал Джафар и улыбнулся.

— Вас это пугает, благородный сир?

На этот раз худощавый не колебался.

— Нисколько. Полагаю, магистр Бальдур знал, что делает.

Магистр Бальдур заплатил Старцу Горы два мешка красного альтинского золота — пара понурых осликов с трудом доставила этот груз к узким вратам Аламута. Тысяча авакинов [2] золота за одного-единственного Джафара ал-Мансора. Неслыханная щедрость, но и заказ требовалось исполнить необычный. Ассасинов нанимают, когда требуется от кого-то избавиться: как правило, жертвой избирают человека, способного хорошо позаботиться о своей безопасности. Могущественный царедворец, великий полководец, даже эмир — все они могут пасть от руки неприметных, вездесущих посланцев Аламута. Но на этот раз Зеленый Орден платил не за убийство.

Два месяца назад имам Али позвал Джафара в свою келью, выходившую на плоский скальный уступ над бездонной пропастью. Со времен Хасана ибн-Саббаха, первого Старца Горы, политика незримой империи исмаилитов вершилась в этом тесном, аскетично обставленном помещении.

— Ты отправишься в ал-Андалус, Джафар, — тихим бесцветным голосом произнес имам, протягивая ал-Мансору серебряную пластинку с вырезанным на ней двухглавым львом. — К западу от Кордовы, на берегу Великого моря, у франков есть несколько крепостей. В одной из них живет некий человек, которого рыцари Зеленого Ордена называют Пророком. Как видно, он стал им в тягость, потому что старый пес Бальдур хочет спровадить его за море, на Драконьи острова. Ты будешь сопровождать Пророка туда, куда он направится, и охранять его от опасностей. Если кто-то будет угрожать жизни Пророка… думаю, мне не надо учить тебя, что следует делать.

Джафар почтительно наклонил голову, коснувшись подбородком груди. Это было самое удивительное поручение, которое он получал от имама за долгие годы своей службы, но суровая школа ассасинов приучила его не задавать лишних вопросов. Он осторожно принял из тонких, почти бесплотных пальцев Старца Горы серебряную пластинку и спрятал ее в кожаный мешочек, висевший на шее.

— Серебро отдашь начальнику франков, — прошелестел имам. — Это знак, подтверждающий, что ты именно тот, кого они ждут… «Двухглавый лев, — подумал ал-Мансор, опускаясь на колени, чтобы поцеловать пыльную туфлю Старца. — Древний символ всепожирающей смерти. Поймет ли Бальдур намек? Верней всего, нет. Франки слишком глупы, чтобы различать тайные знаки…»

Он ошибся. Магистр Зеленого Ордена хорошо знал, как прочесть послание хозяина Аламута. Когда Джафар отдал ему серебряную тамгу, магистр Бальдур открыл небольшую шкатулку из кедрового дерева и извлек оттуда еще две пластины. Одна, выкованная из желтого, похожего на масло золота, была украшена изображением льва с головою быка. На другой, тускло отсвечивающей серым, тот же лев гордо нес ветвистые оленьи рога. Серебряная пластина Джафара легла посредине. Смерть, ее посланник и ее час. Три символа, собранные вместе, означали безграничную власть над человеческой судьбой.

— …Я десять лет служил Ордену, оберегая здоровье Пророка, — говорил между тем Гвидо. — Признаюсь, отнюдь не богатырское. И вот теперь, когда пришел час и он должен отправиться в это свое плавание, магистр запретил мне покидать Коимбру! И не только мне, но и всем рыцарям! Это, видите ли, нарушает обещание, данное рыцарями Халифу Парижскому…

— Ваш уважаемый начальник прав, — мягко возразил Джафар. — Двести лет назад магистры франкских орденов поклялись на вашей священной книге, что ни один рыцарь-христианин не ступит на Закатные Земли. Прошу простить меня, благородный сир, но мне кажется, что своим благоденствием Лузитания обязана именно этому мудрому шагу… Гвидо фон Бартольд стал похож на человека, разжевавшего неспелый лимон.

— Я отвечаю не за судьбу Лузитании, а за жизнь Пророка. Вы достаточно подготовлены, сир, чтобы взять на себя такую ответственность?

«Дерзкий глупец, — добродушно подумал Джафар. — Вызвать бы тебя на поединок на ядах — интересно, как бы долго ты продержался…»

— Я учился в Багдаде, — сообщил он. — А учителем моим был Абенхаккам ибн-Азиз.

— Неужели? — кисло переспросил франк. — Что ж, тогда я могу быть почти спокоен…

— Надеюсь, вы не станете гневаться на меня, благородный сир. — Ал-Мансор сделал вид, что не заметил досадливо закушенной губы собеседника. — Я должен как можно скорее переговорить с Пророком — высокочтимый магистр ждет моего возвращения.

— За десять лет я покидал Башню едва ли десять раз, — невпопад ответил фон Бартольд. — Когда магистр хотел со мной побеседовать, он поднимался сюда сам… Проклятье, почему я не родился мавром?..

Джафар терпеливо ждал, пока он закончит жаловаться. Наконец Гвидо резко запахнул свой белый плащ и знаком предложил ассасину следовать за ним.

— В Башне постоянно живет тридцать пять человек — в основном, конечно, слуги, — говорил он, ведя ал-Мансора темными коридорами. — Покои самого Пророка — место запретное, туда позволено входить только его женам.

Джафар вежливо кашлянул. Фон Бартольд невесело рассмеялся.

— Да-да, женам… У него их с десяток. Почти все — северянки, беленькие, светлоглазые. Так повелось еще со времен первого Пророка, которого предки нашего магистра выловили из моря в двадцати лигах отсюда… Так вот, в покои вас никто не пустит, но Пророк примет вас в Зале Кинжалов. Предупреждаю сразу: в первый раз вы его не увидите, только услышите. Это тоже традиция… Он замолчал, будто прикидывая, о чем еще можно рассказать мусульманину, и Джафар, воспользовавшись повисшей паузой, спросил:

— Шочикетсаль, эта девочка, кто она?

— Одна из младших жен, — неохотно ответил Гвидо. — Единственная, кого привезли из Антилии. Она учит Пророка языку его предков.

Франк остановился перед узкой — рыцарь в полном доспехе не прошел бы в нее — дверцей из полированного дерева. Трижды постучал костяшками пальцев.

— Зал Кинжалов, — понизив голос, объяснил он Джафару. — Снимайте обувь и заходите. Пророк будет ждать вас за ширмой. Ни при каких обстоятельствах не пытайтесь за нее заглянуть, вам ясно?

— Вполне, любезный сир. Кстати, я здесь нигде не видел стражников… Гвидо хмыкнул.

— В Башне они не нужны. Вы разве не чувствуете, что здесь происходит?

Ал-Мансор посмотрел на него, слегка наклонив голову.

— Колдовство, — отрывисто бросил фон Бартольд. Повернулся и пошел обратно по коридору. — Надеюсь, вы найдете дорогу назад, сир.

Джафар со вздохом толкнул полированную дверь.

Зал Кинжалов оказался небольшим и узким, как ножны прямого франкского меча. На полу — толстый хорасанский ковер, стены обиты тисненым бархатом. Никакой мебели, кроме пухлых подушек. В дальнем конце комнаты слегка колыхался занавес из перьев. Джафар подошел к нему почти вплотную и мягким кошачьим движением опустился на ковер, скрестив ноги.

— Приветствую тебя, человек из Аламута, — произнес голос скрывавшегося за перьями человека. — Ты шел сюда много дней — легка ли была твоя дорога?

Невидимка говорил по-арабски. С заметным франкским акцентом, но по-арабски. Джафар изобразил вежливое восхищение.

— Все тяготы моей дороги забылись, как только я услышал в конце пути звуки родного языка. О господин мой, прости мне мою дерзость, ты правоверный?

За занавеской вздохнули.

— Тебе не за что просить прощения, Джафар ал-Мансор. Есть лишь один Бог, а разные имена ему придумывают люди. Я читал Священную книгу и знаком с догматами ислама. Впрочем, мне кажется, слугам Горного Старца не так уж важно, кто перед ними — мусульманин или неверный.

Это была правда. Как и все исмаилиты, ал-Мансор одинаково равнодушно относился к любым религиям. Но откуда это известно его невидимому собеседнику?..

— Это правильно лишь отчасти, — уклончиво ответил он. — Ты, верно, слышал о нас много дурного, мой господин… — Истинно мудрый никогда не верит чужим словам. — Ал-Мансору показалось, что в голосе невидимки прозвучала ирония. — Истинно мудрый никогда не верит своим глазам. Истинно мудрый прислушивается только к разлитой в воздухе музыке Творца всего сущего. В эту музыку вплетено звучание твоей души, Джафар. Я знаю о тебе больше, чем сам ты знаешь себя.

Джафар в изумлении смотрел на колышущиеся перья. На миг его посетила безумная мысль, что за занавеской прячется сам Горный Старец, каким-то чудом перенесшийся из горной твердыни Аламута на другой конец континента.

— Ты говоришь, как суфийский шейх, — прошептал он. — Кто ты, господин мой?

За занавеской послышался негромкий смешок.

— Здесь меня называют Пророком. Там, откуда пришли мои предки, мое имя звучало бы как Кецалькоатль Топильцин. Но что значат имена? Придет время, и ты узнаешь, кто я на самом деле. Готов ли ты служить мне, Джафар ал-Мансор?

— Моя жизнь принадлежит Горному Старцу, господин мой. Я выполню любое его повеление, каким бы невозможным оно ни казалось. Старец поручил мне охранять твою жизнь, — а значит, пока я рядом, ты в безопасности. Если понадобится, я умру за тебя, хотя от живого Джафара ал-Мансора проку тебе будет больше. И все же я хотел бы, чтобы ты знал: если Горный Старец прикажет мне вернуться в Аламут, я покину тебя в то же мгновение, не колеблясь.

Повисла тишина. Потом человек за занавеской снова тихонько рассмеялся — перья перед его лицом заколыхались чуть сильнее.

— Ты умеешь быть честным, ассасин. Что ж, это именно тот ответ, которого я ждал. Служи мне верно, человек из Аламута, и моя награда будет щедрее королевской.

— Я не жду наград, мой господин. Я получил приказ и буду его выполнять. Человек по имени Гвидо сказал мне, что магистр Бальдур не позволяет никому из франков покидать Коимбру. Сколько надежных слуг ты сможешь взять с собой?

Пророк промолчал.

— Есть ли среди них те, кто владеет искусством врачевания? — продолжал допытываться Джафар. — Полагаю, что нет. А между тем в путешествии тебе понадобится доктор… — Ты изучал медицину? — в голосе Пророка впервые послышалось что-то похожее на интерес. — Ну конечно, ведь человек, избравший твое ремесло, должен хорошо разбираться в тайнах человеческого тела… Да, магистр Бальдур далеко не глуп. Асассин-телохранитель, убийца-врач — пожалуй, с тобой я и впрямь буду чувствовать себя спокойно.

Он снова рассмеялся, на этот раз чуть-чуть натянуто.

— Мы отплываем через два дня, Джафар. За это время Гвидо расскажет тебе обо всем, что знает сам. Моя плоть слаба, ал-Мансор, прискорбно слаба для того великого духа, что избрал ее своим вместилищем… Я — шестнадцатый Кецалькоатль, родившийся в изгнании. За пятьсот длинных лет кровь Топильцина выдохлась, и теперь я лишь бледная тень того Великого Змея, что сошел когда-то на каменистые берега Лузитании. Но вернуться на родину предстоит именно мне…

— Я буду с тобой, господин мой, — спокойно сказал ал-Мансор. — Если ты захочешь поведать мне историю своих предков, я выслушаю ее с почтением и благоговением. Однако прежде скажи мне, куда ты так стремишься вернуться. Лежит ли наша дорога к берегам Драконьих островов, в ал-Тин?

— То, что ты зовешь Драконьими островами, на языке моей страны носит имя Тлаллан-Тлапаллан, Далекой Белой Земли. Пять веков назад там нашел прибежище мой великий предок, Се Акатль Топильцин, изгнанный из своей столицы, великого города Толлана. Но мне там нечего делать. Мы пойдем дальше, на запад, в страну, называемую аль-Ануак.

— Я слышал, это страна великих демонов, — заметил Джафар. — Говорят, жители той земли столь кровожадны, что вымазывают кровью пленников стены своих домов.

— Ты боишься?

Ассасин пожал плечами.

— Нет, господин мой. Просто недоумеваю, что делать святому человеку в проклятом Аллахом месте…

Пророк ответил не сразу, но ал-Мансор уже привык к его долгим паузам.

— Попытаться все изменить, Джафар, — сказал он наконец. — Завершить то, в чем некогда почти преуспел Первый Змей в Драгоценных Перьях. Свергнуть ложных богов. Принести свет тем, кто рождается, живет и умирает в царстве кровавой тьмы. Теперь подумай хорошенько и скажи, не ослабла ли твоя решимость отправиться за море… Джафар поднял голову и, посмотрев туда, где за занавеской загадочно мерцали глаза невидимого Пророка, молча улыбнулся ему.


Наемник и эмир

Теночтитлан.

Год 2-й Тростник, день 1-й Точтли

Лицо его пересекал шрам — длинный и узкий, похожий на затаившуюся под кожей белую змейку. Если бы не эта змейка, Эрнандо Кортеса можно было бы назвать красивым.

Когда-то давным-давно, еще в университете Кордовы, один не в меру ретивый рыцарь-футувва, оскорбленный шутливым мадригалом в свой адрес, вызвал Кортеса на сабельный поединок. Молодой Эрнандо уже тогда одинаково хорошо обращался и с пером, и с саблей, в чем и поспешил убедить задиру. Однако, перед тем как покинуть мир живых, футувва успел сделать удачный выпад, рассекший противнику лицо от правой брови до подбородка. Зашить рану смогли не сразу, поскольку на место поединка примчались, пылая жаждой мести, родственники убитого, и Кортесу пришлось спасаться бегством. Несколько дней он скрывался в семье друга своего отца, старого бакши Сулеймана, дочь которого славилась своими вышивками по шелку. Она-то и стянула края раны тонкими крепкими нитками, ловко орудуя стальной иглой. Кортес до сих пор помнил прикосновения ее прохладных пальцев. Девушка была и впрямь хороша, в других обстоятельствах Эрнандо, возможно, даже попросил бы у Сулеймана ее руки, но родичи футуввы шли по его следу, и ему пришлось бежать из ал-Андалус. В порту Кадиса он завербовался в бандейру, отплывавшую куда-то за Западное море. О землях, лежащих далеко на закате, рассказывали всякое, но у Кортеса не оставалось времени на раздумья. Так он попал на Драконьи острова.

С тех пор прошло много лет, и никто не узнал бы теперь в крепком, как гранитная глыба, обожженном жестоким тропическим солнцем воине того юношу, который сошел когда-то с борта дангии [3] на пристань ал-Сипана, захлебываясь ароматным воздухом страны чудес. Во всяком случае, Кортес не сомневался в этом до того момента, когда человек в черном плаще перегнулся к нему через залитый вином стол и назвал имя Кемаля ибн-Валида.

Вокруг стоял ужасный шум — как обычно в питейных заведениях Теночтитлана в дни великих праздников. Мешики, весь год строго ограничивающие себя в употреблении спиртного, в эти дни превращались в самых отчаянных пьяниц на свете. В центре полутемного зала гулко бухал барабан, звенели медные тарелки, дребезжали кастаньеты из собачьих черепов. В дальнем углу кого-то били, визгливо смеялись девки, выкрашеный зеленой краской тотонак стоял на четвереньках посреди длинного, уставленного кувшинами с октли стола и громко рычал, изображая ягуара. Расслышать что-нибудь в таком грохоте и гуле казалось невозможным, но человек в черном плаще говорил почти беззвучно, одними губами, и Кортес его понял. Кемаль ибн-Валид — так звали молодого задиристого футувву, которого он прикончил на Площади Цветов пятнадцать лет назад. «Неужели все эти годы его родня искала меня, — подумал Кортес, незаметно нашаривая на поясе рукоять меча, — искала даже здесь, в стране, где правосудие халифа почти бессильно?» Он приготовился резко вскочить, опрокинув тяжелый стол на человека в черном, но тот выставил вперед пустые ладони и едва заметно мотнул головой, давая понять, что не ищет ссоры.

— Садись, — коротко приказал Эрнандо, кивком указывая незнакомцу на низкую скамью по ту сторону стола. — Налей себе вина и говори, что тебе нужно.

Человек в черном вежливо поклонился и опустился на липкую от пролитого октли дубовую лавку. На стоявший перед Кортесом кувшин он даже не взглянул.

— Благодарю тебя, — произнес он по-арабски, — но пить я не стану.

— Назови свое имя, — потребовал Кортес. — Поскольку мое ты, я полагаю, знаешь.

Незнакомец тонко улыбнулся. На вид ему было лет пятьдесят, и опасным он не выглядел — худое смуглое лицо со впалыми щеками, умные внимательные глаза, ухоженные руки с гладко отполированными ногтями. Не наемный убийца и не судебный чиновник, а, скорее, придворный, неизвестно как попавший в этот вертеп. «Интересно, — подумал Кортес, — понимает ли он, чем рискует, очутившись здесь в самый разгар праздника Ицкитекатля? Праздника бога вина, когда все, кроме безусых юношей, получают право пить сколько угодно октли, когда захмелевшие мешики решают свои споры с помощью острых обсидиановых ножей, когда никто не ведет счет зарезанным в пьяных драках или утонувшим в каналах Теночтитлана… Возможно, правда, он пришел сюда не один». Кортес осторожно оглядел зал, выискивая взглядом тех, кто мог бы сопровождать человека в черном. Ни одного мавра он не увидел. За соседним столом громко хохотали его лейтенанты Диего и Эстебан, развлекавшиеся с девчонками-отоми из ближайшего Дома Радости, но, кроме них, все посетители заведения были мешиками.

«Очень глупый, — решил Кортес. — Или очень смелый. Впрочем, одно другому не мешает».

— Тубал, — коротко представился незнакомец.

Эрнандо прищурился.

— Еврейское имя. А вина не пьешь. Почему?

— Мои родители были иудеями, — пожал плечами Тубал, — а я принял веру Аллаха. Однако позволь мне перейти к делу. Я секретарь одной весьма важной персоны, которая находится сейчас в Теночтитлане под чужим именем. Мой хозяин хочет видеть тебя, футувва Кортес. Немедленно.

— Ты называл какое-то имя, — равнодушно проговорил Кортес, наливая себе стакан октли. — Изволь объяснить, что ты имел в виду. И запомни, кстати — я не футувва, а христианин-кабальеро. Я не изменял вере своих отцов, чалла [4].

Если его собеседник и был оскорблен подобным замечанием, то виду не подал.

— Имя Кемаля ибн-Валида хорошо знакомо моему хозяину, — спокойно ответил он. — Знает он и тех, кто до сих пор не оставил мысли о мести убийце этого достойного юноши. Это не угроза, кабальеро. Но если ты не захочешь встретиться с моим хозяином, имей в виду: срока давности для таких преступлений не существует… — Если это не угроза, то я не кастилец, — хмыкнул Кортес, пристально вглядываясь в непроницаемое лицо Тубала. — Что нужно от меня твоему хозяину?

— Он скажет тебе об этом сам. Поверь — я действительно не знаю, о чем пойдет разговор. Во всяком случае, о своей безопасности можешь не беспокоиться… — День, когда я перестану беспокоиться о своей безопасности, будет днем моих похорон. Где находится твой хозяин?

Тубал едва заметно вздохнул — как показалось Кортесу, с облегчением.

— Я проведу тебя. На улице нас ожидает паланкин с носильщиками… — Нет, — перебил его Эрнандо. — Никаких паланкинов. Поедем верхом — ты, я и мои люди. Если у тебя нет коня, поедешь позади одного из моих лейтенантов.

— Невозможно, — покачал головой Тубал. — Место вашей встречи должно остаться тайной для всех.

Кортес пожал плечами и снова наполнил опустевший кубок.

— Как хочешь. В таком случае можешь передать своему хозяину, что встреча сорвалась по твоей вине.

Тубал тихо пробормотал что-то на неизвестном кастильцу языке.

— Решай, — равнодушно сказал Кортес. — И решай быстрее — у меня есть кое-какие планы на эту ночь.

— Хорошо, кабальеро, — Тубал изогнул тонкие губы в слабом подобии улыбки. — Мы поедем верхом. Но твои люди будут ждать тебя снаружи.

— Я не люблю, когда мне ставят условия, — Кортес повернулся к своим лейтенантам и поднял руку. Диего был слишком занят тем, что виднелось в широком вырезе рубашки черноволосой отоми, но Эстебан заметил призыв командира и, оттолкнув свою девушку, подскочил к столу. — Мы уезжаем с этим человеком. Сейчас же.

— Да, сеньор, — четко ответил Эстебан, подозрительно разглядывая Тубала. Видно было, что он хочет спросить командира, зачем понадобилась такая спешка, но не решается это сделать в присутствии постороннего. Кортес одобрительно кивнул. Эстебан не относился к числу самых сообразительных его лейтенантов, но у него имелось два неоспоримых достоинства: абсолютная преданность и полная неспособность скрывать свои мысли. — Я скажу Диего.

Кортес поднялся, поправляя перевязь меча. Верткий, словно колибри, продавец вина немедленно подскочил к нему откуда-то сбоку и протянул клочок кактусовой бумаги с мешикскими каракулями. Кастилец недовольно нахмурился. Бегло говоря на языке науатль, он так и не выучился разбирать местное письмо, а спрашивать, что написано на бумаге, было унизительно. Он вытащил из мешочка на поясе щепотку гладких, как шелк, зерен какао и высыпал в коричневую ладонь торговца.

— Вы щедрый человек, — заметил зоркий Тубал, когда мешик, кланяясь, отошел. — Ему хватило бы и двух зерен…

— Считать деньги — занятие для купцов, — презрительно фыркнул Кортес. — Дело кабальеро — их тратить.

— Может быть, я вмешиваюсь не в свое дело, — вежливо сказал Тубал, — и прошу в этом случае заранее меня простить, но в городе ходят слухи, что дела у вашей бандейры последнее время идут не блестяще. Говорят, Али Хасан так и не расплатился с вами за поход в Манагуа… — Действительно, это тебя не касается.

К сожалению, Тубал говорил правду. Обычно купцы-мусульмане ведут дела исключительно честно, но Али Хасан оказался обманщиком и мерзавцем. Он нанял отряд Кортеса для сопровождения торгового каравана, который вез в далекую страну Манагуа груз хлопка и стальных пластин. В походе на юг погибло трое кастильцев, а сам Кортес, раненный дротиком в голову, едва не лишился глаза. Но караван достиг цели, и на берегу великого озера купцы с большой выгодой обменяли привезенные с собой товары на красноватое гватемальское золото. Когда же купцы возвратились в Теночтитлан, выяснилось, что Али Хасан уехал куда-то на восточное побережье, не оставив своему партнеру-мешику никаких распоряжений по поводу вознаграждения наемникам. Кортес с трудом поборол искушение вытрясти из купца деньги силой: партнер Али Хасана был подданным Монтекусомы, а мешикские законы стояли на защите граждан Тройственного союза. Он подал жалобу в Диван по купеческим делам аль-Ануака, но сделал это, скорее, для проформы: все понимали, что пока Али Хасана нет в пределах досягаемости, дело с мертвой точки не сдвинется.

«А ты хорошо подготовился к разговору, — мысленно похвалил Тубала Кортес, — разузнал все секреты, собрал все сплетни…»

— В таком случае ограничусь только одним замечанием: мой господин в силах вернуть вам деньги, которые задолжал Али Хасан. Более того, он может справедливо наказать этого недостойного купца, позорящего имя правоверного. Полагаю, вашим людям это придется по вкусу…

— Ты вроде бы говорил, что не знаешь, о чем мы станем толковать с твоим господином, — усмехнулся Эрнандо. — Поэтому не расточай зря цветы своего красноречия, Тубал, а лучше приготовься к хорошей скачке.

Говоря о хорошей скачке, он, конечно, преувеличивал — Теночтитлан не тот город, по которому можно скакать во весь опор. Столица мешиков стоит на острове посреди озера, и хотя улицы здесь широкие и прямые, их то и дело пересекают такие же широкие и прямые каналы. Для сообщения между кварталами построены многочисленные дамбы, но они имеют закругленную кверху форму и не предназначены для верховой езды, так что всадники всякий раз вынуждены были спешиваться и вести коней в поводу. К тому же нынче ночью площади Теночтитлана заполонили отчаянно веселящиеся мешики, и маленькому отряду приходилось проталкиваться через пьяную, разогретую парами октли толпу. Жители аль-Ануака уже давно не боялись лошадей, которых еще двести лет назад почитали за сверхъестественных чудовищ, и дорогу уступали весьма неохотно. Эстебана, который случайно наехал в темноте на глиняное изображение бога Ицкитекатля, едва не стащили с седла — пыл разгневанных мешиков остудили только три одновременно выхваченных из ножен толедских клинка. С трудом пробившись через полную огней Рыночную площадь, всадники миновали освещенную сотнями факелов громаду Большого Теокалли, проскакали мимо обнесенного глухой стеной, погруженного в безмолвие арабского квартала, мимо величественной мечети аль-Азхар, возведенной на месте старого храма Уицлопочтли, и углубились в прохладную тишину садов Атсакуалько. Здесь было совсем безлюдно; сверкающий шар луны висел в густо-фиолетовом небе, и белая дорога, ведущая к озерному дворцу Ахайякатля, поблескивала в ее лучах кованым серебром. Перед понтонным мостом, соединявшим дворец с берегом озера, Тубал остановил своего коня и обернулся к Кортесу.

— Дальше тебе придется идти одному, кабальеро. Твои люди подождут здесь.

Эрнандо осмотрелся. Залитый лунным светом берег казался совершенно пустым, так что подобраться к всадникам незамеченным не смог бы даже самый искусный лазутчик. Но темные окна дворца таили в себе смутную угрозу, и Кортес решил не рисковать.

— Нет, Тубал. Мои люди пойдут со мной.

— Во дворец не войдет никто, кроме тебя, — на этот раз в голосе Тубала звенела сталь. — Я ведь предупреждал… — В таком случае, мы возвращаемся, — перебил его Кортес. Сейчас он просто не мог позволить себе отступить. Кроме того, это был хороший способ проверить, насколько заинтересован в нем таинственный господин Тубала. — Поворачиваем, сеньоры!

Тубал заскрежетал зубами.

— Погодите! Я должен посоветоваться… Он неожиданно ловко соскочил с коня и, переваливаясь с ноги на ногу, побежал по раскачивающемуся понтонному мосту.

«Отлично, — подумал Кортес. — Похоже, дело и вправду серьезное».

Презирая торговцев, он тем не менее перенял кое-какие их приемы и хитрости. Одна из таких хитростей сводилась к тому, что ты никогда не узнаешь, на что способен человек, если не припрешь его к стенке.

— Капитан, — негромко спросил Диего, — вам не кажется, что это ловушка?

— Возможно, — коротко ответил Кортес. Глупо было бы отвергать такой вариант. Его отряд считался одним из лучших в западных землях, их услуги стоили дорого, а это означало, что у них есть и завистники, и враги. — Будьте готовы к драке. Если нас пустят во дворец, не теряйте друг друга из виду, держитесь вместе, спина к спине.

Он мог бы и не говорить этого — и Диего, и Эстебан были опытными бойцами, — но слово командира есть слово командира. Предусмотрительный Диего опустил щиток шлема и на длину ладони выдвинул клинок из ножен.

— Там движение, капитан, — шепнул остроглазый Эстебан, не отрывая взгляда от мрачного фасада дворца.

Закутанная в черный плащ фигура растворилась в темном проеме ворот. Ни скрипа, ни стука — значит, двери были распахнуты настежь. Кортесу показалось, что во мраке, повисшем за раскрытыми створками, шевелятся какие-то тени. «Слишком откровенно для ловушки, — подумал он. — Хорошая западня должна быть устроена так, чтобы жертва ни на миг не заподозрила неладное. Тут же, словно нарочно, все наоборот». Мысль эта успокоила Кортеса, но делиться своими соображениями с лейтенантами он не стал. Пусть лучше думают, что им действительно грозит опасность.

Тубал вернулся через десять минут. Во взгляде, которым он наградил Кортеса, читалась плохо скрываемая неприязнь.

— Вы можете пройти, — произнес он бесстрастно. — Однако прошу вас дать слово, что вы сохраните в тайне все увиденное и услышанное здесь.

— Слово кабальеро, — небрежно сказал Кортес, легонько трогая коня шпорами. В отличие от Тубала, он собирался проехать по мосту верхом — его конь, великолепный арабский трехлетка Сид, не боялся раскачивающихся понтонных переправ.

— Лошадей лучше оставить здесь, — сказал Тубал ему в спину. — Они могут испугаться… Кортес был уже у самых ворот дворца, когда ему вновь почудилось какое-то движение в темноте. В следующее мгновение мрак перед ним сгустился и глухо зарычал. Сид прянул назад и сделал свечку, молотя передними копытами воздух. Загремела цепь, и невидимый страж потянул огромную зеленоглазую пантеру обратно во тьму, повисшую в проеме дверей.

— Я предупреждал, — в голосе Тубала звучало скрытое злорадство. — Оставьте лошадей, во дворце они вам все равно ни к чему… — Спешиться, — приказал Кортес своим лейтенантам, поворачивая коня. — Тубал, если с нашими конями что-то случится… — За ними найдется кому приглядеть. Идите за мной.

Только на первом этаже Эрнандо насчитал восемь человек, двое из которых держали на цепях рычащих пантер. Сколько еще воинов пряталось за ширмами и перегородками, можно было только гадать. Тубал, шедший впереди, время от времени останавливался и поднимал руку, показывая стражам какую-то металлическую пластину. «Кем бы ни был его загадочный хозяин, — сказал себе Кортес, — о своей безопасности он заботился прилежно».

Наконец, поднявшись по темной лестнице на второй этаж дворца, кастильцы оказались перед кедровыми дверями, украшенными затейливой ацтекской резьбой. По обеим сторонам двери стояли высокие, вооруженные саблями воины, в которых Кортес без труда признал мавров.

— Дальше не пойду ни я, ни твои люди, — твердо сказал Тубал. — Мой господин хочет поговорить с тобой наедине.

— Ждите здесь, — скомандовал Эрнандо своим лейтенантам. Он уже не сомневался, что никакой засады ему опасаться не следует, но любопытство жгло его все сильнее. Подобные меры предосторожности мог позволить себе разве что сам эмир — если бы ему вдруг взбрело в голову покинуть свое сказочное поместье на берегу Лазурного моря и посетить долину аль-Ануака. Но зачем эмиру встречаться с капитаном христианских наемников?..

Когда двери мягко закрылись у него за спиной, а глаза привыкли к бархатной полутьме, Кортес увидел хозяина Тубала. Высокий крепкий мужчина с густой черной бородой восседал на ковре перед низким столиком, уставленным изящными сосудами персидской работы и вазами с фруктами и сластями. Он действительно немного походил на эмира, которого кастильцу доводилось видеть лет пять назад — такой же благородный облик, величественная осанка, уверенный взгляд человека, привыкшего повелевать. Но этими общими чертами сходство и ограничивалось. Эмир, насколько помнил Эрнандо, отличался склонностью к полноте и имел круглое благообразное лицо с влажными, немного навыкате глазами. У человека, сидевшего за столом, лицо было худое и сильное, прорезанное глубокими морщинами, а колючие внимательные глаза прятались под нависающими мохнатыми бровями.

— Ты заставил меня ждать, капитан, — негромко произнес он, протягивая руку за ломтиком золотистой дыни. — Да к тому же привел сюда двух своих бойцов. Ты боишься?

— Только дурак ничего не боится, благородный господин, — Кортес слегка поклонился и поискал взглядом, куда можно было бы сесть, но не обнаружил ничего, кроме ковров и стола. — Я не из тех, кто безоглядно бросается навстречу любой опасности.

Густые брови его собеседника удивленно поползли вверх.

— Правда? Тогда меня, видимо, ввели в заблуждение. Мне сказали, что отряд Эрнандо Кортеса известен в Закатных Землях как лучший из лучших. Что Дома, покупающие мечи Кортеса и его людей, никогда еще не терпели поражений. Что купцы, чьи караваны ты берешься охранять, осмеливаются забираться в края, где обитают демоны. А теперь оказывается, что ты не любишь рисковать. Я разочарован.

— Именно потому, что я не люблю рисковать зря, мои люди до сих пор в меня верят, — Кортес решил, что достаточно простоял перед бородачем, чтобы засвидетельствовать ему свое уважение. Он подошел к столу и уселся напротив хозяина, скрестив ноги на мавританский манер. — Если тебе нужны безрассудно храбрые воины, поищи в другом месте. В Теночтитлане достаточно вольных мечей на любой вкус… — Тем не менее я предпочел бы иметь дело с тобой, — усмехнулся бородач. — Возможно, мне нравится твоя осторожность. Итак, Эрнандо Кортес, капитан христианских наемников, я хочу предложить тебе работу. Что скажешь?

Кастилец пожал плечами.

— Скажу, что никогда не веду дел с человеком, чье имя мне неизвестно.

— Меня зовут Омар ал-Хазри, и я состою в родстве с Халифом Кордовским. В Теночтитлане я нахожусь тайно: о том, кто я, не знают ни мешики, ни сам эмир. Теперь ты понимаешь, почему мой человек так настаивал, чтобы ты пришел сюда один?

— Для меня большая честь быть приглашенным к столу Вашей Светлости, — вежливо проговорил Кортес, пытаясь не выдать своего смятения. — Прошу простить мне дерзкие речи. Что же касается вашей тайны, то можете быть спокойны: мои люди не из болтливых. К тому же им вовсе не обязательно знать имя того, с кем я встречаюсь.

Родственник халифа задумчиво кивнул и запустил в бороду унизанные перстнями пальцы.

— Что ж, теперь ты все знаешь. Если ты готов говорить о деле, начнем немедленно. Налей себе шербета, друг мой, не стесняйся. Все, что есть на этом столе — твое.

— Благодарю вас, Ваша Светлость, — Кортес придвинул к себе высокий серебряный кубок, но пить не стал. Ал-Хазри сделал глоток и промокнул губы шелковым платочком.

— Я имею честь сопровождать принцессу Ясмин, дочь Его Величества Хакима Четвертого, в ее путешествии по Закатным Землям. Принцесса путешествует инкогнито — отсюда и неизбежная секретность моей миссии.

«Принцесса Ясмин, — повторил про себя кастилец. — Красивое имя. Но почему я никогда не слышал о ней раньше? Спору нет, у халифа много детей… но на слуху у всех имена его старшего сына Мохаммеда, разбившего войска аллеманского императора на Сицилии, да дочери Фирюзы, к которой сватался король англов… Может быть, кто-то из побочных? Но что делать побочной дочери халифа в Закатных Землях?»

— Ясмин — возлюбленное дитя нашего повелителя, — угадав его мысли, пояснил Омар. — Его Величество старался держать ее подальше от дворцовых интриг Альгамбры, так что последние десять лет она провела в чужих краях, главным образом, в Фирандже. Однако с некоторых пор там стало небезопасно…

— Вести из-за моря доходят до нас с большим опозданием, Ваша Светлость. Неужели норманны возобновили свои атаки на Эль-Руан?

— Им удалось заключить союз с аллеманами, — кивнул ал-Хаз-ри. — В прошлом году флот норманнского короля Эйрика дошел до Лютеции, а армия императора ударила по нашим владениям в Румейе. Халифу Парижскому пришлось просить помощи у Его Величества, и непобедимое войско нашего повелителя отбросило неверных далеко от границ Фиранджи. Однако осада Лютеции оказалась слишком тяжелым испытанием для юной принцессы. Врачи порекомендовали ей сменить климат и развеяться, получить новые впечатления. Мы путешествуем уже полгода и повидали много чудесного… Сейчас принцесса захотела посетить удивительные города исчезнувшего народа, спрятанные в джунглях юго-востока. Ты слышал о них, капитан?

— Не только слышал, Ваша Светлость. Три года назад я и мои люди были наняты одним купцом, искавшим в покинутых городах сокровища тольтеков. Так что я неплохо знаю те места.

Ал-Хазри с интересом посмотрел на него. Повертел в руках дольку засахаренного ананаса.

— Ну, и что тот купец? Нашел ли он свои сокровища?

— Нет, благородный господин. Он зря только потратил время и деньги. В покинутых городах нет никаких сокровищ, только пыль и мертвые камни. Надеюсь, принцесса Ясмин не надеется отыскать там нечто подобное?

— Не знаю, — покачал головой ал-Хазри. — Об этом тебе следует поговорить с ней самой. Видишь ли, я боюсь, что не смогу сопровождать принцессу в этом ее путешествии. Несколько лет назад в бою с византийцами мне нанесли рану, и вот недавно она воспалилась, да так сильно, что у меня началась лихорадка. Джунгли убьют меня, капитан. Но мысль о том, что я вынужден оставить без присмотра мое сокровище, драгоценный цветок Альгамбры, убивает меня вернее. Моя единственная надежда — отыскать человека, который станет заботиться о принцессе так же, как заботился бы о ней я. Который проведет ее в самое сердце покинутой страны и защитит от всех опасностей, что кишат там на каждом шагу. Если я буду знать, что такой человек есть и что он не бросит Ясмин — я смогу остаться в Теночтитлане и спокойно залечивать свою рану. Пока что, капитан, ты кажешься мне самым подходящим из всех.

— Благодарю вас, Ваша Светлость, — вежливо поклонился Кортес. — Но вряд ли я именно тот человек, который вам нужен. Я никогда не бывал при дворе и не знаю, как обращаться с особами королевской крови. Не думаю, что принцессе Ясмин доставит удовольствие общество грубого наемника… — Я нанимаю тебя не для того, чтобы ты доставлял принцессе удовольствие, а для того, чтобы она вернулась из джунглей живой и невредимой. Или ты и на это неспособен?

«Хитрый старый кот», — подумал Кортес.

— Полагаю, как раз это я сумел бы сделать. Но безопасность держится на железной дисциплине. Когда мой отряд сопровождает караван с товаром, хозяин каравана знает, что мое слово равносильно приказу. Знает и подчиняется. Простите меня, Ваша Светлость, но я сомневаюсь, что принцесса Ясмин станет слушаться христианского капитана наемников. А без этого я не смогу обеспечить ей надежную защиту… Омар ал-Хазри медленно погладил бороду.

— Эта попытка оправдать свой отказ более удачна, чем первая, капитан. Но я расскажу тебе одну историю. Три луны назад мы отплыли из Эль-Рабата на большом военном корабле, державшем курс на ал-Тин. Путь наш пролегал мимо Счастливых островов — ал-Джазаиру ас-саадат[5], населенных удивительным народом, не знающим человеческой речи и переговаривающимся свистом, подобным птичьему. Принцесса захотела взглянуть на этих людей поближе и приказала капитану повернуть корабль к берегу. Однако достойный Маслама отказал ей, и принцессе пришлось смириться, потому что на корабле верховная власть принадлежит капитану. Так же и в походе последнее слово должно оставаться не за ней, а за тобой. Конечно, там, где это действительно касается вопросов безопасности Ее Высочества.

— Но где пролегает эта черта? — Кортес взял с золотого блюда жирный, истекающий медовым соком финик — диковинку, невиданную в Закатных Землях. — Молоденькие девушки капризны и непредсказуемы, и кто может поручиться, что вернувшись в Теночтитлан, принцесса не обвинит меня в злостном неподчинении ее приказам и не потребует кади лишить меня жизни? С купцами дела вести спокойней, Ваша Светлость. Я высоко ценю ту честь, которую вы оказываете мне, предлагая столь ответственную службу, но не могу принять ее и прошу не счесть мой отказ оскорблением.

Жесткое лицо ал-Хазри окаменело еще больше.

— Я позвал тебя не для того, чтобы выслушивать бессмысленные отговорки! Повторяю: ты кажешься мне самым подходящим человеком для этого дела, а значит, вопрос уже наполовину решен. У меня есть кое-какие способы заставить тебя согласиться — полагаю, Тубал уже намекнул тебе на это, — но я не хотел бы начинать с угроз. У монетки, как обычно, две стороны. Как ты понимаешь, ни принцесса Ясмин, ни я, ее опекун, не ограничены в средствах. Я очень хорошо заплачу за эту работу, капитан. Так хорошо, что ни один купец не сможет перебить мою цену. А кроме того, в качестве награды за твои труды я заставлю подлого Али Хасана расплатиться с тобой сполна, включая проценты. Неужели ты не хочешь увидеть, как справедливый суд Его Величества халифа — да будет доволен им Аллах — воздает этому шакалу в обличье правоверного за его низость?

— Али Хасан покинул Закатные Земли. Кто станет судить его в ал-Андалус за преступления, совершенные на краю света?

— Тот, кто получит приказ халифа, — Омар поднял руку и продемонстрировал Кортесу большой квадратный перстень с двумя пересекающимися спиралями. — Или бумагу, отмеченную вот этим знаком. Я могу подписать приказ о заключении под стражу клятвопреступника Али Хасана прямо сейчас и здесь, не сходя с места.

С этими словами он вытянул откуда-то сбоку тонкую пачку превосходной рисовой бумаги и начал писать, аккуратно выводя буквы. Кортес наблюдал за ним, пытаясь привести в порядок свои мысли. Соглашаться на предложение, чересчур уж щедрое и необычное, не слишком хотелось — Эрнандо мерещилась скрытая ловушка, — но, судя по решительности ал-Хазри, отказ мог выйти ему боком. Неужели он действительно так нужен этому кордовскому царедворцу? Принцесса Ясмин… покинутые города в южных джунглях… за всем этим угадывалась какая-то тайна. Тайна, которой родственник халифа явно не собирался с ним делиться.

— Если я соглашусь, — медленно проговорил Эрнандо, сделал паузу и, дождавшись, пока Омар ал-Хазри оторвется от письма и взглянет на него, продолжил, выделив голосом: — Если я соглашусь, вам придется выложить довольно крупную сумму. Мой отряд должен двум Великим Домам Теночтитлана, а также торговой компании Абу Сафида и Тисока. Я планировал отдать эти долги после возвращения из Манагуа, но известный вам Али Хасан спутал всю бухгалтерию нашего отряда. Однако я не могу выйти в дальний поход, не урегулировав свои денежные дела.

— Каков размер долга? — Ал-Хазри снял с пальца перстень и, обмакнув его в плошечку с краской, с силой приложил к листу бумаги.

— Четыре тысячи зерен какао, Ваша Светлость. Я бы хотел получить эти деньги в качестве аванса.

— Получишь, — кивнул Омар. — И вот что еще: составь смету и передай ее Тубалу — он поможет приобрести все необходимое для путешествия.

«Неплохо, — подумал Кортес. — Выплаченные долги, суд над Али Хасаном, да еще новые мечи и доспехи для отряда… Слишком хорошо, чтобы в это поверить».

— Вот приказ об аресте твоего прежнего нанимателя, — ал-Хазри протянул ему лист бумаги, исписанный мелкой аккуратной вязью. — Можешь ознакомиться.

Приказ выглядел вполне убедительно: «Я, эмир Омар ал-Хазри, дядя и опекун дочери великого Халифа Кордовского Хакима Четвертого, своим именем и властью, данной мне халифом, повелеваю…». Брат самого халифа? Вряд ли… скорее, матери Ясмин. В любом случае, эмир — птица высокого полета… — Завтра я отправлю гонца на побережье, — дядя принцессы забрал у него бумагу и, скатав в трубочку, осторожно положил на стол. — Что же касается денег, то ты можешь получить их прямо сейчас у моего казначея.

— Благодарю вас, Ваша Светлость, — поклонился Кортес. — Вы щедры в той же мере, в какой и убедительны.

— Значит, мы договорились?

— Осталось спросить принцессу Ясмин. Возможно, ей не понравятся мои люди.

Омар ал-Хазри вскинул мохнатую бровь.

— Не беспокойся об этом, капитан. Принцесса любит солдат. Скоро ты сам в этом убедишься…

«Было Четыре Солнца, Четыре Эпохи, предшествующих нашей.

Первое Солнце звалось Матлактли Атль, Десятая Вода. Под ним на земле жили исполины, питавшиеся водяной кукурузой ацитцинтли. Боги разгневались на исполинов и послали на землю потоп, длившийся десять лет. Горы исчезли под водою, многие люди погибли, иные превратились в рыб, и лишь семь пар исполинов скрылись в тайной пещере Чикомосток, чтобы дать начало новому человеческому роду… Длилась эта эпоха четыре тысячи и восемь лет.

Второе Солнце — Эхекоатль, Солнце Ветра. Потомки исполинов вновь заселили всю землю, но были ниже ростом и не так сильны. Они не знали домов и жили в ямах в земле, питаясь плодами акоцинтли. В конце этой эпохи поднялся сильный ветер и дул так долго, что все люди превратились в обезьян. Спаслись лишь мужчина и женщина, спрятавшиеся под укрытие скалы. Это Солнце светило четыре тысячи и десять лет.

Третье Солнце — Тлейкияуильо, Время Огненного Дождя. Жившие в эту эпоху были уничтожены огненным дождем с неба и потоками лавы. Люди превращались в птиц и улетали в небо. От начала до конца эпохи Третьего Солнца прошел четыре тысячи и восемьдесят один год.

Четвертое Солнце — Цонтлилик, Эра Ягуара — было счастливым и благодатным. Люди умножились и повсюду жили в достатке. Мало-помалу они забыли старых богов и перестали умиротворять их жертвенной кровью. Жестоко покарали их боги: засуха охватила всю землю, посевы погибли от жары и наступил страшный голод. Люди пожирали друг друга и гибли в ужасных мучениях. Так пришел конец эпохе Четвертого Солнца, длившейся пять тысяч и двадцать шесть лет.

Ныне склоняется к закату Пятое Солнце — Солнце Движения, Оллин. Правит им сам солнечный бог Тонатиу, хозяин неба, язык которого — нож, рассекающий грудь жертвы. Каждая новая эпоха всегда длиннее предыдущей, но календарные таблицы тольтеков разбиты, древняя мудрость утеряна, и мы не знаем, когда взошло наше Солнце. Ясно лишь, что случилось это больше пяти тысяч лет назад…»

Надпись на Календарном Камне Ахайякатля, около 850 г. Хиджры.


Наемник и вождь

Тласкала, вольный город.

Год 2-й Тростник, день 2-й Эхекатлъ

— Что эта девочка собирается найти в южных джунглях? — спросил Тисок, неторопливо раскуривая длинную глиняную трубку. — Золото? Его там нет. Последние государи Ицев унесли все с собой, ничего не оставив мертвым.

— Ей не нужны сокровища, — покачал головой Кортес. — У себя на родине она богаче самого тлатоани Монтекусомы.

Он поудобнее устроился на мягких подушках. В гостевых покоях Тисока царил приятный полумрак. Курились благовония в неглубоких медных чашах, покачивались пышные драпировки из перьев. На низком столике, искусно вырезанном из черного дерева, безмолвно несли свою стражу глиняные фигурки богов — покровителей Священного Ритуала. Тисок, глава Третьего Великого Дома Тласкалы, неукоснительно соблюдал древние обычаи.

Сейчас он сделал глубокую затяжку, подержал дурманящий дым во рту и выдохнул сизое облако в направлении самого безобразного идола.

— Мудрость? — не глядя на кастильца, продолжал он. — Никто не способен прочесть каменные книги Старых Людей. Их язык забыт, их время ушло безвозвратно. Глаза глупой девчонки увидят только резные камни, не больше… Кортес поднес к губам кованый золотой кубок и с наслаждением отхлебнул горячего пряного чоколатля. Волшебный напиток по праву считался одним из истинных сокровищ земли аль-Ануак. Его делали из зерен какао, которые мешики использовали в качестве денег, и потому стоил он баснословно дорого. Говорили, что правитель Тройственного союза Монтекусома выпивал ежедневно по десять кубков чоколатля, что делало его свирепым воином и неутомимым мужчиной, но такая роскошь была доступна лишь тлатоани. Даже самому Халифу Кордовскому позволялось закупать у торговцев Теночтитлана не более пяти мешков какао в год, хотя он расплачивался высоко ценимой в аль-Ануаке дамасской сталью. К тому же мешики все время поднимали таможенные пошлины, так что торговля какао постепенно превращалась в сущее разорение для Халифата. Конечно, в таких условиях процветала контрабандная торговля — благо, на берегу Лазурного моря хватало укромных местечек, где можно было обустроить нелегальную факторию. Власти Тройственного союза сурово расправлялись с контрабандистами: карательные отряды мешиков время от времени прочесывали все побережье, сжигая фактории и корабли не имеющих лицензии торговцев. Уличенных в незаконной торговле зернами в цепях привозили в Теночтитлан; меднокожих сразу же отправляли на алтарь Тескатлипоки, а мусульман передавали специальному суду при Диване по купеческим делам. Специальные чиновники тлатоани следили за тем, чтобы судьи приговаривали контрабандистов к смерти, поэтому разница между мусульманами и меднокожими была чисто номинальной. Многие арабские торговцы находили подобную ситуацию унизительной для правоверных, но зависимость Кордовского двора от драгоценных зерен заставляла халифа закрывать глаза на жестокость мешиков.

К счастью для Эрнандо, вольный город Тласкала не подчинялся законам Тройственного союза. А один из ее вождей, Тисок Каменный Глаз, был другом Кортеса. Восемь лет назад в битве при Дымящемся озере облаченный в полный толедский доспех Кортес пробился сквозь воющую толпу варваров и, проложив себе дорогу острым дамасским клинком, вывел раненого Тисока к берегу, где их подобрали каноэ тласкаланцев. С тех пор горная твердыня Тласкалы стала для Кортеса местом, где он чувствовал себя в безопасности — настолько, насколько это вообще возможно в стране аль-Ануак. Здесь его всегда ожидал кубок чоколатля и трубка тобако. Курить Эрнандо, как и большинство кастильцев, не любил, но из уважения к хозяину никогда не отказывался.

Его отряд пришел в Тласкалу сегодня утром. Путь от Теночтитлана занял у них неделю: даже по хорошим ацтекским дорогам многочисленная свита принцессы двигалась медленно. Сейчас Ясмин наслаждалась гостеприимством Первого Великого Дома Тласкалы, а Эрнандо отдыхал в доме своего старого друга.

— Любовь? — продолжал загибать узловатые коричневые пальцы Тисок. — Вообще-то самое подходящее занятие для ее возраста. Вот только в кого она думает влюбиться там, на юге? Или девчонка поглядывает на тебя, Малинче? И хочет увести тебя подальше от твоей голубки, туда, где за вашими забавами только мертвецы смогут следить? Ты бы объяснил ей, что Марина ее даже из Шибальбы достанет… — Не болтай ерунды, старый пень, — добродушно усмехнулся Кортес. Тисок был единственным человеком на свете, которому он позволял отзываться в таком тоне о своей подруге. Вождь тласкаланцев доводился ей родным дядей, и стало быть, в некотором роде родственником ему самому. — Мы говорим о дочери халифа, понимаешь? К тому же о мусульманке. Ты же знаешь мусульманок, Тисок… Четвертой женой Каменного Глаза была хорошенькая мавританка по имени Майсун. Года три назад эмир прислал ее в дар Тисоку — видимо, в надежде на то, что под ее влиянием старый тласкаланец отречется от веры своих предков и примет ислам. Расчет эмира не оправдался, хотя Майсун родила вождю сына, который, как слышал Кортес, подвергся обрезанию и носил двойное имя Куитлауак Мустафа. Может быть, в свое время он унаследует отцовский титул и станет главой Третьего Великого Дома Тласкалы, подумал Эрнандо. Так уже случалось в некоторых городах на побережье, правители которых принимали веру Мухаммеда и покровительство халифа в надежде отстоять свою независимость от посягательств Тройственного союза. Но свободолюбивые и воинственные горцы Тласкалы до сих пор успешно противостояли натиску Теночтитлана и без поддержки арабов.

— Все девки одинаковы, — пренебрежительно махнул рукой Тисок.

— Хорошо, допустим, ей есть с кем делить подушку. Что остается?

Он снова затянулся, прикрыв глаза от удовольствия, выдохнул сизый дым и протянул трубку Кортесу.

— Любопытство, — ответил тот, с легким поклоном принимая трубку, — столь свойственное юным девушкам. Наслушалась всяких небылиц о покинутых городах и захотела увидеть их своими глазами.

— Что ж, может быть, — откликнулся Тисок, по-прежнему не открывая глаз. — Про те края много чего рассказывают…

И замолчал. Эрнандо, хорошо знавший повадки вождя, не торопил его, наслаждаясь крепким ароматным дымом тобако. Время текло медленно, словно мед из кувшина. Наконец Тисок удовлетворенно хмыкнул.

— Ты слышал о возвращении Змея в Драгоценных Перьях?

— Разумеется. Кто же не знает эту легенду.

Тласкаланец нетерпеливо махнул рукой.

— Не будь дураком, Малинче! Я говорю о том, что Змей действительно приплыл из-за Лазурного моря!

Кортес красноречиво перевел взгляд с Тисока на трубку. Порой вождь добавлял в свой тобако семена гашиша, который привозили в аль-Ануак из Египта. Однако сейчас был явно не такой случай.

— Ну да, пока это только слухи. Болтают, будто его видели на побережье, в Тамоанчане. Он белый, белее тебя, и у него есть длинная белая борода. Он творит чудеса, и люди поклоняются ему, как богу.

— Замечательно, — Кортес отложил трубку и снова потянулся за чоколатлем. — Но мне-то что до него?

Вождь захихикал. Золотая пектораль в виде ветки с лепестками, украшавшая его коричневую грудь, отозвалась мелодичным звоном.

— Тебе ни до чего нет дела, Малинче, если не считать денег, конечно… Но мы сейчас говорим не о тебе. Ты считаешь, что твоя девчонка любопытна — что ж, может быть. А вдруг ее любопытство связано с Кецалькоатлем?

— Ну и прекрасно. Во всяком случае, меня бы это устроило больше, чем погоня за несуществующими сокровищами тольтеков…

Тисок вздохнул.

— Ты помнишь, что говорится в легенде? Когда Змей в Драгоценных Перьях вернется из-за моря, закончится эпоха Пятого Солнца. Земля придет в движение, и все, обитающие на ее поверхности, погибнут в бездонных провалах. Так завершится время Тонатиу, старого солнечного бога, и наступит царство Кецалькоатля. Он заново вылепит людей из глины и вдохнет в них священный огонь.

— Да, что-то подобное я уже слышал, — отозвался Эрнандо. — Жрецы в Теночтитлане постоянно вопят на площадях, что Тонатиу жаждет жертвенной крови. Большой Теокалли воняет, как старая скотобойня. В прошлом году они схватили на улице моего слугу Косока и едва не отправили его под нож. Мне пришлось пробиваться на храмовый двор с оружием в руках, можешь себе представить?

— Ты не понимаешь, Малинче, — покачал головой тласкаланец. — Ты живешь на нашей земле, ешь нашу пищу, спишь с нашими девушками, но ты все еще чужой здесь. Ты думаешь, служители Тонатиу лгут? Они и в самом деле боятся, потому что нет в мире ничего страшнее рождения нового солнца. Вы все — и кастильцы, и арабы — слишком молоды, чтобы помнить прошлые бедствия, менявшие лицо земли тысячелетия назад… По правде сказать, ни мы, ни мешики тоже этого не помним. Но у нас, по крайней мере, хватило ума прочесть книги тольтеков, а те были настоящими мудрецами…

Кортес допил чоколатль и с сожалением вытер бороду тыльной стороной ладони.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что дочь халифа так хорошо разбирается в ваших байках?

Тисок засмеялся.

— О, Малинче, мусульмане порой бывают куда умнее вас, христиан. Вы прямы, как ваши сверкающие клинки; даже коварство ваше нетрудно распознать. Мусульмане же знают много, но говорят вполовину меньше. С ними тяжело иметь дело; самый глупый из них, вроде этого надутого индюка эмира, опаснее змеи. Не знаю, что понадобилось принцессе мусульман в мертвых городах на юге, но на твоем месте я бы вел себя поосторожнее.

— Я всегда осторожен, потому и жив до сих пор. — Кортес рывком поднялся на ноги и навис над худощавым Тисоком. — Мне кажется, ты пытаешься меня о чем-то предупредить, но делаешь это очень неловко. При чем здесь Кецалькоатль?

Тласкаланец поцокал языком. Потянулся за трубкой, выбил ее о краешек стола и начал утрамбовывать новую порцию тобако.

— Тольтеки верили, что в мертвых городах на юге похоронено великое зло, — нехотя проговорил он. — Перед тем как уплыть на восход, Кецалькоатль бился с ним и победил, но не до конца. Когда Змей в Драгоценных Перьях вернется, будет еще одна битва, последняя. И если Кецалькоатль падет, конец эпохи Пятого Солнца отодвинется на много лет…

— Спасибо, Тисок, — серьезно сказал Кортес. — Ты большой мастер рассказывать интересные истории. Но я по-прежнему ничего не понимаю… Темные глаза тласкаланца загадочно блеснули.

— Хватит пустой болтовни — нас ждет темаскаль [6], Малинче. Я распорядился, чтобы тебе прислуживала девчонка с маленькой грудью, как ты любишь. Уверен, что ты забудешь о нашей беседе прежде, чем наступит утро…

Вождь оказался прав. Кортес действительно не придал его словам большого значения и вспомнил о них лишь три недели спустя, когда на их лагерь в Лубаантуне напали демоны.


Принцесса и наемник

Лубаантун, мертвый город.

Год 2-й Тростник, день 17-й Оллин

Ночью над джунглями вновь раскололось небо. Сначала страшно грохнуло и затрещало где-то высоко-высоко, словно немыслимых размеров великан рубанул топором по рассохшейся исполинской бочке. Потом из бочки хлынула вода — целый океан. Она хлестала из пробитой в небесах дыры с таким исступлением, как будто небосвод был прогнившим днищем тонущего корабля. Белые пирамиды Лубаантуна содрогались под ее безумным напором. Казалось, что обрушившийся на город потоп смоет его величественные храмы и дворцы, подобно тому, как морская волна слизывает построенные детьми замки из песка.

Кортес проснулся и некоторое время лежал в темноте, прислушиваясь к затихающим раскатам первого громового удара. Он спал одетым — вот уже двадцать вторую ночь, с тех пор как отряд покинул границы Тройственного союза. Тело под тонкой шелковой рубашкой и прошитыми хлопком штанами чесалось неимоверно. Два дня назад он наспех искупался в какой-то речушке, через которую отряд перебирался по навесному мосту из тростника. Не сказать, чтобы совсем зря — принцесса, во всяком случае, перестала морщить свой хорошенький носик в его присутствии, а вот чесотка не только не прошла, но даже усилилась. Видимо, в реке водились водяные клещи.

Ливень уже вовсю хлестал своими щелкающими бичами по крыше храма. Храм — похожее на коробку низкое здание — венчал собою вершину одной из великих пирамид Лубаантуна. Кортес настоял на том, чтобы палатку принцессы разбили не под открытым небом, как обычно, а в самом святилище, под защитой испещренных странными иероглифами стен. Себе он постелил у массивной каменной двери с изображением сейбы, вырастающей из рассеченной груди связанного пленника. Дверь легко поворачивалась на невидимых шарнирах, но так же легко блокировалась выточенным из красноватого гранита цилиндром, скользившим в полукруглом желобе. Древние строители хорошо позаботились о безопасности пирамиды: для обороны ее верхней площадки требовалось всего пять-шесть человек. Лестница, поднимавшаяся на высоту двухсот локтей, словно специально предназначалась для того, чтобы сшибать с нее нападавших — по ее высоченным узким ступеням и так-то не просто было подниматься, а уж под градом стрел, дротиков или, на худой конец, каменных снарядов для пращи — тем более. Сейчас лестницу охраняли четверо людей Кортеса; еще двое, включая капитана Коронадо, стояли на страже у дверей святилища. Пять солдат под командой Эстебана дежурили внизу, у подножия пирамиды. «Придется им помокнуть», — подумал Кортес, прислушиваясь к нарастающему шуму дождя.

Приказ на сегодняшнюю ночь — как, впрочем, и на все предыдущие ночи их путешествия — был прост: смотреть в три глаза, не подпуская к лагерю ни одну живую тварь ближе чем на двадцать шагов. Вчера вечером, когда Кортес принял решение разбить лагерь на вершине пирамиды, караульные воспряли духом: охранять такое место несравненно проще, чем поляну, со всех сторон окруженную непролазными зарослями. Но злые боги этой негостеприимной земли решили, как видно, посмеяться над ними, обрушив на Лубаантун страшный тропический ливень. Под сводами дикого леса укрыться от дождя не так уж и сложно, но на вознесенной высоко над джунглями каменной площадке нет спасения от жалящих, словно пчелы, струй. Впрочем, и нападающим придется несладко… «Не будет никаких нападающих», — одернул себя Кортес, поднимаясь и привычным движением поправляя перевязь прямого толедского меча. Город покинут, как и те, что они видели прежде. По пути от гор к побережью отряд миновал уже три больших поселка, и лишь в одном из них теплилось слабое подобие жизни. Население Лубаантуна состояло из дюжины стариков и старух, ютившихся в тростниковых хижинах на краю наступавшего леса; величественные белые дворцы, стоявшие на высоких, облицованных штукатуркой платформах, были пусты, как будто их обитатели в одночасье растворились в колышащемся от жары воздухе. Никто не разжигал костры на ступенях пирамид, не оглашал криками огороженную высокой стеной площадку для игры в мяч. На круглой, вымощенной розовым гранитом площади перед бившим из земли источником валялся расписной кувшин с причудливо изогнутым горлом. Глядя на него, трудно было избавиться от ощущения, что жители покинули город всего лишь несколько часов назад…

Палатка принцессы стояла в глубине святилища, за резной деревянной ширмой. По обеим сторонам от входа сидели, скрестив ноги, Ахмет и Ибрагим, два великана-евнуха, никогда не отходившие от своей госпожи дальше чем на десять шагов. Когда Кортес заглянул за ширму, они, как по команде, повернули к нему свои гладкие, жирно блестевшие в свете потрескивающего факела лица. Ибрагим растянул толстые губы в подобии улыбки.

— Все в порядке, амир, — сказал он свистящим шепотом. — Мы уже привыкли к этим дождям.

— Ты, может быть, и привык, толстяк, а я еще нет, — перебил его звонкий девичий голос. Тонкая смуглая рука выскользнула из-за полога и хлестнула евнуха по безволосому предплечью. — Слава Аллаху, сегодня у нас хотя бы есть крыша над головой. Я уже начинаю забывать, как это — просыпаться в сухой постели!

— Принцесса, — евнух встревоженно привстал, словно пытаясь загородить палатку от посторонних глаз, — сейчас глубокая ночь, вам надо спать…

— С каких это пор слуги указывают мне, что делать? — надменно перебила его Ясмин. Она откинула полог и грациозно выбралась наружу. Кортес сдержанно поклонился.

— Ваше Высочество, — сказал он по-арабски, — ваш слуга не солгал. До рассвета еще далеко.

— Я хочу посмотреть на грозу, — в голосе принцессы прозвучали капризные нотки. — Мне все равно не спится под этот ужасный грохот. Проводите меня на площадку, сеньор.

Кортес протянул ей руку, и тонкие пальчики Ясмин крепко обхватили его запястье.

— Прошу вас, Ваше Высочество.

«Дьявол дернул меня начать проверку караулов с палатки взбалмошной девчонки», — подумал он с досадой. Ясмин была прелестной девушкой, но Омар ал-Хазри нанял Кортеса и его отряд не для того, чтобы потакать ее капризам: для этого в распоряжении принцессы имелся десяток конфиденток, не говоря уже о евнухах. Однако Ясмин, по-видимому, доставляло особое удовольствие испытывать силу своих чар именно на рыцарях-кастильцах. И, разумеется, на их командире.

Сейчас Ясмин решила выйти под дождь в легком и тонком абайясе и парчовых туфельках с загнутыми кверху носами. Ясно, что через минуту одежду можно будет выжимать, а сама принцесса, как ребенок, заберется на руки к одному из своих евнухов, не забывая кокетливо покачивать туфелькой перед носом у капитана Коронадо. Все это повторялось с начала их путешествия уже не раз, и Кортес смирился с подобным поведением, как с неизбежным злом. До встречи с Ясмин он никогда не думал, что мавританские девушки могут вести себя так раскованно. Хуже всего было то, что солдаты воспринимали ее девичьи игры, как знаки внимания лично к ним; впрочем, чего еще можно ожидать от здоровых мужчин с горячей андалусской кровью после двухнедельного похода по обезлюдевшей стране? Принцесса, разумеется, была не единственной женщиной в отряде, но ее служанки, в полном соответствии с законами Мухаммеда, носили длинные плащи и головные накидки-химары и с наемниками отнюдь не заигрывали. А Ясмин ухитрялась то выставить из затянутых шелком носилок стройную ножку, то пройти на глазах у всех к своей палатке, соблазнительно покачивая крутыми бедрами, то прижаться к какому-нибудь из своих евнухов с такой неподдельной страстью, что у глядящих на это кастильцев напрочь отшибало инстинкт самосохранения. В первый же день Кортес объявил своим людям, что самолично повесит каждого, кто вольно или невольно оскорбит принцессу. Молодой Понсе де Леон, большой любитель позубоскалить, попробовал было возражать: мол, в христианских краях, вроде Лузитании или Астурии, дама, скорее, оскорбится, если кабальеро оставит ее намеки без внимания. Кортес посмотрел на него так, что наглая ухмылка юноши быстро превратилась в жалкую неуверенную гримасу. «С каких это пор, — спросил Кортес ледяным тоном, — дон Диего путает сельву ал-Тин с дворцами Овьедо? И, раз уж мы заговорили о далекой родине, не соблаговолит ли веселый дон вспомнить судьбу герцога Фруэлы, имевшего неосторожность приподнять накидку прекрасной Зулейхи? Да-да, того самого Фруэлы, что был брошен в каменный мешок-зиндан и томился там одиннадцать лет, пока астурийцы не передали визирю Гранады огромный выкуп за его голову… Но поскольку, — продолжал Кортес, убедившись, что его слова произвели должное впечатление, — вы, дон Диего, не герцог Астурийский, а всего-навсего младший сын безземельного эскудеро из Пелайо, я не стану сажать вас в зиндан. Я просто повешу вас на ближайшей сейбе!»

Тогда ему удалось убедить наемников, но с каждой новой выходкой принцессы дисциплина в отряде чуть-чуть ослабевала. Посторонний этого бы не заметил, но командир обязан чувствовать такие вещи, как священник — присутствие нечистой силы. Порой Ясмин представлялась Кортесу аркебузиром, стреляющим по кирпичной стене: каждый выстрел в отдельности оставляет только небольшую выбоину, но придет час, и стена неминуемо рухнет… Ахмед, забежав вперед, отворил вращающуюся на шарнирах дверь, и непогода немедленно ворвалась в святилище — плотной колючей завесой воды, резко усилившимся шумом хлещущих с неба струй, дикими звуками ночных джунглей: воем ветра, истошными криками обезьян, треском переламывающихся пополам деревьев. Ясмин ахнула и отступила на шаг назад, оказавшись в мягких объятиях Ибрагима. Огромный евнух тут же забормотал с интонациями заботливой няньки:

— Ваше Высочество, пойдемте обратно, видите, Аллах гневается на людей в эту ночь, лучше спрятаться и переждать, пока Он вновь станет милосердным…

— Отстань, глупый, — принцесса быстро справилась с испугом, и в ее голосе снова прорезались капризные нотки. — Это не Аллах гневается, это джинны воздуха и воды буйствуют над джунглями… Возьми меня на руки, живо!..

Гигант начал, кряхтя, опускаться на колени, и в это мгновение в какофонию ночных джунглей ворвался новый и страшный звук. Больше всего он походил на рев смертельно раненого зверя, но Кортес мог поклясться, что он различает в этом реве слова незнакомой, хотя несомненно человеческой речи. Он схватился за рукоять меча и шагнул вперед, под стрелы ливня.

От порога святилища до края площадки было равно десять шагов. Вчера вечером он измерил это расстояние и запомнил его — просто так, на всякий случай. Теперь вчерашняя предусмотрительность пригодилась: в плотной, мокрой, клубящейся тьме ничего не стоило оступиться и сорваться вниз, ломая шею и ребра об острые каменные ступени. Разумеется, с высоты двухсот локтей невозможно было разглядеть, что же происходит у подножия пирамиды. Кортес повернулся спиной к провалу и начал осторожно спускаться вниз, прилагая все силы, чтобы не поскользнуться на мокром камне.

Он был на середине лестницы, когда рев прозвучал снова. На этот раз еще ближе. Казалось, неизвестное чудовище рыщет где-то у самого основания храма. Там, охраняя подступы к единственной ведущей наверх лестнице, дежурили шестеро кастильцев во главе с Эстебаном. Достаточно, чтобы отразить натиск небольшой туземной армии… но то, что рычало во тьме, могло оказаться куда более страшным противником. Спускаясь по ступеням, Кортес припоминал все слухи о сверхъестественных существах, обитавших в восточных джунглях. Ягуары-оборотни, черви длиной с крокодила и толщиной с бревно, бесплотные духи-людоеды из Шибальбы… Большую часть этих россказней, конечно, не стоило принимать на веру, но пятнадцать лет, проведенные в землях ал-Тин, убедили Эрнандо в том, что чудеса этой страны воистину неисчерпаемы.

Своих людей он обнаружил там, где они и должны были находиться — живых и невредимых, разве что насквозь промокших и не на шутку напуганных. Они сгрудились у подножия лестницы, заняв круговую оборону и выставив перед собой прямые толедские мечи.

— Командир, — крикнул Эстебан, оборачиваясь к Кортесу, — это был дьявол! Сам дьявол!

— Вы его видели? — спокойно спросил Кортес, подходя. — Или только слышали?

— Он был тут! — истерически взвизгнул один из солдат. — Он вонял серой! Огромный, как дерево! У него красные глаза!

Кортес шагнул к солдату и ударил по лицу тыльной стороной ладони. Того отшвырнуло назад, он поскользнулся и сел в большую лужу.

— Бабы, — презрительно сказал Кортес. — Испугались какой-то ночной твари… А кто ржал, когда Два Стилета принял лягушку за дракона?

Кто-то смущенно закашлялся. История о том, как первый метатель ножей в отряде лузитанец Хорхе Два Стилета, услышав брачный призыв лягушки-быка в заводях Усумасинты, прибежал в лагерь со спущенными штанами и долго доказывал всем, что едва унес ноги от огромного дракона, была из числа тех, которые неизменно любят вспоминать у костра.

— Пресвятая Дева Мария, — скороговоркой произнес Эстебан, — защити нас от дьявольских козней… Может, мне померещилось, командир, но только это была не лягушка. Или, по крайности, лягушка размером с лошадь… «На побережье, ниже Тулума, появился какой-то древний демон», — вспомнил Кортес слова ал-Хазри. До побережья еще сорок лиг пути… но что, если демон тоже не стоит на месте?

— Если это зверь, его можно убить. — Он вытащил из ножен свой меч и ткнул им в сторону темных джунглей. — А если кто-то из преисподней, то с нами Дева Мария и Святой Яго. Помните об этом и продолжайте выполнять приказ.

Кортес оттолкнул плечом оторопевшего солдата и пошел в темноту. Эстебан за его спиной сдавленно выругался.

— Командир, он где-то рядом…

— Прекрасно, — бросил Кортес, не оглядываясь. — По крайней мере, не придется долго искать.

Он успел пройти не больше двадцати шагов по направлению к черной стене джунглей, и тут ночь взревела прямо у него над головой. Кортес отпрянул назад, мгновенно ткнув мечом туда, откуда слышался рев. От страшного рыка заложило уши, в голове звенело, как после хорошего удара ацтекской дубиной по шлему. Мрак перед ним сгустился в подобие высокой фигуры, окутанной то ли плащом, то ли огромными крыльями. Меч кастильца на две ладони погрузился в грудь призрака, не причинив ему видимого вреда.

— In nominae Dei, — прошептал Кортес по-латыни, поворачивая клинок. Ему показалось, будто он режет что-то податливое и вязкое, как кисель. — Сгинь, дьявольское наваждение… Фигура опала, словно балахон спрыгнувшего с ходулей ярмарочного великана. По краям темного пятна заструилось слабое фиолетовое сияние, пожиравшее сгустки мрака. Рев оборвался, но откуда-то из-за завесы ливня донесся полный боли и отчаяния стон. В то же мгновение ночь озарилась мертвенно-голубым сиянием огромной молнии, распоровшей небо наподобие изогнутой мавританской сабли. В ее ослепительном свете Кортес увидел, как высоко над колышащимися кронами деревьев мелькнула широко распахнувшая крылья тень, похожая на исполинского орла. Мелькнула и пропала в чернильной тьме.

— Убирайся в ад! — крикнул он, поднимая к небу свой меч. От белой пирамиды к нему, прихрамывая, бежал Эстебан.

— Простите, командир, я не должен был оставлять пост… но принцесса…

— Что с ней?

— Она спустилась вниз, сеньор. С этой чертовой горы. За вами следом, командир… — Какого дьявола ей здесь понадобилось?..

— Дьявола? — переспросил чей-то спокойный, насмешливый голос. Кортес резко обернулся и увидел Тубала, кутавшегося в свой неизменный плащ с капюшоном. — Здесь нет никакого дьявола, кабальеро. Дьявол, как хорошо известно, обитает в пустынях и не терпит сырости. А здесь, извините, мокровато.

— Где Ясмин? — перебил его Кортес. — И откуда ты взялся, черт побери?

— С Ее Высочеством все в порядке, — Тубал махнул рукой в направлении пирамиды. — Она под защитой Ибрагима и ваших доблестных солдат. Вы так неожиданно покинули принцессу, сеньор Кортес, что она встревожилась и приказала мне отыскать вас…

Эрнандо криво усмехнулся.

— А ты, надо полагать, ждал где-то поблизости, уже одетый?

— Я находился на террасе, наблюдая за грозой. Вы просто не заметили меня, что неудивительно в такую непогоду… — И что же, по-твоему, здесь ревело? — кастилец наклонился и вытер меч о траву.

Секретарь эмира пожал плечами.

— В джунглях довольно много больших зверей, сеньор. Гроза пугает их, и они…

— Я прожил в этих краях достаточно, чтобы изучить повадки здешних животных, Тубал. Ни одно из них не умеет говорить по-человечески.

— Вы уверены? — с холодной вежливостью спросил чалла.

Эстебан внезапно схватил его за отвороты плаща и встряхнул так, словно секретарь был набитым соломой чучелом.

— Мы все слышали, как он кричал, умник, — рявкнул он. — И ты наверняка слышал, да только почему-то не хочешь в этом признаться… А может, ты сам его и вызвал?

— Отпусти его, — велел Кортес. — Может быть, нам всем померещилось. Я пронзил эту тварь мечом, но она растеклась, как туман. Я думаю, это был морок.

Эстебан разжал руки. Тубал встряхнулся, словно большая мокрая собака, и еще плотнее закутался в плащ.

— А вы не допускаете, что кричать могло не то существо, с которым вы сражались?

Кортес сунул меч в ножны и зашагал к смутно белевшей за стеной дождя громаде пирамиды. Спорить с Тубалом ему не хотелось, тем более, что в словах секретаря был резон. Что, если все это представление с рычащими призраками устроено лишь для того, чтобы отвлечь внимание от настоящей цели?

И что это могла быть за цель?

Ливень все усиливался. «Прекрасная ночь для нападения, — подумал Кортес, — можно незаметно подкрасться в темноте, под прикрытием непогоды, и мгновенно нанести удар… Но кому придет в голову нападать на хорошо вооруженный отряд наемников, одно упоминание о которых наводит страх на окрестные племена?»

Поглощенный этими мыслями, он не сразу понял, что у подножия пирамиды идет драка. Четверо кастильцев угрожающе наседали на гиганта Ибрагима, приставив свои клинки к его широкой безволосой груди, а пятый сидел на земле, держась за голову. Ясмин билась в мощных руках Ахмета, пытавшегося поставить ее на третью ступень лестницы, подальше от опасной свары. Из-за шума дождя казалось, что все это происходит почти беззвучно, но, судя по распахнутой пасти Ибрагима, крик там стоял страшный.

— Прекратить! — рявкнул Кортес, подбегая. Солдаты, прижавшие евнуха к облицованной белым камнем стене пирамиды, неохотно остановились. Ясмин, извернувшись, выскользнула из объятий Ахмета и спрыгнула в скользкую грязь. — Оружие в ножны!

— Амир, — принцесса бросилась к кастильцу и повисла у него на плече, — сеньор Эрнандо! Ваши люди не слушают меня! Они подняли оружие против моих слуг!

— Успокойтесь, Ваше Высочество, — Кортес осторожно поднял ее на руки и, расталкивая хмурых солдат, шагнул к Ибрагиму.

Принцесса была легкой, как перышко, и очень горячей — ее жар проникал сквозь тонкую ткань абайяса, заставляя сердце Кортеса биться в два раза чаще, чем следовало. Огромный мавр, на груди которого багровели свежие царапины, оставленные клинками наемников, потянулся к ней, но Ясмин только крепче прижалась к Кортесу.

— Я не чувствую себя в безопасности с этими жирными уродами, — капризно заявила она. — Похоже, амир, вы здесь единственный человек, на которого я могу положиться!

— Объясните мне, что произошло, Ваше Высочество, и я постараюсь восстановить порядок.

Ясмин беспомощно захлопала неправдоподобно длинными ресницами.

— Я приказала евнухам отнести меня вниз. Мне было ужасно интересно посмотреть, куда вы отправились и как вы станете сражаться с джиннами и ифритами. Но когда мы уже почти спустились, ваши солдаты преградили нам путь. Вот этот, — она указала тонким пальчиком на подошедшего Эстебана, — вел себя ужасно грубо, ругался и говорил, что без вашего приказа мне нельзя и шагу ступить за пределы лагеря.

— Это правда, Эстебан? — спокойно спросил Кортес.

— Девой Марией клянусь, вы же сами грозились спустить шкуру с любого, кто…

— Нет нужды напоминать мне мои же слова. Я еще раз спрашиваю: это правда?

— Ну… да, только я не думал грубить Ее Высочеству, — по лицу лейтенанта было видно, что теперь он об этом сожалеет. — Сказал, что пойду и спрошу у вас, да, видно, она не стала дожидаться, пока вы вернетесь, и решила пробиться силой…

— Ты все сделал правильно, Эстебан. Утром получишь у казначея сто зерен — для тебя и твоих людей.

Огромные, подведенные сурьмой глаза принцессы распахнулись еще больше.

— Как мне вас понимать, амир? Вы награждаете солдата, осмелившегося перечить мне?

— Он лишь выполнял мой приказ. В этом походе я отвечаю за вашу безопасность, вы не забыли? Поэтому если кто-то из моих людей подвергнет вас опасности, я его повешу. И все они об этом знают.

— Вы чудовище, сеньор Кортес, — Ясмин отпустила шею кастильца и змейкой соскользнула на землю. — Вы скучны, как старый крючкотвор-факих.

— В Кордове я учился на юриста, — поклонился Эрнандо. — Однако если Вашему Высочеству угодно продолжить наш спор, я предложил бы подняться обратно в святилище — там, по крайней мере, сухо.

— Пойдемте, Ваше Высочество, — неожиданно поддержал его Тубал. — Наш доблестный командир поразил оборотня, и я полагаю, что в ближайшее время он не осмелится беспокоить нас своими криками…

«Ты что-то знаешь, — с неприязнью подумал Кортес. — Куда больше, чем говоришь…»

Он подождал, пока Ибрагим, держа на руках Ясмин, поднимется по крутым ступеням достаточно высоко, и тронул Тубала за рукав плаща.

— Не ты ли пытался убедить нас, что крики издают звери, растревоженные грозой? Откуда же взялся оборотень?

Чалла нисколько не смутился.

— Молодым девушкам хочется верить в сказки, пусть даже в страшные. Особенно в страшные, мой господин. Прошу меня извинить.

— Постарайся отговорить принцессу от повторения таких выходок, — сурово велел ему Кортес и повернулся к Эстебану. — Я не стану утверждать, что эта тварь не навестит нас снова. Поэтому будьте готовы ко всему. Шлемы не снимать, даже если дождь вдруг перестанет.

— Что же это было, сеньор капитан? — спросил кто-то. Кортес пожал плечами.

— Неважно, что это было, солдат, важно, что христианское оружие ему не по нраву. Помните об этом и держите клинки наготове.

Он поднялся на пирамиду, чувствуя себя разбитым и опустошенным, как будто проклятая тварь высосала из него все силы. Рассказы об упырях, обитающих в джунглях, были очень популярны среди наемников, но все сходились на том, что эти твари, как правило, нападают на лошадей и мулов, избегая столкновений с людьми. Может быть, здесь, в дебрях Юкатана, водятся чудовища покрупнее? Ему вспомнились слова старого вождя из Тласкалы: «В мертвых городах на юге похоронено великое зло».

У дверей святилища его встретил Ибрагим.

— Ее Высочество ожидает вас у себя в палатке, — сообщил он довольно недружелюбным тоном. Эрнандо с удивлением заметил в обычно заискивающем взгляде евнуха почти неприкрытую враждебность.

— Передай Ее Высочеству, что я буду через пять минут, — бесстрастно отозвался он. Гигант едва заметно кивнул и скрылся в ночи.

Две минуты Кортес потратил на то, чтобы ввести в курс дела охранявшего храм капитана Коронадо. Тот был слишком опытным солдатом, чтобы удивляться рассказу о призраках, тающих, как туман; он внимательно выслушал командира и сделал все необходимые выводы. Затем Эрнандо вернулся к своему походному ложу, расчесал бороду и сменил насквозь мокрый черный плащ на немного потрепанный, но зато совершенно сухой серый. В сапогах по-прежнему хлюпало, но других у него не было.

В палатке Ясмин царил смешанный аромат мускуса и свежесваренного кофе. Кофе на изящной бронзовой жаровне варила одна из невольниц принцессы, османка Бусайна. Сама Ясмин в шелковом халатике восседала на расшитой золотыми нитями подушке за лакированным дорожным столиком с изображениями Эдемского сада. Несколько поодаль расположился похожий на огромного нахохлившегося ворона Тубал.

— Присаживайтесь, сеньор Кортес, — тонкая ручка принцессы указала на такую же расшитую подушку напротив. — Хотите кофе?

— Вы очень добры, Ваше Высочество, — склонил голову Кортес. Кофе ему действительно очень хотелось. — Прошу вас простить моих людей и меня самого за этот прискорбный случай. Я надеюсь, вы понимаете…

— Что они выполняли ваш приказ, а вы больше всего печетесь о моей безопасности, — со смехом добавила Ясмин. — Конечно, амир, не будем больше даже вспоминать об этом, ладно? На самом деле я хотела поговорить с вами совсем о другом.

— Я весь внимание.

Принцесса бросила быстрый взгляд на Тубала. Секретарь молча открыл небольшую шкатулку из слоновой кости и извлек оттуда свернутый в трубочку пергамент. Кортес протянул руку.

— Пожалуйста, будьте с ним осторожны, — попросил чалла, передавая ему свиток. — Этому документу почти триста лет…

Кастилец аккуратно развернул свиток. Ветхий, потрескавшийся от времени пергамент был покрыт ровными, каллиграфически выписанными арабскими буквами. Чернила местами выцвели, но большая часть текста сохранилась на удивление хорошо.

«Во имя Аллаха, милостивого и милосердного! В годы правления халифа Абу Йусуфа был в ал-Андалус купец по имени Карим. Он торговал с меднокожими жителями Драконьих островов и с помощью Аллаха быстро разбогател. Весной 642 года Хиджры корабль, на котором он плыл из Алхесираса в ал-Тин, попал в сильный шторм и был унесен далеко на юг. Страдая от жажды, Карим принял решение высадиться на незнакомом берегу, чтобы пополнить запасы пресной воды. Он обнаружил там селения миролюбивого народа ал-майям и выменял у них немало драгоценного нефрита за свои товары. Чтобы хранить полученное, он основал на побережье укрепленный лагерь Рабд-ал-Хандак, окруженный рвом и частоколом… В тех краях водятся черепахи. Одна такая черепаха — двадцать локтей в обхвате, а в утробе у нее около тысячи яиц. Из панциря ее меднокожие изготовляют отличные щиты… Услышав о том, что в глубине страны нефрита и золота еще больше, чем на побережье, Карим и его люди отправились на юго-запад по старой белой дороге…»

— Что это такое? — спросил Кортес, отрывая взгляд от пергамента. — Ваше Высочество собирает старинные рассказы о путешествиях?

— Прошу вас, амир, дочитайте до конца, — голос принцессы прозвучал так кротко, что Эрнандо только хмыкнул и вернулся к документу.

«Через пять дней пути они достигли областей, населенных народом ал-киц. Это низкорослые смуглые люди, которые затачивают свои зубы каменными брусками. Вместо денег у них зерна, похожие на бобы. Ал-киц рассказали Кариму о древнем покинутом городе, расположенном на юге…

…достигли города, заросшего лесом, и провели здесь несколько дней, разыскивая спрятанные сокровища. В подземелье под белой горой, построенной джиннами, нашли каменную плиту, закрывавшую вход в потайную пещеру. Потребовались усилия десяти человек, чтобы сдвинуть крышку, и когда это удалось, порыв ядовитого воздуха убил двух спутников Карима. Несколько дней Карим ждал, что ветер развеет скопившийся в подземелье яд, и только по истечении некоего срока спустился в пещеру… Он нашел там много сокровищ, достойных самого повелителя правоверных… золотые подвески и колокольцы, нефритовые фигурки и чаши, шары драгоценной смолы, называемой копаль… а также семь изумрудных скрижалей с вырезанными на них письменами. Но когда стали поднимать все наверх из пещеры, разразилась страшная гроза и буря, и под шум грозы воины ал-киц напали на Карима и его спутников. И у них были щиты из кожи животного, называемого ал-тапир, что имеет облик верблюда, и стрелы, смазанные ядом. Карим же и его люди защищались щитами из панциря черепахи, поэтому стрелы не причинили им вреда. Все же под натиском врага им пришлось бежать из руин, бросив там половину сокровищ, и из семи скрижалей они унесли с собою четыре. Когда они вернулись на побережье, меднокожие, видя скрижали, падали ниц и повторяли: „Гугумац, Гугумац“, — но что это значит, никому не ведомо, ибо они не умели объяснить. Карим же оставался в Рабд-ал-Хандак до тех пор, пока не закончился сезон штормов, а после отплыл в ал-Тин, оставив в лагере несколько человек, больных лихорадкой и женившихся на девушках ал-майям. После он вернулся в ал-Андалус и прибыл ко двору Его Величества халифа, поднеся ему в дар изумрудные скрижали и золотых птиц искусной работы. Рассказы его о мертвом городе так поразили Его Величество, что он велел записать историю Карима на лучшей телячьей коже и переплести с книгой „История Земель и Стран“, хранящейся в его библиотеке в Куртубе…»

— Надо полагать, этот пергамент вырван как раз из «Истории Земель и Стран», — предположил Кортес, возвращая свиток Тубалу. — Какое кощунство!

— Это было сделано по приказу самого халифа, — холодно заметил секретарь. — Его Величество предполагал, что принцесса Ясмин в своих странствиях может оказаться поблизости от тех мест, которые посетил когда-то торговец Карим. Именно поэтому лист с описанием его приключений все это время путешествовал с нами… Эрнандо с интересом посмотрел на Ясмин.

— Значит, вы ищете город, в котором этот торговец триста лет назад обнаружил какие-то скрижали?

Ресницы Ясмин дрогнули — словно черная бабочка взмахнула бархатными крыльями.

— Почему же «какие-то»? Именно эти… Послышалось легкое шуршание шелка. Тонкие пальцы принцессы сорвали алое покрывало со стоявшего подле нее походного сундучка — прежде чем крышка распахнулась, Кортес успел увидеть вырезанный на ней знак дома Омейядов.

— Посмотрите, амир, вот то, что сумел вывезти отсюда храбрый Карим.

Скрижали оказались на удивление невелики — с пол-ладони каждая. Четыре многоугольных цилиндра, грани которых были покрыты неизвестными Кортесу символами. Точки, линии, змеящиеся спирали… Кастилец взвесил одну из скрижалей на руке — тяжелая, приятно тяжелая. Внезапно он испытал странное ощущение — будто камень в его руке ожил и шевельнулся. Стараясь не выдать своего удивления, Эрнандо протянул скрижаль принцессе.

— Поразительно, Ваше Высочество, — сказал он вежливо. — Но почему вы думаете, что торговец нашел эти изумруды именно здесь?

Ясмин улыбнулась ему, но промолчала. Вместо нее заговорил Тубал.

— Расположение города точно совпадает с описанием, данным в пергаменте. Остатки лагеря, окруженного рвом и частоколом, находятся на побережье в неделе пути к северо-востоку отсюда. Еще сто лет назад здесь действительно жил народ, называвший себя ал-киц. Наконец, белая гора, построенная джиннами — это явно пирамида, на вершине которой мы сейчас находимся… — Пирамиды есть в каждом городе меднокожих, — возразил Кортес.

— Но не все они облицованы белым камнем.

Служанка Бусайна, грациозно изогнувшись, поставила перед кастильцем маленькую чашечку с кофе. Кортес поднес ее к губам и с наслаждением вдохнул крепкий аромат.

— Йеменский? Небом клянусь, вот по чему я тосковал все эти годы — по-настоящему аравийскому кофе… — Вы ошибаетесь, сеньор Кортес, — лукаво прищурилась Ясмин. — Это зерна, подаренные моему дяде, Омару ал-Хазри, эмиром Драконьих островов. Они выращены на его плантациях в ал-Тин.

— Об этом мало кто знает, — пояснил Тубал. Он отхлебнул свой кофе и одобрительно причмокнул губами. — Кофейные кусты прекрасно растут в здешнем климате, и вкус, сами видите, отменный. Но эмир держит все в тайне. Вероятно, хочет получить монополию на продажу кофе в здешних краях… Однако мы отвлеклись. Итак, кабальеро, теперь вы посвящены в истинную цель нашего путешествия. Мы ищем оставшиеся три скрижали, потерянные когда-то Каримом и его спутниками. Они почти наверняка находятся где-то здесь, в Лубаантуне. Как только рассветет, мы попробуем найти вход в подземелье.

— Значит, все-таки сокровища, — вздохнул Кортес. — Я, кажется, рассказывал вам, что несколько лет назад сопровождал на юг одного купца, мечтавшего отыскать золото тольтеков. У него даже была карта… или то, что он принимал за карту. Лично я думаю, что ее нарисовал какой-нибудь меднокожий писец за три зерна какао. Во всяком случае, карта ему не помогла. Он ничего не нашел…

Тубал пожал плечами.

— На все воля Аллаха, кабальеро. Тем не менее мы попытаемся… — Я бы хотела, чтобы ваши доблестные кастильцы охраняли вход в подземелье, — перебила секретаря Ясмин. — Видите ли, Тубал считает, что нападение на Карима и его людей было неслучайным. Возможно, нам тоже следует ожидать чего-то подобного.

— Хорошо, — после короткого раздумья ответил Кортес. — Я поставлю охрану. Но мои люди не будут заниматься раскопками и не станут никуда спускаться — это не входит в условия контракта.

— А вы? — принцесса удивленно вздернула брови. — Неужели вы сами не захотите увидеть то, что спрятано в тайнике под пирамидой?

— Прошу меня извинить, Ваше Высочество. Если угроза нападения реальна, мне тем более нечего делать под землей.

Ясмин сморщила носик — по-видимому, ответ Эрнандо разочаровал ее.

— Вы странный человек, амир… Вы, по словам Тубала, не раздумывая бросились на вой этого ужасного демона… Кортес наградил секретаря ледяным взглядом.

— Вряд ли это можно назвать сражением, принцесса. По правде говоря, я просто пронзил мечом какой-то сгусток тумана.

— Вы сами не знаете, с чем столкнулись, — неожиданно серьезно сказала Ясмин. — Эта встреча могла очень дорого вам обойтись.

«Еще не хватало, чтобы эта девчонка мне сочувствовала», — подумал Эрнандо.

— Я уже понял, что у вас в запасе еще много секретов, Ваше Высочество. Однако я не любопытен, прошу меня извинить.

Он поднялся, стараясь не задеть полой плаща уставленный маленькими чашечками столик.

— Благодарю за кофе, он был великолепен. А теперь позвольте пожелать вам спокойной ночи — до рассвета еще добрых четыре часа.

Ему никто не ответил.

«Говорят, что когда господин Се Акатль Топильцин, называемый также Змеем в Драгоценных Перьях, покинул Толлан и устремился на восток, сопровождаемый немногими верными, в погоню за ним отправился сам Камастле, Кровавый Ягуар Тескатлипоки. Топильцин забрал с собой многие приспособления и магические предметы, среди которых были огненные змеи ксиукоатль, грозное оружие богов, и Тескатлипока возжелал вернуть их в Толлан. Он снабдил Камастле волшебными зеркалами, которые должны были стать ловушкой для Топильцина и его нагуалей, и булавой с лезвиями из горного хрусталя… Камастле нагнал беглецов в южных джунглях, на берегу Усумасинты, и, притворившись верным, проник в палатку Змея в Драгоценных Перьях. Он попытался поймать нагуалей Топильцина в волшебные зеркала Тескатлипоки, но не преуспел в этом. Тогда он сбросил человеческую личину и принял свой истинный облик. Долго бились Змей в Драгоценных Перьях и Кровавый Ягуар на берегу Усумасинты, и поначалу Камастле одерживал победу. Ему удалось ранить Топильцина, но тот призвал на помощь змей ксиукоатль и опалил Камастле небесным огнем. Кровавый Ягуар упал на землю и, корчась в страшных судорогах, прорыл своими когтями новое русло Усумасинты… Видя его страдания, Топильцин горько заплакал и поклялся никогда больше не брать в руки оружия. Вместе со своими последователями он построил высокую пирамиду и похоронил в ней Камастле. Ксиукоатль, оружие богов, он оставил в гробнице рядом с телом Кровавого Ягуара, а дверь запечатал. И проведя на берегу Восточного моря три года и три дня, он отправился на восход, в страну Тлаллан-Тлапаллан, пообещав вернуться в последние дни эпохи Пятого Солнца…»

«Полные и достоверные сведения о жителях страны, называемой Кулуа, или аль-Ануак». Куитлауак-Мустафа ал-Тласкалан, 940-й год Хиджры.


Принцесса и колдун

Лубаантун.

Год 2-й Тростник, день 18-й Текпатль

Вход в подземелье обнаружили неожиданно быстро. С юга к пирамиде примыкала небольшая рощица тесно переплетенных друг с другом деревьев. Тубал, сверившись со своими записями, приказал слугам принцессы вырубить рощу, и к полудню от нее осталась только толпа кривоватых пеньков. От основания пирамиды к этим пенькам тянулась широкая полоса светлого грунта, похожая на засыпанную трещину в земле. Секретарь, с недовольным видом ходивший вокруг трудившихся в поте лица слуг, молча отобрал у одного из них тяжелую лопату и с силой ударил в середину предполагаемой трещины. Рыхлая почва с тихим уханьем провалилась на два локтя в глубину. Еще через час открылись контуры выложенной белым известняком двери, ведущей в подземелье. Проем двери был завален битым камнем и глиняными черепками.

Наемники, стоявшие по обе стороны траншеи, с любопытством заглядывали вниз и всматривались в темноту. Кортес следил за ними, удобно устроившись в тени старой раскидистой сейбы на вершине невысокого оплывшего холма. Перед ним стояла оплетенная соломкой пузатая бутыль с холодным октли и две грубо вылепленные чашки. Компанию Кортесу составлял капитан Коронадо, мрачный бородач, постоянно выглядевший сонным из-за полуприкрытых тяжелых век и мешков под глазами.

— Не верю я в то, что на нас могут напасть, — Коронадо поднес к губам чашку, и на его поросшей короткими черными волосами шее задвигался мощный кадык. — Некому нападать. В руинах живет от силы человек двадцать — и хорошо, если хоть один из них сможет поднять меч. Вокруг на десять дней пути ни одного селения. Жители ушли. Бежали. Они бежали от нас, командир, это же понятно! Мы наводим на них ужас… Кто станет нападать на лучших воинов аль-Ануака, которым к тому же покровительствует сам тлатоани?

— Не выдавай желаемое за действительное, Педро. В этих краях слово Монтекусомы значит очень мало. Хорошо спланированное нападение — и от бандейры в восемнадцать мечей останется в лучшем случае добрая память… — Меднокожие не способны на такое, командир, — презрительно сощурился Коронадо. — Все, что они могут — это нападать огромными толпами, мешая друг другу, и орать свои дурацкие песни. То ли дело северные племена, с которыми мы сражались в Сиволе! Вот это бойцы! Правда, и наставники у них были не из последних…

— Норманны, слава Господу, так далеко на юг не забираются. — Кортес вспомнил, как бесшумно выплывали из тьмы причудливо раскрашенные фигуры воинов-анасази, истребившие половину его отряда в ущельях Сиволы, и его передернуло. — Хотя я слышал, что они подстрекают к бунту племена на северной границе империи. Видно, старому ублюдку королю Магнуссону не дают покоя золотые прииски ацтеков — вот он никак и не успокоится… — Ну да, его-то собственное королевство только селедкой богато, — усмехнулся Коронадо. — Но ты же не станешь спорить, командир, что воины норманны отменные… — Не стану, — легко согласился Кортес. — Именно поэтому… эй, что за чертовщина?

Он вскочил с циновки, едва не опрокинув кувшин, и замер, не отрывая взгляда от провала, в котором трудились, расчищая засыпанную землей дверь, слуги принцессы. Шестеро наемников, еще минуту назад стоявшие широким полукольцом по периметру вырубленной рощи, сгрудились в ощетинившийся мечами стальной квадрат. Над руинами висела удивительная, режущая уши тишина — рабочие не перекрикивались в своей яме, в зарослях перестали щебетать птицы и вопить маленькие голохвостые обезьяны. Раздавшийся в этой тишине звон покидающих ножны клинков и привлек внимание Кортеса.

— Пресвятая Дева, — выдохнул за его плечом Коронадо.

В двадцати эстадо от пирамиды на искусственном возвышении, выложенном треснувшими от времени гранитными плитами, восседал огромный ягуар. Он был абсолютно неподвижен и походил на статую, вырезанную из эбенового дерева. Черная шкура зверя матово поблескивала на солнце.

Кортесу доводилось видеть больших ягуаров, в том числе и знаменитого на весь аль-Ануак белоснежного Кошкоша, содержавшегося в императорском зверинце в Тескоко. Но все они значительно уступали сидевшему на холме черному гиганту. Его круглая, с острыми ушами голова была повернута к яме, в которой трудились слуги принцессы.

— Да эта тварь разорвет человека, как кот мышку, — прошептал потрясенный Коронадо. Кортес выпрямился во весь рост и зычно крикнул:

— Аркебузиры! Стреляйте в зверя!

С самого утра он распорядился поставить у южной стены пирамиды трех стрелков. Теперь они споро разворачивали массивные стволы в сторону неподвижно сидевшего на пригорке ягуара. Возня людей с какими-то блестящими железками, казалось, совершенно не интересовала его, но стоило первому аркебузиру поднести горящий фитиль к запальному отверстию, огромный зверь внезапно прыгнул в сторону. Это произошло так быстро, что стрелок не успел остановить свою руку. Грохнул выстрел, на вершине холма взметнулось облако пыли и каменной крошки — тяжелые пули разнесли гранитную плиту, на которой только что сидел ягуар.

— Не стрелять! — срывающимся голосом крикнул Тубал, выскакивая из траншеи. От былой невозмутимости секретаря не осталось и следа. — Не убивайте его, идиоты! Сеньор Кортес, велите вашим людям остановиться!

Эрнандо вскинул руку, приказывая аркебузирам прекратить стрельбу. Не то чтобы он вдруг решил послушаться Тубала — просто стрелять было больше не в кого. Ягуар исчез — мгновенно и бесследно. Только колыхались у подножия пригорка густые заросли тамариска.

Кортес знаками подозвал секретаря к себе. Чалла подошел, поминутно оглядываясь назад, словно ожидая увидеть там ягуара.

— Не пора ли объясниться? — без обиняков спросил Эрнандо. — Что это за зверь и почему ты не хотел, чтобы в него стреляли?

— Это не зверь, — ответил Тубал. Он тяжело дышал, раскраснелся и вообще выглядел необычно возбужденным. — Пусть внешность не обманывает вас, кабальеро. Это был оборотень.

— Откуда ты знаешь? — подозрительно спросил Кортес. — Почему бы не допустить, что мы видели обычного, хотя и очень крупного ягуара? И все-таки — почему ты не хотел, чтобы мои люди его убили?

Минуту секретарь молчал, изучая землю у себя под ногами.

— Если это тот, кто нам нужен, сеньор… убивать его было бы неразумно…

— Опять загадки, — поморщился Эрнандо. — Почему нельзя сказать сразу, без этих тайн? Если ты знал, что он может появиться, отчего не предупредил? И зачем тебе понадобился ягуар-оборотень?

— Скорее, это мы ему нужны… но вы все узнаете сами. Скоро. Во всяком случае, я рад, что его не убили…

— Мне казалось, это ты громче всех кричал, чтобы я поставил охрану вокруг раскопок, — заметил Кортес. — А теперь это тебе почему-то не нравится.

Он бросил быстрый взгляд в направлении ямы. Стальной квадрат распался — теперь наемники стояли вытянутым клином, по бокам которого гарцевали двое прискакавших на выстрелы всадников.

— Пожалуйста, сеньор Кортес, не заставляйте меня оправдываться! Охрана нужна для того, чтобы противостоять меднокожим, если они вдруг захотят помешать нам. Но этот зверь еще никому не причинил вреда. Он просто пришел и посмотрел…

— Что ты о нем знаешь? — рявкнул Эрнандо, хватая Тубала за отвороты кафтана и резко дергая вверх и на себя. — И почему защищаешь?

— Советую отвечать быстро и правдиво, — холодно добавил Коронадо. — А не то я вызову тебя на поединок за оскорбление чести бандейры. Вы слышали, командир, он назвал наших солдат «идиотами»?

Тубал побледнел. Дуэль с таким беспощадным убийцей, каким слыл капитан Коронадо, означала верную смерть.

— Я не вправе говорить об этом, — в его голосе прорезались умоляющие нотки. — Только Ее Высочество может позволить мне…

— Считай, что она тебе разрешила, — усмехнулся Кортес. — Уверен, принцессе будет жаль лишиться такого преданного помощника…

Клинок Коронадо выскользнул из ножен и уперся в носок сапога Тубала. Тот вздрогнул и попытался отшатнуться, но Эрнандо держал его крепко.

— Хорошо, сеньоры, — капитулировал чалла. — Этот оборотень… колдун… он пришел за скрижалями… теми, что вы, сеньор Кортес, видели нынче ночью… это великое сокровище, принадлежавшее могущественным магам древности. Теперь оно не имеет силы, потому что разделено, однако колдуны аль-Ануака готовы на все, чтобы снова собрать скрижали воедино.

— Допустим, ты не лжешь. Но откуда тебе известно о том, кто он?

— Мы знали давно, еще в Теночтитлане… оборотень ходил вокруг дворца Ахайякатля, следил, вынюхивал… поэтому у охранников были пантеры — они чуют оборотней. А потом он следовал за нами, всю дорогу… вы же помните, как нервничали лошади по ночам… а вчера…

— Так это его работа? — хмыкнул Кортес, вспомнив раздирающий душу вой над ночными джунглями. — Зачем же ты морочил мне голову рассказами о «больших зверях»?

Секретарь, в ногу которого по-прежнему упиралось острие меча Коронадо, нашел в себе силы усмехнуться.

— Вы полагаете, что этого ягуара нельзя назвать «большим зверем», сеньор?

— Я полагаю, что ты постоянно лжешь и недоговариваешь, Тубал. Предположим, ты знал об оборотне с самого начала. Почему же не предупредил меня? Или ты считаешь, что человеку, нанятому для того, чтобы охранять принцессу, незачем забивать себе голову такими мелочами?

— Отпустите меня, сеньоры, — понизив голос, йопросил Тубал. — Если принцесса увидит, как вы со мной обращаетесь, вам не избежать ее гнева.

— Не стоит угрожать кастильцам, — прорычал Коронадо, еще сильнее надавив на клинок. — Особенно, если ты сам — поменявший веру сукин сын.

— Мой друг прав, — Кортес сделал шаг назад и скептически оглядел помятого секретаря. — Мы, кастильцы, слишком горды и неуживчивы — разговаривая с нами на языке угроз можно ненароком и своего языка лишиться. Поэтому мы отпустим тебя только при одном условии — ты честно ответишь на последний вопрос. Согласен? Тубал мрачно кивнул.

— Что понадобилось Ее Высочеству от этого оборотня?

— Не знаю, — быстро ответил чалла. Коронадо с мстительной ухмылкой проткнул его сапог острием клинка, и бледное лицо секретаря исказилось от боли. — Я действительно не знаю! Она хотела… — он запнулся и закусил губу.

— Прекрати, Педро, — велел Кортес; Коронадо недовольно хмыкнул, но повиновался. — Итак, чего же хотела наша принцесса?

— Может быть, проще спросить об этом меня? — голос Ясмин был холоднее льда. Она ухитрилась так бесшумно подъехать к сейбе на своей белой кобылке, что Коронадо даже выругался от неожиданности. — И кто дал вам право, сеньор Кортес, калечить моих людей? Или вы опять заботитесь о моей безопасности?

Эрнандо не успел ответить. Один из всадников, охранявших траншею, галопом подлетел к подножию холма и откинул забрало шлема. Кортес узнал молодого Понсе де Леона.

— Командир, рабочие открыли дверь в подземелье! — выкрикнул он. — Какие будут приказания?

— Там, где дело касается подземелья, приказы отдает Ее Высочество, Диего, — Кортес учтиво поклонился Ясмин. — Но охрана пусть смотрит в оба: возможно, к нам пожалуют гости…

— Пусть никто не пытается проникнуть в сокровищницу до меня, — распорядилась принцесса. — Я хочу спуститься туда первой.

Понсе де Леон коротко отсалютовал мечом и ускакал, вздымая облака белой пыли.

— Он приходил, Ваше Высочество, — секретарь тщетно пытался привести в порядок свое платье. — В облике гигантской черной кошки. Солдаты стреляли в него, но он убежал.

— Я слышала выстрелы, — кивнула Ясмин. — Ты рассказал им?..

Презрения в ее голосе хватило бы на то, чтобы затопить Лубаантун до вершины самой высокой из его пирамид. Тубал опустил голову.

— Болтливый пес! Ладно, теперь уже ничего не поделаешь. Сеньор Кортес, нынче ночью вы сказали, что не собираетесь спускаться в подземелье, так как это не входит в ваш контракт. А что, если я захочу сойти туда сама? Вы все равно откажетесь сопровождать меня?

Эрнандо хмуро посмотрел на нее. Сегодня на принцессе была кастильская одежда — короткая зеленая куртка, бархатные штаны для верховой езды, — делавшая ее похожей на молоденькую амазонку, выехавшую на охоту. Не сочетался с этим образом только полупрозрачный платок-никаб, скрывавший лицо Ясмин. Впрочем, даже с платком она выглядела прелестно.

— В этом случае, Ваше Высочество, долг велит мне запретить вам подобное безрассудство. Вы не должны подвергать себя такой опасности — на это есть слуги или, если уж вам так хочется сохранить все в тайне, ваш секретарь…

— Которого вы только что чуть было не проткнули насквозь, — насмешливо перебила его Ясмин. — Вам не кажется, что для командира наемников вы слишком много себе позволяете?

— Ваше Высочество, — неожиданно осипшим голосом проговорил Коронадо, — если вы прикажете, я сочту за честь сопровождать вас даже в преисподнюю.

«Этого еще не хватало, — раздосадованно подумал Кортес. — Стоит только этой красотке подмигнуть, и лучшие мои командиры превращаются в безмозглых ослов! К тому же надо смотреть на вещи трезво — я не могу запретить ей лезть в эту дыру. А если ее будет сопровождать Коронадо, то потом не избежать разговоров о том, что у меня просто не хватило духу последовать за ней».

— Хорошо, — бесцветным голосом сказал он, — мы спустимся туда вместе. Тубал, распорядись, чтобы к яме принесли кувшин родниковой воды.

Глаза Ясмин влажно блеснули в прорези никаба.

— Я рада, что вы согласились, амир. А зачем вода?

— Вы смочите ею свой платок. Так делают рудокопы, чтобы защититься от ядовитого воздуха подземелий.

Принцесса дернула поводья белой кобылки, и та размеренным шагом двинулась к яме. Кортес бросил выразительный взгляд на Коронадо и последовал за ней.

Яма уходила на добрых десять локтей вглубь. Рабочие разобрали завал, и теперь окаймленная белым известняком дверь выглядела настоящими воротами в ад. По знаку Кортеса молодой невольник-нубиец осторожно приблизился к отверстию и зажег факел — пламя затрепетало, потом вытянулось в сторону проема.

— Я пойду первым, — сообщил Эрнандо принцессе. Он обмотал лицо влажной тряпкой и завязал ее концы узлом на затылке. — Прошу вас беспрекословно и быстро выполнять все мои… распоряжения. Возможно, от этого будет зависеть ваша жизнь.

Ясмин фыркнула, но возражать не стала. Кортес отобрал у нубийца факел и спрыгнул в яму. Принцесса предпочла спуститься по деревянной приставной лестнице.

В подземелье пахло сыростью и плесенью. Этот запах был настолько силен, что проникал даже сквозь мокрую ткань. Каменные ступени, уходившие в темноту, казались предательски скользкими, так что время от времени приходилось хвататься за отвратительно влажные стены. Несколько раз Кортес ударялся затылком о низко нависавший шершавый свод и тихо поминал дьявола, жалея, что не надел шлем. Ясмин, шедшая позади, тоже шептала себе под нос что-то по-арабски — по-видимому, ругалась. Когда позади осталось сорок две ступеньки, желтый свет факела выхватил из тьмы чье-то искаженное в ужасной гримасе лицо с налившимися кровью глазами.

— Что там? — в голосе принцессы прозвучали тревожные нотки. — Почему вы остановились, амир?

Кортес перевел дыхание. В первое мгновение ему показалось, что чудовище живое и сейчас бросится на него, но потом он сообразил, что перед ним всего лишь вырезанное в камне изображение.

— Здесь плита, — негромко сообщил он, не оборачиваясь к принцессе. — Вероятно, та самая, о которой говорится в вашем пергаменте… Он поводил факелом вверх-вниз, осматривая барельеф. Существо, изображенное на плите, имело вытянутую, немного напоминающую крокодилью голову, огромную пасть с двумя рядами острых, загнутых кверху зубов и высокий гребень, тянущийся по всему хребту до кончика длинного хвоста. Кровавые глаза, как заметил Эрнандо, были инкрустацией — возможно, из драгоценных камней. Плита, некогда перекрывавшая ход вниз, была теперь повернута под небольшим углом к лестнице, так что при желании протиснуться между ней и стеной не составляло большого труда. Кортес попробовал сдвинуть ее плечом, чтобы расширить проход, и едва не потерял равновесие — массивная каменная глыба подалась неожиданно легко.

— Вам лучше пока остаться здесь, — предупредил он Ясмин, не особенно надеясь на успех. — Я проверю, нет ли внизу ловушек.

К его удивлению, принцесса не стала спорить. Видимо, давящая атмосфера подземелья благотворно повлияла на ее благоразумие.

Сразу же за плитой с барельефом на ступеньках лестницы лежал скелет без черепа. В ребрах у него торчал кремневый наконечник копья. Кортес осторожно обогнул его, стараясь не задеть ненароком ногой. Сделал шаг, другой, посветил факелом, разгоняя подземную тьму, и остановился.

Скелетов в подземелье было много. Так много, что сразу стало ясно — сокровища обнаружили задолго до их появления в Лубаантуне. Обнаружили, но не смогли поделить. Некоторые скелеты, как и первый, лежали на ступенях: костлявые пальцы крепко сжимали крошащийся от времени камень. Другие были свалены у подножия лестницы, подобно какой-то чудовищной вязанке хвороста. Бесформенные груды костей громоздились вдоль стен открывшейся внизу широкой пещеры. Больше, насколько мог разглядеть Эрнандо, в пещере не было ничего.

— Спускайтесь, Ваше Высочество, — негромко позвал он. — Здесь, кажется, безопасно…

Под ногами хрустели кости. Желтый череп откатился к самому краю лестницы и, упав на пол пещеры, рассыпался в прах.

— Смерть, — дрогнувшим голосом проговорила Ясмин. — Это царство смерти.

— Гробница, скорее всего, — кивнул Кортес. — На юге меднокожие любят хоронить своих правителей вместе с прислугой и телохранителями. Те, что сидят вдоль стен, наверняка были убиты, чтобы сопровождать своего господина на том свете.

— А эти, на лестнице?

— Если верить вашему документу, торговец Карим сражался здесь с воинами народа аль-киц. Похоже, тут было жарковато… Смотрите, Ваше Высочество, вот обломок стального клинка. Это мавританская сабля.

— Амир, когда мы одни… вы можете не называть меня «Ваше Высочество».

Кортес обернулся и удивленно посмотрел на нее. Лицо принцессы по-прежнему скрывал платок, но тонкий смолистый факел дрожал в ее руке, и кастилец понял, что она по-настоящему напугана.

— Как же мне тогда называть вас, Ваше Высочество? — он ободряюще дотронулся до рукава ее зеленой курточки. Тонкие пальцы девушки крепко обхватили его запястье.

— Просто Ясмин… У меня ведь красивое имя, не правда ли?

— Разумеется, Ваше Вы… — Кортес запнулся и рассмеялся. — Разумеется, Ясмин. У вас очень красивое имя, почти такое же красивое, как и вы сами.

Пальцы принцессы коснулись его лица.

— Спасибо, амир. Даже если вы говорите это просто из вежливости, мне приятно слышать такие слова из ваших уст.

Повисло неловкое молчание. Кортес внезапно почувствовал себя очень глупо — он находился наедине с дьявольски привлекательной и явно неравнодушной к нему девушкой и никак не мог понять, что ему следует делать. Притвориться, что он не понимает намеков? Тогда принцесса до конца своих дней будет думать о нем, как о круглом дураке, а сам он будет жалеть об упущенной возможности. Ответить на ее призыв? Уж больно неподходящее место для любовных утех — сырость, отвратительный запах, груды костей по углам…

— Ясмин, — хрипло проговорил Эрнандо, — вы мне… вы мне действительно очень нравитесь. Я хотел бы извиниться за грубость, которую проявил вчера… поверьте… — Я прощаю вас, — прошептала принцесса, доверчиво прижимаясь к кастильцу. — Мне страшно, мне очень страшно здесь, мой храбрый рыцарь… Здесь кругом мертвецы… ужасные маски на стенах… это место, где похоронено зло…

— Что вы сказали? — потрясенно переспросил Кортес. — Место, где похоронено зло?

Ясмин пожала худенькими плечами.

— Так говорит Тубал. На самом деле он очень-очень умный, прочел сотни книг… дядя шутит, что он родился в библиотеке… «Тисок говорил то же самое, — подумал Эрнандо. — Какое зло они все имели в виду? Я вижу здесь только гору скелетов и кучу битых черепков».

Они обошли пещеру по кругу. Принцесса крепко держалась за запястье кастильца, но факел в ее руке больше не дрожал. В одном месте они обнаружили неглубокую яму и отвал рыжеватой окаменевшей за долгие годы глины. Яма была пуста, только на дне ее блеснул в свете факела крохотный листочек золотой фольги.

— Боюсь, мы ничего не найдем здесь, — Кортес на всякий случай ткнул в яму мечом, но никаких присыпанных землей сундуков не обнаружил. — Все давно разграблено.

— Вы правы, амир. Пора подниматься на поверхность. Мне не нравится это место. Здесь слишком душно… и этот запах…

Она не успела договорить. Откуда-то с потолка пещеры, из темноты скользнул по толстой нити отвратительный мохнатый паук размером с канарейку. Он упал за воротник курточки принцессы, но одна из его длинных лап зацепилась за узел никаба, и паук забился, стремясь освободиться. В то же мгновение Кортес схватил принцессу за воротник и изо всех сил сжал кулак. Между пальцами у него отвратительно хрустнуло, и он почувствовал острую боль в ладони. Ясмин взвизгнула, вырываясь. Бархатная куртка треснула по шву, кусок воротника остался в руке у Эрнандо. Он медленно разжал кулак — раздавленное насекомое тяжело упало на утрамбованный глиняный пол пещеры.

— О, Аллах! — прошептала пораженная Ясмин. — Ну и чудище! Амир, вы спасли мне жизнь!

Кортес внимательно осмотрел ладонь. У основания указательного пальца кровоточила маленькая ранка.

— Подержите факел, — приказал он принцессе. — И отвернитесь. Левой рукой он вытащил из ножен узкий севильский стилет и ткнул его в пламя факела. Подождал минуту, чувствуя, как пульсирует кровь в прокушенной ладони. Когда лезвие стилета раскалилось достаточно, Кортес быстро поднес его к ране и вонзил глубоко в ладонь. Запахло паленым мясом.

— Зачем вы это делаете? — еле слышно спросила Ясмин. Она, разумеется, и не подумала отворачиваться.

— Если эта тварь ядовита, — ответил Эрнандо сквозь сжатые зубы, — раскаленный металл выжжет яд из раны. Меднокожие прижигают укусы змей горячими камнями, но этот способ вернее.

Принцесса неожиданно откинула никаб, подошла к кастильцу и поцеловала его в губы.

— Я никогда не забуду вашей храбрости, амир. Вы — настоящий футувва!

Кортес нашел в себе силы улыбнуться.

— Я тоже никогда не забуду вашей доброты, Ясмин. Однако нам надо возвращаться.

Поднимаясь по лестнице, он с тревогой обнаружил, что укушенная рука начинает неметь. В тропических лесах укусы насекомых — дело обычное, во всяком случае, самого Кортеса кусали не раз, и он уже знал, что если прижигание не помогло, то придется обращаться за помощью к туземным знахарям. И чем скорее, тем лучше.

У двери, ведущей на поверхность, их встретил Тубал.

— Ваше Высочество, — торопливо проговорил он, — тот, кого мы ждали, пришел.

— В самом деле? И где же он?

— Его стерегут солдаты. Вы что-нибудь нашли там, внизу?

Принцесса не удостоила его ответом.

После темноты подземелья яркое полуденное солнце ослепило Кортеса. Он поморгал, отгоняя мелькавшие перед глазами черные пятна, и вдруг пошатнулся от внезапного приступа головокружения. Правая рука онемела до локтя.

— Командир, — отрапортовал подскакавший к траншее Понсе де Леон, — мы поймали лазутчика. Капитан Коронадо выслал на разведку четырех верховых — возможно, меднокожие готовят нападение.

— Хорошо, Диего. — Кортес сам поразился, как хрипло прозвучал его голос. — Приведите лазутчика.

«И пошлите за врачом» — едва не добавил он, но сдержался. Все, что мог бы сделать в этой ситуации отрядный коновал Фигероа — это еще раз прижечь рану, но смысла в таком лечении было немного.

Солдаты, окружавшие траншею, расступились, пропуская пленника. В первую минуту Эрнандо не поверил своим глазам — «лазутчик» оказался горбатым карликом с длинным, обезображенным шрамами лицом. «Тот, кого мы ждали, пришел», — сказал Тубал, имея в виду могущественного колдуна, который следовал за отрядом от самого Теночтитлана. Теперь колдун стоял перед Кортесом, а за ним возвышались двое наемников с обнаженными клинками. Ни страха, ни почтения горбун не выказывал.

— Кто ты такой и что тебе здесь нужно? — спросил Эрнандо на науатль. Ясмин недовольно нахмурилась, и Тубал поспешил перевести его вопрос на арабский.

Пленник хмыкнул и выразительно посмотрел на свои связанные запястья. Ростом он едва ли превосходил десятилетнего ребенка, но руки у него были толстые и мускулистые. Коричневые предплечья густо покрывали свежие кровоточащие царапины, будто карлик только что вылез из колючих зарослей.

— Развяжите его, — велел Кортес. Понсе де Леон, поигрывая кинжалом, приблизился к пленнику и не торопясь перерезал веревки. Горбун несколько раз сжал крепкие узловатые кулаки и сплюнул под ноги де Леону.

— Ты умрешь, — заявил он, глядя в глаза Кортесу. — Я чую яд в твоей крови: он приближается к сердцу. Скоро оно остановится, и тогда ты умрешь.

Тубал, переводивший его слова принцессе, запнулся. Эрнандо почувствовал, как по позвоночнику поднимается неприятный холодок.

— Я спросил тебя не об этом. Кто ты и что тебе нужно в нашем лагере?

Горбун усмехнулся, обнажив кривоватые желтые зубы.

— Я Балам-Акаб, Ягуар Ночи. Я господин ксиукоатль, огненных змей. Мудрому это объяснит все.

— А я Эрнандо Кортес, капитан вольных мечей из Кастилии. И я не люблю тех, кто разговаривает со мной без должного уважения.

— Я знаю, кто ты, Малинче. На самом деле я знаю о тебе больше, чем ты сам. Но сейчас я хочу говорить не с тобой, а с твоей госпожой.

Как только Тубал перевел эти слова, Ясмин шагнула вперед и встала рядом с Кортесом.

— Скажи ему, что я пришла сюда за оставшимися скрижалями, — велела она секретарю. — Спроси, знает ли он, где они находятся.

— Конечно, знаю, — снова ухмыльнулся колдун. — Юная госпожа напрасно спускалась по холодной лестнице. Хранилище пустует уже много лет, с тех самых пор, как жадный бородач украл четыре ксиукоатль и увез их за море. Но умная юная госпожа привезла их обратно, ведь так?

Кортес вновь испытал мучительный приступ головокружения. На лбу у него выступила испарина, сердце заколотилось так сильно, словно он только что пробежал пять лиг, пытаясь обогнать арабского скакуна. Проглотив застрявший в горле комок, Эрнандо жестом подозвал Понсе де Леона.

— Узнайте, есть ли в деревне знахарь, — тихо велел он. — Привезите сюда.

— Что-то случилось, сеньор Кортес? — встревоженно спросил молодой наемник. Кортес сурово посмотрел на него.

— Выполняйте приказ, Диего.

Понсе де Леон пустил коня в галоп. Горбун посмотрел ему вслед, презрительно скривив толстые губы.

— Деревенские колдуны не помогут тебе, Малинче. Я мог бы спасти тебя, но ты убил моего друга паука, и мое сердце жаждет мести…

— О чем он говорит, амир? — встревоженно спросила принцесса. Кортес пожал плечами.

— Если верить этой образине, паук, напавший на вас в пещере, приходился ему приятелем, — объяснил он по-арабски.

— Прошу вас, амир, не оскорбляйте его понапрасну. Это очень опасный человек.

— Поверьте, Ваше Высочество, у него куда больше причин опасаться меня.

Карлик задумчиво почесал одной короткой ногой другую.

— Мне нужны украденные ксиукоатль, молодая госпожа. Я мог бы забрать их и так, но мне не хочется огорчать такую красивую госпожу. Поэтому я пришел договариваться.

— Ты лжешь, — резко сказал Кортес, прежде чем секретарь успел перевести слова колдуна принцессе. — Если бы ты мог, то похитил бы скрижали давным-давно. Но ты только ходил вокруг да около, облизываясь, как голодный пес. Морок насылал, завывал дурным голосом — а толку? Может, ты и колдун, но против кастильских мечей твое колдовство бессильно.

Карлик метнул на него злобный взгляд, и Эрнандо понял, что попал в точку.

— Погодите, амир, — Ясмин предостерегающе подняла руку. — О чем ты хочешь договориться со мной, Балам-Акаб? Неужели ты думаешь, будто я отдам тебе то, что ты просишь?

Кортес с удивлением обнаружил, что голос стоящей рядом принцессы доносится до него словно издалека. Уши заложило мягкой ватой, перед глазами вновь замелькали черные точки. Кастилец испытал сильнейшее желание сесть прямо на землю и только предельным усилием воли заставил себя стоять неподвижно.

— Я слышал, люди вашего народа любят торговаться, — сказал горбун. — Назови свою цену, госпожа, и мы начнем разговор. Кстати, если ты хочешь сохранить жизнь своему наемнику, советую поторопиться. Яд уже почти добрался до его сердца.

На этот раз Тубал перевел все дословно. Ясмин вздрогнула и повернулась к Кортесу.

— Вы действительно плохо себя чувствуете?

— Пустяки, Ваше Высочество, — чтобы произнести эту короткую фразу, Эрнандо потребовалось напрячь все силы. Язык будто одеревенел и еле ворочался во рту. — Со мной все в порядке…

— Это входит в цену, которую я могу предложить, — ухмыльнулся колдун. — Но решай быстрее — я не умею воскрешать мертвецов.

— Вылечи его, — потребовала Ясмин по-арабски, но тут же спохватилась и дернула секретаря за рукав: — Тубал, я приказываю ему немедленно вылечить амира!

— И я получу обратно украденные ксиукоатль? — глумливо осведомился горбун.

— Ты получишь жизнь. В противном случае я прикажу солдатам привязать тебя за руки и за ноги к верхушкам деревьев, чтобы разорвать твое уродливое тельце на четыре части.

— Мне не нравится такая сделка, жестокая госпожа, — заметил Ба-лам-Акаб. — Ты хочешь, чтобы я вылечил дрянного, никому не нужного наемника, и взамен даришь мне мою же собственную жизнь! Поистине, наглость людей из-за моря не знает границ!

— Какую же цену ты собираешься предложить мне за мои скрижали? — спросила принцесса.

— Вот это уже похоже на дело, — оживился горбун. — Значит, хитрая госпожа все-таки готова торговаться! Что ж, у меня есть много золота и нефрита. Очень много золота и нефрита…

«Где же Диего? — бессвязно думал Кортес, борясь с усиливающейся дурнотой. — Неужели в этом Богом забытом городе нет своего знахаря? Хорош же я буду, если потеряю сознание у всех на глазах… Что там мелет этот уродец про золото и нефрит?..»

— Я не нуждаюсь в твоих сокровищах, — надменно ответила Ясмин. — У меня на родине их больше, чем ты способен вообразить. Итак, если тебе нечего больше предложить, колдун, скрижали останутся у меня. Поэтому давай вернемся к моему предложению — твоя жизнь за три скрижали, хранившихся в подземелье.

Она отвернулась от карлика и крикнула, обращаясь к наемникам:

— Солдаты! Приготовьтесь убить этого человека по моему приказу!

— Прошу прощения, Ваше Высочество, — прогудел чей-то густой бас, — приказы нам отдает сеньор капитан…

Кортес почувствовал, что его дергают за рукав. «Ясмин, — подумал он, — просила, чтобы я называл ее по имени…»

— Слушайтесь принцессу, — с трудом выговорил он. — Кастильцы, я приказываю вам…

Черные круги бешено завертелись у него перед глазами, сливаясь в один завораживающе глубокий туннель. Кортеса шатнуло вперед, и он раскинул руки, чтобы удержать равновесие.

— Он умрет! — мстительно выкрикнул Балам-Акаб. — Ты можешь убить меня, но твой наемник сдохнет, как бродячий пес!..

«А ведь он прав, — неожиданно трезво подумал Кортес. — Обидно так глупо умирать… из-за укуса какого-то паука…»

— Ты вылечишь его, — твердо сказала Ясмин. — Иначе я просто уничтожу скрижали. Разобью на куски. И тогда никто уже не сможет остановить Гугумаца.

Земля выскользнула из-под ног Кортеса и стремительно помчалась навстречу.

«Невзирая на продолжающийся сезон дождей и тяжелый недуг, поразивший нашего славного командира Кортеса, он — не без наущения принцессы Ясмин — приказал отряду выступать на город Семпоальян, расположенный в пятнадцати дневных переходах к северо-востоку, где собирались жители всего края, чтобы поклониться Кецалькоатлю. Вся провинция Семпоальян и прилегающие горные местности, в коих имеется около пятидесяти тысяч воинов да полсотни селений и крепостей, не так давно вышли из-под власти тлатоани Монтекусомы, но жители ее пребывали в весьма миролюбивом и дружеском настроении, поскольку оный Кецалькоатль не одобряет войну и насилие. Прежде они были данниками оного правителя Монтекусомы, и, как мне сообщили, их подчинили насильно и не очень давно. Когда же Кецалькоатль появился на побережье Восточного моря и начал смущать их прельстительными речами, они объявили, что желают быть его подданными и просят его защитить их от великого тлатоани, который насильно и тирански их держит в своей власти и отбирает у них детей, дабы убивать их и приносить и жертву своим идолам. И еще много других жалоб высказали они на него и по сей причине стали весьма верными и преданными слугами Кецалькоатля, который творил многие чудеса и выдавал себя за бога. И они всегда видят от него доброе обхождение и покровительство. Говорят, что полгода назад оный Кецалькоатль приплыл из-за моря с горсткой верных людей, но теперь его войско весьма умножилось, поскольку многие знатные жители провинции Семпоальян привели к нему свои отряды. И, хоть он никогда не призывает к войне, отряды эти столь многочисленны, что мешикский наместник, сидящий в городе Киауитцлан, не решается выступить против него со своим гарнизоном, несмотря на приказы тлатоани Монтекусомы…»

Падре Фелипе Люке. Письмо графу де Сангарьяда, епископу Рибагроса, писанное в городе Семпоала в 7-й день месяца Шочитль.


Пророк и наемник

Семпоала.

Год 2-й Тростник, день 10-й Акатль

Семпоала не входила в число великих городов аль-Ануака, но сейчас Кортесу казалось, что людей здесь больше, чем в Теночтитлане. Толпы меднокожих неторопливо двигались по широким улицам между белыми, покрытыми блестевшей на солнце штукатуркой домами, размахивая огромными опахалами из перьев и распевая гимны в честь Кецалькоатля. Площади были запружены танцующими женщинами и мужчинами в ярких праздничных одеждах. Храм Тескатлипоки на вершине главного святилища города — ступенчатой пирамиды в девяносто локтей высотой — украшали какие-то пестрые ленты и груды живых цветов; присмотревшись, можно было заметить, что над конусообразной крышей храма кружатся десятки разноцветных бабочек.

Семпоала превратилась в столицу Кецалькоатля.

За последние дни Кортес узнал об истории мятежа почти все. Полгода назад человек, называющий себя Змеем в Драгоценных Перьях, высадился на побережье Восточного моря у Техуаны. С ним было всего двенадцать человек — армия, с помощью которой он надеялся покорить аль-Ануак. Почему мешики сразу же не схватили его и не отправили в клетке в Теночтитлан, осталось для Кортеса загадкой. По-видимому, поначалу его просто не принимали всерьез. Но уже через месяц Кецалькоатля повсюду сопровождала сотня сторонников из числа рыбаков, земледельцев и ремесленников Техуаны. Объединяло этих людей одно — дети, погибшие на алтарях Тескатлипоки и Тонатиу. У каждого из них когда-то отобрали ребенка, чтобы напоить жертвенной кровью вечно голодное солнце и отсрочить конец света. С тех пор в их сердцах жила ненависть к жрецам мешиков, тлатоани Монтекусоме и далекому Теночтитлану. Кецалькоатль пообещал им, что кровавых жертвоприношений больше не будет, и они пошли за ним, не раздумывая. Многие из них хорошо умели обращаться с оружием. Когда ацтекский наместник наконец предпринял попытку захватить пророка, отправив в Техуану отряд из двадцати воинов, толпа последователей Змея в Драгоценных Перьях дала солдатам жесткий и суровый отпор. Время для безболезненного решения конфликта было упущено, и обе стороны начали готовиться к войне.

Наместник понемногу стягивал войска в прибрежную крепость Киауитцлан, оставляя без защиты другие города провинции. Кецалькоатль продолжал проповедовать. Он не призывал своих последователей к оружию — наоборот. Он говорил о драгоценности жизни, о невозможности причинить зло другому существу, о том, что настоящим богам не нужны человеческие жертвы, а те, что их требуют, не боги, а жадные до крови и боли демоны. И чем больше он говорил, чем быстрее его слова находили путь к сердцам жителей Техуаны, тем больше становилось его войско. В конце концов оставшаяся без ацтекского гарнизона столица народа тотонаков Семпоала открыла ворота Кецалькоатлю. Семпоала была окружена крепкими стенами и могла выдержать долгую осаду. Наместник благоразумно решил не рисковать и принялся просить помощи у Теночтитлана. А пока Монтекусома медлил, силы мятежников все росли…

Это был странный мятеж. Никого из посланников тлатоани, прибывших в Семпоалу с повелением признать власть Тройственного союза, не убили и даже не бросили в тюрьму. Чиновников из Теночтитлана держали во дворце Змея под неусыпным, но ненавязчивым наблюдением, и сам Кецалькоатль нередко беседовал с ними, пытаясь обратить в свою веру. Рассказывали, что один из посланцев, носивший высокий чин Глаза Владыки, проникся его учением и публично отрекся от старых богов, совершив ритуальное омовение в бирюзовой Купальне Змея. Не убивали, как правило, и лазутчиков, которых наместник провинции десятками засылал в Семпоалу. Если такой лазутчик не пытался покушаться на жизнь Кецалькоатля, его или отпускали с миром, или предлагали принять новую веру и остаться жить в городе. Услышав об этом от Тубала, который целыми днями рыскал по рынкам и иным людным местам, собирая слухи и сплетни, Кортес только презрительно фыркнул. Если бы у наместника была хоть капля ума, Семпоала уже наполовину состояла бы из его тайных агентов. Но умом наместник, судя по всему, мог похвалиться не больше, чем проницательностью.

О самом Кецалькоатле кастилец был не лучшего мнения. По распоряжению Змея в город пускали всех — с условием, что вновь прибывшие отдадут свое оружие на хранение. Когда наемников остановили при входе в Семпоалу, меднокожий начальник стражи попытался было отобрать у них мечи и аркебузы, но столкнулся с непробиваемым упорством Кортеса.

— Я охраняю женщину королевской крови, — втолковывал ему Эрнандо, — и принес клятву, что буду заботиться о ее безопасности. Как, по-твоему, я смогу выполнить эту клятву, будучи безоружным?

После долгих уговоров начальник стражи вынужден был отправиться во дворец Змея, где пропал на несколько часов. Кортес с толком использовал эту задержку, послав четырех верховых на разведку вдоль городских стен.

В конце концов им разрешили войти в город с оружием. Начальник стражи, сделав каменное лицо, сообщил Кортесу, что Змей в Драгоценных Перьях не хочет вставать между благородным человеком и его словом, но просит наемников вести себя в городе миролюбиво и не применять оружие кроме как в случае крайней необходимости. По-видимому, он посчитал, что отряд слишком немногочислен, чтобы представлять собой реальную угрозу. Кортес вежливо поблагодарил, но в душе решил, что таинственный мятежник — человек неумный.

Несмотря на явную перенаселенность города, им удалось разместиться в большом двухэтажном доме, прилегавшем к бывшему храму бога воды Тлалока. После воцарения Кецалькоатля жрецов Тлалока прогнали, а его идолов сбросили на землю и разбили. Сам храм и все его пристройки были объявлены «местом, нуждающимся в очищении», поэтому желающих поселиться там оказалось немного. Солдаты Кортеса выгнали из дома две семьи каких-то полудиких меднокожих, после чего весь храмовый комплекс оказался в полном распоряжении наемников.

Кортес с каждым днем чувствовал себя все лучше, хотя приступы головокружения еще преследовали его. Свое выздоровление он связывал с исчезновением Балам-Акаба, и только Ясмин продолжала настаивать, что именно отвары и заклинания колдуна подняли его на ноги. С карликом они распрощались еще за день до прихода в Семпоалу. Убедившись, что отговорить принцессу от опасной идеи магического поединка невозможно, Эрнандо настоял на том, чтобы колдун пробирался в город самостоятельно. Выслушав его решение, горбун скорчил мерзкую гримасу и заявил, что он-то легко попадет куда угодно, а вот что станут делать христиане, если их не пустят в Семпоалу, непонятно. Не то чтобы он очень беспокоился за христиан, но вот судьба скрижалей, которые по-прежнему хранятся у юной госпожи, его очень волнует.

— Можешь не беспокоиться, — успокоил его Кортес. — Мы попадем в город. А уж там-то ты сможешь нас отыскать. Только сделаешь это тихо и незаметно, чтобы никто даже не заподозрил, что такая образина имеет какое-то отношение к вольным мечам…

В языке науатль не так много обидных слов, но он постарался выбрать самое красочное. Колдун посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, повернулся и ушел. Эрнандо втайне надеялся, что больше никогда не увидит это мерзкое существо, но на закате пятого дня Балам-Акаб появился вновь.

— Вы нашли себе хороший дом, — произнес он со странной интонацией, разглядывая полустертые изображения демонов на стенах. — Я чую запах подземной воды. Чую дыхание Тепейолотля. Мне нужно как следует подготовиться к поединку, а здесь для этого славное место!

— Ты тут не останешься, — ответил ему Кортес. Огонек небольшого глиняного светильника бросал на покрытое бородавками лицо горбуна желтоватые блики, делая его похожим на мертвеца. Кастилец чувствовал почти физическое отвращение к этому уродцу. — Говори, что хочешь сказать, и убирайся к дьяволу!

Балам-Акаб ухмыльнулся, показав черные подпиленные зубы.

— Мне нужно побеседовать с юной госпожой. С тобой, большой белый человек, мне говорить не о чем.

Ясмин явилась немедленно, будто только и ждала появления карлика. Она пришла в сопровождении евнухов — Тубал, по-видимому, еще не вернулся из очередной своей вылазки в город.

— Я попрошу тебя, амир, переводить нашу беседу, — голос принцессы прозвучал непривычно серьезно. — Не нужно, чтобы на ней присутствовали посторонние.

Первым побуждением Кортеса было отказаться от такой сомнительной чести, но, заметив, как скривился явно недовольный просьбой принцессы колдун, он молча кивнул и уселся в кресло между принцессой и Балам-Акабом. Ахмет и Ибрагим, повинуясь знаку Ясмин, отступили во тьму, повисшую за резной каменной притолокой.

— Я нашел ход во дворец Змея, — сообщил карлик, почесывая бородавку на носу. — Попасть туда несложно… но до самого Змея мне не добраться.

— Почему? — требовательно спросила Ясмин. — Его так хорошо охраняют?

Балам-Акаб захихикал.

— Охрана у него есть, любопытная госпожа. Не такая грозная, как у тебя в озерном дворце, но достаточная для того, чтобы оторвать бедному карлику голову. Однако дело не в воинах с дубинками, хотя они и расставлены весьма ловко. Змей окружил себя колдовской защитой, и она не дает моему нагуалю подобраться к нему. Поэтому наш первый план не сработает, умнейшая госпожа.

Кортесу очень не понравилось слово «наш», но он решил пока не вмешиваться в беседу и выслушать все до конца.

— Как ты собираешься вызвать его на поединок?

— У меня есть человечек во дворце. Не такой, что может подсыпать яду в питье, но для того, чтобы передать письмо, сгодится. А письмо уже готово, предусмотрительная госпожа…

Он порылся в складках своего бесформенного черного балахона и вытащил на свет свернутый в трубочку лист кактусовой бумаги. Протянул его принцессе, но та легким кивком головы указала на кастильца.

— Читай сам, — отрезал Кортес, плохо разбиравшийся в письменах меднокожих. Карлик развернул лист, испещренный странными значками, заменявшими мешикам буквы, и прочел нараспев:

— «Человеку, называющему себя богом Кецалькоатлем, брат его Тепейолотль, повелитель подземных источников, пишет. Ты мне кое-что задолжал, братец. Украл драгоценные кости владыки Миктлантекутли, унес их, как вор, под одеждой. Убил верного Ягуара владыки Тескатлипоки, могучего Камастле. Забрал из хранилищ Толлана перья кецаля и нефрит, увез их за море. Я, Тепейолотль, повелитель подземных источников, посылаю своего слугу, Балам-Акаба, Ягуара Ночи, чтобы он потребовал с тебя долг. Уплатить ты сможешь, принеся в жертву сорок юношей и сорок девушек Семпоалы. Если бросишь их сердца вниз с теокалли до того, как кончится месяц Шочитль, долг будет прощен. Если нет, Балам-Акаб станет убивать по одному юноше и по одной девушке за ночь, и так до тех пор, пока ты не образумишься, а начнет он прямо сегодня. Прощай, братец».

Горбун хихикнул.

— Здесь есть еще приписочка, мудрая госпожа. «Если хочешь, братец, можешь попытаться вызвать моего слугу Балам-Акаба на честный бой, но выиграть не надейся. Ягуар Ночи сильнее Камастле, а огненных змей ты лишился. Так что готовь ножи и кувшины для жертвенной крови».

— Ты думаешь, это подействует? — с сомнением спросила принцесса, когда Эрнандо закончил переводить.

— Сегодня ночью я убью прелестную пятнадцатилетнюю девочку, — оскалился карлик. — Ох, как горько будут плакать ее родители… А потом убью какого-нибудь мальчонку — разорву ему горло, располосую когтями, перекушу позвоночник. И его отец и мать придут к Кецалькоатлю и потребуют защиты. Нет, он мне не откажет, прекрасная госпожа. Он не может приносить людей в жертву — а значит, ухватится за единственную соломинку, которую подсунул ему старый Балам-Акаб. И тогда я убью его… если, конечно, щедрая госпожа отдаст мне оставшиеся ксиукоатль… — А ты не задумывался о том, что будет, если тебя поймают?

— Поймают — меня? — горбун казался ошеломленным. — Хорошо, недоверчивая госпожа, спроси у большого белого человека, который видел меня в ягуарьем обличье. Скажи ей, что ты почувствовал, впервые увидев меня? Не хочешь говорить? Тогда я скажу за тебя. Ты почувствовал страх, потому что подумал: такую громадину не остановят даже твои громовые жезлы. А теперь подумай, что ощутят глупые тотонаки, вооруженные дубинками и расхаживающие по улицам впятером, когда встретят на ночной улице чудовище. Они поймают меня! Ха! Да они разбегутся быстрее, чем я успею зарычать на них…

— Хорошо, — сказала, подумав, Ясмин. — Но скрижали я отдам тебе прямо перед поединком, и ни минутой раньше.

— Боишься, что я украду их и убегу? — ухмыльнулся карлик. — О, проницательная госпожа, тебе не понять, какое удовольствие получит старый Балам-Акаб, убив самого Кецалькоатля! На алтарях Теночтитлана каждый день вырывают сердце дюжине пленников — но разве убийство беспомощного человека это удовольствие? Настоящее наслаждение можно получить только от убийства бога… — Значит, ты веришь в то, что этот мятежник и есть бог Кецалькоатль? — резко спросила принцесса. Карлик ответил не сразу.

— Боги редко спускаются на землю, — медленно проговорил он наконец. — Но их нагуали часто принимают обличье человека. Похож ли я на грозного, величественного Тескатлипоку? Не нужно смеяться, госпожа. Я знаю, как выгляжу. Но, быть может, придет день, когда ты увидишь мое настоящее лицо, и оно будет лицом бога.

Кортес, которого этот разговор уже порядком утомил, не стал переводить последнюю фразу горбуна и повернулся к принцессе.

— Ваше Высочество, мне кажется, что мы зря рискуем, помогая этому сумасшедшему, — сказал он по-арабски. — Я полагаю, что скрижали он держит где-нибудь у себя в берлоге. Я могу приказать своим людям незаметно последовать за ним, и они принесут то, что вам нужно…

— Благодарю, амир, — печально улыбнулась Ясмин. — Пока ты болел, я дважды посылала самых лучших слуг шпионить за ним, желая узнать, где он прячет сокровища. За ним невозможно проследить. Он превращается в ягуара, или в тапира, или в змею и исчезает, не оставляя следов… Карлик, неуклюже перебирая короткими ножками, слез со своего кресла.

— Я передам письмо во дворец завтра утром. Дадим Змею два дня на раздумье. Два дня и четыре трупа — я думаю, этого хватит. А потом он должен вызвать меня на поединок.

Он насмешливо оглядел Кортеса и Ясмин и заторопился к двери.

— Вам понравится, — пообещал он уже с порога. — Уж я постараюсь… Когда Балам-Акаб ушел, Кортес поднялся и подошел к принцессе вплотную.

— Зачем тебе понадобилась вся эта затея с поединком, Ясмин? Только не нужно больше сказок о том, что ты хочешь собрать все семь скрижалей. Если бы ты действительно этого хотела, достаточно было приказать — мои парни живо бы выпотрошили старую обезьяну. Знаешь, какими разговорчивыми становятся люди, когда им поджаривают пятки на медленном огне?

— К сожалению, знаю, Эрнандо, — принцесса впервые назвала его по имени. — Я видела осаду Парийи… как пытали пленных норманнов. Надеюсь, ты простишь меня — мне не слишком хочется вспоминать об этом. К тому же ты, пожалуй, прав: пора тебе кое-что объяснить. Я действительно хочу покончить с Кецалькоатлем.

— И это с самого начала было целью нашего путешествия, — утвердительно произнес Кортес.

Он возвышался над хрупкой Ясмин, словно сказочный великан: казалось, стоит ему положить свои огромные руки ей на плечи, и кости принцессы жалобно хрустнут.

— Да, с самого начала. Мой дядя Омар ал-Хазри задумал это еще до своей болезни. Он рассчитывал, что Балам-Акаб двинется следом за нами в Лубаантун.

— Зачем же было делать такой крюк, если скрижали все равно находились у колдуна?

— Ну, этого же никто не знал наверняка… К тому же в Теночтитлане на каждом углу шпионы тлатоани. Нам могли помешать.

Кортес поморщился, словно откусив от червивого яблока.

— К чему Монтекусоме мешать тем, кто собирается избавиться от его злейшего врага?

— Поговори об этом с дядей, — посоветовала Ясмин. — Мне он сказал, что при дворе тлатоани есть люди, которым по душе возвращение Кецалькоатля. Короче говоря, нашей задачей было выманить Балам-Акаба из столицы и посулить ему оставшиеся скрижали в обмен на обещание убить Змея в Драгоценных Перьях.

«Теперь ты, кажется, говоришь правду, принцесса, — подумал Эрнандо. — Не всю и не до конца, но правду».

— А ты действительно собираешься вернуть ему все скрижали после поединка?

Принцесса рассмеялась.

— Ну, нет! Они принадлежат Его Величеству халифу. Если карлик победит, я попрошу тебя забрать у него сокровища.

— Вряд ли он безропотно отдаст их, принцесса, — заметил Кортес.

— Тогда тебе придется убить его.

— А если он проиграет?

— Тогда нам придется объяснить Кецалькоатлю, что изумруды принадлежат нам, а горбун только украл их из этого дома.

— И ты считаешь, что он спокойно отдаст нам такое грозное оружие?

Принцесса запрокинула голову и посмотрела прямо в глаза Кортесу.

— Есть еще одна вещь, которую я должна тебе сказать. Если проклятому горбуну не удастся покончить с Кецалькоатлем, мы должны захватить мятежника в плен.

— В плен? — переспросил Эрнандо вежливо. — В городе сто тысяч человек. Все они поклоняются Кецалькоатлю, многие — фанатично. Да нас на куски разорвут, если только мы до него пальцем дотронемся!

— Мы не должны дотрагиваться до него пальцами, — принцесса оставалась необычайно серьезной. — Мы должны, действуя быстро и четко, захватить его в заложники. Хорошо бы схватить кого-нибудь из его близких или родственников…

Кортес отступил на несколько шагов и окинул принцессу новым, изучающим взглядом.

— Предположим, нам это удалось. Что мы станем делать дальше?

— Прорываться к Теночтитлану, амир. Если мы будем хорошенько его стеречь, нам почти ничто не угрожает. У вас есть карта аль-Ануака?

Эрнандо молча кивнул. Подошел к походному сундучку, раскрыл его и вытащил на свет сложенный вчетверо листок плотной бумаги.

— Вот границы земли тотонаков, — пальчик принцессы быстро скользил по разноцветным контурам карты. — А вот горный город Шикочималько. Он платит дань Тройственному союзу, а во главе его стоит вельможа, лично преданный тлатоани… Кортес склонился над картой. Откровенно говоря, он хорошо изучил ее еще раньше, просто по выработанной годами привычке. До границы с горными отоми от стен Семпоалы было дня четыре пути.

— Ясмин, вы способны ехать на лошади двое суток подряд, не слезая с седла ни при какой надобности?

— Я на многое способна, — ответила принцесса таким тоном, что Эрнандо счел за лучшее поверить ей. — Не беспокойтесь обо мне. Ваше дело — захватить мятежника и вывезти его из города. Надеюсь, однако, что до этого не дойдет. Балам-Акаб — очень опасный человек.

Усилием воли Кортес стряхнул с себя странное оцепенение, мешавшее ему трезво оценить слова Ясмин.

— Я не могу рисковать вами, принцесса, — произнес он через силу. — Ваш дядя нанял меня не для того, чтобы я подвергал вас опасности.

— Я же объяснила, — в голосе Ясмин явственно звучало нетерпение. — Все происходит в полном соответствии с замыслом моего дяди.

Эрнандо посмотрел на нее тяжелым, почти неприязненным взглядом.

— Вы хотите уверить меня, что ал-Хазри смеет использовать дочь самого халифа, как фигуру на шахматной доске?

Принцесса гордо вздернула носик.

— С согласия моего отца, разумеется. Не говоря уже о том, что меня тоже спросили.

Повисло молчание. Ясмин, легко поднявшись с кресла, подошла к Кортесу и прижалась лицом к его груди.

— Вы же не бросите меня одну, мой рыцарь.

Кортес почувствовал, что ему становится тяжело дышать. Он сомкнул свои ладони на неправдоподобно тонкой талии принцессы, изо всех сил борясь с искушением стиснуть ее, как шею гремучей змеи.

— Я обдумываю другой вариант, — сказал он хрипло. — Увезти вас из Семпоалы силой, пока вы не натворили еще больших глупостей.

Она резко отстранилась. Хорошенькое лицо исказила гримаска презрения.

— Подумать только, бесстрашный Кортес боится! Что ж, кабальеро, если вы так поступите, я всегда буду думать о вас как о трусе и лицемере. Вы, конечно же, станете уверять меня, будто боитесь не за свою жизнь, а за мою. Только не говорите ничего, пока я окончательно не разочаровалась в отважном Кортесе.

— Только одно, принцесса, только одно… Простите, но я не могу доверять вам. Вы уже не раз обманывали меня — отчего же я должен верить в то, что ваш дядя разрешил дочери халифа… — он запнулся, подыскивая слова, — садиться голой задницей на растревоженный муравейник?

Несколько мгновений Ясмин не дыша смотрела на него. Потом в миндалевидных глазах принцессы блеснули озорные огоньки, и она весело расхохоталась.

— Поразительно, амир! Со мной так еще никто не разговаривал! Значит, вы мне не верите?

На этот раз кастилец счел за лучшее промолчать. Принцесса отступила на шаг назад и звонко щелкнула пальцами. В темном проеме двери немедленно возникло широкое круглое лицо Ибрагима.

— Принеси зеленый ларец, — скомандовала Ясмин.

В ларце оказался перевязанный красным шелковым шнурком свиток, скрепленный восковой печатью. Принцесса протянула его Эрнандо, и тот, подцепив ногтем коричневый кругляш, развязал шнурок.

«Капитану христианских наемников, амиру Эрнандо Кортесу, — изящной арабской вязью было выведено на пергаменте. — Приказываю вам исполнять все распоряжения нашей возлюбленной племянницы, благословенной дочери Халифа Кордовского, госпожи Ясмин, пусть даже они покажутся вам опасными и неблагоразумными. В случае невыполнения этих распоряжений контракт с отрядом вольных мечей, подчиняющимся вам, капитан Кортес, немедленно разрывается, а деньги, полученные вами в счет аванса, возвращаются моему казначею ал-Рассабу. Написано и запечатано в мечети аль-Азхар в городе Теночтитлане, 12-го дня месяца джумада-первая, рукою эмира Омара ал-Хаз-ри, дяди и опекуна благословенной дочери халифа».

Кортес дважды перечитал текст и только потом обратил внимание на маленький оттиск красной печати, стоявший немного ниже витиеватой подписи ал-Хазри. Когда-то ему уже доводилось видеть подобную печать — очень, очень давно, в ал-Андалус.

— Печать Михны? — спросил он, не отрывая взгляда от пергамента. Там извивались два языка пламени, оплетавшие то ли корявый ствол дерева, то ли скрюченного в смертельной муке человека. — Ваш дядя… — Омар ал-Хазри — Палач Зиндиков [7], — невозмутимо подтвердила Ясмин. — Это не тот человек, с которым стоит ссориться… Кортес еще раз взглянул на печать и, стараясь не показать охватившего его бешенства, короткими сильными движениями свернул пергамент.

— Хорошо, — сказал он ровным голосом. — Я подготовлю все необходимое. Завтра с утра я соберу своих лейтенантов, и мы обсудим план действий.

Принцесса протянула руку и нежно погладила его по щеке. Выглядела она при этом очень довольной.

— Только не затягивайте, амир, — прошептала она. — Поединок может быть назначен в любую минуту… — Завтра утром, — повторил Эрнандо. — Утром мои люди соображают лучше.

Но на следующее утро его призвал к себе сам Кецалькоатль.

Посланцы Змея выглядели внушительно. Их было четверо, и каждый нес на себе не меньше десяти фунтов золота — в виде ожерелий, браслетов, колец и просто золотых пластин, нашитых на хлопковые панцири. Великолепные перья кецаля, раскачивавшиеся при ходьбе, украшали высокие позолоченные шлемы. Оружия Кортес не заметил, но решил, что под панцирями могут быть спрятаны ножи.

— Змей в Драгоценных Перьях просит тебя явиться к нему во дворец для беседы, — произнес один из посланцев на высоком науатль. — Он желает, чтобы ты прибыл немедленно.

— Передайте Змею, что я должен подобающим образом одеться, — ответил Эрнандо. То, что разговор шел на науатль, показалось ему добрым знаком — птичья болтовня тотонаков безмерно раздражала кастильца. — Вы можете вернуться во дворец — я найду дорогу сам.

Роскошные перья, зеленые с синим, медленно качнулись из стороны в сторону.

— Нет, господин, — вежливо, но твердо проговорил посланец. — Змей в Драгоценных Перьях не обращает внимания на одежды. Вот его слова: приведите ко мне моего брата, господина белых людей. Приведите его немедля. Пойдем, господин.

— Ждите здесь, — бросил Кортес, несколько обескураженный тем, что мятежник назвал его «братом». — Я не задержу вас надолго.

После некоторых колебаний Эрнандо решил не надевать полный доспех и ограничился лишь тонкой кольчугой, надетой под рубаху. Натянул ветхий, но нарядный камзол и высокие сапоги, в которых удобно было прятать стилеты. На поясе у него, как и всегда, висел меч, но кто знает, какие порядки завел у себя во дворце Кецалькоатль.

— Вы выбрали себе плохое место для жилья, господин, — с непроницаемым лицом произнес один из посланцев, когда они отошли на некоторое расстояние от храма. — Змей в Драгоценных Перьях не успел его очистить. Здесь приносили жертвы богу подземных вод, Тепейолотлю.

— Нам не предложили ничего лучше, — ответил Кортес. — Кроме того, боги меднокожих не способны причинить вред христианам. Нас защищает Святой Крест.

— Змей в Драгоценных Перьях говорил нам об этом, — неожиданно согласился посланец. — Вы, верно, очень храбрые люди, раз не боитесь ночевать там, где находится дверь в царство Тепейолотля.

Дворец Кецалькоатля, стоявший на невысокой платформе, казался выкованным из чистого серебра. Кортес, разумеется, знал, что на солнце блестит вовсе не серебро, а штукатурка, но чистое и яркое сияние завораживало, и он невольно замедлил шаг.

— Это воистину святое место, — одобрительно заметил по-своему истолковавший его замешательство посланец. — Всего месяц назад пришел к нам Кецалькоатль, но Семпоала стала совсем другой. Исчезло зло, которое принесли с собою мешики. И скоро так будет повсюду, даже в страшном Теночтитлане. Змей в Драгоценных Перьях дойдет до старого Толлана, где когда-то был обманут Тескатлипокой, и тогда завершится эпоха Пятого Солнца.

— Ваши мудрецы говорят, что мир погибнет, — усмехнулся Кортес. — Почему же ты так радуешься этому?

— Погибнет не мир, — убежденно ответил меднокожий. — Погибнет все зло этого мира, сгорев в очистительном огне. А лотом взойдет Шестое Солнце, и под ним зла уже не будет. Так учит Кецалькоатль.

Они поднялись по высеченным в склоне платформы ступеням и оказались перед украшенными затейливой росписью каменными дверями. По обе стороны от двери стояли массивные стражники с длинными, украшенными перьями копьями. Меднокожий махнул перед ними золотым многогранником на витом желтом шнуре, и стражники посторонились, открывая проход.

Внутри дворец представлял собой лабиринт небольших зальчиков, узких галерей и комнатенок, пропахших ароматическими смолами. Посланец уверенно вел Кортеса по извивающемуся, словно змея, коридору, спускался куда-то в подвальный этаж и вновь поднимался по крутым лестницам, ступени которых горбом выдавались посредине. Кастилец заметил, что в полутемных нишах, скрытых порой тяжелой, похожей на парчу тканью, прятались воины.

«Похоже на берлогу ал-Хазри, — сказал он себе. — Кто бы мог подумать — языческий мятежник и глава грозной Михны устраиваются почти одинаково».

Выяснилось, однако, что он поторопился с выводом, потому что как раз в этот момент они прошли здание насквозь и оказались во внутреннем саду дворца. Здесь было жарко и влажно, голова сразу же пошла кругом от ароматов тропических цветов. Они миновали несколько раскидистых кустов, потревожили большую разноцветную птицу с тяжелым и плоским хвостом и наконец остановились на берегу маленького, мелкого и сверкающего в солнечных лучах ручейка.

— Здесь я оставлю тебя, — торжественно сообщил меднокожий. — Тебе оказана великая честь: в этом саду Змей в Драгоценных Перьях предается раздумьям и беседует с самыми близкими советниками.

Он повернулся и, величественно покачав плюмажем, скрылся в зарослях. Кортес огляделся. Поблизости никого не было видно — переливчато журчал ручей, щебетали голосистые птахи, затихали вдали шаги меднокожего посланца. Внезапно неприятный холодок пробежал у него по позвоночнику — кастильцу показалось, что кто-то, скрывающийся среди буйной растительности, наблюдает за ним. Он чувствовал чей-то взгляд — не враждебный, абсолютно бесстрастный, но таящий в себе необъяснимую угрозу. От этого взгляда жгло кожу.

— Приветствую тебя, Малинче, — произнес звучный голос у него за спиной. — Приветствую и благодарю за то, что ты откликнулся на мой зов…

Эрнандо обернулся, стараясь не выдать своего замешательства. Неслышно подобраться к нему не смог бы даже лучший охотник из числа меднокожих, а тот, кто стоял сейчас на другом берегу ручья, совсем не походил на охотника. Это был высокий, немного сутулый человек в длинном белом одеянии, украшенном золотыми и нефритовыми пластинками. Лицо его скрывала выкованная из серебра маска с черными отверстиями зрачков. Окладистая белая борода, приподнимавшая нижний край маски, была перевита золотыми нитями.

— Приветствую и тебя, великий Кецалькоатль, — Кортес вежливо склонил голову. — Твои посланцы передали мне, что ты хотел говорить со мной. Я полностью в твоем распоряжении.

— Малинче, — несмотря на металлические нотки, голос из-под маски звучал на удивление доброжелательно, — правду ли говорят, что ты и твои люди поклоняетесь не Аллаху, а какому-то другому богу?

На этот раз Кортес не смог скрыть своего удивления.

— Да, великий Кецалькоатль. Мы — христиане, и наш Бог не тот, что бог мусульман. Но могу ли я узнать, откуда тебе это известно?..

— Мне многое ведомо, друг мой Малинче. Скажи мне, приемлет ли твой Бог жертвенную кровь и плоть?

— Только язычники приносят в дар своим идолам настоящую кровь, — покачал головой Кортес. — Наш Бог велел нам причащаться вином и хлебом.

— Почему же вы спокойно смотрите на кровавые реки, что льются с теокалли Теночтитлана? — в голосе Змея появились укоризненные нотки. — Или вашему Богу нет дела до страданий народа аль-Ануака? Кортес неожиданно разозлился. В конце концов, кто дал право этому скрывающемуся под маской мятежнику судить о делах христиан?

— Раз тебе многое ведомо, о Кецалькоатль, ты должен был слышать о договоре, заключенном двести лет назад между мусульманами и христианскими рыцарями… Он произнес это почти с издевкой, уверенный, что Змей никогда не слышал о таком договоре. Но Кецалькоатль неожиданно наклонил голову и процитировал своим звучным голосом:

— «И ни один рыцарь, принадлежащий к христианским орденам, да не вступит на Закатные Земли, безраздельно принадлежащие потомкам Пророка. Взамен же христианским орденам предоставляется право управлять замками и владениями в прибрежных землях Лузитании и Фиранджи. Однако, если рыцари христианских орденов нарушат этот договор, их замки и владения перейдут под власть халифов Кордовы и Парийи».

«Откуда он знает?» — растерянно подумал Эрнандо, и только тут понял, что Змей произнес это по-арабски.

— Как же ты оказался здесь, Малинче? — спросил Кецалькоатль, вновь переходя на науатль. — Или запрет касается не всех христиан?

— Только тех, кто не признает власти халифов. Христиане страны, из которой я родом, считаются подданными Халифа Кордовского. Сто лет назад, во время большой войны в Аллеманией — это тоже христианская страна, — мы сражались на стороне мусульман. Поэтому христианам ал-Андалуса разрешено плавать в Закатные Земли, а рыцарям орденов — нет. Ордена — они немного похожи на вольные города аль-Ануака, такие, как Тласкала. Живут в мире с халифом, но подчиняются своим магистрам и папе.

Глаза серебряной маски смотрели на него ничего не выражающим взглядом.

— А что ты можешь сказать о людях Севера?

— Про норманнов? Они договор не подписывали, но среди магистров орденов есть родственники их вождей, поэтому норманны не плавают в Закатные Земли, а основывают свои поселения севернее, на побережье Винланда и на Великих равнинах. Но почему тебя все это интересует?

Змей не ответил. Кортес тряхнул головой, пытаясь привести в порядок разбегающиеся мысли.

— Ты ведь не с Закатных Земель родом, о Кецалькоатль? — медленно проговорил он, всматриваясь в неподвижную, сверкающую на солнце маску. — Ты носишь бороду, говоришь по-арабски, знаешь старинные кодексы… Скажи, кто ты?

Кастилец сделал шаг вперед, и высокая белая фигура на другом берегу ручья тут же предупреждающе вскинула тонкую руку.

— Я Змей в Драгоценных Перьях, Кецалькоатль Топильцин, Пророк истинного Бога. Здешние жители хотят видеть во мне божество — я не разубеждаю их. Зачем, если так проще добиться своей цели? Я хочу покончить с торжеством жадных до крови демонов аль-Ануака. Но тебя, Малинче, я не стану обманывать. Я всего лишь человек, такой же, каким был мой великий предок, первый Кецалькоатль, владыка Толлана. И, как первый Кецалькоатль, я нуждаюсь в верных помощниках. Я позвал тебя, чтобы спросить, желаешь ли ты служить мне.

— Ты собираешься идти войной на Теночтитлан?

Серебряная маска качнулась из стороны в сторону.

— Нет, Малинче. Я не хочу ни с кем воевать. Но Монтекусома сам рвется в битву. Как только восстание миштеков будет подавлено, он пошлет на Семпоалу войска. Боюсь, что кровопролития не избежать.

— И ты полагаешь, что мой отряд спасет тебя от ацтекских орд? — Кортес невесело усмехнулся. — Ты затеял безнадежное дело, Кецалькоатль. Будь у меня даже тысяча кастильских воинов, я не взялся бы воевать с Монтекусомой.

— А я слышал: христиане отважны, как дикие львы, — заметил Змей.

— Отвага и глупость — разные вещи. К тому же ты забываешь о гвардии эмира, что подыхает сейчас от безделья на Драконьих островах. Если она высадится на берегу Лазурного моря и ударит в тыл твоим войскам, тебя не спасут даже все вольные мечи Закатных Земель…

Некоторое время человек в белых одеждах молча рассматривал Эрнандо, склонив голову набок.

— Ты мог бы помочь зажечь свет истинной веры в сердцах жителей аль-Ануака, — негромко произнес он наконец. — Ты в силах разогнать тьму, в которой они живут. Подумай об этом, Малинче… Кортес хрустнул пальцами.

— Ты же не христианский священник, Кецалькоатль. С чего ты взял, что вера, которую ты несешь людям этой земли, и есть истинная вера?

— Названий может быть много, сущность всегда одна, — голос Кецалькоатля прозвучал грустно и устало. — По сравнению с кровавой тьмой, что клубится в сердце аль-Ануака, различия между верой христиан и учением Топильцина несущественны. Я не удивляюсь, почему мирятся с жестокими культами демонов арабы — их прежде всего интересует торговля, а все, что происходит за пределами торговых кварталов, их не касается. Но почему так спокойно воспринимаете этот ужас вы, христиане, я понять не могу… — Мы не хозяева здесь, Кецалькоатль, — нехотя ответил Кортес. — Мы всего лишь наемники, люди, которым не нашлось места на родине. Там, в ал-Андалус, христиане платят налог в казну халифа, и за это им разрешают исповедовать веру наших отцов. В Закатных Землях такого закона нет, но и здесь правила устанавливают мусульмане. Нас мало, о Кецалькоатль. Если бы за нами стояла мощь огромной империи, подобной Халифату, царство дьявола недолго продержалось бы в этих краях. Но мы раздроблены, и каждый из нас может надеяться только на свой меч.

Ему показалось, что серебряная маска понимающе кивнула.

— И все же я снова приглашаю тебя и твоих людей к себе на службу, Малинче. Мои силы пока не так велики, чтобы открыто противостоять мощи Теночтитлана, и каждый воин, выбравший путь света, очень ценен для меня. Что же касается платы, то она будет более чем щедрой.

Кортес помедлил с ответом, пытаясь найти вежливые слова для отказа, и в это мгновение из зарослей за спиной Кецалькоатля бесшумно появился меднокожий в неприметной серой одежде, с длинными черными волосами, собранными на затылке в подобие небольшого конского хвоста. Мельком взглянув на кастильца, он приблизил свое лицо к краю серебряной маски и зашептал что-то Змею на ухо. Кецалькоатль стоял неподвижно, и только длинные пальцы его сжимались и разжимались, будто он собирался нанести собеседнику удар кулаком, но никак не мог на это решиться.

— Это все, Маштла? — громко спросил он по-арабски, когда мужчина прекратил шептать и отступил на шаг. Тот, кого он назвал Маштлой, неприязненно покосился на Кортеса и молча кивнул. — Послание у тебя?

Голос его дрогнул, и Эрнандо внезапно понял, о каком письме идет речь. Он совсем не удивился, когда Маштла протянул Кецалькоатлю свернутый в трубочку лист кактусовой бумаги. Змей развернул свиток и поднес к глазницам своей маски.

— И что же, исполнил он свою угрозу? — спросил он странно невыразительным голосом.

Маштла повернул голову и пристально поглядел на Кортеса.

— Это Малинче, командир отряда вольных мечей-христиан, — пояснил Змей. — Ты можешь не смущаться его. Перед твоим приходом я уговаривал его перейти к нам на службу.

— Надеюсь, он согласился, мой повелитель? — с холодным сарказмом спросил Маштла.

Кецалькоатль не ответил. Человек в сером бросил на кастильца еще один недобрый взгляд и извлек из складок одежды какую-то разноцветную ленту.

— Вот, господин, — сказал он, подавая ленту Змею. — Этой лентой письмо было привязано к телу девушки, обнаруженной сегодня утром на ступенях твоего храма. Девушку задрал огромный ягуар. В городе ходят слухи о гибели еще двоих детей.

«Да, старый бородавочник времени зря не теряет», — подумал Кортес.

— Смотри, Малинче, — Змей помахал в воздухе хорошо известным кастильцу свитком. — Слуги Тескатлипоки никак не могут угомониться. Один из них вызывает меня на поединок, обещая в случае отказа убивать каждую ночь по юноше и девушке из числа жителей Семпоалы. И первая жертва уже принесена… Да, я действительно нуждаюсь в помощи, Малинче! Подумай о моей просьбе, прошу тебя! Я не тороплю, но знай, что поддержка твоих клинков была бы весьма полезной для меня и моего дела.

— Я непременно обдумаю ваше предложение, — Кортес вежливо поклонился Кецалькоатлю, проигнорировав злобно глядевшего на него Маштлу. — А сейчас покорнейше прошу меня простить, я должен вернуться в лагерь… Он ожидал, что Змей кликнет слуг, чтобы те проводили его к выходу, но Кецалькоатль лишь рассеяно кивнул в ответ. Кортес пожал плечами и повернулся, чтобы уйти.

— Я приму вызов, — произнес за его спиной Змей в Драгоценных Перьях. — Пусть об этом объявят сегодня на площадях. Какими бы ни были его намерения, я принимаю вызов.

И тогда Кецалькоатль отправился в Миктлан,
Он приблизился к Миктлантекутли и Миктлансиуатль
И сказал им:
«Я пришел. Ты хранишь драгоценные кости,
Я пришел, чтобы взять их!»
И сказал Миктлантекутли своим подданным: «О боги,
Он поистине уносит драгоценные кости!
Отправьтесь и выройте ему глубокую яму».
И они пошли и сделали яму.
И Кецалькоатль упал в яму,
Он ушибся о землю,
Он упал, как падает мертвый.
А с ним упали и рассыпались драгоценные кости…
Скоро Кецалькоатль очнулся,
Он оплакал происшедшее
И сказал своему нагуалю:
«Двойник мой, что теперь я буду делать?»
А тот ответил: «Что будет?
Могло бы быть лучше, но пусть будет, как есть!»
«Путешествие в Миктлан».


Колдун и Пророк

Семпоала, год 2-й

Тростник, день 14-й Оселотль

— Не оставляй меня одну, Эрнандо, — шепотом попросила принцесса. — Мне тревожно без тебя. Пожалуйста, останься.

Кортес приподнялся на локте, прикрыв обнажившуюся грудь девушки тонким шелковым покрывалом. Из-за неплотно задернутых штор падал на каменный пол тонкий, словно лезвие стилета, золотой солнечный луч.

— Я должен проверить, готовы ли солдаты, — сказал он мягко. — Ты затеяла слишком опасную игру, Ясмин, а я по-прежнему за тебя отвечаю. Но пока не наступил полдень, тебе бояться нечего.

Вчера глашатаи Кецалькоатля объявили о том, что слуга демона Тескатлипоки, называющий себя Балам-Акабом, будет удостоен чести божественного поединка в час, когда солнце коснется верхушки неба. Тубал, без конца крутившийся на рынках и в других людных местах, сообщил, что на это зрелище соберется поглазеть большая часть свободных жителей Семпоалы. На этом предположении Кортес и выстроил свой план. Вчера он до трех часов ночи сидел у себя в комнате, расставляя на столе глиняные шарики и базальтовые фигурки, в очередной раз проигрывая про себя все возможные варианты. Сидел бы и дольше, но в три часа в его дверь тихо поскреблись…

Как Ясмин удалось улизнуть от евнухов, он не спросил. Приходила же она к нему, больному, на привалах по пути из Лубаантуна в Семпоалу, вытирала мокрый от лихорадки лоб, давала укрепляющее силы питье, меняла ему постель, словно простая служанка… Пребывая между бредом и явью, он чувствовал, как нежны ее руки, как ласковы прикосновения, видел, как влажно поблескивают полуоткрытые губы, похожие на две крупные спелые вишни. Уже потом он сообразил, что, ухаживая за ним, Ясмин снимала скрывавший ее лицо платок-хиджаб. А тогда он лишь ненадолго выныривал из тягостного, вязкого полусна, и ее лицо, светившееся во тьме, казалось ему прекрасным ангельским ликом. Иногда ему чудилось, что это Марина — верная подруга еще со времен похода на Мичоакан, мать его сыновей, терпеливо ожидавшая его возвращения из дальних опасных странствий. Но потом лихорадка отступала, и Кортес снова узнавал принцессу. По мере того как он выздоравливал, она становилась все более осторожной, избегая подолгу задерживать свою руку у него на лбу, но Эрнандо по-прежнему чувствовал ее ласку и нежность. Наконец настал день, когда вместо Ясмин в его палатку пришла одна из ее служанок, но к этому времени Кортес уже окончательно уверился в том, что принцесса испытывает к нему чувства более глубокие, чем обычная благодарность.

Поэтому он не слишком удивился, увидев ее на пороге своей комнаты. Не удивился и позже, когда полные, сочные губы Ясмин прижались к его рту, а пальцы ловко расстегнули его рубашку и, словно проворные мыши, забегали по груди и животу, гладя, лаская и щекоча одновременно. Зато потом не удивляться стало просто невозможно — такой искусной и страстной оказалась принцесса. Не иначе годы, проведенные в веселой и развратной Парийе, не прошли даром для любимой дочери халифа и племянницы великого инквизитора.

— Как ты объяснишь свое отсутствие? — спросил он, чтобы отвлечь Ясмин от тревожных мыслей. — Ахмед с Ибрагимом наверняка заметили, что тебя не было в комнате…

Принцесса сморщила хорошенький носик.

— Я войду в свою комнату тем же путем, которым и вышла из нее, — фыркнула она. — Эти жирные олухи даже почесаться не соизволили, когда я прошмыгнула мимо них.

— В таком случае я должен сменить твою охрану. Эта никуда не годится.

Ясмин загадочно улыбнулась.

— Мне показали одну потайную дверцу, а за ней была лесенка. И эта лесенка привела меня почти к самой твоей спальне.

Кортес, натягивавший кольчужную рубашку, замер и некоторое время стоял, изучающе глядя на принцессу.

— Кто показал тебе эту дверцу, Ясмин?

Она замялась. Видно было, что ей очень хочется поделиться с Эрнандо этой тайной, но открыть карты принцесса не решалась. Кортес подошел вплотную, взял ее подбородок своими жесткими пальцами и, слегка приподняв, заглянул ей в глаза.

— Ваше Высочество, нам сейчас не до шуток…

— Карлик, — неохотно призналась она. — Балам-Акаб — он очень хорошо знает этот дом. Его предки были жрецами в храме Тлалока. Он говорит, что здесь глубоко под землей есть каналы, плывя по которым, можно попасть в царство бога черной воды, Тепейолотля.

— Где он? — перебил ее Кортес. Ему вспомнились слова горбуна: «Мне нужно как следует подготовиться к поединку, а здесь для этого славное место». — Ты разрешила ему остаться? Отвечай, Ясмин, если хочешь, чтобы твой чертов план сработал.

На этот раз в голосе принцессы прозвучал скрытый вызов.

— Да, Эрнандо, я позволила ему провести ночь в подвале, как он и просил. За это он показал мне тайный ход к твоей спальне. Или ты считаешь, что я напрасно пришла к тебе?

В это мгновение Кортесу захотелось ударить ее. Он помедлил, позволяя схлынуть первой волне гнева, и произнес, тщательно подбирая слова:

— Ты понимаешь, что будет с нами, если люди Кецалькоатля дознаются, кто давал приют убийце детей и врагу их повелителя? Все наши силы будут рассредоточены по площади, единственное наше преимущество — внезапность! Стоит Кецалькоатлю приказать убить нас до того, как мы атакуем сами, и отряда не станет!

— Он не прикажет, — спокойно ответила Ясмин. — Ты был у него вчера, ты разговаривал с ним. Он не тот, от кого можно ожидать удара в спину.

— Удара в спину можно ожидать от каждого. — Кортес надел перевязь с мечом и проверил, легко ли выскальзывает клинок из ножен. — Именно поэтому я всегда стараюсь встать так, чтобы за спиной у меня была каменная стена.

Площадь, ограниченная с запада колоннадой бывшего храма Уицлопочтли, а с востока упиравшаяся в ступени полукруглого древнего святилища Кецалькоатля, могла вместить семь-восемь тысяч человек, плотно прижавшихся друг к другу. Это означало, что прийти поглазеть на поединок сможет каждый пятый житель Семпоалы; остальные будут вынуждены тесниться в проходах, ведущих на площадь, или забираться на крыши ближайших домов. Сообразно этому Кортес и расставил своих людей: аркебузиры заняли позиции на северной стороне, на первых этажах двухэтажных приземистых зданий, служивших некогда казармами ацтекского гарнизона и не слишком привлекательных для зевак. Шестеро кавалеристов получили приказ ждать сигнала за пределами площади, в начале широкой и вымощенной диким камнем храмовой аллеи. Остальные бойцы, облаченные в стальные доспехи и вооруженные мечами, окружали единственных конных на всей площади — самого Кортеса и принцессу Ясмин. По настоянию Эрнандо, принцесса надела легкий доспех — скорее красивый, чем надежный — и даже согласилась взять с собой шлем. Правда, шлем так и не надела — небрежно придерживала локтем, демонстрируя Кортесу, как развеваются на ветру ее роскошные черные волосы. Меднокожие, толпившиеся за пределами стального круга, поглядывали на Ясмин с восхищением и опаской. Рядом с великолепной белой кобылой принцессы зловещей черной статуей замер Тубал.

Эрнандо предполагал, что гвардейцы Кецалькоатля попробуют воспрепятствовать проникновению на площадь такого количества хорошо вооруженных людей, но ничего подобного не случилось. Кто-то из украшенных роскошными плюмажами офицеров недовольно покосился на закованных в металл наемников, но этим все и ограничилось. По-видимому, весть о вчерашнем разговоре Змея с предводителем кастильцев разнеслась по городу быстро.

Сидя в седле, Кортес переводил взгляд с платформы храма Кецалькоатля на угрюмые фасады казарм, за которыми ждали своего часа аркебузиры. На ступенях широкой лестницы, ведущей к похожей на улитку круглой башне храма, расположилась свита Змея — телохранители, писцы, танцовщицы и слуги с огромными опахалами из перьев. Ни самого Кецалькоатля, ни его загадочного помощника Джафара Кортес не увидел.

Внезапно в толпе поднялся глухой ропот. Он нарастал, как океанская волна, накатывающая на берег. Люди на площади поворачивали головы, пытаясь увидеть, что происходит там, где стена жреческой школы смыкается с высокой колоннадой храма Уицлопочтли. Гул катился именно оттуда — меднокожие вжимались в стены, пытаясь освободить проход для маленькой скрюченной фигурки в черном бесформенном одеянии, вышедшей из тени колоннады. Перед ковылявшим к ступеням карликом толпа распадалась надвое, словно человек, разрубленный кривой арабской саблей от ключицы до пояса. Не дрогнули только кастильцы, охранявшие Кортеса и Ясмин, но и на них как будто плеснуло холодом. Балам-Акаб не спешил. Он шел, приволакивая левую ногу, временами бросая косые взгляды на уступавших ему дорогу меднокожих и задевая их круглой тростниковой корзиной — в таких женщины носят индюшат. Он и нес ее, как женщина, уперев днищем в бедро и придерживая крышку рукой. Миновав ощетинившихся мечами наемников, Балам-Акаб остановился у подножия лестницы, ведущей на террасу храма Кецалькоатля.

— Я пришел в срок, — ни к кому не обращаясь, объявил он. — Солнце коснулось верхушки неба, и я здесь. Но где же мой драгоценный братец, где Топильцин? Кажется, он опаздывает. Ну что ж, начнем трапезу без него… В недоброй тишине, повисшей над площадью, он откинул крышку корзины и вытащил оттуда за волосы чью-то вымазанную в крови голову. Раскрутил, как пращу, и швырнул на заполненную празднично одетыми придворными террасу.

— Этот мальчишка сейчас рассказывает Тескатлипоке о вашем вероотступничестве, семпоальцы! — крикнул карлик неожиданно сильным и звучным голосом. — Уже месяц вы не проливаете жертвенной крови, не жжете кости во славу Дымящегося Зеркала! Вы поверили обманщику, вы поклоняетесь самозванцу, который боится даже взглянуть на Балам-Акаба, Ягуара Ночи!

За спиной Кортеса вскрикнула женщина. Эрнандо повернул голову и увидел меднокожую толстуху в пестрой юбке, пробивавшуюся сквозь толпу.

— Мой сын! — вопила она, размахивая похожими на окорока руками. — Ты убил моего сына, грязный колдун! Я буду молить Кецалькоатля, чтобы он вырвал твое сердце.

Карлик расхохотался и ловко, по-паучьи вскидывая кривые ноги, забрался на несколько ступенек повыше.

— Моли, моли его, толстуха. Можешь даже пообещать ему свою девственность — он все равно ничем не способен тебе помочь. Моего братца тошнит при виде крови, где уж ему вырывать сердца! Но если ты очень попросишь, он споет тебе пару песенок…

Балам-Акаб вытащил что-то из складок одежды, прицелился и метко запустил в приближающуюся к лестнице женщину. Толстуха охнула, схватилась за лоб и тяжело осела на землю.

— Ваш Кецалькоатль не защитит вас, семпоальцы! — торжествующе прокричал горбун. — Он слишком слаб и труслив! Сила в руках у моего господина, Тескатлипоки!

— Ты чересчур громко кричишь, маленький человечек, — прозвучал над его головой странный металлический голос. — Смотри, как бы тебе не лопнуть от натуги.

Придворные, танцовщицы и телохранители расступились перед Змеем так же, как пятью минутами раньше толпа на площади расступалась перед Балам-Акабом. Но если на карлика смотрели с испугом и ненавистью, то во взглядах, обращенных к Кецалькоатлю, Кортес читал любовь и надежду. Лицо Змея по-прежнему скрывала серебряная маска, а в руках не было оружия.

— Ты все-таки пришел, братец! — насмешливо приветствовал его Балам-Акаб. — Я рад, что ты переборол свой страх… Я кое-что принес тебе на случай, если ты вдруг проголодался. Две головы, мальчика и девочки. Еще свежие — я оторвал их этой ночью.

— Я предупреждал тебя, порождение тьмы, — в голосе Кецалькоатля зазвенело отвращение, — чтобы ты больше не трогал жителей этого города… — Ну да, — подхватил карлик, — предупреждал, конечно! Но что ты мог мне сделать, если бы я нарушил твой запрет? Убить? Так мы для того и затеяли сегодняшний поединок. А раз тебе нечем меня наказать, братец, то почему бы мне не порезвиться в свое удовольствие?

— Довольно, — сурово прервал его Змей. — Ты хотел поединка — ты его получишь. Жители Семпоалы! Дети мои и братья! Колдун, называющий себя Балам-Акабом, пришел в наш город, как вор, и убивал под покровом ночи. Всем известно: я не одобряю убийств, но клянусь вам, что остановлю сегодня кровавую охоту. Клянешься ли ты, Балам-Акаб, что покинешь Семпоалу и не тронешь больше ни одного из ее жителей, если я одержу над тобой победу в поединке?

Горбун подпрыгнул и звонко хлопнул ладонью себя по заду.

— Сначала одержи эту победу, братец, — фыркнул он. — Тогда и поговорим.

— Что ж, — спокойно произнес Кецалькоатль, — если ты отказываешься дать эту клятву, мне придется поступить с тобой, как с опасным зверем. Но помни: ты выбрал свою судьбу сам.

— Убей его, господин наш! — взвыла пришедшая в себя толстуха. — Вырви ему сердце!

— Мы не для того прогнали жрецов Тонатиу, чтобы им уподобляться, — неожиданно мягко возразил Змей. — Если на тебя в джунглях нападет ягуар, ты же не станешь вырывать ему сердце, дочь моя. Но безнаказанным он не останется, обещаю тебе… — Хватит болтать! — крикнул карлик. — Я вызвал тебя, братец, со мной и разговаривай!

— Какой поединок ты предлагаешь? — спросил Кецалькоатль, подойдя к самому краю платформы. Кортес внимательно следил за каждым его движением. — Может быть, сыграем в тлачтли?

Угловатое тело Балам-Акаба затряслось от смеха.

— Тлачтли? Ну и умен же ты, братец! Взгляни на себя — ты высок, силен, правда, маска наверняка будет мешать тебе видеть мяч, ну так что ж, в крайнем случае ты ее снимешь. А куда мне девать свой горб, скажи на милость? А ту ногу, которая на пол-локтя короче другой, ты мне не выпрямишь? Нет уж, в тлачтли играй с кем-нибудь другим. Я хочу, чтобы сразились наши нагуали.

Кортес тронул своего коня и подъехал вплотную к Ясмин.

— Принцесса, вы случайно не представляете, что он собирается предпринять?

— Понятия не имею, — рассеянно ответила она, зачарованно глядя на возвышавшегося над краем террасы Кецалькоатля. — Знаю только, что час назад Ахмед передал ему скрижали — думаю, они у него в корзине.

— Правило для поединка одно, — продолжал Балам-Акаб, кривляясь перед своим противником. — Никто, кроме нас, не имеет права вмешиваться в сражение. Твои телохранители должны отойти на десять шагов. Предупреждаю: если кто-нибудь из них попробует коснуться моего нагуаля, тот разорвет его в клочья.

— Мой нагуаль — птица, твой — ягуар. — Кортесу показалось, что в металлическом голосе прозвучала насмешка. — Как же они будут биться?

— Не забывай о второй своей сущности, братец, — горбун подмигнул и полез в корзину. — У тебя ведь есть еще нагуаль-змей, который помог твоему божественному предку в подземных ямах Шибальбы. Или у тебя силенок не хватит справиться с таким могущественным нагуалем?

В первое мгновение Кортесу почудилось, что карлик вытащил из корзины еще одну мертвую голову, но это оказался странного вида клубок переплетенных ветвей, из которого во все стороны торчали сухие стебни тростника.

— Я вызываю своего нагуаля, — сообщил он Кецалькоатлю. — А ты уж, братец, как хочешь.

Он просунул голову в клубок веток и принял облик диковинного лесного демона. Из сплетения ветвей донесся громкий, совершенно нечеловеческий вой, живо напомнивший Кортесу стоны ночных призраков над руинами Лубаантуна. Тело горбуна затряслось, он неожиданно высоко подпрыгнул, оказавшись едва ли не на уровне ног Кецалькоатля, и в тот же момент на площади одновременно закричали от ужаса сотни людей. Кортес натянул поводья, разворачивая коня. По толпе, запрудившей площадь, прошла новая трещина, куда шире прежней. От колоннады храма, из тени которого появился недавно Балам-Акаб, плавными прыжками мчался к лестнице огромный черный ягуар, казавшийся сгустком темного пламени. Эрнандо узнал его — это был тот же зверь, что появился на верхушке холма в день, когда они с Ясмин спустились в подземелья белой пирамиды. Лошадь принцессы заржала и попыталась сделать свечку, забив передними копытами в воздухе, но Кортес поймал ее за повод и с силой потянул вниз.

На площади началась паника. Меднокожие, оказавшиеся на пути чудовища, бросались с кулаками на стоявших плотной стеной соседей, пытаясь вырваться из ловушки, в которую загнало их собственное любопытство. Огромный зверь летел к лестнице храма, задевая когтями мощных лап спины и шеи тех, кто падал перед ним на колени. Уже десяток меднокожих, истошно крича, катались в пыли, оставляя кровавые следы на старых камнях Семпоалы. Наконец ягуар достиг цели и в два прыжка взлетел по ступеням на террасу.

Кецалькоатль встретил его, не дрогнув. Когда оскаленная морда зверя показалась над краем площадки, он широко раскинул руки и прокричал что-то на неизвестном Кортесу языке.

Ягуар замер. Несколько бесконечно долгих мгновений он еще тянулся когтистой лапой к вознесенной над площадью высокой белой фигуре, потом выгнулся дугой и покатился вниз по ступеням. Когда он грянулся оземь, над площадью взвился пронзительный визг карлика:

— Нечестно!!! Ты сжульничал! Ты не выпустил своего нагуаля!

Кецалькоатль не ответил. Он стоял на краю платформы, прямой и величественный, и маска его сияла в лучах полуденного солнца. По толпе прокатился гул восхищения, и вдруг один за другим меднокожие принялись опускаться на колени.

— Отец наш! — закричал совсем рядом с кольцом наемников чей-то звонкий молодой голос. — Господин наш! Славься!!!

— Люди Семпоалы! — провозгласил Кецалькоатль, поднимая руки. — Черный Ягуар повержен, и никто больше не тронет ваших детей! Не бойтесь гнева старых богов — они всего лишь тени ночные, бегущие перед восходящим солнцем!

Кортес обвел взглядом площадь. Теперь кастильцы казались стальным островом в волнующемся море черных голов и блестевших от пота коричневых спин. Достаточно подать знак — и притаившиеся в засаде всадники рассекут это море, подобно окованным медью боевым кораблям норманнов. Но поединок еще не закончился.

— Тескатлипока! — громко воззвал карлик. — Господин мой, Дымящееся Зеркало! Яви свою волю и покарай нечестивца!

Балам-Акаб вновь откинул крышку своей корзины. Запустил туда руку и вытащил сверкнувший на солнце зеленый цилиндр. Поднял над головой, увенчанной круглой маской из ветвей и трав, и прокричал громко:

— Теперь беги, братец! Небесные змеи сожгут тебя!

Кецалькоатль отшатнулся. Никто на площади не заметил этого — почти все меднокожие стояли на коленях, но сидевший в седле Кортес увидел, как Змей отступил на шаг назад.

— Ага! — расхохотался горбун. — Ты узнал их, ты вспомнил ксиукоатль! Топильцин оставил их в гробнице Камастле, думая, что спрятал навсегда, но, как видишь, ошибся. А платить за его ошибку придется тебе… Он вдруг с ловкостью уличного жонглера принялся выхватывать из корзины все новые и новые цилиндры — казалось, что у него в ладнонях горит зеленый огонь. Кортес с изумлением понял, что цилиндры каким-то образом прилипают друг к другу, образуя длинный и гибкий, как хлыст, стержень. Не прошло и минуты, а в руках карлика уже сверкал изумрудный клинок, острие которого было направлено в грудь Кецалькоатля.

— Ты не имеешь власти над небесным огнем, — глухо прозвучал голос из-под маски. — Ты всего лишь злобный колдун, способный только убивать беззащитных детей да пугать старух. Молнии Болон-Ти-Ку не для тебя!

— Вы знаете, для чего предназначены эти штуки, Ваше Высочество? — негромко спросил Кортес.

Ясмин пожала плечами.

— Говорят, с их помощью можно повелевать ифритами. Во всяком случае, Змей чего-то испугался… Кортес, за всю свою жизнь не видевший ни одного ифрита, скептически хмыкнул. Но тут зеленый стержень выгнулся, подобно атакующей змее, и метнулся к серебряной маске Кецалькоатля.

Вспоминая позже этот миг, Эрнандо никак не мог отделаться от ощущения, что удар нанес не Балам-Акаб, а само диковинное оружие, внезапно ожившее у него в руках. Впрочем, все произошло слишком быстро, и в точности описать, как разворачивались события, не смог бы, наверное, никто. Изумрудный клинок вспыхнул слепящим пламенем, и Кортес отчетливо увидел, как белая маска Кецалькоатля начинает плавиться, стекая с лица. В тот же миг угловатая фигурка карлика пошатнулась и, взмахнув руками, полетела вниз. У подножия лестницы тело Балам-Акаба с глухим стуком ударилось о землю, распластавшись рядом с огромной тушей черного ягуара. Сверху на него посыпались сверкающие зеленым огнем кристаллы: оружие снова распалось на отдельные части. Кецалькоатль вскрикнул, обхватив руками голову, и неуверенно, как слепец, шагнул к краю площадки.

— Пора, — воскликнула Ясмин, указывая хлыстом на покачивающуюся белую фигуру, — командуйте же, амир!

«Да, — подумал Кортес, — пожалуй, лучшего момента уже не будет… Почему же так не хочется давать сигнал к атаке?»

Он приподнялся в стременах, поднял руку в латной перчатке и зычно проревел:

— Кастилия, к бою!

Эхо его голоса еще гремело, отражаясь от стен облицованных белоснежной штукатуркой зданий, а на него уже обрушилась оглушительная, невыносимая тишина. Молчали аркебузиры, не слышно было тяжелого топота кавалерии. Но мечники перед ним расступились четко, как на параде, и, справившись с мгновенным приступом паники, Кортес вонзил шпоры в бока Сида и погнал его к ступеням храма Кецалькоатля. В ту же секунду с южного края площади донесся ответный боевой клич кастильских наемников:

— Санта Крус и Сан Яго!

Кортес не обернулся. Он и так хорошо знал, что сейчас происходит за его спиной — закованные в латы боевые кони сминают меднокожих; сверкают взлетающие к небу толедские клинки, тяжело рассекают воздух шипастые шары на цепях, гуляющие по спинам и головам коленопреклоненных семпоальцев… Задачей кавалерии было расчистить проход к западной стороне площади, к широкой дороге, уводящей к городским воротам. По этой дороге отряд уйдет из Семпоалы на юго-запад, в страну отоми. Согласно плану Кортеса, кастильцы должны были покинуть площадь через пять минут после атаки кавалерии — раньше, чем кто-либо из вождей Семпоалы успеет прийти в себя.

Сид перепрыгнул громоздившуюся у подножия лестницы огромную черную тушу, лоснящуюся в лучах полуденного солнца, и застучал копытами по выложенным камнем ступеням платформы. Перед Кортесом мелькнули перекошенные от страха лица придворных, толпившихся вокруг своего господина; кто-то замахнулся на него дубинкой, усеянной осколками обсидиана, но получил короткий удар прямым мечом в живот и исчез из виду. Белая фигура Кецалькоатля стремительно приблизилась и заполнила собою весь мир. Змей по-прежнему держался обеими руками за голову, словно пытаясь оторвать намертво прикипевшую к его лицу серебряную маску, и что-то неразборчиво бормотал на неизвестном Кортесу языке. Кастилец, рубанув мечом какого-то самоотверженного телохранителя, наклонился к Кецалькоатлю и, обхватив сильной рукой под живот, рывком вздернул на лощадь. Из-под маски донесся сдавленный, исполненный муки стон. Кецалькоатль оказался неожиданно легким, будто состоял не из плоти и крови, а из дуновений ветра.

— Уходим! — крикнул Кортес, натягивая поводья. Конь заржал, поднимаясь на задние ноги и молотя передними копытами бросившихся к нему охранников Кецалькоатля. В это мгновение сзади, на площади, громыхнуло так, что у Кортеса заложило уши — это дали залп притаившиеся в засаде аркебузиры. Эрнандо развернул Сида и, крепко прижимая к себе плененного Кецалькоатля, перемахнул через парапет террасы.

На площади царила паника. Кавалеристы Коронадо прорубались к западной дороге, оставляя после себя широкую, усеянную окровавленными телами просеку. Часть площади, примыкавшая к казармам, опустела; устрашенные выстрелами меднокожие в ужасе бросились в противоположную сторону, где выход с площади перегораживала цепь одетых в стеганые хлопковые доспехи гвардейцев Кецалькоатля. Ощетинившееся мечами кольцо наемников казалось незыблемым стальным островом в этом море безумия.

Конь Кортеса легко, почти не касаясь ступеней, слетел с лестницы, перепрыгнул через неподвижные тела колдуна и его нагуаля, но копыто его сорвало маску с головы Балам-Акаба. Эрнандо увидел это, обернувшись, чтобы махнуть рукой Ясмин — теперь, по разработанному им плану, принцессе под прикрытием мечников следовало отходить к западной дороге по расчищенному кавалеристами проходу. Мертвое лицо карлика было искажено гримасой боли и ненависти, выпученные глаза налились кровью, а кожа приобрела отвратительный фиолетовый оттенок. «Когда ты увидишь мое настоящее лицо, оно будет лицом бога», — вспомнил Кортес хвастливые слова колдуна и усмехнулся, еще крепче прижимая к себе перекинутого через луку седла пленника. Горбун оказался совсем не так опасен, как предполагала принцесса. Каким-то образом Кецалькоатлю удалось справиться и с ним, и с его огромным ягуаром, и Эрнандо надеялся, что Змей успеет раскрыть ему секрет своей победы… Рука Кортеса застыла в воздухе. Строй мечников разворачивался, раскрываясь, подобно бутону стального цветка, чтобы пропустить бегущих через площадь аркебузиров. Внезапно Тубал, все это время неподвижно стоявший возле лошади принцессы, оттолкнул ближайшего латника и бросился к подножию лестницы.

— Стойте! — крикнул он срывающимся голосом, падая на колени перед телом Балам-Акаба. — Не смейте уходить без скрижалей!

Несколько мгновений Кортес смотрел, как Тубал шарит по земле, собирая рассыпавшиеся изумрудные цилиндры, потом отвернулся и вновь пришпорил Сида. Латники, окружавшие Ясмин, отступали за своим капитаном, готовясь отразить контратаку гвардейцев Кецалькоатля. Но те были слишком ошеломлены внезапным нападением кастильцев и не предпринимали никаких попыток отбить своего повелителя.

Когда отряд был уже у края площади, со ступеней храма донесся чей-то торжествующий вопль, больше всего напоминающий крик дикой кошки. Гибкая маленькая фигурка кинулась с лестницы на спину ползавшему в пыли Тубалу и, взмахнув обсидиановым ножом, мгновенно перерезала ему горло. Секретарь упал, уткнувшись головой в бок мертвого ягуара, и зеленые цилиндры вновь покатились по земле. Двое латников тут же вскинули арбалеты, но Кортес остановил их.

— Поберегите болты, — рявкнул он. — Парень уже мертв, а нам они еще понадобятся.

«Принцессе это наверняка не понравится, — подумал он про себя. — Но я не собираюсь рисковать отрядом ради каких-то магических игрушек».

Кецалькоатль пробормотал что-то неразборчивое. Маска Змея была наполовину расплавлена загадочным оружием Балам-Акаба, но серебряные глазницы не пострадали, и за ними блестели живые, полные боли глаза пленника. Кортес склонился к нему и услышал странное, похожее на шорох прибоя имя:

— Шочикетсаль… Шочикетсаль…

Но что оно означало, он понял гораздо позже.


Шочикемалько, Крепость Цветов

Год 2-й Тростник, день 19-й Киауитль

Дворец правителя Шочикемалько утопал в розах. Сладкий аромат алых, белых и нежно-розовых цветов растекался в прохладном, чистом воздухе высокогорья. Город, вознесенный над плодородными долинами Халапы, был отлично укреплен и мог выдержать длительную осаду, так что кастильцы чувствовали себя в нем спокойно — настолько спокойно, насколько это вообще возможно в аль-Ануаке. Правитель города, вождь народа отоми, принял их с почетом и предоставил лучшие покои в своем дворце. Он же поведал Кортесу, что в Крепость Цветов должен со дня на день прибыть важный ацтекский сановник, вышедший из Теночтитлана во главе большого отряда гвардейцев-текихуака с повелением схватить самозванца из Семпоалы. Кортес, не собиравшийся делиться славой победителя Кецалькоатля ни с какими столичными интриганами, намекнул правителю, что если он незамедлительно отправит к Монтекусоме гонца с известием о поимке мятежника, правитель ацтеков, несомненно, щедро вознаградит его. Гонец отбыл той же ночью, а Кортес принялся раздумывать над тем, как заставить конкурента предоставить своих гвардейцев для усиления конвоя Кецалькоатля.

Переход от Семпоалы к горам дался наемникам нелегко. Дни стояли жаркие и сухие, и по мере того как отряд удалялся от побережья, солдаты все больше страдали от жажды. Времени искать источники не было — за спиной наемников, на расстоянии нескольких лиг, катилась бурая стена пыли — это шла погоня. Оправившись от первого потрясения, вожди Семпоалы сумели собрать под своими знаменами боеспособные отряды, и Кортес не сомневался, что теперь, освободившись от умиротворяющего влияния Змея, они развяжут настоящую кровопролитную войну. К счастью, стремительные действия кастильцев обеспечили им некоторое преимущество во времени — передовые разъезды кастильцев достигли гористой страны отоми, опередив преследователей почти на сутки.

Теперь войска мятежников стояли лагерем у подножия гор; с крепостных стен Шочикемалько их костры, усеявшие равнину, казались драгоценными смарагдами, пылающими недобрым огнем. Штурмовать твердыню отоми они не решались: с востока к ней вели две крутые, вырубленные в скалах лестницы, где десяток защитников мог сдерживать натиск многотысячной армии. Кортес предполагал, что часть семпоальцев ушла на север, чтобы отрезать кастильцам путь к Теночтитлану.

Наемники получили передышку и пользовались ею так, как это умеют только профессиональные солдаты: объедались жареным мясом и фруктами, кувшинами поглощали октли, не вылезали из темаскаля и тискали смуглых горянок-отоми. Правитель Крепости Цветов, пораженный тем, что христиане сумели пленить самого Кецалькоатля, приказал оплачивать все их расходы из городской казны, и теперь толпы торговцев каждое утро осаждали его дворец, требуя возмещения нанесенных им убытков. Эта щедрость оказалась как нельзя более кстати, поскольку значительная часть аванса, полученного от ал-Хазри, была истрачена еще в Семпоале. Впрочем, принцесса заверила Кортеса, что в Теночтитлане их ожидает поистине королевское вознаграждение. Эрнандо, суеверный, как все командиры наемников, старался не думать о том, сколько заплатит ему всемогущий инквизитор — в конце концов, до Теночтитлана еще предстояло добраться. К тому же Кецалькоатля нужно было доставить в столицу живым.

Трехдневная скачка по равнинам Халапы едва не свела раненого Змея в могилу. Но Кецалькоатль выжил и даже начал поправляться, хотя и очень медленно. Маску с его лица удалось снять — а точнее, срезать вместе с несколькими клоками бороды — на первом же привале после бегства из Семпоалы. Когда отрядный врач Фигероа приподнял искореженную серебряную личину, Кортес едва сдержал внезапный приступ тошноты. Лицо самозванного бога напоминало плохо вылепленный и необожженный глиняный сосуд или стесанную колоду светлого дерева. Только хорошенько приглядевшись, можно было различить на нем отдельные детали: толстый, приплюснутый нос, скошенный подбородок, вялые бескровные губы… Вид этого белого, мучнистого лица напомнил Кортесу, как лет пять назад сопровождавшие его отряд меднокожие вытащили из встретившейся на пути глиняной башни термитника огромную королеву-мать и зажарили на костре.

На лбу пленника чернел глубокий кровоподтек, окруженный темно-фиолетовым кольцом. Кроме этой страшноватой отметины лицо его украшали крупные пятна ожогов, похожие на розовые лишаи. Смотреть на Кецалькоатля было мучительно неприятно — даже Балам-Акаб рядом с ним показался бы красавцем. Поэтому Кортес велел Фигероа вновь надеть на пленника маску, предварительно выправив на ней вмятину, оставшуюся от удара изумрудным жезлом.

Несколько раз Эрнандо пытался заговорить со Змеем, но тот будто не слышал, а если и поворачивал голову, то лишь смотрел в отверстия своей маски куда-то сквозь Кортеса. Он словно бы отгородился от мира невидимой стеной, сломать которую не могли ни уговоры, ни угрозы. Пока отряд прорывался к горам, у Кортеса хватало забот поважнее, но, оказавшись в безопасности за стенами Шочикемалько, он твердо решил разговорить пленника. На второй день пребывания в Крепости Цветов Эрнандо поднялся в небольшую комнату под крышей сторожевой башни, куда поместили Кецалькоатля.

Когда Кортес вошел в комнату, Змей неподвижно лежал на циновках.

— Приветствую тебя, Кецалькоатль, — вежливо поздоровался кастилец. — Вижу, тебе уже лучше. Надеюсь, ты не в обиде на меня за то, что я решил увезти тебя из Семпоалы.

Пленник не пошевелился. Кортес прошелся по комнате, внимательно разглядывая небогатую обстановку, и остановился в двух шагах от его ложа.

— Я пытался спасти тебя, — сказал он мягко. — После нашего разговора во дворце я понял, что ты очень одинок и нуждаешься в верных союзниках. А потом этот мерзкий колдун чуть было не убил тебя на глазах у всего города. Тотонаки коварны и вероломны, они наверняка хотели заполучить твою голову, чтобы прислать ее Монтекусоме… Змей издал странный булькающий звук — Эрнандо не сразу догадался, что он смеется.

— А так мою голову получил ты, Малинче, — проговорил он. — И теперь везешь ее в Теночтитлан. Что ж, о таких союзниках, как ты, можно только мечтать.

Кортес почти не обратил внимания на прозвучавшую в этих словах горькую насмешку — куда важнее было то, что пленник наконец заговорил.

— Я уже объяснил тебе, что связан словом, данным принцессе. Не моя вина, что принцесса захотела вернуться в столицу. Но пока ты находишься под моей защитой, тебе ничего не грозит даже во дворце самого Монтекусомы.

— Ты напрасно пытаешься успокоить меня, Малинче, — перебил его Кецалькоатль. — Хочешь, я скажу тебе, что будет дальше? Ты приведешь отряд в Теночтитлан и отдашь меня жрецам Тескатлипоки. С согласия Монтекусомы, разумеется. За это тебе заплатят, очень щедро заплатят — и ты, и твои люди на долгие годы забудете вкус нужды. А меня принесут в жертву моему жестокому брату, Дымящемуся Зеркалу, надеясь на то, что моя кровь спасет мир от наступления эры Шестого Солнца. Вот что произойдет со всеми нами очень скоро, Малинче.

На этот раз Кортес промолчал. Нарисованная Змеем картина слишком походила на правду, и он прекрасно понимал это.

— И миллионы жителей аль-Ануака будут продолжать молиться ложным богам, — продолжал Кецалькоатль. — Которые на самом деле и не боги вовсе, а демоны преисподней. И будет литься новая кровь на алтари теокалли… — Кровь лилась здесь много веков подряд, — заметил Кортес. — Для того, чтобы научить меднокожих жить по-другому, недостаточно одних добрых слов. Я слышал твои проповеди в Семпоале — они очень хороши, но рассчитаны не на меднокожих, а на нас, христиан и мусульман. Об заклад бьюсь, никто из них так ничего и не понял в твоих откровениях…

Кецалькоатль неожиданно приподнялся на локтях, подавшись к Кортесу — движение это было таким стремительным, что рука Эрнандо непроизвольно сжала рукоять меча.

— Это ты ничего не понял, Малинче! — голос Змея звенел. — Каждый человек может жить так, как изначально задумано Творцом! И для того, чтобы достичь блага, вовсе не обязательно считаться последователем Христа или Мохаммеда. Достаточно просто заглянуть себе в душу, туда, где сияет божественный свет. А отблеск этого света есть в каждом из нас, Малинче!

— Ты обманываешь себя, — жестко сказал Кортес. — Сам увидишь, сколько света будет в глазах служителей Тескатлипоки, которые вырвут тебе сердце и вымажутся твоей кровью.

Кецалькоатль беспомощно пожал худыми плечами и вновь упал на циновки.

— Видишь ли, если бы тебя с детских лет воспитывали в убеждении, что, проливая кровь, ты спасаешь мир…

— Оправдываешь убийц? — нехорошо усмехнувшись, спросил Эрнандо. — Тогда, может, и меня заодно оправдаешь?

Ему показалось, что Кецалькоатль тихонько засмеялся.

— А разве ты нуждаешься в оправдании? Ведь ты же спас меня от происков врагов, верный друг и союзник.

— Я видел твое лицо, — сообщил ему Кортес, круто меняя тему разговора. — И думаю, что, если бы не маска, люди шарахались бы от тебя, как от прокаженного.

Змей упрямо мотнул головой.

— Ты опять не понимаешь, Малинче. Мое лицо — это лицо бога. Оно может показаться тебе безобразным, но ведь ты никогда не видел богов.

Он взялся за края маски, но Кортес поспешно махнул на него рукой.

— Не нужно! Я уже насмотрелся на тебя, пока ты лежал без чувств… Кстати, ты много раз повторял имя Шочикетсаль. Кто это?

— Моя жена, — глухо ответил Кецалькоатль.

— У богов есть жены? — улыбнулся кастилец. — Я думал, ты соблюдаешь обет безбрачия.

— У меня восемь жен, Малинче. Я не беру в расчет наложниц. Даже если я закончу свою жизнь на алтаре Дымящегося Зеркала, семя Се Акатль Топильцина даст добрые всходы. Но Шочикетсаль — ее я любил больше всех. А ты разлучил нас, Малинче.

— Я сожалею, — Кортес церемонно поклонился. — Если бы это было в моей власти, я вернул бы ее тебе. Хочешь, я пошлю парламентеров в долину — вдруг она там, в лагере твоих друзей?

— Я не желаю, чтобы она вновь очутилась в клетке, — ответил Кецалькоатль. — Но если ты действительно намерен вести переговоры с тотонаками, спроси, нет ли среди них моего врача, Джафара.

— Джафара? — переспросил Эрнандо. — Твой врач — мусульманин?

— Что же в этом такого? Всем известно, что арабские врачи — лучшие в мире. Во всяком случае, Джафар сможет помочь мне куда больше, чем лекари-отоми.

— Ты поправляешься, — заметил Кортес. — Здешние лекари совсем не так плохи, как ты думаешь. Да и Фигероа — даром, что коновал — вытащил с того света немало моих парней.

— Я не поправлюсь, Малинче, — спокойно сказал пленник. — Я умираю, потому что раны, нанесенные ксиукоатль, нельзя исцелить.

— Глупости! Фигероа сказал мне, что твой синяк потихоньку бледнеет. Однако если ты желаешь, я могу послать за твоим Джафаром. Только имей в виду — если тотонаки убьют парламентера, второй попытки уже не будет!

— Они никого не убьют, — еле слышно произнес Кецалькоатль. — Вот, возьми, Малинче, и отдай это своему посланцу… Он протянул худую, обтянутую неестественно бледной кожей руку и вложил в широкую ладонь Кортеса маленькую каменную фигурку. Кастилец пригляделся — на кусочке темно-зеленого нефрита была вырезана крылатая змея.

— Увидев мой знак, вожди Семпоалы поймут, что посланнику можно верить, — голос Кецалькоатля дрогнул: — Как бы я хотел, чтобы вы стали союзниками, Малинче. Помнишь наш разговор на берегу ручья? Христиане не должны мириться с царством дьявола на земле, а ты своими руками помогаешь врагу рода человеческого…

— Ты говоришь, как падре Люке, — усмехнулся Эрнандо. — Не удивлюсь, если ты знаешь наизусть Священное писание. Знаешь ведь?

— И Коран, и Тору, и священные гимны тольтеков. Вся моя жизнь была посвящена поискам истины, Малинче. Но порой познать истину не значит познать себя. Я сказал, что не виню тебя в твоем предательстве, и это правда. Это я виноват в том, что не распознал в тебе врага. Со мной такое случается нечасто. Если бы я прислушался к голосам тех, кто предупреждал меня о коварстве белых наемников, вас прогнали бы из Семпоалы, и ни аркебузы, ни боевые кони не помогли бы вам захватить меня. Но ты показался мне человеком чести, а я слишком хорошего мнения о рыцарях-христианах, чтобы подозревать их в вероломстве.

— И много ты видел рыцарей-христиан? — угрюмо спросил Кортес. — В аль-Ануаке они встречаются нечасто.

— Не все ли равно? Имеет значение лишь то, что я ошибся, доверившись одному из них.

Пленник повернулся к стене и затих. Повисло тяжелое молчание.

— Я постараюсь выполнить твою просьбу, — сказал Эрнандо, пряча нефрит в карман камзола. — И уж во всяком случае сделаю все, чтобы тебя вылечили… Вернувшись к себе, он вызвал лекарей-отоми и пообещал им, что если пленник умрет до того, как отряд вернется в столицу, все они закончат жизнь на алтарях Уицлопочтли. Подобное же напутствие получил и Фигероа — только ему были обещаны крепкая веревка и высокое дерево.

Разобравшись с лекарями, Эрнандо навестил принцессу, размещавшуюся в личных покоях правителя Шочикемалько. Со дня бегства из Семпоалы они виделись лишь пару раз, мимолетно и всегда в присутствии посторонних. Принцесса была очень утомлена трехдневным броском через равнины и почти не выходила из своих комнат. Первым делом Кортес потребовал, чтобы Ахмед и Ибрагим оставили их наедине.

— Вы просите о невозможном, амир, — спокойно ответила Ясмин. — Правила приличия запрещают мне оставаться с мужчиной без моих верных слуг.

— В подземелье белой пирамиды вы об этом не беспокоились, — заметил Кортес. — Что ж, я не стану смущать вас своей настойчивостью. Но в этом случае вы вряд ли узнаете о том, что происходит с нашим уважаемым гостем.

Любопытство пересилило непонятную холодность принцессы. Когда евнухи вышли из комнаты, Кортес сообщил ей о том, что Кецалькоатль, по всей видимости, не доживет до возвращения в Теночтитлан.

— Мне, собственно говоря, все равно, поправится он или умрет, — любезно добавил Эрнандо. — Но вам, я полагаю, судьба Змея небезразлична.

Тонкие пальцы принцессы беспокойно забарабанили по подлокотникам кресла.

— А если он обманывает вас? Что говорят ваши врачи?

Кортес пожал плечами. Диагнозы Фигероа разнообразием не отличались. А повторять принцессе болтовню меднокожих о злых духах, поселившихся в теле Кецалькоатля, не стоило.

— Если бы мы знали о том, что такое эти ксиукоатль, толку от врачей было бы больше.

— Поверьте, амир, я рассказала вам все, что сама слышала о скрижалях. Возможно, Тубал знал что-то еще, но у него уже не спросишь… — Однако сам Кецалькоатль считает, что ему мог бы помочь его личный врач. Он, кстати, мусульманин, араб по имени Джафар.

— Неужели? — Ясмин нахмурилась. — И где же этот чудотворец?

— Наш гость надеется, что он в лагере тотонаков. Мы можем пригласить его осмотреть Кецалькоатля — разумеется, в том случае, если вы посчитаете это нужным.

«Вот так, — подумал Кортес. — Попробуй теперь упрекнуть меня в том, что я не заботился должным образом о здоровье твоего драгоценного пленника».

— Это, очевидно, сопряжено с риском? И как вы собираетесь доставить его сюда?

Кортес усмехнулся и похлопал по карману, в котором лежал резной кусочек нефрита.

— Пошлю парламентера, кого-нибудь из меднокожих. Вопрос не в том, как это сделать, а в том, нужен ли вам живой Кецалькоатль.

— Да, — быстро ответила Ясмин. Пожалуй, даже слишком быстро. — От мертвого мятежника проку немного…

Она осеклась, поняв, что сказала лишнее. Кортес глядел на нее, как змея на птицу — холодным пристальным взглядом.

— Зачем же понадобилось устраивать представление с горбатым уродцем? Или вы с самого начала знали, что он не сможет одолеть Змея?

Он был почти уверен, что Ясмин не ответит. Но она, похоже, растерялась.

— Вы не понимаете, амир… Если бы Кецалькоатль погиб от руки посланца Тескатлипоки, это произвело бы огромное впечатление на меднокожих… Это было бы ничуть не хуже, чем…

— Чем смерть на жертвенном камне? — губы Кортеса презрительно искривились. — Вы откровенны, Ваше Высочество. Скажите, чем Змей так досадил Его Величеству халифу и вашему дяде-инквизитору?

Но принцесса уже взяла себя в руки.

— Вы задаете слишком много вопросов, амир, — холодно произнесла она. — Ваше дело — повиноваться приказам. Кецалькоатль нужен мне живым, и я разрешаю вам делать все, что вы считаете нужным, чтобы он дожил до нашего возвращения в Теночтитлан.

— И когда вы намереваетесь туда вернуться? — сухо осведомился Кортес.

— До праздника Нового огня. Как только в Шочикемалько прибудет генерал Хальпак со своими гвардейцами. Вам, вероятно, уже сообщили, что он направляется нам на помощь?

— Нам на помощь? — переспросил Эрнандо, припомнивший, что Хальпак приходился родственником самому Монтекусоме и носил титул Правителя Орла. — И кто же послал нам столь могущественного помощника?

— Эмир ал-Хазри, разумеется, — принцесса поднялась с кресла, давая понять, что разговор близится к концу. — Он поручил генералу охранять нас и нашего пленника.

— Я вижу, ваш дядя все хорошо продумал. Жаль только, что ни он, ни вы не сочли нужным раскрыть мне все карты с самого начала.

— Зато теперь вы все знаете, — принцесса явно теряла терпение. — Идите же и выполняйте приказ, амир!

Перед тем как выйти, Кортес не удержался от последнего укола:

— Раньше вы были немного доброжелательней, Ваше Высочество, — со значением произнес он, кланяясь.

— О чем это вы? — удивленно подняла брови Ясмин.

Покои принцессы он покинул в отвратительном расположении духа. Ощущение, что он стал пешкой в какой-то сложной игре, усиливалось с каждой минутой. Даже мысль о награде, ожидавшей его отряд в Теночтитлане, больше не радовала кастильца.

Первой жертвой его дурного настроения стал камердинер правителя Шочикемалько. Он попытался не пустить командира наемников к своему хозяину, уверяя, что тот болен и плохо себя чувствует, но увесистая оплеуха отшвырнула достопочтенного сановника к стене. С самим правителем Кортес обошелся куда вежливее, однако металл, звеневший в его голосе, заставил владыку Шочикемалько внимательно выслушать все его просьбы и немедленно отдать необходимые распоряжения. Через час гонец, выполнявший особые поручения правителя, захватил с собой нефритовую печать Кецалькоатля и покинул крепость.

Была поздняя ночь, когда Кортес, взяв с собою кувшин с октли, постучался к отрядному капеллану Люке. Священник еще не спал и не слишком удивился приходу командира. Он быстро убрал со стола какие-то бумаги и расстелил простую хлопковую скатерть, на которую поставил блюдо с холодным каплуном и миску яблок.

— Благодарю за угощение, отец мой. — Кортес внезапно почувствовал, что зверски голоден. — Но я побеспокоил вас не только затем, чтобы поужинать.

Капеллан улыбнулся и извлек откуда-то маленькую бутыль темного стекла с запечатанной сургучом пробкой.

— Если вы хотите побеседовать о чем-то важном, уберите кактусовое пойло — от него слишком разит дьяволом. Вот прекрасный напиток из нашего монастыря в Астурии. Крепковат, правда, но это не самый большой грех, в котором можно обвинить вино.

Кортес не споря отставил кувшин с октли в сторону. Люке налил в маленькие серебряные чашечки густую, остро пахнущую жидкость светло-зеленого цвета.

— Возблагодарим Господа, защитившего нас от опасностей долгого пути, — скороговоркой пробормотал он, опрокидывая в рот содержимое своей чашки. Эрнандо последовал его примеру и был приятно удивлен замечательным вкусом незнакомого напитка.

— Вы в аль-Ануаке уже семь лет, отец мой, — проговорил он, отламывая жирную ногу каплуна, — с тех самых пор, как епископ Астурийский послал вас в Закатные Земли окормлять христианских подданных халифа. В отряде вас любят, и вы знаете нас, как своих собственных детей. И что же, по-вашему, мы хорошие христиане?

Священник приподнял седую бровь, испытующе посмотрел на своего капитана, словно пытаясь разгадать, шутит он или вполне серьезен.

— Разумеется, нет, — ответил он, помолчав. — Возьмем хотя бы тебя, сын мой. Ты гневлив, невоздержан, живешь с язычницей-меднокожей, все твои дети рождены в грехе… Но и другие не лучше. Я не стану называть имен, ты и так прекрасно знаешь, кто из отряда пьет, кто играет в кости, кто путается с меднокожими девками… Да, эти грехи можно замолить, и вы все время от времени об этом вспоминаете, но назвать добрыми христианами прожженных негодяев я не могу.

Кортес усмехнулся, давая понять, что оценил шутку.

— Нет, падре, я говорю не об этом… Вот мы живем в чужой земле, народ которой поклоняется перемазанным кровью идолам в дьявольских капищах. Не грех ли это, святой отец? Как быть с тем, что мы не только не пытаемся дать бой Сатане, но и спокойно смотрим на эти богомерзкие обряды, принимая их как неизбежное зло? Не становимся ли мы тем самым пособниками врага рода человеческого?

Капеллан тяжело вздохнул и снова наполнил чашки.

— Каждый прибывающий в Закатные Земли священник задает себе такие вопросы, — нехотя ответил он. — А уже через несколько лет пытается забыть о том, что когда-то задумывался над ними. Видишь ли, положение Церкви завидным не назовешь. Арабы запрещают нам обращать меднокожих в христианство, хотя сами частенько склоняют их принять закон Мохаммеда. Мы, конечно, могли бы попытаться… и я сам слышал о маленьких христианских общинах на берегу залива Табаско, где пропал сто лет назад епископ Иеронимус… но цена слишком высока. Наши монастыри в Астурии существуют лишь до тех пор, пока мы соблюдаем законы халифа. Ничто не мешает маврам стереть их с лица земли, точно так же, как они поступили с владениями Церкви в Фирандже. Если бы речь шла только о моей жизни или жизни кого-то из братьев, никто не колебался бы ни минуты. Но, оставаясь заложниками, много ли мы можем? Только поддерживать свет истинной веры в своих соотечественниках. Мне нечем тебя утешить, сын мой. Но я рад, что ты пришел ко мне с этим. Значит, твоя душа не совсем еще загрубела в бесконечных сражениях и походах…

— Не о моей душе речь, — непочтительно прервал его Кортес. — Я, видно, успел привыкнуть к тому, что творится на земле аль-Ануака, раз пришел к вам только сегодня. Дело в том, святой отец, что тот, кого мы захватили в плен, мятежник, присвоивший себе имя Кецалькоатля, собирался уничтожить кровавые ритуалы. Вы видели, как отличается Семпоала от других городов меднокожих? Такими, возможно, стали бы все Закатные Земли, если бы мятеж Кецалькоатля удался. И теперь я спрашиваю себя: правильно ли поступил, выполнив приказ принцессы? Не предал ли я Господа нашего, чьим орудием, быть может, являлся Кецалькоатль?

Капеллан недовольно нахмурился.

— Гордыня твоя превосходит все разумные пределы. Ты действительно думаешь, что способен причинить вред орудию в руке Господней? Нет, уж если ты сумел взять его в плен, можешь быть спокоен: Господь в нем не нуждается. Да и что бы дала нам его победа? Он такой же язычник, как и Монтекусома, а миролюбие его может оказаться напускным.

Кортес с сомнением покачал головой.

— Он, без сомнения, язычник, но очень уж хорошо образованный. Он знает Священное писание, Коран и еврейское Пятикнижие. Где он мог всему этому выучиться — ума не приложу. Что же касается миролюбия… нет, падре, я уверен, что он действительно запретил бы кровавые жертвы. Это и не дает мне покоя: с некоторых пор я чувствую себя помощником дьявола. К тому же дьявол, говорят, имеет обыкновение искушать нас в облике прекрасных дев…

Люке понимающе кивнул.

— Да, принцесса действительно хороша. Но чего ты от меня ждешь, сын мой? Хочешь, чтобы я продолжал утешать тебя, говоря о бессилии Церкви? Или готов выслушать то, что я вряд ли осмелюсь повторить, будучи трезвым? Так слушай: все мы здесь пособники дьявола. Я — потому что не пытаюсь нести слово Божие несчастным язычникам, малодушно прикрываясь запретами двухвековой давности. Ты — потому что, подчиняясь воле женщины, своими руками кладешь на жертвенный камень невинного человека. Наемники — потому что для них нет никакой разницы, кому служить: маврам или погрязшим в крови меднокожим, лишь бы получать свою плату. Да, сын мой, все мы прокляты Господом, все, кто ступил на Закатные Земли и дышал их воздухом! А потому давай допьем эту бутыль и не будем задаваться вопросами, на которые лучше не знать ответов.

Кортес не стал спорить.

Мюрид по отношению к пиру должен соблюдать следующее: а) мюрид должен считать своего пира единственным в мире и самым важным; б) должен верить, что пиру известны все мельчайшие обстоятельства жизни мюрида; в) преданность мюрида пиру должна быть такова, что если бы последний даже прогнал мюрида, то тот не должен оставлять наставника, а должен продолжать служить ему и постараться вернуть себе его расположение

… ж) Тайны пира мюрид должен хранить от людей, а тайны свои обязан сообщать пиру

… о) Мюрид должен всеми силами стараться предотвратить всякий вред или неприятности, которые могут угрожать пиру, а в случае смертельной опасности не жалеть самой своей жизни.

Маувляви-Руми, «Книга суфийской мудрости».


Наемник и убийца

Шочикемалько, Крепость Цветов.

Год 2-й Тростник, день 20-й Шочитль

Посланец правителя вернулся на следующий вечер. Вернулся не один — с ним пришли еще двое вождей тотонаков в расшитых золотыми пластинками доспехах, но с белыми повязками на лбу, означавшими, что они прибыли говорить о мире. В одном из них Кортес признал Маштлу — угрюмого меднокожего в серых одеждах, присутствовавшего при их первой встрече с Кецалькоатлем. Отдельно от послов стоял худощавый бородатый араб в пыльном бурнусе с холщовым мешком в руках. Поприветствовав вождей, Кортес знаком приказал ему приблизиться.

— Ты — Джафар? Кецалькоатль хотел видеть тебя.

Араб порылся в своем мешке и достал резной кусочек нефрита.

— Я получил его печать. Что с моим господином?

— Он считает, что рана, нанесенная колдуном, смертельна. Постарайся разубедить его, лекарь. И кстати, дай посмотреть, что у тебя в мешке.

Джафар поджал тонкие губы, но протянул мешок Кортесу. Тот распустил веревку, заглянул внутрь и чуть не задохнулся от мерзкого запаха какой-то тухлятины.

— Ты носишь там свою любимую крысу? — поинтересовался кастилец, возвращая мешок врачу. — Должен тебя огорчить — она года два назад как сдохла.

— Лекарство не должно хорошо пахнуть, — ответил араб. — Единственное, что от него требуется — это лечить.

— У нас будет возможность проверить твои знания. Послов сейчас примет правитель Шочикемалько, а мы с тобой, не теряя времени, отправимся к Кецалькоатлю. Надеюсь, ты вылечишь его, потому что в противном случае я отдам тебя жрецам Тескатлипоки.

— Ты можешь грозить мне чем угодно, — пожал плечами Джафар. — Если это в человеческих силах, я вылечу своего господина. Если же нет, свари меня хоть живьем в масле — здоровья ему это не прибавит. Впрочем, ты прав. Нам нужно поторопиться.

Уверенная, спокойная речь араба понравилась Кортесу. Он кивнул маячившему в отдалении Коронадо, давая понять, что за ужином ему поручается заменять отсутствующего командира, и повел врача в башню Кецалькоатля.

— Как вышло, что арабский лекарь попал на службу к меднокожему мятежнику? — поинтересовался он по пути.

— Прости, господин, но если ты имеешь в виду Кецалькоатля, то он белее тебя. У него, как ты мог заметить, есть борода, а меднокожие бород сроду не носили.

Кортес внимательно посмотрел на Джафара.

— Кто же он, по-твоему? — спросил он, отметив про себя, что лекарь ловко уклонился от ответа на первый вопрос. — Араб или, может, кастилец?

— Мне кажется, в роду у него были норманны. Но, по правде говоря, я ни разу не говорил с ним об этом.

У дверей комнаты пленника играли в кости Эстебан и Хорхе Два Стилета, смертельно обиженные на весь мир за то, что им выпала сомнительная честь охранять Кецалькоатля, в то время как все их товарищи наслаждаются жизнью в «домах радости».

— Он пел, капитан, — сообщил Эстебан, поднимаясь и поправляя перевязь своего меча. — И долго так, у меня даже голова разболелась. Хотел я было проучить мерзавца, да ведь вы же не велели его трогать…

— И о чем же он пел? — без тени улыбки спросил Кортес. Эстебан пожал плечами.

— Кто ж его разберет, капитан… Я такого языка и не слыхал никогда. Хорошо хоть, сейчас замолчал… А это еще что за чучело?

Эрнандо покосился на араба, но тот равнодушно разглядывал стены караулки.

— Это врач, который будет лечить нашего гостя. — Кортес ткнул Эстебана кулаком в живот, заставив вытянуться и расправить плечи. — А вы будете за ним присматривать, ясно? И чтобы больше никаких игр на посту.

Он сгреб со столика кости и ссыпал их в карман. У Хорхе наверняка где-то припрятаны запасные, но в ближайший час доставать их он поостережется.

Кортес толкнул массивную дверь и вошел в комнату Кецалькоатля. Тот вопреки обыкновению не лежал, а сидел на циновках, раскачивал ся из стороны в сторону, сжав ладонями виски, и что-то еле слышно бормотал себе под нос. При виде Джафара он сразу же прекратил раскачиваться и сделал неуклюжую попытку подняться.

— Нет-нет, господин, — торопливо проговорил араб на науатль, — сидите, прошу вас! Вы еще недостаточно поправились, чтобы вставать навстречу вашим ничтожным слугам!

Пленник пробормотал что-то неразборчивое. Врач подошел к циновкам, опустился на колени и дотронулся лбом до босой ступни Кецалькоатля.

— Слава Аллаху, что позволил снова увидеть вас живым и невредимым, — воскликнул он. — Теперь вам нечего бояться; все ваши злоключения позади.

— Переходите к делу, — нетерпеливо напомнил Кортес. — У нас не так много времени.

— В таком случае я попрошу оставить нас вдвоем, — твердо сказал Джафар, развязывая мешок.

Эрнандо собирался возразить, но отвратительный тухлый запах мгновенно распространился по всей небольшой комнате, и он поспешил приложить к лицу тонкий шелковый платок — подарок Ясмин.

— Хорошо, лекарь, — приглушенно проговорил он, зажимая платком нос. — Но помни, что мои люди будут следить за каждым твоим шагом.

— Это мудро с твоей стороны, господин, — араб вытащил из мешка какой-то длинный черный предмет, похожий на змею с плоской круглой головой. — Но мне понадобятся для лечения кое-какие снадобья, которые можно найти в городе. Не будут же твои люди оставлять пост, чтобы сопровождать меня на рынок?

— Я пришлю тебе пару меднокожих. Объяснишь им, что тебе нужно, а сам останешься здесь. И помни: что бы ни случилось, за жизнь Змея отвечаешь головой.

«Нужно поставить еще один пост при входе в башню, — решил Кортес, спускаясь по лестнице. Мысль эта была вызвана каким-то неясным беспокойством, поселившимся у него в душе с тех пор, как он увидел посланцев Семпоалы. — И лучше всего послать туда арбалетчиков».

Объяснить, почему он подумал именно об арбалетчиках, Кортес вряд ли сумел бы. Это было сродни наитию, тайному голосу ангела-хранителя, не раз выручавшего кастильца. За долгие годы Эрнандо научился доверять этому голосу и никогда не оставлял без внимания его советы. Поэтому перед тем, как присоединиться к переговорам с вождями тотонаков, он разыскал Диего и приказал ему послать к башне двух стрелков.

Ужин, которым правитель Шочикемалько угощал мятежных вождей, роскошным назвать было трудно. Кортес, неплохо знавший этикет мешиков, подозревал, что, предлагая гостям костлявых перепелок и жестковатые кислые сливы, правитель наносит им тщательно завуалированное оскорбление, но послы, казалось, вовсе не обращали внимания на то, чем их потчуют. Маштла с одинаково угрюмым выражением пережевывал горячие пироги-тамаль, медовые лепешки и стручки жгучего зеленого перца. Второй вождь, имени которого Кортес не знал, ел крайне мало и был полностью поглощен беседой с правителем.

Коронадо, со скучающим видом прислушивавшийся к их разговору, объяснил командиру, что тотонаки пытаются убедить правителя перейти на их сторону и примкнуть к союзу прибрежных городов, поклоняющихся Кецалькоатлю и отвергающих кровавую дань Теночтитлану. С точки зрения Кортеса, это выглядело полным безумием, поскольку отоми, в отличие от прибрежных племен, были давними и преданными союзниками мешиков и никогда не пытались выступить против власти тлатоани. Тем не менее правитель внимательно слушал послов, время от времени важно кивал и с живым интересом расспрашивал их о том, какими силами располагают мятежные города и все ли их воины собрались сейчас у подножия гор. Послы отвечали охотно, но понять, что в их словах правда, а что ложь, было совершенно невозможно. Так, они утверждали, что ацтекский наместник Киауитцлана со всем своим гарнизоном принял веру Кецалькоатля, отрекся от старых богов и движется сейчас на юг, в страну Сапотекапан, чтобы поднять там знамя восстания. На вопрос, сколько воинов стоит сейчас на равнинах у Халапы, первый посол ответил: «Сорок тысяч», — а Маштла, оторвавшись на мгновенье от обгладывания рыбьего скелета, буркнул: «Сто». Толку от таких сведений, разумеется, было немного.

Послушав эту бессмысленную беседу, Кортес решил, что парламентеры скрывают истинную цель своего визита, и встревожился еще больше. Возможно, они собирались разведать, хорошо ли охраняются лестницы в скалах, ведущие к воротам Крепости Цветов. Если это так, не худо бы продержать их в гостях до прибытия Правителя Орла Хальпака…

— Мы просим вас освободить нашего повелителя, Змея в Драгоценных Перьях, — неожиданно обратился к нему посол. — Если вы отпустите его, мы немедленно снимем наш лагерь и вернемся на побережье.

Кортес покачал головой.

— Я и мои люди спасли Кецалькоатля от грозившей ему гибели. Разве ты не видел, как в тот день в Семпоале тысячи людей не смогли защитить Змея от мерзкого колдуна? Уверяю тебя, под защитой наших мечей он находится в безопасности.

Посол явно растерялся, но тут Маштла выплюнул сливовую косточку и хмуро спросил:

— Вы везете его в Теночтитлан? А там нашего господина уже ждет не дождется сам Монтекусома. И уж от него-то вам его нипочем не защитить.

— Нехорошо говорить так о великом тлатоани, — недовольно заметил правитель.

Маштла отмахнулся.

— Мы можем предложить вам выкуп, — понизив голос, проговорил он. — Золото и нефрит. Четыре большие ноши. И еще четыре — для Монтекусомы.

— Золото в дисках или в песке? — неожиданно заинтересовался Коронадо.

Маштла презрительно посмотрел на него.

— В дисках. Первую половину получите хоть завтра. Вторую — после того, как отпустите Кецалькоатля.

Рука Коронадо, наливавшего себе октли из кувшина в чашку, дрогнула. Маштла сделал вид, что ничего не заметил.

— Интересное предложение, — сказал Кортес, в упор глядя на тотонака. — Только вот откуда вы возьмете столько золота? Это больше, чем Монтекусома получает в год со всего аль-Ануака.

— Твое ли это дело, чонталь? — надменно возразил Маштла. — Мы предлагаем — значит, нам есть что предложить… Тебе тоже есть что предложить нам, и я хотел бы узнать, согласен ли ты на такой обмен.

— Это нужно обдумать, — Кортес бросил быстрый взгляд на Коронадо. Глаза его ближайшего соратника алчно блестели. Еще бы — четыре ноши золота позволят всем солдатам отряда вернуться на родину богачами. Вот только Эрнандо почему-то сомневался, что Монтекусома, а особенно глава всесильной Михны ал-Хазри останутся довольны подобной сделкой. — Возможно, завтра или послезавтра я смогу сообщить о нашем решении. Пока же я предлагаю вам воспользоваться гостеприимством нашего хозяина, повелителя Крепости Цветов.

При этом он так выразительно посмотрел на правителя, что тому ничего не оставалось, кроме как подтвердить приглашение. Кортес вытер губы маисовой лепешкой, стряхнул крошки с камзола и поднялся, произнося ритуальные слова благодарности.

— Прошу извинить, но меня ждет принцесса.

На самом деле он совсем не был уверен, что принцесса обрадуется его появлению. Но не рассказать ей о новом предложении сторонников Кецалькоатля Эрнандо не мог.

Коронадо поднялся следом. Когда они вышли из покоев правителя, бородач схватил Кортеса за локоть и развернул к себе. Белки его глаз покраснели, и Кортес понял, что его заместитель здорово пьян.

— Что скажешь, командир? Восемь нош золота! Да мы и за сто лет столько не заработаем, даже если нас наймет для охраны сам эмир!

Кортес шевельнул плечом, и пальцы Коронадо разжались.

— Во-первых, не восемь, а четыре. Четыре они собираются заплатить Монтекусоме, ты же слышал… — Мало ли чего я слышал! Никто же не заставит нас делиться с меднокожими, командир! Возьмем золото и отправимся за море! Вон, этот шелудивый пес Али Хасан смылся, и взятки гладки… Кастилец вспомнил приказ об аресте Али Хасана, подписанный самим Великим инквизитором, но не стал разубеждать товарища — Коронадо был слишком пьян, чтобы прислушиваться к голосу разума.

— Во-вторых, пока я не видел золота, я в него не верю. Вот когда его принесут сюда, когда наш казначей взвесит его и убедится, что это не позолоченная медь, тогда и наступит время думать, как быть дальше. И вот еще что: чем мечтать о золоте, сходи да умойся холодной водой — сейчас в тебе слишком много октли. Потом проверишь посты у сторожевой башни и доложишь мне. Я буду у принцессы.

Коронадо, недовольно бурча, удалился, а Кортес пересек небольшой, обсаженный розовыми кустами дворик с неглубоким бассейном посредине и вошел под своды украшенной мраморными плитами галереи.

У дверей покоев принцессы стоял Ахмед, облаченный в золотистую накидку из волокон агавы. Меднокожие замачивали кактусовую ткань в жидком маисовом тесте, отчего накидка приобретала крепость деревянных доспехов, оставаясь легкой и гибкой. Кортес жестом велел ему уйти с дороги, но евнух не двинулся с места.

— Сейчас время ах-шам [8], амир, — не слишком дружелюбно проговорил он. — К тому же принцесса слишком устала и не сможет принять тебя сегодня.

Кастилец с трудом поборол желание врезать ему по зубам рукоятью меча. Однако ссориться с принцессой на последнем этапе их путешествия было бы весьма неразумно. К тому же он внезапно осознал, что пришел к Ясмин не для того, чтобы сообщить о предложении тотонаков, а просто потому, что очень хотел ее увидеть. Мысль эта удивила и даже испугала его. Еще в Семпоале он не испытывал к ней ничего подобного; когда Ясмин сама пришла к нему в спальню, это польстило его гордости, но и только. Однако теперь, столкнувшись с необъяснимой холодностью принцессы, Кортес понял, что по-настоящему нуждается в ней. Закрывая глаза, он видел ее тонкую, стройную фигуру, слышал звонкий, похожий на перезвон серебряных колокольцев смех, чувствовал прикосновение нежных рук к своей коже. И чем больше отдалялась Ясмин, тем сильнее он желал, чтобы она вернулась. Смешно — на что может рассчитывать капитан наемников, да к тому же христианин, на минуту попавший в фавор к дочери самого халифа? Он заставил себя разжать руку, сомкнувшуюся на рукояти меча.

— Очень хорошо, Ахмед. Передай Ее Высочеству, что я хочу обсудить с ней один весьма важный вопрос. Пусть пошлет за мною, когда будет свободна.

— Передам, амир, — на толстых губах великана появилась улыбка, как показалось кастильцу, сочувственная. — Можете не беспокоиться.

Кортес развернулся и вышел в залитую лунным светом галерею. Ночь пахла розами. Проходя по двору, он обернулся — в узком окне покоев принцессы мерцал слабый огонек свечи.

Кто-то бежал к нему через двор, грохоча подкованными сапогами по гранитным плитам. Кортес потащил из ножен меч, но тут же вновь убрал его, узнав в бегущем человеке капитана Коронадо. Бородач выглядел растерянным и напуганным; за все время их знакомства Эрнандо видел его таким впервые.

— Ушел, — тяжело дыша, проговорил он. — Ушел, командир. Наши все мертвы, и Эстебан, и Два Стилета, и арбалетчики.

— Быстро собирай бойцов, — Кортес начал отдавать приказы прежде, чем окончательно уразумел смысл произошедшего. — Всех, кого сможешь найти. Он, скорее всего, ушел к лестницам в скалах — мы должны его догнать. Действуй! — гаркнул он, видя, что ошарашенный увиденным Коронадо все еще медлит.

«Нужно заставить правителя выслать отряды к лестницам, — подумал Эрнандо. — Если он не успел далеко уйти, лучники снимут его с верхних площадок… но так я получу только труп, а от трупа, как справедливо заметила Ясмин, толку немного. К тому же лестницы все равно охраняются, поэтому просто так его не выпустят. Правда, если он ухитрился каким-то образом справиться с четырьмя наемниками, меднокожие ему и подавно не помеха».

Он выскочил за ворота (копьеносцы дворцовой стражи приветственно ударили тяжелыми древками о камень) и, то и дело оглядываясь, побежал к сторожевой башне. Ночь была светлая: огромная Красноватая луна висела в прозрачном небе, безжалостно освещая мертвые тела, черневшие на пороге башни. Арбалетчики — Педро и Себастьян — лежали ничком, уткнувшись в пыль, перемешанную с розовыми лепестками. Себастьян сжимал в руках разряженный арбалет, и Кортес понял, что один выстрел он сделать все-таки успел. У Педро арбалета не было, пропал и кожаный чехол с тяжелыми болтами. Кастилец быстро осмотрел тела, но никаких ран или следов от ударов не обнаружил. Лицо Педро посинело и напоминало опухшую рожу пьяницы, допившегося до своего четырехсотого кролика [9]. Рот Себастьяна распахнулся в беззвучном крике, налитые кровью глаза едва не вылезали из орбит. Кортес мог бы поклясться, что видел уже нечто подобное, причем совсем недавно, но задумываться об этом сейчас было некогда. С обнаженным клинком в руке он взбежал по ступеням и едва не споткнулся о перегораживавшее проход массивное тело Эстебана. Голова лейтенанта была вывернута вбок под немыслимым углом — такое случается при падении с большой высоты затылком вниз. Впрочем, возможно, ему сначала сломали шею, а потом уже сбросили с лестницы. Хорхе Два Стилета смерть застала за игрой в кости: он сидел, привалившись к стене, и выпученные мертвые глаза его удивленно разглядывали последнюю выпавшую комбинацию — шестерку и единицу. Немного ниже подбородка из складок безобразно распухшей шеи торчал короткий толстый шип, измазанный чем-то желтым.

Комната Кецалькоатля была пуста. Исчезли и сам Змей, и бородатый араб Джафар. Кортес постоял минуту, раздумывая, куда они могли направиться. Из Шочикемалько вели две дороги — крутая горная тропа, спускавшаяся на восточную равнину, и широкий западный тракт, уходивший к Теночтитлану. Даже если пленник не знал о приближающемся к городу отряде Правителя Орла Хальпака, он вряд ли выбрал западную дорогу… Коронадо догнал Кортеса у сторожевых площадок, нависших над уводящей вниз лестницей. С капитаном шли шестеро солдат: двое из них тащили тяжелые аркебузы. Стрелять из них вертикально вниз было невозможно, но Эрнандо не стал тратить время на объяснения.

— Бросьте аркебузы, — отрывисто приказал он и распорядился, показывая на тропу: — Обнажить мечи и быстро за ним! Кто догонит Змея первым, получит двойное жалованье за месяц.

Далеко внизу дрожал огонек факела — Кецалькоатль быстро уходил от погони.

Четверо меднокожих воинов, охранявших подходы к лестнице, с молчаливым удивлением наблюдали за его приготовлениями.

— Почему вы его пропустили? — зло спросил Кортес, когда первая группа солдат скрылась за поворотом. — Не знали, что он мятежник, и сидит в тюрьме?

— Нам это известно, Малинче, — с достоинством ответил командир стражников. — Но его спутник показал нам бумагу, подписанную тобой и скрепленную печатью правителя.

— Что? — от изумления Кортес едва не утратил дар речи. — Откуда ты знаешь, какая у меня подпись, дубина?

Смуглое хищное лицо воина напряглось, на скулах заходили желваки.

— Не станет правитель ставить свою печать на подделанную подпись, — возразил он уже не таким уверенным тоном. — А оттиск его печати мне хорошо известен.

Эрнандо оттолкнул его плечом и поспешил к лестнице. Уже ступив на нее, он обернулся и крикнул стражникам:

— Больше никого не пускать! Даже с бумагой от самого тлатоани!

Высеченные в скалах ступени уходили вниз так круто, что по ним можно было спускаться, лишь придерживаясь руками за толстые, сплетенные из пальмовых волокон канаты. Мерцающий огонек факела в руке беглеца почти скрылся из виду за пеленой ночного тумана. «Не догнать, — подумал Кортес, скрипнув зубами от злости. — Ни за что не догнать… А что, если спустить в долину весь отряд и рассеять мятежников аркебузным огнем? Нет, маловато сил. Будь у меня двести человек… однако какой толк считать то, чего все равно нет?»

В пятидесяти брасах [10] от него первая тройка наемников внезапно остановилась, будто натолкнувшись на невидимое препятствие. Один из солдат, нелепо взмахнув руками, сорвался с лестницы и с криком полетел в пропасть. Остальные попятились назад, прикрываясь небольшими мешикскими щитами-чималли.

— Засада! — рявкнул спускавшийся следом за первой тройкой Коронадо. — Всем отойти!

Он схватился за свисавший вдоль лестницы канат, оттолкнулся ногами и стремительно заскользил вниз. Кортес видел, как уменьшается, сливаясь с наплывами тумана, темная фигура Коронадо. Канат натянулся, как струна, и звонко завибрировал.

— Я под ним! — крикнул Коронадо по-кастильски. — Теперь ему не уйти!

«Лихо, — мысленно восхитился Кортес. — А так ведь, пожалуй, можно догнать и самого Кецалькоатля…»

Но оказалось, что восхищался он рано. Не успевшее затихнуть в скалах эхо торжествующего крика Коронадо перечеркнул короткий свист арбалетной стрелы. Послышался утробный рев раненого зверя, канат дрогнул и повис, словно ослабивший хватку удав.

— Педро! — напрягая голос, позвал Кортес. — Педро, ты слышишь меня?..

Ответа не последовало. «Убит, — с обескураживающей ясностью понял Эрнандо. — Педро, старый товарищ, брат по оружию, с которым мы сражались бок о бок и в болотах Талима, и на равнинах Сиболы, убит в глупейшей ночной стычке… И я уже ничего не могу с этим поделать…»

— Солдаты! — крикнул он. — Держаться ближе к скале! Не двигаться без команды!

«Он опасен, — с невольным уважением подумал Кортес про своего невидимого противника. — Но опасен, только когда встречается с нами лицом к лицу. Не может же он постоянно быть начеку. Наверняка ему захочется уйти к своим. А как только он повернется к нам спиной, все его преимущество тут же исчезнет».

Он медленно начал спускаться по ступеням, каждую секунду ожидая выстрела. Глупо, конечно — куда ближе к невидимому убийце находились два солдата первой тройки, — но он ничего не мог с собой поделать. В ушах еще звенел предсмертный крик Коронадо. Поравнявшись с солдатами, в буквальном смысле слова вжавшимися в камень, Кортес кивнул и ободряюще улыбнулся им.

— Ему не уйти, — сказал он с напускной уверенностью. — Дайте мне щит и не высовывайтесь из укрытия.

Щиты-чималле делаются из бамбука и обтягиваются несколькими слоями кожи; благодаря какому-то секрету, известному только оружейникам мешиков, стрелы меднокожих просто отскакивают от них, а арбалетные болты застревают в толстой подкладке из хлопка. Единственный, но важный их недостаток — небольшой размер. Эрнандо держал щит на уровне груди так, чтобы верхний его край закрывал горло, но лицо и живот оставались беззащитными. Лестница уходила вниз почти вертикально, ступени шириной едва ли в локоть казались слишком крутыми и скользкими. На такой лестнице ничего не стоит держать оборону против прорывающегося снизу противника; но что делать, если враг вовсе не рвется наверх?

Кортес остановился. Решение было таким простым, почему он не додумался до него сразу?

— Панчо, Гонсало, — крикнул он, обращаясь к притаившимся за скальным выступом наемникам, — мне нужен бочонок масла, быстро!

— Хочешь облить ступени маслом? — спокойный, с легкой хрипотцой голос раздался, казалось, почти над ухом вздрогнувшего Кортеса.

— Надеешься, что я поскользнусь?

Кастилец прижался спиной к стене. Голос, безусловно, принадлежал Джафару — те же уверенные интонации, тот же гортанный арабский акцент. Лестница, однако, казалась совсем пустой — только локтях в тридцати внизу на неширокой площадке темнело что-то неподвижное.

— Я собираюсь вылить на тебя кипящее масло, — с угрозой проговорил Кортес. — Поскользнешься ты или нет, я не знаю, а вот сваришься точно.

Невидимый Джафар негромко рассмеялся.

— А ты неглуп, Малинче… жаль, что ты не захотел перейти на нашу сторону. Впрочем, я предупреждал господина, что ты опасен. Если бы он послушался меня, ты не вышел бы из дворца живым. Ты был такой хорошей мишенью там, в дворцовом саду… Но ты и сейчас прекрасная мишень, Малинче. Стоит мне чуть напрячь палец, и стрела поразит тебя прямо в лоб.

Кортес невольно вскинул щит, закрывая голову.

— Или в живот… или даже в колено… твоему приятелю и этого хватило. Вон он лежит там, внизу — я всего лишь прострелил ему икру, а он кричал так, будто лишился своего мужского достоинства…

— Так он жив? — опуская щит, спросил Эрнандо. Он почему-то уверился, что Джафар не станет стрелять в него. Во всяком случае, не сейчас.

— Если только не сломал себе шею при падении. Думаю, он без сознания, потому что ударился головой. Но вот если ты выльешь на ступени кипящее масло, очнется он только на том свете.

— Ты лжешь, — холодно произнес Кортес. — Что бы ты ни говорил, тебе не уйти от смерти.

— Никому из нас от нее не уйти, — спокойно возразил Джафар. — Но если ты проявишь мудрость и выдержку, твой друг останется жив — по крайней мере, на этот раз.

— О чем ты говоришь? — Кортес нетерпеливо взглянул наверх, но, разумеется, ничего не увидел: чтобы притащить из города бочку с маслом, требовалось время.

— Я обещаю тебе сдаться, — неожиданно сказал араб. — У меня с собой арбалет, десяток стрел и еще кое-какие штуки, с помощью которых я мог бы истребить весь твой отряд. Но если мы с тобой договоримся, я выкину все свое оружие в пропасть.

— Договоримся? — фыркнул Кортес. — О чем?

— Во-первых, о времени. Я собираюсь сдаться через час — не раньше. Попробуешь напасть на меня до этого — погибнешь сам и потеряешь своих людей.

— Не считай меня дураком. За час я могу покончить и с тобой, и с Кецалькоатлем!

— Ты покончишь только со своим отрядом, — в голосе Джафара зазвенели металлические струнки. — Если хочешь, можешь попробовать, но я не советую тебе воевать с ассасином из Аламута!

Кортес выругался. Ассасин! Ему следовало подумать об этом раньше, еще в ту минуту, когда он увидел трупы в сторожевой башне. Но ведь он никогда не слыхал о том, чтобы смертоносные посланцы Старца Горы появлялись в Закатных Землях!

— Что делает ассасин в аль-Ануаке? — недоверчиво спросил кастилец.

— Выполняет приказ, — коротко ответил Джафар. — Итак, мы договорились?

— Нет! — рыкнул Кортес. — Будь ты хоть сам ангел смерти, я смету тебя с этой лестницы!

— О, разумеется, если ты бросишь сюда всех своих людей и половину воинов-отоми, то рано или поздно победа достанется тебе… только какой ценой?

За спиной Кортеса послышался шорох. Он резко обернулся, держа наготове меч, и увидел осторожно спускающегося по ступеням Панчо.

— Сеньор капитан, — понизив голос, проговорил солдат, — масло есть у меднокожих, которые лестницу охраняют, правда, не бочка, а два кувшина. Дальше что делать?

— Разжечь костер, — громко приказал Эрнандо. — Кипятите масло и тащите сюда.

Панчо энергично закивал и ухватился за веревку, чтобы развернуться на узкой ступеньке. Сухо щелкнул спусковой механизм арбалета, тяжелый болт вонзился в ладонь наемника, пригвоздив ее к трепещущему канату. Панчо закричал.

— Ты упрям, Малинче, — вздохнул невидимый Джафар. — Упрям и недоверчив… Я могу убить тебя, прежде чем ты сосчитаешь до двух. А могу оставить в живых и сдаться тебе в плен. Любой здравомыслящий человек уже давно принял бы верное решение.

Эрнандо не успел ответить. Снизу, со скальной площадки, раздался протяжный стон.

— Педро? — крикнул Кортес, всматриваясь в светлую лунную ночь. — Педро, ты цел?

Ворочавшийся на скале человек разразился проклятьями, и у Кортеса мгновенно отлегло от сердца. В его отряде не было человека, равного капитану Коронадо по части изощренного богохульства.

— Я же говорил тебе, — укоризненно промолвил ассасин. — Твой друг жив… пока.

— Я его вижу! — хрипло прорычал Коронадо со своей площадки. — Я вижу ублюдка! Он прячется в расселине, командир! Клянусь адом, я вытащу его из этой норы!

— Прежде я прострелю тебе голову, — холодно ответил Джафар. — Потому что у меня есть арбалет, а у тебя нет даже меча. Ты его выронил, когда падал.

— Что делать с маслом, командир? — всхлипывая от боли, спросил Панчо. Он вытащил наконечник стрелы из каната и теперь держал пробитую ладонь перед собой, баюкая ее, как младенца. — Сюда тащить, как вы велели? А как же сеньор капитан? Он же там, внизу…

— У твоего солдата ума побольше, чем у тебя, Малинче. Ну, где же твое масло?

— Педро! — крикнул Кортес. — Можешь спуститься еще ниже?

Коронадо простонал что-то неразборчивое, и Эрнандо понял: надеяться ему особенно не на что.

— Если ты не забыл, у твоего друга прострелена нога, — подсказал ассасин. — Одно неверное движение — и он снова сорвется с лестницы. Послушай, приятель, почему бы тебе не успокоиться и не подумать как следует? Один час — в обмен на десяток жизней.

— Лезь наверх, Панчо, — велел Кортес. — С маслом пока не торопитесь, ждите приказа.

Он с трудом сдерживал рвущийся наружу гнев. Он не собирался вести с Джафаром долгих бесед, не в последнюю очередь потому, что время сейчас работало на убийцу, но ничего другого ему не оставалось. Храбрая и глупая выходка капитана Коронадо спутала все его карты.

— Ты видишь этот огонек там, внизу? — спросил кастилец. — Думаешь, это уходит твой хозяин? Это уходят мои деньги!

Крошечный факел Кецалькоатля почти потерялся на фоне лагерных костров тотонаков, расчертивших равнину огненными квадратами. Еще немного — и Змей уйдет безвозвратно. Но проклятый ассасин, разумеется, именно этого и добивается… — Не будешь дураком — никуда твои деньги не денутся, — неожиданно будничным тоном сказал Джафар. На этот раз голос его прозвучал совсем рядом и Кортес невольно заозирался, но, разумеется, никого не увидел. — Я же говорил тебе, что готов сдаться в плен.

— Ты себя переоцениваешь, — Эрнандо почти не обращал внимания на слова араба, лихорадочно соображая, как же преодолеть неожиданную преграду. Послать вниз солдат в тяжелых доспехах? Но на узких крутых ступенях неуязвимые для стрел латники превратятся в беспомощных кукол, которых ничего не стоит сбросить в пропасть простыми пинками. — Кецалькоатль стоит куда дороже наемного убийцы.

— А кто мешает тебе сказать, что ты все-таки поймал Кецалькоатля? Или ты думаешь, в Теночтитлане так хорошо знают моего господина в лицо?

— В своем ли ты уме? Какой из тебя Змей в Драгоценных Перьях?

Джафар рассмеялся негромким довольным смехом.

— Совсем неплохой, уверяю тебя. Господин, правда, повыше меня, но я могу казаться высоким. Кожа у меня такая же светлая, борода тоже есть, не такая длинная и белая, но ведь бороду иногда бреют, а осветлить волосы нетрудно. Лицо… но кто может похвастаться, что видел лицо Кецалькоатля?

— Я, — хрипло проговорил Кортес. Ему казалось, что слова араба сплетаются в невидимую, но очень прочную сеть, вырваться из которой будет непросто. Все, что он говорил, казалось полным безумием… но в этом безумии, как ни странно, был свой смысл. — Коновал Фигероа. Двое меднокожих, что держали его за руки.

На этот раз Джафар помедлил с ответом.

— Четверо… что ж, немало. Но у вас, христиан, есть веские причины, чтобы молчать, а меднокожих никто слушать не станет. В конце концов, всем известно, что лицо бога может меняться. Перед тем, как проститься с господином, я попросил его оставить мне маску. Так что подмены никто и не заметит. Принцесса Ясмин знает о том, что мой господин бежал?

— Не твоя забота, сукин ты сын! — выругался Кортес. — Что бы ты здесь ни плел, я все равно доведу дело до конца, понимаешь?

И в это время произошло странное. Огненный узор на равнине пришел в движение. Большие костры гасли, как будто их задувал идущий вдоль рядов невидимый великан. В темноте немедленно вспыхивали десятки огоньков поменьше, похожих на горящие в ночи глаза ягуара, сливались в широкие огненные реки, текущие на восток, прочь от горной страны отоми. Несколько мгновений Эрнандо оцепенело смотрел на это зрелище, потом понял, что оно означает, и не сдержал крика ярости.

— Они уходят! Чертовы тотонаки уходят!

Джафар вздохнул — как показалось кастильцу, с облегчением.

— Значит, мой господин достиг цели. Ему не потребовалось даже часа. Что ж, я исполнил свой долг, Малинче.

— Теперь ты сдашься? — недоверчиво спросил Кортес. — Не попытаешься спастись сам? Брось хитрить, знаю я эти штучки! Наверняка хочешь отправить на тот свет еще двух-трех моих людей, а потом улизнуть, вот и все!

Ассасин тихо рассмеялся. Так мог бы смеяться человек, получивший наконец долгожданную награду.

— Мы никогда не убиваем просто так, Малинче.

— Расскажи это Педро и Себастьяну! — мгновенно разъяряясь, крикнул Кортес. — Эстебану, Хорхе и тому бедолаге, которого ты подстрелил на лестнице! Каждое твое слово — ложь!

— Ты ошибаешься, — строго сказал Джафар. — Твои люди погибли потому, что угрожали моему господину. А я получил приказ любыми средствами оберегать жизнь господина. Теперь приказ исполнен, и в моих услугах нет больше нужды.

— Кто же велел тебе охранять Змея? — спросил Эрнандо, в бессильной злобе глядя на текущие на восток огненные реки. — И почему ты думаешь, что больше не понадобишься своему господину?

— Ты очень любопытен, Малинче. Таких вещей ассасины не рассказывают никому, но раз уж мы с тобой заключили сделку, я отвечу на твои вопросы.

«Никакой сделки мы с тобой не заключали», — хотел оборвать его Кортес, но почему-то ничего не произнес. Возможно, в последний момент любопытство действительно пересилило ярость.

— Приказ я, разумеется, получил от своего пира, шейха Аламута, — обстоятельно принялся рассказывать Джафар. — Я не простой боец, а наиб, офицер, и подчиняюсь только самому Старцу Горы. Он и велел мне быть тенью Великого Пророка, которого ты называешь Змеем в Драгоценных Перьях. Я честно служил своему господину, оберегая его от всех опасностей на суше и на море. На Драконьих островах я не раз спасал его от жестоких аль-карибу, которые едят людей и делают из их черепов игрушки своим детям. В Лазурном море за нами гналась сторожевая фелуха эмира, и мне пришлось пустить ее ко дну, хотя мой господин никогда не одобрял насилия. О, это было труднее всего — убеждать Пророка в том, что ради торжества его веры нужно пожертвовать десятком-другим тупоголовых врагов… Порой он целыми неделями не хотел меня видеть, не желал со мной разговаривать — так противна была ему мысль о том, что очередным своим спасением он обязан убийце. Но в конце концов я тоже дал промашку, Малинче. Тогда, в Семпоале, с этим мерзким карликом… Вообще-то я с самого начала был против поединка. Выследить колдуна мне ничего не стоило — такие уродцы даже для Закатных Земель редкость. Но Пророк строго-настрого запретил мне его трогать. Хотел, видно, поглядеть, на что способны служители его древнего врага, Дымящегося Зеркала… Ну и посмотрел.

Джафар замолчал. Кортес услышал за спиной легкий шорох, слегка повернул голову и увидел двух одетых в хлопковые доспехи меднокожих воинов, за которыми маячила высокая, закованная в панцирь фигура Диего. В руках у бесшумно спускавшихся по ступеням меднокожих были короткие деревянные дубинки, куда более подходящие для боя на узкой лестнице, чем длинные мечи кастильцев. «Бросятся на прорыв, — понял Кортес. — Пусть даже Джафар подстрелит кого-нибудь одного, второй наверняка успеет вступить с ним в схватку. А там и Диего подоспеет… Что ж, план хорош, жаль, что он уже ничего не изменит…»

— Джафар, — сказал он по-кастильски, чтобы не поняли меднокожие. — Ты не забыл о своем обещании? Твой господин в безопасности. Надевай маску и выходи.

«Если он не выйдет, — подумал Эрнандо, — я просто шагну в сторону, освобождая проход меднокожим. И будь что будет…»

— Я всегда держу слово, — ответил ассасин. — Вели своим бойцам опустить оружие, если не хочешь лишиться своих денег.

«Ну и дьявол! — выругался про себя Кортес. — Он их видит!» Он предостерегающе поднял руку, и в этот момент откуда-то из освещенной луной скальной стены вывалилась высокая темная фигура со сверкающим кругом вместо лица. Вывалилась — и тяжело упала прямо на каменные ступени.

— Поднимайся, — велел кастилец, невольно делая шаг назад. — Если это ловушка, клянусь, ты пожалеешь!

Темная фигура пошевелилась, поднялась на колени.

— Я не смогу встать, Малинче, — произнес Джафар каким-то не своим, похожим на шелест сухого пергамента, голосом. — Стрела твоего солдата попала мне в спину, и ноги больше не слушаются меня. Вот тебе и ответ на последний вопрос — почему окончена моя служба. Калека порой может быть убийцей, но охранником — никогда…

Кортес молчал, пытаясь справиться с потрясением. Все это время его отряду преграждал путь человек с перебитым позвоночником? Нет, невозможно!

— Как же ты добрался до обрыва? — спросил он наконец. — И как сумел спуститься так далеко?

— Истинная сила не в мышцах, — ассасин еще раз попробовал встать, цепляясь за скалу, и на этот раз у него получилось. — Сердце и воля — вот настоящее обиталище силы. Солдаты Аламута многое могут, Малинче. Но есть пределы даже нашему мастерству. Когда я понял, что не способен двигаться дальше, я попросил моего господина помочь мне спрятаться в этой расщелине. О, если бы я хотел уйти из жизни в бою, лучшего места я не смог бы придумать…

Он покачнулся и начал соскальзывать по стене. Кортес обернулся к меднокожим.

— Возьмите его, — велел он на науатль. — Осторожно, не причините ему вреда!

— Кто этот человек, командир? — тихо спросил Диего, когда воины-отоми спустились вниз, чтобы исполнить приказ Кортеса. — И что он говорил об Аламуте? Это он убил всех наших парней?

Кортес помолчал, глядя на медленно поднимавшуюся им навстречу кованую маску древнего бога. Подумал об ожидавшем в Теночтитлане ал-Хазри, о неожиданно охладевшей к нему принцессе…

— Это Кецалькоатль, Диего, — твердо ответил он наконец. — Запомни хорошенько — сегодня ночью мы вновь захватили в плен Кецалькоатля.

Ему показалось, что в темных глазницах маски сверкнул огонек — но это, конечно, был только отблеск лунного света.


Эпилог

«Во имя Аллаха, милостивого и милосердного!

Когда Ваше Величество, да продлит Аллах Ваши дни на земле, приказал мне отправиться в Закатные Земли с тем, чтобы искоренить вредную и опасную ересь, распространяемую зиндиком по имени Топильцин Кецалькоатль, я не мешкая принялся за дело. Очень скоро мне стало известно, что оный Кецалькоатль соблазнял обитателей Закатных Земель ложным учением, хоть и не требующим таких кровавых жертв, как обычное для них поклонение идолам и демонам, но весьма опасным для истинной веры, исподволь насаждаемой нами в аль-Ануаке. Ибо в то время, когда многие эмиры и знатные люди этой страны сердцем склонились к исламу, и сам Монтекусома неоднократно беседовал с муфтием Теночтитлана о возможности принятия истинной веры, коварный зиндик, отвращая людей аль-Ануака от их древнего идолопоклонства, клеветал и на слово Пророка, и на его слуг, говоря, что терпимые к злу не могут быть угодны Богу. Вместо привычных меднокожим жертвоприношений он велел сжигать цветы и выпускать из специальных клеток разноцветных бабочек, идолов повсеместно заменял на кресты, а принявших его веру заставлял окунаться в глубокую купель. Когда я узнал об этом, намерения коварного зиндика открылись для меня так ясно, словно Аллах написал их на небе огненными буквами. Если бы властители аль-Ануака признали его ересь и низвергли своих идолов (один вид которых внушает отвращение и ужас), то великое царство Монтекусомы стало бы легкой добычей варварских орд, тревожащих его северные границы. Ибо только страх перед кровавыми демонами аль-Ануака удерживает анасази и другие дикие племена севера от вторжения в земли мешиков. Да будет известно Вашему Величеству, что варваров, в свою очередь, склоняют к набегам на владения Монтекусомы поселившиеся далеко на севере Закатных Земель норманны, которые все христиане и ярые враги истинной веры. До сей поры по воле Аллаха они не преуспели в своих попытках продвинуться дальше южных границ страны, называемой Сибола, от которой до Теночтитлана месяц пути. Но нет сомнений, что стоит только ереси Кецалькоатля распространиться по всему аль-Ануаку, ничто не остановит свирепых норманнов от завоевания царства Монтекусомы, первого друга и союзника Вашего Величества по эту сторону моря Мрака.

И вот, когда все эти сведения достигли моих ушей, я стал размышлять, каким способом вернее покончить с опасным зиндиком. Проще всего было бы направить для его поимки отряд мешикских воинов; так я для виду советовал Монтекусоме, и так он по моему наущению несколько раз поступал. Но особой надежды на меднокожих у меня не было: слишком легко они переходили в ересь Кецалькоатля. Посылать же против зиндика гвардейцев-мусульман означало прямо вмешаться в государственные дела аль-Ануака и вызвать неудовольство тех знатных и влиятельных мешикских родов, что до сих пор противятся распространению в стране ислама. Поразмыслив как следует, я решил привлечь к делу бандейру воинов-христиан, возглавляемую известным в аль-Ануаке капитаном наемников Кортесом. Однако, памятуя о роковой близости между ересью Кецалькоатля и христианским учением, я не раскрыл ему всей правды. Мы заключили договор об охране некоей особы, которую я выдал за дочь Вашего Величества, в чем покорно прошу меня простить. В действительности же это была искусная куртизанка из Фиранджи, своим малопочтенным ремеслом оказавшая уже немало услуг делу защиты истинной веры. Я полагал, что за время долгого путешествия она сумеет привязать к себе Кортеса и, действуя посулами, угрозами и теми особенными способами, которыми пользуются женщины для достижения своих целей, заставит его исполнить задуманное мною.

Я счастлив доложить Вашему Величеству, что мой хитроумный план полностью удался. Солдаты Кортеса пленили Кецалькоатля в городе Семпоала и доставили его в столицу. Здесь он был осужден высшим судом мешиков, называющимся Тлакшитлан, и как колдун и маг приговорен к смерти на алтаре идола Уицлопочтли. Король Монтекусома одобрил этот приговор и приказал совершить казнь во время праздника Нового Огня, приходящегося в этом году на пятый день месяца Раджаб. Да будет известно Вашему Величеству, что мешики весьма боятся этого праздника, ибо верят, что в это время земля может быть уничтожена их зловредными и кровожадными богами. Смерть же Кецалькоатля станет в их глазах той жертвой, которая умилостивит богов и отсрочит конец света еще на пятьдесят два года.

Всего на выполнение приказа Вашего Величества мною было израсходовано:

— на сбор сведений, плату шпионам и подкуп разных людишек — 100 авакинов золота;

— на содержание и охрану дворца близ Теночтитлана — 250 авакинов;

— на оплату услуг фиранджской куртизанки — 170 авакинов;

— возмещение расходов бандейры Кортеса — 240 авакинов;

— плата наемникам (32 человека) — 640 авакинов;

— деньги, переданные мной мешикскому генералу Хальпаку (скрытому приверженцу истинной веры, принявшему имя Хайсам) — 300 авакинов.

Расходы на путешествие по морю Мрака и к Теночтитлану целиком и полностью оплачены мной из собственных средств, и я не смею докучать Вашему Величеству этими никому не интересными мелочами. Итого общие расходы на искоренение опасной ереси лжепророка по имени Кецалькоатль составили 1700 авакинов золотом…»

Омар ал-Хазри, Палач Зиндиков.

Письмо Его Величеству халифу Хакиму ибн-ал-Марвану. Теночтитлан, третий день месяца Раджаб.


Андрей Уланов
Гзумгарайский сыр

4-е вотана, побережье острова Лаулито

— Вам лучше не заходить сюда, тан, — поспешно сказал матрос. — Поверьте…

— Может, — насмешливо прогудел из-за плеча тана здоровенный моргвардеец, — тану вообще не стоило сходить на берег? А?

Какой-нибудь сторонний наблюдатель, окажись он здесь и сейчас, наверняка бы дал утвердительный ответ на этот вопрос. Ибо новенькие, скрипящие при каждом шаге ботфорты из кожи василиска, — с квадратным, согласно последней столичной моде, носком и блестящей пряжкой, — а также темно-синие панталоны и обильно усыпанный кружевной пеной камзол куда уместнее выглядели бы на тенистых аллеях дворцового парка Эстрадивьяны, чем среди куч пепла и углей, когда-то бывших хижинами.

И тел на красном песке, когда-то бывших людьми.

Чтобы понять свою ошибку, наблюдателю потребовалось бы поднять взгляд чуть выше сапфировой броши на шейном банте — и попытаться заглянуть в глубь глаз, ничуть не уступающих по холодной твердости сапфиру…

Большинству для подобной попытки приходилось наклоняться — голубоглазый щеголь едва доставал макушкой до плеча моргвардейца. И почти все предпринявшие подобную попытку весьма сильно сожалели об этом.

Стоявший у входа в единственную уцелевшую хижину матрос исключением не стал.

— Не думаю, — дождавшись пока матрос опустит взгляд, вполголоса произнес тан, — что я увижу внутри этой хижины нечто новое для себя.

У этой хижины не было окна, а двое вошедших — и особенно остановившийся в проеме моргвардеец — почти полностью заслонили путь лучам закатного светила. Впрочем, оставшегося света вполне хватало…

…хватало разглядеть, что лежащей поперек широкой доски девочке в каждую ладонь был почти по шляпку загнан большой корабельный гвоздь. И что лет ей было девять-десять, никак не больше.

В хижине было очень тихо. Проклятье здешних берегов, желтобрюхие мухи, пока не добрались сюда, привлеченные обильной кровавой приманкой снаружи.

Внешне маленький щеголь выглядел совершенно спокойным. Он смотрел очень внимательно. И прикрыл глаза лишь на миг, когда ему показалось, что лежащая перед ним девочка чем-то неуловимо похожа на…

Но и этого единственного мига с лихвой хватило, чтобы загнанные вглубь воспоминания хлынули, словно вода из пробитой ядром дыры… или кровь. И крохотную хижину заполнили крики ярости и отчаянья, алый отблеск горящей усадьбы… на алых же, щедро напоенных в ту ночь клинках.

Да, кровь, пожалуй, будет куда более верным сравнением — ее пролилось немало… тогда.

Это наваждение длилось лишь краткий миг. Затем он вновь открыл глаза…

Нет, ни малейшего сходства, устало подумал он. Просто… все мертвые чем-то схожи друг с другом. Особенно дети. Особенно темноволосые девочки.

— Брат Агероко.

— Тан Раскона?

— Тан Диего. Просто тан Диего, сколько мне повторять вам это?

— Полагаю, еще раз двести, никак не меньше, — задумчиво сказал монах. — Непросто выбить словами то, что было вколочено палкой. Но… вы хотели о чем-то спросить меня, тан?

— Да, брат. Освежите мою память: какую кару Высокий Закон назначает за насилие и умерщвление невинной дщери?

— Высокий Закон милосерден, — промолвил монах. — Что применительно к данному случаю означает: каре подлежит лишь более тяжкое преступление, сиречь насилие. Карой же заповедано сожжение на медленном огне. Приговоренного, раздетого донага, привязывают к вертелу, затем уличная блудница доводит мужское достоинство приговоренного до… потребного состояния. Лишь затем палач начинает разводить…

— Я не просил напоминать мне в подробностях, — перебил монаха тан. — Их я спрошу у вас позже. Когда мы повстречаем тех, кто побывал в этой хижине… до нас.

Брат Агероко вздохнул.

— Когда повстречаем… или все же если, мой тан?

— Когда, — твердо повторил его собеседник. — Если, конечно, Великий Огонь не призовет их к себе прежде… но я всем сердцем молю его, чтобы он продлил их дни до этой встречи!

— Я присоединяю свой глас к вашей мольбе, мой тан, — склонил голову монах. — Надеюсь, Великий Огонь не останется глух к сынам истинной веры.

— Что ж… — задумчиво произнес маленький щеголь. — Полагаю, брат, мы с вами уже осмотрели в этом поселке все… достойное внимания. К тому же, прилив кончается… время вернуться.

— Вы как всегда правы, тан Раскона.

— Тан Диего!

— Да, тан Раскона, конечно же!

И лишь отойдя на пять шагов, капитан коронного фрегата «Мститель», словно вспомнив что-то важное, обернулся к стоящему у хижины матросу.

— Я был прав, — задумчиво, глядя даже не на сжавшегося в страхе моряка, а куда-то мимо него, сказал он. — А ты ошибался. В этой хижине не было ничего нового… ведь у этих еретиков ужасно однообразная фантазия.

19-е вотана, Кам-Лог

Наряд тана был безупречен, а поступь тверда как скала — но редкие встречные прохожие шарахались в сторону, а то и вжимались в стенку.

Ибо твердая поступь маленького тана вела своего хозяина отнюдь не по прямой — тан Диего шел навстречу легкому вечернему бризу переменными галсами [11].

Симптомы эти — немятая одежда, уверенный шаг и отсутствие различимого за пять ярдов винного аромата при наличии явных признаков опьянения — были преотлично ведомы горожанам. И означали, что благородный тан изволил выпить малую дозу — кружку-другую, не более — вина, однако вина не простого, а подогретого на огне с семенами «золотого ястреба». А что привидится человеку, глотнувшему отвар из семян, ведают, как известно, только Великий Огонь да горстка недовыловленных братьями-охотниками языческих шаманов в джунглях. Может — зеленая змея посреди улицы, а может — демон смерти на месте случайного прохожего.

Любой же усомнившийся в истинности указанных симптомов легко мог развеять свои сомнения при помощи уличного воришки, который незаметно — как он полагал — крался за маленьким таном от самой стойки «Кривого Когтя».

За угол тан Раскона повернул через фордевинд [12] и маневр этот вывел его точнехонько на середину поперечной улицы — навстречу приближающейся процессии.

Процессия состояла из большой телеги, трех дюжин зевак, указанную телегу сопровождавших, десятка человек, во все ту же телегу запряженных, и шестерых стражников в нечищеных кирасах, трое из которых, взвалив пики на плечи, лениво шагали позади телеги, а трое оставшихся чуть менее лениво погоняли кнутами «коней». На самой же телеге имелись две деревянные клетки, в одной из которых, скрючившись в три погибели, сидел худой мужчина в не очень уместной под здешним солнцем черно-синей длиннополой одежде, а на прутья второй яростно бросался огромный черный дог. Еще на телеге наличествовали вязанки хвороста и брат-монах в багровой сутане.

Криво усмехнувшись, тан Диего Раскона подумал, что только в его родном королевстве можно встретить избиваемых кнутом людей со столь счастливой улыбкой на лице. И мало какая улыбка сравнится с их по искренности — самое страшное позади, приговор Четверых оглашен, и осталось лишь доволочь телегу до столба на площади да сложить дрова вокруг того, чья участь должна будет послужить предостережением для слабых духом.

Тан Диего Раскона подумал также, что «золотой ястреб» порой очень странно действует на загнанные в глубь мысли.

Еще он подумал, что никогда не любил собак — а затем вскинул пистолет и выстрелил.

Эхо выстрела, оставляя позади ошеломленную тишину, раскатисто прошумело вдоль улицы и сгинуло в узких щелях переулков.

Монах, враз окрасившийся лицом под стать сутане, начал было открывать рот для гневного вопля… и так и остался стоять, похожий на рыбу с содранной чешуей. Взгляд его был прикован к правому боку тана, где выглядывала из кобуры белая с золотом рукоять второго пистолета. Служитель Вечного Огня не так уж сильно опасался простых пуль, но в джунглях имелось немало тварей, которые могли похвастать тем же… и потому в правых пистолетах здешних жителей обычно ждал своего мига отнюдь не обычный свинец.

— Благодарю, — хрипло произнес скорчившийся в клетке человек. — Благодарю тебя.

Тан Раскона отсалютовал ему дымящимся стволом.

— Замолви за меня словечко в аду, еретик! — выкрикнул он, отходя в сторону.

Первыми опомнились стражники — захлопали кнуты, отчаянно взвизгнул кто-то из угодивших под обратную отмашку зевак, и телега, надрывно скрипнув, рванула с места так, что монах, все еще продолжавший изображать рыбу на прилавке, не удержался на ногах и упал. Вязанки хвороста позволили ему остаться при этом на телеге, однако зрелище отчаянно дрыгающихся в воздухе ног святого брата, равно как и его же мужского достоинства исторгло из зевак вопли не хуже кнутов — разве что в чуть иной тональности. Вопли сопровождались свистом и улюлюканьем.

Тан Диего проводил телегу взглядом, сплюнул, спрятал пистолет обратно в кобуру и зашагал дальше, по-прежнему старательно сообразуя свой путь с порывистым ветерком.

Мы жжем еретиков, трум-трум, бормотал он. Одного из сотни, трум-трум. Чтобы не пришлось устраивать Ночи Кровавых Факелов, трум-трум. Чтобы брат не поднимал меч на брата, а сын на отца, трум-трум. Одна вера истинна для людей, трум-пум, и нельзя сеять зерно сомнения в незрелых умах, трум-пурум. Мы выбираем Меньшее Зло, трум-пурум — пусть в ночи горят колдуны, а не города, шурум-парам. Так учат святые братья, и они правы, трам-тарарам — но правда всегда горька на вкус!

Ровно через шесть минут очередная смена курса привела Диего к дверям таверны «Попугай на порохе». Впрочем, в наступивших сумерках маленький тан вряд ли был способен хотя бы различить потемневшую от времени вывеску, не говоря уж о том, чтобы сложить буквы в слова, — зато вопли прыгавшего по краю прибитого над входом бочонка крупного какаду были отлично слышны в любое время суток.

Раскона пнул дверь ногой, вошел внутрь и незамедлительно пожалел о своем поступке.

Сизый дым, наполнявший таверну, пах вином, подгоревшим жиром, блевотиной, мочой, «сладкой травкой», потом и жареной рыбой. Чем совершенно точно не пахло в таверне, так это свежим воздухом.

Звуковым же оформлением в «Попугае» служил невнятный гул, возникающий обычно в тех случаях и местах, когда три дюжины человек пытаются сообщить соседу по столу, что он, сосед, есть не более чем пьяная свинья.

Гул, впрочем, оборвался сразу же, стоило лишь вошедшему вслед за маленьким таном порыву ветра чуть приподнять сизые клубы. Не так уж часто «Попугай на порохе» удостаивали своим посещением благородные господа в камзолах стоящих дороже, чем полная оснастка шлюпа.

Ничуть не смутившись столь пристальным вниманием, Диего качнулся, выпрямился и, сосредоточенно вглядываясь в пол, начал продвигаться к стойке.

Вряд ли ему удалось бы добраться до указанной цели самостоятельно, если бы с его пути вдруг не начали таинственным — явно не без помощи черной магии, как могло бы показаться стороннему наблюдателю — образом исчезать стулья, а порой и столы вместе с сидевшими за ними людьми. Столь же волшебным образом очистилось место перед стойкой, едва только Раскона приблизился к ней.

— Что желает высокородный тан?

Диего стянул шляпу и с крайне задумчивым видом уронил ее на табурет около стойки. Озадаченно моргнул, наклонился, поднял шляпу с пола, уронил еще раз, полюбовался результатом и лишь затем вскарабкался на соседний табурет и развернулся к человеку за стойкой.

— Высокородный тан желает лучшего вина, какое только сыщется в вашей конуре! Немедленно!

Пожелание маленького тана было исполнено со скоростью, заставившего Диего заподозрить: либо хозяин «Попугая» втихаря балуется заклятьем телепортации, либо же вино в предложенной ему кружке было далеко не лучшим. По крайней мере, все содержатели подобных заведений, с которыми тан Раскона был знаком до сего дня, тратили куда больше времени на поход к заветной бочке в глубине погреба.

Он потянулся за кружкой… и промахнулся. Со второй попытки ему все же удалось нащупать ручку, после чего маленький тан поднес кружку к лицу и принялся сосредоточенно изучать царапины и вмятинки на ее боку.

По крайней мере, именно так этот жест выглядел со стороны. Определить же, что под прикрытием глиняной посудины цепкий взгляд Раскона неторопливо прошелся по таверне, не смог никто из сидевших в ней.

Зато сам маленький тан насчитал тридцать семь пар внимательно наблюдавших за его движениями глаз — правда, шесть пар таковыми счесть можно было лишь условно ввиду одноглазости их обладателей.

Окончив счет, Диего поднес кружку ко рту, на несколько секунд приложился к ней… поставил обратно на стойку и коротко скомандовал:

— Еще!

Команда эта возымела действие не только на виночерпия, но и на его клиентов — таверна за спиной маленького тана вновь наполнилась привычным гомоном. Впрочем, человек с хорошим слухом — а поводов жаловаться на свои уши Раскона до сего дня не имел — мог, хоть и не без труда, выудить из помянутого гомона нечто разборчивое:

— …говорю тебе, он с того самого галеона…

— …третьи сутки в гавани, а ни одного матроса на берег так и не отпустили — где ж это видано-то, перед океанским плаваньем, а…

— …своими глазами видел, как ночью на шлюпки грузили мешки, а утром на погосте прибавилось…

— …хуже любой лихорадки, точно говорю…

— …это все проклятое золото зеленокожих язычников…

— …сокровище на борту…

— …весь его трюм набит слитками, потому и осадка…

— …и это еще не все…

— …алмаз…

— …тот самый, легендарный…

— …он дороже любого «золотого» галеона, дороже целого флота…

— …станет богаче падишаха…

— Благородный тан?

Диего медленно развернулся.

Стоявший перед ним человек вроде бы ничуть не выделялся среди прочих завсегдатаев «Попугая». Чернобородый, а глаза зеленые… полукровка? Скорее всего фейт… желтый камзол хоть и выглядит новым, но шит не по мерке. Или по мерке для чужого плеча, подумал маленький тан. На поясе пистолеты, катласс в потертых ножнах… а в перстне на правой камень слишком велик, чтобы не быть фальшивкой, и…

Раскона моргнул. Нет, не почудилось — под тройным рядом янтарных бусин на левом запястье чернобородого тонко блеснул серебристый металл. Браслет, куда более подходящий изящной женской ручке, чем корявой лапище моряка.

Или — тонкой руке нелюдя.

Эльфийская работа, запретная магия — это не безобидная ворожба, за которую можно схлопотать десяток плетей, да магистратский штраф. «Браслет истинного слова» запросто способен доставить своего обладателя прямиком на костер… если тот раньше не сгинет без следа в подвалах Башни Смирения.

— Не откажется ли высокородный тан разделить с нами тост во здравие Его Величества короля Бирка?

— Чихал я на короля Бирка! — громко произнес Диего, вызвав этим заявлениям очередной приступ тишины. — Лучше давайте выпьем за здравие короля Гната, да хранит его Вечный Огонь!

— Но ведь… — удивленно вскинул бровь чернобородый. — Король Гнат… еретик!

— Плевать! — махнул рукой Диего. — Я желаю выпить за его здравие… и выпью! Вот! За здравие Его Величества короля Гната! — выкрикнул он, опустошая кружку.

Чернобородый последовал его примеру почти сразу же. Но перед тем, как и надеялся маленький тан, не смог сдержаться и скосил глаза. Всего лишь на миг, но и этого мгновения Диего хватило, чтобы увидеть, как глазки-бусинки свернувшейся вокруг запястья чернобородого ящерки мерцают зелеными искорками.

— М-молодец! — одобрительно пробулькал Раскона. — С-славный парень! Не то, что эти п-помойные п-псы вокруг! Эй, хозяин! Вина мне и моему другу!

— Благородный тан…

— Диего! Для тебя, друг, п-просто Диего…

— Благ… Диего, — чернобородый замялся. — Вы, кажется, недавно прибыли в Кам-Лог?

— Угу. П-позавчера. Н-ну и дыра, — с чувством произнес Раскона, — этот проклятый городишко!

— Позавчера? — с деланым удивлением переспросил чернобородый. — Но позавчера в порт вошел только один корабль, и с него еще никто…

— Т-с-с-с! — Маленький тан втянул голову в плечи и нервно оглянулся по сторонам. — Никто не должен узнать… ни один человек не может сойти на берег с «Бригадира Чурукки» без личного приказа капитана Сарзона. Никто-о-о-о, никто-о-о-о… кроме, — хитро прищурился Диего, — того, кто отдает приказы самому капитану Сарзону. Хе-хе.

— А в чем причина столь жестких мер? В городе ходят слухи о карантине…

— Не, не, не… никакого карантина! — маленький тан звучно икнул. — К-карантин, это если на борту е-э-э-эпидемия, верно? А у нас нет никакой е-э-э-эпидеминии.

— Говорят, по ночам с галеона свозят на берег умерших….

— Тс-с-с! Об этом нельзя говорить. Я, — хихикнул Диего, — сам, лично приказал: все лишние разговоры — пресечь! — Маленький тан резко взмахнул рукой, снеся воображаемой саблей голову воображаемого же болтуна.

— Тогда в чем же дело? В грузе?

— Гру-у-уз… о грузе, — Раскона вновь нервно оглянулся, — говорить нельзя. И думать нельзя тоже. Н-не советую.

— Говорят, — словно не услышав последней реплики маленького тана, продолжил чернобородый, — что на борту галеона находится бесценное сокровище.

— Тс-с-с! На костер захотел?! — Диего не смог сдержать ухмылки, увидев, как исказилось при этих словах лицо чернобородого. — Тс-с-с! Щас кликну сражу и у-у-у…

Чернобородый начал было вставать, но Раскона цепко — разумеется с поправкой на выпитое, — ухватил своего собеседника за рукав и притянул к себе.

— Хочешь узнать о сокровище? — нарочито громко прошептал он. — Хе-хе. Величайшее сокровище, легендарное сокровище… говорят, никто кроме язычников не видел его доселе. Кроме Альвареса, да… Когда Альварес впервые пришел к королю язычников, то увидел его… — Диего покачнулся. — Большой камень, больше, чем сердце горного тролля. В навершии посоха владыки дикарей. А неделей спустя, когда тан со своими людьми предательски напал на дворец, посоха в нем уже не было. — Раскона покачнулся вновь, и в этот раз только поддержка чернобородого удержала маленького тана от падения со стула. — Дворец был полон сокровищ, да… золото, изумруды. Но Альварес жаждал большего. Он велел пытать всех, всех, кто мог знать о камне… только признания их оказались ложью, боль развязала язычникам языки, хе-хе, но не вложила в их головы тайное знание. Камень, Око Дагна, как они его называли… пропал, исчез, так. Многие, хе-хе, не верят, что он был вообще. Хе-хе-хе, то-то удивились бы они, подняв крышку зеленого сундучка…

— Тан!

Окрик от входа хлестнул по таверне ничуть не хуже кнута. Чернобородый вскинул голову, заглядывая через плечо маленького тана, выпучил глаза, отшатнулся и вмиг растворился в толпе.

— Мой тан!

— Брат, ой, то есть братья Агероко, — приветственно взмахнул кружкой Диего. — Как я вам рад. Сейчас угощу вас п-превосходнейшим вином… и п-познакомлю с моим новым дру… проклятье, куда он делся?

— Вам не следует оставаться здесь, мой тан.

— В самом деле? Честно?

— Нам надо уйти.

— Уйти? — недоуменно переспросил Раскона. — Куда? Зачем?

— Пойдемте. — Согнувшись, монах подставил плечо, на которое Диего оперся, вернее, повис, едва доставая до пола носками сапог.

— И-ик!

Той же ночью

— Думаю, вам лучше отпустить меня, брат.

Две сотни шагов свежего ночного воздуха оказали воистину волшебное действие на маленького тана. По крайней мере, голос его вернул себе прежнюю четкость.

— Уверены?

— Уверен в том, что если не отпустите, меня вытошнит прямо на вашу рясу, брат Агероко. Новую, заметьте, рясу.

Монах фыркнул, перехватил маленького тана за бока и осторожно установил его на четвереньках перед лопуховым кустом.

— Значит, противоядие сработало, — задумчиво произнес он.

— Частично, у-у-у… — окончание фразы Диего растворилось в звуках, поименовать которые иначе как утробные было бы весьма сложно. — Знали б вы, брат, что за дрянь этот клятый отвар «золотого ястреба»…

— Догадываюсь, — монах вздохнул. — Мне долго пришлось объясняться с братом Гильремо. Он был весьма… обескуражен вашей выходкой, мой тан.

— Столько вони из-за собаки еретика…

— Эта собака…

— …виновата во всем, что прохрипел на дыбе ее хозяин. Довольно, брат Агероко! У нас хватает своих забот!

— Много вы успели выболтать?

— Не так чтобы очень, — Раскона яростно потер шею. — Проклятые москиты…

— И что же теперь?

— Ничего. Отплытие, как и планировалось, завтра. А сейчас, брат, живо взвалите меня обратно на плечо!

— Вы все еще не можете идти, мой тан? — озабоченно спросил монах.

— Могу. Но пусть лучше наши новые тени в конце улицы пребывают на сей счет в заблуждении как можно дольше.

— Сколько их?

— Не меньше восьми.

— Многовато.

— Могло быть хуже. Брат Агероко, — неожиданно произнес маленький тан, — как у вас обстоит дело с пением?

— Увы, Великий Огонь не наградил меня сим талантом, — вздохнул монах, — сочтя, видно, что прочих его даров и без того довольно.

— Очень хорошо, — кивнул Раскона. — Чем немелодичнее вы будете орать, тем лучше! На счет три… раз, два… Когда мы приплывем к белым скалам!

— Назад, к белым скалам, — подхватил монах. — К нашим родным скалам!

— В рваных камзолах и золотых цепях, ой-йе, с дырявыми карманами, что набиты самородками… проклятье, как там дальше?!

— Я тоже не помню!

— Вот гадство… а что помните?

Монах задумался.

— Тан Хон-Гиль-Кон собирал в поход, — затянул он, — эскадрон малаширских гусар. Тан Хон-Гиль-Кон был бабник и мот, казну полковую…

Кортик был направлен умелой рукой и запросто мог бы вонзиться в намеченную цель — спину тана Расконы чуть пониже левой лопатки. Мог бы — если б не сгорел в заботливо выставленной братом Агероко «огненной кольчуге» второго уровня.

— Бей! Бей их!

— А-а-а-а!

Последний вопль издавали четверо бандитов, в которых били срывающиеся с рук монаха трескучие рыжие молнии — там, где эти молнии касались одежды или плоти, вспыхивало пламя.

Еще один разбойник упал навзничь, получив пулю прямо в лицо. Оставшиеся пятеро…

— Вы же сказали, что их восемь!

— Я сказал «не меньше восьми»!

— А-а, каналья!

Возглас монаха предназначался ловкому разбойнику, сумевшему не просто уклониться от брошенного Агероко заклятья, но и ударом каблука вышибить из дороги добрых полпуда песка, большая часть которого угодила прямиком в глаза монаха.

Правда, мигом позже не успевший вскочить разбойник оказался пришпилен к дороге шпагой Диего, но четверо его друзей…

Точнее, трое, мысленно поправился маленький тан, глядя, как четвертый бандит — каррасец, судя по длинным усам и вышитой безрукавке, — роняет шпагу и пытается ухватить захлестнувший его шею кнут.

Еще один нападавший молча повалился вперед, явив при этом взору маленького тана — и своих оставшихся пока еще в живых собратьев — жуткого вида рубленую рану поперек спины.

Раскона не смог удержаться от восхищенного присвистывания — он-то хорошо представлял, сколь непросто нанести подобный удар тонким тарлинским клинком, а именно тарлинская шпага сверкнула в руке их нежданного союзника.

Вернее — союзницы. Ибо немногие женщины рискнут облачиться в мужской наряд — но вряд ли по эту сторону океана сыщется мужчина с пеллой [13].

Восхищение, впрочем, ничуть не помешало маленькому тану аккуратно проткнуть горло предпоследнего разбойника. Последний негодяй, оценив явное численное превосходство противников, дико взвизгнул и бросился наутек.

Ему удалось пробежать четыре шага — затем раздались короткое шипение, глухой удар, и бегущий упал.

— Интересно, — задумчиво произнес Диего, — где же учат так ловко метать картахайские ножи-бабочки?

— В бродячем цирке! — отозвалась их спасительница, наклоняясь, дабы выдернуть упомянутый нож из трупа.

Сейчас маленький тан наконец получил возможность рассмотреть её.

На вид женщине было лет двадцать с небольшим, но, подумав, Диего поднял мысленную планку до двадцати пяти, а то и двадцати шести. Обычно работа быстро стирает красоту юных простолюдинок… впрочем, танессам Эстрадивьяны тоже приходится рано обращаться за помощью к омолаживающей магии… и краскам. Исключения редки, и одно из таких исключений стояло сейчас перед таном в темно-коричневом дорожном костюме.

— А фехтованию в стиле мастера Шоггея учат там же? — Раскона, присев, коснулся шеи каррасца и снова присвистнул, на сей раз огорченно.

— Фехтовать меня научил мой муж, благородный тан ги Торра.

Маленький тан нахмурился.

— Мне довелось слышать, — медленно сказал он, — историю о том, как некий благородный тан навлек бесчестье на свой древний род, осмелясь не просто воспылать страстью к бродячей танцовщице, но и сочетаться с ней законным браком. Мне довелось слышать, что, не желая враждовать с родней, этот благородный тан вместе с возлюбленной отплыл за океан, надеясь найти на новых землях новое счастье. Также мне довелось слышать, что финал сей истории был горек — они погибли, когда на их гасиенду напали пираты Зеленого Томми.

— Те, кто рассказывал вам финал, — сухо произнесла женщина, — ошибались. На гасиенде и в самом деле умерли двое ги Торра: мой муж… и моя пятилетняя дочь. Я в тот день была в городе, а вернувшись…

— Вам нет нужды лишний раз возвращаться в тот день, — поспешно сказал монах. — Мы с таном Раскона недавно имели возможность лицезреть, что за следы оставляют за собой эти проклятые псы, тана…

— …Интеко Шарриэль ги Торра, если мне не изменяет память.

— Ваша память, тан Раскона, столь же остра, как и ваш клинок, — усмехнулась женщина.

— Ваш клинок разит ничуть не хуже… как, впрочем, и кнут. Хотя, — вздохнул маленький тан, — признаюсь, я бы предпочел, чтобы хоть один из нападавших на нас мерзавцев мог сейчас говорить без помощи некроманта.

— Зачем?

— Назвать имя пославшего их, разумеется.

— Имя могу назвать и я, — фыркнула Интеко. — Потому как видела Нурлана шептавшегося с этим вот, — женщина пнула одно из тел, — отродьем ската так же ясно, как вижу сейчас вас.

— Нурлана?

— Вы разговаривали с ним в таверне.

— Занятно, — весело сказал маленький тан. — Похоже, моему новому другу очень понадобилось, чтобы я забыл о нашей встрече.

— Если вы надеетесь застигнуть его в «Попугае», ворвавшись туда с десятком стражников…

— Нет, ну что вы, я и в мыслях не держал столь безнадежной идеи, — возразил Диего. — Ваших слов для меня более чем довольно. И…

— И, мой тан, я полагаю, — вмешался монах, — самое время спросить, чем мы можем отплатить благородной тане за спасенье наших жизней.

— Брат Агероко, — маленький тан церемонно раскланялся, — порой мне кажется, что сам Вечный Огонь говорит вашими устами.

— Отплатить мне? — переспросила женщина. — Это просто. Возьмите меня на ваш корабль.

Тан и монах озадаченно переглянулись.

— Не уверен, — тихо произнес Агероко, — что капитан Сарзон придет в восторг при мысли о женщине на борту его галеона.

— «Бригадир Чурукка» — собственность Его Величества, а не капитана Сарзона, — резко произнес Диего. — И потому восторг нашего капитана мало волнует меня. А вот причины вашей, тана, просьбы…

— Причины… — криво усмехнулась Интеко. — Это еще проще. После того дня у меня мало что осталось. Клинок, пара тряпок… горсть монет… и месть. До меня дошел слух, что барк Зеленого Томми видели неподалеку. Если это и в самом деле так, то на борту вашего галеона я вряд ли смогу избежать встречи с ним.

— Месть, — задумчиво повторил Раскона. — Что ж, месть — это очень веская причина. Добро пожаловать на борт, тана Интеко.

21-е вотана, двадцатью милями южнее Кам-Лога

— Семь… нет, восемь! — Лицо опустившего дальновзор капитана было белее полотна. — Восемь кораблей!

— Должно быть, — спокойно, будто речь шла о чем-то вроде меню завтрашнего обеда, произнесла Интеко, — сюда собрались почти все поклонники Черного Петуха, что были в этой части Моря Рейко.

— А Зеленый Томми?

— Его нет среди них, — с сожалением сказала Интеко. — Не повезло.

— Что ж, возможно, повезет в иной раз.

— Иного раза не будет. Сак почуяли кровь.

— Девять напастей Хра на твой дурной язык, женщина! — взвизгнул капитан. — Накличешь… клянусь, Великим Огнем, уже накликала… — простонал он, дрожащей рукой тыча в сторону черного плавника, словно клык вспоровшего волну всего в полусотне футов от борта галеона. — Да ты ведьма!

— Полегче, любезнейший, полегче, — тан Раскона произнес эти слова почти вкрадчиво, но шагнувший к Интеко капитан замер на полушаге. — Я так и не решил пока, верить ли в примету насчет женщины на борту, — продолжил Диего, — но зато твердо уверен: бросаться подобными обвинениями в присутствии служителя Великого Огня, не имея неопровержимых улик, это очень, очень плохая идея, капитан Сарзон.

— Тан Раскона прав, капитан. — Монах искоса глянул на капитана, который из белого начал понемногу равняться цветом с забортной водой. — Ведовство — весьма тяжелое обвинение…

— Но взгляните сами, мой тан! — Голос капитана дрожал еще больше чем унизанный тяжелым перстнем палец, которым Сарзон тыкал во все новые и новые черные треугольники. — Их прибавляется с каждым мгновением. Кто, как не она, приманил этих проклятых…

— Ты еще больший дурак, чем выглядишь, капитан, — презрительно бросила Интеко. — За каждым пиратским кораблем в Море Рейко плавает стая сак. Твари отлично знают, что поклонники Черного Петуха не оставят их без ужина. Вот и сейчас они почуяли шанс на поживу…

— Что ж, — задумчиво произнес тан Раскона. — Я не вижу большого греха в обмане людей, души которых и без того загублены лживыми речами Темного, но вводить в заблуждение рыб не намерен. Прикажите отвязывать баркас, капитан.

Капитан Сарзон моргнул. Впрочем, стоявший в полудюжине шагов боцман то ли сумел правильно истолковать этот жест своего командира, то ли просто решил, что для дотошного соблюдения субординации — в смысле прохождения команды по всем звеньям командной цепочки — время не очень подходящее.

— Руби конец, сучий выкормыш! — рявкнул он.

— Баркас? — подавшись вперед и схватив леер, Интеко вгляделась в тяжело переваливающуюся с волны на волну посудину. — Что еще за рыбья требуха?

— Ну почему же чуть что, так сразу «рыбья требуха»? — усмехнулся Диего. — Никакой требухи на баркасе нет, зато есть два десятка бочек, три из которых до краев наполнены превосходным пушечным порохом. В одной его, правда, чуть меньше, ибо определенное место занял хитроумный механизм, соединенный с нашим галеоном посредством тонкого линя…

— То-то я гляжу, за этим баркасом будто паучье дерьмо тянется!

— …длиной ровно две храмовые лиги, — невозмутимо закончил тан Раскона. — Впрочем, — прищурился он, — пираты нагоняют нас столь быстро, что нет нужды травить линь на всю длину. Стопорьте ворот! — подчеркнуто игнорируя Сарзона, скомандовал он боцману.

— Хорош травить!

— Всего три бочки! — разочарованно выдохнула Интеко, глядя на вспухшее за кормой белое облачко. — Три бочонка пороха, да еще взорванных в доброй сотне ярдов от ближайшего пирата… на что ты надеялся, красавчик?

— На содержимое остальных семнадцати бочек, разумеется.

— И что же в ни… ого!

— Сия черная и редкостно вонючая субстанция, — промолвил монах, — именуемая гаккорельским земляным маслом, ведома немногим. Однако получаемое из нее масло лампадное ценится весьма дорого.

— Скатово отродье!

Возглас Интеко явно предназначался первому из настигавших галеон пиратских кораблей — двухмачтовому бригу, которому с ловкостью, больше похожей на чудо, удалось отвернуть в сторону от полыхавшего на воде костра. Шедший за ним шлюп, однако, оказался не таким везучим и прорезал огненное поле наискось. Языки пламени, лизнув низкий борт, дотянулись до парусов и вцепились в них стаей ярко-рыжих змеек.

— Минус один, — прокомментировал маленький тан. — Меньше, чем я надеялся… но больше, чем рассчитывал.

— Корпус не горит, — Сарзон вновь приклеился к дальновзору. — А огонь на воде уже почти погас.

— Зато теперь они без парусов, а если повезет, то и без мачты. Не корабль — корыто, игрушка для волн.

— В любом случае осталось еще семеро.

— Верно.

— И теперь они будут настороже, — сказала Интеко. — Так что повторить этот трюк тебе не удастся.

— Верно и это, — согласно кивнул Диего. — Потому-то я и не люблю повторяться.

— Помнится, — развернулся он к Сарзону, — вы, капитан, жаловались, что я выселил офицеров, включая вас, из кают, заняв их под какой-то паршивый «особо ценный груз»? Нет? Это были не вы? Странно, мне казалось, что я не настолько плохо различаю голоса… впрочем, неважно. В любом случае, не желаете ли взглянуть на этот самый «особо ценный груз»? Думаю, момент как раз подходящий.

— Груз? Да вы спя… — Сарзон осекся.

— Может, — спокойно произнес Диего, — вы сначала все же удостоите этот таинственный груз хоть одним своим взглядом, а уже после окончательно сформируете мнение о крепости моего рассудка?

Капитан Сарзон начал багроветь. Он так увлекся этим занятием, что при виде «ценного груза» ограничился лишь выпучиванием глаз и невнятным хрипом. Интеко выразилась куда более восторженно:

— Ну и здоровая же растреклятая трень!

— Можно сказать и так, — усмехнулся тан Раскона. — Но в реестре эта красотка значится под названием «каронада Вегилля».

— Никогда прежде такой не видела!

— И не могла. Потому что, — пояснил Диего, — прежде их и не было. Фряжское литье… воистину, король Гнат сделал для нас роскошный дар, начав преследовать истинно верующих. Будь у него хоть четверть отцовского ума, и эти мастера продолжали бы лить пушки для его флота, а не для нашего.

— Потому ты так охотно пил за его здоровье тогда, в таверне?

— Я был искренен как на исповеди! — серьезно сказал маленький тан. — Скажу больше: каждую ночь я прошу Великий Огонь хранить короля Гната от напастей, ибо все наши тайные друзья и за десять лет многопотного труда не смогли бы нанести Фрязии урон, равный полугоду мудрого правления короля Гната.

— Эт-верно вы молвили, м'тан, — одобрительно произнес один из канониров, державшийся в присутствии знатного гостя заметно свободнее своих товарищей. — Стока лиха наворотить, эт суметь надо.

— К слову, сам мастер-пушкарь Мэттон являет собой наглядное подтверждение моих слов, — заметил тан Раскона. — Та медаль, как я вижу, все еще при вас.

— Т-точно, м'тан, — сунув руку в вырез форменки, канонир извлек на свет цепочку, на которой болтался небольшой серебряный диск. Правда, в каюте было не так уж светло, но и имевшегося в наличии света хватило любому из присутствующих, чтобы безошибочно узнать медаль «За Травемюрте».

— Что ж, — улыбнулся Диего. — Сейчас тебе представится отличный шанс доказать, что сия награда украшает твою шею по праву. Изготовиться к огню!

— Слушаюсь, м'тан!

— О нет, — жалобно простонал капитан Сарзон. — Моя каюта…

— Вообще-то на плане галеона сии помещения значатся как «адмиральская каюта», — вполголоса сказал тан Раскона. — И в любом случае, заделать эти дыры проще простого, полчаса работы хорошего плотника. Бортовой залп любой паршивой пинассы учинил бы куда больший погром в вашей каюте, капитан.

— Бортовой залп любой паршивой пинассы, — неожиданно сказала Интеко, — и то обычно посылает во врага больше, чем пять ядер.

— Все так, тана, все так, — мастер Мэттон разглядывал пороховой картуз с таким неподдельным интересом, словно впервые в жизни увидел подобный предмет. — Токо пушка пушке рознь. Ваши старые пушки, да простит меня м'тан, в жисть бы не смогли переплюнуть фряжское «длинное рыло», а моя новая красотка лупит своими ядрами дальше и точнее, чем оно.

— В полтора раза дальше, — подтвердил Диего. — Но и это еще не все. Для того, чтобы сюрприз был хорош, я припас не только особые пушки, но и особые ядра.

— Чем же они особые?

— Для начала — ценой, — сказал монах. — Которую, впрочем, лучше не называть вслух, дабы не вводить в искушение без нужды.

— Скоро уж, святой брат, мы поглядим, каковы ваши бесценные ядрышки в деле, — фыркнул Мэттон. — Пираты уже почти догнали нас, еще чуть-чуть, и красотка сможет достать их.

— Ходкие кораблики, хорошо идут, — задумчиво сказал Диего. — Прямо как колесницы на восьмерке. К слову, благородные таны, а не поспорить ли нам? Кто послужит первой мишенью для мастера Мэттона?

— И спорить нечего, — раздраженно промолвил капитан Сарзон. — Вон тот барк с черным, как душа грешника, бушпритом.

— Уверены — называйте ставку! — быстро сказал тан Раскона.

— Пять гвеллов!

— Пять гвеллов на бриг, отлично. А ты, — обернулся он к Интеко, — что скажешь?

— Скажу, что в моем кошеле, — насмешливо произнесла женщина, — не сыщется и пяти траунов. Но я готова поставить свою последнюю дырявую юбку против твоих гвеллов, Сарзон, что первым нас догонит синяя бригантина справа. Сейчас они идут полным бакштагом, а уже следующим галсом попытаются пройти у нас под кормой и отнять ветер.

— Идет! — прорычал Сарзон. — Золото против тряпки! Но когда я выиграю, то не просто сдеру с тебя твое тряпье. Ты еще и спляшешь тартанеллу на палубе…

— Умерьте свой пыл, любезнейший, — холодно произнес Диего. — Юбка таны Интеко останется там, где она выглядит лучше всего — на бедрах таны… если, конечно, — усмехнулся маленький тан, — наша гостья соблагоизволит ее хоть однажды надеть. Я тоже ставлю на бригантину… это ведь «Синяя Чайка», корабль Длинного Шера?

— А то, — прищурилась Интеко. — Другой такой бригантины не найти во всем Море Рейко! Ходок что надо.

— Наслушавшись россказней, я ждал от неё большего, — с оттенком разочарования произнес тан Раскона. — Похоже, Длинный Шер давненько не кренговался.

— Он меняет курс!

— Похоже, капитан, ваши гвеллы уплыли в новую гавань, — невозмутимо констатировал Диего. — Мастер Мэттон!

— Да, м'тан?

— Как только он повернет еще на полрумба — стреляйте!

— Слушаюсь, м'тан! Ну, что стали, осьминожье отродье?! Накатывай! Целься! Пали!

Дружно взревев, карронады плюнули тугим дымным облаком — но даже сквозь него было отлично видно, как на пиратском корабле выметнулось пять огненных фонтанов.

И не только видно — отчаянный крик заживо горящих людей бритвой полоснул по ушам. Он был недолгим. Парой мгновений спустя средняя часть борта бригантины исчезла в вихре огня, дыма и разлетающихся обломков, а еще мгновением позже из-за белой пелены вслед за вспышкой донесся тяжелый рокочущий гром.

— Порох возле орудий, — мастер Мэттон, оскалившись, смачно харкнул куда-то в угол каюты, — а потом и крюйт-камера.

— Духи-покровители…

— Что стали, черви помойные? А ну, шевелись!

— Барк бросает якорь, — капитан Сарзон стянул шляпу и принялся ожесточенно обмахиваться ею. — Прежде чем мы перезарядимся…

— …они не успеют убрать паруса, — перебил его тан Раскона. — Слишком уж старались нас догнать. Смотрите, их разворачивает.

— Точь под наш залп, — радостно оскалился Мэттон. — Подставились, несчастные малоумки… Накатывай! Целься! Пали!

Снова полыхнули сквозь дым пять огненных фонтанов. В этот раз им не довелось с ходу добраться до пороха, но иллюзий по этому поводу команда брига явно не питала — первая шлюпка слетела на воду почти сразу. Следом за борт посыпались крохотные фигурки людей — и вокруг них тут же начали чертить спирали черные треугольные плавники.

— И много у вас таких чудо-ядер?

— У нас, — поправил Интеко маленький тан. — У нас теперь не осталось ни одного. При всех своих восхитительных качествах «капли Великого Огня» имеют один весьма существенный недостаток — они, как уже заметил брат Агероко, безумно дороги. Лично я отнюдь не уверен, что две еретические посудины были равны ценой хотя бы двум «каплям», не говоря уж о десяти.

— Но зачем тогда вы допустили это… это транжирство? — простонал Сарзон.

— Затем, — развернулся к нему Диего, — что теперь у нас осталось пять противников. А еще — затем, что дешевая бригантина с лихим капитаном и отчаянной командой, как показывает жизнь, легко может захватить галеон с грузом, стоящим больше чем сотня «капель».

— Пятеро, — вполголоса, словно размышляя вслух, произнесла Интеко, — тоже много. Даже если они не рискнут подставляться больше под кормовой залп…

— И под бортовой тоже, — вставил мастер Мэттон. — Нятно дело, грохоталки, шо стоят на батарейных палубах, никак не ровня моей красотуле… да чего там, моя старуха, бывало, когда войдет в раж, и то плюется не в пример дальше. Но зато их много…

— А расчеты? — вскинулся Сарзон. — Забыли, что полные расчеты положены лишь для пушек одного борта [14]? А если они подойдут с двух сторон…

— К борту они подойти не отважатся, — уверенно сказал тан Раскона. — Будут пытаться выйти в нос и подмести нашу палубу продольным огнем.

— В точку, красавчик, — кивнула Интеко. — Ну а что ты припас на этот расклад? Посох святого Кхайра?

— Ничего.

Капитан Сарзон перестал махать шляпой.

— Ч-что вы сказали?

— Я сказал: «ничего», — охотно повторил тан Раскона.

— И что это значит?

— А что это может значить? — непритворно удивился Диего. — Ничего означает только и исключительно ничего, так по крайней мере казалось мне до сегодняшнего дня.

— Хочешь сказать, — прищурилась Интеко, — что твои сюрпризы кончились?

— Истинно так, — вздохнул маленький тан. — Мои сюрпризы исчерпались. Грядущее зависит уже не от меня.

— А от кого же?

— Милости Великого Огня, разумеется, — тан коснулся красного лоскутка на груди, и все присутствующие дружно повторили святой жест. — На что еще может рассчитывать верный сын нашей Матери-Церкви?

— Не знаю, как там насчет верных сынов, — опустив руку на эфес меча, заявила Интеко, — но одна непутевая дочурка этой Матери-Церкви нынче будет верить в добрую тарлинскую сталь. И в то, что прежде чем упасть на палубу, мой клинок досыта напьется чужой крови.

— Кстати о «досыта», — неожиданно произнес брат Агероко, — не минул ли уже обеденный час?

Капитан Сарзон выпучил глаза. Тан Раскона выудил из кармана массивную золотую луковицу брегета и щелкнул крышкой.

— Воистину, святой брат, вопрос ваш прозвучал как нельзя вовремя. Еще каких-то пять минут… капитан Сарзон, распорядитесь… мы будем обедать на юте.

— Будете обедать?!

— Ну да. А что вас так смущает?

— Позволю молвить, м'тан, — откашлялся мастер Мэттон. — Но если нам и впрямь вскорости предстоит пляска со звоном… промеж пустых кишок вражий клинок может и проскользнуть, а из набитого брюха выпотрошит все евойное дерьмо.

— Благодарю за совет, мастер, — едва заметно усмехнулся Диего. — Однако я думаю, что знаю лучший способ уберечься от смертной гнили в животе.

— И какой же? — спросила Интеко.

— Не позволять врагам дырявить себя.

Тот же день

Это был, пожалуй, самый странный из всех обедов, когда-либо происходивших на борту «Бригадира Чуррука» — из четверых сидевших за столиком…

…капитан Сарзон то ставил опустевший бокал на стол, то вновь начинал крутить его в руках…

…тана Интеко Шарриэль ги Торра с очень задумчивым видом отщипывала кусочки кожуры от лежавшего перед ней на тарелке одинокого банана…

…брат Агероко, чуть откинувшись назад, читал маленький томик в сафьяновом переплете…

…тан Диего Раскона ел.

Он был также единственным, кто не оглядывался на море. Точнее — на четкие силуэты пиратских кораблей.

Первыми сдали нервы у капитана Сарзона.

— Прошу прощения, — тон капитана, впрочем, был весьма далек от того, которым произносят эти слова обычно, — но долго ли еще вы намерены вкушать?

— М-м… ну, — Диего с видимым сожалением отложил вилку, — пожалуй, что ограничусь тем, что уже во мне… хотя и жалко. Но время, увы, не ждет…

— Минут двадцать, красавчик, у тебя еще есть, — фыркнула Интеко. — Успеешь обгрызть еще пару ребрышек!

— Не уверен.

— Не уверен в чем?

— В том, — тан Раскона осекся, тоскливым взглядом проводив уносимый столик, — что у нас есть целых двадцать минут.

— Не веришь мне? — прищурилась женщина. — Взгляни сам. Эти трусливые подонки едва вышли на наш траверз.

— На самом деле, — сказал Диего, — меня больше занимают не еретики, а земля прямо по курсу.

— Это остров Ройд, — хрипло произнес Сарзон.

— Вот как. Значит, слева от нас устье Ма-гуары?

— Точно так. — И в этот миг капитана словно прорвало. Он подскочил и, яростно скалясь, заорал: — А справа от нас пять кораблей, доверху набитых еретиками, и они вот-вот прижмут нас к материку и полезут на абордаж!

— Не прижмут, — возразил тан Раскона, — если мы развернемся поперек пролива.

— Мы не успеем, — пообещал капитан Сарзон.

— Увидим… — пожал плечами маленький тан.

Впрочем, уже через несколько минут стало ясно, что этого спора Диего не выиграть. Данный факт не то чтобы обрадовал капитана Сарзона, но внушил последнему некое мрачное удовлетворение.

— Теперь видите?

— Теперь вижу, — спокойно подтвердил Диего.

— Да ну? — Капитан Сарзон уже не считал нужным придерживаться иного тона, нежели откровенно издевательского. — А что еще вы видите, позвольте узнать? Может, святого Кхайра, спускающегося из небесной обители, дабы поразить еретиков?

— Полагаю, — весело сказал Диего, — что даже если святой и соизволит почтить своим присутствием сей уголок земной юдоли, то сделает он сие незримо. Почетная же обязанность покарать нечестивых достанется в этот раз кому-то иному.

— Да ну? — чуть менее уверенно повторил Сарзон. В словах маленького тана несомненно таился какой-то подвох, но какой? — И кто же, по-вашему, возьмется исполнить эту «почетную обязанность»?

— Думаю, что не ошибусь, — медленно произнес брат Агероко, — если предположу, что это будет большой красивый корабль, который только что вышел из устья реки.

Капитан Сарзон резко обернулся… и на какое-то время забыл о необходимости дышать.

Зрелище, открывшееся его взору, вполне заслуживало столь бурного восхищения. Сомнительно, чтобы любая иная картина, за исключением разве что поминавшегося капитаном святого Кхайра, могла бы обрадовать Сарзона — как и всех находившихся на борту «Бригадира Чуррука» вплоть до корабельного кота, — больше, чем идущий под всеми парусами корабль с бело-красным флагом и двумя рядами распахнутых пушечных портов.

Но и в эту минуту Интеко осталась верна себе.

— Это еще что за бакланий помет?!

— Это, — спокойно произнес тан Диего Раскона, — коронный фрегат «Мститель», капитанство на котором является одной из моих весьма многочисленных, как вы уже успели убедиться, обязанностей. До недавнего времени этот прекрасный корабль был приписан к личной эскадре Его Величества.

— Ф-фрегат…

— Понимаю, — кивнул маленький тан, — что вам, капитан, хотелось бы узреть как минимум линейную эскадру. Боюсь, однако, что трехдеечный линкор не сумел бы так ловко угнаться за пиратскими кораблями, зато фрегат сумеет и настигнуть… и прикончить!

— А здесь он откуда взялся?!

— Из устья Ма-гуары. Согласно моему приказу, разумеется, — сказал Диего. — На переходе через океан днище порядком обросло, вот я и приказал своему первому помощнику недели две подержать «Мститель» в пресной воде, чтобы работы при кренговании было меньше. Как видите, очищенное днище весьма положительно сказалось на его скорости, а поскольку лучших ходоков среди пиратов мы уже выбили…

— Им не уйти!

Словно в ответ на этот выкрик Интеко, воздух над морем сотряс гром пушечного залпа. Когда же пороховые клубы чуть приподнялись, стало видно, что борт пытавшего проскочить мимо «Мстителя» пиратского шлюпа едва виднеется над водой — жизни на плаву ему оставалось явно не больше нескольких минут.

Следующий пират, очевидно, устрашенный постигшей его сотоварища участью, поспешил заменить черный флаг на какою-то — видимо, первую, что попалась под руку — рваную белую тряпку и начал убирать паруса, ложась в дрейф. Однако единственное, чего достигли пираты с помощью этой демонстрации намерения сдаться на милость победителя — облегчили канонирам фрегата прицеливание. «Мститель», пройдя впритирку с пиратом, разрядил в его корпус орудия левого борта. Промахнуться было невозможно, полный бортовой залп коронного фрегата обратил шхуну в груду обломков.

Два оставшихся поклонников Черного Петуха предприняли — явно скорее из отчаяния, нежели из трезвого расчета — попытку приблизиться к фрегату на дистанцию броска абордажных крючьев. «Мститель» пресек эту попытку без особого труда — тяжелые ядра превратили носовую часть обоих кораблей в издырявленные руины. Затем фрегат развернулся и помчался наперерез последнему пирату. Исход этой погони не вызывал сомнений ни у кого — за каждый пройденный пиратским кораблем ярд «Мститель» отыгрывал не меньше двух футов.

— Что ж, — задумчиво произнес маленький тан, — не знаю как вам, благородные таны и тана, но мне снова захотелось перекусить. Капитан Сарзон, прикажите своим матросам принести из моей каюты зеленый сундучок.

— Какого… что еще вы задумали? Зачем вам потребовался алмаз?

— Не волнуйтесь, я не собираюсь бросать его в волны в качестве платы языческим богам за дарованную победу, — успокоил капитана Диего. — Просто прикажите принести его сюда.

— Но зачем?!

— Хочу проверить, не испортилось ли наше бесценное сокровище, — серьезно сказал Диего. — В здешнем ужасном климате, капитан Сарзон, стоит ожидать всего…

— Порой мне кажется, мой тан, что вы излишне строги к нашему доброму капитану, — заметил брат Агероко, глядя, как упомянутый капитан удаляется прочь, бормоча при этом себе под нос нечто явно не схожее с молитвами во славу Великого Огня.

— Охотно допущу, что вы правы, святой брат, — кивнул Раскона. — Но, боюсь, в противном случае я не смог бы сдержать желание украсить капитаном нок-рей этого славного корабля.

— А если серьезно, Диего, — с интересом спросила Интеко, — какого дохлого ската тебе сейчас сдался этот клятый алмаз?

— Я ведь уже сказал, — маленький тан вытянул из ножен кортик, поднес его к лицу, придирчиво оглядывая лезвие, вздохнул и, достав платок, начал старательно протирать сверкающую сталь, — что был бы не прочь перекусить.

— И ты собираешься сжевать «око Дагна»?

— Ну… в общем, да.

— Я хочу на это посмотреть! — решительно заявила Интеко.

— Не уверен, — искоса глянул на нее Диего, — что сие зрелище доставит тебе то количество удовольствия, на которое ты рассчитываешь.

— Ваш сундучок, м'тан.

Разумеется, капитан Сарзон не рискнул доверить переноску сокровища простым матросам — зеленый сундучок, пыхтя и багровая от натуги, волокли штурман и второй помощник.

— Благодарю. Ставьте его на палубу.

Знакомый запах Интеко почувствовала почти сразу — едва лишь третий поворот фигурного ключа заставил крышку сундучка чуть приподняться.

— Великий Огонь… что за вонь?!

— Н-не понимаю, — в который уж раз за день становясь белее полотна, пробормотал капитан Сарзон. — Алмаз ведь н-не может… он никак н-не мог… ЗАПЛЕСНЕВЕТЬ!

— Алмаз, разумеется, не мог, — подтвердил Диего, откидывая крышку. — А вот кусочек превосходнейшего гзумгарайского сыра не просто мог, но практически был обязан сие проделать. Ведь именно это зеленоватый налет плесени придает вкусу изысканнейшего продукта тот окончательный, неповторимый оттенок… Впрочем, — добавил он, глядя, как лица его слушателей стремительно приобретают цветовое родство с рекламируемым им продуктом, — оценить этот деликатес по достоинству способны только истинные гурманы.

— М'тан… неужели… вы будете есть… э-э-э… это?

— Хотите попробовать?

Второй помощник замотал головой столь отчаянно, что ни у кого вокруг не осталось и тени сомнения — разжать стиснутые зубы он попросту боится.

— Поверьте, вы много теряете, — Диего аккуратно отделил кортиком от верхушки сыра тонкую пластинку, сложил ее вдвое, зажмурился, поводил сырным обрезком под носом, вздохнул, откусил, медленно, с видимым наслаждением начал жевать…

Штурман сдавленно хрюкнул и, согнувшись, бросился к борту.

— Какой н-ням! — произнес тан Раскона.

— Кончай издеваться, Диего, — Интеко перешла на подветренную сторону сундучка и потому говорила почти спокойно. — Лучше признайся, где алмаз?

— Гыкой алгаз? — все еще не открывая глаз, удивленно прочавкал маленький тан.

— Око Дагна.

— Ынятия не мею.

— Этот как?

— Просто. Чтобы заставить пиратов собраться в нужное мне место и время, требовалась приманка, сыр для мышеловки. Такой приманкой мог бы стать легендарный алмаз короля язычников, но — его у меня не было. Зато имелся сыр, и я подумал: а почему бы не воспользоваться им? Коль уж люди способны увидеть в сем волшебном продукте лишь плесневелую гадость, почему бы этим же людям не принять его за величайшее сокровище Моря Рейко?

— Но тогда, в таверне… ты ведь не мог солгать!

— Я и был совершенно искренен, — Диего открыл глаза. — В зеленом сундучке и впрямь находилось сокровище… для меня. Ведь по эту сторону океана куда проще сыскать алмаз с кулак величиной, чем настоящий гзумгарайский сыр, и когда я доем…

— Что будет?

— Жизнь потеряет большую часть своих красок и радости, — печально промолвил маленький тан. — Увы, увы, увы…

Наклонившись, он отрезал еще один кусочек, поднес его к лицу, пошевелил ноздрями…

— Неужели не хотите даже попробовать? — снова спросил он. — Клянусь честью, это действительно вкусно!


Михаил Кликин
Два меча, два брата

Был дождь.

Убранное поле раскисло и стало похоже на болото.

В топкой грязи на колючей стерне два человека рубили друг друга мечами.

Издалека могло показаться, что бойцы просто танцуют под дождем, так легко они двигались, и такими слаженными были их движения. Посторонний наблюдатель, наверное, решил бы, что два крестьянина справляют древний ритуал, замысловатым танцем благодаря землю за щедрый урожай и отгоняя злых демонов Фэев. Если бы он присмотрелся получше, то, возможно, заметил бы, что крестьяне удивительно похожи друг на друга лицами и фигурами. Наблюдатель бы понял, что это два брата, два близнеца — и это обстоятельство окончательно его убедило бы, что они просто танцуют, исполняют странный старинный обычай, каких много у неграмотных селян, до сих пор считающих, что у каждого природного явления есть свой бог, а в каждой вещи обитает ее дух.

Но если бы наблюдатель решил задержаться, подошел бы к самому краю поля и присел бы под старой ракитой, распустившей по ветру длинные хлысты ветвей, то он заметил бы, что танцующие порой задевают друг друга блещущими клинками, и тогда на мокрой одежде темными коричневыми пятнами проступает кровь. Он увидел бы их бледные лица, разглядел бы холодное равнодушие в их намертво сцепившихся взглядах, он распознал бы ярость в их отточенных движениях — и тогда бы он все понял.

Близнецы не танцевали. Они сражались насмерть…


Толд родился первым. Он был старше своего брата Эшта ровно на один крик матери — долгий страшный крик.

Бабка-повитуха, качая головой и бормоча шипящие наговоры, быстро обмыла новорожденных в медном тазу, завернула их в чистую рогожу и положила на скамью у печи. Потом бабка вздохнула, поправила на голове черный платок и дрожащими пальцами закрыла глаза Гое — матери Толда и Эшта.

Тот день был единственным, когда они видели свою мать…

Толд первым научился ходить. На три дня опередил он своего брата Эшта и сделал четыре неверных шага, видя перед собой отца, тянущего к нему руки. Отец подхватил его, засмеялся и подкинул к самому потолку, к деревянной балке, на которой углем и мелом были нарисованы знаки-обереги.

Тот день был единственным, когда отец так смеялся…

Толд первым научился говорить, опередив Эшта на целую весну. Он сказал «кровь», когда порезался об отцовский меч, и закричал «папа!», когда понял, что может умереть. Эшт, увидев перемазанного кровью брата, почувствовав его страх, завопил так, что на высокой полке лопнул драгоценный стакан из тонкого сиенского стекла.

Тот день был единственным, когда они напугали друг друга…

Толд всегда был первым. Эшт во всём его догонял.


Белокожий сам попросился на войну, когда в их деревню за рекрутами прибыл благородный эр Покатом со своей дружиной.

Тогда выдался трудный год: летучий жучок пожрал весь хлеб на полях, гусеницы опутали паутиной плодовые деревья, холодные росы ржой изъели вызревающие овощи. Невиданно расплодились крысы и вороны, рыжие степные волки сбились в стали, дичь ушла из лесов. Два эра — Дартомил и Карандот — объединившись, напали на южные земли эра Покатома. Дотла сгорел город Укон, не пожелавший подчиниться захватчикам. Сотни вздувшихся трупов плыли по реке Кон, отравляя ее воды черной болезнью. Всплыла вверх брюхом вся белая рыба, и лишь сомы и налимы — речные демоны — жирели на мертвечине…

Лэдош Белокожий был уверен, что ему не пережить зиму. Он только что вернулся из города, где пытался найти работу, и узнал, что его мать умерла, а земля разорена. С трудом наскреб он толику денег, продал всё, что можно было продать, приобрел у кузнеца четыре десятка железных колец и пластин с просечками, нашил их на потертый кожаный жилет, пересадил топор на длинную ясеневую рукоять, наточил тесак, которым отец раньше резал свиней, смастерил ножны из березовых плашек, вывел из стойла старого мерина и отправился к избе старосты, где на два дня остановился эр Покатом…


Толд первым получил свой первый меч. Эшту оружие досталось несколькими минутами позже.

Оба меча были выточены из ясеня; отполированный деревянный клинок светился почти как настоящая сталь, бархатистая обмотка рукояти ласкала пальцы.

Толд первый взмахнул мечом и выкрикнул что-то воинственное. Отец поймал его за руку.

— Подожди, сынок. Сперва внимательно меня выслушай, и постарайся запомнить все, что я скажу… — Отец говорил очень долго; настолько долго, что дети устали, и оба меча опустились к полу. Многое, о чем говорил отец, было непонятно; непонятно настолько, что малышам стало скучно — несмотря даже на то, что речь отца была о сражениях и войнах, о разумных чудовищах и неразумных людях, о мечах, щитах и доспехах, о приключениях и о дальних чудесных странах.

— Есть множество дорог к успеху жизни, и каждый человек волен выбрать свой путь. Но мне известен лишь один. Я выведу вас на него и провожу, насколько смогу. Надеюсь, вы пройдете больше, чем прошел я… Вы должны пройти больше… Вы должны стать лучше… Должны…

В тот день близнецам исполнилось пять лет.


Лэдош Белокожий и еще двенадцать селян ушли вместе с благородным эром. Двенадцать семей провожали новых рекрутов плачем и причитаниями, вся деревня провожала благородного эра угрюмым молчанием. Один только Лэдош улыбался, загребая худыми сапогами дорожную пыль. Он высоко держал голову и с интересом смотрел вперед — Лэдош Белокожий сам выбрал этот путь, он сам пошел на эту войну.

Вечером того же дня их отряд остановился в большой деревне у излучины реки Сат. Они стояли здесь лишь одну ночь, но в эту ночь никто из местных крестьян не спал — эр Покатом спешил на войну.

Утром они двинулись дальше.

Утром их отряд увеличился на тридцать человек.

Так они и шли — от селения к селению, останавливались где на час, где на ночь, где на сутки, в где и на несколько дней. Эр Покатом объявлял, скольких мужчин он заберет с собой, и староста или общий совет решали, кого отправить на войну. Чья-то семья теряла кормильца, а отряд благородного эра приобретал еще одного солдата.

Через две декады разросшийся отряд прибыл в крепость Эшир. Здесь уже собралось большое войско: рекруты, ополченцы, наемники. Каждый день с самого утра начиналась муштра — вчерашним крестьянам и ремесленникам объясняли, как биться в строю и россыпью, что при каких командах делать, кого слушать и на что не обращать внимания. Они потрошили соломенные чучела, свиней и приговоренных к казни преступников, маршировали на окрестных полях и учились штурмовать крепостные стены. Особо усердных, сноровистых и сообразительных назначали помощниками десятников.

Так Лэдош Белокожий получил первую военную должность.


С раннего детства стали учиться близнецы азам воинского искусства. Отец придумывал игры — близнецы увлеченно в них играли. Они почти не расставались со своими деревянными мечами — даже когда ложились спать, клали их рядом, укрывали одеялами.

Позади дома, на маленьком пустыре за сараями отец и бригада приглашенных мастеров построили множество интересных приспособлений. Были здесь составленные из разных частей манекены — если их бить, они двигаются, словно уклоняясь от ударов, и наносят удары в ответ. В разных позах стояли соломенные чучела, одетые в доспехи. На сложных подвесах раскачивались мешочки с песком. Гудели под ветром разрисованные кожаные диафрагмы, натянутые на прямоугольных рамах, скрежетали взведенные пружины, скрипели, вращаясь, деревянные лопасти со вздувшимися парусиновыми пузырями.

А еще на пустыре стояла настоящая крепость, только маленькая — самая высокая башня вровень с покатой крышей дровяного сарая.

Много времени потратил отец на застройку пустыря. Много времени проводили здесь малыши.


В битве за город Эшбот погибли земляки Лэдоша Белокожего — все двенадцать человек. В бой их гнал только страх перед благородным эром, перед грозными десятниками и суровыми сотниками — а Лэдош знал, что это неправильно. В бой нужно идти по зову сердца, по своему желанию и порыву души.

Так перед битвой сказал Лэдошу старый десятник Кенран, воин опытный, с обветренным лицом, в равной степени иссеченным и шрамами, и морщинами.

— Искренность — вот человеческая сила, которая подчиняет себе все, — так сказал Кенран, глядя в синее небо, и Лэдош Белокожий, посмотрев туда же и поразмыслив, согласился со старым рубакой…

В битве за город Эшбот погибло много рекрутов. Благородный эр Покатом хотел остановить конную лаву врага, и знал, что лучшим средством для этого будет вязкая толпа солдат-недоучек с вилами, рогатинами и баграми.

Лэдош Белокожий дрался топором на длинной рукояти. Дрался яростно, рьяно, увлеченно, забыв о страхе, не думая о смерти…

— Страх убивает в человеке искренность, — так сказал, глядя на легкие облака, старый десятник Кенран за пять минут до того, как тяжелые всадники противника ворвались в толпу и стали ее месить. — Думающий о смерти призывает ее к себе…

В тот миг Лэдош Белокожий понял, что у него теперь есть наставник.


Каждый день после занятий близнецы приходили в беседку под липой, садились на широкую скамью лицом к закату и внимательно слушали речи отца. Не всегда братья понимали, о чем тот говорит, но они старались запомнить его слова, чтобы разгадать их смысл позже — через год, через два, а может через десять лет, или вовсе к концу жизни.

Отец учил их распознавать добро и зло, видеть хорошее в плохом и замечать плохое в хорошем. Он излагал правила бытия и правила смерти, рассказывал о сути человеческих поступков и намерений, о людской слабости и силе, о понимании, о снисхождении, о прощении, о терпении, о жизненной мудрости и о мудрости жизни.

Отец говорил долго — и иногда это было почти так же интересно и увлекательно, как бой на деревянных мечах, как штурм игрушечной крепости, урок кулачного боя, конструирование переносной баллисты или стрельба из лука по движущемуся соломенному чучелу с кочаном капусты вместо головы.

— Помогите слабому, и сделайте его чуть сильней, — так наставлял отец. — А сильному докажите, что он слаб, и что ему однажды тоже может потребоваться помощь.


На Оленьих Полях, на узкой дороге, ведущей к Храмовым Скалам, Лэдош Белокожий спас жизнь своему господину, благородному эру Покатому.

В тот день их небольшой отряд, устремившийся в погоню за разбитой дружиной эра Дартомила, далеко оторвался от основных сил — уж очень велик был соблазн уничтожить одного из главных врагов. Преследователи не подозревали, что впереди, за лысым холмом в небольшой ложбинке прячется еще один отряд противника, предусмотрительно оставленный эром Дартомилом именно для того, чтобы прикрыть отступление.

Силы были примерно равны; завязавшийся бой мог окончится поражением для любой стороны. И случилось так, что враг вплотную приблизился к победе, — эр Покатом, потерявший всех телохранителей, оттесненный от соратников, оказался в кольце врагов. Лишь один человек остался рядом с ним — Лэдош Белокожий, десятник из простолюдинов. Он был вооружен дешевым мечом из обычного железа, за спиной у него был закреплен плотницкий топор, а на поясе болтался тесак в деревянных ножнах. Короткий кожаный жилет, обшитый металлическими кольцами и пластинками, вряд ли бы спас его от ударов длинных копий и кривых кавалерийских сабель. Но ни копья, ни сабли, ни мечи и ни палицы так и не коснулись стремительного Лэдоша.

Трех врагов сразил он мечом, прежде чем лопнуло сшибшееся со сталью железо.

Двух врагов оглушил он обухом топора, двум подрубил ноги, четырем раскроил черепа.

И стремительной черной птицей взмыл в воздух истертый тесак в миг, когда тяжелый молот-клевец готовился обрушиться на блистающий шлем зазевавшегося эра Покатома…

Уже на следующий день Лэдош Белокожий получил приглашение войти в дружину благородного эра.


Когда братьям исполнилось четырнадцать лет, отец подарил им новые мечи.

— Это не простое оружие, — торжественно сказал отец, стоя перед столом, на котором лежали два свертка бархата, перевязанные золотой тесьмой. — Над этими мечами работали три величайших мастера; их клейма стоят на клинках, рукоятях и ножнах. Эти мечи — близнецы. В каждом из них есть сталь моего старого клинка… — с этими словами отец развернул свертки: сперва левый, с литерой «Т», вышитой золотом, потом правый, с литерой «Э».

— Это твое оружие, Толд, — сказал отец и поднял бесценный меч словно младенца из бархатных пеленок. — Я назвал его Непобедимым.

Толд с поклоном принял свое новое оружие из рук отца.

— А это твое оружие Эшт. Имя этого меча — Добро Несущий.

Эшт опустился на колено и поцеловал клинок — словно приложился к отцовской руке.

— Я знаю, сейчас они кажутся вам тяжелыми, — отец улыбнулся, — но пройдет время, вы привыкнете к их тяжести и перестанете её замечать. Берегите эти мечи, у них есть имена, а значит есть и души.

— Да, отец, — сказал Толд, на мгновение опередив брата.


Времени прошло мало, но во многих сражениях успел побывать Лэдош Белокожий, множество врагов он убил. И даже в самых страшных сечах ни клинок, ни копье, ни стрела противника не задевали его. За такое везение друзья дали Лэдошу новое прозвище — Счастливчик. Друзья считали, что Лэдоша берегут боги, но сам он знал, что причина его удачливости — в искренности.

Искренность — та сила, что может подчинить себе всё. Поступай так, как велит сердце, — и тогда мир встанет на твою сторону…

День ото дня росли умения Лэдоша. Неустанно постигал он новые знания, используя для этого все свободное время. Бою на мечах учил его сивобородый Джот, искусству обращения с копьем — Красный Фекс, стрельбе из лука — Охотник Ронал. Но не только воинские науки интересовали Лэдоша. За десять дней постиг он письменную грамоту и научился читать; часто беседовал он с монахом Элом, с Отом Стихослагателем, с Волшебником Зоем, а иногда и с самим благородным эром Покатомом. Не забывал Лэдош и мудрого десятника Кенрана, и других своих прежних товарищей и наставников. Внимательно слушал он речи бывалых людей, с замиранием сердца открывал драгоценные книги.

Ум его был подобен большому узкогорлому кувшину, опущенному в воду познания…


— Я передал вам многое из того, что знал сам. Почти всё, что был способен передать, — сказал однажды отец, сидя в тени липы и глядя на повзрослевших сыновей. — Но есть вещи, рассказывать о которых бессмысленно. Их нужно самому увидеть, почувствовать, пережить — и только так — на своем опыте — их можно постичь. Невозможно описать цвет тому, кто не различает цветов, и точно так же невозможно объяснить, что такое любовь, не испытавшему это чувство… — Отец вздохнул и замолчал. Над его головой шелестела листва, и бежали вытянувшиеся длинными косами розовые облака; за его спиной, превратив всю воду пруда то ли в красное вино, то ли в кровь, садилось огромное солнце.

— Последнее время я часто думаю о смерти — и значит, она уже в пути, она идет на мой зов, — тихо сказал отец. — Скоро я уйду во тьму, и наконец-то познаю то, что не открыто никому из живых, и что так сейчас меня мучит. Я завершаю свой путь, и делаю это со всей искренностью, что осталась в моей душе, в моем сердце. Какое-то время мы шли вместе, но дальше — скоро — вы пойдете одни. Только так вы сможете познать то, о чем я не смог вам рассказать…

В тот вечер Толд снова опередил Эшта, хоть он был и не рад этому — старший брат первым не смог сдержать слезы.


Сражение под городом Алдеган стало для Лэдоша-Счастливчика последним.

На огромном поле, заросшем ковылем и травой-горчанкой, сошлись две огромные армии. Тени пущенных стрел густым сумраком легли на землю. Удары лошадиных копыт размололи почву в мелкую пыль. С лязгом двинулись друг на друга шеренги закованных в броню воинов и сшиблись, грохоча, подобно грозовым тучам.

Лэдош с сотней товарищей стоял на вершине холма, с которого следили за ходом битвы эр Покатом и дюжина его полководцев. Ничто не предвещало опасности; сосредоточенный эр Покатом острием меча рисовал на песке расположение вражеских войск, полководцы отдавали команды верховым гонцам; тревожно рокотали сигнальные барабаны, массивные, будто валуны; истошно взрёвывали боевые горны, длинные, словно сказочные змеи Эль-Гиньи.

И никто не замечал, как по северному склону холма ползут ассиэны — воины-невидимки, люди-демоны, наемники южных земель. Каждый — в маске, скрывающей лицо; у каждого — легкий черный меч, пояс с метательными ножами и отравленными дротиками, тонкая удавка на запястье, стилет у бедра, железные когти на перчатках, ослепляющий порошок в карманах. Никто не умеет лучше прятаться — увидеть ассиэна можно лишь за миг до смерти. Никто не дерется так, как они — кувыркаясь и прыгая, чередуя оружие, а то и вовсе обходясь без него: кулак ассиэна подобен молоту, ладонь — словно наконечник копья, вытянутый палец — будто стальной шип.

Лэдош Счастливчик обернулся в тот миг, когда за его спиной бесшумно поднялась в рост темная фигура. Шипя прошил воздух смертоносный дротик, но Лэдош сумел отбить его клинком; метательный нож сверкнул на солнце, но ткнулся в нашитую на жилет пластину и упал, словно пчела, потерявшая жало.

С яростным ревом кинулся на страшного врага Лэдош, всю силу вложил в удар меча — но бесплотной тенью скользнул ассиэн в сторону, перевернувшись в воздухе, будто уличный акробат. Черным крылом заплясал в его руках узкий клинок, и Лэдош попятился, не зная, как подступиться к противнику…

Двадцать пять ассиэнов столкнулись с дружинной сотней, и почти сразу численность отрядов сравнялась…

Первого ассиэна Лэдош Счастливчик убил старым тесаком. Лишившись меча, упав на землю, видя над собой занесенный черный клинок, он успел откатиться в сторону, сгреб горсть пыли, швырнул ее в лицо, закрытое маской, выхватил тесак и отчаянно рванулся вперед.

Второго ассиэна Лэдош подстрелил из лука. Стрела пробила шею врагу, когда тот, разметав защитников, мчался к благородному эру.

Третий ассиэн перерубил тетиву лука и отсек Лэдошу два пальца на левой руке. Кровь брызгами летела во все стороны, когда два меча — черный и сверкающий белый — рубили друг друга, сыпля искрами. Кровь хлынула фонтаном, когда голова ассиэна покатилась в переломанный ковыль…

Тринадцать воинов и тринадцать человекодемонов сцепились намертво; схватка продолжалась недолго, но сражающимся казалось, что прошла уже вечность. Один за одним падали бойцы на залитую кровью землю, и время для них замирало навсегда. А когда вечность завершилась, в живых остался лишь один боец.

Он стоял на коленях перед убитым врагом и пытался выдернуть засевший в теле меч. Пальцы скользили по мокрой от крови рукояти; силы одной руки не хватало, но вторая рука — без двух пальцев — валялась в стороне.

Лэдош-Счастливчик, ставший Лэдошем Одноруким, тупо дергал меч и зыркал вокруг бешеными слепыми глазами. Он не понимал, что бой закончился; он не знал, что сражение под городом Алдеган уже выиграно.


Отец умер тихо, смерть нашла его осенней ночью, темной и дождливой. Прощаться с покойным пришло много людей, но их общее горе было ничтожным по сравнению с горем братьев.

Три дня лежал мертвец в доме, а потом его отнесли в склеп и положили рядом с женой, о которой при жизни он так редко рассказывал, и которую так часто вспоминал.

Три декады горели свечи у постели покойного, а потом погасли разом, и дым от горячих фитилей сплелся в призрачный силуэт, поднялся к потолку и растаял.

Три месяца потребовалось братьям, чтоб пережить смерть отца и смириться с потерей. Только теперь они поняли его слова о том, что существуют вещи, рассказывать о которых бессмысленно; вещи, представление о которых можно получить лишь увидев их, почувствовав, пережив…

— Мы пойдем дальше, — сказал Толд, задумчиво глядя в огонь очага и водя пальцем по клинку, лежащему на коленях. — Мы продолжим дело отца, как он того хотел. Мы станем лучше…

На улице был рассвет. Заиндевевшие окна теплились багрянцем — сейчас каждое из них казалось жерлом печи.

— Мы не сможем идти дальше, если останемся здесь, — сказал Эшт. — Отец хотел, чтобы мы помогали людям.

— Слишком рано, — покачал головой Толд. — Мы еще не готовы.

— Мы взяли все, что он мог нам дать, — настаивал младший брат. — Теперь нужно идти в мир, а не сидеть на одном месте.

— Здесь есть все необходимое, чтобы продолжать обучение. Мы пригласим учителей и наставников, у нас достаточно для этого денег.

— Учителя и наставники не дадут тебе больше, чем дал отец.

— Но он сам всё время у кого-то учился. Здесь!

— Если бы не мы, он вряд ли бы сидел дома.

— Сперва он осел здесь, а уж потом родились мы!

— Ты можешь меня переспорить, брат, но тебе не удастся меня переубедить.

— Я знаю твое упрямство, брат, и не надеюсь тебя переубедить, я лишь прошу — поверь мне! Ты же сам знаешь, сам чувствуешь, что мы еще многому можем научиться.

— На манекенах и игрушечном замке?! Может хватит сражаться тупыми мечами?! Не пора ли совместить учебу и благие дела? Не самое ли время продолжить ученичество в новых условиях?

— Такая учеба может стоить жизни. Что проку будет от тебя мертвого? Чему ты научишься тогда, и какие благие дела совершишь? Мы останемся и будем тренироваться!

— Мы уйдем!..

Их голоса бились о потолок, о широкую балку, на которой углем и мелом были нарисованы знаки-обереги. Братья размахивали руками, добавляя вескости своим аргументам, они хватались за головы, словно удивляясь тупости собеседника, фыркали, хмыкали, хлопали в ладоши, стучали пальцем по лбу, отдувались и вздымали очи горе.

Они поссорились, и три дня дулись друг на друга.

Потом Эшт покинул отеческое имение, а Толд возобновил свои тренировки.


Лэдош Счастливчик выжил. Лекарь Горк перетянул ему обрубок руки кожаным ремнем, срезал ошметки мяса, остановил кровь раскаленным железом, обмазал ожог дурно пахнущим снадобьем; волшебник Зой поводил руками над культей, бормоча заклинания, снял боль и успокоил сердце быстрыми холодными касаниями; знахарь Ень окурил Лэдоша едким дымом, влил ему в глотку целебный бульон, повесил на шею корень травы-многосила.

Две декады бился в горячке Лэдош Однорукий. Виделось ему, что бой с ассиэнами не кончился, чудилось, что они и мертвые поднимаются на ноги и ковыляют к благородному эру Покатому, стоящему на вершине холма. А на пути у них лишь он — Лэдош Белокожий, Лэдош-Счастливчик…

На двадцать второй день Лэдош Однорукий открыл глаза и увидел потолок, сплошь исписанный знаками-оберегами.

Мальчишка, дежуривший возле койки героя, испуганно встрепенулся и сорвался с места.

Оглушительно хлопнула дверь.


Пять лет пролетели, словно месяц. Каждый новый день Толда был похож на прежние дни. Неустанно тренировался старший брат, и ничто не могло отвлечь его от занятий. С усердием оттачивал он свое мастерство, увлеченно постигал новые знания.

Из собранных отцом книг узнал он многие тайны и теперь спешил в них разобраться. Издалека приходили к нему наставники, показывали свое искусство, за большие деньги открывали маленькие секреты. Наступало время, и Толд в учебном поединке побеждал своего учителя — значит, пора было искать нового мастера.

Искусство боя ногами, искусство опережающего удара, искусство закрытого дыхания, останавливающего крика, пронзающего взгляда — все это постиг Толд, и хоть умения его пока были несовершенны, он верил, что со временем разовьет их.

Но оставалось еще многое, о чем Толд лишь читал в книгах и древних свитках: тайные умения ассиэнов, бой с закрытыми глазами, учение о жизненной энергии и ее потоках, искусство каменной кожи…

А как много книг оставались еще непрочитанными!


Благородный эр Покатом опустился на одно колено перед кроватью, на которой лежал Лэдош Однорукий.

— Приветствую тебя, младший ир Лэдош, герой сражения при Алдегане.

Испуганный герой попытался подняться и вдруг обнаружил, что у него нет левой руки. Болезненный спазм сжал горло, и Лэдош захрипел.

— Не возражай! — дернул плечом эр Покатом. — Я не ошибся. Своей властью и волей я дарю тебе титул младшего ира. А так же сорок тетров плодородной земли, двадцать тетров леса, три деревни и две сотни душ крестьян.

Лэдош сплюнул коричневую мокроту на серую ткань тюфяка.

— Я освобождаю тебя от службы, — продолжал благородный эр, — но разрешаю тебе и твоим потомкам использовать оружие во благо людское и для защиты себя и своих владений.

Лэдош с трудом повернулся, посмотрел благородному эру прямо в лицо, сказал едва слышно:

— Я сам во всем виноват…

— Что, младший ир? Я не слышу… — эр Покатом наклонился к Лэдошу.

— Я стал сомневаться, верно ли поступаю… А сомневающийся солдат — уже не солдат… Я был неискренен… Я сам виноват…

— Поправляйся, младший ир, — сказал эр Покатом, решив, что Лэдош бредит. Он поднялся, выпрямился, развернул плечи, оглядел тесную комнату. — Привыкай. Теперь все будет по-другому, — громко сказал он, утвердительно кивнул и вышел.

— Все будет по-другому, — повторил Лэдош, думая о том, что и в сомнениях может таиться великая искренность.


Десять лет минуло с того дня, когда Эшт покинул родной дом. Многими дорогами он прошел, не забывая о том, что следует дорогой отца — своей главной дорогой. И он надеялся, что сумел уйти достаточно далеко.

Его узнавали. О нем рассказывали были и небылицы, о нем слагали баллады. Однажды на рынке он видел лубки со своим изображением — торговец нахваливал товар, выкрикивал, что лучших оберегов от бед и нечисти не найти. Золотая литера «Э» была начертана в углу каждого лубка — точно такая, что красовалась на бархатной повязке у него на левой руке.

Его боялись и ненавидели — те, у кого была черная душа и злые помыслы, те, кого он преследовал и истреблял: убийцы, разбойники, воры, ведьмы, колдуны.

Разные люди с поклоном приходили к Эшту, просили защиты, и он никогда не отказывал. Знаменитый меч его испробовал разной крови: и горячей людской, и гнилой мертвячьей, и зеленой, текущей в жилах чудовищ. Доводилось пронзать ему и тех, в ком крови никогда не было…


Недобро встретили крестьяне нового хозяина. И немало времени потребовалось Однорукому Лэдошу, чтобы расположить их к себе. Вместе с селянами выходил он на поля, как мог работал вместе со всеми, не требовал оброк, не запрещал ходить в леса, не сек розгами за провинности. Но во всем этом крестьяне видели хитрость; говорили, что, мол, добрится новый господин, притворяется хорошим до поры до времени, а дай срок — и девок к себе потащит, и баб начнет на задворках вожжами хлестать, а мужикам клейма на лбу ставить, чтоб далеко не сбежали…

Может так и продолжалось бы долго, но в округе появилась шайка Оха Горбатого, и житья селянам не стало: то на ярмарке разбойники кого ножом пырнут, то молодуху, по ягоды ушедшую, чести лишат, то скотину ночью со двора уведут. И чем дальше, тем наглее становились разбойничьи выходки, уже и белым днем не боялись они показываться. Бывало, прискачут в деревню, бряцая оружием, запалят крышу амбара, собак постреляют, кур наловят — и назад, в леса. Вышли однажды мужики против шайки, да чуть все не полегли. Лишь пятеро сбежать сумели, спрятались в погребах, да один мертвым притворился, калекой стал — сильно потоптали его кони Оха Горбатого.

Узнал об этом Лэдош, собрал всех людей. Долго с ними говорил, сердился, что не пришли они к нему за помощью. Молчали мужики, хмурились, под ноги себе смотрели, думали: «Чеши, чеши языком, новоявленный ир! Много ли с тебя проку, с однорукого?»

Распустил Лэдош людей и стал собираться. Была у него хорошая кольчуга, но надел он старый кожаный жилет, обшитый железом. Был у него посеребренный шлем, но нахлобучил он на макушку помятый медный шишак. Взял он меч и топор на длинной рукояти, сложил в мешок припасов на пять дней и ушел из дома.

Никому ничего не сказав, поселился Лэдош в заброшенном сарае на краю одной из деревень — той, в которую чаще всего наведывался Ох с лихими людьми. Три дня жил, питаясь тем, что было в мешке. А когда заметил вдалеке хвост пыли, вышел на дорогу, перегородил ее длинной оглоблей и встал, спрятав за спиной культю.

Много пар глаз с недоверием следили за ним. Видели они, как прискакали два десятка разбойников, как они спешились, подошли к странному защитнику, даже не доставшему меч. Сам Ох говорил о чем-то с младшим иром, а потом хохотал, и вся его банда смеялась тоже. А Однорукий Лэдош стоял смирно, словно ждал чего-то; может надеялся, что опомнятся эти люди, покаются. Но нет — блеснула изогнутая сабля Оха Горбатого, рассекла воздух там, где только что стоял калека. И разбилась, встретившись со сверкающим прямым клинком.

Недолго длился этот бой. И когда осела пыль, селяне увидели, что Лэдош Заступник все так же стоит на дороге, опустив единственную руку, а вокруг него лежат тела разбойников.

И словно огородное пугало висит на покосившейся изгороди обезглавленный Ох.


Странные чувства испытывал Толд, когда слушал рассказы о подвигах своего брата. Смутно делалось на душе, и неясные сомнения тревожили ум.

«Еще слишком рано, — успокаивал себя Толд. — Я пока не готов, так многому нужно научится! Но придет время, и обо мне будут говорить во сто крат громче. Мои подвиги затмят деяния брата!»

Толд не сомневался, что его мастерство превосходит мастерство Эшта. Толд всегда и во всем был первым.

И с особенным ожесточением, со злой искренностью он вновь приступал к изнуряющим тренировкам.


Не сиделось на месте Однорукому Лэдошу. Оставив поместье на попечение управляющего, раз за разом уходил он в большой мир. Случалось, на протяжении многих месяцев не было от него известий, и селяне уже начинали волноваться, не случилось ли что с иром Лэдошем.

Но он возвращался. Иногда загорелый почти до черноты, иногда страшно исхудавший, иногда израненный и усталый. Никогда не хвалился он своими делами, но до крестьян доходили слухи о его подвигах — и они гордились своим одноруким иром.


Двадцать пять лет провел Эшт в добровольном изгнании. Двадцать пять лет старался не вспоминать он о родных местах. Но однажды проснулся с чувством горечи и тоски, и его неумолимо потянуло в края, где прошло детство.

Три долгих месяца заняла дорога домой, и радость узнавания переполняла Эшта в конце пути. Широко улыбаясь, взошел он на крыльцо отеческого дома. Дверь открылась, и в проеме показался… Сперва ему почудилось, что это отражение в зеркале.

— Здравствуй, брат.

— Здравствуй…

Они долго смотрели друг на друга, потом обнялись — Толд первым шагнул навстречу, первым развел руки.

— Как ты?

— Хорошо. А ты?

— Неплохо…

В зале, где когда-то отец вручал им мечи, они сели за обеденный стол и подняли чаши с вином:

— За твое возвращение!

— За тебя!

Им было о чем поговорить, но что-то мешало их разговору. Они оба чувствовали себя стесненно, и так продолжалось, пока не опустел глиняный кувшин.

— Я слышал, ты стал знаменитостью, брат, — с кривой усмешкой сказал Толд.

— Я просто помогаю людям, — пожал плечами Эшт. — А как твои успехи?

— Очень хорошо. Недавно мне удалось расшифровать древний манускрипт, где описываются боевые приемы Лесных Людей.

— Никогда о них не слышал.

— Я знаю многое, о чем даже отец не подозревал.

— Но сделало ли это тебя сильней?

— Конечно! Можешь ли ты воткнуть меч в камень?

— Это невозможно.

— Возможно, если ты умеешь менять суть вещей.

— Я вижу, ты очень продвинулся в изучении книг. Но только в поединке видно настоящее искусство воина.

— Сорок наставников обучали меня. И над каждым одержал я победу.

— В учебном поединке?

— Не имеет значения, каким мечом ты дерешься.

— Но значение имеет то, ради чего ты поднял меч.

— Ты укоряешь меня, брат?

— Я просто тебя жалею…

Они замолчали, тяжело дыша. Толд мял в руке кусок хлеба. Эшт водил пальцем по столешнице.

— Я выбрал верный путь, брат, — сказал Толд, когда молчание стало казаться опасным. — Мое искусство выше твоего, и мой меч гораздо сильней.

— Твой путь никуда не ведет, ты просто топтался на месте. Это я шел верной дорогой. И мои умения не хуже твоих.

— Мы можем проверить это.

— В учебном бою на палках? — пренебрежительно хмыкнул Эшт.

— Если тебе угодно, мы станем биться нашими мечами! — вскинулся Толд.

Вино кружило им головы.


Из очередного странствия ир Лэдош вернулся не один. Маленькая женщина с непривычно круглым лицом ехала вместе с ним. Она была красива, но красота ее была странной.

Прошло совсем немного времени, а все уже знали — ир Лэдош привез невесту и, кажется, наконец-то решил крепко осесть на своей земле.

Свадьбу играли осенью. Три деревни веселились до упаду, множество гостей прибыло из дальних краев, наведался даже престарелый эр Покатом, подарил двух жеребцов арвейских кровей. Жарко пылали огромные костры, пожирая богатые подношения. Весело взвизгивали дудки приглашенных музыкантов, бухали барабаны, звенели колокольцы…

Жена Лэдоша умерла через год, оставив ему двух сыновей, двух близнецов.


Под дождем на раскисшем поле сшиблись два меча-родственника: Непобедимый и Добро Несущий. В грязи на колючей стерне схлестнулись в бою два брата-близнеца. Тонко пела сталь, отрывисто лязгала и скрежетала. Сочно чавкала под ногами земля, всхлипывала, будто живая.

Словно в забытьи рубились братья. Каждый верил, что правда на его стороне, и каждому хотелось доказать свою правоту. Со всей искренностью, что была в их сердцах, сражались они, и разум их без следа растворился в яром поединке.

Двадцать пять лет не виделись братья, но каждый день они мысленно спорили друг с другом. Не потому ли так истово занимался Толд? Не потому ли столь жадно помогал людям Эшт?

Теперь пришло время разрешить затянувшийся спор…

Не один час рубились близнецы; пот заливал им глаза, кровь марала одежду. Опустилось к западу солнце, и холодный багрянец проступил на небе.

Страшно каркнул со старой ракиты ворон, и с жутким хрустом вошел клинок в грудь.

Толд выпустил меч.

Эшт стиснул зубы и побелел.

— Я сильней… — сказали они вместе. — Я — первый…

Упал в грязь Несущий Добро. Вдоволь глотнул крови Непобедимый.

— Брат! — хрипло выкрикнул Толд, с нарастающим ужасом глядя в исказившееся лицо близнеца — словно в зеркало. — Я не думал! Я не хотел!

— Мы оба хотели… — простонал Эшт, держась за клинок, пронзивший его грудь. Кровь пузырилась на синих губах. — Мы…

Он упал…

Через три дня Эшт лег рядом с матерью и отцом.


Старшего сына Лэдош-Вдовец назвал Толдом, что с языка племени рондов переводилось как Непобедимый. Младшему сыну ир дал имя Эшт — у серых людей это короткое слово означало «несущий добро».

Много времени проводил Лэдош возле колыбелей. Туманились его глаза, когда смотрел он на детей. Разное думалось, и не было рядом той, что могла бы разделить тяжесть его дум…


Исступленно, словно обезумев, тренировался Толд. Монотонными упражнениями отгонял он жгучее чувство вины; в движении искал он облегчения, изнеможением боролся с мучающими мыслями.

Стремительно неслись одинаковые дни; весна сменяла зиму, незаметно пролетало лето, осенние листопады вдруг оборачивались белой метелью — и так год за годом.

Прошло время, и гнетущие чувства притупились. Но и теперь Толд не позволял себе отдохнуть. Он учился за двоих, за себя и за убитого брата.

— Нужно стать величайшим, — бормотал он, рассекая соломенные снопы легким стремительным взмахом клинка. — Только величайшему подвластны великие дела…

Нашелся бы в мире противник, равный ему по силе? Возможно. Толд не знал наверняка, но он видел, чувствовал, что ему есть куда двигаться, куда развиваться, и он спешил; он стремился достичь совершенства. Но чем дальше продвигался Толд, тем трудней давались ему новые знания и умения.

— Это нормально, — говорил он себе. — Чем ближе к вершине горы, тем тяжелей путь…

Толду казалось, что он видит эту вершину, когда его свалила болезнь.

Без малого год боролся он с предательской слабостью. Иногда ему становилось лучше, но едва он приступал к тренировкам, как болезнь возвращалась и вновь принималась грызть его изнутри. Лекари и знахари требовали от него спокойствия, а он гнал их от своей постели. Его кормили бульонами и отварами, а он велел нести мясо, хоть и не мог его разжевать…

Толд все же одолел болезнь, но после этого в нем что-то переменилось. Иногда он листал книгу, и не мог понять, знакомы ли ему описанные там приемы, или же он впервые о них читает. Иногда меч казался ему неподъемно тяжелым, и ставшая скользкой рукоять выворачивалась из дрожащих пальцев. Иногда лук не желал сгибаться, а мишень в отдалении вдруг расплывалась бесформенным пятном.

Все это злило Толда. Он не понимал, что с ним происходит. Но однажды он задержался у пыльного зеркала и вдруг увидел то, чего раньше не желал замечать: морщины и седину, тусклые глаза и серые пятна на коже.

Страшная правда открылась ему.

— Я старик…. — сказал он, и мутные глаза его омылись слезами. — Я не успел…

Долго смотрел на свое отражение Толд, и ему представилось, что это мертвый Эшт стоит перед ним.

— Неужели ты оказался прав, брат? Но ведь я был сильнее тебя!

Он услышал ответ. Или это просто ему почудилось?

— Ты топчешься на месте. Не пора ли шагнуть вперед?

— Но я все еще не готов. И уже никогда не буду…

— Забудь об этом. Просто сделай шаг…

За ужином Толд сидел, повесив голову. Быстрыми тенями шмыгала у стен прислуга, смятенные шепотки тревожили тишину, мелькали за окнами факелы, фыркали на конюшне жеребцы, скрипели двери, лязгал металл…

Он так и не дождался утра, не утерпел. Глубокой ночью Толд отправился в свое первое и единственное странствие.

Лэдош Однорукий часто вспоминал слова старого десятника Кенрана.

«Однажды ты не сможешь идти дальше, — не раз повторял тот. — И если ты не найдешь человека, кто сможет продолжить твой путь, то все пройденное тобой окажется бесполезной тратой сил и времени. Жизнь прожита впустую, если твою ношу некому подхватить…»

Лэдош Однорукий с тревогой и надеждой смотрел на крохотные ручки сыновей.


В одной из деревень Толда встретили так, будто давно его ждали. Староста вынес чару вина, накрытую ломтем соленого сыра, с поклоном протянул заезжему гостю:

— С великой просьбой обращаемся мы к тебе, защиты ищем, о заступничестве просим.

Толд спешился, пригубил вино, прикусил сыр, вернул чашу. Гулко билось в груди сердце, пальцы левой руки крепко вцепились в рукоять меча.

— Что у вас случилось?

— Великан-людоед поселился в дубраве за погостом, сторожит дорогу, ведущую в город. Никто не приходит с той стороны, и мы туда больше не ходим. А последнее время ночами стал он наведываться в деревню. Три дня назад выбил дверь в доме кузнеца Стийка, вломился, утащил в лес его младшую дочку. А до этого сгинул в лесу бортник Тим, а сын его Гронк поседел и помутился умом, повстречав людоеда на ягоднике…

Толд читал о великанах и знал их повадки. Огромные, как рыжие медведи, могучие, словно тягловые быки, они не ведали чувства страха. С огнем обращаться они не умели, мясо ели сырым — вокруг их логовищ грудились обглоданные кости. Жертв своих великаны обычно убивали ударом дубины, а иногда придушивали, ломали ребра и ноги, спутывали лыком и живыми держали про запас.

— Я помогу вам, — сказал Толд, стараясь ничем не выдать свою неуверенность. — Только покажите мне дорогу…

Белым днем на коне он въехал в дубраву. Лишь под утро ползком вернулся в деревню. Левый рукав висел, словно кишка, набитая фаршем. Переломанная правая нога тяжело волочилась по земле. Брызги крови срывались с распухших губ, когда Толд прерывисто говорил:

— Я убил людоеда, но страх убил во мне искренность… Я думаю о смерти. Значит она уже идет ко мне… Я стар… Мне никогда не стать великим воином…

— Это не так, — ответил ему староста. — Ты был великим воином, и ты останешься таким навсегда. — В его словах было столько веры, что Толд с удивлением посмотрел говорящему в лицо.

А потом прозвучало имя, и всё стало ясно:

— Ты сделал так много, Эшт Благодетель, что никто никогда не усомнится в твоей силе и в твоем величии.

Толд застонал.

Он совершил свой единственный подвиг, но вся слава досталась мертвому брату…


Снова был дождь.

Толд лежал на кровати в чужой избе, смотрел в окно и думал об отце.

В печи трещал хворост, на чердаке возились мыши, пахло свежим хлебом и сухой малиной.

— Проснулся? — в комнату вошел староста Тимот. Потоптавшись у порога, он снял широкополую войлочную шляпу, встряхнул ее, окропив дождевой влагой половицы, повесил на гвоздь, пропустил бороду через кулак, вытер мокрую ладонь о рубаху. — Как себя чувствуешь? — Подвинув стул к кровати, он присел.

— Уже лучше, — буркнул Толд.

Он действительно чувствовал себя гораздо лучше. Уже не так болела рука, размозженная дубиной людоеда, и нога срослась, зажила, только стала заметно короче. Отступила душевная мука, на смену ей пришло смирение. И в том, что его приняли за брата, Толду виделась некая высшая справедливость.

— Они здесь, — негромко сказал староста.

— Кто?

— Твои дети.

— Что?

— Твои сыновья хотят увидеть тебя, Эшт.

— Мои сыновья?!

— Да. Чему ты удивляешься? Мы сделали все, о чем ты нас когда-то просил. А они выполнили все, что ты им велел. Мы послали за ними сразу, как ты вернулся. Сейчас они здесь. Ждут, когда ты позовешь их к себе…

Толд закрыл глаза. Ему вновь стало страшно — как в то мгновение, когда на усеянную белыми костями поляну вывалился из кустов косматый великан.

Дети? Сыновья? Почему Эшт ничего не сказал об этом?

И что же теперь делать? Открыться? Но поверят ли ему после всего?

Да и нужно ли людям знать правду?..

Толд пересилил страх, открыл глаза:

— Пусть они войдут…

Они вошли — рослые, крепкие, широкоплечие.

— Здравствуй, отец.

Один чуть старше, ему, наверное, скоро исполнится восемнадцать. Другому на вид шестнадцать лет.

— Как вас зовут? — неуверенно спросил Толд.

Легкое удивление тенью легло на лица парней.

— Лэд, — сказал старший.

— Ош, — назвался младший.

Долго смотрел на них Толд, и медленно теплел его взгляд, новой решимостью наливались его глаза.

— Рад вас видеть. Чем занимались?

— Как ты велел, прилежно обучались у мастера Гроя. И ждали твоего возвращения, отец.

— Многое ли передал вам мастер?

— Месяц назад он сказал, что мы превзошли его.

— Что ж… Значит… — Толд покачал головой, в мыслях все еще споря с собой. — Значит… — Он замолчал. Сыновья выжидающе смотрели на него, и он вдруг почувствовал, что уже не сможет от них отказаться. — Значит, нам пора домой, — выдохнул Толд, и на душе сразу полегчало. Великая искренность затопила его сердце; искренность, порожденная великой ложью.

— Я уже поправляюсь, мальчики мои, — заговорил Толд, торопясь и не позволяя сомнениям вернуться. — Так что давайте собираться, и без промедления вместе отправимся в дорогу. Последнее время я часто думал о смерти, а значит она уже идет ко мне. Но, надеюсь, у нас хватит времени, и я еще многому вас научу. Впрочем, есть вещи, о которых даже я не смогу рассказать. О них бессмысленно рассказывать. Их можно постичь только на своем опыте, на делах и ошибках…

Толд говорил и улыбался. Никогда раньше ему не было так легко и спокойно. Теперь он верил, что жизнь их отца не была напрасной, и жизнь Эшта, и его собственная жизнь.

Он уже представлял, как однажды вечером позовет детей в зал, где на дубовом столе будут лежать два бархатных свертка, перевязанные золотой тесьмой, и вручит детям бесценные мечи. Он знал, что скажет, передавая оружие сыновьям.

— Имя этого меча — Непобедимый. Имя его брата — Добро Несущий. Три величайших оружейника сделали их для вашего деда. И я хочу, чтоб отныне эти клинки всегда были вместе…

Толд решил, что если когда-нибудь сыновья спросят его о том, кто это третий лежит в семейном склепе рядом с дедушкой и бабушкой, то он ответит:

— Это мой младший брат, ваш дядя. Он умер безвестным, ничего не сумев сделать. Он так долго готовился к жизни, что не успел пожить. Его звали Толд.


Олег Дивов
Рыцарь и разбойник

Это даже не засада была.

Просто вышли из-за деревьев человек десять — лениво, не спеша. И встали поперек дороги. Кто опершись на рогатину, кто с дубиной на плече, а у которых были мечи, те и не подумали взяться за рукояти.

И правда, чего суетиться. Все равно лучники, засевшие в подлеске, держат на прицеле редкую для здешней глухомани добычу — одинокого всадника.

Пусть теперь она, добыча, себя объяснит.

Всадник остановил коня и плавным неопасным движением поднял руку с растопыренной пятерней. Из-под рукава показался широкий пластинчатый браслет. Те разбойники, что с мечами, увидев браслет, мигом посерьезнели. Кое-кто даже подался назад, за спины товарищей.

— Имя — Эгберт, — сказал всадник негромко, но отчетливо. — Мне нужен Диннеран.

Шайка начала переглядываться. Вперед протолкался мужчина средних лет с неуместным в лесу чисто выбритым лицом.

— И зачем вам понадобился старина Дин? — спросил он почти весело. — Совесть замучила? Решили умереть героем? Бросьте. Если жизнь надоела, так и скажите. Мы вас прикончим совершенно безболезненно, чик — и готово.

Всадник молча смотрел на бритого. Тот вдруг засмущался и отвел взгляд.

— Ладно, ладно! Давайте, слезайте, поговорим. У вас, похоже, серьезное дело, а мы уважаем правила.

— Да он все равно теперь не жилец, — буркнул один из мечников. — Это же Эгберт. Тот самый. Спрашивается, зачем добру пропадать?

Всадник и на него посмотрел. Спокойно, изучающе.

— Тихо! — прикрикнул бритый. — Нашелся… Философ! Эй, сударь, вы-то чего расселись? Парни, коня примите. Осторожно, не напугайте его. Скотина не деревенская, боевая, голову откусит.

— Коня не трогать, — сухо распорядился всадник, и тянущиеся к поводьям руки послушно отдернулись.

— Тоже правильно, — легко согласился бритый, глядя, как всадник спешивается. — Нам бояться совершенно нечего, вам бояться уже нечего, все довольны, жизнь прекрасна… Так, друзья мои, я попросил бы вас разойтись по местам, а мы с сударем прогуляемся и немного посекретничаем. Кому что не ясно? Я выслушал пять слов нашего э-э… гостя, и принял решение сначала поговорить. Кто там рыло скособочил? Ну-ка, дай ему подзатыльника! Совсем распустились… Пойдемте, сударь.

Шайка, недовольно ворча, полезла обратно за деревья. Бритый разбойник зашагал по дороге в глубь леса. Всадник двинулся за ним, ведя коня в поводу.

— Вы ведь другой Эгберт, правда? — спросил разбойник, не оборачиваясь.

Всадник промолчал.

— Ага, — разбойник сам себе кивнул. — Значит, вы — сын. Простите, не сразу догадался. Мы тут, в лесу, видите ли, слегка одичали. Не следим за перестановками при дворе. Да и новости доходят с большим опозданием.

Всадник остановился. Разбойник тоже встал и повернулся к всаднику лицом.

— Вы плохо выглядите, — сказал он. — Настолько плохо, что я едва не принял вас за вашего героического папашу. Который, судя по всему, избавил королевство и мир от своего геройского присутствия.

Всадник на мгновение закрыл глаза. Потом открыл.

— Понимаю, — кивнул разбойник. — Но и вы меня поймите. Окажись тут ваш отец, мне было бы трудно соблюсти «правило пяти слов». Вам повезло, что я засомневался: тот — не тот… Того Эгберта я бы, наверное, приказал убить на месте… Слушайте, а сколько вам лет?

Всадник закусил губу. Его конь тяжело переступил с ноги на ногу.

— Чего вы так на меня уставились оба? — насторожился разбойник.

— Время уходит, — процедил всадник.

— Вам не терпится увидеть Дина и сдохнуть?

— Мне надо поговорить с ним как можно скорее.

— Да что у вас стряслось?!

— Младший при смерти. Белая лихорадка.

— И… — разбойник нахмурился. — А вы-то тут при чем? Какое вам дело до сына этого чудовища, нашего драгоценного короля?

Всадник тяжело вздохнул.

— Да, король — чудовище! — гордо провозгласил разбойник. — Да, я это утверждаю. Теперь казните меня, негодяя. Вам, господину, положено. Указ такой. Ага?! Нет, это что за безобразие — вы требуете от простого грабителя соблюдения «правила пяти слов», придуманного непонятно кем в незапамятные времена! А я вот настаиваю, чтобы в отношении меня господин исполнил свеженький указ! Королем подписанный, оглашенный на всех площадях — и?..

— Ты где учился? — спросил всадник тоскливо. — Метрополия, Острова?

— У меня три университета, — гордо сказал разбойник.

— А дурак… — всадник покачал головой. — Я под «пятью словами» и обязан с тобой говорить, но мое терпение кончается. Истекает время Младшего. Хватит ерничать. Пропусти меня к Диннерану. Пока я сам не прошел к нему.

— Детишки нынче мрут от болезней как мухи, — отчеканил разбойник. — Потому что лечить их некому. Драгоценный наш постарался. И вы явились просить за его наследника?

— Значит, так надо. Для блага королевства. Всего королевства, и твоего в том числе. Ясно? Теперь уходи. Ты мне больше не нужен. Дорога прямая, доберусь сам.

— Между прочим, как вы ее нашли? — заинтересовался разбойник. — Здесь чужие не ездят. Мы эту дорогу называем «вход для прислуги».

— Вот ты и ответил. Прислуга всегда болтлива.

— Разбере-емся… — протянул разбойник. — Получается, вы ехали так… Потом так… Потом через перевал… Свернули… Неделя пути. Знаете, Эгберт, а больной-то ваш уже того.

— Сам ты того. Я выехал третьего дня утром. Спустился по реке на плотах.

— По реке? Через пороги?! — Разбойник вытаращил глаза.

— Для плотогонов это всего лишь работа. А мое золото сделало их смелее, и река потекла очень быстро.

— Но… С конем?!

— Он тоже военный, как и я. Ему не привыкать к шуму и брызгам.

— Ну и ну! Уму непостижимо. Ладно, опишите больного. Когда вы его видели?

— Ты разбираешься в целительстве?

— Что за слова! — почти вскричал разбойник. — Какие мы знаем слова! Целительство! Вы при дворе тоже кидаетесь такими словечками?! Наверное, нет. А то бы наш драгоценный вам устроил! Исцеление!

Всадник закинул поводья коню на шею и огляделся по сторонам. Дорога была узкой щелью в вековой чаще, зелень росла стеной.

— Четверо пошли за нами? — спросил всадник без выражения. — Или все-таки трое?

— Вы мне тут не угрожайте!

— Уйди, — попросил всадник неожиданно мягко. — Мальчику осталось совсем немного. Надо успеть.

Разбойник опустил глаза и ссутулился.

— Вы безумец, Эгберт, — пробормотал он. — Допустим, я вас ненавижу, но вы не обязаны расплачиваться жизнью за ошибки своего отца. А за безумства короля тем более.

— Главное, мне есть, чем платить, — сказал всадник. — Остальное не твое дело.

Разбойник сунул руку под накидку и шумно почесался.

— Простите, — сказал он с вызовом. — Блохи!

— Надеюсь, они не попрыгали с тебя на моего коня.

— Конь станет моим еще до захода солнца.

— Хорошая новость, — всадник посмотрел на солнце, висящее над узкой щелью дороги. — Значит, я успею добраться к Диннерану.

Разбойник тоже бросил на солнце короткий взгляд.

— Никто еще ничего не решил.

— Дурак, — сказал всадник. — Смешной дурак, ты хоть понимаешь, что я мог убить всех твоих людей прямо на входе в лес?

— Ну, вот, начинается… — протянул разбойник недовольно.

— Дурак! — Голос всадника зазвучал странно, глухо, будто сквозь толстое одеяло. Воздух над дорогой помутнел. Разбойник замотал головой. Всадник раскинул руки и слегка присел. Свободные рукава обнажили браслеты, собранные из широких пластин. На въезде в лес одного такого браслета оказалось достаточно, чтобы сильно обеспокоить мечников.

За деревьями щелкнуло, тренькнуло, и мимо всадника в обе стороны пролетело по две стрелы. Раздался шум падающих тел, кто-то выругался.

— Ах, чтоб вас! — Пазбойник по-прежнему мотал головой. — Эгберт, зачем?! Не надо! Эй, вы там! Всем стоять! Стоять, я кому говорю! Тихо!

Дорога снова была ярко освещена полуденным солнцем, а всадник сложил руки на груди.

— Они не стоят, — сообщил всадник. — Они лежат и боятся. Потому что умнее тебя. Хотя не кончали университетов.

— У-у… — разбойник потер глаза тыльной стороной ладони. — Признаю, у домашнего образования есть свои преимущества!

— Ирония, — всадник хмыкнул. — Ирония мне по душе. Ты ведь из мастеровых, дурак?

— Папа был сапожник… А что?

— Это хорошо, — сказал всадник, делая шаг к разбойнику и отвешивая ему оплеуху, от которой тот полетел наземь.

— Мне нельзя бить несвободного, — объяснил он разбойнику, барахтающемуся в пыльной колее. — Даже если несвободный сбежит и побывает в трех университетах. А пощечина — за то, что ты меня разозлил.

— Ничего себе пощечина… — невнятно оценил разбойник, садясь и хватаясь за челюсть. — Слушайте, Эгберт, идите к нам в шайку. Мне здесь дежурить пару дней осталось, а потом мы с вами на большой дороге таких дел наворочаем…

— Сейчас еще получишь.

— Нет, спасибо, не хочется.

Разбойник поднялся на ноги и отряхнул накидку.

— Эй, ребята! — крикнул он в лес. — Хватит тут, идите к нашим! Балаган окончен!

В лесу не раздалось ни шороха.

— Ушли, — заявил разбойник уверенно. — Теперь можно и поговорить.

— Не ушли, — сказал всадник.

— М-да? Эй, друзья мои! Не бойтесь, наш гость меня не обидит. Он сегодня не в настроении убивать.

За зеленой стеной по-прежнему ничего не происходило.

— Он в настроении умирать… — добавил разбойник негромко, потирая челюсть.

— Теперь уходят, — сказал всадник.

— Знаете, Эгберт, говорите что хотите, а я вас к Дину не поведу. Вы, кажется, славный малый, поэтому я против. Предупреждаю — впереди две засады.

— Такие же бездарные?

— Эгберт, сударь мой, ну что у вас за причуда? Ладно, если бы заболел ваш родной сын…

— Надоел, — сказал всадник.

Разбойник снова потер челюсть.

— Ну, вы и врезали мне! — сообщил он примирительно. — А я понять хочу. У вас своих детей мало, что вы готовы платить жизнью за чужих?

— Еще скажешь о моих детях…

— Виноват.

— Забыл, перед кем стоишь?

— Виноват, господин. Господин Эгберт, я ведь много о вас слышал. Вы, между прочим, все еще под «пятью словами». Хотя бы ради этого древнего правила, объясните, зачем такому человеку жертвовать собой? И ради кого?!

— Уходят, уходят… — всадник будто принюхался. — Ушли… Да. Вот теперь, дурак ты этакий, я тебя очень тихо зарежу.

Лицо разбойника побледнело и вытянулось. Он даже челюсть отпустил.

— Граби-итель, — протянул всадник. — Разбо-ойник. Философ! Философы сейчас не нужны королевству. Нам целители нужны. И много. Хм, слышал бы меня наш драгоценный… Но он не услышит. Уже никогда.

Разбойник нервно озирался. Попытался крикнуть, но только захрипел.

— Ты говорил о правилах? И об указах? — Всадник снял с пояса кинжал и шагнул к разбойнику. — Я всегда исполнял правила и требовал этого от других. Правила, дурак, они правильнее указов. Указы придумывают короли. Сегодня один указ, завтра совсем другой. А вот правила — их рождает мир. И мир на них держится. Но специально для тебя я могу исполнить указ. О смертной казни за словесное неуважение особы крови — вроде так он называется…

За спиной всадника конь лениво объедал придорожные кусты.

Разбойник стоял, почти не дыша, глядя, как приближается к шее лезвие кинжала.

— Что молчишь, философ? Горлышко перехватило? Ножки не бегут? Не удивляйся. Это, хм… Тоже из домашнего образования.

Разбойник дернулся было и чуть не упал — словно его ноги приросли к земле. Перевел круглые глаза с кинжала на всадника и медленно поднял руку с растопыренными пальцами.

— Дину… Это… Не… Понравится… — выдавил через силу разбойник.

— Надо же, в четыре слова уложился. А чем ты ценен для Диннерана? У него учеников была целая… Кафедра? Да, кафедра. И с тех пор, как мой отец спалил университет, все они шляются без дела. Бери любого, ставь на входе в лес…

— Лучший… — разбойник по-прежнему держал руку перед собой. И, выхрипев пятое слово, гордо расправил плечи. С трудом, но ему это удалось.

Всадник задумчиво щекотал кинжалом горло разбойника.

— Лучший у Диннерана? — переспросил он.

Разбойник одними глазами кивнул.

— Зачем Диннерану философ? Да еще глупый?

— Я не философ… — прошептал разбойник.

— Вот и мне показалось, — всадник убрал оружие, — что для философа ты слишком болтлив. Ладно, дурак. За мной!

— Слушаюсь… — разбойник осторожно потрогал горло.

— Значит, ты бывший целитель, — всадник подошел к коню, ласково потрепал его по холке и полез в седло. — Неделю дежуришь здесь, потом уходишь с шайкой на север, к большой дороге. Босяки твои промышляют мелкими грабежами, а ты противоуказно лечишь больных по деревням. А тут караулит другой горе-разбойник из учеников Диннерана. И так по очереди.

— Совершенно верно, — разбойник на глазах оживал.

— Отсюда рукой подать до приграничных крепостей, но их командиры делают вид, будто вашей лесной школы целителей и лечебницы не существует.

— Ну, как бы… Да.

— Не так уж плохо вы устроились для изгоев, а? Все могло обернуться гораздо хуже, верно?

Разбойник неопределенно хмыкнул.

— Все должно было обернуться гораздо хуже! — бросил всадник сверху вниз, пуская коня шагом. — Если бы указы короля исполнялись в точности. Эй, философ! Держись за стремя.

— Ага, а чуть что не так, вы меня сапогом по морде…

— Как они быстро понимают свое место… — сказал всадник в сторону. — Не бойся, дурак, я два раза не бью.

— В метрополии говорят «второй раз бью по крышке гроба», — сообщил разбойник, заметно веселея.

— У них дерева много, хватает на гробы. И не ври, господа так не говорят, даже в метрополии. Мы не стучим по гробам. Мы в них загоняем.

— А вы простой, — разбойник перешел на доверительный и почти что подобострастный тон.

— Всю жизнь с солдатами, — скупо объяснил всадник. — Вот сейчас вконец опростею — и по морде сапогом! Давай, рассказывай. Теперь ты под «пятью словами».

— Я бакалавр, ученик Дина. Ездил в метрополию и на Острова знакомиться с тамошними достижениями. Говорили, только не сочтите за похвальбу, что у меня хватит способностей и прилежания стать помощником Дина. Я вернулся, чтобы закончить магистратуру, и…

— И не нашел университета на месте.

— Не нашел… — разбойник шумно вздохнул. — Ни университета, ни товарищей, да просто ни одного ученого человека. Это была моя жизнь. И ее растоптали. По безумной прихоти короля и приказу Эгберта. Ладно я, а народ-то за что пострадал? Ведь теперь, пока целителя отыщешь, уже могилу копать пора… Извините. Больно.

— Не тебе одному. Правда ли, что Диннеран изучил белую лихорадку так глубоко, как об этом болтают?

— Всесторонне, мой господин.

Всадник чуть нагнулся и посмотрел на разбойника.

— Когда ты вернулся с Островов?

— Пять лет назад.

— Сюда гляди.

Всадник сдернул с головы берет, до этого натянутый по самые уши. Обнажилась короткая военная стрижка — густые, но совершенно пегие волосы. Некрасивая, мертвенная седина.

— Я командовал на южной границе, там у нас были трудности, если ты помнишь, — сказал он, выпрямляясь и снова надевая берет. — Я тоже вернулся пять лет назад. Ты не нашел своей школы, я не нашел семьи. Ни жены, ни детей. Белая лихорадка.

— Вы… Тоже потеряли все…

— У нас с тобой немного разное все, не находишь?

— Простите, мой господин, я не хотел! — Разбойник горестно покачал головой. — Слушайте, я правда дурак. Приношу вам нижайшие… Но что вы такое задумали? Зачем вам просить за Младшего?! Жалко, конечно, мальчика, но ведь сама жизнь наказывает короля!

— Полегче, философ!

— Молчу, — разбойник несогласно пожал плечами.

— Что ты знаешь о белой лихорадке?

— Все необходимое, мой господин. Если мне позволено будет объяснить — уже после разгона университета Дин завершил наставление по белой лихорадке. Мы распространяем его в списках, и теперь любой бакалавр…

— Ты освоил ее лечение? Сам можешь вылечить?

— Да, мой господин. Увы, я пока недостаточно опытен. Работаю только вблизи. Мне нужно видеть больного и прикасаться к нему.

— Ты о чем подумал, дрянь?! — рявкнул всадник.

— Нет! — крикнул разбойник, отпрыгивая и закрывая лицо руками. — Нет! Простите, мой господин! Но я… Я совсем запутался. Я так хотел бы помочь вам!

Всадник остановил коня. Болезненно кривя бровь, всадник разглядывал трясущегося разбойника.

— Это похвально, — сказал он наконец. — И хватит ныть. Не люблю.

— Самое мучительное для целителя… — пробормотал разбойник сквозь ладони, — когда ничем не можешь помочь.

— Для военного тоже, — бросил всадник.

— Когда опоздал к больному… Или просто еще не умеешь. Теперь представьте, каково целителю, которому запретили исполнять его долг! Каждый день, каждый час я чувствую, как гибнут люди!

— Это для всех одинаково, дурачина, — сказал всадник мягко. — Это тоже вроде правила. Оно бьет по всем. И чем лучше знаешь свое дело, тем больнее из-за потерянных возможностей. Не успел, не сумел, запретили… Думаешь, мне не запрещали исполнять то, для чего я предназначен? Много раз. А теперь поехали. И довольно тут шмыгать носом!

— Виноват, мой господин, — покорно согласился разбойник, шмыгая носом.

Некоторое время они молчали. Лес вокруг то редел, то густел, становился выше, ниже. Солнце перевалило за полдень.

— Ты меня больше не ненавидишь? — вдруг спросил всадник.

— Нет, мой господин! — выпалил разбойник.

— Это делает тебе честь, — сказал всадник и опять надолго умолк.

Дорога стала тропой. Разбойник и конь равномерно топали, всадник, казалось, задремал в седле.

Конь навострил уши и тихо фыркнул.

— Кошелек или жизнь!!! — рявкнули из чащи.

Разбойник не успел толком испугаться, а всадник уже сорвал с пояса туго набитый мешочек и метнул его сквозь зеленую стену. Раздался удар, что-то грузно упало.

— Кошелек, кошелек, — согласился всадник.

Разбойник подобрал челюсть и поспешил напустить на себя озабоченный и деловитый вид.

— Один другого тупее, — сказал всадник недовольно. — Где ты их таких находишь? Прямо жалко кошелька.

— Здесь нет засады. Это не мой человек. Приблудный какой-то.

— Тогда сходи, забери деньги.

Разбойник скрылся в лесу. Повозился там. Вышел обратно на тропу, протянул всаднику мешочек.

— А-а, оставь. Раздай своим босякам, — отмахнулся всадник. — Глядишь, меньше неприятностей добрым людям причинят.

— Они добрых людей не грабят, — сообщил разбойник, пряча деньги.

— А каких?..

— Выбирают похуже. Так Дин велел.

— Я сейчас из седла выпаду от вашей мудрости, — всадник только головой покачал. — Даже не смешно. И что это было — там, в лесу?

— Охотник из ближней деревни. Он, наверное, меня не разглядел, ну, и решил попытать удачу, напугать богатенького. Извините. Тут народ шальной, одно слово — приграничье.

— Не шальной, а дурной, — бросил всадник и снова погрузился в молчание.

Тропа постепенно сужалась, превратившись, наконец, в тропинку.

— Коня себе не оставляй, — вдруг подал голос всадник.

— А? Простите?

— Коня моего продай, говорю. Найди перекупщика самого жадного и глупого, какого сможешь. И постарайся больше не попадаться ему на глаза. А то ведь он тебе отомстит.

— Не вполне понимаю, мой господин.

— Ты же сам заметил — конь боевой. Не завидую тому, кто на него позарится.

— А что случится с новым хозяином?

— В один прекрасный день ему откусят голову, — сказал всадник.

И погладил коня.

Тропинка вывела их на небольшую поляну, и тут всадник объявил привал. Разбойник снял с коня бурдюк с водой и суму, расстелил попону.

— Далеко еще? — спросил всадник.

— Мы свернем на боковую тропинку, она гораздо короче, чем главный путь. Правда, только для пешего годится, но продеремся как-нибудь. Часа за три-четыре. Ой…

— Представь себе, я умею мерить время часами.

— Виноват, мой господин.

— Успеть бы.

— В каком состоянии был Младший, когда вы уезжали?

— Я видел мальчика сразу перед отъездом. Он был в сознании. Озноб, потливость… Средняя потливость, я бы сказал. Лицо еще не совсем белое, но пятна крупные. Примерно как золотой островной чеканки.

— Островной чеканки, не метрополии? — переспросил разбойник. — И что вы прописали?

— Прописал… — всадник невесело хохотнул. — М-да… Я прописал там кое-кому по морде. Сказал, чтобы давали обильное питье. Теплая подслащенная вода, на один кубок выжать один желтый плод.

— Разумно, это его поддержит. Тогда у нас полно времени, — заявил разбойник. — В худшем случае мальчик сейчас без сознания. Белая лихорадка страшно цепкая, но зато медленная дрянь.

— Это у тебя полно времени! — заметил всадник сварливо. — У Младшего его в обрез. И у меня тоже. Ночью или завтра днем наступит облегчение. Потом новый приступ — и уже как повезет. Значит, через три-четыре часа мы доползем до Диннерана… Да, мне придется очень быстро его убедить, что он тоже обязан соблюдать правила.

— Дин не уверен, — сказал разбойник тихонько.

— Его никто за язык не тянул.

— Он, наверное, был очень расстроен, — предположил разбойник, стараясь так и сяк заглянуть всаднику в глаза.

— Тогда все были расстроены, — отрезал всадник.

— Кроме нашего драгоценного короля.

— Ты!.. — Всадник повысил было голос, но потом только рукой махнул.

— Виноват, мой господин, — буркнул разбойник.

— Так или иначе, а «жизнь в обмен» — одно из старейших правил мира, — сказал всадник, разделывая кинжалом ломоть мяса. — Пусть теперь Диннеран это вспомнит и выполнит его.

— Вы никогда не думали, мой господин, — острожно произнес разбойник, — что правила, как и указы, могли создавать люди? Просто древние люди, о которых все забыли? Есть же старые, но справедливые указы, которые хороши и сейчас.

— Что ты мне пытаешься сообщить, философ с небольшой дороги? — спросил всадник, жуя.

— Сам не понимаю, — признался разбойник. — Видите ли, вот эти правила… Вы не совсем верно их оцениваете. Они не столпы нашего мира. Точнее будет сказать, что правила отражают мир. Та сила, которая протекает сквозь каждую былинку, сквозь нас с вами, сквозь Дина, она вот так отразилась в человеческом разуме — правилами. Например, почему больной должен заплатить целителю? В крайнем случае хоть руку ему поцеловать…

— Некоторым дамам больше нравится раздвинуть для целителя ноги, — буркнул всадник.

Разбойник густо покраснел и смог продолжить не сразу. Всадник хитро щурился на него исподлобья. Сейчас грозный Эгберт впервые за весь день выглядел если не довольным, то хотя бы живым.

— Заплатить — это правило. Верно, мой господин? Оно не обсуждается? А ведь смысл его в том, чтобы замкнуть кольцо. Чтобы сила, направленная на исцеление, не продолжала течь сквозь целителя и больного, уходя в никуда. Силу надо запереть в них обоих. Вы мне денежку передали из рук в руки, вот кольцо и замкнулось, и сила не тратится впустую. Целитель дальше успешно лечит, больной не свалится с повторным приступом. Так?

— Философ, — сказал всадник, придвигая к себе бурдюк. — Ну?

— «Пять пальцев, пять слов» — зачем? Это не просто защита от убийства на месте. Это такое же построение кольца. Чтобы вложить в пять слов всю судьбу или всю нужду, требуется огромное напряжение. Человек прогоняет через себя целый поток силы и обрушивает на убийцу. И если тот все же совершит свой постыдный акт…

— Ой, кто бы говорил!

— Я рад, что мне удалось рассмешить вас, мой господин, — разбойник улыбнулся, глядя, как хохочет всадник, стряхивая с камзола пролитую воду. — Но позвольте, я закончу. При убийстве не меньший поток силы будет замкнут на жертву, и разрыва не произойдет. А пощадив человека, несостоявшийся убийца должен по правилу некоторое время пробыть с ним рядом, обязательно беседуя. И таким образом он понемногу возвращает тот же объем силы. Кстати, вы слыхали, как часто помогают людям, которых вот-вот собирались надеть на меч? Какие завязываются тесные дружбы?

— Знаю. Со мной такое случалось не раз, — кивнул всадник. — Правда, я всегда был с одной и той же стороны.

— Человеком с мечом?

— Фу! — Всадник опять рассмеялся. — Дурак ты все-таки. Уж если кто заслужил меча от меня, он может хоть все двадцать пальцев растопырить. Я его слова, конечно, выслушаю… И убью. Хорошо, давай теперь я кое-что расскажу — и двинемся. Я был на трех войнах. Там правила выполняются тоже, специальные правила войны, но иногда все идет наперекосяк. Находятся безумные командиры или… Или безумные короли. И они ломают правила. Ты никогда не проезжал Черным Долом? Знаешь, сколько лет там трава не растет? Просто не растет отчего-то. А там случилось, наверное, самое подлое и многолюдное убийство в мире. Резали пленных. Несколько тысяч безоружных людей взяли — и покромсали. Там до сих пор даже ненадолго остановиться страшно. Руки трясутся и волосы дыбом. Сквозь Черный Дол сила хлещет полноводной рекой. То ли в небо из земли, то ли с неба в землю. Пустая, бессмысленная, неприкаянная сила. Сколько раз я мечтал о том, чтобы вложить ее в умелые руки!

— Так вы все знаете… — разочарованно протянул разбойник.

— Теперь, после твоего урока, знаю, — бросил всадник небрежно. — Я всегда быстро учился. А ты вот что…

— Слушаю, мой господин, — разбойник вскочил.

— Перестань меня жалеть! Дурак.

Разбойник обиженно надулся и принялся собирать остатки трапезы в суму.

— Не надо. Забери только воду. Мясо и хлеб оставь своим босякам, — распорядился всадник. — А то у них на весь лес в животах урчит.

Когда всадник и разбойник скрылись за деревьями, на поляну выскочили трое.

— Видел Эгберта? И чего он приперся? Неужто заела гада совесть?

— Может, у него заболел кто.

— Он другой Эгберт. Старый помер. А этот сам вроде больной.

— А все равно конец ему.

Трое похватали еду и снова растворились в лесу.

Разбойник дулся и глядел только под ноги, пока всадник опять не заговорил.

— Наш драгоценный устроил Черный Дол по всему королевству, — сказал всадник. — Руками моего несчастного отца. Разломал самое главное кольцо. Ты тут сидишь в лесу, дурак, и ничего не знаешь. А у нас все разваливается.

— Дин знает. Он следит. Мой господин, вы при дворе как у себя дома — скажите, многие верят, что университетские хотели короля извести?

— А какая тебе разница, верят или нет?

— Все-таки надежда. Если не верят.

— У короля раздвоение ума, — сказал всадник. — Иногда он более-менее здоров, а иногда вдруг болезненно подозрителен. Вот в такую несчастливую минуту и случилось… То, что случилось. Когда-то я радовался, что у нас сильный король. Теперь я этим крайне опечален. Потому что на его силу накладываются приступы безумия. Да, есть такие, кто не поверил в заговор ученого люда. Но они запуганы. И очень скоро поверят в обратное. Просто из страха. Человек не приспособлен бояться долго. Он либо сам обезумеет, либо примет на веру ложное или ошибочное мнение.

— Тогда на что надеяться? — спросил разбойник с тоскливым вздохом.

— На Младшего, — сказал всадник. — Это очень хороший мальчик.

— Но сколько лет пройдет…

— Десять-пятнадцать. Срок немалый. А все равно вам больше надеяться не на что.

— Нам… — зачем-то произнес разбойник.

— Вам, — эхом откликнулся всадник.

Еще чуть позже он сказал:

— Университет-то сожгли, конечно. И побили вашего брата основательно, где ловили, там и били. Но ведь били — не резали.

— Повезло, — отозвался разбойник безучастно.

— Ха! Дурак. Отец мой приказал. Король едва не сместил его, когда узнал об этом.

Разбойник, который теперь шел по тропе впереди коня, отодвигая низкие ветви, оглянулся на всадника в полном изумлении.

— А ненавидят — Эгберта, — криво ухмыльнулся всадник.

— Не может быть!

— Эй! — крикнул всадник.

Разбойник пригнуться не успел, получил веткой по голове и, ругаясь, схватился за ушибленное темя.

— Кольца больше не замыкаются, даже когда пожимаются руки, — сказал всадник. — Сила течет в пустоту. Я заметил — если сегодня человеку предложить на выбор два объяснения одного события, первое обыденное, а второе гнусное, чтобы ложь, предательство, алчность… Человек склонится ко второму. Мы пока держимся правил. И правила кое-как держат нас. Только вот беда — правила все еще отражают мир, но это мир вчера. А назавтра разница между миром и его отражением в правилах может показаться людям слишком большой. Люди почувствуют в правилах ложь. И взбунтуются против них. И тогда сама ложь станет правилом.

— И что будет? — спросил разбойник с неподдельным ужасом.

— И начне-ет-ся…. — пропел всадник, прикрывая глаза. — А ты, дурак, в лесу сидишь, босотой помыкаешь.

— Да я не могу! Да мне надо… — принялся оправдываться разбойник.

— Знаю! — отрезал всадник. — Работа такая, да?

— Да! — сообщил разбойник с вызовом. Подумал и добавил: — Да, мой господин.

— Угу, так мне больше нравится, — кивнул всадник. — Привык, знаешь ли.

Тропа совсем заузилась, под пешехода, здесь на коне испокон веку не ездили. Разбойник достал из-под накидки меч и временами сносил им ветви. Всадник смотрел, как тот рубит, и брезгливо морщился.

— Дин не слышал про приказ вашего отца, — сказал разбойник, утирая пот.

— Он не хотел слышать, — отмахнулся всадник. — Ему так было удобнее. Диннеран не мог уйти в леса, не сказав на прощанье громкого слова. Он тоже должен был, обязан… Создать полукольцо силы. Но обрати он его на короля, это не имело бы смысла. Наш безумный король никогда не предложит никому жизнь в обмен. Скорее заберет тысячу чужих жизней. И тогда зачем налагать на короля правило? Нет, я Диннерана понимаю. Ты не забывай, босяк с железякой, я ведь стратег. Твой учитель не зря выбрал Эгберта. Честный вояка Эгберт мог ответить по правилам за ущерб, нанесенный королевству. Вот только больше нет того Эгберта.

— Ну, значит, и правило можно забыть!

— А чем замкнуть кольцо?! Допустим, правила, как и указы, выдумали люди. Что, потоки силы из-за этого перестали существовать? Представь, вот прямо сейчас вернутся на прежнее место целители и астрологи, лозоходцы и алхимики. Многое получится у них? Нет. Потому что страх и недоверие, посеянные в душах, никуда не денутся. Пока в кольцо не вложить жизнь человека, и заметь, подходящего человека, ничего у нас не исправится.

Разбойник засопел и со злости одним махом перерубил толстенный сук.

— Жаль, я устал и не могу идти пешком так далеко, — сказал всадник. — Ты уж потрудись, любезный.

— Конечно, мой господин.

Всадник нагнулся, пропуская над головой ветку.

— Между прочим, — спросил он, — ты про заговор писарей еще не слышал?

— Только этого не хватало… — простонал разбойник.

— Обидно, но в столице он действительно был. Начали шпионить. Писари! Люди, накрепко связанные долгом! Люди, которым поверяли тайны, призывали в свидетели… Теперь, когда о заговоре объявят, и писарям никакой веры не будет. А кому тогда верить? Я говорю — все разваливается.

Всадник подумал и добавил:

— Следующим наверняка будет заговор в армии. Я рад, что мне не придется его расследовать. Вдруг и он окажется настоящим? Нет, Диннеран обязан спасти Младшего. При живом наследнике вояки поостерегутся. Будут терпеть и ждать. Лишь бы король не придумал этот заговор. Прямо сейчас. Скажет, Младшего заразили намеренно…

— Дин не допустит! — выдохнул разбойник, отмахиваясь от ветвей.

— Уверен? Он тоже не так прост, твой ненаглядный Дин. Знаешь, почему он отказался покинуть королевство? Думаешь, из одного чувства долга? Да просто не смел перейти границу! Соседи поймали бы его, посадили в клетку и вернули королю. Он никому не нужен, понимаешь?! Даже метрополия, с ее-то властью и мощью, не хочет видеть у себя Диннерана. Он чересчур знаменит и поэтому обнаглел. Может ляпнуть такое, что придется его казнить. Разве не он наложил на Эгберта «жизнь в обмен»? Не побоялся. Ну, и пускай сидит в лесу! Тут он не мешает. Король все надеется достать его, но королю врут, будто никак не выходит. Научились врать. Даже войска посылают, но в какой-то другой лес. Почему бы нет, если у нас каждый второй полководец Диннераном заштопанный. Да я сам. И отец мой покойный. Так вот и получился неуловимый Диннеран!

Всадник припал к бурдюку, отпил воды.

— Дин не такой… — сказал разбойник очень тихо, почти шепотом.

— Одно в голове не укладывается, — всадник достал платок и вытер губы. — Как отцу с рук сошло, что Диннерана не зарубил. Сразу, без разговоров, до объявления «жизни в обмен». Отец королю доложил, будто целитель его зачаровал. Ты себе это можешь представить? Да старый Эгберт такой морок на поле боя наводил! Он мог в одиночку распугать сотню, я видел.

— А если он и короля… Напугал? — предположил разбойник.

— Ты совсем дурак? — изумился всадник. — Это же король.

— Ну, если Эгберт представил на мгновение, что перед ним не король, а просто безумец. Он ведь и есть безумец.

— Как это — «просто»? Он наш король, дурачина! Ты и правда совсем одичал тут, в лесу. Выпороть бы тебя, да времени нет.

— Мы успеваем, мой господин, — заверил разбойник и быстро добавил: — Но на порку время тратить нельзя.

— А хорошо бы! — заявил всадник. — Всю вашу братию перепороть! Только поздно. Раньше надо было. Ходили бы вы поротые, смирные, бессловесные — король бы в вашу сторону и не посмотрел. Других врагов нашел бы. А теперь по всему королевству недород, болезни, клятвопреступления и разбой. Из-за того, что вас не пороли толком никогда!

Всадник помолчал и вдруг сказал:

— Забудь.

— Что, мой господин?

— Про отца. Я все наврал. Решил обелить память старого Эгберта, раз уж представился случай. А ты забудь. Не отдавал отец приказа жалеть целителей. Делал как король велел. Просто ваши, не будь дураки, разбежались с такой прытью, что почти никто и не погиб. А Диннеран защитил себя правилом.

Разбойник остановился, повернулся, но увидел только лошадиную морду, торчащую из ветвей. А когда попытался обойти ее сбоку, морда показала зубы — действительно, голову скусить в самый раз.

— Ты вообще не верь мне, — раздалось сверху. — Я пять лет просыпаюсь с одной мыслью — о смерти. Как узнал, что белая лихорадка унесла моих любимых, вот и… Только одна мысль. Другой нет. Это, конечно, не раздвоение ума, но тоже болезнь. Нельзя такому человеку верить, уж ты-то, целитель-философ, должен это знать.

Разбойник оторопело кивнул.

— Я всем постоянно вру. Себе вру, что надо жить. Драгоценному вру, что я его верный слуга. Младшему врал, будто в королевстве порядок — ну, это простительно, он маленький еще… Тебя уже обоврал всего. Пошли, чего встал!

Разбойник послушно двинулся вперед.

— Помнишь, как я браслетами угрожал твоим воякам ничтожным? Думаешь, у меня браслеты заряжены? Ха! Ни одного дротика. Браслеты надо раз в день перезаряжать, чтобы пружины не залипли. И яд на дротиках подновлять. Надоедает страшно, а оруженосцу доверить нельзя. Поэтому давным-давно пустые мои браслеты.

— Ну, вы нас и так… Одним боевым искусством крепко прижали.

— Прижал, а не тронул. Не хочу никого за собой в могилу тащить. Впрочем, — добавил всадник, — ты и сейчас мне не верь. Передумаю и задавлю тебя. Просто так. Из любви к боевому искусству. А может, а может… А может, чтобы кто-то лег в могилу сегодня вместо меня. Потому что я туда не собираюсь, знаешь ли!

Конь жарко дышал разбойнику в затылок.

Разбойник чуть не выронил меч.

— Я хочу перехитрить Диннерана, — заговорщическим шепотом сообщил всадник. — Обманывать соперника меня учили с детства. Это важная часть боевого искусства. И теперь, вконец изовравшись, я изменю себе, если не попробую выкрутиться.

— Может, это и к лучшему, — сказал разбойник, не зная, что еще можно сказать, когда у тебя за спиной опасный безумец на опасном коне.

— Надеюсь, Диннеран сумеет обойтись без моей жизни. Он старый, зато опытный, — всадник, казалось, размышлял вслух. — Ему понадобится огромная сила, чтобы исцелить Младшего. Представь, какое расстояние. Это тебе не руки на больного наложить. Ты сам небось сто раз накладывал.

— Больше, гораздо больше.

— Тогда ты должен понимать…

— Я уверен, что Дин сможет это сделать, не забрав вашу жизнь в обмен, — соврал разбойник. — Младший выздоровеет, и Дин не пострадает. Полежит денек-другой, отдышится. Он крепкий. А как вы думаете перехитрить его?

— Так же, как тебя. Заболтаю, — небрежно бросил всадник. — Ты что, не соображаешь, я пять лет живой мертвец. Держался только из-за Младшего. А король запретил мне с ним видеться. Я в последний раз к больному мальчику через окно заходил. Мне больше нечего терять. Я теперь полностью конченый человек, свободный от обязательств даже перед собой. Ни стыда, ни совести. Могу притвориться каким угодно. Могу сыграть такую сцену, что расплачутся все придворные шуты.

— Желаю удачи, — холодно сказал разбойник.

— Жаль, что придется убить тебя, — всадник раздраженно цыкнул зубом. — Ты славный парень. Но слишком много слышал.

У разбойника на затылке встали дыбом волосы. Он почувствовал угрожающее движение сзади и нырнул в чащу. Длинный меч всадника срубил ветку там, где только что была голова разбойника.

Разбойник бежал очень быстро, не разбирая пути, и чуть не заблудился. И когда снова выбрался на тропу, исцарапанный и в разорванной накидке, это оказалось далеко позади того места, где они расстались со всадником.

— Чтоб ты сдох! — сказал разбойник с чувством. — Но чтоб ты сдох с пользой! Замкни собой кольцо! Спаси королевство!

И устало побрел к выходу из леса.

— Скотина придворная! Не-на-ви-жу! — шипел разбойник себе под нос. — А коня твоего мы зажарим и съедим!

Эта мысль разбойнику понравилась, и он слегка повеселел.

А всадник сквозь редеющий лес выехал к широкой вырубке, посреди которой стоял большой дом в окружении хозяйственных построек. Сюда вели с разных сторон многие тропы. Опальный целитель не скучал здесь.

Всадник спешился, обнял коня за шею, огладил, поцеловал на прощанье и медленно поднялся на крыльцо. Скрылся за дверью.

Конь тихо заржал ему вслед.

Диннеран был старше Эгберта и так же сед. Высокий, сильный, с прямой спиной, он больше походил на военачальника, чем его изможденный гость.

— Уходи, — сказал Диннеран. — Ты мне не нужен. Ты не тот Эгберт.

— Какая разница? — устало спросил всадник и без приглашения уселся в любимое кресло целителя.

— Это мое место! — вспылил Диннеран.

— Какая разница? — повторил всадник. — Не волнуйся. Тебе сейчас нельзя волноваться. Ты должен быть сосредоточен, и тебе понадобится много силы. И нужна вторая половина кольца, чтобы все получилось. Я привез эту недостающую половину.

— Ты не тот Эгберт, — повторил Диннеран.

— Послушай, — сказал всадник. — Я тебе напомню. Меня не было, но мне передали. И я заучил наизусть. Стоя на развалинах университета, с петлей на шее, ты сказал отцу: «Эгберт, ты не просто сжег мою жизнь. Ты надломил судьбу нашей родины. За родину я не смею требовать с тебя ответа по правилам. Ибо ты не ведаешь, что творишь, и поступаешь по приказу безумца. Но передо мной ты ответишь. Настанет день, когда жизнь самого дорогого тебе человека будет зависеть от меня, целителя Диннерана. И ты придешь за спасением. И я не смогу отказать, если ты отдашь жизнь в обмен. Но лучше не приходи — слишком будет велик соблазн нарушить правило и послать тебя в задницу». А отец сказал: «Я, наверное, очень добрый. Потому что ты, обнаглевший выскочка, пойдешь не в могилу, а всего лишь в задницу. Зато сразу!» После чего приказал солдатам вытащить тебя за городские ворота и дать хорошего пинка. Так было?

— Слово в слово, — процедил Диннеран.

— Отец не спас моих детей, — вяло произнес всадник. Он выглядел смертельно уставшим и, казалось, засыпал. — И король сына не спасет. Наверное, это судьба. Та судьба нашей родины, о которой ты говорил на развалинах. Потому что пять лет я каждый свой день отдавал Младшему. Я его растил, а не король. Младший больше мой сын, чем его. На днях король понял это. Отстранил меня от командования стражей и запретил видеться с Младшим. В последний раз я посетил дворец тайно. И сразу отправился к тебе. Младший очень хороший мальчик, Диннеран. Он будет хорошим королем. Спаси его. Я догадываюсь, насколько это трудно даже для такого умелого целителя. Поэтому я здесь. Если ты не примешь мою жизнь как обмен по правилу… Тогда прими ее просто в помощь. Все равно она на исходе — ты-то должен это видеть. Так пусть она замкнет кольцо.

— Слушай, Эгберт…

— Умоляю, не упирайся слишком долго, — сказал всадник, закрывая глаза. — Я страшно устал. Я был бы рад поупражняться в философской болтовне с таким прославленным книгочеем, но этот твой дурацкий подмастерье меня окончательно вымотал. Еле-еле от него избавился. Нашел ты привратника, знаешь ли!

— Уходи, Эгберт. Пусть твоя жизнь надоела тебе, но мне она ни к чему.

Всадник медленно поднял руку и показал Диннерану браслет.

— Заряжено, — сказал всадник. — Будешь ломаться, прострелю себе шею, даже яда не понадобится. А жизнь-то нужна в обмен не до и не после того, как ты прикоснешься к мальчку. Слишком трудная задача. Жизнь нужна во время. Ты будешь тянуться к Младшему, я буду умирать… И все получится.

Диннеран уселся напротив всадника и посмотрел на него, как взрослый на капризного ребенка.

— Я что, должен тебя умолять? — спросил всадник.

— Ты мне ничего не должен.

— Ох… — всадник закрыл лицо руками. — Второй раз с самого рождения чувствую себя таким беспомощным. Нет, третий. Я мог предотвратить резню на Черном Доле. Я был поблизости со своим отрядом. Но я не знал!

Диннеран несколько раз моргнул, будто ему что-то попало в глаз.

— Эгберт, ты не представляешь, — сказал он, — как мне жаль, что я не вылечил твоих близких. Я тоже… Прятался совсем недалеко от вашего замка. Как раз закончил писать наставление по белой лихорадке. И просто не знал, что случилось. А я сумел бы. Тогда уже сумел бы. Но твой отец в те дни объявил на меня настоящую охоту, и я боялся высунуться. Думал, король его заставил. Позже я догадался, зачем искали Диннерана. Много позже. Очень жаль.

Всадник медленно выглянул из-за сложенных ладоней и уставился на Диннерана.

— Так бывает, — сказал Диннеран. — Люди могут помочь, но они просто не знают.

— Погоди, — всадник резко встряхнул головой. — Моя семья… А правило?

— При чем тут правило? Ты. Не тот. Эгберт, — выговорил Диннеран раздельно и с нажимом. — Да и отец твой, говоря по чести, тоже был не тот. Но кого еще в королевстве я мог призвать к ответу? Кто бы в трудную минуту замкнул кольцо силы, готовый пожертвовать собой ради общей судьбы?

— Хорошо, оставим это. Философия, философия… Я хочу помочь.

— Ты поможешь, если немедленно уедешь отсюда. Мне надо готовиться. Заметил — в доме никого нет? И поблизости. Я всех разогнал. Скажу прямо, меня ждет самое трудное исцеление с того дня, как я начал этим заниматься.

— Так я мог бы…

— Я не возьму твою жизнь в обмен, Эгберт. Действительно, есть такой способ, его применяли еще мои учителя. Но… Уходи. Ты мне ничего не должен. И это мое последнее слово.

Всадник изучающе глядел на целителя.

— Не врешь, — сказал он наконец. — Веришь.

— И ты верь, — посоветовал Диннеран.

— А я?! — спросил всадник обескураженно.

— А ты садись на своего головогрыза и уезжай. И живи. Если совсем невмоготу — прикажи себе жить. Ты воин, у тебя получится.

Всадник изумленно всплеснул руками.

— Бессмыслица какая-то, — заявил он. — А кольцо силы?

— Да ты уже замкнул кольцо силы! — рявкнул целитель, вскакивая. — Тем, что приехал ко мне! Ехал на верную гибель! Разве это сложно понять?! Ты ведь так хорошо все рассказывал моему парню! Я слушал и думал — надо же, какой умница Эгберт!

— Ну, знаешь… А я догадался, что ты слушаешь через парня. Ты ведь пару раз обращался ко мне его устами. Извини, что я под конец насыпал такую гору вранья. Хотел тебя разозлить.

— Не смог. Я чувствую, когда врут.

— Я тоже, — заметил всадник.

— Прошу, — быстро сказал Диннеран. — Теперь ты не ломайся. Просто уезжай, мой господин.

— Мне никак нельзя остаться? — спросил всадник озабоченно.

— Я сообщу, что получилось. Ты услышишь мой голос.

— Но тебя потом, наверное, с ложечки надо будет кормить…

— Уверяю, здесь прорва желающих. Преимущественно молоденькие вдовушки. Коих стараниями драгоценного нашего короля развелось больше, чем допустимо в приличном обществе. Я как только закончу работу, всех созову, и ничего страшного со мной не будет.

— Ну… — всадник ссутулился и вздохнул. — Тогда прощай.

— Благодарю тебя, мой господин, — Диннеран согнулся перед всадником в поклоне.

— Пошел в задницу! — фыркнул всадник, хлопнул целителя по плечу и вышел за дверь.

Конь встретил его, будто после долгой разлуки, и никак не мог успокоиться, все пытался заглянуть себе через плечо, чтобы удостовериться — хозяин тут.

Всадник ехал через лес очень медленно, бросив поводья, то качая головой, то хватаясь за нее. Потом он заплакал.

Уже в сумерках, выехав на поляну, где делал привал на пути к целителю, всадник остановил коня. Кое-как сполз с него и повалился на траву. И тут услышал — будто молоточки застучали в висках, и далекий голос позвал: Эгберт, где ты?

— Я с тобой, — сказал он.

— По-моему, — донеслось до него, — все будет хорошо. Я сумел это. Я смог. И ты приехал вовремя, Эгберт. Мальчик был без сознания, но теперь он просто спит. И когда проснется, быстро пойдет на поправку. Извини, мы все еще очень тесно связаны, поэтому я засыпаю вместе с ним…

— Кажется, я тоже, — прошептал всадник, закрывая глаза. — Надеюсь, ты успел позвать своих вдовушек?

— Да. Только, боюсь… — Диннеран зевнул, — они напугаются. Думаю, я сейчас выгляжу ничуть не лучше тебя. Я когда отдохну, займусь тобой. Ты выжег себя за эти пять лет, Эгберт. Не думай больше никогда о смерти. Думай только о жизни. А пока — спокойной ночи, мой господин.

— Уже ночь… — прошептал всадник. — Я и не заметил. Спокойной ночи, Диннеран.

И самым краешком разума скорее почувствовал, чем услышал мысль целителя: кажется, мы замкнули это кольцо, теперь все переменится.

И уснул.

Тело Эгберта остыло, когда рано утром на поляну высыпали разбойники. Конь встретил их угрожающим храпом. Понадобились согласованные усилия всей шайки, чтобы поймать и утихомирить брыкающегося зверя. Некоторых конь основательно покусал. К счастью, он был слишком растерян, чтобы убивать.

— Отведите коня к Дину, — распорядился бритый вожак. — Дин решит, что с ним делать, когда проснется. Если проснется… И принесите лопаты. Господина Эгберта похороним вон под тем деревом. Ты! Пошел от тела! Увижу, пропало что-нибудь — голову откушу!

Когда шайка убралась, скорее таща на себе, чем ведя в поводу коня, бритый подошел к мертвому Эгберту и присел рядом.

— Прости, что я тебя не понял до конца, — произнес разбойник тихонько. — А ты оказался удивительным человеком. И если бы ты мог услышать, я рассказал бы тебе… Мой учитель Диннеран очень плох. И все равно он счастлив, что не взял твою жизнь. Ты не виноват, дело в расстоянии и огромном потоке силы, которым Дину пришлось управлять. Дин просто надорвался. Вы с ним вдвоем доказали, что правило «жизнь в обмен» можно обойти. Но об этом никто не узнает. Потому что когда болен твой мир, его не исцелить, если не предложить взамен свою жизнь. И само это предложение закольцовывает потоки силы. И тогда все получается как надо, и мир рано или поздно выздоровеет. Ты подарил нам надежду, мой господин.

Разбойник протянул к мертвому всаднику руку с растопыренной пятерней.

— Я не разбойник. Я целитель.

Достал из-под накидки кошелек Эгберта, взвесил его в ладони и, чуть помедлив, прицепил к поясу мертвеца.

— Теперь все по правилам, — сказал разбойник. — А босяки мои себе еще награбят.

Улегся и задремал. Его всегда клонило в сон, если спал учитель.

Это очень мешало, когда приходилось разбойничать ночью.

В тот же самый час, далеко отсюда, за неделю пути, король вызвал начальника стражи.

— Найдите Эгберта, — сказал король.

Начальник стражи потупился.

— Ну, в чем дело? — недовольно спросил король.

— Кажется, он мертв, мой господин.

— Тебе кажется, или?..

— Это почувствовали многие из военных. Эгберта больше нет.

— Я так и думал, — сказал король. — Я так и думал! Озаботься немедленно созвать военный совет. Диннеран заплатит за убийство. Пора наконец покончить с ним и его шайкой.

— Иногда, — буркнул начальник стражи, — люди просто умирают.

— Что-что? — переспросил король елейным тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

— Эгберт ушел глубокой ночью, во сне. Ушел сам по себе, как уходят старики. Вы же знаете, мой господин, он устал жить.

Король встал с трона и медленно двинулся к начальнику стражи.

Начальник стражи посмотрел королю в глаза.

Воздух в приемной будто сгустился, отяжелел, по стенам пробежали неясные тени. Замерли с пустыми глазами секретари и пажи. Остановился король… И все кончилось.

— Послушай… — сказал король. — Зачем я звал тебя? Ах, да. Когда закончатся праздники в честь чудесного избавления Младшего от лихорадки, найди Эгберта. Он хорошо показал себя на южной границе, пусть снова отправляется туда командующим.

— Эгберт умер, мой господин.

— М-да? Ну, я так и думал, что он долго не протянет. Бедняга Эгберт. А ты подумай, кого послать на юг.

Выйдя за дверь, начальник стражи врезал кулаком по стене. Надеясь, что боль поможет запомнить: никогда больше, никогда больше. С королями так не поступают. Даже если они безумны. Вообще так не поступают с людьми. Только с врагами. Это правило.

Он смотрел на меня как враг, оправдывался начальник стражи. Шел на меня как враг. Он поступает как враг себе и королевству. Что бы сделал Эгберт на моем месте? Ничего. Королевские указы Эгберт исполнял по своему разумению. Зачастую только делал вид, что исполняет их. Но он был просто не способен нарушить правила и напрямую подавить волю короля боевым искусством. А вот отец его — мог! И это все объясняет. Ведь мы устояли благодаря тому, что первые безумные указы были пересмотрены и смягчены. Значит, старик окорачивал короля, мешая учинить полное зверство, которое взбунтовало бы народ и стало поводом для вторжения «дружественных войск» соседей. А потом Эгберт-сын приучил всех к мысли, что король живет как хочет, а королевство — по правилам.

А теперь я сам нарушил правила. Это оказалось так просто! Король никогда не был силен в боевом искусстве. Управлять им очень легко. Хватит у меня воли удержаться, если найдутся еще причины? Боюсь, нет. Ведь это ради блага королевства! И что будет? А что станет со мной? Недаром говорят: на правилах держится мир. Мир, он может и отомстить.

На подоконнике сидел пожилой шут. Потирая ноющий кулак, начальник стражи подошел к нему.

— Король боялся старого Эгберта?

Шут огляделся. Покосился на кулак.

— Сначала нет, — сказал шут тихонько. — Он его любил. А когда открыли заговор в университете и старику приказано было разобраться, у них после случилась беседа один на один. И король забоялся. И дальше — больше. Потому старика и сместили, а не по возрасту. Король от него уже прятался.

— А сына его?..

— Нет-нет. Они просто Младшего не поделили. Совершенно не боялся. Никогда.

Шут пожевал губами, вспоминая, и добавил:

— А от старика Эгберта под конец разбегались все. Я тоже бегал. Он изменился очень. Такой стал… Вроде и не злой, а жуткий. Сам идет по дворцу, а на его пути залы пустеют, и только двери хлопают.

— Что и требовалось доказать… — кивнул начальник стражи.

Он спустился в канцелярию и подозвал секретаря.

— Пиши бумагу. Черновик указа. Именем короля. Послать меня командующим на южную границу. Исполнить по окончании праздников.

— А основание? — удивился секретарь.

— Я уважаю правила, — процедил сквозь зубы начальник стражи.

— Так и писать?!

Король стоял у постели сына, глядел на спящего мальчика и думал, что начальник стражи оказался неприятно похож на старика Эгберта. Жаль, но придется от него избавиться.

В своем лесном доме укутанный теплым одеялом Диннеран, дрожа от озноба, глядел в потолок и старался не думать о смерти. Никогда раньше целитель не чувствовал себя таким брошенным и ненужным. Даже когда его выгнали из столицы, он на что-то надеялся, глядел в будущее. А теперь будущее наступило. Надо было просто жить дальше, и ждать, и терпеть. Это казалось непосильной задачей. Главное, бессмысленной.

Понурый боевой конь мутными глазами смотрел в пустоту. Он позволил себя почистить и загнать в стойло, ему задали корма, но к еде и питью конь не притронулся. Без хозяина он тихо сходил с ума. И подумывал кого-нибудь убить. Какого-нибудь плохого человека. Плохих много, вдруг кто подвернется.

На залитой солнцем поляне разбойники копали могилу для Эгберта. Они бы с удовольствием обобрали тело до нитки, но это оказался не тот Эгберт, а разбойники сейчас были вроде как на службе и гордо именовали себя «охраной». Вот закончат важные дела — и набедокурят вволю. Конечно, в тех пределах, которые дозволены правилами.

Бритый вожак, почесывая редкую щетину на подбородке, сторожил тело и думал, что он еще молод, дождется времен, когда все наладится. Настоящий университет тут будет не сразу, но можно за границей окончить магистратуру и вернуться домой. Он чувствовал, как вдалеке страдает Диннеран, и жалел учителя, выдумавшего себе горе из ничего. Эгберт тоже все безумно усложнял. Это его и сгубило — а какой был замечательный человек.

Разбойник прикинул в уме предстоящий выход из леса и решил, что на этот раз все сделает очень быстро. Пробежится по деревням, потолкует с нужными людьми, посмотрит своих больных и скорее поведет шайку на промысел.

Он был одно название, что разбойник, на самом деле связной и доверенный человек Диннерана. Шайка его слушалась, но, в первую голову, охраняла и берегла. Он никого в жизни не убил и не хотел этого. Только грабить случалось, без азарта и удовольствия, так, на хлеб.

Но теперь разбойник представлял, с каким диким наслаждением выскочит из кустов и огреет по хребту дубиной первую попавшуюся добычу из богатеньких. Со словами «Это тебе за Эгберта!».

И тогда, может быть, на душе станет полегче.


ФАТА-МОРГАНА


Илья Новак
Алмазный всплеск

Когда она вбежала в комнату, я даже не успел вскочить с кровати. Лежал прямо в сапогах, подложив руки под голову, — отдыхал после плотного обеда. Поначалу и не сообразил, кто это, так быстро все произошло.

Она распахнула дверь, споткнулась о коврик, упала, вскочила…

Маленькая и рыжая, в цветастом платье. Именно волосы в первое мгновение сбили меня с толку, никогда раньше не видел рыжих эльфиек, обычно они смуглые, чернявые.

Бросив на меня быстрый взгляд, рыжая захлопнула дверь и вдруг плюхнулась на четвереньки. Я уже сидел, опустив ноги на пол. Между подушкой и стеной у меня лежал самострел — не из опасения, что кто-то ворвется, а просто я перед этим как раз его рассматривал. Хлопая глазами, я схватил оружие.

Молодая эльфийка на четвереньках пересекла комнату и нырнула под кровать. Когда она исчезла под свешивающимся до пола краем одеяла, дверь вновь распахнулась.

Все это происходило на верхнем этаже гостиницы «Одноглазый дракон», на окраине города Кади́ллицы. «Одноглазый дракон» — большое здание, внизу питейные залы, кухни, прачечные и бани, а выше — комнаты для постояльцев. Здесь можно жить много месяцев, не выходя на улицу, были бы деньги.

В комнату ввалились два пустынных эльфа. Я определил, что это именно пустынники, по круглым глазам с желтыми зрачками.

Оба были в каких-то обносках, у одного на голове красовалась грязная косынка, а у второго на глаза свисал чуб. В руках — короткие ножи.

— Где она? — прошипел тот, что в косынке.

— Кто? — спросил я.

— Мы видели, она сюда забежала!

— Точно видели? А может, в другую дверь все-таки?

Косынка шумно задышал и шагнул ко мне, поднимая кинжал, но Чуб ухватил его за плечо и потянул назад. Я сидел на краю кровати, в одних штанах (рубаха и куртка валялись рядом на полу), с самострелом на коленях. Взведенным.

Гости замерли. В самостреле только одна стрела, и кто знает, кому она достанется? К тому же эльфы невысокие, тощие, даже, пожалуй, изможденные, а я парень будь здоров. С виду и не скажешь, что сын барона, скорее — портовый грузчик, боцман с корабля или какой-нибудь контрабандист. Последнее — правда, я и есть контрабандист. А еще — наемник и взломщик.

— Мы ищем одну девку, — произнес Чуб, решив, видимо, избежать драки. — Зовут Эви, рыжая такая, вертлявая. Видел ее?

— Не-а, — сказал я.

— Она поднялась сюда, мы с лестницы слыхали, как хлопнула дверь. Соседние заперты, значит, она у тебя.

— Чего с ним говорить, она под кроватью! — рявкнул Косынка и шагнул было вперед, но попятился, когда я поднял самострел.

— Если соседние двери заперты, это еще не значит, что она здесь. Я дремал и сквозь сон слышал, как что-то стукнуло в коридоре. Эта ваша Эви в другую комнату заскочила и дверь за собой заперла. Через окно вылезла и как раз сейчас, наверное, по стене пытается спуститься. А вы время теряете…

Чуб сделал движение к двери, но Косынка прорычал:

— Врешь, врешь! Под кроватью она. Если нет — дай я погляжу, и мы свалим.

Я пожал плечами.

— Что ж, гляди. Но ты меня оскорбляешь своим недоверием. Говоришь, вру я? Значит, давай так. Ты заглядываешь под кровать. Если ваша подружка там — забираете ее. Но ежели нет, я в тебя стреляю. Без обид, да? Просто стреляю, не пытаясь убить, а так, куда попаду. Может, в брюхо, может, в колено, как придется. Чтобы возместить моральный ущерб, который ты мне нанес, не веря моим словам.

Вряд ли эти бродяги знали смысл судебного выражения «возмещение морального ущерба», но меня они поняли.

— Идем… — сказал Чуб Косынке. — Она, может, вправду где-то неподалеку.

Он шагнул в коридор, потянув за собой дружка. Тот попятился, злобно глядя на меня, и захлопнул дверь.

Я сидел неподвижно, прислушиваясь к тихому дыханию, все это время доносившемуся из-под кровати, и к звуку шагов на лестнице. Когда они стихли, встал, запер дверь на ключ, повернулся к кровати и негромко сказал:

— Ладно, вылезай.

Взметнулся край одеяла, и рыжая взлетела, как цветастый вихрь, провела ладонями по бедрам, оправляя юбку, оглянулась и бросилась к двери. Я решил было, что эльфийка собирается отпереть ее и выйти, — а ведь Чуб с Косынкой могли схитрить и тихо вернуться сюда, — но нет, рыжая замерла, прислушиваясь.

Я натянул рубаху с курткой. Посмотрел на самострел, решил пока его не разряжать, прицепил к нему ремень и перекинул через плечо.

— Ушли, — выдохнула эльфийка и шагнула ко мне, глядя в лицо. Наконец я смог разглядеть ее получше. Ростом куда ниже меня, как и большинство эльфов — худая, но, в отличие от них, не смуглая, а белокожая. Кудряшки рыжих волос торчали во все стороны. Лицо треугольной формы, нос маленький, а глаза большие.

— О, так я тебя знаю! — объявила она.

Я прищурился. Конечно, многие из тех городских жителей, что зарабатывают на жизнь незаконным образом, знакомы со мной. Но тут есть один важный момент: я сам всегда знаю тех, кто знает меня. А когда какая-то незнакомая эльфийская вертихвостка, вбежавшая в вашу комнату и спрятавшаяся под кроватью от двух бродяг с ножами, объявляет, что знакома с вами… ну, это настораживает.

— Ты — Джанки Дэви, — продолжала между тем эльфийка Эви. Она не говорила, а будто пела — голос был очень чистый, журчал, как ручей в ясный солнечный день. — Тебя еще называют Джа. Сейчас ты живешь в… — тут она замолчала.

Помимо самострела у меня еще был длинный узкий кинжал. Вообще-то я не люблю оружия и всякие самострелы-мечи-пращи не имею привычки с собой таскать. Но так получилось, что как раз вчера я закончил одно дело для Мармышки Оружейника. Мармышка — тролль, живет в порту и занимается тем, что перепродает контрабандные клинки. Ему доставили партию оружия, но они с поставщиком не смогли сойтись в цене. Мармышка попросил меня выяснить, сколько стоят кое-какие предметы из партии, и через Патину я для него это разузнал. А он расплатился со мной самострелом и кинжалом.

Так вот, рыжая замолчала потому, что кончик моего кинжала коснулся ее кожи. На эльфийке было свободное легкое платье, напоминающее цветущий луг — мешанина пятен красного, зеленого, желтого и синего цветов. Красивое платье, да еще и с глубоким вырезом. На изящной шее висел кожаный шнурок с крошечным холщовым мешочком. Теперь кончик кинжала, рукоять которого я сжимал вытянутой рукой, коснулся нежной кожи чуть выше амулета.

Эви опустила голову, посмотрела на кинжал, перевела взгляд на меня и лизнула верхнюю губу. Рот она при этом приоткрыла, показав мелкие белые зубы. Грудь под платьем медленно вздымалась и опускалась. Красивая эльфийка, хоть и малолетка. Впечатление не портили даже остроконечные уши, кончики которых торчали из-под рыжих прядей.

— Ты чего? — спросила она.

— Теперь отвечай по порядку. Как тебя звать?

— Ты же слышал. Эви.

— Что еще ты обо мне знаешь?

— Я знаю только то, что ты взломщик из Патины, и все.

— Неужели? А почему ты заскочила именно в мою комнату?

— Да случайно же! Могла ткнуться в любую дверь, а попала сюда.

— Случайно? Ладно. Почему убегала от пустынников?

— Я участвовала в гонках на игровой Арене и обыграла их. И они решили, что такую молодую, беззащитную девушку, как я, легко можно лишить выигрыша.

— Ты играешь на Арене?

Тут она подняла правую руку и медленно провела указательным пальцем по коже от подбородка до моего кинжала.

— Слушай, Джанки, убери это, а? Пожалуйста.

Я опустил оружие, молча глядя на ее запястье, точнее — на красное родимое пятно на этом запястье. Почти такое же пятно, как и у меня.

— Так ты меченая, Эви?

— Ага.

— Все равно, то, что ты сказала, не объясняет, откуда ты меня знаешь.

— Потому что я еще не все сказала. Я… я сестра Банги.

И вот тут-то я наконец удивился по-настоящему.

В Патину можно проникнуть разными путями. Некоторые от рождения наделены особой меткой, красным родимым пятном. Чаще всего оно расположено на правом запястье, хотя иногда — на голове. Метка позволяет усилием воли погрузиться в то окутывающее наш мир магическое псевдопространство, которое мы называем Патиной. Другой способ — шары из синего морского хрусталя. Стоят они дорого, заполучить их могут немногие, да и связь с Патиной, которую они создают, не такая надежная.

Банга — магический взломщик, или, другими словами, пират Патины. Я тоже взломщик, хотя далеко не самый лучший, и выполняю работу в Патине лишь от случая к случаю. Основные мои заработки в реальном мире, в реале. А Банга не простой пират, он самый лучший, самый знаменитый — и самый таинственный. Все о нем слышали, но мало кто видел его или имел общие дела. Я — имел. Один раз. Как-то Банге срочно понадобился пират, постоянно живущий в Кадиллицах и знакомый с местной воровской общиной. Банге тогда нужно было выйти на кое-каких людей. Он связался со мной через Патину, я организовал для него встречу, получил обещанную плату и отвалил в сторону, не вмешиваясь в дальнейшие события. На этом наше знакомство закончилось.

— Не знал, что у него есть сестра, — заметил я.

— Иногда я помогала ему. Помнишь, когда он хотел связаться с Ван Берг Дереном и его ребятами, а ты ему пособил? Я немного участвовала в том деле, потому-то и знаю о тебе. У меня большие проблемы, Джанки. Ты мне поможешь?

— Нет, — ответил я.

Она заморгала.

— Почему?

— Ты сестра Банги. И ты с меткой. У вас налажена связь через Патину. Наверняка есть какой-то пароль, сигнал об опасности, который ты можешь послать ему, если тебе что-то угрожает. Я помог тебе с пустынниками — и хватит. Свяжись с братом, он поможет в остальном и…

— Банга умер.

— Что? — растерянно переспросил я.

— Его убили аскеты. Для одного заказчика Банга похитил у них кое-что секретное. Аскеты наняли трех горных шаманов, самых лучших, и те вышли на Бангу. Добрались до него, когда он был в пустыне Хич. Это ведь неподалеку отсюда. Там, в пустыне, у нас было тайное место, где можно отсидеться в случае опасности.

Теперь ее глаза были полны слез. Я перевел взгляд на дверь за спиной Эви и переступил с ноги на ногу. Рыжая продолжала:

— Шаманы убили его и забрали все сбережения, которые мы держали в пустыне, в тайнике. Мне некуда податься, и у меня ничего не осталось. Потому-то я и решилась участвовать в гонках на игровой Арене. Я…

Тут дверь содрогнулась от удара, повисла на одной петле и опрокинулась, после чего в комнату ввалились Чуб с Косынкой.

Перед этим я услышал в коридоре под дверью тихий шум и потому теперь был готов. Сорвав с плеча самострел, я обхватил эльфийку за плечи, дернул на себя, при этом отклоняясь назад. Эви в результате оказалась прижатой к моей груди, а я, продолжая одной рукой удерживать ее, вытянул вторую, с оружием, над ее плечом и выстрелил в лицо Чуба.

Отдача повалила нас на пол. Косынка швырнул нож, тот пролетел выше и вонзился в стену где-то позади. Лежа спиной на полу, я толкнул Эви, она покатилась в сторону. И увидел над собой смуглое лицо эльфа. Оружие было разряжено, кинжал я достать не успел, а потому просто ткнул противника самострелом в нос. Раздался хруст, Косынка вскрикнул и упал на колени, обеими руками сжимая перед собой второй нож. Выпустив самострел, я попытался ухватить его за шею, но эльф отпрянул, занося оружие для удара… и молча повалился на бок.

Я сел, тяжело дыша. Над поверженным пустынником стояла Эви. Из шеи Косынки сбоку торчала деревянная рукоять его же ножа, того, что он бросил в нас раньше. Эльфийка вдруг присела на корточки и прижалась ко мне.

— Не реви, — пробормотал я и попытался встать, но она не отпускала. — Мы живы, а они нет.

— Я раньше никогда никого не убивала! Даже играя в Патине…

Я неловко обнял ее, и тогда она подняла голову, снизу вверх глядя на меня. По щекам струились слезы. Плачущий эльф — странное зрелище, потому что слезы у них текут из внешних уголков глаз.

— Помоги мне, Джанки, — прохлюпала Эви, обеими руками обнимая меня за шею. — Помоги, а иначе я пропала.

У каждого свое оружие. Тупоголовые громилы-эпплейцы предпочитают короткие мечи, гоблины-грузчики в портовых драках орудуют утыканными гвоздями дубинками, гномы используют пращи и метательные топорики. Но все это мужское оружие, а помимо него есть еще другое — женское, и как раз им я был сражен сейчас.

Когда юная эльфийка в легком платье с большим вырезом рыдает у тебя на груди, смотрит в твои глаза и просит помочь… это куда опаснее ржавого наконечника пики, протыкающей твое брюхо, или запущенного из пращи камня, разбивающего твой лоб. Хороший гоблин-лекарь сможет заштопать живот и напичкает лекарствами, которые спасут от заражения крови, рана на лбу зарастет, оставив лишь шрам, но просящая о помощи, плачущая красивая девица… нет, этого ты не переживешь, если тебя поразили таким оружием — ты пропал.

Именно поэтому, раненный в самое сердце незримой стрелой, некоторое время спустя я пробирался лестницами и коридорами «Одноглазого дракона» вниз, к подвалам здания, волоча Эви за руку.

— Рассказывай быстро, как ты вляпалась в это.

— Когда Бангу убили, я оказалась на мели. Из пустыни пришла сюда и тут случайно в Патине увидела Арену. Решила поучаствовать в гонках. Небольшая сумма, чтобы сделать взнос и арендовать колесницу, у меня была. Знаешь, какой приз в гонках на Арене? Кувшин с серебряными монетами. Это артефакт, то есть если ты получаешь его в Патине, а потом возвращаешься в реал, то видишь, что кувшин так и остался в твоих руках и он вправду полон серебра. Я победила, но мне не дали вернуться в реал. Оказывается, у них там все схвачено. В этих гонках должны были победить пустынники, а когда я им помешала, они стали преследовать меня. Организовали настоящую охоту по всей Арене и…

— А где сейчас Приз?

Остановившись, я посмотрел вниз между перилами. Пока мы шли коридорами и лестничными пролетами, на пути попадались служащие гостиницы и постояльцы, не обращавшие на нас особого внимания. А сейчас я встретился со взглядом узких глаз. Они принадлежали тощему человеку, который стоял двумя пролетами ниже и смотрел на меня. Когда я выглянул, он сделал быстрое движение рукой…

Я отпрянул, спиной отталкивая эльфийку, и стрела пронеслась мимо. Вместо наконечника у нее был гудящий синий шарик. Сверху раздался треск, на ступени посыпались камешки.

— Ходу! — Я поволок Эви обратно. Мы выскочили в узкий коридор, не предназначенный для постояльцев. Переворачивая расставленные вдоль стены метлы и ведра, бегом пересекли его, после чего я распахнул еще одну дверь, затем, свернув влево, вторую, а потом и третью.

В конце концов стало совсем тихо. И никого вокруг — мы попали в отдаленную часть здания.

— Кто там был? — спросила Эви, тяжело дыша.

— Я не уверен. По-моему, аскет. Почему аскет преследует тебя, а?

— Наверное, он с теми пустынниками.

— Наверное. — Я внимательно посмотрел на эльфийку и пожал плечами. — Я хорошо знаю это здание. Сейчас спустимся в тихое место и там разберемся, что происходит.

Чуть позже, преодолев с десяток пролетов и столько же дверей, мы очутились в полутемном закутке, расположенном ниже уровня земли. Минус-первый этаж, так сказать. Отсюда был виден коридор, заканчивающийся просторным помещением, где стояли несколько вооруженных троллей. Они стерегли широкие двери, ведущие в подвалы здания. Иногда мимо проходили официанты с подносами и скрывались в дверях.

— Что там? — спросила Эви.

— Игровые комнаты.

— Там играют на Арене?

— Да, в основном, — я толкнул дверь кладовой и заглянул внутрь. — Давай сюда.

Помещение заполняла рухлядь — разобранные шкафы, лежанки без ножек, сломанные стулья и столы. Слева от двери возвышался покосившийся подсвечник с остатками свечей; у стены на боку стояла большая кровать. Своим огнивом я поджег один из огарков в подсвечнике, прикрыл дверь, задвинул ржавый засов. Пересек помещение, ухватился за кровать и, поднатужившись, перевернул ее на все четыре ножки. Затем сел, глянул на Эви и похлопал рядом с собой.

— Понимаешь, я только потом поняла, что там все куплено, — она сидела, сжав коленями запястья, ссутулившись, опустив голову. — Если появляется какой-то крутой игрок при деньгах, то обычно он не один. Конечно, бывают и одиночки, но чаще приходит бригада, выставляет своего игрока, оплачивает участие, хорошую скоростную колесницу, так? Дальше эта бригада договаривается с владельцами игрового зала — и те ему подсуживают.

— Гонки на колесницах? — с сомнением произнес я. — Видел я эти гонки несколько раз, хотя сам в них не участвовал. Как же там можно подсуживать?

— Не знаю, но тогда почему пустынники за мной гонятся? Они выставили своего игрока, договорились с хозяевами зала поделить выигрыш. Их эльф должен был прийти первым, но выиграла я. И теперь они…

— Тебе эти деньги сильно нужны?

— Меня убьют, — сказала она. — Аскетские шаманы убили Бангу, а пустынники убьют меня. Ты же знаешь, они мстительные. И безжалостные. Во внутренних районах пустынь, где они обитают, в голодное время пустынники поедают друг друга.

— Сказки, — проворчал я.

— Нет, не сказки, а правда. Мы с Бангой знали много такого, что другие не знают.

— Тогда ты, наверное, слышала и о том, что, по слухам, аскеты владеют долей доходов от Арены? В частности, они хозяева зала гонок.

— Нет, этого не знала. Ну и что? Сейчас речь не о них, а о пустынниках. Они лишились всех своих денег. Пустынники — небогатое племя, это серебро для них очень важно. Для меня единственное спасение — вернуть выигрыш. Тогда я смогу сесть на корабль и уплыть куда-нибудь. На континент Полумесяца, куда угодно.

— Я могу спрятать тебя в городе. Я со многими здесь знаком, знаю места…

— Нет, Джанки. Это не поможет.

— Могу дать тебе денег.

— Разве ты богатый? Ну сколько ты сможешь дать, несколько монет? А мне надо убраться подальше.

— Я небогат, но у меня…

— И потом, я не возьму их. Кто я, по-твоему, а? Я — сестра Банги, а не какая-нибудь…

— Ладно, но как ты сумела спрятать Приз?

— Забросила его в центр соседнего игрового зала при помощи жгута. Жгут — это…

— Заклинание для быстрого передвижения в Патине.

— Да. Там не меньше сотни серебром, возьмешь себе половину. Ты ведь пират Патины, наемник. Считай, что я просто нанимаю тебя для того, чтобы ты помог мне достать Приз. Обычная работа…

Я перебил:

— Нет, для меня это не обычная работа. Я, как правило, другими делами занимаюсь. Хорошо, давай глянем на месте, что к чему. Но учти, я пока еще ничего не решил.

Эви посмотрела назад, на кровать, потом смущенно покосилась на меня.

— Ложись, — хмуро приказал я.

Она повела плечами и улеглась лицом вверх.

— Подвинься.

Я лег рядом, на самом краю кровати, приложил большой палец левой руки к родимому пятну на запястье правой, закрыл глаза.

Прошла минута. Ровное дыхание Эви, лежащей в той же позе, что и я, раздавалось над ухом.

Под веками появилась точка. А вернее — она и раньше была здесь, но сейчас я наконец осознал, что вижу ее.

Потом возникли другие, множество точек. От первой протянулась спираль холодного огня, будто виноградная лоза, быстро разветвляясь, покрывая все темное пространство передо мной. Раздался шелест, шепот, потрескивание статической магии. Завитки огня паутиной заполнили пространство вокруг. Картина, возникшая перед глазами, была зернистой и словно покрыта пылью. На самом деле это не пыль, а эссенция, магическая взвесь. Эссенция лениво заколыхалась, расступилась — и мы проникли в Патину.

Здесь не бывает реальных вещей, материальных предметов, только их аналоги. Возникшая рядом Эви напоминала себя реальную, только с прямыми волосами. Интересно, это случайность, или рыжей кажется, что кудряшки ей не идут, и, создавая аналог, она намеренно или ненамеренно избавилась от них?

— Заглянем на Арену, посмотрим, что там происходит, — сказал я.

Патина делится на области, которых не так уж и много: Абрикосовый Рассвет, Безоблачность, Колониальное Единство, Жемчужная Голова, Лошадиный Пояс и еще несколько. Это большие магические образования, зоны первого уровня, внутри которых расположены номы, составляющие второй уровень. Внутри номов находятся зоны третьего уровня, пятна, а те, в свою очередь, состоят из нижних зон — точек.

Сейчас вокруг нас распростерлась область Абрикосового Рассвета, зона первого уровня. Вся она состояла из расплывчатых овалов, игровая Арена была одним из них. Я стал опускаться. Другие овалы исчезли из виду, а Арена разрослась и заняла все поле зрения, открыв внутри себя множество точек-залов. Выбрав зал Гонок, я опустился к нему, и все повторилось: точка стала овалом, тот расширился и превратился в помещение, сквозь потолок которого мы проникли внутрь.

Гул голосов, рев животных…

Зал подстроил нас под себя, изменил внешность наших аналогов, навесив на них свои магические текстуры. Наклонив голову, я увидел, что облачен теперь в блестящий комбинезон и обут в большие черные ботинки.

Я взглянул на Эви. На ней была широкая короткая юбка из кожаных полосок, кожаная жакетка и круглая шапочка с изображением колесницы. На ногах ярко-желтые гольфы и туфли без каблуков, с острыми загнутыми носками. Шнурок с мешочком никуда не делся, как и рыжие волосы, свисающие из-под шапочки.

— Что, в Кадиллицах это сейчас модно? — Она качнула бедрами, и кожаные полоски заколыхались, тихо шурша. — Никогда не любила гольфы. Идем, — она потащила меня вперед.

Стены и потолок зала скрывала голубоватая дымка магической эссенции. Скоро должны были начаться очередные гонки — посетителей хватало. Тела их сейчас находились в игровых комнатах «Одноглазого дракона» перед хрустальными шарами, а сознания пребывали здесь. Зал наделял мужские аналоги блестящими комбинезонами и черными ботинками, а женские — юбочкой из кожаных полос, жакеткой и гольфами. Гольфы, правда, были разных цветов, от огненно-красных до иссиня-черных.

Мы шли по ровной твердой поверхности. Под потолком плавали облака, с помощью которых маги-художники, постоянно обслуживающие зал Гонок, создавали иллюзию большого открытого пространства. В принципе, им это удавалось, хотя облака походили друг на друга и напоминали стадо овечек-близнецов, медленно бредущих по низкому небосводу.

— Смотри!

Площадка закончилась ограждением и отвесной стеной. Здесь толпились зрители. Возле богатого — а точнее сказать, дорогостоящего — аналога, сплошь увешанного защитными заклинаниями, мы остановились.

— Они как раз начинают, — произнесла Эви.

Внизу тянулось созданное художниками и техниками зала гоночное поле. Собственно, полем в прямом смысле оно не являлось: гряда крутых холмов, ущелья, ярко-синяя речка, одинаковые деревья… Между холмами извивался ряд дорожек, разграниченных узкими светящимися линиями. Через ущелья были перекинуты мосты, в некоторых местах дорожки тянулись по широким аркам, в других — по застывшим на «воде» реки понтонам.

— А где гонщики? — спросил я.

— Вон, — Эви показала вниз, и я перегнулся через ограждение.

На площадке под отвесной стеной стояли колесницы, в каждую было запряжено какое-то животное — единорог, мантикора, кентавр или пегас. Сначала дорожки тянулись прямо, затем круто изгибались вокруг остроконечного холма, описывали петлю так, что один участок пролегал под нашими ногами, и устремлялись к реке.

Над полем возникла вспышка, следом появились гигантская цифра:

10

Она состояла из светящегося оранжевого дыма. Внизу громко заржал пегас. Зазвучали фанфары. Цифра исчезла во вспышке света, ее сменила другая:

9

Я решил, что стоящий рядом с нами дородный аналог принадлежит богатому заезжему купцу. Он подпрыгивал и потирал руки, увешивающие его заклинания покачивались.

8

Гонки не очень-то интересовали меня, и я спросил:

— Ты помнишь, куда зашвырнула Приз?

7

— У меня был очень мощный жгут. — Эви огляделась. — Это единственное, что я смогла унести из нашего тайного жилища в пустыне. Таких жгутов ни у кого нет. Он сработал с такой силой, что пробил стену этого зала. Выходит, Приз в каком-то из соседних…

6

— В каком?

Она повернулась в одну сторону, в другую и наконец показала.

— Вон там.

Я пригляделся, пытаясь сообразить, что находится за дальней стеной.

5

— У тебя и вправду был мощный жгут. Перебросить Приз через весь зал… — я замолчал. Аналог у меня неплохой, но далеко не из самых мощных. Я не нанимал мага-техника, чтобы он мне сконструировал оболочку для Патины, а сам создал ее. Все-таки я не магический художник, так что у аналога были некоторые ограничения. Например…

4

Например, он не мог хмурить лоб. Был бы я сейчас в реале, обязательно нахмурил бы лоб. Потому что направление, указанное эльфийкой…

— Давай, давай… — бормотал богатый аналог возле нас.

3

— Бесы Патины! — воскликнул я. — Туда? Эви, с той стороны от гоночного зала Багровый Остров! Ты что, забросила Приз в центр Острова?

2

Сбоку возникло какое-то движение, и я повернулся. Сквозь толпу к нам быстро двигались три фигуры, одетые почему-то не в блестящие комбинезоны…

1

…Нет, на них были широкие темно-коричневые плащи с капюшонами.

Фанфары оглушительно загремели и смолкли.

СТАРТ!

Я огляделся, пытаясь сообразить, куда можно скрыться. Фигуры в плащах приближались. Внизу колесницы участников уже неслись по дорожкам.

— Кто это? — спросила эльфийка.

— Охрана зала.

Один из них вскинул руки над головой.

— Возвращаемся! — крикнул я.

Покинуть Патину можно, просто пожелав вернуться обратно. Для этого требуется некоторое волевое усилие, то есть необходимо несколько секунд, чтобы вернуться в реал.

От поднявшего руки охранника разошлась круговая волна искажения, будто всплеснулось само пространство, и я услышал тихий-тихий гул.

— Не получается! — воскликнула Эви. — Что происходит?

— Они нас склеили.

Я попятился и уперся спиной в ограждения. Зрители вокруг орали, глядя вниз, на колесницы.

— Слышишь гул? Это Склейка, она нарушает связь между аналогом и оставшемся в реале телом. Но у охраны Арены такого нет, им владеют только…

— Аскеты, — перебила она.

Теперь я и сам увидел. Толкая зрителей, они расходились, окружая нас. Под капюшонами виднелись изможденные лица с запавшими глазами.

— Жми! — орали вокруг. — Вперед! Обходи слева!

— Склейка — запрещенное заклинание! — рявкнул я. — Очень сложное, только сильный маг может…

Колесницы, объехав холм, мчались по дуге, вновь приближаясь к нашей стороне гоночного поля. Три участника вырвались вперед, остальные отстали. Один из зрителей попытался оттолкнуть аскета, тот сделал быстрое движение. Я увидел, как аналог зрителя съежился и опал. Коричневый плащ распахнулся, под ним сверкнула узкая изогнутая лента боевого заклинания, конец которого аскет сжимал рукой в черной перчатке.

Я перевел взгляд на возбужденно подпрыгивающего купца и приказал Эви:

— Держись за меня!

Купец заверещал, когда я обеими руками вцепился в длинный жгут, одно из множества заклинаний, свисающих с ремней, что опоясывали его комбинезон. Я сорвал жгут, глядя то вниз, на колесницы, то на аскетов, и закрепил конец на ограждении. Аскет бежал к нам, разматывая светящуюся ленту, до того спрятанную под плащом. Купец попытался оттолкнуть меня, я схватил его, перегибая через ограждение. Эви обхватила меня сзади, сцепила руки на моей груди. Зрители пятились от нас, купец орал и брыкался. Я выждал еще мгновение, ухватил его за ноги и резко поднял, переворачивая. Светящаяся лента аскетского заклинания развернулась, а я вместе с Эви прыгнул.

Если бы в реале я рухнул с такой высоты, да еще и с эльфийкой на спине, то переломал бы себе ноги. Над головой заклинание Кнута ударило в ограждение и взорвалось снопом искр. Притороченный мною жгут, конец которого я удерживал одной рукой, начал натягиваться, истончаясь. Мы упали на купца, который, в свою очередь, упал на одну из колесниц. Управляющий этой колесницей гонщик посмотрел на меня, на жгут в моих руках, на аскета, перегнувшегося через ограждение и замахивающегося Кнутом… и решил, что это чересчур много за те деньги, которые он заплатил, чтобы участвовать в гонках. Его аналог стал прозрачным и исчез. Впрочем, мне было не до того. Упав, я повалился на бок, не выпуская жгут, который уже стал толщиной с волос и звенел от напряжения. Колесница неслась дальше, над раскалившимся от удара ограждением аскет замахивался Кнутом. Я выпустил заклинание.

Получивший свободу жгут взвизгнул, когда накопившееся в нем напряжение высвободилось, взметнулся к ограждению и хлестнул по аскету.

Я глянул вперед и выругался, увидев, что в эту колесницу впряжена тройка гарпий. Они летели низко над землей. Теперь, когда исчезнувший гонщик перестал направлять их движение при помощи длинных вожжей, твари неслись, не разбирая дороги.

— Гарпии! — простонал я и чихнул.

Мы пока еще не покинули гоночной колеи, но приближались к ее левому краю. Соседняя колесница, запряженная могучим кентавром, начала притормаживать, когда управляющий ею гонщик понял, что сейчас мы столкнемся.

Холмы и деревья проносились мимо. Я поднялся на колени, пытаясь сообразить, что теперь делать. Гарпии орали, ругались и пытались укусить друг друга. У этих созданий женские головы с черными и очень грязными волосами, мощные крылья и птичьи тела. Больше всего они напоминают торговок с базара — самых горластых, вздорных и визгливых торговок с самой занюханной толкучки, какую только можно себе вообразить. И еще от них воняет. Сейчас эта вонь подобно пенной струе от быстро плывущего корабля расходилась позади гарпий.

Несколько колесниц неслось впереди, несколько — сзади. Хуже всего, что вожжи волочились по земле, я не мог управлять гарпиями. От далекой смотровой площадки с толпой аналогов в нашу сторону летели три фигуры, развернувшиеся плащи помогали им парить в эфире, который заменяет в Патине воздух. Эви стояла на коленях, перебирая руками спутанный клубок заклинаний.

— А где купец? — прокричал я и тут же сам понял. В Патине ты можешь потерять сознание точно так же, как и в реале, именно это и произошло с купцом после падения на колесницу. Но он мог позволить себе дорогостоящее охранное заклинание Томагавк, которое и отсекло его сознание от Патины, когда определило, что с хозяином что-то не так. Разница в том, что если бы купец покинул Патину по своей воле, то исчез бы вместе со своими заклинаниями, но Томагавк не был на это рассчитан. Все заклинания, увешивающие аналог купца, остались здесь, и теперь Эви скручивала их в тугой узел.

— Что ты делаешь? — прокричал я.

Она подняла голову.

— Сколько будет действовать Склейка?

— Несколько минут.

Я опять чихнул и зажмурился, кулаками пытаясь протереть слезящиеся глаза. Вонь гарпий окутывала колесницу. Крылатые твари уже покинули гоночную дорогу и неслись вдоль берега реки. Те, кто создавал этот зал, постарались на славу: свист ветра в ушах, тугой поток встречного эфира, несущиеся назад деревья… иллюзия бешеной гонки была полной.

— Сейчас догонят… — Эви смотрела вверх. Из низкого неба с одинаковыми облачками-овечками на нас падали три крылатые фигуры. — Пока Склейка не перестала действовать, надо…

— Я не пойду с тобой в зал Багрового Острова! Это экстремальная игра для психов, которым надоело жить! Там можно сдохнуть по-настоящему!

Она выпрямилась с клубком заклинаний в руках. Колесница качнулась назад, когда гарпии понеслись над склоном холма, крайнего в ряду тех, что замыкали гоночное поле.

— У меня аллергия на гарпий! — простонал я.

Три крылатые фигуры уже отчетливо виднелись на фоне неба. Передняя сжимала Кнут. Аскет взмахнул заклинанием, оно свилось спиралью и устремилось к нам — но тут гарпии достигли вершины холма, и мы взлетели, как с трамплина.

На мгновение я увидел все гоночное поле, далекую площадку с фигурками зрителей, вереницу игрушечных колесниц, скрытые синеватой дымкой стены зала Гонок…

Одна стена была теперь совсем близко. Ее поверхность напоминала очень толстое стекло, поначалу прозрачное, эфемерное, но постепенно густеющее.

Развернувшись спиной к тварям, я потянулся к Эви, чтобы отобрать у нее клубок заклинаний, но не успел.

В последний момент до скудных умишек гарпий все же дошло, что впереди стена зала. Они попытались притормозить. Эви, встав во весь рост и широко размахнувшись, швырнула заклинания вперед по ходу нашего движения.

Скорость полета немного замедлилась, я покачнулся, хватаясь за борта колесницы, и аскет, пытавшийся ударить Кнутом, промазал. Горящая лента пронеслась над нами и впилась в стену зала. Одновременно клубок заклинаний попал туда же, и через мгновение в это же место влипли верещащие от страха гарпии, а за ними — и колесница. Раздался такой звук, будто огромная каменная глыба с высокого обрыва упала в воду. Я повалился на дно колесницы. Стена зала с хлюпаньем прогнулась. Образовалась бурлящая воронка. Расширяясь и засасывая в себя колесницу, она продавила стену, достигла противоположной ее стороны, и тут сила поверхностного натяжения магии, которая образовывала зал, наконец взяла свое. С оглушающим хлопком воронка исчезла, стена затянулась, а нас, как пробку из огромной бутылки, выплюнуло в соседний зал.

Гарпии стали тремя клубками черных перьев. Со всех сторон их опутывали полупрозрачные коконы — остатки магии, образовывавшей стену зала. Когда я вскочил, слюдяная нить потянулась от дна колесницы к моему аналогу, сделалась тонкой как волос и лопнула. Поток встречного эфира чуть не сбил с ног. Я взглянул на Эви — лежа на дне колесницы, она смотрела на меня — и развернулся спиной к эльфийке. При этом конечность моего аналога подогнулась, и я чуть не упал.

Правая «нога», скрытая узкой блестящей штаниной комбинезона, изогнулась, будто коромысло. Повреждения в аналоге отозвались вполне реальной болью, которую ощущало мое сознание.

Опустившись на колени, я выглянул из-за борта колесницы.

Мы летели по длинной пологой дуге, и кошмары Багрового Острова проносились под нами. Ландшафт смазался, но я примерно представлял, из чего на самом деле состоит зелено-бурая поверхность внизу: ядовитые джунгли, речки и болота — все это населено чудовищами, которые создавали нанятые хозяевами Острова маги… и одинокими «героями», аналогами тех безумцев, что, заплатив изрядную сумму, пускались в путешествие по этому игровому залу.

Гарпий не стало — защитная магия стены окутала тварей коконами. Стягиваясь все сильнее, коконы уже наверняка раздавили их.

Мы опускались все ниже. Впереди вырастала отвесная скала, будто черный палец, торчащий из центра Острова.

На мое плечо опустилась рука, я повернул голову и увидел, что Эви на коленях стоит рядом.

— Добилась своего? — сказал я сквозь зубы. — Нас занесло в самую середину!

Что-то странное было в выражении ее глаз, что-то, чего я не видел раньше. В них появилась одержимость.

— Что с тобой? — спросил я, и тут колесница сильно накренилась.

Точно в середине зала среди джунглей было круглое озеро, а в центре его — островок, из которого торчала черная скала. Теперь она оказалась прямо перед нами. От гарпий к тому времени ничего не осталось, магия стены сплюснула их в комки размером с кулак. Колесница накренилась еще сильнее, внизу замелькали фигуры. На островке у основания скалы кипело сражение. Там был вооруженный огромной дубиной аналог в виде мускулистого варвара, амазонка с длинным клинком, гном с топором, еще кто-то — герои сражались с ордой наседающих на них чудовищных скорпионов, богомолов и пауков. Объединившиеся в отряд игроки смогли добраться до центра Острова и здесь держали последний бой с монстрами игрового зала. Я успел заметить, как варвар рассек мохнатого паука, как труп чудовища вспыхнул огнем и исчез, как позади варвара из воздуха возник скорпион и ударил клешней в его спину.

А затем мы врезались в скалу высоко над игроками.

Колесница состояла из транспортного заклинания, сердечника, на котором были навешены текстуры бортов, днища, колес и прочего. От удара конструкция скрепленных заклинаний лопнула и рассыпалась. Ошметки текстур полетели во все стороны, а основное заклинание исчезло в бесшумной вспышке высвободившейся магической информации.

Упираясь ладонями, я медленно встал. При столкновении часть текстур поверхности скалы пострадала, вмялась, образовав углубление. Оказывается, скала была полой, и теперь в ее сердцевину вел узкий пролом. У моих ног зашевелилась Эви, я наклонился к ней.

Она пострадала гораздо сильнее меня. Видимых повреждений не было, но, попытавшись встать, эльфийка вскрикнула и вновь упала.

— Ты врала мне с самого начала! — обвинил я, помогая ей подняться. — Зачем ты хотела попасть сюда?

Оглянувшись на край площадки, за которым расстилалась панорама Багрового Острова, я пошел в проход, припадая на поврежденную ногу.

— Говори! Не было никакого Приза?

Эви висела на моих руках, ее голова откинулась.

— Нет, — прошептала она.

— Почему ты соврала?

— Прости. Мне нужно было, чтобы кто-то помог…

— В чем помог? Чего ты добиваешься?

— Помог попасть сюда…

— В этот зал? Зачем?

Ее глаза закрылись.

— Зачем? — громко повторил я.

— Аскеты где-то рядом…

— Я знаю.

Проход закончился, и мы попали в самый центр Острова, куда, как я теперь понимал, никогда не удавалось добраться ни одному игроку. Обслуживающие эту игру маги не рассчитывали, что кто-то сможет проникнуть внутрь черной скалы. Игрокам должно было казаться, что она поставлена здесь лишь для устрашения — зловещая громада, высящаяся над всем ландшафтом.

На самом деле внутри нее был тайник аскетов.

Каменный островок посреди озера лавы. Красно-желтая огненная поверхность медленно текла в одну сторону, горячая дымка дрожала над ней, все вокруг переливалось, гудело от жара. Через озеро тянулся узкий перешеек, и я направился по нему к центру скрытого на середине этого игрового зала пространства — больше идти было просто некуда. Слева от перешейка из лавы вздымался гигантский череп, напоминающий козлиный, с могучими изогнутыми рогами. Под ним плескался огонь, сквозь широкие пустые глазницы выстреливали струи пламени. Сделав еще несколько шагов, я оглянулся — пролом уже исчез в дымном красно-черном полумраке. Тихий гул все еще звучал в голове. Склейка действовала, хотя по моим подсчетам сила заклинания вот-вот должна была иссякнуть. Услышав шум позади, я вновь оглянулся. Три фигуры в плащах медленно двигались сквозь жар по перешейку следом за нами.

Он закончился широкой каменной лестницей с проломленными во многих местах ступенями. Те вели к вершине широкой приземистой башни, где на фоне багрового неба виднелась какая-то фигура.

— Туда. — Эви зашевелилась на моих руках, и я шагнул на ступени.

— Там Банга?

— Да, — сказала она.

Когда я преодолел половину лестницы, стало видно, что вверху сидит тощая крылатая тварь. Она склонилась над кем-то, лежащим на вершине башни. Я вновь оглянулся — аскеты уже добрались до основания лестницы.

Теперь жар стал невыносим, все вокруг гудело и дрожало. Поврежденная нога вдруг подогнулась, и я упал.

Пока пытался встать, Эви, упираясь в мое плечо, поднялась и заковыляла дальше.

— Это грифон! — прокричал я. — Что он там делает?

— Они пытают Бангу… — Эви упала, поднялась и вновь пошла.

В этот момент тихий гул, звучащий с тех самых пор, как аскеты приклеили нас, стих.

— Мы можем уходить! — прокричал я, но эльфийка не оглянулась.

Я поковылял за ней, то и дело оглядываясь на преследователей. Заклинание Кнута в руках одного из них пылало ярче, чем магическая лава Багрового Острова.

— Эви, стой! Что происходит?

— Банга похитил у них «алмазный всплеск», — она произнесла это, не оборачиваясь, так что я едва расслышал слова сквозь гул лавы. — Его тело в реале, а сознание здесь, они мстят — пытают его…

Увидев эльфийку, грифон взмахнул крыльями, взлетел и тут же исчез в полумраке. Я перебрался через завал камней на вершине лестницы и увидел Бангу. Аналог лежал, прикованный к скале, живот его был разорван клювом грифона.

Эви опустилась на колени рядом с ним. Взломщик посмотрел на нее слезящимися глазами с воспаленными, распухшими веками — и вдруг я понял, что он улыбается.

Эльфийка сорвала с шеи шнурок, достала из холщового мешочка большой золотой перстень и положила на лоб Банги.

На перстне было изображение солнца, желтый круг в обрамлении лучей, состоящих из алмазной крошки. Эви надавила пальцем на центр круга, и солнце вспыхнуло. Кольцо начало вращаться, все быстрее и быстрее, лучи вытянулись, расплылись по эфиру, образовав колесо.

— Мы можем уйти сейчас, — сказал я.

Эльфийка не обратила на меня внимания. Помимо перстня в мешочке был спрятан еще и крошечный хрустальный пузырек. Эви открыла его и показала Банге. Он кивнул, вновь улыбнулся, закрыл глаза, и тогда эльфийка вылила содержимое в его приоткрытый рот.

— Яд? — спросил я, не ожидая ответа. Это наверняка был магический вирус, агрессивное заклинание, не просто разрушающее аналог, но навсегда уничтожающее сознание.

Эви попросила:

— Задержи их еще немного.

Я вернулся к лестнице и один за другим начал швырять камни навстречу поднимающимся аскетам, потом развернулся, прихрамывая, побежал назад.

Тело Банги выгнулось. Из разинутого рта, из ноздрей и глаз полились потоки дымчатого света. Аналог потерял плотность, во все стороны ударили ядовито-зеленые лучи, и тут я увидел, что Эви, склонившись, целует его.

Я схватил ее за плечи и потянул назад, не давая прикоснуться губами к зеленой дымке.

— Отпусти! — Она толкнула меня, попыталась вырваться, что-то крича. Еще мгновение очертания аналога Банги мерцали перед нами, а затем исчезли.

Заклинание алмазного всплеска сработало. Сияющее колесо разрослось, вытянулось во все стороны, пронзая окружающее пространство, рассеивая мрак блеском алмазной пыли. В центре колеса возник смерч, со всех сторон эфир устремился к нему, нас с Эви бросило друг на друга.

Каменная толща скалы стала прозрачной, сквозь нее проступили очертания зала, круглого озера, джунглей — теперь весь Багровый Остров был виден отсюда. Взбирающиеся по лестнице аскеты, фигуры дерущихся игроков далеко внизу, снующие в джунглях чудовища Острова… а затем от эпицентра заклинания разошлась волна. Магические текстуры земли, деревьев, берегов, болот вспучились, смешиваясь, перетекая одна в другую, меняя краски. Круговой вал Всплеска пошел во все стороны, ломая хитросплетения заклинаний. Весь огромный игровой зал дернулся в предсмертной судороге, стены его качнулись. В центре бури я наклонился к лежащей неподвижно Эви и прошептал ей в ухо:

— Уходим.

Мы лежали лицами друг к другу. Я приподнял голову, окинул взглядом озаренную тусклым светом свечи кладовую, посмотрел на Эви. Ее ресницы затрепетали, эльфийка открыла глаза. Я опустил голову на кровать так, что наши лица оказались совсем рядом, и сказал:

— Ты соврала.

Она долго молчала, а затем медленно заговорила:

— Мне был нужен кто-то, кто помог бы проникнуть в центр Острова. Банга похитил у аскетов алмазный всплеск. Это очень редкое заклинание, ты знаешь. В мире только пять или шесть всплесков такой мощи. Аскеты выследили Бангу. Он успел передать заклинание мне, а потом они схватили его. Им нужен был всплеск. Тогда они придумали двойную пытку, для сознания и для тела. Поместили его аналог в Патине, в центре Багрового Острова, а тело — в одной из своих пыточных камер. На Острове его накрыли постоянной Склейкой. Там грифон терзал его сознание, а в реале аскетские палачи истязали его тело. Банга не мог вырваться, но он сумел передать мне сообщение, где аскеты держат его аналог… Я должна была сделать это, они пытали бы его еще долго, не позволяя умереть.

— Лгала с самого начала, — повторил я.

— Прости.

— То, что ты сделала… все это я понимаю. Ты хотела спасти его, любой ценой… хорошо. Но ты соврала в другом. Вы не брат и сестра.

Пока я говорил, она медленно закрыла глаза, а сейчас они распахнулись и уставились на меня.

— Откуда ты…

— Я видел, как ты целовала его.

Она зажмурилась и, помедлив, прошептала:

— Да. Я боялась, что иначе ты не станешь помогать мне.

В полутемной кладовой потрескивала свеча, за дверями раздавались приглушенные голоса и шаги. Они звучали все громче — после разрушения Багрового Острова паника постепенно распространялась из Патины в реал.

— Конечно, — произнес я. — Ты думала, нам придется пробираться через весь Остров. Легче было заставить меня помогать тебе, соврав, что мы спасаем не любовника, а брата.

— Не любовника, — прошептала Эви, почти не разжимая губ, — а возлюбленного.

Она лежала все так же зажмурившись.

— Я помог, — произнес я.

Губы чуть приоткрылись.

— Да.

— Без меня бы ты не справилась.

— Нет.

Пауза. Она ждала, что я сделаю дальше.

— Ты должна отблагодарить меня.

— Да… — на этот раз тише, чем прежде, еле слышно.

Совсем близко перед собой я видел ее лицо с приоткрытым ртом. Она молчала и не шевелилась, ожидая.

— Я сам могу решить, что хочу от тебя теперь. И ты не можешь сказать «нет». Без меня аскетские палачи терзали бы его тело еще очень, очень долго.

Она лежала неподвижно. Я стал придвигать к ней голову, все ближе и ближе, почувствовал на щеке ее дыхание и, наконец, коснулся губами ее губ. Они сжались, Эви вздрогнула — и тогда я резко отстранился, сел, повернувшись к ней спиной. Некоторое время сидел, опустив голову. Позади раздался шорох. Я не видел этого, но был уверен, что она приподнялась на локте и смотрит на меня. Я хлопнул ладонями по своим коленям и встал. И пока я шел к двери, пока боролся с ржавым засовом, пока осторожно выглядывал наружу — она молчала. Но и я за это время ни разу не оглянулся.


Святослав Логинов
И тогда ты берёшь меч

…И тогда ты берешь меч и отправляешься спасать мир от какой-нибудь напасти. Меч, собственно, не обязателен, сгодится любое оружие, но следует помнить, что битие определяет сознание. И если ты вооружишься суковатой дубиной, то и вид у тебя будет соответствующий, и задача. К тому же, обладатель большой суковатой дубины не только разбивает вражеские черепа, но и сам частенько получает по башке. А получать по башке не хочется даже в те минуты, когда ты берёшь меч и отправляешься спасать мир от какой-нибудь напасти.

Разумеется, твой подвиг будет совершён не здесь. Мир, в котором ты имел несчастье родиться, беден и скучен. В нём нет места герою, и даже злодейства мелки и случайны. Твоя дорога лежит за его пределы. Путешественник, покидающий тусклый мир ради борьбы и захватывающих приключений, знает, что он никогда не вернётся. Таков закон дороги — ты можешь остановиться, но никогда не сумеешь повернуть назад.

Но именно здесь, где всё надоело и стоит поперёк глотки, ты должен найти оружие — обрести свой меч. Ты не кузнец и не оружейник, ты не сможешь сам выковать волшебный клинок. Впрочем, волшебные клинки тем и хороши, что их вовсе не обязательно ковать. Их можно найти или получить в подарок. Купить их — нельзя. Поэтому ты с презрительным равнодушием проходишь мимо универмагов и дорогих бутиков, где продают сувенирные кинжалы и сабли. Там, куда ты отправляешься, они останутся той же сувенирной дрянью. Они тебе не нужны. А вот кривая рябиновая палка, валяющаяся на газоне, представляет интерес. Когда-то рябинка росла перед домом, но потом помешала паркующимся на газоне автолюбителям или скучающим тинэйджерам, которым хотелось показать силу, и они превратили деревце в палку. Палка и теперь при деле: гуляющие собачники развлекают ею зажиревших питомцев. Коры на палке почти не осталось, древесина излохмачена острыми зубами. Если взять эту палку с собой, она обратится в посох мага, и трудно сказать, какие свойства проявятся в рябине. Вот только и сам ты изменишься, обратившись в мага с белоснежной бородой, что вовсе не входит в твои планы.

Дурацкое слово «белоснежный» в настоящем мире имеет смысл. Здесь снег обычно серый, а то и вовсе чёрный. А когда на металлическом заводе загружают шихту, снег становится бежевым или рыжим. Любопытно было бы обратиться в мага со снежно-рыжей бородой… если постричь её покороче, может получиться довольно пикантно.

Рябиновый жезл остаётся позади. Ты идёшь через бежево-снежный двор и ищешь меч. Меч — самое лучшее оружие, им может владеть любой герой, и он никогда тебя не подведёт. Нет ничего лучше доброго меча.

Девчонка лет шести, укрывшись за кустами, увлечённо строит секретик в подмёрзшем газоне. Может быть она даст тебе то, что станет мечом?

— Мне нужен меч.

Девчонка вздрагивает и поспешно отбегает. Осколки стекла валяются на разрытом газоне. Из-за кустов выскакивают две гладкошерстных таксы и начинают облаивать тебя не по росту басистыми голосами.

Толстощёкий мальчишка лет трёх, круглый из-за намотанных шарфов, топчется посреди песочницы. В одной руке — лопатка, равно непригодная ни к песку, ни к слежавшемуся снегу, в другой — замусоленный, надкушенный пряник. Растоптанные черно-снежные холмики бугрятся по углам песочницы. Давным-давно, когда снег ещё был белым, здесь слепили крепость. Поговорить бы с её строителями… а у нынешнего обитателя и сладких слюней не выпросишь. И всё же ты говоришь:

— Мне нужен меч.

Мальчишка молча замахивается лопаткой. Сразу видно, что он готов защищать свой пряник до последней капли вражеской крови. А если силы окажутся неравны, на помощь всегда придёт бабушка и две гладкошерстных таксы.

— Мне нужен меч.

На этот раз ты обращаешься к существу убогому даже по меркам этого убогого мира. Олигофрен, зачатый по пьянке и выросший в интернате для умственно неполноценных, неожиданно для всех сумел стать полезным членом общества. Он работает плотником в жилконторе и с безнадёжным упорством чинит почтовые ящики и разбитые двери парадных. Иногда его зовут в квартиры, вставить форточку или исправить иную мелкую столярку. Он безотказно выполняет всё, а потом, справившись по ветхому прейскуранту, выставляет счёт, размеры которого вызывают разве что ностальгические чувства. Вид олигофрена предельно серьёзен, движения замедлены, но каждое дышит осознанием своей нужности. Хороший человек, такие даже среди идиотов встречаются не часто.

Выслушав твою просьбу он молча кивает и, повернувшись, неторопливо идёт к подвалу, где обустроена жэковская мастерская. Замерев, ты следуешь за ним, и от странного сочетания: шагать замерев — всякое твоё движение исполняется особой олигофренической значимости. Ну и пусть, лишь бы он дал меч. Он может, убогим многое доступно в том и этом мирах.

В мастерской парень долго перебирает рейки, составленные у стены, наконец укладывает одну на верстак и берётся за рубанок. На пол падают стружки, шелковистые, витые, какие никогда не получались у тебя. Ради одних этих стружек хочется стать столяром и всю жизнь чинить разбитые почтовые ящики. Мастер освобождает планку из объятий верстака, берётся за нож. Дилетанты режут дерево всякими ножами, мастер — только косо сточенным сапожным ножом, сделанным из обломка пилы. Ручка у него всегда из намотанной изоленты, голубой или чёрной. У этого ножа ручка голубая; хорошая примета. В два осторожных касания обозначается рукоять меча, придаётся лёгкий изгиб лезвию, оттягивается разящее остриё. Где серьёзный молодой человек мог научиться мастерить деревянные мечи? В специнтернатах этому не учат.

Овеществлённая мечта дразняще светится в руке дурачка, не понимающего, какое чудо он сотворил. Меч и мечта — слова одного корня, и плевать, что об этом думают составители этимологических словарей.

— С вас двадцать копеек, — тускло произносит олигофрен.

— Какие двадцать копеек? — растерянно спрашиваешь ты, не замечая, что у тебя вырвалась дурацкая поговорка, одна из тех, которыми щеголял в сопливом детстве. Сейчас тебе не до поговорок, сокровище, к которому ты успел прикипеть душой, уплывает прямо из рук. Ты готов отдать за меч не двадцать копеек, а в тысячу, в миллион раз больше, но давать за него деньги нельзя, волшебное оружие не может быть куплено, несчастный двугривенный напрочь лишит его силы.

Мастер понимает вопрос по-своему. Он вытаскивает из кармана пухлую записную книжку, находит в ней потёртую накладную, демонстрирует её, и у тебя отлегает от сердца. Двадцать копеек — столько стоила рейка в те времена, когда жилконтора приобрела её для неведомых нужд. И сейчас нездешне честный мастер берёт с тебя этот двугривенный, чтобы родное государство не понесло убытка. А расценок на деревянные мечи в прейскуранте нет, и, значит, за работу, за великое чудо, родившееся на твоих глазах, не взято ни полушки.

Дрожащими пальцами ты нашариваешь в кармане гривенники, расписываешься на сером бланке с надписью «Акт о выполнении работ». Вся эта чуждая магия не удивляет и не возмущает, так нужно мастеру, это его колдовские обряды, и ты не станешь перечить.

Обряд закончен, жертвы неведомым богам принесены. Опустившись на одно колено ты принимаешь меч. Глаза столяра спокойны и серьёзны. В них чувство собственного достоинства и уверенность, что всё идёт как надо. Ты не удивлялся его поступкам, он молча принимает твои. Но когда ты встаёшь на ноги, он вдруг протягивает тебе сосновую стружку, жёлтую, скрученную в тугой завиток и пахнущую пряным бальзамом. Воистину, царский подарок! Кто бы мог поверить, что в здешней паутинности может случиться такое? Ты ещё раз кланяешься и едва ли не бегом покидаешь полутёмный подвал. Хозяин-олигофрен строго смотрит тебе вслед.

С мечом в руках ты выходишь на перекрёсток. Это не просто скрещение улиц, а то единственное место, откуда можно уйти в настоящую жизнь. Его следовало бы писать с заглавной буквы и произносить с особой интонацией, но врождённая нелюбовь к напыщенной многозначительности не позволяет тебе злоупотреблять заглавными буквами. Поэтому ты просто выходишь на перекрёсток и также просто покидаешь мир, в котором имел несчастье родиться.

Как ты делаешь это? Кто научил тебя? Откуда ты знаешь, что ждёт тебя впереди? Спросите у бабочки расправляющей крылья, кто научил её разрывать кокон. Как она делает это и откуда знает о небе, ждущем её?

Ты ступаешь на перекрёсток и понимаешь, что путь закрыт.

Такое случается порой. Иногда идущий через перекрёсток проходит спокойно, а порой путь ему преграждает страж. В таком случае, пройти можно только убив его. Никто не знает, откуда берётся страж и зачем он нужен: мёртвые герои не задают вопросов, мёртвые стражи не отвечают. Страж не враг, врага легко можно узнать по ненависти и чёрной силе. Некоторые считают, что страж — просто испытание на пути, фильтр, не позволяющий пройти недостойному. Смертельный фильтр.

Вот он появляется из полумрака: человек как человек — простое лицо, прямой взгляд. В голосе нет угрозы, но в руке меч.

— Вернись назад. Тебе нельзя туда.

Он прав, отсюда ещё можно вернуться, за спиной шумит скрещение улиц, которое стало для тебя перекрёстком. И пока ты не сделал выбора, ты можешь повернуть и это тоже будет выбор.

— Возвращайся, я не трону тебя, — говорит он.

Это тоже правда, если ты уступишь, ему незачем будет тебя убивать. Но ты уже никогда не попадёшь на перекрёсток и станешь вечно бродить мимо пустых пересечений улиц. Это хуже смерти, мёртвые хотя бы сраму не имут.

И тогда ты берёшь меч и шагаешь навстречу противнику. Кто бы он ни был, он не заставит тебя повернуть.

С металлическим лязгом сшибаются мечи, кажется это две стальные воли бьются друг о друга, выясняя, кто сильнее. А сильнее — он. Он опытней, неутомимей, ему не приходилось жить в черно-снежном мире, где самый воздух отравляет тебя. И ты уже предчувствуешь ту минуту, когда он оботрёт окровавленный клинок о твою одежду и бросит презрительно:

— Слабак!

В отчаянии ты прибегаешь к последнему, непроверенному средству, метнув в противника зажатую в кулаке стружку. Слепящая спираль прорезает пространство, страж падает с развороченной грудью. Ничего не скажешь — славный подарок преподнёс слабоумный столяр.

Ты наклоняешься над поверженным, смотришь в незрячие глаза. Очень хочется верить, что это лишь испытание, что сейчас он поднимется, с кряхтением потрёт ноющую грудь и скажет:

— А ты молодец, отличный парень. Раз ты прошёл здесь, то дальше уже не пропадёшь…

Убитый лежит, явно не собираясь вставать. Ты топчешься рядом, потом понимаешь, что при тебе он не встанет, и с тяжёлым сердцем идёшь навстречу своей мечте.

Там, куда ты приходишь, царит лето. Вдвойне странно попадать в лето из грязной городской зимы. Возникает соблазн поверить, будто лето здесь всегда. Разумеется, это не так. Тут бывает осень, неторопливая, роскошная, усыпающая землю золотом листьев. День, а то и два льют тяжёлые всепроницающие дожди — это время смутных размышлений. Потом наступает зима, и белый — слышите, белый! — снег хрустит под ногами и искрится на солнце. И конечно, там бывает весна. Но чаще и дольше всего в настоящем мире царит лето. Здесь должны жить красивые люди, порой грубоватые, но всегда гордые и сильные, потому что в этом мире немало опасностей. Здесь было бы очень интересно жить, но как раз жить здесь и нельзя, потому что сюда проникло зло. Красивые люди потеряли силу и гордость и стали рабами. И ты пришёл освободить мир от тупого зла, чтобы вместе со свободой к людям вернулось счастье.

Ты осматриваешь себя и свой арсенал. Сам ты остался прежним, и это хорошо, а из оружия у тебя меч и чудесная стружка. Сейчас это просто сосновая стружка, ты растратил её силу, и теперь целый месяц она будет медленно накапливать её. Это правильно, такой артефакт нельзя использовать по мелочам, а месяца тебе как раз хватит, чтобы оглядеться и найти источник напасти.

Так и происходит. Через месяц ты знаешь всё, да и трудно было бы остаться в неведении. Зло не считает нужным скрываться, мрачный замок пятнает своей чернотой самое сердце страны. Зло там, оно смеётся над тобой и твоей мечтой.

И тогда ты берёшь меч.

Врата замка охраняют два каменных изваяния. Два дракона прижались к земле змеистыми чешуйчатыми телами, напружиненные, готовые к прыжку. И если в душе того, кто приближается к замку, нет абсолютной покорности, изваяния оживают. Местные жители, те самые, что должны быть гордыми и сильными, приближаются к воротам ползком, волоча на спине дары, но всё равно едва ли не каждый второй становится жертвой каменных ящериц. Только тот, кто убьёт монстров, сможет войти в замок с оружием. Но он должен входить сразу, потому что через час драконы восстановят силы и вновь займут свои места возле ворот. Каменные тела срастутся, обретя изначальную твёрдость.

Ты идёшь и разбиваешь длиннотелых тварей в мелкий дребезг, разбиваешь одним мечом, потому что стружка, уже заряженная, наверняка понадобится внутри замка. И хотя болят раны, и меч едва не выпадает из уставшей руки, ты идёшь внутрь, потому что иначе всё было зря. Слуги, те что забирают приношения, не давая взамен даже лживых обещаний, разбегаются при виде меча в твоей руке. Хорошо, что волшебные мечи не тупятся, потому что панцирь живого дракона ничуть не мягче, чем у каменного.

Ты ищешь хозяина замка, того, кто превращает твою страну в обитель рабов. И конечно же, ты находишь его возле самых дверей сокровищницы. На этот раз повелитель зла имеет вид великана, которому ты не можешь достать и до колена. При виде тебя он рычит и замахивается широким как лопата тесаком.

Потом это назовут великой битвой со злом, а пока ты скачешь как заяц по борозде, размахиваешь мечишком и очень стараешься не попасть под удар. Неважно, пнёт тебя великан ногой или пришлёпнет плашмя своей лопатой, в любом случае ты будешь размазан в кашу.

Очень быстро ты убеждаешься, что стальные поножи и кольчужные сапоги великана меч не берёт; даже у волшебных мечей есть свои пределы. Тогда ты пускаешь в ход стружечный артефакт. До широченной груди и толстощёкой морды слепящая спираль достать не может, но ты хладнокровно перебиваешь великану ногу. С диким воплем повелитель зла падает на пол. Он ещё не побеждён: визжит, ревёт, брыкается и отмахивается тесаком, но теперь ты можешь достать мечом его чудовищную тушу. С этой минуты великая битва со злом больше всего напоминает мясницкую работу, ростовский разруб или, хуже того, — московский. Работа долгая, тяжёлая и очень грязная. К тому времени, когда иссечённая туша перестаёт дёргаться, ты весь в крови. Защита добра — дело жестокое.

Вот и всё. Теперь ты можешь уйти отсюда. Народ, жители страны, уже знают, что великана больше нет. Даже сюда, в самое сердце чёрного замка доносятся приветственные клики. Снаружи солнце, воздух, люди. Здесь тяжёлый запах крови и зверинца, тускло блестит на стенах золото, хищно посверкивают глаза самоцветов. Скорее на волю!.. Только сначала глянуть, что хранил чёрный властелин в сокровищнице. Золота и ценных камней кругом понатыкано больше чем можно представить, неужели и за дверью та же дешёвая мишура?

Одним ударом ты сбиваешь с двери замки, пинком распахиваешь дверь и долго стоишь на пороге, глядя перед собой. Там на небольшом возвышении алтаря лежит единственный предмет: замусоленный, надкушенный пряник.

Волоча меч словно простую деревяшку, ты идёшь навстречу ликующим крикам. Ты ещё делаешь вид, что ничего не понял, хотя от правды уже не отвернуться.

«Народ без меня не полон», — никак не вспомнить, где ты слышал эту фразу… Ты ушёл из мира, который казался тебе тусклым, хотя был единственно настоящим, и мир стал неполон без тебя, в нём зазияла каверна, и мир рухнул в эту дыру, калеча и раздирая сам себя. Ты думал, что избавился от него навсегда, но он, хрипя от боли, пополз за тобой следом, услужливо превращая свои остатки в любую ерунду, какую только тебе заблагорассудится вообразить.

Ты выходишь на площадь. Вокруг ликуют люди: на лицах улыбки, из глоток рвётся «Ура!», а в глазах тоска и ненависть. Прежде они жили: глупо, скучно, но взаправду. Теперь они играют в чужой игре. Явился чёрный властелин и превратил их в марионеток. Чёрный властелин это ты.

Как они рады, что ты сумел убить глупого трёхлетнего мальчишку, который слишком любил мятные пряники! Как они будут рады любому твоему поступку!

Волоча меч, ты выходишь на перекрёсток, на тот, что следовало бы писать с заглавной буквы. Ты хочешь домой, не потому что вдруг возлюбил свой дом, а чтобы исправить зло, которое ты причинил. Увы, это невозможно, путешественник, покидающий родной мир ради борьбы и захватывающих приключений, должен знать, что никогда не вернётся назад. Ему некуда возвращаться, его мир погиб. За твоей спиной агонизируют искалеченные останки вселенной. Точно так же дёргался и хрипел уже убитый великан. Ты уйдёшь и придуманные фантомы сгинут окончательно. Ты останешься и продлишь мучительную агонию на неопределённый срок. Впрочем, куда ты можешь уйти? — шагнуть в очередной мир? Но там ты будешь чужим — гнойная заноза, вонзившаяся в плоть вселенной. Разумеется, тот мир постарается уничтожить тебя, хотя это не так просто, ты многому научился за последний месяц. Так что вполне возможно, что одолеешь ты, а потом отправишься уничтожать следующую вселенную. Отныне это твоя судьба.

Проклятый олигофрен, зачем только он дал этот меч? Хотя, на то он и дурачок, думать должен был ты. А ему не о чем жалеть ни в том, ни в этом мире.

Толчок прерывает течение тёмных мыслей. Кто-то пытается выйти на перекрёсток, а ты расселся посреди дороги и загородил путь. Через мгновение появляется она. Боже, как она прекрасна! Её глаза сияют, её походка легка, но на боку висит меч, а в руках — лук, умеющий разить без пощады. Откуда тебе известно это? А откуда бабочка знает, как безжалостно точен полёт стрижа?

Ещё один искатель приключений, без грусти и сомнения бросивший в пучину живой мир ради придуманной сказки. Даже если рассказать ей всё, она не остановится. Ведь только здесь она сильна, талантлива и красива, там всё было иначе. И она будет мстить реальности за свою несчастливость, за анемичную прозрачность, за презрительную жалость подруг, за фигуру, изогнутую сколиозом, за редкие себорейные волосы, за свои, выплаканные ночами, бездарные стихи. Она ещё не знает, что её здешняя красота, в которую нельзя не влюбиться, это месть миру. Конечно, когда-нибудь она различит ненависть, сквозящую под преданными взглядами и словами о любви. Тогда она покинет свой игрушечный мир и подобно стреле будет пронзать одну вселенную за другой, мстя мирозданию за нелюбовь. Но пока она исполнена надежды, она вся полёт — стрела, сорвавшаяся наконец с тетивы.

И хотя никакими словами летящую стрелу не вернуть в колчан, ты говоришь:

— Остановись, сестра. Пока не поздно, вернись назад, там твой дом, он умрёт без тебя.

Она ещё не различает тебя в полумраке, но стрела, наложенная на тетиву, глядит тебе прямо в переносицу.

Когда-то ты полагал, что самое страшное, если тебя слушают, но не слышат. Лучница слышит тебя. Она всё понимает, но не желает тебя слушать, и это страшнее всего. Она не остановится.

И тогда ты берёшь меч и идёшь спасать мир от этой глупой романтической напасти.


Владислав Силин
Бубонная сель

Солнечный зайчик прыгал по потолку. Вот он запутался в такелаже игрушечного клипера и замер, не зная, куда податься. Спасаться на донышке кастрюли? Пощекотать морду грифона, что висит под потолком?

Смеющиеся глаза женщины наблюдали за ним. Майка склонилась над бадьей, делая вид, что старательно перемывает посуду. Зачем?.. Тарелки давно уж чистые, протереть насухо — и на полку. Но куда ей торопиться? В доме Мартиллона время не имеет значения.

Она поймала в зеркале взгляд мужа. От глаз волшебника разбежались морщинки. Заметил… Смеется… И опять ничего не пишет, лентяй. Потому что она рядом. Март не умеет работать, когда Майка рядом.

— Тихо стало в последнее время, — проговорила она, вытирая полотенцем последнюю тарелку. — Раньше к нам заглядывали путники. Разбойники, комедианты. А то и короли.

— Ты скучаешь по королям? Зря. Они премерзкие типы.

— Знаю. Но я могла бы поболтать с фрейлинами. Да и Принцессы — не все же дурочки? — Майка сложила тарелки и принялась обметать пыль с картины на стене. — Тебе нужно общество, Март. Интриги, погони, огонь, риск… Иначе ты зачахнешь, — она дунула на огонек свечи, — вот так. Погаснешь, словно искорка на фитильке.

Слова ничего не значат. Точно так же Майка могла бы обсуждать, что сварить завтра на обед или куда деваются полотенца в ванной. Отбросьте лишнее — что останется?

«Я боюсь за тебя, Март».

— А как же мое обещание?

«Аннабель Ли, Юньэр, Елена… Сколько имен. А я знаю еще одно: Майеттин. Моя жена Майка. Наследница Блэгиля. Смешно… Вот уже девять лет мы живем вместе. И я все так же в тебя влюблен».

— Да. Ты дал мне слово, — Майка подергала за нос троллью маску. Маска поморщилась, словно собираясь чихнуть. На пальцах остался толстый слой пыли. — Это было так давно… Вот уже три года. Нет, три года и два дня. Бедный, бедный…

Волшебник смущенно пригладил бородку. На вид ему можно было дать лет тридцать-сорок. Но Майка знала, что это видимость. Без бороды он выглядел юнец юнцом. А на самом деле жил несколько веков.

— Ты опять кричал этой ночью. И опять я не смогла разобрать слов. Бездонная сеть?.. Зловонная мель?.. — Майка послюнила платок и принялась счищать невидимое пятнышко с тролльей щеки.

Волшебник встал. Неторопливо подошел к жене, обнял ее за плечи. Майка доверчиво прижалась к нему, прикрыла глаза. Как хорошо…

— Значит, ты разрешаешь?

— Да.

— Даже если это будет страшная сказка?

— Да, да… Пусть у тебя изменятся глаза. Как тогда, помнишь?

— Тогда я был беспокойным волшебником.

— Ну и пусть. Пусть. Ты был живым, ты не был таким… обычным. Что мне кавардак в доме?.. Перетерплю. Я многому научилась у тебя. Только бы ты улыбался!..

Губы волшебника тронула едва заметная усмешка.

— Учти: я перестану спать по ночам. Начну хмуриться и кусать губы…

— Хорошо, любимый!..

— …расхаживать по комнатам, топать, ругаться, как сапожник…

— Подожди. — Майка привстала на носочках. Ее губы коснулись щеки мужа. — Ты ужасно оброс. Давай я подстригу тебе бороду.

— Прямо сейчас?

— Ну а когда же? Я быстро.

Волшебник беспокойно глянул на дверь:

— Но гость…

— Ничего. Успеем. Давай ножницы.

Брадобрействовать Майка обожала. Волшебник сидел, держа под подбородком пергамент со зловещими каракулями — один из его старых черновиков. На лице застыло мученическое выражение.

— Не вертись. И рожицы не корчи, а то уколю. — Майка пощелкала ножницами. — Ты у меня просто мурзик трехцветный. Тут брюнет, тут блондин, тут вообще борода рыжая.

— Ничего. Главное, что не синяя.

Майка нахмурилась. На подбородке рос седой волосок. Она срезала его, но неудачно: Мартиллон дернулся.

— Больно? Я тебя уколола, любимый?

— Нет, ничего…

— Извини. Я нечаянно. — Она сноровисто докончила стрижку и свернула пергамент с обрезками. — Ну вот. Теперь ты снова великий маг.

— Умничка, — Март поцеловал ее и поднялся. — Я отлучусь на несколько часов. — Он щелкнул пальцами и оказался одет в дорожный камзол. На голове появилась шляпа-котелок. Оглядев себя, волшебник покачал головой: — Нет, это будет умозрительное путешествие. — Камзол сменился удобным домашним халатом. — К завтраку я опоздаю. И помни: ничему не удивляйся.

— Хорошо, милый. Доброго пути!

Считается большим шиком упрятать в хижину целый особняк. После этого можно важничать, можно рассказывать о пятом измерении. Мартиллон поступил наоборот. Изнутри его дом выглядел уютным постоялым двором. Снаружи — превращался в дворец. Двор-дворец. Разница небольшая.

На первом этаже размещались спальня, гостиная, кухня, кабинет и множество кладовых. После свадьбы Мартиллон торжественно вручил Майке ключи от всех комнат. Но она так и не успела открыть все двери, хоть и собиралась. В первый день слишком устала. Во второй выяснилось, что накопилась уйма неотложных дел. Привыкший к холостяцкой жизни волшебник порядком запустил хозяйство. Потом… Потом обещание, данное самой себе забылось. Дом волшебника так и остался полон тайн и загадок.

Впрочем, было место, которое Майка знала очень хорошо. Ее комната в башенке, под самым небом. Майеттин с детства любила высоту. С мальчишками она лазила по чердакам и полузаброшенным мансардам королевского дворца. Никто лучше ее не знал мест на скалах, откуда (если проснуться рано-рано) можно увидеть рассветный зеленый луч.

Поселившись у Мартиллона, Майка обосновалась в самой высокой части замка. Любила сидеть на подоконнике — в одной рубашке, чтобы утренний холодок покусывал обнаженные плечи, — и любоваться Блэгилем. В такие минуты у нее от восторга замирало в груди. Хотелось стать бойким стрижом и носиться над зарослями дикой смородины, хватая на лету мошек. Нет, стрижом плохо… Люди станут говорить: «Крылом траву режет. Майка принесла дождь». Лучше жаворонком. И петь в вышине.

Майка замерла у винтовой лестницы. Почти шагнула на ступеньку — и передумала. Спроси кто-нибудь: почему? — она не нашлась бы что ответить. Так. Просто. Вот уже бог знает с какого времени она не поднималась в свою комнату. Все находились какие-то дела, отговорки — как с ключами и кладовыми. Сама Майка этого не осознавала. Она не привыкла задумываться над такими вещами. А еще с некоторых пор она избегала смотреть в окна. Даже спать предпочитала, закрыв ставни. И началось это не так давно. Месяцев пять-шесть. Может, меньше…

Напевая, она принялась убираться на кухне. Протерла стол. Поправила покосившийся клипер, свисающий с потолка на тонких бечевках. Солнечному зайчику наскучило сидеть на одном и том же месте, и он спрятался в стеклянном глазу грифоньей головы. Смешной… За дверью ночь, но пятно никуда не исчезнет — цветное, пробившееся сквозь витражи двери. Это подарок Мартиллона. Волшебник создал его для Майки, когда узнал, что та боится темноты. С ним ей ничего не страшно. Даже то, что за дверью.

Вот и все. Кухня сияет чистотой. Когда придет гость Марта, все должно быть убрано. В том, что гость появится, Майка не сомневалась. Все истории волшебника начинались с гостей. Странно, что она толком не помнит ни одной… Может, спать пойти?

Гость пришел рано утром. В дверь постучали; звук напоминал скрежет когтей — словно пес просился в дом. Майка прислушалась. Царапанье повторилось.

«Ничему не удивляйся», — кажется, так сказал Март. Что ж, и нечему тут удивляться. Ты хотела гостей? Вот они. Майка накинула халат и пошла открывать. Солнечный зайчик прятался под шкафом, среди старых кувшинов. Когда дверь приоткрылась, он вспомнил о своих обязанностях и заметался по стенам.

— Входите, — пригласила Майка.

В комнату просунулась уродливая собачья морда. Отпихнув хозяйку, пес ворвался в дом, беспокойно поскуливая. Хвост его метался из стороны в сторону.

— Доброе утро. Если вас не затруднит, примите свой обычный облик, хорошо?

Пес завыл, заелозил лапами по ошейнику, пытаясь его содрать. Не может, догадалась Майка. Заклятие накладывал кто-то чужой.

— Подождите. Сейчас я помогу.

Преодолевая отвращение, она склонилась к животному. Шелудивый пес… И какой страшный. Похоже, он болен. Пряжка ошейника заржавела и не поддавалась. Наконец ремешок соскользнул. Пес гавкнул, словно от боли и превратился в худенького, коротко остриженного юношу. На щеке его белел шрам, а глаза смотрели по-мальчишески упрямо.

— Кто ж это вас так? — сочувственно спросила Майка, бросая ошейник под стол. — Бедный, бедный!..

Юноша отчаянно затряс головой. Со стороны казалось, будто у него в горле застряла кость. После превращения мало кто может справиться с речью… Тут привычка нужна.

— Это Гаверс, — наконец вымолвил он. — Наш знахарь.

— Хорошо, хорошо.

Парень поднялся. Проделал это неловко, чуть не стянув скатерть со стола. Майка пододвинула кресло:

— Садитесь. Я вижу, вы не привычны к превращениям. Хотите чаю?

Гость закивал. Во взгляде его промелькнула тревога:

— Я не стесню вас, госпожа?.. Гинас мое имя. Мне бы не хотелось…

— Зовите меня Майкой. Нет, Гинас, вы нисколько не стесните нас. Мой муж, волшебник Мартиллон, обожает гостей. И будьте уверены — вам здесь рады.

Гинас поерзал в кресле. Ему было неуютно. Казалось, еще миг — он сорвется и убежит. Майка наполнила чайник и поставила его на плиту. За чугунной дверкой вспыхнуло пламя. Обычно Майка сама топила печь — ей нравилось искать в языках пламени танцующих саламандр. Но сейчас иной случай. Гостя надо побыстрее напоить чаем. Чтобы отогрелся, успокоился.

— Вы к нам случайно? — спросила она, роясь в буфете. — Или по делу?

— Господина волшебника, — невпопад отвечал Гинас. — По делу, да. Хорошее.

Доставая чашки, Майка украдкой наблюдала за ним. Все истории Мартиллона начинались одинаково: одним прекрасным утром… может, вечером или днем, неважно — появлялся путник. Он искал совета либо помощи. Иногда приносил письмо. В редких случаях просто ехал мимо, а у волшебника останавливался погостить. Так обычно поступали короли.

Но Гинас не походил ни на кого из виденных раньше. Хмурый, замкнутый… Одет в потрепанный камзол цвета городских сумерек. На шее — платок с гильдейским вензелем. Не солдат и не аристократ. Может, чиновник? Тоже не похож.

И еще: все истории Мартиллона имели червоточинку. Какую именно, Майка не могла уловить. А когда пыталась — начинала болеть голова.

— Какой чай будете? — спросила Майка. Гинас пожал плечами: все равно. Значит, не торговец… Купцы чаевничать любят и в чаях разбираются отменно. Кто же он тогда?..

Майка поставила на стол заварник и укутала его полотенцем. Из носика капнуло. На скатерти расплылось пятно. Гинас тупо уставился на него, словно ничего интереснее в жизни не видел.

— А господин волшебник… — тихо проговорил он. — Скоро появится?

— Не знаю. Он с вечера в кабинете сидит. Размышляет. Иногда, бывает, по два дня так проходит. — Майка пододвинула к гостю тарелочку с печеньем. — Вы расскажите, что у вас за дело. Может, я помогу.

— Да нет, госпожа, — не поднимая глаз, ответил Гинас. — Это такое… дело… Личное…

Дверь кабинета скрипнула. Майке не надо было оборачиваться, чтобы увидеть мужа. Она и так знала, где он. Мартиллон стоял в проходе, привалившись плечом к притолоке. Конечно же, в своей любимой позе: руки скрещены на груди, голова чуть склонена вперед. И две верхние пуговицы на рубашке расстегнуты. Как бы не простудился…

— Личное? — насмешливо спросил Март. — Хорошо. Люблю личные. Обожаю. — Он отлепился от притолоки и двинулся к столу. С каждым его шагом в лице Гинаса росло беспокойство. — Доброе утро, любимая. — Мартиллон остановился подле Майки и поцеловал ее в мочку уха. Взгляд его на мгновение обратился к гостю: — Ну? Говори. С чем пожаловал?

Гинас молчал, только желваки ходили на скулах. Наконец он выдавил:

— Я пришел…

— Дальше?

— Пришел вызвать вас… На поединок.

Майка ахнула.

— Врешь, — спокойно ответил волшебник.

— Да. То есть нет. — Гинас растерянно посмотрел на хозяйку, словно ища поддержки. — Меня послали… Но мы же знаем — шансов нет… И вот… — Он мял край шейного платка, не в силах найти нужных слов. В лице его застыла мука. — Я — наемный убийца. Меня послали, чтобы убить вас, господин Мартиллон. Только я рассчитывал… врасплох…

Волшебник кивнул:

— Вижу. Старая гильдия, да? Я встречался с вами. И не раз. — Он пододвинул кресло, уселся: — Так что, Гинас, ты собрался вызвать меня? Давай. Приступай.

Гинас закусил губу. Не поднимая глаз, пробормотал:

— Я вызываю вас на поединок, господин волшебник. Во имя добра и жизни. И справедливости.

— Прекрасно. Тогда за мной выбор оружия. Но я уступаю его тебе. За века я научился драться любым — так что не обольщайся. Я очень силен. А магией не буду — это жестоко. Кинжалы подойдут? Шпаги? Арбалеты?

Убийца торопливо кивнул:

— Кинжалы… если не возражаете…

Майка схватила мужа за рукав:

— Март… Ты что… в самом деле?..

— Не вмешивайся. — Мартиллон высвободил руку, быть может, излишне резко. — Это наши дела. Он — не первый, кто пришел за мной. И не последний.

— Но он же мальчишка! Почти ребенок!

Гинас бросил на хозяйку ненавидящий взгляд. На вид убийце было года двадцать два. Чуть-чуть младше Майки. Волшебник усмехнулся:

— Он — выпускник Старой гильдии. Этим все сказано. — Март достал из рукава два кинжала и один протянул Гинасу: — Проверь. Оружие честное, но если хочешь — будем драться твоим.

— Оружие меня… — голос юноши предательски сорвался на фистулу. Откашлявшись, он продолжил: — Оружие устраивает. Где будем драться?

— У меня нет дуэльного зала. Не обзавелся пока. Видишь стену? Драться будем на ней. Тенями. Это согласуется с кодексом Старой гильдии?

— Да.

Майка наблюдала за мужчинами широко раскрытыми глазами. Дуэль теней — древнее искусство. Магии в нем ни на грош. Есть лишь доверие к своей силе и уважение к чужой. Но от этого оно не становится менее опасным.

Гинас отошел в глубь кухни и стал так, что его тень упала на стену. Март занял место напротив. Тени дуэлянтов немедленно ожили. Двигаясь независимо от хозяев, они подошли друг к другу на боевую дистанцию, скрестили кинжалы.

— Но, Март! — Майка почувствовала, что у нее дрожат губы. — Зачем вы?..

— После, жена, — пробормотал волшебник. — После.

Его тень чуть присела, понижая центр тяжести. Тень убийцы едва заметно подалась вперед. В этот миг Гинас обернулся. В его глазах Майка прочитала отчаяние. А еще — немую мольбу.

Силуэты дрогнули и…

— Нет!!! — крикнула Майка. — Не…

…взорвались ударами…

— …убивай его!..

Тень Марта вибрировала, как басовая струна. Гинас мешком осел на пол. В лице — ни кровинки. Майка бросилась к нему.

— Что ты наделал? — обернулась она к мужу. — Что же ты наделал?!

Мартиллон устало привалился к стене, вбирая тень:

— Да жив он, жив. Скоро придет в себя… Щенок! Мальчишка. Откуда таких сопляков берут?

Принцессу Майеттин с детства готовили к тому, чтобы стать женой рыцаря. А где рыцари — там войны. Кровь и раны. Мартиллон не вел войн, однако Майке временами приходилось щипать корпию и готовить эликсиры.

Раненого положили в гостиной. Из-под одеяла высовывался только острый нос. Глаза смотрели устало и равнодушно. С момента дуэли прошло несколько дней. За это время Гинас успел постареть на целую жизнь.

Майка поправила сбившуюся повязку на плече юноши. Кожа под повязкой белела, как старое ветхое полотно. Теневые дуэли коварны… Ран не видно, однако они остаются. И лечить их надо всерьез.

— Зачем вы хотели убить моего мужа? — в который раз спросила Майка. — Зачем?..

Убийца улыбнулся каким-то своим потаенным мыслям:

— Мартиллона-то? Он чудовище. Злой волшебник. Опасный, хитрый, безжалостный.

— Почему вы все время врете? Скажите! Злой волшебник… Да вы сами просто мелкий, тщеславный, завистливый… — Майка запнулась, не находя подходящего слова, и выпалила: —…мальчишка! Вы фанфарон. Хотите, чтобы о вас говорили: вот Гинас, мастер-убийца! Тот, кто победил волшебника Мартиллона. Поэтому и придумываете. Так?

Гинас вновь улыбнулся. Отчего-то эта улыбка выводила Майку из себя. Тоже мне!.. Она, между прочим, старше его на два года! А чувствует себя девчонкой.

— Майка…

— Госпожа Майеттин.

— Госпожа Майка. Хорошо… Подайте мне вон тот нож… пожалуйста.

Девушка взяла со столика ножик для очистки фруктов и протянула Гинасу. Убийца сел, привалившись к спинке кровати.

— Фанфаронство — это вот. — Сделал сложное движение рукой. Нож протек меж пальцев серебряной струей.

— Ух ты! — восхитилась Майка. — Здорово! А еще можете?

— Пожалуйста. И так и вот так.

Его свободная рука словно невзначай легла на запястье Майки, робко прижимая к столику. Майка сделала вид, что не замечает вольности. Ей было интересно, что произойдет дальше.

— А вот совсем другое фанфаронство.

Лезвие тюкнуло меж пальцев Майки. Девушка ойкнула и попыталась вырвать руку.

— Не двигайтесь, госпожа. Я могу поранить вас!

Нож заплясал. Удар к мизинцу — и в чистое поле. Меж безымянным и средним — в чистое. Между средним и указательным — и обратно. Лезвие мелькало так быстро, что Принцесса не успевала уследить за ним. Стук сливался в сухую чистую мелодию; стаккато гипнотизировало, вело за собой. Майка провалилась в уютную отрешенность. Ей хотелось сидеть и сидеть так вечно, вслушиваясь в капель ударов, доверяясь силе, что хранит ее руку.

Щелк-так-это-знак, — выстукивал нож. — Я-жду-играю-так. Иди-гляди: где-сидит-твой-господин?

Палец обожгло болью. Вскрикнув, она сунула его в рот. Соль. Солоно… Больно.

— Простите, госпожа Майеттин… Я не хотел…

— Ничего, — Майка оглядела палец. — Не страшно. Это всего лишь царапина! Вы в Гильдии этому научились?

— Да. Госпожа Май… еттин. В Старой гильдии. Это мое фанфаронство. И цена его — лишь капелька крови на вашей руке. А вот его плата, — Гинас кивнул в сторону двери кабинета, — другая. Она…

Узенькая ладошка прикоснулась к его губам.

— Хватит, — твердо произнесла Майка. — Ничего больше не говорите. Лежите, отдыхайте.

— Я. Все. Равно. Убью. Его.

Выйдя из гостиной, Майка привалилась виском к холодной стене. Сердце бешено колотилось. Вот оно, значит, как… Ничего не закончилось…

Сразу после дуэли Март собрался и куда-то исчез. Такое случалось и раньше — особенно когда он входил в новую историю. Каждая новая сказка несла Марту радость. А еще — боль и беспокойство. И не понять, чего больше.

Сам он объяснял это просто: давит. Тело, душа, выбранная роль… Когда становилось совсем невмоготу, он метался по комнатам и кричал. Как страшно он кричал! Майка успокаивала его, изгоняя злые тени, терзающие любимого. Однажды, во время особенно страшного приступа, она взяла с Марта слово. Никаких историй. Никаких королей, обманутых торговцев, мстительных баронесс. Хватит.

Это помогло. Помогло, даже чересчур. Майка вспомнила безразличные глаза Марта… а потом — взгляд Гинаса. У них было слишком много общего.

— Глупости, — сказала она себе. — Пройдет. Он давно уже перестал быть злым волшебником. Я бы почувствовала.

Солнечный зайчик успокаивающе подмигнул Майке. Она улыбнулась в ответ. Конечно, пройдет. Странно: почему в памяти не осталось ни одной сказки Марта? Их же было так много? И все они были хорошими. Наверное…

Она открыла дверцу печки и подбросила полено. Пламя плеснуло жаркой волной, набрасываясь на добычу. Майка пододвинула скамеечку и уселась так, чтобы все время видеть пламя. Пламя и пляшущих саламандр.

Как и в предыдущие отъезды, ее не покидало чувство, что на самом деле Март никуда не уехал. Он где-то прячется. Если хорошо поискать, наверняка его можно найти. Где-то в животе возникло сосущее чувство одиночества. Хорош муженек… Оставил ее наедине с этим сумасшедшим убийцей. Профессионалом из Старой гильдии. Конечно, жизни ее ничто не угрожает, но вот чести… Неужели Гинас пытался с ней заигрывать?

Она вспомнила унылое лицо юноши. Нет, вряд ли… Гинас напоминал ей Марта, оказавшегося в тупике. Похоже, он не знает, что делать. Схватился за ношу не по силам, а бросить не может. Волшебник — это не просто сильный человек. Это — перекресток. Вопреки распространенному мнению, злых и добрых волшебников не бывает. Тьмы, заключенной в маге, хватит, чтобы уничтожить целую страну. Но тьму эту удерживает свет. Они сплетены неразрывно; одно следует за другим.

Майка протянула к огню ладони. Как ей хотелось сейчас, чтобы Март — большой, сильный, славный — подошел и обнял ее за плечи! Утолил эту тянущую пустоту внутри. В Марте нет зла и тьмы. По крайней мере, она не видит их. А уж кому еще знать ее мужа, как не ей?

Странно. Присутствие Марта стало сильнее. А еще усилился тонкий душок — тот, что временами появлялся в доме. Запах, странным образом связанный с таинственными кладовыми и ключами. Запах, о котором Майка вспомнила, едва засунув в рот окровавленный палец.

Что-то стукнуло за спиной. Тихо, почти бесшумно приоткрылась дверь гостиной. Юная женщина не обернулась. Она сидела сгорбившись, глядя в пламя. Тьма вокруг сгущалась.

Половицы заскрипели, а потом все стихло.

Майка была права. И не права одновременно — так бывает.

Мартиллон никуда не уехал. Последнее время он вообще не покидал замка. Не мог. Когда это началось, Март не мог сказать с точностью. Просто в один день он вдруг понял, что единственное место, где он может бежать от себя — это кабинет. Жене говорил, что отправляется по таинственным мажьим делам, а сам забирался с ногами в кресло и проводил там долгие часы, прислушиваясь к силе, что ворочалась за пределами замка. Словно в снах, где он был ребенком и, приложив ухо к стене, слушал шорохи пауков, живущих в мертвом доме. Не двинуться. Не шелохнуться. Вдруг заметят?.. Сердце обмирает от сладкой жути. Ноги становятся ватными.

С этих снов когда-то началась его магия…

Когда Майка взяла с него слово, что он оставит сказочничество, Март обрадовался. Девочка, смотревшая на мир ясно и светло, все решила за него. И хорошо. И пусть.

Вот только с этого дня сила, живущая снаружи, обрела имя. Имя это Мартиллону никто не говорил. Оно возникло само. Иногда оно выплескивается в снах… но Майка не слышит его. Милая, милая Майка…

От неудобной позы ноги волшебника занемели. Подниматься не хотелось, а следовало бы. Кто-то проник в кабинет, куда испокон веков никому чужому не было ходу.

Щеки коснулось едва ощутимое колебание воздуха. Уже?.. Так быстро? Молодцом, парень. Март мягко, почти нежно взял со стола короткий шест. Оттолкнулся от подлокотника. Выпад, рука в сторону. Воздух — укол!

Убийца выпал из теней, словно те вдруг перестали его держать. Неуловимый взмах рук — и метательные ножи отскочили от зеркала.

— Ты же был там! — потрясенно вскрикнул Гинас. — Я…

— А теперь — здесь.

К чести волшебника, сказал он это после того, как ударил. Убийца осел на пол, хватая ртом воздух. Ноздри его наполнились кровью.

— Замри! — отрывисто приказал волшебник. — Эх… Хорошо вас стали учить. Еще никто из Старой гильдии не подбирался ко мне так близко. Сюда!

Гинас пополз к волшебнику. На полпути беднягу стошнило. Он корчился и выл, не в силах двинуться с места. Брезгливо морщась, Март присел рядом с наемником и наложил руки на истерзанный в ошметья бок. Вой пошел на убыль, сменяясь всхлипываниями и неразборчивым бормотанием.

— Пес был, псом и остался… Ну, что ты здесь? Говори!

Гинас не мог вымолвить ни слова. Его трясло. В Старой гильдии учат терпеть боль, но раны, нанесенные волшебником, — иные. От них не спасает закалка.

— Говори. Слушаю тебя.

— Сель! Сель, господин!..

— Что Сель?

— Т-ты… уже сколько лет… Забери-и!!! Забери ее!!!

Волшебник рывком поднял убийцу за шиворот:

— Нет.

Губы Гинаса жалко кривились. В этот миг он напоминал марионетку-пьеро, висящую на стене.

— Забери ее… — шептал он. — Зачем тебе?.. Ты натравил на нас Бубонную Сель… зачем?.. Ты хочешь денег? Власти? Мы дадим. Только отзови!

— Друг мой, — Мартиллон бережно усадил Гинаса в свое кресло. — Если бы все решалось так просто… Для тебя я разбойник. Нет, хуже… Извращенный безумец, который в страданиях людей находит удовольствие. Ты считаешь, что я создал Бубонную Сель и напустил ее на Лонот?

Гинас молчал, но по глазам его было видно, что именно так он и думает. Мартиллон принялся в задумчивости расхаживать по кабинету:

— Я люблю Лонот. Моя жена родом из Лонота. Как я могу ненавидеть эту землю?.. Все проще, Гинас, все проще. Я не властен над Селью. Она — часть меня.

Губы юноши с трудом разлепились.

— И поэтому ты прячешься?.. Но что, если Сель настигнет тебя? Тебя или Майеттин?

— Фанатик Гинас… Чистый и светлый. Ты пришел бороться со злом, ищешь его повсюду. Пойми наконец: Сель бежит из этого замка! Больше я ничего не скажу. Проваливай. Чтоб я тебя не видел.

— Все равно убью! — всхлипнул Гинас.

— Брысь.

Убийца сполз с кресла и исчез в тенях. Март задумчиво смотрел ему вслед.

…Волшебник — это не просто сильный человек. Он — перекресток. Но в Мартиллоне больше нечему было перекрещиваться. За стенами замка расстилалась Бубонная Сель. Солнечный зайчик прыгал по полу кухни.

— Госпожа Май… еттин?

Майка вздрогнула, выныривая из грез. Гинас?.. Сколько времени прошло? Дрова успели прогореть, наполнив печь мерцающими алыми рубинами. В детстве Майке читали сказку о Джерке, который кормил углями великана. С тех пор угли связывались для нее с роскошным, но опасным угощением.

— Гинас? Что вы здесь делаете?

— У меня пошла кровь носом. Вот, — убийца показал залитую темным ладонь. — Искал, чем вытереть. И, кажется, залил весь коридор.

— Пойдемте, Гинас. — Она тронула юношу за плечо. — В одной из кладовых заперт флорентийский фонтан. Или же поищем море.

— Ваше жилище… — неуверенно начал Гинас. — Оно похоже на отражение свечи в бриллианте.

Майка вздохнула. Позер, тщеславец… Да еще и поэт с претензиями на романтику. Одним словом, мальчишка. Что с него взять? По лицу хозяйки Гинас понял, что сказал не то. Но упрямство не давало ему отступить.

— Огоньков много, а на самом деле это все та же свеча. Просто с разных сторон. И каждое отражение — дверь. А если бриллиант повернуть, они прыгают. Крутятся, обманывают. Ну, в общем, пути не сыскать, — неловко закончил он.

— Двери, свечи… Так это вы ночью бродите по дому? Спать не даете?

— Да. Я же наемный убийца. В смысле — шпион. — Он понурился: — Меня так учили. Извините…

Майка отперла дверь кладовой и подвела его к фонтану. Смочив носовой платок, она принялась оттирать кровь.

— И что же вы разнюхали, господин шпион? Какие тайны?

Гинас обиженно насупился:

— Вы не воспринимаете меня всерьез.

— Отчего же. Воспринимаю. Вы хотите убить Марта. Человека, которого я люблю.

— Он не человек. Только не в этом дело. Вы думаете, я тщеславец, да?.. А ваш муж считает меня фанатиком.

— Он прав.

— Нет! Просто мне очень нужно спасти… одного человека. Понимаете?..

— Человека?

— Ну-у… — Даже в полумраке было видно, как Гинас покраснел. — Девушку… Ее зовут Дженни. — И он заговорил быстро-быстро, словно опасаясь, что его перебьют: — Она больна. Чума пришла в город. Когда я уходил, уже были пятна… А я не мог. Ведь если рядом — она умрет. А так — есть шанс помочь, да?..

Речь звучала сбивчиво, но Майка поняла с полуслова.

— Почему вы сразу не рассказали нам? — спросила она.

— А что именно? «Господин Мартиллон, с того мига, как вы поселились в Лоноте, нашу землю преследуют несчастья. Скверна расползается от вашего дома. Покиньте эти места, исчадие ада, а лучше — умрите!»

— Сколько вам лет, Гинас?

— Девятнадцать. Вы не увиливайте. То, что я до сих пор не впал в отчаяние, — это от надежды. Я должен спасти Дженни. Мою невесту. — Последние слова прозвучали несколько неуверенно.

— Март не виноват. Я его знаю.

Гинас упал на колени. Схватил руку хозяйки и прижал к сердцу:

— Помогите мне, госпожа Майеттин! Я не потребую ничего дурного. Вам надо лишь открыть некоторые двери и заглянуть туда. А потом — сделать выбор. Самой. Согласны?

— Встаньте немедленно! — всполошилась Майка.

— Но вы согласны?

— Да, да, ради бога!

— Обещаете?!

— Да. Что вы хотите от меня?

Гинас поднялся. В голосе его звучало торжество:

— Благодарю вас, госпожа Майеттин. Скажите: все мои прогулки по замку заканчивались возле одной лестницы. Очень пыльной. Знаете такую?

— Это лестница в мои покои. Только я там давно не была.

— Почему?

Вопрос поставил Майку в тупик. Действительно, почему?..

— Я думаю, там что-то спрятано, — продолжал Гинас. — Что-то, чего вы боитесь.

— Вот глупости! Просто мне там не нравится. И все.

— Тогда давайте заглянем?

Майка прокляла миг, когда согласилась помочь настырному юнцу.

Когда же Майка познакомилась с Мартиллоном? Подобно многим женщинам, она помнила все даты. Точно знала, что встреча их случилась в четверг, но вот сопутствующие события… Они почему-то вылетели из головы.

Слухи о Мартиллоне ходили разные. Рассказывали, что в подвалах его замка полно тюрем, склепов, пыточных лабораторий. Еще говаривали, будто он любит обольщать молоденьких девушек и жениться на них. В конце концов новоиспеченные жены погибали страшной смертью, а тела их оказывались в потайной комнатке.

Эти россказни Майку смешили. Нужно совершенно не знать Марта, чтобы выдумать такое. Обольстить, потом жениться… Март никогда не любил сложностей. Девять лет терпеть несносный Майкин характер, чтобы потом убить, а труп присоединить к коллекции, — это надо не злодеем быть, а дураком.

Нескончаемой лентой вилась под ногами лестница. Пыхтел за спиной Гинас. Майка не заметила, как впала в тупое оцепенение. Мысль заглянуть в комнату, где она не появлялась почти полгода, казалась ей отвратительной. Ну что там может быть хорошего — в пыли и запустении?..

Радужный зайчик скользнул по стене и прыгнул ей на плечо. Что-то в нем было от Марта — теплое, ласковое. «Помоги нам, — шепнула Майка. — Мы ужасно запутались. Помоги, прошу тебя!»

— Вот дверь, — сказал Гинас. — Откройте, пожалуйста.

Ключ не хотел проворачиваться. Майка надеялась, что дверь не удастся открыть и они вернутся, но Гинас оказался упорным малым. Дверь поддалась и с недовольным скрипом пошла в сторону.

— Пожалуйста, господин ищейка, — Майка посторонилась, пропуская убийцу. — Вынюхивайте.

— Может… мы того… вместе?.. — испуганно предложил он. — Все-таки это вы… Ваша…

Жалкий вид убийцы искупал все Майкины мучения, и она смилостивилась:

— Хорошо. Вместе, так вместе.

Взявшись за руки, словно Гензель и Гретель, они вошли внутрь. В комнате царило запустение. Мебель покосилась. На покрывалах белыми кругами цвела плесень. Гинас не скрывал своего разочарования. Он открыл все шкафы, заглянул под кровать. Нич