Александр Афанасьев - Адские врата [litres]

Адские врата [litres] 1306K, 234 с. (Бремя империи: Бремя империи — 5. У кладезя бездны-4)   (скачать) - Александр Афанасьев

Александр Афанасьев
У кладезя бездны. Адские врата

©Афанасьев А., 2013

©Оформление. OOO «Издательство «Эксмо», 2013


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Понял, где прячется правда,

Ее не найти без огня,

Кто-то оставит цветы

На могиле твоей…

7Б «Некрещеная луна»


Март 1991 года
Аэропорт Фьюмиччино

– Вниманию встречающих, самолет, выполняющий рейс номер тридцать шесть, Рим – Мадрид, совершил посадку, встречающих просим собраться у первого терминала. Вниманию встречающих, самолет, выполняющий рейс номер тридцать шесть…

Голос диктора с трудом пробивался сквозь свист турбин – со звукоизоляцией здесь было совсем неладно.

В числе встречающих был невысокий, сухощавый человек, скромно одетый в черное, монашеское одеяние, в руках он держал табличку «Ватикан – конференция», написанную на английском и на итальянском языках, причем на английском – с ошибкой. Встречи и проводы в итальянских аэропортах проходят бурно, этот же человек не бросился со всех ног вслед за толпой, он пропустил всех и только потом пошел сам. Он ни с кем не разговаривал, не вызывал подозрений и постоянно смотрел в пол, себе под ноги. Он знал, что так – будет почти невозможно запомнить его в лицо…

Аэропортовский шаттл – так на североамериканский манер теперь называли автобусы во всех аэропортах мира – причалил к переходнику, и встречающие бросились на штурм…


– Глянь-ка…

Среднего роста человек, скромно одетый, как одеваются небогатые туристы, отбывающие на отдых в южные страны, ткнул пальцем в висящий прямо в переходнике плакат. На плакате была то ли так загорелая, то ли с примесью восточной крови девица с голой грудью, сидящая в кресле в весьма фривольной позе. Конечно же, Эммануэль, куда же без нее…

– Дама, когда ты закончишь со своим половым созреванием, а? – недовольно спросил капитан Питер Прайс, командир их патруля.

– Не раньше, чем перестанет ссаться в постель, – поддал жару еще один член этой небольшой группы, лейтенант Джон Кьюсак.

– Нет, я все понимаю, но кое-где этот фильм идет обрезанный по самое не хочу. А здесь – похоже, нет. Самое время прошвырнуться по кинотеатрам, парни.

– Обрезанный фильм для обрезанных парней, – несколько неловко пошутил четвертый член группы, капрал-сверхсрочник Джон Ноланд. Впрочем, у него с чувством юмора всегда было плохо – оно было, но было каким-то тяжеловесным. Остальных же, особенно Даму, – хоть сейчас на сцену…

– Так, заткнулись все, – недобрым тоном сказал капитан, – поберегите свои языки для другого раза.

Капитан волновался, и волновался неспроста. Обстановка в Итальянском королевстве, куда они прибыли со специальной миссией, была крайне нездоровой. Здесь, как и в Британии, была конституционная монархия; правда, количеством депутатов Италия могла дать фору любой стране мира. Их было девятьсот сорок пять – совершенно безумная цифра для, в общем-то, небольшой страны: при том, что колонии в парламенте прямо представлены не были. Италия была лоскутным одеялом: на севере была относительно развитая промышленность, работавшая на Европу, на юге – сельское хозяйство и всепроникающая мафия. Сицилия была вообще как отрезанный ломоть, по сути это было самостоятельное государство, и оно оставалось им, даже юридически входя в состав Королевства. Там хозяйничала мафия – мафиозные боссы правили везде, кроме разве что Палермо. Чтобы задержать мелкого воришку, приходилось отряжать целые отряды карабинеров, и они не всегда возвращались назад. Следователи и судьи, расследующие дела мафии, жили в армейских казармах, потому что иначе их бы немедленно убили. После разгрома немцами марсельского синдиката – тогда в один день расстреляли полторы тысячи человек – Сицилия стала входными воротами в Европу для азиатского героина, травы-муравы из Африки и бог знает чего еще. Но главной проблемой было не это – мафия состояла из деловых людей, с ними всегда можно было договориться, несмотря на их специфический товар и специфические методы ведения дел. Главной проблемой были левые. То ли от жары, то ли от бедности – в Италии сильны были леваки, троцкисты, анархисты и прочая мразь. Из-за этого в стране был постоянный усиленный режим работы полиции и карабинеров, везде стояли люди с автоматами… в том же Лондоне это и представить было нельзя, несмотря на то, что угроза от ирландцев была не менее серьезна. Христианские демократы последние парламентские выборы проиграли, удержавшись у власти лишь создав разнородную, почти ничем общим не связанную коалицию с мелкими партиями и поделившись портфелями в коалиционном правительстве. Левые партии объявили обструкцию; от этого что правительство, что парламент не могли нормально работать вот уже три месяца, и Его Величество не мог их распустить и назначить новые выборы, потому что и предыдущий парламент был распущен точно так же. Нагнеталась нервозность, ничего не удавалось сделать с безработицей, цены за последние месяцы подросли процентов на двадцать – и можно было ждать всего чего угодно: от военного переворота до уличной левой революции, после которой должно было немедленно последовать германское вторжение с целью наведения порядка. Священной Римской империи иметь под боком левачащую страну, да еще ту, которая владеет огромными запасами нефти в Триполитании, совершенно не улыбалось.

Вооруженные автоматами карабинеры имелись и здесь, они наблюдали за толпой и, увидев четверых скромно одетых мужчин, внутренне подобрались. Они стояли на этом посту слишком долго и научились разбираться в людях: так вот эти четверо старшему патруля не понравились. Он уже сделал знак остальным и собирался было подойти и проверить документы – как вдруг увидел, что к этим четверым подошел человек в сутане священника. Капитан карабинеров выругался про себя и еле удержался от того, чтобы плюнуть на пол. Священник… значит, это приглашенные Ватикана. То ли волонтеры какие-то, то ли еще кто – черт их разберет. Но от таких надо держаться подальше, с Ватиканом лучше не связываться. Грязи там навалом, а тамошние попы и крючкотворы отличались особой зловредностью и въедливостью. Если остановить гостей Ватикана – жалоба непременно воспоследует.

– Синьор? – спросил младший из патруля, Паоло, молодой парень лет восемнадцати, у которого на щеках был еще едва заметный юношеский пушок. Автомат он держал так, как обычно держат дрова.

– Оставаться на месте, – скомандовал капитан карабинеров, – отбой, это не наши проблемы. По сторонам, по сторонам смотрите!


Священник уверенно провел гостей по аэропорту, вывел их на новую многоэтажную стоянку. По пути бросил в урну плакат, с которым он встречал гостей, огляделся по сторонам.

– Добро пожаловать в Италию, синьоры, – негромко сказал он на ходу, – меня зовут брат Грегорио.

– Как здесь погода? – спросил Прайс.

– Холодно, но с каждым днем все теплее и теплее…

Пароль был назван верно…

«Падре» подвел их к фургону с номерами Ватикана – это был белый фургон неизвестной британцам модели, сильно похожий на «Форд Транзит» или британский «LDV». Уверенно сел за руль, снял сигнализацию. Фургончик был приспособлен для ремонтной бригады – пять кресел и большой багажный отсек.

– Прошу.

Британцы расселись по местам. Капитан Прайс сел вперед.

– А если остановят?

– Ватиканские номера. У нас право экстерриториальности.

Так вот почему тут никак не могут сдюжить ни с терроризмом, ни с провозом наркотиков…

Фургон, очень круто развернувшись, начал выезжать со стоянки.

– Что за модель? – внезапно спросил капитан.

– «Пьяджо». Лицензионная. Интересуетесь?

– Немного.

– Тогда там. За сиденьями.

– Дама, проверь, что там? – не оборачиваясь, приказал Прайс.

Лейтенант Дамиан Монтгомери сунулся назад, под мешками наткнулся на знакомый пластиковый кейс, щелкнул замками.

– Эй, кажется, я знаю, какой подарок хочу на Рождество! – весело крикнул он.

В кейсе, в гнездах серого, негорючего поролона, лежала огромная, с почти метровой длины стволом снайперская винтовка…

Их фургончик, выбравшись из толкотни вокруг Фьюмиччино, распугивая сигналами клаксона совершенно обнаглевшие желтые такси, направился на север. Стояла весна – типичная итальянская весна, когда земля, не знавшая даже снега, пробуждается от зимней спячки. Мимо дороги – хорошей, кстати, дороги – мелькали голые, серые перелески, придорожные кафе и траттории, автозаправки. Всем англичанам было несколько не по себе – в Италии движение было правосторонним, и им постоянно казалось, что они едут по встречке. Машины – а они здесь были такими же, как и в Англии, в основном небольшими, скромными – с шумом пролетали мимо.

– Если нужно – по пути есть хорошая траттория, можно свернуть. Ее держит мой дальний родственник.

– Нет, – отрезал капитан – он был опытным человеком, много слышал рассказов о провалах и уяснил для себя, что чем меньше звеньев в цепи, тем реже она рвется, – давайте о деле.

– Бардачок.

Капитан полез в просторный, рассчитанный на бухгалтерские накладные формата А4 бардачок, вытащил папку. Открыл ее, начал просматривать – карта, фотографии.

– Его что, надо убить? – внешне спокойно спросил он, показывая падре фотографию.

Падре бросил взгляд на фотографию.

– Ни в коем случае! Если он погибнет, это будет провалом всей операции! Ни в коем случае!

– Тогда что от нас требуется?

– Обеспечить доступ.

Капитан еще раз посмотрел на фотографию. Мелькнула мысль, что пацан, изображенный на ней, сильно похож на Джека, – но усилием воли он отогнал от себя эту мысль, спрятал ее в самый потаенный тайник своей души и забыл.

– Что это значит – обеспечить доступ?

– Его заберут мои люди. Ваша задача – устранить препятствия на их пути.

Ватикан занялся похищениями. Католические священники крадут детей за выкуп. Гениально просто, мать твою!

– Его охраняют?

– Да, и очень серьезно.

– Подробнее?

– Бронированная машина, внутри четыре человека. Вооружены автоматическим оружием.

– Мафия?

– Куда серьезнее. Двое германцев. Один русский. Один – итальянец, десятая флотилия торпедных катеров, знаете, что это такое?

– Знаю… – капитан помрачнел.

– Дом охраняется. Семья живет в уединенной вилле на окраине Милана, там полно средств охраны, в доме всегда не меньше десяти человек с автоматическим оружием. Полицейский участок в восьмистах метрах от виллы. Казармы карабинеров с бронетехникой и двумя вертолетами – в тысяче трехстах.

– Это что – босс мафии?!

– Не ваше дело.

Капитан подавил желание высказать этому наглому хлыщу, напялившему сутану, все, что он об этом думает. Просто удивительно, с каким дерьмом приходится работать.

– И вы что, предлагаете нам четверым штурмовать виллу?

– Нет, я же говорю. Нам нужен только мальчик. Его отвозят в иезуитский колледж на машине. «Даймлер», бронированный вариант. Следом идет машина с телохранителями, это «Ланчия Тема», тоже бронированная. Машины двигаются по оживленным улицам, так что это – самый крайний вариант. Но есть одно уязвимое место. Возвращаясь домой, он не сразу садится в машину. Примерно километр, иногда больше, иногда меньше, – он проходит по улицам. Рядом с ним – постоянно женщина, вроде как воспитательница. Вооружена. Машина с охраной – все время рядом, не далее чем в тридцати метрах. Мы считаем, что это и есть оптимальный момент.

– Как будет проходить операция?

– Очень просто. Ваша задача – остановить машину с охраной, обеспечить ее невмешательство. Изолировать место проведения операции, я правильно говорю?

– Да, – капитан Прайс отметил, что священнику знакомы очень специфические военные термины.

– Остальное сделают другие люди, привлеченные мной. Главное – не попадите в пацана, он обязательно должен быть живым и невредимым.

Капитан посмотрел в окно. На серой земле появились белые пролежни снега. Они поднимались в горы, здесь уже был снег.

– Это миллионный город, – сказал капитан, – основные улицы перекроют за пять-семь минут. У вас знают, как бороться с похищениями, потому что они тут на каждом шагу. Боюсь, что это скверный план, синьор священник.

– Никто не успеет перекрыть улицы так быстро. Не переживайте. Полиция будет занята совсем другим делом.

– Каким?

– На миланском вокзале заложат бомбу. На ее поиск и обезвреживание будут брошены очень крупные силы.

– Вы что, собираетесь взорвать миланский вокзал?!

Священник на мгновение оторвался от дороги.

– Конечно, нет. Бомба будет с неисправным детонатором. За кого вы нас принимаете?

Капитан очень хотел сказать – за кого. Но не стал.


Милан
Корсо ди Виттория

– Мне не нравится этот ублюдок… – задумчиво сказал Прайс, сидя на кровати небольшого частного пансионата на Корсо ди Виттория, одной из крупнейших улиц города. Пансионат состоял всего из восьми номеров, и, судя по кое-каким признакам, капитан заключил, что он снят полностью и посторонних людей здесь нет.

– Мне тоже, сэр. – Капрал Дамиан Монтгомери примерялся к огромной винтовке с дульным тормозом, размером с небольшой автомобильный огнетушитель. Это была североамериканская «МакМиллан», она перезаряжалась полуавтоматическим затвором и стреляла патронами калибра 0,5 дюйма, пробивавшими стены и броню. Винтовка была построена по схеме, предложенной русским конструктором Федором Токаревым.

– Мы имели дело и с худшим дерьмом, сэр, – сказал Кьюсак, – помните Мерцающего…

– Не напоминай.

Мерцающий – таково было прозвище одного парня, активного боевика из ИРА, руки которого были обагрены кровью британских солдат. Какому-то умнику на Воксхолл-Кросс пришла в голову идея перевербовывать таких парней и за освобождение из спецблока тюрьмы Уормвуд-Скрабс[1] забрасывать их на территорию противников Британии, как чумных блох. Закончилось все это таким провалом, что историю засекретили по самому высшему разряду, прежде всего от своих же проверяющих и газетчиков.

Капитан вытащил ершик из ствола автоматической снайперской винтовки «Рейнметалл G3ZF», потрогал патч. Чистый. Чистить свое оружие перед боем – это что-то вроде молитвы. Оружие им достали хорошее – не новое, но по виду его винтовки капитан мог сделать заключение, что из нее сделали не более сотни выстрелов, только чтобы пристрелять. Капитан отложил в сторону винтовку и принялся проверять магазины – если пружина села, то дело может кончиться плохо…

– Какого хрена им нужно от этого пацана, сэр? – спросил Кьюсак. – Черт, я не могу поверить, что Ватикан занимается похищением за выкупы. Это же… черт знает что.

– Ты уверен, что этот ублюдок из Ватикана? Я – нет.

– Сэр, я бы прогулялся по улицам и попробовал наметить маршрут отхода, другой, альтернативный. Или два, – сказал предусмотрительный Дама, – мне не нравится, что мы вынуждены полагаться на этих ублюдков. Это может быть спланированной провокацией.

– Хорошая идея, – капитан поднялся на ноги, отложил винтовку, – одевайся. Пойдем вместе. Лиры не забыл?

– Нет, сэр.


«Брат Грегорио» сидел внизу, на месте портье, и что-то читал. По обложке и толщине тома капитан понял – Библия. Господи, неужели и правда – священник? Он бывал в разных местах, видел много всякого дерьма в жизни, но если священник занимается похищением детей – значит, настали последние времена. И ничего хорошего ждать не следует.

– Куда вы направляетесь?

– Прогуляться… – Капитан толкнул дверь, она была заперта.

– Это небезопасно. Вы не знаете итальянский, не знаете города. Вас могут просто похитить, только и всего.

– Пусть попробуют. Откройте дверь.

– Это небезопасно.

Капитан усилием воли подавил гнев. Еще никто и никогда так с ним не обращался со времен отборочного курса САС. Тот, кто пытался, – получал по морде.

– Вы не знаете правил подготовки специальной операции, – начал втолковывать он как маленькому ребенку, – карт и фотографий недостаточно. Мы должны побывать на месте, посмотреть, как все выглядит на самом деле. Посмотреть, что там насчет секторов обстрела, путей отхода. Если вы наняли нас – дайте нам делать нашу работу.

Брат Грегорио потер подбородок.

– Пожалуй, я пойду с вами. К тому же вам нужна будет машина. Оружие оставьте здесь, может быть проверка документов.


Первое, что замечает британец, когда попадает в итальянский город, – это вой сирен. Для североамериканца это дело привычное, погоня по улицам родного города, когда за машиной с преступником следует десяток полицейских, это очень эффектно в синематографе показывают – а вот для британца такое внове. Господи, в Британии до пятидесятых, когда стало неспокойно в Ирландии, полицейские и оружия-то не носили! У них был жезл, и если они кого-то касались этим жезлом – тот должен был безропотно следовать за констеблем как живым воплощением закона. Был закон о смертной казни за оскорбление констебля, а тут…

Узкие улицы, дикий поток транспорта, и через него – на бешеной скорости – несутся одна за другой бело-голубые машины карабинеров и финансовой гвардии. Во многих местах вместо светофоров движение регулируют полицейские вживую, и они едва успевают перекрыть движение для полицейского кортежа. По мнению капитана, для того, чтобы так носиться по городу, нужно быть полностью сорванным человеком…

– Йоу! – только и сказал Дама, когда подобный кортеж пронесся прямо перед их носом, когда они сворачивали с Виа Франческо Сфорца на Корсо ди Понта Номана (название как песня). – Теперь я понимаю, почему у вас столько чемпионов Формулы один[2].

– С похищениями так борются? – серьезно спросил капитан.

– И не только, – ответил брат Грегорио, – Рим во все квестуры[3] в крупных городах посадил своих людей. Есть спецотделы, они борются с мафией, похищениями, особо опасными преступлениями. Их меняют каждый год, чтобы не успели обзавестись знакомствами и начать брать взятки. Люди без дома, без приюта, постоянно под прицелом. Так жить нельзя…

– Нельзя… – согласился капитан.


Пробиваясь через пробки, они вырулили на Беатриче д’Эсте – в итальянских городах была такая дикость, что улица после перекрестка могла иметь совсем другое название, видимо, было слишком мало улиц и слишком много знаменитых людей, которых нужно было уважить. Двигаясь по этой улице и дальше, – эта трасса была широкой и она как бы охватывала центр Милана полумесяцем – они прибыли на место.

Машину они оставили за километр – более опытный брат Грегорио сказал, что ближе не припаркуешься. Пошли по шумному, запруженному толпой тротуару – три человека в шумном, запруженном толпой городе, северной столице Италии.

Шумно. Довольно грязно – как объяснил брат Грегорио, бастуют мусорщики. Много туристов и много голубей, первых можно узнать по камерам-зеркалкам, о присутствии вторых – догадаться по голубиному помету, которым щедро были украшены здания и статуи. Здания, кстати, были роскошными – в основном постройки конца прошлого века – начала этого, еще до Мировой войны. Роскошные подъезды-парадные, причудливое оформление окон.

– Сколько стоит квартира здесь? – неожиданно для себя самого спросил капитан.

– Смотря какая… – пожал плечами брат Грегорио.

– Небольшая. На одного. В хорошем доме.

– На ваши деньги… около ста… ста двадцати тысяч фунтов стерлингов.

– Сколько?! – это была цена Белгравии, дорогого района британской столицы.

– Это еще немного. Здесь часто вкладывают деньги в недвижимость. Чтобы сохранить. В стране инфляция.

– Черт, почему вы не наведете порядок… – меланхолично проговорил Дама.

– А что, по-вашему, я здесь делаю…

Разговор сразу же стих – как гаснет свеча под порывом ветра. Два британских спецназовца и монах молча шли к цели.


– Это здесь…

Капитан огляделся по сторонам, стараясь не привлекать к себе внимания. Присвистнул.

– Здесь всегда такое движение?

– Утром – нет. Поменьше.

Движение было чисто итальянское. Такое, что между машинами просто невозможно пробраться пешим, если только не по капотам. Удивительно, но эта стальная мешанина еще умудрялась двигаться.

Капитан посмотрел на крыши.

– Что там?

– Музей.

– А там?

– Доходный дом.

В доходном доме, значит, можно снять квартиру. Это хорошо.

– Нужна квартира. В доходном доме.

– Где?

– Как можно выше. По центру.

– Хорошо.

Капитан достал небольшой фотоаппарат, начал все снимать. Возможно, он не совсем был похож на туриста – но здесь до этого не было никому дела.

– Дама, что скажешь?

– Доходный дом – нормально. Если не опасаетесь побочных потерь.

– Их не должно быть, Дама.

– Тогда – не лучший выбор. Много народа.

– Вызвать пожарных, – предложил капитан, – в нужный момент. В панике скрыться.

– Как вариант…

– Все? – падре заметно нервничал.

– Нет. Я хочу пройти по маршруту.

– Это четыре километра.

– Значит, пройдем все четыре. И я хочу увидеть, как это все происходит. Завтра мы должны быть в это же самое время здесь. Точнее – один человек у того дома, откуда выезжает конвой, второй – здесь, третий – у места назначения.

– Это невозможно.

– Почему же?

– Вы засветитесь. Вызовете подозрения.

– Брат… Грегорио. Ваша задача – до завтра нанять еще две чистые машины. Это все, что от вас требуется. А теперь – давайте прогуляемся. Показывайте дорогу, падре. И показывайте нам что-нибудь… как будто экскурсию проводите…


– Это здесь.

Иезуитский колледж находился на одной из улочек, капитан не запомнил названия – слишком сложное, из нескольких частей. Высокое, ухоженное здание, постройка начала двадцатого века, высокие окна с эркерами, лепнина – хотя видно, что новодельная. Построено не так, как в Британии – в Британии принято, чтобы вход в дом был со стороны улицы – а здесь здание как крепость, ворота во внутренний дворик и больше ничего. Ворота такие, что могут разъехаться две высокие кареты. Сейчас они закрыты.

– Это здесь?

– Да… Колледж святого Амвросия[4]

Капитан понял, почему падре исключает операцию здесь. Первое – слишком узкая улица, она длинная и хорошо просматривается в обе стороны. Ее легко перекрыть. Второе – чуть дальше – сине-белая машина полиции. И не просто полиции – карабинеры, это что-то вроде имперской йоменри[5] здесь.

Только в отличие от йоменов, которые даже Ее Величество охраняют – местные йомены не бдят, а спят в машине.

– Расскажите, как это происходит. Как заходят в это здание?

– Машина останавливается прямо напротив дверей. Они открыты в начале учебного дня и в конце. Все остальное время они закрыты – во время учебных занятий нечего шляться по улице.

– А эти полицейские? Они здесь всегда?

– Да. Здесь учатся дети многих достойных семей города. Слишком велик риск похищений…

Один из полицейских проснулся, сонным взглядом осмотрел улицу…

– Вон там я вижу кафе. Пойдемте, посидим там.

Из кафе – а итальянские кафе – это своего рода маленькая вселенная, здесь можно сидеть целый день с одной чашкой кофе – они видели все остальное, и капитан окончательно отмел идею похищения здесь. Многих детей забирали на машинах, машины были представительского класса, многие бронированные. Вся улица запружена. Не уйти.

– Вот он! – голос падре звенел как струна.

– Тише…

Капитан прихлебнул кофе, равнодушным взглядом смотря вдоль улицы. Черный «Даймлер»… так называемый «короткий пульман» с двенадцатицилиндровым мотором, старомодная и достаточно неповоротливая машина. Сделали все быстро – машина притормаживает, открывает дверь – все. Потом она прошла мимо них… стекла не тонированные, уже хорошо. Следом шла черная «Ланчия Тема», тоже бронированная. С виду скромная, но там мотор от «Феррари Дино». Официальная правительственная машина, ею пользуются депутаты, судьи, министры. Шла плотно, не отрываясь от «Даймлера». Пока все было на твердую четверку, даже с плюсом.

Красиво, красиво…

Машины прошли. Капитан обратил внимание, что даже в плотном городском потоке водитель «Даймлера» оставляет себе место для возможного маневра… это истинный профессионализм. На дороге такого не прижмешь, таран тоже не будет иметь успеха…

– Останавливаются… – напряженно сказал Дама.

– Заткнись.

Капитан собирался снимать – но сейчас не решился. Слишком опасно…

«Даймлер» подрулил прямо к порогу, «Ланчия» остановилась, перекрыв движение и не обращая внимания на возмущенный шквал автомобильных гудков сзади. Из «Ланчии» высадились двое, мужчины, смотрят правильно, один назад. Из «Даймлера» высадилась женщина, только потом ребенок. Маленький, его почти не было видно. От колледжа шагнул привратник, детина ростом много больше шести футов, женщина и ребенок ступили на тротуар. Женщина держала ребенка все время за руку, на боку сумочка, под рукой висит. Привратник кивнул, женщина отпустила руку ребенка. Привратник прикрывал его своим телом со стороны улицы, ребенок сделал три шага и самостоятельно открыл высокую узкую дверь. Только после этого женщина повернулась и пошла обратно к «Даймлеру», привратник занял свое место. «Даймлер» покатился с места, следом за ним устремилась и «Ланчия». Все…

– Серьезно… – выдохнул Дама.

– Засек?

– Да. Тридцать одна секунда.

Тридцать одну секунду ребенок находился на тротуаре, вне машины. Всего тридцать одну секунду. И всего пять-семь секунд – вне контроля взрослых, то есть его никто не держал за руку. Всего на тротуаре – четверо стрелков, пути атаки перекрыты как со стороны обеих сторон тротуара, так и со стороны самой улицы. Открыт путь атаки со стороны самого заведения – но это под большим вопросом. Даже если переодеться монахами – в таких заведениях все и всех знают, их действия сразу вызовут подозрения, один человек еще, может, и пройдет. Но никак не четверо. Второе – до самого последнего момента объект атаки будет закрыт, и что творится на тротуаре перед воротами – атакующим будет неизвестно. Конечно, можно посадить наблюдателя с рацией, но все это слишком ненадежно.

Со стороны дороги все перекрыто отлично, просто машинами. Быстро не уйти. Атаковать со стороны тротуара – быстро снять всех четверых с гарантией и с гарантией же не зацепить ребенка – практически невыполнимая задача. Нет, они, конечно, отрабатывали так называемые «мгновенные действия» – стремительная пистолетная атака в городских условиях, шесть выстрелов в цель за три секунды максимум. Но в этих упражнениях не было ребенка. К тому же – оставшиеся в «Ланчии» и водитель «Даймлера» тоже откроют огонь.

– У вас есть мотоцикл, падре?.. – спросил капитан.

– Мотороллер, сын мой. Очень удобно.

– Нет. Достаньте мотоцикл. Большой и шумный, поняли, падре? Большой и шумный. Очень шумный. И шлем. Закрытый. Теперь пошли отсюда…

Капитан уже принял решение. Осталось его проверить…


Выпотрошить глушитель было делом довольно простым. Падре пригнал «Мото Гуцци» – своеобразный мотоцикл с мощным оппозитником, они были популярны даже в Североамериканских соединенных штатах. Пригнал… громкое определение, он привез мотоцикл в своем фургончике и попросил сгрузить, а сам стоял рядом с выражением крайнего неодобрения на лице.

Как и многие британские офицеры, капитан имел мотоцикл, а в молодости увлекался мотоспортом – извилистые, узкие дороги на острове этому способствуют. На немного доделанном мотоцикле он пристроился к кортежу на следующий день в самом конце его пути. Он и не думал следить всю дорогу – обязательно бы обнаружили. Пристроился на кольцевом движении…

Когда «Ланчия» перекрыла дорогу, он выждал, пока выведут ребенка, и газанул. Хорошо так газанул, как в старые добрые времена, когда они гонялись «по горам по долам», – это называлось грязевые гонки….


– Так… еще раз…

Дама снимал издалека. Закосил под туриста. Камера, правда, была профессиональная. Да еще с насадкой – но не должны были заметить. Дама был осторожен.

Снова пошла пленка. Камера была хорошей – снимала на VHS стандарт, можно было сразу на видак – и смотреть.

На экране, замедленное в два раза, шло действие.

– Смотри, как «шесть» прикрыли… – обронил Ноланд.

– Да, хорошо…

Охрана и в самом деле была профессиональной. Именно такой, какой и должна быть охрана. При таком раскладе похищение – дело почти бесполезное.

Оружие не выхватывают, как американские ковбои в кино, но сектора держат цепко и грамотно. Пара из «Ланчии» – держат «три» и «шесть», дама держит «двенадцать», ребенка прикрывает своим телом, и у нее в сумочке пистолет. У привратника пистолета, видимо, нет – но такого здоровенного бугая с гарантией свалишь только сдвоенным картечным зарядом в лицо. Реакция мгновенная, на резкий звук повернулся только один – тот, кто и должен контролировать это направление.

– Молодцы… – прокомментировал капитан.

Скрипнула дверь.

– Молитесь за нас, падре… – сказал капитан.

– Сын мой, к Господу обращаются не с сарказмом, а с верой. Ибо он – всепрощающ…

– Да у меня и мысли не было…

– Вы готовы?

– В какой-то мере.

– У вас есть план?

– Да. Нужен гранатомет. Ракетная установка, что-то в этом роде…

– Исключено.

– Почему же?

– Это город, сын мой! – разозлился падре. – Во что ты его вознамерился превратить…

– Эй, падре! – сказал Ноланд. – Вообще-то нам это все и в хрен не сдалось. Дайте отбой, и через час нас не будет в стране, о’кей?

– Ноланд, заткнись, о’кей? – сказал капитан. – Можно решить и тише. Но трупы все равно будут – всю охрану придется убрать.

– Это неважно.

– Тогда сделайте, чтобы прямо у колледжа остановка была запрещена. Нужно, чтобы последние метров сто женщина с ребенком проходили пешком.

– И как это сделать?

– Как-как… – проворчал сообразительный Дама, – повесьте знак. Только не поддельный, проверят. Организуйте пару возмущенных звонков в мэрию… или как там она у вас называется. Мол, в самый час пик перегораживают улицу.

– Верные идеи, – сказал капитан, – в конце концов, колледж ваш. И у вас есть возможности. Хотите сделать чисто – помогите нам.

– Хорошо… – сказал падре.


Дама снял комнату в доходном доме, владелица почему-то подозрительно посмотрела на него, но ничего не сказала. Большая иллюстрированная энциклопедия католических церквей, очки в роговой оправе и черный берет должны были подсказать владелице доходного дома, что перед ней – студент, скорее всего архитектор, приехавший сюда, чтобы изучать средневековую архитектуру. Дама заплатил за месяц, включая залог, итальянскими лирами, без вопросов.

Ночью в здание проник капитан. Путь до дома он запомнил отлично – он всегда запоминал путь, по которому однажды прошел или проехал, и мог воспроизвести его даже через добрый десяток лет. Охранной сигнализации не было, замок был совсем никакой…

Вчера улицу перекрыли для ремонта. Вообще – то есть раскопали. Ничего необычного в этом не было – в городе то и дело текли трубы. Несколько дней у них было.

Утром они засели на позиции для наблюдения, каждый в своем окне. Квартирка была маленькой, окна было всего два – кухня и гостиная. Для того чтобы не засветиться, прикрылись тюлем, через него прилично видно то, что происходит на улице, но не видно тебя. Капитан увидел внизу брата Грегорио – тот прогуливался как простой турист.

Цель появилась внезапно – капитан узнал «Ланчию», она на сей раз шла первой. Следом за ней, но с солидным отставанием шел «Даймлер». «Ланчия» прикрывала спереди, в ней четыре охранника, солидная сила. Капитан понял, что цель уже в его поле зрения.

Мальчик был невысоким, худеньким – капитан поймал его в прибор наблюдения. Серьезное лицо, этакий зубрилка. Строгий костюмчик, папка под мышкой, круглые очки. Почему-то он выглядел несчастным, угрюмо-сосредоточенным, этакий маленький старичок…

– Есть… – сказал Дама.

– Вижу.

Один к одному – дамочка, которая его охраняла, шла слева, шагах в пяти. Не перекрывая линию прицеливания – точнее, это пацан не мешал целиться по ней. Впервые удалось ее нормально, не спеша, рассмотреть и запомнить – в скоротечной перестрелке помнить лицо противника очень важно. Джинсы… довольно привлекательная, за тридцать уже. Короткая стрижка, оружие в сумочке – а это ошибка. Сумочка раскачивается как попало при ходьбе, быстро оружие не достанешь. Прохожих достаточно много – но это не проблема…

Мальчик, а за ним и женщина, вышли за пределы зоны уверенного поражения, и капитан нажал кнопку секундомера. Одна тридцать две – по сравнению с тем, что было, – целая вечность!

– Сколько у вас, сэр? – вышел из кухоньки Дама.

– Одна тридцать две.

– У меня сорок одна, сэр.

Все правильно. Низкий, движущийся в дорожном потоке седан – куда худшая цель, чем идущая по относительно свободному тротуару женщина с ребенком. Значит, и работать надо от нее.

– Работаем от тебя, – решил капитан, – ты сможешь сделать как надо?

– Да, сэр. Придется использовать норвежские патроны.

– Норвежские… Хорошо. Четыре выстрела за сорок одну секунду.

– Я готов, сэр. На самом деле готов.

Капитан принял решение.

– Хорошо. Работаем от тебя. Ты сам решаешь, действовать или нет, если даешь отбой – повторим через пару дней.

Капитан врезал кулаком по подоконнику – все происходящее ему чертовски не нравилось. Он не особо одобрял религию, как и все дети своего времени, был немного атеистом. Но еще больше ему не нравились ублюдки в рясах, убивающие людей. Он стал понимать, что в Северной Ирландии Римская Католическая церковь далеко не посредник и не миротворец, и все, что там происходит, – происходит далеко не просто так.

– Черт бы побрал этих попов.

Про себя он решил, что если ему выпадет возможность исполнить какого-нибудь попа – он этой возможности не упустит.


Милан
День Д

Совершенно недопустимо класть винтовку цевьем на подоконник, так что ствол с дульным тормозом высовывался на метр, – Дама это отлично знал, практика в Ирландии и многих других неприятных местах давала о себе знать. Он поступил так, как поступало большинство его коллег, – купил показавшийся ему подходящим массивный профессиональный штатив для фотокамеры и умостил на нем винтовку, тем самым сократив то, что в британской армии называли «временем реагирования», по грубым прикидкам – примерно вдвое, до двадцати секунд. Но, учитывая то, что у него была не старая, затворная, а полуавтоматическая винтовка, этого было вполне достаточно. Ноги штатива он просто прибил к полу скобами, которые купил в скобяной лавке.

Утром Дама перед тем, как съесть легкий завтрак, почистил орудие своего труда – снайперскую винтовку «МакМиллан». Это была необычная для североамериканцев винтовка, не с ручным затвором. Разработанная Робертом Пауцем, искусству оружейника обучавшимся в Российской империи и позаимствовавшим для механизма своей винтовки старую, отвергнутую самими русскими схему Токарева. В отличие от Рональда Барретта он не смог организовать собственное коммерчески успешное производство своих винтовок и продал патент крупной оружейной фирме «МакМиллан», которая до этого не имела опыта производства полуавтоматического оружия. Винтовка была дорогой и в каких-то аспектах уступала винтовке Барретта, но по странному стечению обстоятельств именно ее выбрали британские вооруженные силы для мелкосерийных закупок, и именно она попала в SAS. Здесь вообще была какая-то странная тенденция – в Британии всегда закупали патенты, организовывали производство тех образцов, которые проиграли на конкурсах в других странах, в основном в САСШ. Вероятно, Королевский оружейный арсенал в Энфильде имел мохнатую лапу на самых верхах и подобным образом элегантно прикрывал собственную беспомощность в разработке новых видов стрелкового вооружения: легче сослаться на недостатки изначального патента, чем отвечать за свое.

Тем не менее Дама был уверен, что пять из пяти – эта винтовка сработает. Он перебрал ее всю, смазал все, что нуждалось в смазке, всухую проверил работу механизма. Винтовка работала.

Установив винтовку в штатив, Дама присоединил к ней короткий, угловатый магазин на пять патронов. Патроны были необычными, они больше походили на произведение искусства, нежели на боевые патроны, стоили очень дорого. Их разработку финансировали на паях Российская империя и Священная Римская империя германской нации, а для производства выбрали фирму «RAUFOSS» в маленьком нейтральном Норвежском королевстве. Эти патроны как бы творчески развивали идею пуль дум-дум производства Британского Ишрапурского арсенала, запрещенных международными конвенциями. Только если пули дум-дум были примитивными – капелька ртути внутри, то здесь в головке патрона был порошок магния и своеобразный молоточек. При встрече с броней – сначала острый носик пули пробивал броню, молоточек бил по металлическому порошку магния и воспламенял его, огненные искры воспламеняли топливо в заброневом пространстве. Разрушения, какие должны были причинить эти пули небронированной машине, были и вовсе чудовищными, ибо эти патроны предназначались для борьбы с армейской техникой. След от их использования должен был вывести либо в Берлин, либо в Санкт-Петербург, тогда эти патроны не были распространены в силу их дороговизны. Но MI-5 их достала…

Дама резко отвел на себя затвор и отпустил – патрон с черно-красной головкой скользнул в патронник. Когда он впервые имел дело с этими патронами, он боялся, что патрон взорвется в патроннике и оторвет ему башку на хрен…

Прицел был необычным для этого типа винтовок – «Aimpoint», Шведского королевства, всего с трехкратным увеличением, в стальном корпусе. Он был не оптическим, а коллиматорным, то есть позволял целиться, имея открытыми оба глаза. Британцы экспериментировали с дробовиками крупного калибра (использовался восьмой и десятый калибры) с шестидесятых, ставили на них электрооптические прицелы с бомбардировщиков и обстреливали повстанцев с вертолетов на Индийском субконтиненте. Сейчас трехкратное увеличение было идеальным для выстрела на дистанцию в сто семьдесят ярдов, и Дама знал, что прицел выдержит отдачу, потому что сам не раз его проверил.

Наведя прицел на «метку» – часть ограды парка, по которой кто-то мазнул ради хулиганства белой краской, – он убедился в том, что белая краска видна отлично.

– Первый – проверка, – сказал он в дуплексную рацию, закрепленную на плече.

– Второй – есть.

– Третий – есть.

Снайпер в такой операции был номером первым, полевой стрелок – номером вторым. Машина прикрытия, на которой следовало покинуть место происшествия, – номером третьим. Вторым номером был капитан, еще двое ждали в машине. В крайнем случае им придется сматываться пешком, моля Бога, чтобы карабинеры не успели первыми. В Милане свирепствовал коммунистический и анархистский террор, конечно, не так, как семь-восемь лет назад, но все же. И миланские карабинеры сначала стреляли, потом задавали вопросы.


Капитан Питер Прайс для операции взял тот же самый мотоцикл, который купил, чтобы сымитировать нападение за счет грохота глушителя: от добра добра не ищут. Для анонимности он раздобыл и нацепил на себя яркий мотоциклетный комбинезон итальянской сборной по Moto GP, Гран-при по мотоциклам. Если хочешь что-то спрятать – положи это на самое видное место. Он до конца не решил, как будет действовать, и опасался, что будут проблемы.

Мысли все время возвращались к ребенку. Зачем католикам этот ребенок? Почему он так им нужен, что ради него они готовы убивать людей? Какое отношение британское правительство имеет к этим католическим заговорщикам, проклятым иезуитам? Или к этому не имеет никакого дела британское правительство? А что, если их сюда послали незаконно?! Что, если они, находясь здесь, сами совершают преступление?

Капитан задумался о том, что Великобритания, наверное, единственная страна в мире, где нет четкого прохождения приказов даже для сил спецназа. Черт бы все побрал. Координатором британской специальной программы (GSO1, командующий специальными операциями при армейской штаб-квартире) на данный момент был генерал-лейтенант, сэр Майкл Роуз. Все приказы их полковнику – на данный момент это был полковник Джон Т. Холмс[6] – могли отдаваться совершенно без бумажной процедуры, неофициально, при встрече в Клубе офицеров армии и флота и в тому подобных местах. Полковника могли вызвать в шпионский дом или в зикурат[7] и в ходе беседы за чашкой чая попросить выделить несколько человек для той или иной деликатной операции. Полк использовали в том случае, если тонкие методы британской разведки требовалось подкрепить чем-то более существенным, чем хитрость. Для таких дел в самом полку существовало CRW, counter-revolutionary warfare, крыло контрреволюционной войны. Полк делился на сабельные эскадроны, – но в CRW были люди из всех эскадронов, более того, в боевые группы старались включать людей из разных эскадронов, чтобы получить максимально сбалансированную группу, где недостатки одного перекрывают достоинства другого. Солдаты этого крыла знали как минимум три иностранных языка, прошли проверку на благонадежность по уровню Альфа, как и сотрудники разведки, получали дополнительные выплаты за свои труды и быстрее продвигались по службе, потому что работали, получается, на самые верха. Обратной стороной этого было то, что все они работали анонимно и понимали, что если попадутся – Британия никогда не признает, что они работали на нее. Капитан был к этому готов – но сейчас он впервые задумался, а правомочны ли те, кто отдает им приказы? А что, если нет? А что, если это антиправительственные заговорщики? Мало ли… в свое время католики едва не взорвали Короля[8]!

Его дернуло током, он даже подпрыгнул от неожиданности. Удар был слабым, он шел от часов на руке, часы были не механическими, а с батарейкой, этакая примитивная система оповещения. Не было и речи о том, чтобы пользоваться рациями, а новомодные телефоны, которые называли «мобильными», были размером не меньше, чем рация, и во всех странах, кроме САСШ, вызывали удивление[9].

Идут…

Капитан собрался. У него был ирландский опыт: три – пять секунд жестокой уличной перестрелки и несколько трупов. Там он научился видеть затылком и автоматически оценивать машины на предмет заложенной взрывчатки – где она есть, амортизаторы сильно проседают…

Прошла «Ланчия». Как раз в этот момент он припарковал мотоцикл. Слез с него… все движения были как в немом кино, чуть замедленные. У опытных оперативников восприятие времени именно такое, это позволяет действовать быстрее…

Чуть пружиня – мотоциклетные сапоги были немного неудобными – он ступил на тротуар. Только не смотреть назад… только не смотреть назад. Женщина рядом с ребенком поймет первый же взгляд… и все кончится. Он не успеет первым – ему придется разворачиваться на сто восемьдесят, а ей – только выхватить пистолет и прицелиться…

В голове словно метроном стучал.

Мазок белым на ограде – пошел отсчет. Женщина не обогнала его… сто чертей!

Они не рассчитали кое-что. Женщина идет и держит за руку ребенка школьного возраста – она никак не сможет идти быстрее. Он ошибся всего на несколько секунд со временем…

«Ланчия» была впереди, Дама уже должен был взять ее на прицел. Давай, сукин ты сын… давай…

Хлопнуло – есть! Как удар молотком и вспышка – на крыше машины. Вспышка блеклая, мимолетная, звук похож на удар молотком по бочке…

Капитан начал разворачиваться. В руку скользнул двуствольный дерринджер ружейного четыреста десятого калибра, каждый ствол заряжен патроном с толкателем, только вместо дроби – мягкая свинцовая пуля с выемкой…

Женщина не растерялась – толкнула в сторону ребенка, чуть присела, рука уже вырвала из сумочки пистолет.

Хлоп!

Выстрел капитана был второй, женщина успела первой. Мягкая свинцовая пуля произвела просто чудовищные разрушения. Вместо левого глаза появилась пульсирующая красным рана, затылок разлетелся на куски, брызнула во все стороны бурая жижа…

«Вальтер». У нее был полицейский «Вальтер» с глушителем, длинная трубка глушителя отняла у нее секунду… даже меньше – но этого хватило. Если бы не это – она бы успела нажать на спуск еще как минимум два раза, причем стреляла бы уже прицельно. И капитан был бы мертв или тяжело ранен…

Капитан повернулся к уже поднимающему обрез короткого помпового ружья водителю… и тут сказал свое слово Ноланд, прикрывавший его, уличного стрелка. В своей небольшой, верткой «Альфе» он заранее опустил все стекла и сейчас всадил в водителя «Даймлера» все семь пуль из льежского бесшумного «Нагана». Затылок водителя был не такой простой целью, поэтому он выпустил все, что было в барабане. Как минимум одна пуля попала в цель – водитель рухнул на проезжую часть, под колеса…

Тяжело топая, капитан подхватил оцепеневшего от ужаса ребенка и вместе с ним бросился к остановившейся «Альфе». Ноланд готов был бросить гранату… но нет, все обошлось.

Только сейчас кто-то закричал – надрывно, на одной высокой ноте.

Капитан Прайс сунул ребенка Ноланду, затем ввалился в машину сам. Только сейчас он понял, что ранен.

– Окей?

– Гони – гони – гони!

Ноланд нажал на газ. Крутанулся на кольце… Они все использовали только бесшумное оружие, за исключением Дамы, но выстрелы даже пятидесятым калибром в городской среде маскируются уличным шумом, и сразу определить, откуда стреляли, почти невозможно. Их машина… обычная машина, они специально берегли ее на отход, она даже не угнана, а законно куплена. В паре кварталов в подземном гараже ждет еще одна… в ней подготовлен в багажнике тайник для ребенка, на ней они выберутся из города…

– Вы в порядке, босс? – озабоченно спросил Ноланд.

Бок наливался тупой болью. Капитан сунул руку… тепло. Поднял руку, посмотрел на окровавленные пальцы…

– Все…

Наваливалось странное оцепенение… но он знал, что выдержит, не подохнет в этой гребаной, лживой стране.

– Все… пора с этим завязывать… на хрен. С меня хватит…

Точно то же самое думали еще двое… трое из четверых бойцов патруля контрреволюционного крыла САС. Только понятие «завязать», равно как и путь к этому, представлялось им совсем по-разному…


Падре дожидался их на своем фургончике в нескольких километрах от Рима. В нескольких километрах на юг, по дороге в итальянскую глубинку.

Темно-синяя, сильно похожая на полицейскую «Альфа» подрулила вплотную, фургон перекрывал обзор для любопытных и закрывал обмен с дороги. Бойцы САС подняли заднее сиденье и передали одетому в мирскую одежду священнику усыпленного мальчика. Сделал себе укол и капитан – пуля застряла в теле, но он вколол себе антибиотик, перевязался, внутреннего кровотечения не было – и до Гибралтара он вполне мог дотянуть.

Священник принял мальчика, положил его где-то в глубине фургона. Вернулся – к боковой дверце…

– Господь да благословит вас, дети мои, вы сделали угодное Ему дело… – сказал он.

– Ах ты б… – не выдержал Кьюсак.

Капитан Питер Прайс, переодевшийся в толстовку и выкинувший по дороге окровавленную одежду, здоровой рукой придержал своего подчиненного.

– Остынь, – веско сказал он.

Кьюсак повиновался.

– Послушайте, падре… – сказал капитан, – мне плевать, кто вы есть на самом деле, чем вы занимаетесь и какие у вас дела с моей страной. Но послушайте добрый совет. Если вам доведется в будущем столкнуться с кем-то из нас – в ваших интересах перейти на другую сторону улицы первым. Вы не нравитесь моим людям, и вы не нравитесь мне. А тех, кто нам не нравится, мы обычно убиваем…

С этими словами капитан Питер Прайс резким толчком захлопнул боковую дверь фургона и сел в свою машину. У него было чувство, что ничем хорошим это не закончится…


Оставшись в одиночестве в закрытом фургоне, аббат какое-то время сидел на коробке и размышлял. Размышлял о соотношении добра и зла в делах человеческих, как его учили. Зло ли, если сделано к вящей славе Божией?

Нет, не зло…

– К вящей славе Божьей… – пробормотал аббат затверженную формулировку, оправдывающую любое совершенное им зло.

И потянулся к ящику для инструментов, где в футляре лежал заранее приготовленный небольшой хирургический скальпель…


Предчувствия не обманули капитана 22-го британского полка специального назначения Питера Прайса. Они вернулись в Британию, к службе – но через год с небольшим их собрали вновь. Новая цель находилась в Бейруте – ее следовало тихо похитить и как следует расспросить об операциях русской разведки.

Старший лейтенант русского флота князь Александр Воронцов оказался британцам не по зубам. Ни один из них не вернулся с того задания живым…


03 июля 2014 года
Рим, мост Сантанджело

Конечно же, Крис не уехала ни в какую Англию. Вместо этого она поездом с вокзала в Палермо приехала в Рим. По пути купила себе новый коммуникатор, вышла на свой сервер. Скачала информацию и прослушала ее. И бросилась на холм, полный бурских снайперов, уже заряжающих свои новейшие «Маузеры» и ловящих в прицел маленький, меньше человеческого ногтя, силуэт человека, гарцующего вдалеке на белом генеральском скакуне.

Около офиса рядом с мостом Сантанджело стояли машины – грузили мебель. Крис сказали, что это здание продано, а барон Карло Полетти собирается уезжать из страны.

Она метнулась по его римскому адресу – и застала его там. В узком переулке, где еще стоял едва уловимый запашок гари сгоревшей человеческой плоти, стояли машины, стоял грузовик. Вооруженные люди перекрыли дорогу с обеих сторон. Было дико видеть это в Риме, почти в самом его туристическом центре – как будто бы шла война.

Ее перехватили, прижали к машине и грубо обыскали, сначала руками, затем с помощью прибора, определяющего наличие взрывчатки и оружейной смазки. Все это происходило в самом центре столицы цивилизованного мира, в месте, откуда и пошла современная цивилизация.

– Я хочу поговорить с бароном! Я Кристина Уоррен, журналистка! Отпустите, как вы смеете! Мне нужен барон!

Она так и не поняла, почему эти люди отступились от нее. И лишь обернувшись, увидела барона. Барона Карло Полетти… счастливого?

Нет, это нельзя было назвать счастьем. У счастливых людей не бывает таких усталых улыбок. Улыбок людей, разучившихся верить во что бы то ни было и воспринимающих мир со снисходительной усталостью мудрого человека, как копошение лесных мурашей под ногами…

– Что вам нужно? – спросил барон.

– Я…

Крис вдруг смутилась. В самом деле – а зачем ей правда, если она ее уже знает? Для чего она сюда приехала? Чтобы еще раз рискнуть? Чтобы задать этому человеку несколько глупых и бессмысленных вопросов?

Что может быть глупее?

– Нам… надо поговорить.

Барон поманил ее пальцем – и ряды преторианцев сомкнулись за ее спиной.

– Пойдемте. Времени немного, но оно есть. Я уезжаю…

Они пошли, рука об руку, сопровождаемые многочисленной охраной. Крис спотыкалась на булыжной мостовой, но упорно шла.

– Эта… женщина? – вдруг спросила она.

– Какая женщина?

– Ваша… жена.

– Ну, да…

– Она ведь не просто так здесь, правильно? Это так?

Она все еще не могла забыть баронессу, хотя видела ее всего несколько секунд.

– Да… – сказал барон, – не просто так…

– Откуда… она. Откуда она взялась?

Барон покачал головой.

– Вам лучше не знать. Есть то, о чем опасно не только говорить, – о чем опасно даже думать. Зайдемте сюда…

Они зашли в дом. Грузчики выносили последнюю мебель, в здание следом за ними охрана не пошла.

– Хороший дом, правда? – спросил барон.

– Вы считаете, это стоило того?

– Что именно?

– Ну… жизнь вашего сына…

Крис понимала, сколь жесток этот вопрос. Но не задать его она не могла.

– Джузеппе… Вы от князя Воронцова?

Крис могла бы сказать, что да. Теперь (она цинично усмехнулась) у нее есть кое-какие права, чтобы говорить так. Но врать она не хотела.

– Нет.

– Жаль. Тогда вы меня не поймете.

– О чем вы?

Барон вздохнул.

– Вопрос не в Джузеппе. Идет война. Никто из нас – и я в том числе – не знает всего размаха этой войны. Джузеппе всего лишь одна из жертв… как я… как все мы. Она идет с давних времен, когда свергали пап и травили королей. Она идет и сейчас – невидимая, тайная война. Я не смогу победить в этой войне. Но я смогу нанести удар, который потрясет основы.

– А князь Воронцов? Он тоже участвует в этой войне?

Барон пожал плечами.

– Да… хотя сам не знает этого. К нему тоже подберутся… но не сразу. Вот, посмотрите.

Барон резко отдернул занавесь – они как раз были в бальном зале, – и Крис не смогла сдержать испуганного крика.

– Тише… – поморщился барон.

В нише – по старой моде в бальной зале были ниши, где можно было даже уединиться, укрывшись под тяжким занавесом парчи, – была распята молодая баронесса Микелла. Кто-то с недюжинной силой прибил ее кинжалами к стене, вырезал глаза и перерезал горло…

Все вопросы, которые Крис намеревалась задать, чтобы уличить барона во лжи, чтобы обвинить его в сатанизме, в поклонении древним культам, в участии в человеческих жертвоприношениях, в убийствах, вылетели у нее из головы, когда она смотрела на этот ужас…

– Кто… зачем… это…

– Это сделал я, – сказал барон.

– Но… зачем?

– Она пыталась меня отравить. Но это неважно. Идет война. Вы так этого и не поняли? Отдельные люди – ничто в войне добра и зла. Я бегу из Рима. Бегите и вы… и не оглядывайтесь. Осталось совсем немного… нам всем осталось совсем немного.

Крис посмотрела на черную кровь, скопившуюся у ног баронессы, обутой в модные туфли на платформе. А потом – она повернулась и бросилась бежать. Барон не пытался ее остановить, он просто стоял один в опустевшем навсегда бальном зале и даже не смотрел ей вслед…


В себя Крис пришла только на набережной Тибра. По уложенным здесь столетия назад камням шли люди, через мост текли автомобили, неспешно плыли высвеченные изнутри как аквариумы туристические автобусы – а она просто брела в человеческой толпе, сама не зная, куда. И перед глазами стояла зверски убитая баронесса Микелла Полетти.

Что нужно делать в таком случае? Сообщить в полицию? О человеке вне всяких подозрений? Полицию, которая двадцать с лишним лет не может найти похищенного подростка?

Молиться Господу? Которому? Тому, чьи наместники сидят вон на той стороне старого Тибра, в окровавленном папском дворце?

– Синьорита…

Крис не поняла, что обращаются к ней, пока чья-то рука не легла на ее плечо. Она подняла глаза – и увидела карабинера в темно-синей форме. Ее лицо двоилось в стеклах его солнцезащитных очков.

– Синьорита, вам плохо? На Солнце сегодня большая активность, нельзя ходить без шляпки.

И тут она почувствовала, что ей и в самом деле плохо…


05 июля 2014 года
Швейцарские Альпы
Кантон Вале, южнее деревни Церматт
Владения барона Карло Полетти

Теперь, когда информация, полученная от старого барона ди Адрано, была быстро и успешно реализована и освобожденный предположительно сын барона Полетти находился в лазарете русского ударного авианосца «Николай Первый», настало время поговорить с бароном Полетти по душам. И расставить все точки над i.

Швейцарский особняк итальянского банкира, наследного барона Карло Полетти располагался на самой границе Италии и Швейцарской Конфедерации, в кантоне Вале – кантоне, в котором итальянская речь превалировала над всеми остальными. Швейцария прошла долгий путь от страны – поставщика наемников до мировой банковской копилки не в последнюю очередь благодаря гибкой политике. Политическая система этой страны была уникальна – называлась она Конфедерация, но во внешней политике, в вопросах обороны и безопасности правам центра могло позавидовать любое централизованное государство. Швейцарцы уперты и жестоки – мало кто знает, что во времена Кальвина, сошедшего с ума проповедника-реформиста, в этих горах от скорых и неправедных церковных судов погибло больше людей, чем в Испанском королевстве во времена инквизиции. Швейцарцы хитры и скрытны – гражданство предоставляется не Конфедерацией, а конкретным кантоном, вопросы гражданства решает кантональный совет, состоящий из наиболее уважаемых людей кантона, – то есть обычно это адвокаты и банкиры, те, у кого много денег, причем – денег чужих. И вопрос о гражданстве решается в зависимости от того, сколько денег ты положишь в местный банк и какого адвоката ты наймешь… как-то так. Кантон Вале примыкал к итальянской границе, и здесь давали приют богачам, бегущим от творящегося на родине безумия или просто не желающим платить крайне высокие итальянские налоги. В числе таких вот «беженцев» был и барон Карло Полетти, учившийся своему искусству у швейцарских гномов и купивший здесь виллу.

Следовало бы посетить мемориал, посвященный подвигу солдат фельдмаршала Суворова, пересекших Альпы, когда это считалось практически невозможным, – но, к своему стыду, я не сделал этого. В Лугано, куда я прибыл, я нанял машину, типичный для здешних мест небольшой седан «Хорьх» с полным приводом и трехсотсильным мотором, и направился в сторону деревни Церматт, ставшей за последние годы небольшим городком, но по-прежнему числящейся деревней. Дорога проходила как раз в тех местах, где шел Суворов, горные кручи сменялись впечатляющими обрывами и пропастями, дорога была узкой и смертельно опасной даже сейчас, летом, когда на ней нет льда. Ни разу не ездивший по такой дороге, я сделал наиболее разумное в такой ситуации – встроился в дорожный поток. То и всем советую: если не знаете дорогу, ее коварные места, ловушки – просто встройтесь в поток и поезжайте как все. Так намного больше шансов приехать живым, чем если гнать на все деньги…

Природа здесь была красивая и грозная. Кое-где на скалах зеленели проплешины альпийских лугов, но коровы здесь не паслись – никакая корова не взберется на столь опасные кручи. Встречались живущие за счет горного туризма и приезжих из Италии деревушки. Швейцарцы бережливы, даже скаредны – многим домам больше сотни лет, они построены из дерева, обиты потемневшим от времени тесом – так выстроены даже двух-трехэтажные гостиницы, за ночь пребывания в которых с вас запросто смогут содрать сотню рейхсмарок[10] и назвать отсутствие элементарных удобств экзотикой. Машины тоже в основном были старые, неприметные, но я знал, что это самые мощные машины в модельном ряду – распространенные в Священной Римской империи слабые, но экономичные двигатели для местных гор не подходят. Машины туристов выделяются яркостью, как и сами туристы – швейцарцы не любят ни шума, ни эпатажа. В деревянных избах, похожих на дома крестьян близ Архангельска, продаются часы «Ролекс» по сотне тысяч рейхсмарок за штуку и одежда от «Гуччи». В одном месте, на затяжном спуске, я увидел торчащие из скалы современные орудийные стволы горной крепости, в другом – срывающийся с горной площадки самолет. Швейцарцы единственные в Европе закупили североамериканские ударные самолеты «Хорнет», причем в варианте для авианосцев – просто большая часть их аэродромов построена по типу сухопутных авианосцев и базируется в горных пещерах. Как-то раз офицеры Генерального штаба, исключительно для отработки оперативного искусства, составляя план захвата Швейцарской Конфедерации, рассчитывали потребное количество сил и средств. Оказалось – для захвата этой маленькой горной страны только в первом эшелоне наступления потребно иметь не менее четырехсот тысяч обученных солдат, причем идти вперед они смогут только после длительной и опасной бомбардировочной кампании, силами не менее чем трех эскадр стратегической авиации…

Проехав Церматт, запомнившийся подъемниками, электромобилями, сбором в одну тысячу рейхсмарок на сбережение природы с тех, кто электромобилем не обзавелся, и теми же шикарными витринами в деревянных домах, я направился на юг, в сторону границы, высматривая указатель, где съехать с дороги. Мелькнула мысль, что, раз уж попал в Швейцарию, неплохо было бы обновить часы – но я от этой мысли отмахнулся. Не до часов сейчас…

Съезд я, конечно же, пропустил – пришлось возвращаться. Дорога была в идеальном состоянии – представляю, сколько сил и, главное, денег стоит поддержание дороги в таком состоянии здесь, в Швейцарских Альпах. Дорогу мне перегородил шлагбаум, необслуживаемый, и около него была система наблюдения армейского образца. Я не получал никаких инструкций, поэтому просто вышел из машины и посмотрел в объектив. Шлагбаум тотчас начал открываться…

За шлагбаумом был рай… такое можно увидеть лишь в нескольких районах Кавказа. Дорога петляла по небольшой долине, засаженной деревьями, прежде всего реликтовой сосной и еще каким-то, очень красивым и, очевидно, выдерживающим местный климат. Везде были разбросаны валуны; казалось, что здесь немного теплее, чем в общем в кантоне, снега здесь не было совсем, равно как и ветра – в Альпах дует сильный, резкий, с неожиданными порывами ветер. Мне вдруг пришло в голову, что здесь есть какая-то дорогостоящая система, позволяющая поддерживать микроклимат в этом искусственно отрезанном горами уголке Альп. Что-то вроде прудов с подогревом или… я не знаю. И тут я понял, что ни я, ни кто-либо другой не представляет – сколько же на самом деле денег у барона Карло Полетти.

Проехав по долине не меньше двух километров, я наткнулся на ворота, искусно встроенные в ложбине между скальными стенами. Ворота, как оказалось, были устроены по всем правилам военного искусства. Два пулемета смотрели на дорогу, двери открывали, ты проезжал – но лишь для того, чтобы оказаться в крытом досмотровом боксе, по обеим стенам которого – автоматные бойницы. Первые и вторые ворота, очевидно, никогда не были открыты одновременно, в боксе могли одновременно находиться две обычные европейские машины или один североамериканского типа лимузин. Для того чтобы силой прорваться через эти ворота, по моим прикидкам нужны были «Шмели», 82-миллиметровый миномет или бронетранспортер.

Когда моя машина остановилась в досмотровом боксе, сверху и снизу вспыхнули лампы. Излишне яркие…

Навстречу мне вышли двое, здесь было что-то вроде дежурки с бронестеклом. У двоих – автоматы.

– Мы должны обыскать вас, герр Воронцов, – сказал один из них по-немецки.

Я молча поднял руки, меня сначала охлопали руками, потом провели сканером. В это время я заметил движение сканера под прозрачным полом – проверяли днище машины на заложенные взрывные устройства. Серьезно.

– Будьте любезны показать багажник и салон машины.

Я показал и то, и другое…

– У вас здесь всегда так обыскивают? – спросил я.

Я не думал, что мне ответят, – но мне ответили:

– Нет, герр Воронцов. Господин барон распорядился усилить меры безопасности.

Лично я его понимал.

– Все в порядке?

– В полном, герр Воронцов.

– Куда ехать?

– Там только одна дорога, герр Воронцов. Машину поставите на любое свободное место на стоянке, они там есть.

Легендарная швейцарская вежливость – швейцарцы всегда вели себя вежливо с людьми. Пока не наступала пора вести себя по-другому.

Здесь дорога делала несколько резких поворотов, как бы взбираясь вверх. Дом банкира стоял на высоком утесе, рядом с обрывом.

Дом этот на первый взгляд был небольшим, но я тут же понял, что все это очень обманчиво. Это только то, что видно невооруженным взглядом, – на самом деле есть подземные этажи. Как я догадался? Да по системе вентиляции. Слишком мощная, такие применяют в метрополитене. Здесь тоже были вооруженные люди, на поводке была собака – но не доберман, а немецкая овчарка. Меня не обыскивали – просто предложили следовать.

Внутри дом был обставлен в стиле популярного в Европе минимализма – то есть мебель точно в тон стен и ее самый-самый минимум. Огромные экраны встроены в стену, столы с прозрачными столешницами, вместо стульев – пуфы. Я так предполагаю, кровати – все равно что огромные возвышения посреди комнаты. Тут, конечно… на вкус и цвет товарищей нет, но я бы такой дом не купил. Русские так жить не могут, это совершенно чуждый нам стиль.

Барон встретил меня в зале, назначение которого я так и не смог определить. Для обеденного – здесь не было столов, для бального – не то освещение и нет паркета. Всего лишь несколько предметов мебели посреди огромного пустого пространства… такое ощущение, что дизайнер хотел этим показать, что у владельца столько денег, что он может позволить себе так разбрасываться «обитаемым пространством». Не знаю, нужно ли это барону, по мне – это показывало, что у него в душе пустота, как в этой комнате.

Барон был не в лучшей форме. Лицо серое, пальцы постоянно в движении… барон Полетти нервничал.

По правилам психологической войны следовало бы довести барона «до кондиции» – так проще манипулировать. Но я, в конце концов, тоже отец и в работе придерживаюсь стиля Дейла Карнеги – заводи себе друзей, где только можно. Поэтому я просто достал из кармана флешку.

– Где подключить?

– Выйдите все, – хрипловатым тоном сказал барон.

Сопровождающие вышли. Я воткнул флешку в разъем, она запустилась автоматически, и на большом плазменном экране в стене появилось изображение. Я отвернулся… я ее уже смотрел и не желал смотреть это еще раз…

Барон, надо отдать ему должное, просмотрел запись до конца, и молча. Не знаю, смог бы я так же… не факт, не факт. Но барон был необычным человеком… обычный не станет одним из самых богатых людей мира, тем более в такой неподходящей стране, как Италия.

– Где это снято? – спросил барон.

– Ударный авианосец «Николай Первый». Там неплохой госпиталь и военные врачи. Они оказывают помощь вашему сыну.

– Он… пострадал?

– Не при захвате. Его держали в одном из горных монастырей на юге люди, не слишком похожие на монахов. При штурме они оказали сопротивление и были уничтожены.

– Нет, это монахи… – сказал барон, – вот это-то и есть люди, верящие свято. Понимаете – свято…

После чего барон разразился проклятьем столь страшным, что я не могу привести его здесь. Я промолчал.

– Что с ним сделали?

Это было сложно говорить. Но иного выхода не было.

– Я не видел его лично, не участвовал в захвате. Врачи с авианосца установили, что его… ослепили. Причем давно. Кроме того, у него удалили хирургическим путем два пальца полностью и один частично. Все повреждения очень старые, им несколько лет. Мы не знаем, кто это сделал и зачем. В остальном ваш сын в порядке.

– Они… разыграли комедию… – сказал барон и замолчал.

– Для вас? – осведомился я.

– Ну что вы… Я не более чем привратник… который может открыть ворота. Они разыграли эту комедию перед теми, кто живет за этими воротами…

Барон помолчал, видимо, пережидая боль. Потом продолжил:

– Через месяц после похищения, в ущелье… в Калабрии нашли упавшую в пропасть машину. Обгоревшую машину. В ней было три трупа в салоне и в багажнике – еще один. Машина была… изрешечена автоматным огнем. Мальчика… который погиб в багажнике, опознали как моего… сына. А потом… генерал принес пленку с записью его голоса. И приказ.

– Какой генерал? – резко спросил я.

– Николетти. Генерал карабинеров. Он занимался этим делом… и многими другими в Риме.

Есть! Человек из списка!

– Кто его убил? – спросил я.

– Кто… Его убил я, сударь. У… этих людей свои законы… в системе жизнь стоит очень недорого, что своя, что чужая. Иногда… они сдают своих. Николетти много знал… и стал… зарываться. Стал скандально знаменит… скажем так. Тогда ко мне пришел человек и сказал, что я могу делать с Николетти все, что я сочту нужным.

– И вы положили его в машину и подожгли…

– Я всего лишь отомстил, – сказал барон, – вам этого не понять.

– Да… наверное, не понять.

– Я так понимаю… что теперь я работаю на вас? – спросил барон после долгого молчания.

– В некотором роде.

– Что это значит?

– Это значит, господин барон, что я никак не могу быть шантажистом. Это в корне противоречит чести русского офицера и дворянина. Однако мне и в самом деле от вас кое-что нужно. Мне нужно, чтобы вы ответили на кое-какие мои вопросы, прямо сейчас. Это нужно вам в не меньшей степени, чем мне. Мне нужно, чтобы вы сообщили мне, каким путем и куда ушли деньги, принадлежавшие польской казне и персидскому шахиншаху. Эти деньги принадлежат польскому и персидскому народам, а не вам, я всего лишь хочу вернуть украденное. Кроме того, я хочу, чтобы вы помогли мне убить генерала Абубакара Тимура и обезвредить его террористическую сеть. Каждый из этих людей заслужил смерть за то, что сделал, и когда их не станет – мир станет намного спокойнее. Вот что я хочу, барон.

– А что потом?

– Потом мы привезем вашего сына в место, которое вы нам укажете. Выплатим награду за содействие… понимаю, для вас эта сумма будет смешной, но все же. Кроме того, если вы опасаетесь мести, мы можем укрыть вас, вашего сына и людей, на которых вы укажете, на территории Российской империи. Наша страна велика, и в ней есть много мест, где можно укрыться, – там, куда только птицы летают. Кроме того, у нас хорошо налажена контрразведка, любые агрессивные действия против вас и вашей семьи будут расценены как измена или как террористический акт. И за то, и за другое у нас предусмотрена смертная казнь. Не думаю, что кто-то рискнет, барон.

– Никому из нас не убежать от своей судьбы… – вдруг сказал по-русски барон.

– Вы знаете русский?

– Не совсем. Но я читал ваших великих писателей в подлиннике.

– Я предпочитаю североамериканский взгляд на мир, – сказал я. – Нет судьбы кроме той, которую мы творим.

– Как вам будет угодно. Как вам будет угодно…

И снова – молчание. Кто-то хотел войти… но тут же закрыл дверь.

– Спрашивайте… – сказал барон, – я не знаю всего, но… расскажу вам все, что знаю. Честно… и без утайки.

Честно и без утайки…

– Хорошо. Вопрос первый… Где, когда и кем вы были завербованы в качестве агента германской внешней разведки?

– Уже знаете…

– Мы знаем больше, чем вам может показаться.

На самом деле я не знал. Догадывался. Просто закинул удочку… и сразу поклев.


Схватка
(продолжение)

Главный вопрос, который волновал всех после выборов нового Папы, – деньги. Деньги Ватикана, другие деньги, деньги очень многих, которые находились под контролем барона Карло Полетти. Человека, который со своим Банка ди Рома осуществлял функции распорядителя и легального прикрытия ватиканского спрута.

Денег этих было более чем достаточно. Получить свое удалось только одной силе – сицилийской мафии, с которой барон демонстративно предпочел не ссориться. Вернул все до лиры, до сентарио.

Генерал Абубакар Тимур имел интерес в деньгах, которые в свое время ушли через Ватикан и Рим на швейцарские, люксембургские и австро-венгерские счета через старшую баронессу Полетти. Денег этих было столько, что на них можно было развязать мировую войну, не то что вести террор. Кроме местонахождения этих денег требовалось взять под контроль их владелицу, сосланную в Среднюю Азию Люнетту, молодую баронессу Полетти и бывшую морганатическую супругу русского Императора, – но это было не так-то просто, и генерал предпочитал решать проблемы по мере их поступления.

Польская группа в Ватикане, прямо связанная с краковскими пограничными бандами, с австро-венгерской разведкой и генералитетом, – была заинтересована в том, чтобы получить деньги польской казны, которые были спасены от наступающей русской армии. Деньги эти ушли по ватиканскому каналу, потому что никакого другого канала в распоряжении последнего польского царя не было. На эти деньги можно было создать целый Польский Заграничный Легион и поднять новый рокош.

Мануэль Альварадо «подвесил» в Банке Ватикана сумму, эквивалентную двадцати миллиардам североамериканских долларов – в Мексике для того, чтобы нанять киллера, достаточно было одной миллионной части этой суммы. Нельзя сказать, что у него не было денег – но если бы кто узнал, что Альварадо кто-то обокрал на двадцать арбузов и остался при этом жив, – самому Альварадо и всему его делу был бы конец. Если безнаказанно может воровать один – значит, могут воровать все. Этих двадцати миллиардов как раз и не хватало Альварадо сейчас, когда возможность отложения южных штатов от федерации была как никогда велика.

Что-то от кого-то знал про эти деньги диктатор Кантарелла и его сын. Немного – но достаточно, чтобы начинать действовать.

И самое главное – деньги нужны были кардиналу Алессандро Антонио да Скалье. Главе итальянской группы кардиналов. Человеку, который совершил всего одну ошибку в жизни – но такую, какую совершает один человек в поколении. Такие ошибки совершают тираны, диктаторы, вожди, императоры. И цена их – потеря всего.

Когда кардиналу да Скалье, человеку, ответственному за государственные финансы в Ватикане и за легальное и нелегальное крыло ватиканской банковской системы, сообщили, что папа Иоанн Павел II скончался в замке в Гандольфо, – он понял, что дело дрянь. Новый папа скорее всего будет не таким, как Иоанн Павел II, и что будет с деньгами – непонятно. К тому же – непонятно, кто будет кардиналом-камерленго и суперинтендантом государственных доходов. Точнее – как раз таки понятно, на такое место всегда ставят своего, проверенного человека. А кардинал да Скалья очень не хотел покидать пост, дающий огромные дополнительные доходы. В этих условиях кардинал поступил так, как обычно поступает не совсем добросовестный сотрудник при смене руководства. Он решил уничтожить все записи, скрыть все деньги и сделать, таким образом, передачу своего поста другому человеку невозможной.

Отдав приказ, чтобы папу тихо перевезли в Ватикан и не сообщали о его смерти как минимум сутки, отец да Скалья приступил к делу.

Как и у всякого не совсем порядочного финансиста, у отца да Скальи был «свой человек», позволяющий осуществлять незаконные трансграничные банковские операции. Это был барон Полетти, глава Банка ди Рома. Отец да Скалья поднял барона на ноги в субботу – и они за один день облегчили Банк Ватикана и подчиненные им банки на сумму, эквивалентную пятистам миллиардам лир. То есть банки-то были, были вкладчики, был персонал, были клиенты – а вот активов уже не было. И если еще двадцать лет назад для подобного злочинья требовался как минимум месяц – то сейчас, с развитием систем электронных транзакций, двое негодяев и мошенников сделали все за один день. Цель у отца да Скальи была простой – взять в заложники все заинтересованные группы и потребовать, чтобы все группировки на конклаве кардиналов, контролируемые самыми разными силами, избрали его папой.

Обычно отец да Скалья принимал кое-какие меры предосторожности, чтобы деньги не вышли из-под контроля. Но сейчас времени на это просто не было.

И каково же было изумление кардинала да Скальи, когда его подельник по этому делу, барон Карло Полетти, перестал отвечать на телефонные звонки и удалился в свою швейцарскую горную резиденцию.

Новый германский папа после первых же дней аудита вызвал кардинала да Скалью и спросил его, куда делись все деньги. Кардинал да Скалья не ответил, но это не потому что он их украл… нет, кстати – он на самом деле их украл, но вот где именно находятся деньги, кардинал не знал и вернуть их не мог, даже если бы очень этого захотел.

Папа бросил кардинала да Скалью в тюрьму и сказал, что тот будет сидеть, пока не вспомнит, где деньги. В ситуации, в которой оказался кардинал да Скалья, это было вечностью. Пожизненным заключением.

Вскоре папа был убит террористами.

Новый папа, граф Пьетро Антонио ди Марентини, неофициальный глава ватиканской разведки, имеющий большие связи с разведками других стран, в частности с британской, первым делом освободил да Скалью и поговорил с ним начистоту. Да Скалье терять было уже нечего – и он признал, что деньги вместе с бароном Карло Полетти вышли из-под контроля.

Папа приказал не выносить сор из избы, то есть подделывать всю отчетность, пока деньги не будут найдены. Только второго дела банка Амброзиано и не хватало – а это будет почище банка Амброзиано.

Кардинал да Скалья с радостью согласился.

Все стороны в этой игре понимали, что они попали в цейтнот. Ни одна из тех сторон, которая потеряла деньги, не могла убить барона Полетти, что технически было возможно, – тогда никто не узнает, где же все-таки деньги и как получить их назад. Граф ди Марентини, новый Папа – наверное, он потому и стал Папой, получил голоса итальянской части коллегии выборщиков – сделал сильнейший ход, умыкнув сына барона Полетти, Джузеппе Полетти, к похищению которого приложила в свое время руки католическая церковь и лично граф ди Марентини. Он умыкнул его из разорванной на куски гражданской войной Персии и получил сильнейший козырь в свои руки, козырный туз. Страшно было подумать, что было бы, например, если бы Джузеппе Полетти попал в руки русских и те, не разобравшись, просто отпустили бы его. А еще страшнее было бы – если бы русские разобрались во всем.

Но были еще и джокеры.

Самым простым ходом было – обменять Джузеппе Полетти на деньги, и всего делов. Но при более тщательном рассмотрении этот ход обернулся бы катастрофой. Тот, кто держал в руках Джузеппе Полетти, имел возможность получить не только свои деньги, но и чужие. Таким образом, нечистоплотные в финансовых вопросах кардиналы наживали врагов в виде мексиканского наркобарона, под началом которого десятки тысяч боевиков и польских террористов. Ведь если барону Полетти вернуть сына – он в ответ вовсе не будет обязан вернуть ВСЕ деньги, верно? Только те, которые принадлежат оказавшим ему услугу людям.

Это при том, что барон имел возможность нанять лучших в мире боевиков для того, чтобы вырвать из рук похитителей своего сына на этапе передачи.

Зная барона Полетти и его итальянскую, скорее даже южноитальянскую натуру, не приходилось сомневаться, что, получив в руки сына и вернув деньги, он моментально начнет мстить. Как? Да очень просто. Достаточно будет отдать документы журналистам – и все деньги конфискуют, а их всех отправят в тюрьму. Наркоторговля, похищения, убийства, терроризм, ядерная контрабанда. Достаточно?

Так что ситуация завязалась в гордиев узел и никто из игроков не мог сделать ни одного хода без того, чтобы не заставить объединиться против себя всех остальных игроков за столом. Нужен был кто-то третий. Кто-то, кто обладает достаточной силой, но при этом не терял денег в Банке Ватикана.

Единственным, кто мог напрямую контактировать с бароном Полетти, был кардинал да Скалья. Барон выставил требования – сын в обмен на доступ к деньгам, но это требование было невыполнимым по обстоятельствам, указанным выше. После Персии сам барон не знал, у кого именно находится его сын, – и это было единственное уязвимое его место. Не зная, на кого именно давить, – он давил на всех сразу.

Тем временем начались необъяснимые убийства влиятельных кардиналов и папабилей, претендентов на папский трон. Кардинал Кейт Каллари погиб в Белфасте при штурме небольшого особняка силами спецотряда полиции. Вместе с ним нашли его любовника, молодого, но уже прославившегося своей жестокостью боевика ИРА. Кардинал Франуса Бушерон, еще один папанобиль[11] – погиб в грязной машине в Париже во время гомосексуального полового акта. Кардинал O’Рейли, архиепископ Бостона, погиб при допросе в здании бостонского полевого офиса ФБР, будучи разорванным на части пулями винтовки, пробивающей бетонные стены. Кто-то убирал фигуры с доски щелчком пальца, как балующийся ребенок, – и никто ничего не мог сделать. Совсем – ничего.

Оставалось только молиться…


03 июля 2014 года
Рим

Небольшой автомобиль производства Баварских моторных заводов серии 330XI въехал в Рим с запада, со стороны побережья. За рулем его был молодой, ничем не примечательный человек, с длинными волосами до плеч, бородкой и усами, больше он напоминал Иисуса Христа наших дней, решившего проведать Пастырей Божьих в их ватиканской цитадели. Молодой человек был бледен и едва уловимо морщился. Иногда.

Егермейстер Его Королевского Величества, Короля Англии, Алан Сноудон, двенадцатый граф Сноудон вернулся в Рим.

Поручение у него на сей раз было простое. Оставить машину на Виа делла Консилиационе. Смешавшись с толпой, проникнуть на Площадь Святого Петра. Держаться справа, ближе к западным колоннам. И там он должен был получить от неизвестного пакет с информацией в виде флеш-карты. После чего надлежало возвращаться.

Он не знал, от кого он должен был получить пакет. Но неизвестный информатор должен был знать его в лицо и сам подойти к нему…

Вот и все.

В город на сей раз он пробрался безо всяких проблем, его не остановили посты карабинеров на въезде в город. На лобовом стекле его машины красовалась дорогущая виньетка, говорящая о том, что въезд в центр города оплачен на целый месяц…

Виа делла Консилиационе…

Граф с большим удовольствием никогда бы здесь больше не появлялся. Но приказ есть приказ…

Найдя свободное место в самом начале площади, граф Сноудон втиснул туда машину и выключил двигатель. Посидел, закрыв глаза и изгоняя из сознания не боль, а саму память о боли. Строки плыли перед глазами.

Мы пилигримы, господин. Под вековечным небом
Единственный мы держим путь средь всех путей земных —
За гребень голубой горы, покрытой белым снегом,
Через моря в пустыне волн – то ласковых, то злых.
В пещере неприступной там на неподкупном троне,
Всевидящ и безмерно мудр, живет пророк святой.
Все тайны жизни он лишь тем доверчиво откроет,
Кто устремился в Самарканд дорогой Золотой.
Приятен караванный путь, когда пески остынут.
Огромны тени. Даль зовет. Колодцы – за спиной.
И колокольчики звенят сквозь тишину пустыни
Вдоль той, ведущей в Самарканд, дороги Золотой.
Мы странствуем по всей земле не только для торговли.
Нас в путь огонь сердец влечет под солнцем и звездой.
К познанью Вечности вершим мы странствие благое
В священный город Самарканд дорогой Золотой[12].

Эти строки были отчеканены на простом монументе, стоящем в Герефорде, сонном английском городке на границе Англии и Уэльса. Этот монумент посвящен бойцам Двадцать второго Специального авиадесантного полка, отдавшим свои жизни за Родину, павшим в бою с врагом. Пару дней назад на нем появились четыре новых имени…

Граф дал себе зарок когда-нибудь посетить этот проклятый золотой город Самарканд, ныне находящийся под властью русских.

Он закрыл за собой машину, утвердившись на ногах. Огляделся – все следы перестрелки убрали, словно ее и не было… шито-крыто, концы – в воду.

Граф пошел к вратам площади Святого Петра, стараясь шагать тверже…


Людей на площади было относительно немного, это заставляло нервничать. Он заметил снайпера на крыше – а это тут еще к чему. У графа не было с собой оружия, зато было неприятное ощущение – как будто его втолкнули в клетку со львом.

Контакт произошел неожиданно для него самого, он даже не заметил, как этот человек подошел к нему. Лишь в самый последний момент он почувствовал неладное… и тут же чуть повернулся, чтобы схватить лезущего к нему в карман за бумажником вора. Но ранение сделало свое дело… внезапная боль словно током ударила, пальцы схватили пустоту. Все, что он успел увидеть краем глаза, – это силуэт удаляющегося от него человека.

Он знал этого человека. Капитан Джекоб Риц-Дэвис, выходец из специальных сил, но не из САС – специальная лодочная секция в Пуле. Что он тут делает, мать его?

Граф был профессионалом и знал, что нельзя после контакта разворачиваться на сто восемьдесят градусов и уходить. Поэтому он начал смещаться вперед и влево, как будто стараясь подойти ближе к Собору Святого Петра, стараясь рассмотреть его. Положение снайпера он помнил постоянно, и ему казалось, что перо запуталось в его волосах как раз с той стороны, где был этот чертов снайпер.

Все время, пока он шел обратно, он ждал, что его схватят или что хлопнет придушенный глушителем выстрел – и он падет бездыханный на площади самой маленькой абсолютной монархии в мире. Но ничего не произошло – он вышел через ворота вместе с немногочисленными верующими, прошел до машины, сел в нее – и только сейчас понял, что рубашка его взмокла от пота.

Он начал разворачивать машину – и едва не врезался в небольшой фургончик со знаками Ватикана. Высунулся, погрозил кулаком – водитель в ответ показал ему вытянутый средний палец. Вполне достойный ответ для раба Божьего.

Сукин сын…

Граф Сноудон вынужден был сдать назад и застрял. Еще его прадед, наверное, в таком случае открыл бы стрельбу поверх голов и пробился бы силой…

Следом шел туристический автобус, и выехать снова не удалось. Потом прошли одна за другой четыре машины, что-то похожее на кортеж. Граф стукнул кулаком по баранке от досады – и нажал на газ.

Следовавшая за кортежем машина не успела вовремя остановиться и легонько стукнула «БМВ» в переднюю дверь. Хрустнул бампер. Водитель выскочил из машины, потрясая кулаками и осыпая водителя «БМВ» бранью.

Да пошел ты…

Ущерб был невелик – граф развернул-таки машину, нажал на газ, и «БМВ» плавно покатился по Виа делла Консилиационе. Поврежденная машина осталась позади.

И тут он увидел этот самый фургончик, из-за которого он не смог выехать. Он стоял носом к собору Святого Петра у самой площади Иоанна Двадцать Третьего. Графа это заинтересовало.

Он медленно – повсюду туристы – прокатился мимо. Начал поворачивать – впереди был мост Сантанджело, но он собирался повернуть на набережную.

Рядом с фургоном, на самой Пьяцца Пиа стояла машина карабинеров. То, что граф мельком увидел в открытой двери машины карабинеров, ему очень и очень не понравилось…

Граф долго не раздумывал. Рука нырнула под сиденье – и вернулась с пистолетом «Глок-17», на который был уже навинчен глушитель. Нога прижала педаль тормоза – и «БМВ» встал как вкопанный…

Лейтенант Двадцать второго полка Специальной авиадесантной службы Алан Сноудон повернулся, положил удлиненный глушителем ствол пистолета на согнутую в локте левую руку и с правой открыл огонь. Каждый выстрел толчком отдавался в правой руке, вызывая растекающуюся по руке и по всему боку боль. Скорее всего – рана все же откроется, но граф даже и в таком состоянии отстрелялся точно, нестандартные пули с вольфрамовыми сердечниками наглухо положили обоих карабинеров, пробили дверцу и кузов ватиканского фургона. Нападение было неожиданным, быстрым и окончательным…

Какая-то женщина заорала во весь голос, увидев черную как нефть кровь, растекающуюся по старой брусчатке Пьяцца Пиа…

Сменив магазин в своем пистолете, граф добежал до полицейской машины. Одного взгляда на заднее сиденье хватило, чтобы понять – есть. То, что нужно… Фортуна все же на его стороне. Впереди, на асфальте, оплывал кровью один из карабинеров, за рулем безжизненно сидел второй. Под аккомпанемент истошных криков двенадцатый граф Сноудон захлопнул заднюю дверь карабинерской «Альфы», выпихнул на мостовую труп с водительского места, до предела вывернул руль и нажал на газ. Обод руля был липким от крови, в салоне тоже пахло кровью, бормотала рация, на переднем пассажирском лежал автомат. Не зная, как включить сирену, граф нажал на клаксон и направил машину к мосту Сантанджело, где был виден тяжелый, черный дым и выли пожарные машины. Карабинерскую машину должны были пропустить… В «БМВ» не осталось ничего, что могло его компрометировать или как-то вывести на него… Два часа гонки по улицам – и он вырвется из Рима… а если нет, то ляжет на дно и подаст сигнал о помощи. В глазах немного мутится, да руку нехорошо дергает… но это плевать. В конце концов, у него в кармане есть две ампулы препарата, который заставит драться даже мертвого.

Граф Сноудон бросил короткий взгляд назад. Он не знал, что с этой женщиной, почему она без сознания, – но при первой же остановке он намерен был это выяснить.

Лейтенант граф Алан Сноудон все же выполнил свою боевую задачу. Выполнил до конца…

В окнах мелькнули стоящие в проулке пожарные машины. Они тушили какое-то здание…


06 июля 2014 года
Женева, Швейцария
l’Arena de Geneve
Bal de la Croix Rouge

Конечно же, Ксения не вняла моему предупреждению и не вручила свою безопасность оберсту Гансу Зиммеру. Было бы странно, если бы она поступила иначе: в этом вся Ксения. Я даже знаю, что она думает про это: я не хочу, чтобы мой сын (заметьте – мой (!) сын) играл в ваши кровавые игры. Увы, сударыня, это не мы играем в эти кровавые игры, это жизнь в них играет. И нам остается только пытаться выжить.

Я сидел в «Мерседесе», который был взят напрокат по поддельным документам, и смотрел на причудливое, открытое то ли в третьем, то ли в пятом году здание «Арена дю Женев», небольшой (по русским меркам) концертный зал всего на девять тысяч мест. Здесь обычно выступают концертирующие звезды, билет на которых стоит не меньше тысячи германских марок, проходят концерты «продвинутой» камерной музыки – это изуродованная классика, проходят дискотеки. Но сегодня припарковаться можно было лишь со специальным пропуском, все окрестности были забиты дорогими авто. Дамы в вечерних платьях, яркие, как тропические бабочки, солидные джентльмены во вручную пошитых костюмах – все они шли по улице, мимо нас, спеша на благотворительный бал Женевского Красного Креста. Это – своего рода развлечение европейской аристократии, балы дают каждый месяц. Дальше – Вена, потом Берлин и, наконец, город-государство Монако.

Оберст Ганс Зиммер запалил свою очередную кубинскую сигару, отчего в машине стало нечем дышать. Я поморщился.

– Сударь, нельзя ли повременить?

Оберст хрипло, каркающе рассмеялся:

– Нельзя, ваше сиятельство. Миль пардон, если сигары старого вояки оскорбляют ваше тонкое обоняние…

– Скорее они оскорбляют ваши легкие, сударь, вынужденные поглощать эту гадость.

Оберст похлопал меня по плечу.

– Мои легкие, сударь, как раз и питаются тем, что вы высокомерно называете «гадостью». За всю свою жизнь они повидали такого, что сигарный дым для них – все равно, что для вас, аристократов, – розовая амброзия.

Оберст Ганс Зиммер казался совсем другим – бродягой из порта, солдатом Германского африканского корпуса, грубым, наглым и нахальным. Это была не более чем маска, способ существования, обжитый и привычный образ – на самом деле оберст был умным и прозорливым человеком, жестким дельцом, которому палец в рот не клади. При этом он еще был лучшим специалистом по безопасности в Швейцарии и одним из лучших в мире, упертым и жестким, готовым проломить стену головой, если это потребуется. Вершиной его карьеры было подразделение, известное как «Nebel», «Der Nebel». На швейцарском диалекте немецкого это означает «Туман», – это спецподразделение, созданное в вооруженных силах Швейцарской конфедерации людьми, прошедшими через отряды Опладена и «Бранденбург-800». Эти люди вмешиваются в ситуацию там, где не может вмешаться Священная Римская империя или где затронуты интересы Конфедерации, в основном финансовые. Взаимоотношения Швейцарской конфедерации и Священной Римской империи сложны до безумия, и никто не может точно сказать, где отдают приказы, и где – их исполняют. Но, видимо, оберст Зиммер, швейцарский немец или германский швейцарец, оказал немало услуг исторической Родине – иначе ему не позволили бы заниматься охранной деятельностью в Африке на тех же правах, что и германцам. Мне, например, не позволили, хотя, проживая в Североамериканских соединенных штатах, я наводил справки.

И оберсту Зиммеру можно было доверять на девяносто девять процентов – если ему поручили безопасность кого-либо, он ее обеспечит. На сто процентов нельзя было доверять никому.

– Время, – напомнил водитель, суховатый, бесцветный, средних лет. Типичный швейцарец, бесстрастный наемник. Но профессионал.

Я достал из бардачка пистолет, вложил его в специально нашитую на пиджак кобуру с клапаном – ради этого пришлось испохабить творение лучших лондонских портных. Стиль Уайта Эрпа, он тоже носил «Миротворца» со стволом 7,5 дюйма во внутреннем кармане пиджака, специально перешитом под пистолет. У меня же задачи другие – соответственно и пистолет другой. Для этого дела Ганс Зиммер нашел для меня новенький «Kel-Tek PMR-30», еще не встречавшийся в Европе. Легкий полупластиковый пистолет, при том в его магазине – тридцать патронов, ни больше ни меньше. Калибр двадцать два «Винчестер Магнум» – намного более серьезный патрон, чем это принято считать, его обычно путают с двадцать вторым длинным винтовочным, а это неверно. Останавливающее действие для спецпатронов находится примерно на уровне патрона 7,65 «Браунинг» – а ведь именно пистолетами этого калибра были вооружены все европейские детективы годов до семидесятых. К тому же пистолет имеет слабую отдачу, удобно лежит в руке – и это позволит вести быстрый, прицельный огонь. Я надеюсь, что на балу Швейцарского Красного Креста до этого дело не дойдет – но человек полагает, а бог располагает, как обычно.

Следом я достал два револьвера «Смит-Вессон» с титановой рамкой, – малыши, но с резким и сильным боем под триста пятьдесят седьмой «Магнум» со сточенной головкой. Они приобрели большую популярность после того, как в САСШ приняли дурацкий закон об ограничении вместимости магазинов. Очень популярны среди телохранителей, в отличие от пистолетов можно стрелять через карман. Один револьвер я положил в карман, другой – в кобуру на лодыжке, какую обычно носят североамериканские полицейские. Кобура на лодыжке – идиотизм полный, но она хороша тем, что при обыске до нее добираются в последнюю очередь. Тем более в Европе – здесь так оружие носить не принято.

Мелькнула мысль – если будет стрельба, потом на весь год будет разговоров о диких русских аристократах, которых нельзя пускать в приличное общество. Еще раз подтвердится миф об исконном русском варварстве.

Ну и черт с ними.

– Что с вертолетом?

Оберст достал старомодный сотовый телефон, прозвонил нужный номер.

– В готовности. Им потребуется пятнадцать минут, не больше.

Надеюсь…

– Если я сумею вывести их – подавайте машину прямо к подъезду, не стесняйтесь.

Оберст только усмехнулся – мол, не учи ученого.

Ну… с богом.

Я вышел из машины, оправил пиджак, забрал с собой букет цветов… здесь это было не совсем принято, но и не запрещено. Сочтут за дикость и неотесанность русских – а мне важно то, что букет отвлечет внимание от меня самого. Да и не будут меня обыскивать на входе… здесь же Швейцария, благотворительный бал Красного Креста, здесь не Тегеран, не Бейрут, не Багдад, не Кабул. Тихая, мирная страна…

С самого начала, когда я поднимался по дороге к арене, я почувствовал, что за мной следят. Взгляд в спину, совершенно отчетливое чувство, оно приобретается после того, как ты побывал в горячей точке и выжил там. То, чего я и боялся – снайпер. Снайпер на подстраховке, возможно даже не один. Те, кто все это затеял, пойдут ва-банк, они готовы на все, чтобы обезглавить русскую монархию любой ценой и любым способом, даже таким. Но в таком случае – и я пойду на все, и наплевать, если по результатам сегодняшнего бала у кого-то случится сердечный приступ, у кого-то – преждевременные роды, а у кого-то – отравление свинцом, причем смертельное. Хоть Ксения и не подарок, но я ее все равно отсюда вытащу…

Как я и предполагал, никого не обыскивали. Просто принимали карточку-приглашение и смотрели по какой-то базе. Вероятно – по базе «Кто есть кто» или по Готскому Альманаху[13]. В Готском Альманахе я должен быть – как-никак князь, высший аристократический титул, естественно, после членов Августейшей семьи. Именно поэтому я должен идти один. Никого другого на бал просто не пропустят, и все будет сорвано.

Очередь дошла и до меня…

Англичанка! На входе сидела англичанка! Вытянутое, словно лошадиное лицо, платье довольно дурного, принятого в Великобритании покроя, – точно англичанка! Случайность – или?

Или у меня уже паранойя на англичан?

Англичанка вопросительно смотрела на меня.

– Князь Александр Воронцов, – представился я, подавая пригласительную карточку, – вице-адмирал Флота Его Императорского Величества Николая Третьего.

Я внимательно смотрел за англичанкой, за ее глазами. Испугается? Придет в замешательство? Меня здесь ждали? Нет, ничего подобного не было – дежурная улыбка, жест рукой.

– Добро пожаловать на бал Женевского Красного Креста, ваше сиятельство…

Я улыбнулся той же самой, вежливой и ничего не значащей улыбкой, прошел дальше.

Черт, Ксения, какого черта ты сюда поперлась? Почетная гостья, великая княгиня Дома Романовых, как же…

В холле – кружащий голову аромат духов, едва слышный шорох шелка, быстрые, оценивающие взгляды на мужчин и на соперниц: как одета, от какого кутюрье платье, не продала ли семейные драгоценности. Свет люстр переливался в каскадах фамильных бриллиантов, украшавших лебединые шеи дам. Европа – могу спорить на сто против одного, что девяносто процентов бриллиантов здесь – фальшивка, цирконий. Настоящие – в семейных или банковских сейфах, их почти никогда не достают, удовлетворяются простым сознанием того, что они есть. У нас, в России, – такого нет. Официально это оправдывается возможностью кражи или ограбления, на самом же деле – большинство настоящих бриллиантовых колье заложены банкам и находятся в их сейфах как гарантии по кредитам. Большинство блистательных европейских семей на самом деле разорены и едва сводят концы с концами. Вот почему такие балы – это еще и возможность для кавалерственных дам[14] найти себе богатого и щедрого любовника. Пусть банкира, пусть еврея, пусть даже и русского варвара – но чтобы в кармане водились деньги.

Вот почему меня никогда не тянуло на подобные благотворительные балы и приемы. Бойтесь ханжества – под его покрывалом клокочет грязь.

Конечно же, меня как одинокого джентльмена «от сорока до пятидесяти» с бриллиантовым шифром в петлице (тоже кубический цирконий), обозначающим мои инициалы и название моего рода, заметили сразу же. Хищницы со всего холла ринулись буквально наперегонки, я даже и десяти шагов не успел сделать. Первой рядом со мной оказалась белокурая итальянка (терпеть не могу дам, красящих волосы), на вид лет двадцати с хвостиком, на самом же деле – за тридцать. О, Монако, центр пластической хирургии всего мира, фабрика по производству Золушек. Или Ла Франш сюр Мер, еще одна. Один протез груди – пять тысяч германских марок штучка, операция оплачивается отдельно…

– Сударь, не поможете ли мне… здесь так мелко написано…

Многие дамы носили очки в золотой оправе, модный аксессуар, в который можно вставить простые стекла. Мне подали программку бала, при этом дама умудрилась так выразительно вздохнуть, чтобы я мог оценить все мастерство пластических хирургов из Монако…

O tempora! O mores![15]

Программка была напечатана на трех государственных языках Швейцарской конфедерации: французском, итальянском и немецком, поэтому отговориться незнанием языка шансов не было. Пришлось объяснять.

– Благодарю вас… – дама смущенно замялась.

– Князь Александр Воронцов, – представился я.

– О, вы русский? – отреагировала итальянка, – так… загадочно. Мне всегда нравились русские, в них есть что-то… первобытное.

– Увы, сударыня, я учился в Оксфорде и во мне мало первобытного, – поклонился я, возвращая программку и давая понять, что предложение меня не заинтересовало.

В Оксфорде я не учился – но надо же было что-то сказать, чтобы отстала! К тому же Оксфорд – настоящий рассадник содомии, и пусть думает о чем хочет.

Не успел я пройти следующие пять шагов, как едва не попал в объятия еще одной подобной дамочки, на сей раз из французского рода, которому повезло уцелеть и при революции, и во время мировой войны. Интересно – может быть, есть какой-то условный опознавательный знак, булавка голубая там или галстук, позволяющие прикинуться содомитом? Иначе ведь не отстанут…


Ксения, конечно же, была «почетной гостьей бала» – как я и предполагал. Ее я обнаружил уже в зале, она стояла в кругу европейских аристократов, из которых я знал только одного германского князька, и о чем-то увлеченно разговаривала с ними. Шесть джентльменов и одна она – вот это именно то, что ей нравится, ради этого она душу продаст – лишить охотниц из холла их законной добычи, овладеть вниманием всего зала или, по крайней мере, всей мужской половины зала. Увидев меня, она, естественно, не обрадовалась, бросила такой взгляд, от которого можно было свалиться на месте. Впрочем, взгляды, которые на нее бросали дамы, были не менее смертоубийственны, но ей было все равно – так почему же такой взгляд должен был волновать меня?

Чувствуя, что времени может уже и не быть, – я пошел напролом.

– Вы сегодня просто очаровательны… – заявил я, склоняясь к руке Ксении, которую она была вынуждена мне подать по этикету, – полагаю, в вашей бальной книжечке еще остались свободные танцы?

Аристократы смотрели на меня во все глаза – вот так вот просто и нагло подходить к даме и с ходу ей что-то предлагать было не по этикету.

– Вы весьма самонадеянны, сударь… – ответила Ксения, – впрочем, это известная черта вашего характера…

– Моя самонадеянность проистекает только из безграничной любви к вам, сударыня.

Поняв, что нас что-то связывает, аристократы удалились по-английски, чтобы не мешать нам. Ксения постепенно приходила в ярость.

– Ты что творишь? – прошипела она, оглядываясь по сторонам.

– Встань левее. Так, чтобы стоять между мной и стеной.

– Ты с ума сошел?

– Делай, что говорю. И тихо!

Какой-то момент Ксения ломалась. Она инстинктивно пыталась сломать любого мужчину, который становился у нее на пути, но если это не удавалось, если она чувствовала, что бесполезно, – в какой-то момент она становилась покорной и полностью подстраивалась. Именно это происходило сейчас – поняв, что происходит что-то неладное, она полностью отдала инициативу мне.

– Где Ник? – я шарил глазами по толпе, пытаясь понять, где опасность.

– В «Ле Росей». Как будто ты не знаешь. Кампус в Гштааде.

– Когда ты последний раз говорила с ним?

– Два дня назад. Что…

– Происходит то, что тебя могут убить в любую минуту. Не подходи к окнам.

Я достал из кармана телефон, прощелкал номер Зиммера. Понятно, что из «Арены де Женев» нас живыми не выпустят…

– На приеме, – отозвался полковник как в рацию.

– На улице снайперы, – я был уверен в том, что это так, – работаем второй вариант как основной. Что за машина?

– Ваш, «Сикорский», девяносто вторая модель.

– Пусть дозаправят. Я хочу полные баки…

– На это уйдет время…

– Пусть действуют быстрее. И ты будь готов действовать.

– Jawohl! – оберст отключился.

– Сударь… – Я поднял глаза и увидел мужчину, который подошел к нам, лет шестидесяти, худой, с бородкой клинышком. – Вы самонадеянно решили, что почетная гостья бала принадлежит одному лишь вам?

Ксения смело выступила вперед.

– О, князь, просто моему… бывшему супругу не хватает такта. Князь Александр Воронцов – князь Герхард фон унд цу Баттенберг, покровитель Красного Креста в Священной Римской империи…

Князь протянул руку:

– Рад с вами познакомиться, сударь. Полагаю, любой из мужчин на этом балу желал бы оказаться на вашем месте…

– Сударь, будь они действительно на моем месте, они бы этого не желали.

Князь вопросительно посмотрел на меня, не зная, как реагировать на мою последнюю сентенцию, потом сделал то, что сделал бы любой воспитанный европейский аристократ на его месте, – вежливо улыбнулся. На самом деле я ответил совершенно искренне – я полагал, что в зале есть как минимум один профессиональный убийца, и шансы у меня пережить этот бал – пятьдесят на пятьдесят.

– Сударь, надеюсь, вы не будете эгоистичным собственником и оставите великую княгиню для нас хотя бы на несколько танцев?

– Полагаю, это решать великой княгине, сударь.

Ксения великолепно, просто изумительно сыграла недомогание – в ее лице сцена потеряла великую актрису. Я сам не наблюдал за этим, я обшаривал глазами зал, но представлял, что это такое – бледность лица, усталые глаза, рука у лба…

Иногда я понимаю Николая. Хоть и не одобряю. Две великие актрисы в доме, одна из которых супруга, другая сестра, – слишком для любого мужика, даже для Императора. Вот он и прогнал к чертовой матери… обеих.

– Ах, друг мой, я плохо себя почувствовала и, пожалуй, пропущу первые танцы. Но на вторую часть бала – я полностью ваша.

– Покорнейше благодарю, сударыня… – князь отступил в сторону…

– Что будем делать? – прошипела Ксения.

– Возьми платок. Прими какие-то таблетки…

– У меня нет таблеток!

– Тогда просто прикинься, что тебе плохо, ты же это умеешь.

– Мне и в самом деле плохо! – огрызнулась Ксения.

Где же он? Скорее всего, среди обслуживающего персонала, просто так аристократом не прикинешься, разоблачат. Хотя если та англичанка на входе… тут в придачу может быть целая рота САС, а уж они-то с радостью поквитаются со мной за Нью-Йорк. Но скорее всего здесь другие… наемники…

Или все-таки он прикинулся кем-то из приглашенных? Нет, вряд ли. Униформа обслуживающего персонала хороша тем, что обезличивает человека. Не верите? А вспомните лицо официанта, который вас обслуживал во время вашего последнего визита в ресторан? Девять из десяти, что не вспомните.

Минуты текли как мед с ложки – тягуче и неотвратимо. Наконец прозвучало вступление, приглашенные разбились на пары, объявили вальс-контрданс. Зазвучала музыка…

Немного отлегло – ни один из убийц не станет стрелять на дальнее расстояние в таком случае, мы защищены танцующими парами. Он может подобраться справа или слева, но я слежу за обоими флангами, хотя это и сложно. Среди танцующих… тогда ему придется как-то достать пистолет и выстрелить в движении… неужели сможет?

Внезапно я столкнулся взглядом с человеком… с одним из танцующих. В танце он продвигался к нам… взгляд был острый и сосредоточенный, совершенно не такой, каким смотрят по время танца, это был взгляд сквозь прицел. И человека этого я откуда-то знал… его лицо было знакомо мне, я уже давно не работал с электронной картотекой, не изучал и не запоминал лица подозреваемых в терроризме, объявленных вне закона, умышляющих против высочайших особ, включенных в списки чрезвычайной опасности по всему миру… но этого парня я откуда-то знал.

Есть! Черт, есть!

Джузеппе Бардини, профессиональный террорист и наемник. Точно – именно это худое и смуглое лицо на фотографии я видел, когда запоминал всех действующих убийц и террористов Европы. Он, конечно, постарел, обзавелся тонкими, стрелочками, усами и надел нормальный костюм – но это точно он. Чемпион мира по стрельбе из спортивного пистолета, наемник калабрийцев, один из лучших стрелков мира. Подозревался в участии в покушении на Папу Римского, когда начали проверять, куда вкладываются огромные деньги из Банка Ватикана… Тогда одного папу убили, а второго едва не убили, и он все понял и больше лишним не интересовался: кесарю – кесарево. Он просто не думал, что здесь окажется кто-то, кто может его опознать, он наверняка прикинулся каким-то обедневшим итальянским аристократом, благо у них надо подтверждать дворянское происхождение не в пятнадцати поколениях, как в Священной Римской империи и в Австро-Венгрии, – а всего лишь в трех. И он прошел на бал, и он кружит какую-то дамочку, и до него осталось около десяти метров…

Бардини понял, что я засек его, – и развернулся совершенно балетным движением, не в такт танца, в руке у него был пистолет. Я знал, что это был за пистолет – он охотился с однозарядным, и второй выстрел ему никогда не требовался…

Чуть повернувшись, я выстрелил, не доставая револьвер из кармана. Выстрел бабахнул оглушительно громко, и итальянец в десяти метрах от меня упал как подкошенный. Впервые в жизни он не успел… исключительно из-за того, что я стрелял из кармана, иначе бы он меня опередил. За спиной истерически завизжала Ксения, я выхватил револьвер и четыре раза выстрелил в потолок. Полетели осколки, искры от люстры.

– Пожар!!!

Почему-то люди больше реагируют именно на этот крик – пожар. Что произошло дальше – было просто не описать.

Музыка – живой оркестр «Женевьев-Опера», специальное приглашение – оборвалась на полутоне, в зале истерически закричали сразу в нескольких местах, кто-то упал. В следующий момент рядом с треском осыпалась какая-то стеклянная инсталляция – и я понял, что кто-то еще, до сих пор не видимый мною, вступил в игру.

Я схватил Ксению за руку.

– Давай за мной!

Левой рукой я держал Ксению, в правой у меня теперь был пистолет, тот самый, североамериканский, тридцатизарядный. Мы врубились в толпу – и тут кто-то рядом с нами рухнул как подкошенный, какой-то старик. Стреляли справа и совершенно бесшумно…

И я понял откуда. Это был многофункциональный зал, наверху была каморка для осветителей. Вот там-то, похоже, и засел снайпер с каким-то бесшумным оружием. Позиция позволяла ему держать под контролем весь зал и стрелять в любого, на выбор.

Продолжая тащить Ксению за руку в бушующем море, я вскинул пистолет и выстрелил несколько раз в направлении снайпера. Попасть насмерть я не думал – его там не видно, там блестят софиты, а за ними, как и за любым осветительным прибором, – кромешная темнота. Но испортить настроение снайперу, заставить его понять, что он под огнем, – тоже нужно.

С треском лопнул один из осветительных приборов. Снова полетели искры.

Пробиваться через толпу было все равно, что бежать перед быками в Сарагосе… По слухам, как-то раз несколько русских военных заставили быков бежать в обратном направлении, но это только слухи… наверное. Мне надо было делать три дела – пробиваться сквозь толпу, тащить через нее Ксению и смотреть, не собирается ли кто-нибудь нас убить. Пытаться каким-то образом уклониться от пуль было невозможно, но взбесившаяся толпа сама по себе служила отличным укрытием, точно стрелять было невозможно.

Что потом будет…

Один из официантов, тоже смуглый, опрокинул поднос с бокалами с шампанским, я это увидел, точнее, услышал – меня привлек звон бьющегося стекла. Под подносом у него была приклеена липкой лентой «Беретта-Бригадир», которую он пытался отодрать, но я его опередил, потому что пистолет у меня был уже в руках. Из трех выстрелов два попали в цель, один из них – аккурат в глаз, чтобы тушку не портить. Обливаясь кровью, террорист упал на пол…

Я циничный? Что вы, господа. Я спешу посмеяться над всем, иначе мне пришлось бы или заплакать, или замереть в ужасе. Поза эмбриона – такую, кажется, советуют своим клиентам страховые компании при нападении. Я предпочитаю отстреливаться…

Кстати, и этого я опознал. Адриан Лезнич, хорват, католический экстремист из организации адвоката Павелича, убийца, из граничар. Объявлен в розыск через Интерпол за убийства, которые он совершил уже в Европе как профессиональный наемник и террорист. Только противодействие австро-венгров при безразличии немцев не позволило нам объявить эту тварь в розыск по линии Гаагского трибунала за массовые убийства и геноцид…

Наконец-то мы выбрались. Сшибив кого-то с ног, я затащил Ксению в служебное помещение, дернул в сторону, чтобы держащий под прицелом зал снайпер не успел выстрелить, пока она будет в дверном проеме. Потом вырвал из кобуры на лодыжке еще один «Магнум».

– Кто… кто это был? – Ксения была совершенно растерзанная, она то ли потеряла туфли, то ли сбросила их, чтобы быстрее было бежать. Ужас и немой вопрос в глазах – за что ей это?

– Видела?

– Да… он…

– Наемный убийца, стрелял в Папу Римского. Чемпион мира. Так что можешь гордиться. На нас охотятся самые опасные люди в Европе, опаснее просто нет. Ты знаешь, как отсюда выбраться?

– Откуда?

Ну да… Это мне может прийти в голову подойти и ознакомиться с пожарным планом здания, висящим на стене, гражданским такое в голову не приходит. Если я не ошибаюсь… где-то дальше – пожарная лестница, а там есть ход как вверх, так и вниз. Мне надо было наверх, идеально – на крышу.

В коридоре появился официант, я вскинул пистолет – но он не стал в нас стрелять и бросился наутек.

– Держись за мной. Начнется перестрелка – падай, где стоишь, ничком падай.

– Господи…

– Пошли… – У меня было около двадцати патронов в пистолете и полный барабан в револьвере. – Ты у Ника мой крест отобрала?

– Какое… он сам бы не отдал… упрямый в тебя.

– Слава богу, что не отобрала…

– Он что…

– Его уже похитили. Но мы его найдем…

Если не отберут. Крест богатый… могут позариться. Господи, только бы не это.

– Похитили?! Как?!!

Ответить я не успел – впереди что-то мелькнуло, я ответил выстрелами с обеих рук. Полетело выбитое стекло…

Черт…

– А-а-а…

Я обернулся – и не увидел Ксении. Метнулся назад – распахнутая настежь дверь, сидящая на полу Ксения. Она оперлась на дверь – а та открылась под рукой. Это, похоже, был склад напитков… одна пуля сюда, и я просто не знаю, что здесь будет.

– Найди мне водку. Или джинн. Пару бутылок! Быстро!

Я снова выстрелил – и на этот раз выстрелили в ответ, пуля прошла совсем рядом. Ублюдок, что засел на лестнице, умел стрелять.

– Держи!

Джин «Бифитер»… Британский. Ноль семь литра. Сейчас посмотрим, кто и как его разливает.

Пятьдесят на пятьдесят. Я изо всей силы бросил одну из бутылок вперед, она с грохотом разбилась – и стрелок ответил новым выстрелом, едва не лишив меня руки. Потом я бросил вторую, метя намного выше – и открыл огонь по плафону аварийного освещения. Пятьдесят на пятьдесят, что искры подожгут почти полтора литра отличного британского джина. Или я просто глупо израсходую свой боезапас.

Полыхнуло! Желто-голубое, ревущее пламя рванулось в конце коридора, лизнуло стены – и я бросился вперед, стреляя из «Магнума», потому что двадцать второй калибр дверь не пробил бы. Шесть выстрелов… и пусть этот ублюдок попробует стрелять в ответ сквозь пламя и навстречу летящим пулям…

Пламя опалило волосы, запахло паленым – я пинком открыл горящую дверь и наткнулся на человека в белой форме электромонтера, он лежал на полу и был жив – но ранен и ранен серьезно. Одна из пуль «Магнума» пробила ему грудь… в живых я его оставлять не собирался и выстрелил в голову. Теперь у меня осталось только десяток двадцать вторых, даже, может быть, меньше…

У убитого мной человека рядом с рукой лежала «Беретта», я вынужден был взять ее, потому что мне был нужен нормальный пистолет.

– Саша!

Я повернулся – Ксения в ужасе смотрела на огонь… Черт…

Через огонь я ее, конечно же, протащил. Битое стекло хрустело под ногами, на улице уже выли полицейские сирены…

– Сквозь огонь, воду и медные трубы…

– Да пошел ты! Что с Ником?!

– Говорю тебе, его уже похитили. Ты еще не поняла? Это церковники, они убивают всех! Но мы его найдем!

– Как?!

– Я знаю, как.


Лаз на крышу я нашел на верхнем этаже, замок сбил выстрелом, затащил туда Ксению. Технический этаж – и за ним уже крыша, причем такая, что она не простреливается снизу, безопасная. Внизу выли полицейские и пожарные сирены, поднимался дым – оберст, перед тем как смотаться, выбросил под припаркованные машины две большие дымовые армейские шашки, вместе они дадут столько дыма, что можно окутать все здание целиком. Только бы вертолетчики не подвели…

Вертолетчики не подвели. Сначала мы услышали глухой, солидный звук работающих турбин, хлопанье лопастей несущего винта по воздуху – а потом появился вертолет, он шел со стороны Женевского озера. Большой, вытянутый в длину, рассчитанный на двадцать четыре человека в пассажирском варианте – такие вертолеты покупались и использовались для доставки туристов из крупных городов на богатые горные курорты и лечебницы. Вертолет завис над нами, разгоняя лопастями дым, – и сверху нам сбросили тросовую лестницу гражданского образца, в армии обходятся тросом.

– Ladies first! – крикнул я, перекрикивая турбины.

– Что?!

– Хватайся и лезь наверх! Только не отпускай…

Вертолет пошел вверх, как только я как следует ухватился за лестницу. Окруженная полицейскими, утопающая в дыму «Арен дю Женев» уплывала вниз…


– Сколько у нас топлива?! – прокричал я в ухо рыжему немцу, одетому в черную униформу полицейского спецназа, который был за штурвалом вертолета.

– Здесь резервный бак, герр вице-адмираль! Осталось на девятьсот тридцать километров, не считая аварийного запаса.

Русский сказал бы «километров девятьсот». Педанты.

Я прикинул: до Гштаадта, горнолыжного курорта и частного образовательного кампуса «Le Rosey» – сто пятьдесят километров. Должно хватить с лихвой – и еще на то, чтобы смотаться оттуда…

Зазвонил телефон. Полковник…

– Что там у вас произошло? – Зиммер был спокоен, как удав. – Люди как ошпаренные выбегают. Заваруху вы устроили, этот бал будут вспоминать еще несколько лет…

– Долго объяснять. Это наемники. Ганс, ты знаешь Гштаадт?

– Конечно. Там вся элита отдыхает…

– Там кампус школы «Le Rosey», мы сейчас летим туда. Там мой сын, его либо уже похитили, либо вот-вот похитят. Скоро скажу точнее. Они должны были подстроиться под бал…

Ганс Зиммер негромко выругался.

– Из-за тебя, русского психа, меня лишат лицензии.

– Этой мой сын, Ганс!

– Да понял… Отбой.

– Что с Ником?! – Ксению мутило, вертолет трясло в восходящих потоках, она была белая, как мел, от страха.

– Сейчас мы найдем его. Как тебя зовут? – спросил я одного из двоих швейцарцев, находившихся в салоне.

– Генрих, герр вице-адмираль! – он отдал честь на свой манер, по-немецки, двумя пальцами. – А это Дитер.

– Служили?

– Так точно, герр вице-адмираль! Я – в горнострелковых частях, а Дитер – в десантном полку. Снайпер десанта…

– Герр полковник сказал о том, что я здесь командую?

– Так точно, герр вице-адмираль, герр оберст приказал подчиняться вам.

Слава Империи…

– Берите оружие. И мне, если есть. Придется пострелять.

Стоило мне только плюхнуться в кресло, на меня налетела Ксения. Она уже попыталась набрать номер сына и убедилась в том, что он не отвечает. Зрелище снайперских винтовок, которые швейцарцы доставали из чехлов, окончательно вывело ее из равновесия.

– Что вы задумали?! Надо вызвать полицию!

– Они его убьют, как только поймут, что окружены! Они фанатики, экстремисты, религиозные психопаты! Если они не смогут его украсть – они его убьют!

– Это ты во всем виноват!

Первый удар мне отразить не удалось, второй удалось – я перехватил руку, прижал Ксению к себе.

– Скотина, ублюдок, подонок! Из-за тебя все, из-за тебя! Из-за тебя, мразь!

Чуть не сказал: если бы ты послушалась меня, отдала бы Николая в кадетский корпус – ничего бы не было. Я хотел бы посмотреть на тех, кто осмелился бы украсть ребенка из русского кадетского корпуса. Но это даже не обсуждалось – Ник не должен был стать убийцей. Подразумевалось – убийцей, как я.

Женщины, женщины… Интересно, почему вы ищете в жизни настоящих мужчин – но ненавидите тех, кто готов с оружием в руках сам вершить свою судьбу? Почему вы считаете, что настоящий мужчина должен владеть всем миром – но в то же время покорно припадать к вашим ногам? Неужели не понимаете, что так не бывает?

Ксения заплакала…

– Ну, все, все… Может, он все еще в кампусе. Просто потерял телефон. В таком случае мы просто заберем его и отвезем в аэропорт. Дальше вы поедете в Родезию и отсидитесь там на ферме, пока все не стихнет…

– Ничего не стихнет, – вдруг сказала Ксения.

– Что? – не понял я, гул турбин давил на уши.

– Ничего не стихнет. Ты, Николай – вы все доигрались. Черт бы вас побрал…

– Ну все, все… Сейчас мы посмотрим, может быть, я зря поднимаю панику. Все, успокойся. Ты не должна быть такой…

Я достал устройство «Нева-2», которое, слава богу, я захватил с собой, вставил аккумулятор и карту, набрал код доступа. Это было многофункциональное устройство, некоторых версий в гражданских моделях не было. Например – с этого устройства можно было выследить человека в любой точке земного шара, если на нем будет RFID-метка. Прошли те времена, когда маяк был размером с половину ручки, а дальность действия его не превышала один километр. RFID-метка по размеру примерно соответствует почтовой марке, не требует питания, возможен ее контроль со спутников. Точно такая же была встроена в золотой крестик, который я подарил своему сыну…

Проскочила подпрограмма загрузки, потом загрузился экран. Я ввел код, который помнил наизусть, – код нужной мне метки. Несколько секунд – и на экране появилась пульсирующая белым точка. Метка двигалась…

– Что?!

– Они похитили его. Кажется, везут в Женеву.


– Одна минута! – обернувшись, проорал луженой глоткой пилот.

Черт бы все побрал…

Мы трое вооружились – в операции по освобождению заложника нужен буквально каждый меткий стрелок, которым вы располагаете. Генрих вооружился полуавтоматической «Erma PSG-1», а Дитер – типичной для десантников «G-8» той же компании. «G8» – это нечто среднее между пехотной винтовкой, ручным пулеметом и снайперской винтовкой, тяжелое, но точное оружие с оптическим прицелом и барабаном на пятьдесят патронов. Мне нашелся лишь «MP5SD3» с лазерным и оптическим прицелами, бесшумное оружие ближнего боя. Первоначально планировалось, что оба швейцарца на вертолете в критической ситуации смогут обеспечить мой отход, либо стреляя по преследователям, либо просто ведя заградительный огонь. Они вооружились из расчета двух человек, пистолет-пулемет взяли на всякий случай – этот случай как раз и наступил. Летчик одолжил мне куртку, на которой на спине было написано светящимися буквами «Polizei». И на том спасибо.

Дитер выглянул в ревущую тьму, бросил вниз лестницу. Вертолет уже не летел, а еле полз, подбирая участок для высадки.

– Точка сброса!

Мне довелось идти третьим – швейцарцы, считая меня наименее подготовленным к такого рода злоключениям, пустили меня последним. Впрочем, по сравнению со швейцарскими десантниками и альпийскими стрелками я, мужчина средних лет с двумя контузиями, – действительно плохо подготовленный салага.

Ксения сидела в одном из кресел, она уже полностью овладела собой – это тоже было ее, она могла взять себя в руки в самой экстремальной ситуации, будь то ночной визит отца, при том, что в будуаре скрывается тайный любовник, или похищение собственного сына. Сидела как на троне – белое как мел лицо, плотно сжатые губы, прямая спина. Она знала, что меня не остановить, что я решу проблему как обычно – сам, не прибегая к чьей-либо помощи, пользуясь лишь тем, что есть у меня и рядом со мной. И она знала, что вряд ли кто решит проблему, кроме меня…

– Мы вернемся! – крикнул я Ксении то, что обычно кричали выпускающим, перед тем, как шагнуть за борт, наудачу. Она не шевельнулась, ничего не сказала – просто вжалась в кресло и ждала. Другого выхода, кроме как ждать, у нее не было…


Пилот высадил нас ювелирно – около трассы, по которой шел автомобильный поток из Женевы в курортно-рекреационную зону. Была пятница, поэтому основной поток автомобилей шел не в Женеву, а из Женевы, швейцарцы уезжали на выходные в горы. Левая сторона дороги была почти свободна, и скорость на ней была куда выше – дисциплинированные швейцарцы даже не думали выскакивать на встречку и занимать хоть миллиметр от нее.

Здесь был поворот, и дорога простреливалась метров на триста. А так – здесь были не горы, настоящие горы – а предгорье, с лугами и лесами.

Я еще раз взглянул на экран прибора – проблема была в том, что он показывал лишь приблизительное местоположение объекта. Нельзя было увидеть машину, в которой везут Ника, нельзя было понять, как далеко он находится. По моим прикидкам – им ехать еще километров десять.

И это значит – надо поспешить. Выход только один.

– Занимайте позиции. В самом конце, – сказал я, – я пойду вперед. Попробую остановить их. Это будет микроавтобус. Или внедорожник, что-то большое, потому что их несколько. Как только кто-то не остановится – так и стреляйте. Или если я выстрелю в воздух.

Нормальной связи на меня не хватило – не было лишней рации.

– А если остановится, герр вице-адмираль?

Черт, а если и впрямь остановится? Их несколько человек, я один. Пистолет-пулемет не в счет, я могу не успеть его применить. Или просто не будет такой возможности.

Я достал из-за пояса «Беретту», которой разжился в «Арен дю Женев», пересчитал патроны в ней – оказалось, двенадцать. Не сходя с места, истратил один, бахнув в воздух, – нельзя идти на дело с оружием, которого ты не знаешь. Надо опробовать его хотя бы одним выстрелом.

Работает.

– Если остановятся, то… по обстановке. И бейте на поражение, это террористы.

Последнее швейцарцам не понравилось – в конце концов, здесь была не Африка, здесь была родная Швейцария. Но подчинение приказам вбито в германоязычные народы с детства – поэтому Генрих только кивнул, ответив за обоих:

– Яволь, герр вице-адмираль…


В Швейцарии, как я уже говорил, уважение к полиции – в крови каждого швейцарца, в России такого нет. В России водитель, которому приказали бы остановиться, обязательно бы обратил внимание, что у дорожного полицейского почему-то нет обязательного атрибута его профессии – жезла со с ветовозвращающими полосками. А если бы и остановился – то попросил бы предъявить удостоверение.

Первой машиной, которую я остановил, был внедорожник «БМВ», довольно популярный здесь, потому что совмещал в себе комфорт легковой машины и полный привод, столь необходимый на альпийских дорогах. Я просто махнул рукой, приказывая остановиться, у меня не было жезла. Но на моей куртке было написано «Polizei» – и внедорожник послушно остановился…

Седой, пожилой бюргер уже встречал меня с пластиковой карточкой водительского удостоверения в руке.

– Я что-то нарушил, герр офицер?

Я мельком глянул в салон.

– Ничего. Простая проверка, извините. Счастливого пути, можете ехать…


Вторым был североамериканский «Шевроле Тахо», довольно популярный здесь, третьим – большой фургон «Опель». Никто не обращал внимания на мои гражданские брюки, на мой автомат с глушителем на груди, каким местные полицейские не пользуются. Все останавливались, я заглядывал в салон или в кузов и желал счастливого пути. И, уже заканчивая проверку «Опеля», я увидел вывернувший из-за поворота дороги микроавтобус «Ауто Юнион – Каравелла» в полноприводном исполнении и с тонированными стеклами. Почему-то сразу понял – они.

– Можете ехать! – я махнул рукой.

«Ауто Юнион» начал притормаживать – и тут его мотор взревел, и он пошел на обгон, весьма опасный, почти впритирку к отъезжающему с обочины «Опелю». Водитель «Опеля» дал длинный, негодующий гудок, я выхватил «Беретту» и выстрелил в воздух.

Снайперы отработали блестяще, почти как группа по борьбе с терроризмом. Бить по водителю было нельзя, машина с погибшим водителем на спуске горной дороги – страшный снаряд. Короткая пулеметная очередь ударила по двигателю, выводя его из строя, снайпер прострелил правую переднюю покрышку. Ювелирный выстрел, прострелить спереди покрышку движущейся машины сложно, почти даже невозможно. Справа был не обрыв, не встречное движение, справа была посыпанная гравием узкая обочина, а за ней, как часто здесь бывает, – ограда чьего-то частного альпийского луга. «Ауто Юнион» потащило влево, на обочину, водитель попытался выкрутить руль (если бы получилось – скорее всего, перевернулся бы) – но в этот момент его настигла очередная точная пуля.

Я бросился бежать за бороздящим гравий, теряющим скорость «Ауто Юнионом». Вряд ли я бегал когда-то, как я бегал в эту ночь…

Кто-то толкнул боковую дверь, когда я был на расстоянии пары метров от машины, из салона не стреляли, и меня на мгновение пронзила страшная мысль – мы просто убили невинных людей, просто устроили стрельбу на дороге и убили невинных людей. Еще раз выстрелил снайпер, я не видел по кому, снайперам не был виден салон с их позиции, действовать сейчас мог один лишь я. Вместо того, чтобы пытаться проникнуть в салон «Ауто Юниона» через боковую дверь, я дважды выстрелил в тонированное заднее стекло, под самый верх, чтобы выбить его и чтобы ошеломить боевиков в салоне. Выстрелил под самый верх так, чтобы пули ударили в крышу машины, а не в чью-нибудь голову. Ударил стволом пистолета по пошедшему трещинами стеклу, выстрелил в ублюдка в салоне – он уже целился в меня из чего-то, напоминающего автоматическое ружье. Еще один все-таки вывалился из салона через открытую боковую дверь – и был мгновенно убит несколькими снайперскими пулями…

– Хенде хох!

Кричать было уже некому – в салоне не было живых. Пахло кровью…

Неужели…

Держа пистолет наготове, я подошел к сдвинутой боковой двери, около которой лежало тело мужчины, одетого в альпийскую парку с капюшоном. Мельком заметил лежащий под рукой пистолет-пулемет «Беретта 12», видимо, и это – мафиози на службе проклятому Риму. Впереди сидели два человека, оба были мертвы, водитель навалился на руль, второй откинулся на сиденье назад с половиной головы.

Черт, фонарь… ничего не видно.

Фонарь у меня был только один – на пистолете-пулемете, висевшем поперек груди, я перехватил оружие, привел его в боевую готовность, включил фонарь. Луч света метнулся по салону… еще один мужчина, в такой же альпийской парке, его уже застрелил я. В проходе лежит «SPAS-15», пахнет кровью, и стекла тоже забрызганы кровью.

Господи… как я решился на такое.

Сунулся в салон, уже мысленно попрощавшись и с сыном, и, наверное, с собственной жизнью. Сзади, в проходе между сиденьями, прямо на полу что-то лежало, накрытое какой-то темной тканью. Откинув ткань, я увидел Ника.

Своего сына. Которого я не видел уже четыре с лишним года…

Сначала мне показалось, что он мертв, потом понял – дышит. Ублюдки накачали его каким-то снотворным, чтобы тихо, без лишнего шума довезти до Женевы или еще куда.

Я так и сел – прямо в салоне. Не было никаких сил, как батарейку вынули. Если бы не немцы, вытащившие из «Ауто Юниона» и меня, и Ника и засунувшие нас обоих в вертолет, – так бы и сидел там до приезда полиции…

Что же мы творим…


Вертолет сел в бизнес-секторе аэропорта Женевы, там еще не перекрыли движение, богатые люди – это святое. Ник так и не просыпался, Ксения держала его так, что никакая сила не могла бы вырвать его из ее рук. Она не плакала, не истерила – просто вцепилась в своего (нашего, но эти слова запрещены) сына и не отпускала.

Когда приземлились – увидел в паре стоянок от нашей посадочной зоны маленький реактивный «Дорнье», готовящийся ко взлету, и «Мерседес», стоящий около него. В одном из людей узнал оберста Ганса Зиммера, главным образом по сигаре.

Я вышел из вертолета первым, затем Дитер осторожно вывел Ксению – она так и была босая, ей сейчас было ни до чего…

– Пошли. Вон наш самолет.

Ксения ничего не ответила – шок, в таких случаях надо либо заставить проглотить пятьдесят грамм спирта, либо как следует отхлестать по щекам. У меня не было ни времени, ни сил делать подобное…

– Дитер, веди ее к самолету. Осторожнее.

Оберст Зиммер мрачно смотрел на нашу процессию.

– Ты полный псих, русский. Хвала Богу, что мы воевали и воюем на одной стороне…

– Теперь ты для меня всегда прав, Ганс. Всегда…

Швейцарский немец махнул рукой:

– Пустое. Садитесь быстрее, мне теперь тоже тут лучше какое-то время не появляться. Цел?

– Цел, только накачали какой-то дрянью. Ты уверен, что твое поместье безопасно?

Зиммер мрачно усмехнулся.

– Оно не мое, а всей моей семьи. Восемьдесят тысяч гектаров охотничьих угодий и пастбищ, больше двухсот человек, и все с винтовками. Все там знают нашу семью, помнят отца, деда и даже прадеда – в том числе негры. Швейцарцы там воспринимаются… несколько по-другому, нежели немцы. Ближайший нормальный аэродром в паре сотен километров, и тем, кто захочет преодолеть эти пару сотен километров, – придется проехать через племенные территории. А у меня там есть даже «максимы», одним из которых мой прадед покорял этот континент. Если кто-то осмелится сунуться – тем же вечером я повешу его скальп над камином и выпью рейнсвейна за упокой его души.

– Ты пьешь рейнсвейн, Ганс? Никогда бы не подумал, что ты способен на что-то, кроме шнапса…

Старый оберст хитро подмигнул:

– У меня и томик Пушкина найдется в библиотеке. Ты зря не принял мое приглашение поохотиться в Африке.

– Может, когда и поохотимся, Ганс.

Подбежал человек в темно-синей пилотской форме, вытянулся по стойке смирно, по-армейски козырнул.

– Герр оберст, самолет готов, можно лететь.

– Две минуты.

– Яволь, герр оберст!

Мы посмотрели друг другу в глаза, потом пожали друг другу руки. Крепко, до хруста костей.

– Дай ей своего шнапса, оберст. Или спирта. Уверен, он у тебя найдется. Она в шоке…

– Найдется. До встречи, русский. Хотя нет… с таким психом, как ты, – лучше не встречаться. И удачи.

– Удачи.

Я остался на бетонке, оберст Зиммер пошел к трапу самолета. И в этот момент я увидел синие всполохи у здания аэропорта. Это – за мной…

Увидел это и Зиммер.

– Последний шанс! – крикнул он.

– Не последний! Они не выпустят вас! Выкручусь!

Зиммер махнул рукой. Он знал, почему я так делаю – швейцарской полиции нужно было кого-то задержать. Если они не задержат кого-то – они поднимут истребители, чтобы перехватить самолет. Этого допустить нельзя.

– Ты для меня всегда прав, Ганс! – крикнул я ему в спину, когда он поднимался по трапу самолета. Он только махнул рукой и скрылся в салоне «Дорнье». Следом за ним подняли трап.

Я поднял руки и пошел по бетонке навстречу приближающимся всполохам синего огня…


06 июля 2014 года
Итальянская республика

Местонахождение адмирала Воронцова до сих пор не было установлено. Считалось, что он безвылазно сидит на авианосце, но Ирлмайер понимал, что это скорее всего не так, и звонки с его телефона – явно для отвода глаз.

Он гонял исполнителей, орал на них – но толку не было. Никакого.

Чтобы снова не раскричаться – совершенно немыслимое для него раньше дело, – Ирлмайер вышел на воздух. Стемнело.

У старого загона, опираясь на слеги, стоял человек. Курил. Подойдя ближе, Ирлмайер узнал своего нового исполнителя. Африканца, как он окрестил его для себя.

– Есть сигарета, оберст? – спросил он.

Оберст молча достал пачку. «Кэмел». Египетские. Египетский табак – крепкий и вонючий, его можно курить только в смеси, бленде.

– Говорят, разведчики не курят…

– Это не так, экселленц, – глухим голосом сказал Хайслер, – там курят все. Африканцы… бедуины, они как дети. Смотрят на нас и делают то же, что и мы, даже не понимая, что именно мы делаем. В городах мы проводим больше времени, чем в пустыне и буше, а там опасно наоборот – ничем не пахнуть. Тот, от кого пахнет дезодорантом, а не потом, вряд ли доживет до вечера.

– Вы давно в Африке?

– Достаточно, экселленц. Одиннадцать лет.

– Я был в Африке восемь лет, – сказал Ирлмайер, смотря на проявляющиеся на еще не до конца потемневшем небе звезды, – когда вернулся в Берлин, я понял, что стал африканцем больше, чем немцем. Смешно, но загнать меня в ресторан моя женщина не может и сейчас.

– Так бывает, экселленц.

Ирлмайер пожалел, что начал курить. Бросил сигарету, она рассыпалась огненными, тут же потухшими брызгами, едва ударившись о землю.

– Я о вас ничего не знаю, Хайслер, – сказал он, – вы родились в Рейхе? Или уроженец колоний?

– Я истинный ариец, экселленц… – сказал Хайслер, – могу даже вспомнить берлинский акцент, если это кого интересует. Но так… моя родина, наверное… в армии. Я уже не помню, каким был до армии.

– Ясно. Вы служили в Италии?

– Да, с самого начала, экселленц. Я только сдал экзамен на первое офицерское звание, когда нас перебросили сюда. Наш полк входил в Рим с запада…

– Тяжело было? – помолчав, спросил Ирлмайер.

Оберст ничего не ответил. Только смял сигарету пальцами и положил в карман.

– Время спать, экселленц. Обычно я встаю в пять часов утра[16]. Доброй ночи.

Ирлмайер посмотрел на последние отблески заката, мерцающие на западе, – и тоже собрался спать, пошел в дом. Но поспать ему не удалось. Потому что из Берлина сообщили: центр перехвата зафиксировал прохождение информации через швейцарские информационные сети, используемые правительством конфедерации. И если этим сообщениям можно было верить – главный противник доктора Ирлмайера на сей час, адмирал русской службы, князь Александр Воронцов был объявлен в общеевропейский розыск швейцарской полицией по обвинению в убийстве.

Надо было принимать решения.

Генерал сил полиции Рейха Манфред Ирлмайер схватился за только что вышедший из принтера еще теплый листок, машинально пробегая глазами до боли знакомую интерполовскую разыскную форму. Когда объявляешь человека в розыск по линии Интерпола, совершенно не обязательно приводить точную формулу обвинения, но статьи национального уголовного законодательства, в нарушении которых обвиняется разыскиваемый, ты указать обязан, равно как и контактные данные: с кем и как связаться в случае задержания. Ирлмайер пробежал данные разыскиваемого… он шел в розыске под своим именем, Александр Воронцов, приметы тоже совпадали. Затем зашел на сайт швейцарского министерства юстиции, чтобы свериться с номерами статей, указанных в графе «основание розыска». Список, на современном жаргоне, «доставлял» – теракт, убийство с отягчающими, похищение человека, незаконное пересечение границы, причинение вреда чужой собственности, поджог, неправомерное владение огнестрельным оружием. Может иметь паспорт на имя герра Юлиуса Бааде, подданного Священной Римской империи.

Кстати, предъявленных обвинений вполне достаточно для высшей меры – хотя Ирлмайер сознавал, что это была операция разведки и русские просто оступились. А он – получил возможность догнать их.

В качестве контактного лица был указан некий Дитер Хассе, сотрудник федеральной прокуратуры кантона Лозанна. Тут же был его номер телефона, каковой Ирлмайер немедленно набрал…

– Дитер Хассе, слушаю вас, говорите.

Швейцарцы отличались вежливостью в сочетании с упертостью. Эту стену надо было пробить.

– С вами говорит доктор Манфред Ирлмайер, генерал-лейтенант сил полиции, начальник четвертого управления Главного Управления Имперской Безопасности Рейха, – сказал Ирлмайер, чтобы сразу исключить всяческие непонимания, – я держу в руках ваше сообщение по красному коду от сего дня об аресте и экстрадиции господина Воронцова, подданного Российской Империи. Поскольку у меня возникли вопросы по данному сообщению и поскольку указано, что данный субъект может иметь паспорт на имя подданного Священной Римской империи, считал бы необходимым прояснить их сейчас. Во избежание, так сказать…

– Очень любезно с вашей стороны, что вы позвонили лично, герр Ирлмайер, – голос швейцарского чиновника был похож на голос навигационной автомобильной системы, вежливый и безликий, – но со своей стороны мы снимаем европейский розыск. Просто департамент взаимодействия еще не выслал сообщение или оно не дошло в Лион.

– Не будете ли вы столь любезны указать причину?

– Охотно, герр Ирлмайер. Разыскиваемый нами герр Воронцов задержан в аэропорту Женевы. В связи с чем потребность в розыске отпала. Тем не менее, от лица швейцарской прокуратуры благодарю за проявленное участие в нашем деле.

– Не стоит благодарностей… – буркнул Ирлмайер, сбрасывая звонок и роясь в своей голове, в самых дальних уголках памяти. Ага… есть.

Человека, которому он звонил, звали Конрад Сокол. Столь странная фамилия у него объяснялась тем, что он происходил из высокородной польской шляхты, вынужденной покинуть Польшу, чтобы не быть повешенными за мятеж против Престола. Судя по тому, что его приняли в Швейцарии и дали швейцарское подданство – бежали его предки отнюдь не с пустыми руками. Если бы кто-то предпринял еще более внимательное и пристрастное историческое исследование, то выяснил бы, что прапрапрадед нынешнего руководителя швейцарской разведки служил в квартирьерском отделе Великой армии, которую Наполеон Бонапарт повел на Россию. Спасаясь от наступающих русских войск, он и укрылся в неприступных швейцарских горах, тогда далеко не таких богатых, вместе с кое-каким золотишком, вывезенным из разоренной России. Через два столетия дальний его предок занял пост руководителя разведки Швейцарии, и перед Ирлмайером у него был должок.

В эфире раздался щелчок, затем скрип – и потом голос самого Конрада. Весьма недовольный…

– Доброго здоровья, друг… – сказал Ирлмайер.

– Кто это?

– Ирлмайер из Берлина. Забыл мой голос, верно?

За Соколом числились грешки – и Ирлмайер о них знал.

– Нет, не забыл. Что нужно?

– У тебя задержан нужный мне человек.

– Кто?

– Подан в розыск как Александр Воронцов, подданный Российской империи.

– Кем подан?

– Кантональной прокуратурой Женевы.

Сокол хмыкнул.

– Это будет не так-то просто.

– Чем же это непросто?

– Тем, что в розыск он подан кантональными органами. Ты же знаешь, у нас конфедерация, каждый кантон что хочет, то и творит. И если я начну давить на них… К тому же… ты говоришь – русскоподданный. Это может вызвать дополнительные проблемы. Русские хорошие вкладчики, и мы стараемся не ссориться с хорошими вкладчиками.

Ирлмайер хмыкнул.

– Не думай, что тебе так просто удастся отделаться от меня, мой друг. Поступим так. В ориентировке на розыск написано, что у Воронцова есть паспорт на имя Бааде, подданного Рейха. Поднимай свою задницу и двигай на работу. Максимум через час у тебя на столе будет лежать подтверждение того, что Бааде – подданный кайзера, и требование об экстрадиции за подписью оберпрокурора Рейха. И начинай шевелиться, друг мой. Мы тоже хорошие вкладчики. И полагаю, никому не понравится, если из соображений безопасности Рейха вынесут предписание о подтверждении личности для целей трансграничных переводов. Так что шевелись, друг мой. Время пошло.

Ирлмайер набрал третий номер. Своего помощника, Графта.

– Организуй мне самолет. Военный, обратись в штаб Люфтваффе. И группу захвата. И достань из сейфа бланк запроса на экстрадицию. Прямо сейчас…


07 июля 2014 года
Лозанна, Швейцария
Здание кантональной прокуратуры
Авеню де Бержери, 42

На снисхождение мне стоило рассчитывать очень и очень не скоро: швейцарцы известны своим неуклонным и педантичным следованием законам. Изначально многое зависело от того, в какое ведомство я попаду. Швейцарская военная разведка называлась «Strategischer Nachrichtendienst», или SND, офис стратегической информации. Если я попаду туда – то встречу коллег, которые будут заинтересованы в обмене меня на некую информацию или привилегии от русских разведывательных служб. Им наплевать, какие я законы нарушил, более того – они должны прикрыть меня от своих «законников», чтобы сохранить как предмет для торга. Гораздо хуже, если я попаду в «Bundesanwaltschaft», прокуратуру. Для следователей федеральной прокуратуры я не более чем подозрительный иностранец, неизвестно как попавший в страну, причастный к похищению, стрельбе на светском мероприятии, стрельбе на дороге, убийствам. Все это может закончиться для меня смертной казнью – в Швейцарии она существует. Учитывая политические обстоятельства, сомнительные обстоятельства уголовного дела (как, например, на балу Красного Креста оказались двое профессиональных убийц – а адвокат такой вопрос, несомненно, задаст), а также вес державы, которую я представляю, – все закончится тайным соглашением и передачей меня для суда в России. Однако все это произойдет через несколько месяцев, и все это время я буду сидеть в камере, напичканный информацией чрезвычайной важности и не имеющий возможности ее передать.

Да, да… По глупости – торопясь в Женеву, я так и не передал ту информацию, полученную от барона Полетти, в Санкт-Петербург. В экстренной ситуации я мог оставить сообщение на интернет-форуме, достаточно было просто заскочить в любой интернет-бар. Но я этого не сделал. И какие бы причины тому ни были – это было не оправдание.

Когда мы выехали на трассу, ведущую в Лозанну, – а я знал, что в этом городе находится офис «Bundesanwaltschaft», ведущий расследования по кантону Женева, – я понял, что дела идут по самому худшему варианту. Для швейцарского государства я не провалившийся разведчик, а преступник.

Мелькнула даже мысль – бежать. Выбить у одного из сопровождавших меня автомат, положить остальных и бежать. Но я сразу отмел эту мысль. Первое – если даже мне удастся в одиночку положить всех, далеко не факт, что я выберусь даже из самой Лозанны. Здесь все следят за всеми, увидев что-то или кого-то подозрительного – сразу же вызывают полицию. Второе – меня не поймет собственное государство, если я устрою бойню полицейских. Да я и сам себя не пойму… в конце концов, они тоже мои коллеги в каком-то смысле. Просто я обеспечиваю безопасность своего государства и другими методами.

И потому – я молча сидел и ждал, пока мы ехали в Лозанну, молча вышел из машины, когда меня попросили это сделать, и проследовал в сопровождении эскорта полицейских в здание. Меня конвоировали одновременно шестеро, с автоматическим оружием, в бронежилетах – значит, воспринимали всерьез…

В здании полиции меня никак не зарегистрировали, просто отвели в одну из комнат на втором этаже и оставили там, заперев дверь и ничего не объясняя. Я не пытался заговорить ни с кем, и никто не пытался заговорить со мной – каждый делал свое дело. В помещении были стулья, стол (все из пластика), большое зеркало. Одна из стен была полностью белой.

В этом помещении я прождал больше часа со скованными наручниками руками, надеясь на то, что если меня не зарегистрировали как задержанного, то насчет меня идет какой-то торг между прокуратурой и разведслужбой. Мои надежды не оправдались – открылась дверь, и вошли двое. Один невзрачный, лысоватый, в белом халате, с ноутбуком под мышкой и небольшим чемоданчиком. Другой – с пустыми руками, в которых не было даже блокнота, одетый получше, с аккуратной мушкетерской бородкой. Это, видимо, следователь, и очень небольшой шанс на то, что разведчик…

Специалист в белом халате выставил на стол ноутбук и включил его. Затем достал из чемодана какую-то небольшую бутылочку и ключ. Я выставил вперед руки, и специалист открыл наручники…

– Будьте любезны, вашу правую руку…

Я сделал то, что велено, и медик протер мои пальцы по очереди каким-то препаратом. Правую руку, потом левую. Каждый раз отдельной ваткой, и каждую ватку спрятал в пробирку, но я уже плеснул на руки спиртного из фляжки Зиммера и тест на остатки пороха ничего швейцарцам не даст. Программа в ноутбуке уже загрузилась.

– Теперь будьте любезны, по очереди приложите каждый ваш палец вот сюда. Сюда, на эту площадку.

Я сделал, что сказано. Медик внимательно контролировал меня, прося приложить плотнее, если его что-то не устраивало…

– Теперь будьте любезны встать вон туда. Лицом к столу.

Я встал к белой стене, медик размотал кусок ленты с делениями и наклеил его на стену, оторвав по моему росту, – лента была одноразовой, зачем – не знаю. Дальше – меня сфотографировали на веб-камеру со всех ракурсов.

Посмотрев в компьютер и покачав головой в ответ на вопросительный взгляд «мушкетера», медик удалился, оставив ноутбук на столе.

– Я могу садиться? – осведомился я, стоя у стены. Очень любезно осведомился.

– Да-да… конечно.

Я сел. «Мушкетер» посмотрел в компьютер, потом закрыл его.

– Что все это означает? – спросил я.

– Это означает, что вы задержаны, сударь. Вас подозревают в умышленном убийстве, незаконном пересечении границы, террористических действиях. Все это очень серьезные преступления, сударь.

– Если это так, где мой адвокат? Я требую адвоката.

– Боюсь, вы находитесь не в том положении, чтобы что-то требовать, сударь, – «мушкетер» говорил спокойно и серьезно, без рисовки, с полным осознанием важности того, что он говорит, – по нашим законам я имею право продлить срок предварительного расследования до года, заручившись согласием кантонального прокурора. Все это время вы будете сидеть в камере, господин Воронцов, без предъявления обвинения. Вы выбрали не лучшую страну для своих подвигов.

Значит, он знает мое имя. Уже хлеб. Я и сам не собирался его скрывать – но если так, будет немного проще.

– Могу ли я узнать ваше имя? И в каком качестве вы здесь находитесь.

– Я специальный помощник кантонального прокурора Арнольд Реусс. В качестве уполномоченного кантональной прокуратуры мне предписано решить, имеет ли здесь место преступление и если имеет – каким образом будет проводиться следствие. В ваших интересах ответить правдиво на все мои вопросы.

Можно было выбрать одну из трех тактик. Оборонительную, наступательную или просто молчать. Мне надо было как можно быстрее выйти отсюда или хотя бы добиться, чтобы ко мне пригласили адвоката или консула, чтобы передать информацию. Так что выбора особого у меня не было – вперед и только вперед.

– Так я не имею права на адвоката? – нервно осведомился я, как осведомился бы любой турист, попавший в неприятную ситуацию в чужой стране.

– Нет, господин Воронцов. Это всего лишь проверочная беседа, она никак не подпадает под действие уголовного закона.

– Но от нее будет зависеть, предъявят ли мне обвинение, так?

– Вы начинаете меня понимать, господин Воронцов.

– Но у нас, в России, адвокат должен присутствовать при любой беседе!

В глазах швейцарца что-то промелькнуло.

– Вы не в России, герр Воронцов. Вы в Швейцарии. Все здесь происходит и будет происходить так, как считаем нужным мы.

А не так, как положено у вас, варваров. Парадокс… но на самом деле – Швейцария намного менее свободная страна, чем Россия. У нас не доверяют ни полиции, ни государству – и потому закон существует для того, чтобы защитить простого человека от произвола. То есть возможность произвола предполагается априори, и путь ему перекрывается законом. В Швейцарии считается, что честному человеку бояться нечего, и потому закон защищает его от полиции в куда меньшей степени.

– Хорошо, спрашивайте. Но учтите – я могу пожаловаться!

– Несомненно, герр Воронцов. Вы желаете продолжать беседу на немецком языке или предпочитаете, чтобы я пригласил переводчика?

– Немецкий вполне устроит.

– Хорошо. Начнем с самого простого вопроса – как вы попали в Швейцарию?

– Самолетом.

– Каким рейсом вы прилетели?

– Марсель – Лугано.

– Естественно, мы найдем ваше имя в списке пассажиров, не так ли?

– Возможно.

Реусс вопросительно вскинул брови:

– Как это понимать?

– У меня был паспорт на имя Бааде.

– То есть поддельный паспорт?

– Нет. Он выдан полностью в соответствии с германскими законами, есть в базе данных. Юлиус Бааде, можете проверить.

– Выдача себя за другое лицо – это серьезное преступление, герр Воронцов, – сказал Реусс, – боюсь, за это вы можете получить наказание в виде лишения свободы на срок до двух лет, кроме того, вы никогда не сможете больше посетить Конфедерацию, герр Воронцов.

– Я так не думаю, герр Реусс.

– Объяснитесь.

– Как я уже сказал, паспорт на имя герра Бааде является подлинным, зарегистрированным по всем правилам. Следовательно, о какой выдаче себя за другое лицо идет речь? У меня есть подлинный паспорт, им я и воспользовался. Граждане Священной Римской империи имеют право пересекать вашу границу без визы, не так ли?

Реусс немного смутился. В его пораженных бумажной пылью мозгах это не укладывалось…

– Но вы же человек по имени Александр Воронцов, подданный России, вы сами это признали, сударь?

– Разве? По моему, это вам так нравится меня называть. Я не против.

Реусс тормознул, пытаясь понять, как строить беседу дальше. Не нашел ничего лучшего, как спросить в лоб:

– Я так полагаю, герр Воронцов… или герр Бааде, как вам будет угодно, вы не настроены на сотрудничество?

Я широко улыбнулся:

– Верно. И я даже объясню вам, почему. Видите ли, господин Реусс, в цивилизованном мире правила уголовного преследования строятся следующим образом: вы как представитель государства обязаны предъявить мне надлежащим образом сформулированное обвинение, подкрепленное вдобавок доказательствами. И передать это дело на рассмотрение в независимый и беспристрастный суд. В противоположность этому я никак не обязан доказывать свою невиновность. Вы же, герр Реусс, пытаетесь получить от меня информацию, чтобы использовать ее против меня же. В этом я никак не буду вам содействовать. Однако я отвечу на те вопросы, на какие посчитаю нужным ответить, если это поможет вам раскрыть преступления, очевидцем которых я являлся.

– Очевидцем, герр Воронцов…

Судя по тону – Реусс просто опешил от такой наглости.

– Именно. Очевидцем.

Какое-то время Реусс что-то нервно тыкал в ноутбуке – я не исключаю даже, что играл в какую-то игру, чтобы успокоить нервы от общения со столь необычным и не уважающим государство подозреваемым. Потом повернул экран ко мне – именно экран, этот ноутбук имел функцию демонстратора, экран мог поворачиваться под углом 360 градусов.

– Посмотрите внимательно. Кто-либо из этих людей вам известен?

Я посмотрел – так и есть, фотографии из базы данных Интерпола. Представлял интерес для меня только третий. Казимеж Глоцек – по крайней мере, его последнее имя было таким. Поляк, бывший полицейский, ныне – профессиональный убийца. В молодости увлекался стрелковым спортом, мастер спорта по пулевой стрельбе из винтовки, профессиональный снайпер. На территории Российской империи приговорен к смертной казни за участие в террористических актах. Получается… мир стал намного лучше после вчерашнего «Бал де ла Круа Руж», хотя его организаторы не рассчитывали на очищение столь радикальное, они просто хотели собрать благотворительные взносы.

И даже приятный холодок по жилам… это как же я кому-то помешал, если для того, чтобы помешать мне, бросили лучших наемных убийц всего европейского континента. И какого же уровня идет игра, если в ней участвуют такие люди…

Дальше шли еще люди, которых я не знал. По виду – итальянцы, это те, кто погиб в микроавтобусе. Готов поставить деньги на то, что это наемники, связанные с Ватиканом.

– Итак?

– Двоих из них я видел вчера на балу. «Бал де ла Круа Руж», Женева. Один из них… да, кажется, один из них был официантом… Странно, верно?

– То есть вы подтверждаете, что были на этом балу, сударь?

Я пожал плечами:

– Мне скрывать нечего. Конечно, я там был. Как представитель русского дворянства я вполне имел право там находиться.

– На этом балу убили троих, – наклоняясь вперед, сказал Реусс.

Да… тактике допроса не мешало бы поучиться…

– Да? Так вот что произошло? – даже всплеснул руками я… немного переигрываю… – А я-то думал, что ворвались грабители. Такой кошмар, я только начал тур вальса со своей дамой… и вдруг какой-то грохот, свет погас, музыка оборвалась. Я только и успел, что схватить свою даму за руку и немедленно покинуть мероприятие… Так, значит, там кого-то убили?

Реусс тяжело вздохнул:

– Вы издеваетесь?

– Ну что вы, сударь? Я сам так испугался… так это были убийцы? А что они хотели?! Ужасно… я напишу господину Келленбергеру[17] возмущенное письмо. Просто возмутительно, что охрана пропустила убийц…

Реусс смотрел на меня таким взглядом, от какого, по его мнению, я должен был спрятаться под стол.

– Вы заявились на ежегодный бал Швейцарского Красного Креста, до этого нелегально въехав в страну, сударь. Лиц с вашими титулами на входе не обыскивают, и вы, таким образом, пронесли на бал как минимум два пистолета. Во время тура вальса, как вы это называете, вы открыли стрельбу в переполненном зале и убили трех человек и еще нескольких – ранили. Напоследок – вы скрылись на вертолете…

Я снова рассмеялся:

– Боже… вы шутите? Вы знаете, сколько мне лет? Сударь, я уважаемый человек, занимался бизнесом в Североамериканских соединенных штатах. Да, бизнес был связан с безопасностью – но, боюсь, вы несколько превратно понимаете суть бизнеса на безопасности. Да, внешне это может казаться опасным и даже не совсем законным… но я долгое время не имею дело ни с чем опаснее шариковой ручки. А мое орудие труда – это ноутбук, подобный вашему, а не пистолет, сударь. Я организую работу, нанимаю людей, встречаюсь с потенциальными заказчиками и стараюсь их убедить в том, что мои предложения, связанные с безопасностью, лучшие по соотношению цены и качества. Международный бизнес не предусматривает буйства и убийств, а на вертолете я не летал уже года два. Я…

– Вы убийца и шпион, сударь, – сказал Реусс, – и тот факт, что убитые вами люди сами имели серьезные проблемы с законом, не освобождает вас от ответственности за содеянное. Если вы получили информацию о нахождении в том или ином месте разыскиваемых за преступления лиц, вам следовало сообщить в полицию, и полиция арестовала бы их. Но нет, вы нелегально достали оружие, пошли на светское мероприятие, убили троих и поставили под угрозу жизни как минимум сотни людей. Но вы ошиблись в одном, сударь, – вы сделали это в Швейцарии. В нашей стране принято уважать законы, а не идти напролом с пистолетом в каждой руке. И я сделаю все, сударь, чтобы у вас было как можно больше времени, чтобы осознать свои ошибки. Швейцарская тюремная система славится своим гостеприимством.

– Послушайте, – примирительным тоном сказал я, – ну какой вертолет, какая стрельба. То, что вы рассказываете, больше подходит для остросюжетного фильма…

– Сударь, ваше спасение заключается в вашей полной искренности. Где Великая Княгиня Ксения Александровна Романова? Мы читаем газеты и знаем о том, что вас связывают… некие узы, но похищение Великой Княгини в центре Женевы…

Открылась дверь – я не оборачивался, но, судя по тому, какое выражение приобрело лицо господина Реусса, раздраженное и в то же время немного испуганное, он не ожидал увидеть в дверях человека, которого увидел, и визит этот был нежелателен.

Похоже, «Strategischer Nachrichtendienst» все-таки узнала о моем бедственном положении.

– Ни к чему не прикасайтесь, герр Воронцов.

Я примирительно поднял руки.

Реусс вернулся через несколько минут, растерянный донельзя. Вместе с ним были два господина, в цивильном платье и с короткоствольными автоматами под пиджаками. Уж очень… существенно выпирало.

– Господин Бааде, – объявил Реусс, – вы должны пойти с этими людьми.

– То есть как? – начал качать права я. – Кто это такие? Я их не знаю. Какому ведомству они принадлежат? Если меня в чем-то подозревают, пусть мною займется полиция, в конце концов. Что у вас за законы здесь?

– Сударь, мы из военной полиции, – объявил мне один из сопровождающих, – компетентными органами принято решение выдворить вас из страны. Это решение должно быть исполнено немедленно. Вы должны проследовать с нами в аэропорт, где вы будете посажены на самолет за счет Швейцарской Конфедерации и покинете пределы нашей страны навсегда.

Так быстро? Решили не связываться с дурно пахнущей историей? Или на улице, где-нибудь на ратуше, ждет четвертый из ватиканского синклита убийц со снайперской винтовкой в руках?

Но выбора у меня не было.

– Хорошо, идемте.

Мы вышли – но не через парадный вход, через который меня заводили, а во дворик. Во дворике было тесно от машин, это были машины марки «Хорьх», все как один черного цвета, используемые в Конфедерации как служебные и правительственные. Несколько человек охраняли двор с автоматическим оружием, было видно, что они действительно чего-то опасаются, а не просто отбывают номер. Я сел в машину, двое сели по бокам – после чего кортеж пришел в движение, выкатился на улицу. Уже стемнело, городские улицы были залиты огнями. На головной машине включили мигалку, но без сирены.

– Куда мы едем? – спросил я.

– В аэропорт.

– Хорошо, тогда верните документы.

– Документы вам вернут в аэропорту.

Пятьдесят на пятьдесят. Либо верить, либо нет. Я поверил…

Мы и в самом деле прибыли в аэропорт – но остановились не перед зданием пассажирского терминала. Машины проехали дальше и подкатили к служебному выезду. Через этот выезд на поле попадали только машины аэропорта.

После коротких переговоров машины проехали дальше, выехали на поле. Прожектора, освещающие поле, давали резкий перепад света и тьмы – тьмы такой, что и с пяти шагов не видно, что в ней.

Машины проехали мимо того, что было бизнес-терминалом. Я не знал этот аэропорт и понял про бизнес-терминал по небольшим реактивным и турбовинтовым самолетам, стоящим около небольшого, щегольски отделанного здания. Самолеты здесь имеют многие – просто в условиях гор автомобиль ничуть не безопаснее самолета, но самолет намного быстрее.

Мы проехали дальше. В самом конце летного поля стоял какой-то большой самолет, я даже не сразу понял, что это за самолет. Только когда подъехали почти вплотную, понял: «Юнкерс», военная, четырехсотая модель. Недавно модернизированный военно-транспортный самолет, основной транспортный в германском Люфтваффе. Что он тут делал – непонятно, швейцарцы, насколько я помню, имели основным маленький, двухдвигательный «Юнкерс» – наследник знаменитого U52-3.

Самолет охраняли. И не сказать, что швейцарцы.

Из машины меня почти что вытолкнули. Швейцарцы больше не хотели иметь со мной никакого дела. Люди у самолета не встречали меня, они охраняли самолет и не более того.

– Что происходит? – спросил я у одного из военных полицейских, привезших меня сюда.

– Это ваш самолет, герр Бааде, самолет, на котором вас доставят в Берлин. Ваш пакет с документами, прошу. Ауфвидерзеен.

Военный полицейский поднял стекло – и машины кортежа тронулись, оставляя меня на летном поле один на один с моей новой «родиной»…


В самолете меня наскоро обыскали, потом подтолкнули вперед. В головной части самолета было что-то вроде вставки… Этот «Юнкерс» был переоборудован из чисто военного в самолет для перевозки высшего командного состава. Это делается путем помещения в фюзеляж специальной, размерами точно подходящей под фюзеляж вставки, в которой есть и шумоизолирующие материалы, и собственный источник электричества, и комфорт – не сравнить с гулким и тряским десантным самолетом. В этом варианте – вставка была не на весь фюзеляж, оставалось место для группы сопровождения или для пары машин.

После того, как за мной захлопнулся люк, рев моторов как отсекло, шумоизоляция была просто отличной. Несколько рабочих мест, за каждым из которых сидят и работают операторы. Судя по изображениям на экранах мониторов – у них прямая связь с базами данных, подключенных к спутнику.

Чуть дальше было что-то вроде небольшого кабинета для совещаний, стол на шесть персон и одна из них во главе стола, отделенная от операторской прозрачной перегородкой. Решив, что если гора не идет к Магомету, то Магомет сам непременно должен отправиться к горе, я направился в сторону кабинета для совещаний, где на данный момент присутствовал только один человек.

Открыл дверь. Человек оторвался от документов, подняв на меня глаза. Около пятидесяти, среднего роста, худой, волосы пострижены короче, чем принято, лицо обветренное и с навсегда въевшимся в кожу африканским загаром. Дорогой костюм, висящий как на вешалке. Взгляд опасного фанатика или даже психопата.

– Присядьте, герр Бааде, – сказал он, показывая на кресло, – нам предстоит с вами долгий разговор.

– Кто вы такой? – спросил я.

– Генерал-лейтенант сил полиции Рейха Манфред Ирлмайер. Начальник четвертого управления РСХА. Вопрос, кем на деле являетесь вы, куда более занимателен, не так ли, герр Бааде? До места назначения мы еще успеем его обсудить, полагаю. Сядьте!

Я понял, что я влип. Вот на сей раз – капитально влип. На всякого мудреца достаточно простоты…


08 июля 2014 года
Где-то в Италии

Полет был относительно недолгим… впрочем, все полеты в Европе относительно недолгие для тех, кто привык к русским просторам. Европа вызывает… неуважение, наверное, своей ухоженностью, кукольными фермами и домами и еще тем, что некоторые страны можно пересечь пешком за один день[18]. По моим прикидкам – мы летели на юг, значит, возвращались в Италию. Для чего я нужен немцам, я не знал, но как попался – уже понял. Дело в том, что мы и немцы… как бы дружили. То есть русская и немецкая разведка оказывали друг другу разные мелкие услуги типа взаимного предоставления крыш и выдачи подлинных документов на фальшивые имена. Я одно время работал с немцами плотно, отсюда мне достался паспорт на имя герра Юлиуса Бааде. Вопрос был в том, что тот, кто мне его сделал, – сделал это неофициально, как бы в знак дружбы. По крайней мере, так он меня уверял. Но судя по тому, что произошло, – этот паспорт немцам удалось отследить, а дальше – они просто вышли на швейцарцев сразу, как только получили информацию о задержании герра Юлиуса Бааде. И швейцарцы передали меня как подданного Его Величества Кайзера. Они чисты – я сам уверял, что паспорт на имя Бааде подлинный.

Это в самом лучшем случае. Могло быть и так, что они прямо замешаны в гнусных делах Ватиканского престола, и в таком случае – они целенаправленно ждали, пока я ошибусь с паспортом. Как бы то ни было, пока я не могу сделать ничего, паспорт-то подлинный, получается, я подданный Его Величества Кайзера, и никому до меня не должно быть дела. Попался на свою же уловку. Конечно, можно бежать… но я пока решил этого не делать. Как знать… что будет дальше.

А дальше самолет совершил посадку. К самолету подали несколько машин, гражданских, в том числе несколько легких грузовиков. Ирлмайер указал мне место рядом с собой, в тяжелом угловатом внедорожнике, переделанном из армейского. Ехали быстро и недолго, конечной целью нашего путешествия явилась какая-то ферма. Похоже, скотный двор[19]… аллюзия неприятная, признаю.

Приехали под вечер, практически сразу Ирлмайер приказал накрывать ужин. Мне он предложил быть своим гостем…

Подали, как и следовало ожидать, телятину. Но не ту, которую подают в некоторых областях Италии, отлично обработанную, с ягодами и травами, протомленную в печи. Здесь было просто мясо, пожаренное на решетке и с излишним количеством трав и пряностей. Тем не менее это было свежее мясо, и голод им утолить вполне было можно.

Ирлмайер ел истово, с аппетитом.

Что я о нем знал? В сущности, очень немного. Как и все люди, имеющие отношение к разведдеятельности, я следил за основными назначениями, но в последнее время – только по открытым источникам. В Берлине у меня были друзья… но Ирлмайер точно не был из их числа. Он явно был не из Берлина… выскочка откуда-то с территорий. Как и везде во власти, в Берлине существовала конкуренция между жителями столицы и выскочками с опасных границ Империи, талантливыми детьми провинции. Первые были лучше образованы, с детства готовились к своей стезе, часто происходили из заметных и уважаемых родов. Вторые были умны, хитры, знали реальную обстановку и готовы были грызться зубами за место под солнцем. Герр Ирлмайер относился как раз ко второй категории, вдобавок, судя по загару, он длительное время работал в Африке. А это дает беспардонность и пристрастие к кардинальным решениям, такие люди не склонны к долгим миттельшпилям, они предпочитают схватить доску и дать ею сопернику по голове, если шахматная партия пошла не так, как они задумали. Значит, с герром Ирлмайером мне надо быть особенно осторожным.

– Как мясо? – спросил начальник гестапо, безо всякого стеснения доставая деревянную зубочистку. Я про себя отметил, что мне надо привыкнуть к грубоватым манерам немцев. За столом они могут чистить ногти, зубы и даже, простите, испускать газы – что немыслимо везде, кроме Германии.

– Мясо как мясо… – сказал я, отодвинув тарелку, – хорошо, что свежее. Но его приготовление, увы, оставляет желать лучшего…

– Мы, немцы, люди простые… – сказал Ирлмайер, – мясо есть мясо. Там, где я долгое время нес службу, мясо на столе только недавно перестало быть роскошью…

– Давайте начистоту… – сказал я, – что вам от меня нужно?

– Хороший вопрос… – Ирлмайер бросил использованную зубочистку на тарелку. – Еще несколько дней назад мне от вас нужно было, чтобы вы умерли. Нет… я не имею против вас ничего личного… в сущности вы мне даже нравитесь. Но ваше присутствие, скажем так… исказило естественный ход истории.

– Воины-призраки?

– Что?

– Воины-призраки, – повторил я. – В Средневековой Японии были так называемые ниндзя. Профессиональные убийцы, имеющие корни среди простолюдинов, они убивали только самураев и аристократов из Эдо, в основном по заказу, но иногда и просто так… для тренировки навыков, скажем так. Они использовали именно такой термин, когда говорили про убийства. Устранение «людей, мешающих естественному ходу событий».

Было видно, что герру Ирлмайеру это неприятно.

– Я ничего не знаю про Японию, сударь. И, откровенно говоря, не хочу знать, – начальник гестапо перешел на русский[20]. – Если я сказал вам о том, что рассчитывал убить вас, вы также должны знать и о том, что распоряжением начальника РСХА мне категорически запретили убивать вас. А я придерживаюсь правила: если не можешь кого-то убить, попробуй переманить его на свою сторону. Я правильно говорю?

– По смыслу неправильно, – ответил я. – Вы пытаетесь меня перевербовать или как?

– Было бы неплохо, – также спокойно сказал Ирлмайер, – но это не соответствует требованиям обстановки. Мне нужна помощь от вас. Разовая помощь в конкретной ситуации.

– В какой же?

– В наведении порядка в Италии.

– Масштабно…

Судя по сузившимся глазам Ирлмайера – удар достиг цели.

– Вы интеллигент? Левак?

– Вы в своем уме? Я русский дворянин.

– Это не мешало некоторым из русских дворян злоумышлять на убийство вашего Императора. И ваш Кропоткин тоже был дворянином[21].

– С ними у меня нет ничего общего. Совершенно ничего общего, – подчеркнул я.

– Тогда какого черта вы делаете омерзительные интеллигентские намеки? Вы что, считаете, что порядок наводить не нужно?

– Нужно. В своей стране.

Ирлмайер резко выдохнул:

– Как считаете нужным, сударь. Могу заметить только одно – в восьмидесятом мы спасли весь европейский континент от расползания по нему коммунистической и анархистской заразы. И мы имеем право на некое уважение, черт бы вас побрал.

– Не упоминайте, – сказал я, – может и посетить в самом деле. Конкретно. Для чего я вам нужен?

– Конкретно… В сущности, я мог бы посадить вас под замок. И продержать вас под замком столько, сколько нужно… до тех пор, пока ваше вмешательство уже ничего не сможет изменить. Но я считаю это контрпродуктивным. Да… контрпродуктивным. К тому же – ваш опыт, ваше чутье, ваша информация может в значительной степени помочь Рейху.

– И что вы предложите взамен? Неужели деньги?

– О нет, не деньги. Ваше преимущество в том, что они вас не интересовали и не интересуют. Но есть кое-что, что я могу вам предложить. Вы, кажется, кого-то ищете в Италии?

– И кого же? – спросил я.

– Скажем, генерала Абубакара Тимура. Вам он нужен? Я отдам вам его в качестве платы за содействие, мне он не нужен.

Я прикинул.

– Как можно отдать то, чего у вас нет, сударь?

Попадание. Шансы на то, что офицер безопасности стал бы держать взаперти террориста такого уровня, никому не сообщая, – один к десяти. Ирлмайер мог бы на это пойти. Я знаю таких людей. Они делают то, что нужно, ломятся напролом – но то, что нужно, всегда определяют сами. Но нет… непроизвольная реакция на мои слова показала, что генерала Тимура в руках немецкой разведки нет…

– Генерал Тимур, – сказал Ирлмайер, – устроил здесь лежбище. Во многом потому, что Ватикан позволил ему это сделать. Ватикану нужен такой человек. Когда наш Кайзер сказал: а сколько дивизий у Ватикана, чтобы остановить вторжение[22], – он был неправ, наш Кайзер. У Ватикана есть нечто гораздо более опасное, нежели эскадры стратегических бомбардировщиков и дивизии солдат. У него есть распухшая засаленная книга с кучей рецептов бессмертия, которую все считают за абсолютную истину. И эта книга дает этим людям право учить весь мир, как ему следует поступать. А мы – покорно следуем к алтарю, как жертвенные бараны, и даже не задаем вопросы – а кто судьи, и кто дал им право судить нас. Генерал Тимур существует только потому, что здесь ему дали деньги и укрытие. Но все это – только до тех пор, пока не найдется некто, кто наведет порядок. Залить керосином гнездо – не будет и шершней…

– Один момент. Даже два.

– Начинайте с первого.

– Первый… меня все же интересуют деньги. Те деньги, которые украдены у Персии и Польши. Они принадлежат нам, и я хочу их вернуть. Это более важно, чем убить генерала Тимура. Эти деньги дают ему возможность финансировать террор. Не будет денег, не будет и террора.

– Я должен доложить в Берлин, – сказал Ирлмайер.

– Второе – я тоже должен связаться с Санкт-Петербургом.

Долгое время нам говорили, что немцы друзья и дружба России и Германии есть залог мирного существования европейского цивилизационного пространства. Но дружбой тут и не пахло… скорее были два хищника, которые решали – то ли идти вместе на охоту, то ли сначала сцепиться между собой, чтобы прояснить вопрос о принадлежности охотничьих угодий.

– Хорошо… – решился Ирлмайер, – вам дадут такую возможность…

– И третье… – сказал я.

– Вы говорили только про два обстоятельства.

– Есть и третье. Вы расскажете мне все, что знаете, – в ответ на информацию от меня. Банкуете вы – но я должен знать ваши карты не меньше, чем вы – мои. Раз уж мы играем на пару.

Ирлмайер подумал, потом неохотно кивнул. Наверное, подумав про себя, что ему хватит ума обвести вокруг пальца этого проклятого русского.

– Хорошо.

– Тогда, может, начнем прямо сейчас? – решил додавить я. – Как вы во все это влипли?


Лето 2004 года
Абиссиния

Рейхскомиссар безопасности Абиссинии, рейхскриминальдиректор, доктор Манфред Ирлмайер исчез совершенно внезапно – и вряд ли кто-то, кроме такого же аса сыска, как он, смог бы точно выяснить, как именно он скрылся и куда направился.

В своем холостяцком жилище он проснулся в пять часов утра по местному времени, когда еще не рассвело. Без будильника, еще со службы в рейхсвере у него осталась способность чувствовать время и просыпаться именно тогда, когда нужно. Какое-то время – несколько минут – он полежал, тихо и недвижимо, пока не вспомнил до мельчайших деталей все, что он должен был сделать, и не понял, что ему никто и ничто в данную минуту не угрожает.

Он принял душ – неизвестно, когда у него еще будет такая возможность, потом прошел на кухню и позавтракал, не зажигая свет. Позавтракал он местным грубоватым хлебом и кровяной колбасой, которую ему прислали из Рейха: мясо – это хорошо, мясо дает силы, а ему нужно будет много сил. В холодильнике у него оставалось немного от окорока антилопы – он съел и это, а холодильник отключил. Неизвестно, когда он сюда вернется – и вернется ли он сюда вообще. Запив все это крепчайшим, приготовленным на спиртовке кофе с корицей, он прошел в комнату и принялся одеваться.

Одежду он приготовил еще вчера. Легкая светлая ветровка, брюки более темного тона, грубого полотна рубашка, грубые ботинки на шнуровке, небольшая сумка через плечо. Гардероб небогатого европейца, работающего в Африке.

Перед тем как одеваться, он надел на пояс и застегнул пластиковый пояс. Там – деньги в разных валютах, два небольших ножа-скелетника в пластиковых ножнах и микропленка с информацией. Там же – запасные документы, на случай если эти – «полетят». Этот пояс снимут с него – только с мертвого…

В карман ветровки он положил небольшой, но мощный «Вальтер», немного денег и документы. Карман застегнул на молнию.

Перед тем как закрыть дверь, он остановился на пороге, окинул взглядом свою небольшую квартирку, в которой прожил достаточно долгое время. Здесь он не был счастлив – но счастья ему никто и не обещал…

До главного вокзала страны на Асмераштрассе он добрался пешком, улицы были почти пусты, только торговцы устанавливали свои палатки на улицах, раскладывали костры, чтобы жарить свою нехитростную снедь, вяло перекрикивались на амхари и суахили. Полицейских он не видел – знал расстановку постов на ночь и потому добрался до вокзала, избежав возможных неприятных расспросов.

На привокзальной площади тоже не было привычной суеты, только собаки остервенело грызлись за какую-то кость, злобно рычали. Торговцы готовились к очередному напряженному дню – разгружали ручные телеги и грузовые мотоциклы, устанавливали палатки. В бронированном «Унимоге» на краю площади спали полицейские дежурной смены.

Спали и местные, которые не могли платить за крышу над головой. Спальные места были устроены прямо рядом с забором, отделяющим пути от привокзальной площади, – это был непорядок, но полицейские отсюда никого не гоняли – бесполезно. Иные проводили здесь по несколько недель, тяжелой черной работой зарабатывая деньги на билет, чтобы уехать домой. Африканцев здесь было много, кто-то спал, кто-то просыпался, какая-то женщина уже кормила своего ребенка грудью. Условия здесь были ужасные, но чернокожие могли проявлять удивительное смирение с самыми невыносимыми жизненными обстоятельствами – пока вспышка ярости не заставляла их вести себя иначе. Как стадо – достаточно одному коню заржать и броситься бежать, и вот за ним бегут уже все остальные…

Восходящее солнце высветило шпиль вокзала как раз в тот момент, когда доктор Ирлмайер вошел в здание.

Билет он покупать не стал. По билету можно было легко отследить человека, даже если он куплен на вымышленное имя.

Вместо этого он прошел на перрон. В отличие от вокзала даже на самой захудалой станции европейской сети Рейхсбана здесь над перронами не было никакой крыши, только пути и сделанные из бетона, безо всяких предохранительных барьеров от падения на рельсы перроны.

Путей было много, станция было большая. Семьдесят лет строительства железных дорог в Африке приносили свои плоды.

Пройдя мимо дремлющих на своих баулах африканцев – у этих хватило денег, чтобы заплатить один быр смотрителям перрона, – доктор Ирлмайер дошел до конца перрона, огляделся, и спрыгнул на рельсы. Его никто не остановил, и никто этого не заметил…

Перепрыгивая змеящиеся под ногами, отполированные до блеска стальные ленты, постоянно оглядываясь, чтобы не пропустить приближение локомотива. Как и везде в Африке – за рычагами локомотива мог оказаться какой-нибудь негр, который твердо уверен, что раз тепловоз идет по рельсам, то больше ему ничего знать и не надо…

Локомотивное депо – старое, еще сделанное под паровозы, с замершими навсегда угольными бункерами, с цистернами для воды – уже ожило. Работяги, среди которых было примерно поровну черных и белых, выполняли свою работу, локомотивы уже готовились вытаскивать к перронам пассажирские составы. Как и везде в Африке – работа здесь начиналась с рассветом и прекращалась с закатом – в то время как Рейхсбан в Европе работал круглые сутки. На него никто не обращал внимания, потому что он был белым. Вот если бы черный шлялся по депо – его обязательно бы спросили, какого черта он тут делает.

На пятой ветке Ирлмайер нашел нужный ему состав. Двенадцать вагонов, четыре первого класса и остальные – эконом, для африканцев, с большими багажными отсеками наверху. Маневровый тепловоз уже подцепили, в хвосте поезда стоял трудяга африканских дорог, тепловоз «NSB Di 4» многопрофильного концерна «Хейнкель», производящего много чего – от станков до боевых самолетов. Красный, как африканская глина, явно прибывший сюда уже подержанным – но надежный, неприхотливый и ходкий. Как раз то, что нужно.

Пятьдесят на пятьдесят. Если в кабине черный – будут проблемы. Верней – могут быть…

Придерживаясь за захватанный грязными руками поручень, Ирлмайер поднялся к кабине. Стукнул в стекло…

– Что надо?

Белый! Загоревший до черноты, небритый и неопрятный мужик лет пятидесяти – но белый! А белый белому здесь всегда брат.

Ирлмайер достал черную книжечку с золотым тиснением, поднес к мутному, запыленному стеклу. Он не просто так подбирал себе комплекты документов – в комплекте документов на имя Генриха Тильке было и удостоверение работника Рейхсбана, правда, скромного кассира, но тем не менее.

Работяга вгляделся, потом открыл дверь.

– Ты как сюда попал, браток?

Ирлмайер пожал плечами.

– До Массавы возьмешь?

Машинист почесал в голове черной от грязи пятерней.

– Садись…


Сепаратор – его установили, чтобы очищать подаваемый в дизели воздух, – выл просто невыносимо, его нудный, надрывный звук доминировал над мощным, глухим гулом дизеля и вызывал надсадную головную боль. Тепловоз уверенно шел к порту Массава, основному порту Рейха на Красном море. Шли уже горами. За мутными стеклами мелькали горные склоны, то бурые, то красные от глины, мелькали занюханные полустанки, по которым ходили только железнодорожные автобусы «Ganz Mavag»[23]. Работяга – его звали Кнолль – сидел на своей табуретке, посту машиниста, время от времени прихлебывая из маленькой бутылочки настойку, которую ему опрометчиво дал Ирлмайер. А сам Ирлмайер сидел на каком-то ящике с кучей тряпья, спиной чувствуя мелкую вибрацию работающего дизеля, страдая от жары и шума, – но с мыслей его не могло сбить ни то, ни другое, ни третье. Он напряженно думал.

Наркотики. Незаконные операции с валютой. Как венец всего – атомная контрабанда. То, что они полагали самим айсбергом, оказалось всего лишь надводной его частью. Девять десятых скрыто в студеной воде, в которой не прожить и нескольких минут, если сунешься.

А у них – нет выхода. Придется соваться.

Наркотики и незаконные транзакции валют. Это еще объяснимо и часто взаимосвязано больше, чем хотелось бы признавать банкирам, не брезгующим незаконными операциями. Любое разумное государство, желающее защитить свою промышленность и свою валютную систему, не будет торговать за валюты других государств. Если кто-то хочет купить лучшие в мире германские машины и механизмы – он может это сделать только за рейхсмарки, ни одно предприятие, ни государственное, ни частное, не продаст ни за рубли, ни за доллары, потому что потом не сможет с ними ничего сделать, их не примет ни один банк, и можно будет сказать, что продали – за раскрашенные бумажки. А для того чтобы получить рейхсмарки, покупатель должен продать что-то Рейху, что-то, что нужно Рейху, или выменять марки в Рейхсбанке, но по такому курсу, который установит Рейхсбанк. Если государство дружественное – то все проще, потому что между дружественными государствами заключены соглашения о клиринге, то есть взаимном зачете обязательств, там с конвертацией валют проще[24]. И если для Российской империи проблемы торговли с Рейхом нет – она продаст бензин, газ, пластики и полиэтилен, бумагу и картон, то, например, для Италии проблемы будут. Потому что в Италии нет ничего такого, что заинтересовало бы Рейх. Кроме нефти Триполитании и еще разве что…

Увы, наркотиков.

Наркотики и торговля ими служила своего рода смазкой в международных расчетах, хотя это никто не признавал. Она позволяла не совсем богатым и щепетильным странам выручить огромные деньги именно в валюте покупателя, причем деньги эти нигде не учитываются и никак не отслеживаются. Италия как государство имела самую древнюю в мире и одну из самых сильных в мире банковских систем – собственно, сами банки и были изобретены в Италии, слово «банк» пошло от «банка», скамья, где сидели средневековые менялы, меняющие одну валюту на другую. Итальянские банки не могли нормально обслуживать производство в стране – его просто не было, нормального производства. Ну скажите – много ли оригиналов найдется на моторный экипаж от «Альфа-Ромео», когда моторный экипаж от баварских моторных заводов тоже полугоночный, но при этом еще и не ломается. И много ли найдется оригиналов, желающих купить трактор «ФИАТ», когда трактор «ДЕМАГ» за ту же цену – в полтора раза мощнее и тоже не ломается. Итальянцы покупали гораздо больше, чем продавали, и каждый год страна сводила с огромным бюджетным дефицитом, просто немыслимым по меркам современного мира, – однако в долговую кабалу не попадала и всегда находила средства на то, чтобы расплатиться по клиринговым зачетам, закрыть свое чистое сальдо – причем закрывалось оно валютами стран-поставщиков! Вот теперь становилось понятно, откуда бралась эта валюта: от продажи наркотиков в САСШ и Священную Римскую империю! И если верить Мохаммеду Фарраху Айдиду, деятельность эта осуществлялась с ведома итальянских властей, и все незаконные операции через порт Могадишо проводились с ведома премьер-министра Италии.

Информация эта сейчас была взрывоопаснее атомной бомбы. В случае если добыть доказательства словам Айдида, Священная Римская империя получала право потребовать от Италии сместить правительство, которое покровительствует незаконным махинациям и наркоторговле, и провести международное расследование, а при отказе – оккупировать Италию. Право это проистекало из вреда, который наносится германскому народу поставками наркотиков. Но это было не самое страшное.

Если верить словам Айдида, с девяносто седьмого года прошлого века в Африке началась незаконная торговля ядерными материалами, в том числе ураном и плутонием. В отличие от героина, который поступал из Гонконга, атомная тропа брала свое начало где-то в глубинах Африки, на юге. Айдид знал только свою часть пути – Сомали и порт Могадишо. Ядерные материалы в порту Могадишо грузились на корабли, причем Айдид был уверен, что портом их назначения был Бендер-Аббас. Именно в этом городе – теперь понятно, что не случайно! – в две тысячи втором году взорвалось ядерное взрывное устройство.

Айдид назвал банки, через которые проходили незаконные операции. Это были банки первой величины, в том числе Банк Ватикана. Именно он принимал деньги, в том числе в русских рублях, приходившие в качестве оплаты за ядерные материалы. Если добыть доказательства этого – все остальные банки закроют на эти банки лимиты по межбанковскому кредитованию и эти банки рухнут или вынуждены будут закрыться, потому что транзакции на них никто не будет принимать.

Другой вопрос – а насколько все это выгодно Германии?

Нет, немного не так… А как Германия может использовать это, чтобы получить максимальную выгоду от происходящего?

На первый взгляд – никак. Ну, оккупировать Италию – и что с ней делать? Итальянцев работать под палкой не заставишь, с бардаком, в который они превратили собственную страну, и за десять лет не разобраться, тут папаша Мюллер[25] нужен, не меньше. Ну, потребовать возмещения вреда, да и то – сомнительно.

Так что – ничего не сделать? Или все-таки можно, если подумать?

Именно там, в пропахшей соляркой и маслом, гудящей и дребезжащей кабине тепловоза, идущего на Массаву, был разработан план, который стал косвенной причиной Второй мировой войны – и поставил все человечество на грань Третьей.


Лето 2004 года
Берлин

В Массаве – порте на Красном море – Ирлмайер шиканул, первый и единственный раз шиканул, заказав туристический чартер до Марселя. Иного пути не было – можно было устроиться на грузовой балкер или купить билет на пассажирский теплоход, но путешествие по воде занимало слишком много времени. А ему надо было быстро.

Выйдя на вокзале, он сел на рикшу. Нет, не обычного рикшу, который таскает повозки с людьми, как в малоцивилизованных странах Азии, – рикши здесь представляли собой велосипед с узким пассажирским отделением на одного или двух человек, это был одновременно и транспорт, и туристический аттракцион. Рикша – лоснящийся от пота чернокожий африканец, по виду упитанный и весьма довольный своей жизнью – доставил его на аэровокзал, откуда взлетали маленькие чартерные самолеты. Обычно эти самолеты использовались для осмотра гор и для полетов в глубь страны, на охоту. Здесь же стояли несколько турбовинтовых штурмовиков от «Мессершмитта» – к сожалению, они тоже были нужны.

Бело-красный метеорологический конус обвис, подтверждая позорную капитуляцию перед жарой. Солнце пекло немилосердно.

Вздохнув, доктор Ирлмайер зашагал к небольшому одноэтажному зданию, которое представляло собой и контору аэропорта, и, по-видимому, зал ожидания.


– Марсель, экселленц?

Управляющему – белому, какому-то плюгавому, с короткими, тонкими усиками гусеницей на верхней губе – показалось, что он ослышался.

– Именно.

Управляющий вытер потный, несмотря на астматически кашляющий кондиционер, лоб несвежим платком, пытаясь понять, что от него хочет этот странный господин.

– Но, господин, э…

Ирлмайер никак не среагировал на откровенное приглашение представиться.

– Такой полет будет весьма дорог, и, кроме того… мы не имеем права осуществлять перевозки над морем.

Ирлмайер посмотрел на управляющего и «сделал в глазах январь»…

– Э… хорошо экселленц, я посмотрю, что можно сделать. Э… как вам будет удобнее оплатить?

Управляющий на самом деле испугался – он уже понял, с кем имеет дело. Какой-то бандит, может быть – имеющий дела в Сомали, может быть, наркомафиози, торговец человеческими органами или кто еще. Человек, с которым лучше не связываться.

Ирлмайер достал заранее припасенную, переложенную в карман пачку наличных…


Самолет, который он нанял, оказался марки «Арадо» – неприхотливый и надежный, Люфтваффе использовало такие как небольшие транспортники «немедленного» использования. Согласно ТТХ они должны были обладать достаточной грузоподъемностью, чтобы можно было погрузить на борт двигатель реактивного самолета или вертолета и иметь возможность приземляться на грунтовые полосы или отгороженные участки автобанов. Самолет был двухмоторным, что немаловажно при полетах над морем, и обошелся Ирлмайеру в небольшое состояние.

Этот «Арадо» – неспешно для путешествия по воздуху, но все же достаточно быстро доставил его в Марсель. По пути, мотаясь в облаках, проваливаясь в воздушные ямы, он доработал свой план. Он сам был и автором его и самым безжалостным критиком. Он раз за разом задавал острые вопросы – и сам же принимался искать на них ответы. В его голове один за другим зрели конкретные, четкие, правильные документы, которые дадут дорогу его плану. Положение о секретности, расчет сил и средств, планы оперативных мероприятий, оперативные поручения различным ведомствам. Нужно будет создать штаб. Несколько человек, каждый из которых будет владеть частью плана. Над ними нужно будет поставить Зайдлера, он будет владеть планом целиком, верней – теми его участками, которые нужно будет передать к выполнению. Но планом целиком, от начала и до конца, будет владеть только он, Ирлмайер. Он, Кайзер, возможно – еще пара человек. Это и будет главной гарантией от провала.

В Марселе все было намного проще. На железнодорожном вокзале он снова показал удостоверение кассира Рейсхсбана Генриха Тильке – и бригадир поезда посадил его в купе для проводников, где пустовало одно место. Естественно – без документов и оформления билета…


Берлин…

Берлин потряс его, равно как и вся Европа, которую он только и видел, что из вагона поезда. Он слишком давно не был в цивилизованном мире и сейчас с трудом привыкал к нему, как человеческий детеныш, выращенный зверями и сейчас с трудом возвращающийся в человеческое общество. Про это была книжка, детская… какой-то англичашка написал.

Он поселился в небольшом отеле в Потсдаме и в первый же день сходил в универсальный магазин и в парикмахерскую. В парикмахерской его волосам придали пристойный вид, постригли коротко, как военного. В универсальном магазине, в отделе готового платья, он купил три костюма: серый, темно-синий в полоску и черный, и теперь удивлялся – как люди могут это носить. Причем – каждый день.

К себе домой – а у него в Германии был дом – он и не подумал соваться. Ищите дураков.

Первым делом он заказал экскурсию. Просто, чтобы привыкнуть к городу, не быть чужеродным пятном на его улицах – но не только. Экскурсия проходила по центральным улицам Берлина, в том числе – по Принцальбрехтштрассе. Ему нужно было вспомнить, как выглядят эти улицы, куда они ведут и как пересекаются, где находятся станции метро и стоянки такси. Все это могло пригодиться в будущем.

Уже ближе к вечеру он зашел в книжную лавку. Купил несколько ежегодников «Мировая политика» и еще кое-что. Ему надо было сориентироваться.

Просматривая «Веркунде»[26] и вспоминая высокопоставленных работников РСХА и иных силовых структур Германии, вспоминая одного за одним и безжалостно отбрасывая по тем или иным причинам, он наконец вспомнил нужного ему человека. Человека, который занимает достаточно высокое место в иерархии органов безопасности Рейха, имеет право личного доклада Кайзеру – и при этом знает Ирлмайера достаточно, чтобы не высмеять и не выгнать с порога. Рейхскриминальдиректор Александр Марвиц. Недавно назначенный председатель берлинского Полицайпрезидиума, полицайпрезидент Берлина. Все остальные – либо глупы, либо ненавидели его, либо не имели права доклада кайзеру. Марвиц такое право имел.

Ирлмайер усмехнулся. Должно быть, Марвиц его помнит, остался шрам от рапиры. Дурацкая студенческая дуэль, за которую все могли огрести по полной программе. Интересно только – как он его помнит.

Оставалось только выйти на Марвица.

Почему Ирлмайер так боялся оставить следы, выйти на свет, сделать что-то не так? Потому что он отчетливо понимал: в схеме должны быть задействованы люди из Священной Римской империи. Не могут не быть задействованы! Кто-то должен был ассигновать и контрассигновать явно «левые» расчетные документы на миллионы рейхсмарок, кто-то должен был принимать наличность с улиц и превращать ее в безналичные рейхсмарки, законные, которыми можно было расплачиваться по любым расчетам.


Кайзер Священной Римской империи в отличие от своего царственного русского собрата, имевшего целый вокзал в Царском Селе, такой роскоши себе позволить не мог. Дворец Его Величества Кайзера находился в самом Берлине, и для Кайзера был построен специальный, отделенный от всего вокзала «Остбанхофф» кайзерпавильон. Несмотря на постройку нового, вынесенного за пределы Берлина главного вокзала «Нордбанхофф», «Остбанхофф» до сих пор многими берлинцами считался главным вокзалом столицы, через него проходил, например, знаменитый «Белый Экспресс»[27]. На этом главном вокзале еще в позапрошлом веке был построен особый крытый перрон для кайзер-поезда. Быть допущенным туда – значит быть допущенным в святая святых Священной Римской империи…

Черный «Майбах-Цеппелин» остановился под легким, полупрозрачным навесом, от которого в кайзер-помещения вокзала была проложена красная ковровая дорожка и стояли часовые с церемониальными карабинами в руках и современными пистолетами, спрятанными на форме. Полицай-президент Берлина неспешно вылез из своего лимузина, направился к дубовым дверям кайзер-перрона, и только сделав несколько шагов, остановился и недоуменно оглянулся на свою машину.

– Особого приглашения ждете, Ирлмайер?

– Туда не пускают, герр Марвиц. Особый пропускной режим, у меня нет с собой удостоверения…

– Вот даже как? – Марвиц высокомерно усмехнулся. – Идите-ка за мной, дружище…

За дубовыми вратами с надраенными до блеска медными ручками оказался небольшой, уютно обставленный зал ожидания. Ни вертушек, ни шлагбаума, ни арки металлодетектора тут не было – не вписывалось. Просто у самого входа стояли несколько человек в неброских костюмах с чемоданчиками, и, увидев Ирлмайера, они сделали стойку, как охотничьи псы.

Марвиц достал свое удостоверение:

– Со мной, один человек. Записывать не нужно.

Один из охранников приблизился, обвел вокруг Ирлмайера небольшим ручным детектором металла. Затем, словно не доверяя прибору, легонько охлопал, ища оружие.

– Порядок.

– Его Величество наверху?

– Нет, экселленц. Он уже в поезде, вам следовало бы поторопиться. Поезд отходит через восемь минут.

– Вы слышали, Ирлмайер. Поспешим. Благодарю, Ганс.

– Не стоит благодарности, экселленц.

Ирлмайер только сейчас вспомнил, что и у него, и у Марвица – одинаковые звания. Но его сюда не то что к кайзер-поезду – и на порог бы не пустили. Не говоря уж о том, чтобы пропустить в его компании без записи какого-то подозрительного субъекта, явно не берлинца.

– Поспешим…

Быстро пройдя зал ожидания – высокий, упитанный Марвиц и следом за ним худой как палка, на голову ниже его Ирлмайер, – они вышли в предусмотрительно открытую швейцаром дверь на перрон. Красная ковровая дорожка, на которой грязь надо было искать с микроскопом, была постелена и здесь, сквозь стеклянную крышу павильона сочилось солнце. У перрона, готовясь к дальней дороге, дремал кайзер-поезд: двенадцать ярко-синих бронированных вагонов по сто десять тонн каждый, три мощных дизельных локомотива «Манесманн» впереди и один – в хвосте поезда. Серебристый отблеск наглухо тонированных стекол вагонов, черные орлы и надпись «Рейхсбан», замершие у каждой вагонной двери часовые. Первый поезд Священной Римской империи готов был отправиться в путь – в Киль.

Марвиц уверенно подошел к двери второго от хвоста поезда вагона, шагнул внутрь, ничего не предъявляя и не спрашивая. Следом за ним – стараясь выглядеть так же уверенно – вошел и Ирлмайер…

Внутри это оказался почти что обычный поезд дальнего следования, экспресс со спальными местами. Тот же узкий проход, двери купе с номерами. Красная дорожка была постелена и здесь, на окнах – кипенно-белые занавески с черным одноглавым орлом, смотрящим на восток.

Железнодорожным ключом Марвиц открыл дверь одного из купе.

– Заходи. Располагайся.

Ирлмайер осторожно зашел.

Почти то же самое, как в СВ или мягких вагонах. Такие вагоны в Европе не используются, их используют только в трансконтинентальных экспрессах. Берлин – Констанца – Константинополь – Багдад – Джидда, Париж – Москва – Тбилиси, знаменитый «Белый Экспресс» Лиссабон – Владивосток. Двухместное купе, шкафчик для одежды, одна ванная комната на два купе.

Ирлмайер с удивлением понял, что это – не первое свободное купе или общее купе – это купе специально закреплено за Марвицем. В кайзер-поезде! Он сделал такое заключение по небольшой фотографии в дорогой рамке, стоящей на уже откинутом столике. На фотографии – потрясающе красивая девушка в белой мужской рубашке, со светлыми, почти пепельными волосами и миндалевидными серо-голубыми глазами задумчиво смотрела в объектив фотоаппарата…

– Семьей обзавелся, а? – стараясь скрыть неловкость, сказал Ирлмайер, кивнув на фотографию…

– Нет… – сухо и холодно сказал Марвиц, вешая в шкафчик плащ, – я холост.

Ирлмайер предпочел не продолжать.

– Ну?

– Позволь? – Ирлмайер кивнул на дверь туалета.

– Прошу.

– У тебя есть на чем посмотреть микрофильм?

– Нет. Но лупа найдется…

Вагон едва заметно качнулся – кайзер-поезд тронулся.


Ирлмайер вернулся из туалета через пару минут. Протянул Марвицу кусок пленки – всего восемь кадров, каждый по странице. Марвиц включил ночник над кроватью, приложил пленку к лупе, начал читать, шевеля губами. Ирлмайер сел напротив, смотря на все быстрее мелькающие за окном стены – железнодорожные пути были отгорожены от всего Берлина шумозащитными стенами.

На то, чтобы прочитать все восемь страниц, Марвицу потребовалось чуть больше часа, за все это время он не задал не единого вопроса. Кайзер-поезд уже вышел из Берлина и сейчас заворачивал на юг…

– Чьи это показания? – наконец спросил Марвиц.

– Мохаммеда Фарраха Айдида. Бывшего начальника штаба колониальных войск Италии в Сомали.

Марвиц пожевал губами.

– Похоже на широкомасштабную провокацию. Или просто пьяный бред.

– Похоже. Хотя Айдид, давая эти показания, был не в том состоянии, чтобы устраивать какие-то провокации. А если нет?

– А если нет – то у нас большие проблемы.

Ирлмайер отрицательно покачал головой.

– Большие возможности.

– Что ты имеешь в виду?

– Выслушай. И не перебивай…


Когда Ирлмайер закончил, Марвиц какое-то время сидел в каком-то оцепенении, прокручивая в голове информацию. Осторожный, как никто, полицай-президент Берлина понимал, что в этих восьми кадрах пленки – огромная палка, огреет кого – мало не покажется. Даже не палка – дубина. Но любая палка – о двух концах, верно?

– Кто это еще знает?

– Никто. Допрос вел я лично.

Ирлмайер солгал. Надо было сохранить Зайдлера – даже на случай, если Марвиц сейчас достанет пистолет и застрелит его.

Но Марвиц не стал доставать пистолет. Вместо этого он взял фотографию со стола, посмотрел на нее и аккуратно, осторожно поставил обратно. В глазах Марвица, этакого угрюмого, серьезного здоровяка, каким Ирлмайер помнил его еще со студенческой скамьи, электрическим разрядом просверкнула боль…

– Сиди здесь… – он поднялся, достал из шкафчика парадный черный китель с золотым шитьем, застегнул его на все пуговицы и вышел. Ирлмайер остался в купе один. Кайзер-поезд покидал пределы Берлина, негромкий перестук под ногами сменился непрерывным дрожащим гулом, картинки на экране окна превратились в смазанную полосу. Поезд шел на восток…


Марвиц так и не появился – прошло уже больше часа, и Ирлмайер начал задумываться о том, как бы раздобыть немного съестного и чая или кофе. В обычном скором Рейхсбана, если проголодался, нужно было сходить в вагон-ресторан и поесть. Но это был не обычный поезд, это был кайзер-поезд, поезд Его Императорского и Королевского Величества, и непонятно было, что сделают с внезапно появившимся в нем неподобающим образом одетым и без соответствующих документов человеком. То ли накормят, то ли арестуют от греха подальше…

Размышления Ирлмайера прервал щелчок замка. Замок здесь был как на обычных железнодорожных вагонах, и его нельзя было открыть снаружи, если у вас не было специального ключа. У того, кто сейчас пытался его открыть, ключ был, и Ирлмайер напрягся, приготовился к броску, чтобы подороже продать свою жизнь. В руке он держал тот стоящий на столе фотографический портрет, потому что больше под рукой ничего не было.

Дверь открылась, почти бесшумно откатившись в сторону. На пороге стоял дородный здоровяк с могучими седыми усами, буквально олицетворение прусского помещика. На нем был придворный мундир.

– Герр Манфред Ирлмайер? – спросил он, и голос его напоминал катящиеся по склону камни.

– Он самый, – ответил Ирлмайер, поставив портрет на стол, – с кем имею…

Незнакомец оглядел Ирлмайера с головы до ног, умудрившись в одном этом движении передать все презрение придворного офицера к непонятно как одетому разночинцу.

– Император Священной Римской империи и Кайзер Великой Германии, – он произнес положенное короткое титулование, – желают видеть вас безотлагательно! Извольте проследовать!

Если желают убить… вряд ли будут так рассматривать. Да и этот… Grundbesitzer[28] явно не похож на подателя смерти…

– …герр Ирлмайер…

Как заключенный, Ирлмайер пошел вперед, конвоируемый усатым конвоиром. Поезд шел со скоростью около ста восьмидесяти, но в вагонах этого почти не чувствовалось, даже на переходах из вагона в вагон. На площадках[29] курили, обменивались сплетнями придворные, тут же стояли в карауле назначенные лейбгвардейцы. В отличие от Российской и Британской империй у императора Священной Римской империи не было своего конвоя, и эту почетную роль исполняли солдаты самых отборных германских дивизий, в каждой из которых имелись проверенные и особым образом обученные полки. Смена конвоя проходила каждый месяц. Сейчас – судя по знакам на униформе – почетную обязанность охраны Кайзера несли солдаты панцергренадерской дивизии «Великая Германия».

В вагоне, который предшествовал полностью переделанному кайзер-вагону, их остановили. Несколько молодых людей в штатском и в черных полицейских мундирах, профессионально бесстрастные. Тут же сидела здоровенная, чуть ли не по пояс проводнику немецкая овчарка, она уставилась на Ирлмайера поразительно умными, волчьими глазами. Может, это и не немецкая овчарка, а волкособ – помесь волка и собаки, таких выводят некоторые лесничества для полицейской и военной службы.

– Оружие огнестрельное, холодное, церемониальное, наградное сдать…

– Нет оружия…

Их обыскали трижды – сначала металлоискателем, потом руками. Сняли отпечатки – у них был последней модели сканер с огромной памятью, нужно было просто приложить пальцы к экранчику. Потом подошла собака и обнюхала каждого. В полиции для такого рода дел использовали обычно охотничьих такс и терьеров – и корма намного меньше требует, и транспортировать проще, и нюх отменный, благо эти собаки выводились как охотничьи. Но тут была овчарка. Потом Ирлмайер узнает, что это не собака охраны, а собака Наследника.

– Проходим… – сказал один из офицеров личной охраны, после того как каждый из посетителей Кайзера расписался в журнале для регистрации посетителей. Ирлмайер заметил, что перед ними зашел Марвиц.

Они прошли дальше, попали в небольшой тамбур, который охраняли двое фельдфебелей из «Великой Германии», они подозрительно осмотрели их и снова обыскали, видимо, не доверяя предыдущему обыску. Охрана императора – по крайней мере, та ее часть, которую он видел, – была поставлена на должном уровне: никто никому не доверял, и каждая работа перепроверялась. В охране это очень важно.

«Помещик» придержал его за локоть, открыл дверь тамбура и шагнул в кайзер-помещение.

– Ваше Императорское и Королевское Величество, рейхскомиссар безопасности Абиссинии, рейхскриминальдиректор, доктор Ирлмайер ожидают Высочайшей аудиенции! – донесся до Ирлмайера голос через неплотно прикрытую дверь. Ответа не последовало, но дверь приоткрылась сильнее, и один из фельдфебелей притронулся к его плечу – мол, нужно идти.

Ирлмайер вздохнул и шагнул вперед.

Это была его первая личная аудиенция у монарха, и он, не боявшийся ничего и никого после Африки, испытывал робость. Кайзера он видел только на официальных мероприятиях, ближе всего – на офицерском выпуске.

Кайзер оказался среднего роста мужчиной, где-то за пятьдесят, с обветренным лицом, черными, живыми цыганскими глазами и короткими седыми офицерскими усами. Он был одет в штатский, хорошо сшитый, угольно-черного цвета костюм-двойку с белой рубашкой. Галстук был широким, по последней моде, с плетением золотом, справа на пиджаке – тоже золотое плетение, его личный имперский вензель. Он был похож на рейхсминистра, деятельного, назначенного на свой пост не по протекции, прошедшего все ступени в своем министерстве, но никак не на Императора самой сильной страны мира, хозяина большей части европейского и африканского континента. Но это был Император Священной Римской империи, страны, связавшей Европу скоростными магистралями имперских шоссе и железных дорог, производящей великолепную, лучшую в мире технику и оружие, попирающей землю коваными сапогами своих солдат. Германская империя принесла в подконтрольный ей мир не свойственный прежнему миру порядок, обязательность, пунктуальность, трудолюбивость, богобоязненность. Германская империя принесла на эту землю долгий мир, потому что именно германские химики и физики изобрели оружие Судного дня – атомную бомбу. Оружие, которое должно было уничтожить весь мир, но ставшее залогом его вечного существования. Благодаря Священной Римской империи в Европе, которая до этого буквально не вылезала из войн, больших и малых, никаких войн не было уже почти целый век, и люди даже забыли, что такое война. Так, какие-то неприятности, происходящие лишь с дикарями на окраинах имперской цивилизации. У кого кровь кипит – тот может поехать и поучаствовать. А так… какой смысл?

И все это – все величие возрожденной Римской империи – олицетворял собой этот пожилой человек в аккуратно отглаженном костюме.

– Ваше Императорское и Королевское Величество! – доктор Ирлмайер сделал шаг вперед, по-военному прищелкнул каблуками и склонил голову. Он так и должен был по этикету стоять со склоненной головой, пока Его Величество не обратится к нему с каким-нибудь вопросом или словами…

Краем глаза он заметил сидящего в стороне Марвица с карманным блокнотом и ручкой. Будет писать…

– Вы служите в Абиссинии, доктор Ирлмайер?

– Так точно, Ваше Величество!

Король сел за столик, походный, который откидывался на шарнирах от стены, как в обычном купе. Места было много – но роскоши в кайзер-поезде не хватало, это было средство удобного перемещения по Империи и не более того. Все было основательным и солидным, как любили немцы.

– Я слышал, в Абиссинии есть проблемы… на границе.

– Ваше Величество, проблемы появляются только у тех, кто не исполняет положенную ему работу…

Кайзер помолчал, обдумывая эти слова. Потом показал рукой на стул – самый обыкновенный стул.

– Присядьте.

Ирлмайер сделал то, что ему сказали.

– Доктор Марвиц… – кайзер немного помолчал, – доктор Марвиц отрекомендовал вас как человека, достойно несущего свою службу и не склонного доверять слухам. Однако ваша история, кратко пересказанная мне доктором Марвицем… вызывает сомнения. Уж слишком она неправдоподобна. Вы не могли бы мне сказать, доктор Ирлмайер, а как вы сами оцениваете достоверность этой истории?

Вопрос опасный. Очень.

– Ваше Величество, согласно правилам достоверной может считаться лишь та информация, достоверность которой подтверждена из двух или большего количества независимых источников. Согласно этим критериям информацию нельзя считать достоверной. Вызывает сомнение и ее… несколько обескураживающий характер… Однако, экселленц, я занимаюсь полицейской работой около двадцати лет. Смею надеяться, за это время я приобрел в этом некий опыт… особенно в работе с черными. Черные не такие, как мы, экселленц, они намного примитивнее нас. Только такого черного, как минимум два поколения предков которого жили в городе и посещали нормальное учебное заведение, можно признать в чем-то равным нам… и то не во всем. Это очень примитивные люди, Ваше Величество, примитивные и верующие. До сих пор встречаются люди, верящие в разного рода колдовство, в то, что какие-то выдающиеся представители их племени способны ходить по воде и воскрешать мертвых…

– Вообще-то мы тоже в это верим, Мартин… – иронически заметил Марвиц.

– Перестаньте, Марвиц, – сказал кайзер, – совсем не время для вашего неуместного юмора! Продолжайте, доктор…

– Иногда появляются люди, которые этим цинично пользуются… заставляют несчастных черных идти на наши пулеметы и кричать «вода-вода», чтобы наши пули превратились в воду. Но эти люди – в основном белые либо прошли обучение у белых, экселленц.

– А этот ваш…

– Айдид, экселленц, – подсказал Марвиц, – генерал-полковник Айдид.

– Да, Айдид. Ведь он учился в нормальном военном училище, стал генерал-полковником. Что вы на это скажете?

– Совершенно верно, Ваше Величество. Но дело в том, что Айдид – выходец из племени, точнее – из клана воинов под названием хабр-гадир. Его родители не жили в городе, и он сам не жил в городе перед тем, как поступить в училище, ему пришлось учиться элементарной грамотности, чтобы понимать офицеров-преподавателей. Видите ли, экселленц, в отличие от нас и от буров итальянцы совершенно не понимают, как надо строить в Африке нормальную армию и нормальное государство. Лучшая армия, какую вы можете создать в Африке, – это армия, состоящая из черных солдат под командованием белых офицеров. У черных тоже есть свои преимущества, экселленц, например, если ты знаешь, как отдавать приказы, и если ты до этого достаточно внимания уделял воспитанию, они пойдут на пулеметы и не дрогнут. Постепенно вы можете выделять лучших из числа черных и делать их унтер-офицерами, как это делаем мы, но ни в коем случае офицерами. Буры так же преуспели в создании смешанных частей следопытов-проводников из черных и белых[30], но там другое дело, там нужны просто особо подготовленные люди, а не командный состав. А вот итальянцы не желают переносить все тяготы и лишения, присущие службе в Африке. Они создают для себя штабные должности и просиживают на них штаны, а глотают пыль пустынь чернокожие офицеры. Итальянцы считают, что если чернокожий окончил офицерское училище и приобщился к европейской культуре – то он уже принадлежит им, хотя это не так, и я прочувствовал это на своей шкуре. И итальянцы прочувствовали – когда генерал-полковник Айдид поднял мятеж. Даже окончив офицерское училище, Айдид остался тем, кем он был до этого – удачливым и сметливым боевиком племенного ополчения, сменившим перья и бычьи хвосты на погоны и знаки различия. Но я поставил его в ситуацию, когда он вынужден был сказать правду. Я отнял у него надежду и вселил в него страх, я оторвал его от людей его племени, откуда он мог получить моральную поддержку, – и именно в таком состоянии он написал свое признание. Да, экселленц, мой опыт полицейской работы подсказывает, что Айдид не солгал. Может быть, он чего-то не знает и в чем-то заблуждается – но он не солгал…

Император встал со своего места, прошелся по своему походному кабинету, заложив одну руку за спину.

– Расскажите-ка мне эту историю еще раз, Ирлмайер, – велел он.

Доктор Ирлмайер под едва слышный гул поездных колес повторил то, что рассказывал до этого Марвицу…

– Интересно… – сказал кайзер, когда Ирлмайер закончил, – раньше мы имели дело с мелкими царьками и вождями, которые живут за счет преступной деятельности. Но теперь мы имеем целую страну, которая сводит концы с концами за счет преступной деятельности. Да какую! Центр, откуда произошла современная цивилизация! И мы имеем врага внутри страны – половину собственных подданных, которые внимают слову врага.

– Ваше Величество, не поспешно ли делать выводы… – спросил Марвиц.

– Совершенно нет, Александр, – назвал его по имени король, и это свидетельствовало о том, что он принял какое-то решение, – совершенно нет. Теперь я понял многое из того, что было для меня тайной. До этого Итальянское королевство было для нас сплошной загадкой. Как эта страна живет при столь плачевном состоянии государственных финансов, поддерживая при этом выплаты по государственному внутреннему и внешнему долгу. Откуда у них средства, которые они вкладывают в юг страны – и которые большей частью разворовываются, что их ни в коей мере не заботит. В их бюджете постоянно дыра, которая, тем не менее, аккуратно покрывается каждый год. В их правительстве, в их Рейхстаге заседает скопище лодырей и недоумков – но, несмотря на это, они выплывают год за годом. Мы изучали их баланс по нефти… господи, мы сами покупали у них нефть и знали, сколько она стоит, – и не могли понять, откуда берутся деньги. Теперь мы знаем, откуда они берутся…

Кайзер хмыкнул и тоном, от которого и у Ирлмайера и даже у много повидавшего Марвица мурашки по спине побежали, добавил:

– Теперь-то мы все знаем…

Кайзер какое-то время молчал, словно обдумывая произнесенный им спич, потом повернулся к Марвицу:

– Ваше мнение, Александр?

– Я уже говорил, Ваше Величество, о том, что данные нуждаются в серьезной проверке. Но данные эти таковы, что не принять по ним меры было бы преступной халатностью и предательством интересов Рейха!

– Именно, Александр, именно, – сказал кайзер, – пора вывести этих макаронников на чистую воду. И попов из Ватикана тоже. И этим займетесь вы, Ирлмайер.

Негодование германского кайзера было вполне понятно. В конце семидесятых и начале восьмидесятых годов Священная Римская империя, опираясь на кое-какие силы в армии и спецслужбах Итальянского королевства, попыталась решить кое-какие вопросы. Целью этого было не только раз и навсегда решить вопрос о правомочности кайзера носить титул Императора Священной Римской империи, но и получить доступ к нефтяным месторождениям Триполитании. Нефть там была просто изумительная по качеству, легко добываемая. Дело в том, что промышленная Священная Римская империя имела совершенно недостаточные источники нефти. Даже Британия получила, в конце концов, свое Северное море – а Священная Римская империя оставалась ни с чем – ну не было нефти в Европе. Конечно, Российская Империя поставляла потребное количество бензина и продуктов его переработки, на Востоке работали предприятия немецких химических концернов, главным среди которых был «DEGUSSA». Конечно, большую часть энергии германцы получали за счет атомных электростанций, которых в Африке были построены целые каскады. Уже с семидесятых годов у них появились электромобили, все железные дороги были электрифицированы, Священная Римская империя была лидером по использованию энергосберегающих технологий. Это было хорошо, но… нефть была нужна. Они дружили с Россией – но у любой дружбы существуют пределы…

Да и… просто оставлять все в том состоянии, в каком есть, при том, что половина населения империи – католики, слишком опасно.

– Я вижу, Марвиц… – сказал кайзер, как будто Марвиц был начальником РСХА, не меньше, – что руководитель гестапо, доктор Кригмайер, проявил неосмотрительность и халатность, не вскрыв смертельно опасный заговор, имеющий самое прямое отношение к безопасности Империи. Ему бы только за студентами гоняться, выясняя, кто из них читал Маркса и сколько раз. Это не то, чем должно заниматься четвертое управление. Полагаю, что надо принять кадровые решения.

– Но, Ваше Величество, дело директора Кригмайера даже не разбирал дисциплинарный суд[31]… – осмелился напомнить Марвиц.

– А это неважно! – неожиданно жестко отреагировал кайзер. – Здесь не суд. Доктор Кригмайер обеспечивает безопасность Рейха, а значит – и каждого из нас. В конце концов, он не министр почт, а директор одного из ключевых управлений РСХА! На этой должности нет места человеку, в отношении которого родилось подозрение! А доктор Кригмайер, судя по тому, что мы о нем узнали, – возможно, иностранный агент! Или дурак и разгильдяй, что намного хуже! Потому что если иностранный агент вредит только тогда, когда ему приказывают это делать его хозяева, то дурак и разгильдяй вредит каждую минуту своей деятельности! Не время для всепрощенчества, Марвиц, совсем не время!

– Прошу прощения, Ваше Величество.

– Не извиняйтесь, черт вас возьми. Я поручаю вам лично проверить слова доктора Ирлмайера относительно действий его непосредственного начальника, генерал-майора Кригмайера! И если вы найдете распоряжения, о которых здесь было сказано, – принесите их мне.

– Есть.

– Нужно разобраться с этим делом, и как можно скорее, Марвиц.

– Так точно, экселленц.


Обратно Ирлмайер возвращался как лунатик, не совсем понимая, что происходит. Он просто шел за Марвицем по вагонам, ориентируясь по его широкой спине – и только в купе чуть пришел в себя.

В купе только что принесли заказанный кофе. Марвиц достал из кармана плоскую серебряную фляжку, разлил ее содержимое по кофейным чашкам, большим, флотским, с широким основанием. Молча выпили…

– Задал ты жару… – сказал Марвиц, отдуваясь, – теперь сам расхлебывать будешь…

– Я не ожидал такой реакции, – честно ответил Ирлмайер.

– Ожидал – не ожидал… – сказал Марвиц… – у Его Величества Кайзера свои воспоминания насчет Италии. Как и у меня… черт бы все побрал… Черт бы все побрал…

В словах Марвица была злоба и одновременно боль. Ирлмайер вспомнил, что кайзер служил именно в Италии. И Марвиц служил там вместе с ним. И возможно, там произошло что-то очень плохое, что-то, о чем никто не имеет ни малейшего представления.

– Байер уходит на пенсию… – сказал задумчиво Марвиц, – Кригмайер может занять его место. Министра почт… смешно, да?

Ирлмайеру было совсем не смешно. Он вдруг понял, что находится в самом средоточии власти Империи, там, где реально принимаются решения. Он вдруг понял, что до сих пор и понятия не имел о том, насколько его друг близок к кайзеру и какая у него на самом деле власть. О том, чтобы сместить с должности начальника гестапо, начальника Ирлмайера, причем не непосредственного, а через две ступени – он говорил мимоходом и с усмешкой.

– Никакой дисциплинарной комиссии не будет. Повышение до министра – не повод, чтобы собирать дисциплинарную комиссию. Гестапо будет предложено возглавить тебе.

– Мне? – не поверил Ирлмайер.

– Тебе, тебе…

– Это против правил…

– К черту правила, – сказал Марвиц, – кайзеру нужен человек, который выжжет это осиное гнездо. Кто-то должен сделать это рано или поздно. Рано или поздно…

– А Кригмайер? Если он и в самом деле…

– Приглядишь за ним. Возможности будут.


Через несколько дней было объявлено о кадровых перестановках. Генерал-майора полиции Кригмайера отправили в кресло министра почт, дорабатывать до пенсии. Новым начальником четвертого управления РСХА стал доктор Манфред Ирлмайер, одновременно с этим ему было присвоено звание генерал-майора сил полиции.


09 июля 2014 года
Ватикан

В отличие от ватиканской разведки, история которой насчитывает по меньшей мере пятьсот лет, внутренняя служба безопасности Ватикана еще в восьмидесятые годы прошлого века была откровенно слабой. До интронизации польского Папы Иоанна Павла Второго Папу даже не охраняли как следует. Так, Павла VI, Папу-пилигрима, предшествующего Иоанну Павлу Первому, едва не затоптали около Замка Святого Ангела после мессы. Иоанна Павла Первого, судя по всему, отравили, а его преемника, Иоанна Павла Второго, едва не убили неизвестные на площади Святого Петра. Папа был в открытой машине, не прикрытый сотрудниками службы безопасности: такое пренебрежение вылилось в полтора литра крови и несколько часов на грани жизни и смерти. Только после этого в Ватикане начали ставить профессиональную службу безопасности, а во время публичных выступлений Папа почти всегда был теперь прикрыт колпаком из прочного стекла. Одновременно с швейцарской гвардией начали усиливать и службу безопасности, которая называлась «Корпус жандармов Ватикана» и которую на протяжении тридцати пяти лет возглавлял легендарный генерал Камилло Чибин. Он обеспечивал безопасность нескольких пап и ни одного не потерял, но стоило ему уйти в отставку – и Папу взорвали в Аграме…

По уставу, служащий Ватиканского корпуса жандармов должен на момент поступления на службу быть не моложе двадцати пяти лет и иметь не менее чем двухлетний опыт работы в итальянской полиции или специальных службах. Известный своей коррумпированностью, новый Папа, едва восприняв трон, принялся «наводить порядок» в ватиканском жандармском корпусе под предлогом того, что все службы безопасности Ватикана не справились с задачей обеспечения безопасности Папы в Аграме. На место людей, которых подбирал генерал Чибин, приходили другие, в основном из полиции Милана и Турина, нередко такие, от которых рады были избавиться. В Ватикане они находили абсолютную монархию и отсутствие уголовно-процессуального законодательства, ограничивающего их действия. Так что за несколько лет новый Папа собрал небольшую, но отлично обученную команду, обеспечивающую его власть на этом небольшом клочке земли любыми средствами и методами…

Поскольку все телефоны прослушивались и ни на кого нельзя было положиться, агент немецкой разведки кардинал Коперник вынужден был лично навещать госсекретаря Ватикана кардинала да Скалью для того, чтобы получить от него информацию для передачи немцам. Опасаясь прослушивания, каждый раз они встречались в разных местах и под разными предлогами. Вот и в этот раз они должны были встретиться в крытом коридоре одного из второстепенных зданий Ватикана, занятых разными конгрегациями. В это время – а уже стемнело – на работе почти никого не было, и два иерарха могли разговаривать почти свободно.

Едва только увидев лицо Да Скальи, кардинал Коперник понял, что произошло что-то непредвиденное. Что-то очень серьезное.

– Вы принесли? – спросил Коперник.

– Кому ты передаешь информацию? – вместо ответа спросил да Скалья.

Вопрос был явно бестактным… здесь было принято хранить показное благочестие. Задавать такие вопросы не менее неуместно, чем спрашивать у невесты в присутствии гостей, как прошла ее первая брачная ночь.

– Прошлый раз был большой человек, – сказал Коперник, – сам генерал Ирлмайер. Очень большой человек.

Да Скалья кивнул:

– Так вот. Назначь встречу с ним, как можно быстрее. И скажи, что если он хочет получить номера счетов и суммы, он должен вернуть мне одного человека. Того, кого взяли русские.

– Русские?

– Из монастыря, южнее Треччины. Они забрали его второго числа, высадили вертолетный десант. И скажи им, что, если этот человек не будет освобожден, они никогда не получат ничего от меня.

– Но… с ними нельзя так разговаривать! Нельзя!

– Можно. И нужно. Встреться с генералом и скажи: нет человека – нет ничего. Он сможет надавить на русских.

– Какой человек?

– Слепец. Русские знают. И я знаю. А вот им знать больше незачем. Тебе – тем более, проклятый содомит…


Как он вернулся к себе домой, кардинал Коперник не помнил.

Кардинал Коперник снимал квартиру на Виа Меченате, красивой улице, находящейся между Колизеем и Термини, римским вокзалом, примерно в двух километрах от Ватикана. Совсем рядом находилось одно из злачных мест Рима – сауна для педерастов «Аполион». В квартире не было практически ничего из вещей, обычных для римской квартиры – но там был компьютер. Точнее даже ноутбук – одна из новых моделей, в титановом корпусе, совершенно непривычный для Святого отца.

Едва войдя в дом, Святой отец бросился включать компьютер. Ему нужно было отправить экстренное сообщение с требованием ускорить встречу – не позднее завтрашнего утра. Для переписки он собирался воспользоваться сервисом «Киберграмм» – сервисом тайных мгновенных сообщений, которые нигде не остаются, ни у отправителя, ни у получателя, ни на почтовом сервере, и почти не подлежат расшифровке.

Привычно проиграла заставка, засветился мягким светом экран, кардинал зашел в сервисную подпрограмму, набрал номер абонента и сообщение. Нужно срочно встретиться – шифровать такое смысла нет. Пойди и узнай, кто встречается, с кем и зачем.

Сообщение ушло. Теперь следовало ждать, пока пользователь, которому оно адресовано, откроет компьютер, прочтет и напишет ответ.

Кардинал так нервничал, что решил немного «сбросить напряжение». С этой целью он поставил на компьютере фильм, в котором роль женщин исполняли э… маленькие мальчики. С тех пор, как кардинал переехал в Рим и стал председателем Трибунала Святой Римской Роты, его половая жизнь ограничивалась просмотром таких вот контрабандно привозимых из Парижа и из Албании фильмов… Германская разведка периодически контролировала его, а постоянный куратор пообещал кастрировать, если кардинал на чем-то попадется. Забота немецкой разведки о нравственности кардинала объяснялась просто: немцы не хотели потерять хорошего агента из-за какого-нибудь папарацци, оказавшегося не в то время и не в том месте.

Поглощенный происходящим на экране, кардинал не услышал, как за спиной тихо открылась дверь…

Компьютер тоненько пискнул, вместо экрана с фильмом появилось окно программы «Киберграмм». Несколько слов по-немецки – «где и когда?».

Кардинал Коперник потянулся к клавиатуре, чтобы написать ответ, и в этот момент ему на плечо легла рука. Он оцепенел от ужаса.

– Как интересно…

Кардинал медленно повернул голову. За ним возвышался жандарм по имени Марио Джидди, здоровяк под метр девяносто с юга Италии, один из немногих южан в жандармерии. Если бы кто озаботился проверкой биографии сего достойного мужа за период до того, как он поступил в Ватиканскую жандармерию, то выяснил бы, что несколько лет назад, будучи молодым и полным сил полицейским в бандитском Неаполе, в участке он до смерти избил беженца, подозреваемого в мелкой краже. Дело замяли в обмен на уход по собственному… Что ж, теперь жандарм Джидди мог делать все что угодно, так как вопросами уголовного права в Ватикане и прав подозреваемых почему-то до сих пор не озаботились.

За жандармом стоял человек, известный в Ватикане как отец Солицио. Иезуит, один из конфидентов Папы, он постоянно пропадал и вновь появлялся – и никто не знал, где он бывал и что делал.

– Как интересно… – сказал отец Солицио, кивая на экран, на одной четверти которого было окно программы «Киберграмм», а на оставшихся трех четвертях разворачивалось действо, за которое в Священной Римской империи полагалась смертная казнь через повешение.

У кардинала Коперника задрожали губы.

– Кому вы пишете? – спросил падре Солицио.

– …Человеку по фамилии Ирлмайер. Мы… должны срочно встретиться.

Коперник и не подумал сопротивляться. Предатель и трус в душе, он предавал легко, стоило только кому-то продемонстрировать силу.

– Манфред Ирлмайер. Среднего роста, худой, очень короткая стрижка, сильно загорелый. Любит угрожать.

– Не совсем загорелый, ну… да.

– Вы его агент?

– Не его, но… да.

– Кто еще?

– Это… архиепископ да Скалья… Это он!

– Вы должны передать какое-то сообщение?

– Да.

– Какое же?

Коперник в точности повторил то, что должен был передать.

– Какое задание вы получили от Ирлмайера?

Коперник сказал и это.

– Еще что?

– Больше ничего, клянусь!

Отец Солицио немного подумал.

– Пишите. Готов передать информацию. Время – завтра утром. Место – Болонья, здание Святой Миссии у Порто Сарагоццо, Старых ворот. Пишите же.

Коперник прилежно написал то, что ему приказали написать.

– Он поверил? – спросил падре Солицио, будто Коперник мог это знать.

– Да! Думаю, что да.

Падре кивнул.

– Вот и отлично.

– Что… будет.

– Что будет? Нет таких грехов, которые не мог бы отпустить сам Папа, верно? Вы просто неверно выбрали сторону, друг мой. Но завтра вы делом докажете, что верны Римской Католической церкви, верно? Джидди, бери его и в машину. Компьютер тоже, он нам потребуется. И шевелись, шевелись…

Джидди легко, как котенка, выдернул кардинала со стула.

– Штаны застегни, педрила, – посоветовал он.


Вечер 09 июля 2014 года
Где-то в Италии

Информация была передана, и согласие на сотрудничество получено. Иное было глупо и предполагать: территория Итальянского королевства относилась к зоне интересов Священной Римской империи, Россия никогда не претендовала на германские зоны интересов. Двое любезных германских десантников вывезли меня на тайную встречу с представителем русского посольства, с которым были русские морские пехотинцы из охраны посольства. Из посольской машины, в которой был установлен аппарат спутниковой специальной связи, я поговорил с Санкт-Петербургом, удалось поговорить с Юлией, с Путиловым и еще кое с кем. По-видимому, в Санкт-Петербурге восприняли с облегчением тот факт, что мне удалось выйти на связь с германцами, причем напрямую с оперативным штабом, удачно обменять информацию и договориться о соблюдении интересов России в предстоящей заварушке. Конечно, когда дело будет сделано, немцы могут пойти на попятную, в конце концов, мы им больше будем не нужны, а деньги на кону большие. Но тут уже немцам придется решать – нужно ли им создание угрозы для их восточных границ, а ведь Берлин находился в зоне досягаемости оперативно-тактических ракет, которые могли быть размещены в Висленском военном округе. Не были размещены – но при обострении обстановки разместить их можно было почти мгновенно. Так что… можно было предполагать, что наши интересы будут соблюдены, с вероятностью не менее восьмидесяти процентов. А это именно то, что нужно.

Мое мнение о том, что любое грубое вмешательство Германии в обстановку в Италии контрпродуктивно, никого не интересовало. Каждый просто хотел получить свое.

С середины дня я включился в работу германского оперативного штаба на вилле – и уже к вечеру понял, что речь идет о смене Папы Римского. Путем ликвидации действующего, какой именно – я не знал, и замены Папы Римского на своего человека.

В сущности это был неплохой план. Ватикан – абсолютная монархия, Папа там осуществляет и законодательную, и исполнительную, и судебную власть, кроме того – он вполне официально признан непогрешимым, здорово, правда? Снеси неугодного тебе Папу, поставь угодного – и дело в шляпе. Австро-венгры и британцы так сделали в восьмидесятом, после чего едва не началась Вторая мировая война, и в том, что не началась, – не их вина. Проблема была в том, что я негативно относился к тому, чтобы перенимать пикантно-пакостные манеры работы британских и австро-венгерских спецслужб. Все-таки неохота становиться таким же гадом, как и те, против кого ты борешься. Хотя… может быть, это просто профессиональная ревность ищет себе дорогу, что в данном случае рулим ситуацией не мы. А немцы. Не знаю.

Вообще, глупо предполагать, что один человек может действительно переиграть машину. Можно было только добиться признания своих интересов и согласия учитывать их, чего я и добился. Но все равно… пакостно на душе. Пакостно.

Вечером Ирлмайер снова пригласил меня на ужин. Мне показалось, что он хоть и мнит себя скрытным человеком, но в глубине души у него есть некая экстравертность. Желание, чтобы хоть кто-то знал о том, что он сделал и продолжает делать. В этом смысле мы полные противоположности. Он – экстраверт, скрывающийся под маской интроверта, а я – интроверт, скрывающийся под маской экстраверта…

– У вас есть дети? – внезапно спросил я.

Ирлмайер осекся на полуслове:

– А при чем здесь это?

– Не знаю, как вы, но я предпочел бы, чтобы моя война имела какой-то смысл.

– Вы, русские, всегда забиваете голову каким-то бредом…

– Это не бред. Смысл моей войны – оставить моим детям лучший мир, чем тот, который мой отец оставил мне.

– Получается? – ехидно осведомился Ирлмайер, возвращая удар.

– Нет.

Этот ответ, простой, понятный и не уклончивый, вверг немца в глубокую и мрачную задумчивость.

– У меня есть женщина… – наконец сказал он, – хорошая… женщина… Действительно очень хорошая. Я рад, что она у меня есть, и она… надеюсь, тоже. Но я как-то не задумывался о детях. Может, где-то и есть…

– А ради чего тогда воюете вы?

– Ради чего…

Ирлмайер снова погрузился в молчание. Я ждал.

– Откровенно говоря, я никогда не задумывался об этом, мой русский друг, – сказал шеф гестапо, – но если вы задаете такой вопрос… я не знаю. Просто у меня есть чувство… поганое такое чувство, что мы держим плечами плотину. Затыкаем пальцами дыры.

Ирлмайер допил свой бокал и мрачно сказал:

– Однажды дыр окажется больше, чем наших пальцев. Это будет… но не сейчас, не завтра. Больше мне жить незачем, мой русский друг. Просто кто-то сказал мне – держи плотину. Кто-то… нет, не в Берлине. Там.

Ирлмайер показал пальцем наверх.

– И я ее держу. Больше у меня нет никакого смысла жизни… такого, какой любите выдумывать вы, русские, и писать об этом книги.

– Заведите семью, мой германский друг, – посоветовал я Ирлмайеру, – это единственное, ради чего стоит жить.

– Да… наверное, я так и сделаю, – неуверенно сказал немец, – как только вернусь в Берлин. Да, решено.

– Если мы вернемся, – немного подправил тему я, – зачем вы играете в такие игры с папством? Ватикан… это же опасная игра.

– Более чем, мой русский друг. Более чем. Что предлагаете сделать?

– У вас большое количество материалов. Обнародуйте их… вам же не нужны деньги.

– Детский сад… – раздраженно сказал Ирлмайер, – право, если вы скажете мне еще раз нечто подобное, вы лишитесь моего уважения. Папство – это зло? Ватикан весь прогнил? Да бросьте… Это рассуждения, достойные газетчика, а не разведчика. Сама по себе система не может быть злом, люди, входящие в нее, – вот зло. Мы поддались… проявили слабость… давно, четверть века назад. Тогда мы решили уступить в малом, разменяли эту ситуацию на нечто большее, фактически – на избежание Второй мировой, как вы не понимаете? Но теперь – вы же видите, во что все превратилось. Это опасно для нас… в составе нашего государства – земли, на которых живут десятки миллионов католиков. Вам не стоит объяснять, сколь опасен сепаратизм, даже не подкрепленный религией. А если он будет подкреплен религией? Папы уже достаточно сильны, чтобы начать собственную игру – а как только у них появится подконтрольное им оружие массового поражения, игра и вовсе пойдет вразнос. Нормандия, Испания с ее территориями, Латинская Америка, дальше что? Мы хотим взять ситуацию под контроль, пока не стало поздно…

– И вы считаете, что, поставив на место Папы своего человека, вы исправите ситуацию?

– А почему бы и нет? Вы что, не поняли, чей сейчас ставленник на папском троне и что он творит? Надо объяснять?

– Не надо, – невесело ответил я. – И у вас есть такой человек, которому вы можете доверить такой пост и довериться ему?

– Есть, почему нет, мой русский друг. Есть…


Институт Святого сердца
Виале Микеланджело, 27
Фиренца, Италия
2011 год

Итак, мы собираем деньги и посылаем их в Африку. Мы посылаем миссионеров, которые несут слово Христово во тьму мракобесия, невежества и угнетения! Мы проводим благотворительные балы, на собранные деньги закупаем лекарства и рис и отправляем их страждущим – ровно для того, чтобы как минимум половина из того, что мы посылаем, оказалась на ближайшем базаре. Вы спросите – но как же быть, отче? Что мы можем сделать?

Кардинал Коперник остановился на сей высокой ноте, орлиным взором оглядел собравшихся перед ним людей в сутанах послушников. Все слушали его, затаив дыхание.

– Дети мои… – мягко начал он, – когда-то давно, когда я еще был молод, я задал такой же вопрос своему духовному наставнику. Это было то время, когда в моих волосах еще не было седины, а зло и бесчестие не распространились так по планете, как они распространились сейчас. Я спросил: отче, но что я могу сделать с этим? И он улыбнулся и сказал мне: «Франко, когда ты будешь задавать себе такой вопрос, подумай – а как поступил бы Христос? Найди ответ на этот вопрос в своем сердце – и действуй, ничего не опасаясь. Ведь Господь – с тобой!»

Кардинал Коперник резко махнул рукой.

– Как поступил бы Христос, глядя на то, что творится вокруг нас?! Зло, угнетение, ужас, война распространились при молчании верующих! Когда Христос, Господь наш увидел, как в храме меняют монеты, – он не стал молчать, он не стал принимать мир таким, каков он есть! Он перевернул столы и выгнал менял из храма!

Кардинал возвысил голос:

– Дети мои! Время придет – и вы понесете факел веры туда, где была только тьма! Вы понесете его в Африку, находящуюся под неправедным гнетом безбожных насильников и вероотступников! Вы понесете его на заснеженные просторы России, где христианство не проповедовано до сих пор, где убийство считается честью! Вы понесете его в Латинскую Америку, где заблудшие братья во Христе наши ищут свой путь к свету! Мы оставляем вам веру, так не предавайте же ее ни словом, ни делом! Не миритесь с угнетением и безбожием, переворачивайте столы менял, коли вы увидите их в храме! И Господь – с вами, дети мои! Господь – с нами!

Гром аплодисментов вознаградил кардинала Коперника, столь искусно владеющего как современным итальянским, так и древней латынью, на которой он выступал перед слушателями Института Святого сердца, одного из центров подготовки священнослужителей, готовых «к вящей славе Господней»[32] делать совсем не угодные ни Господу, ни людям вещи…


– Отличное выступление, Святой Отец. Просто великолепно…

– Спасибо. Спасибо…

Кардинал Коперник протискивался к выходу. На него насели журналисты, которые каким-то образом прознали, что он здесь. Одна из них… совершенно безбашенная, кстати сказать – сунула микрофон прямо под нос.

– Анна Флейшер, «Дейче Велле». Кардинал, что вы думаете о совместной операции Южноафриканской конфедерации и Священной Римской империи по замирению некоторых областей в Центральной Африке?

Кардинал остановился, чтобы ответить.

– Это постыдно, дочь моя, я уверен, Христос не хотел бы такого. Против бедных чернокожих, отличающихся от нас только цветом кожи и которые просто хотят жить так, как жили их предки, бросили регулярные воинские части, два сильнейших государства ополчились против них. Я уверен, что правительства государств, затеявших это, одумаются и не допустят дальнейшего позора…

– Кардинал, кардинал! А что вы скажете о противобедуинских операциях в Триполитании?

Какая наглая…

Кардинал ничего не ответил, он только осенил журналистов крестом и принялся дальше протискиваться к машине. Ражий детина в рясе открыл перед ним дверь бронированной «Ланчии-Каппы» с ватиканскими номерами…

Машина двинулась, короткими резкими гудками клаксона расчищая себе путь, – и на противоположной стороне улицы, метрах в ста, взревел двигатель кроссового «ДКВ»…


– Спасибо, Сальваторе, ты мне больше не нужен сегодня. Заедешь завтра в восемь.

Здоровенный монах, выполняющий одновременно роль водителя и охранника, покачал головой:

– Вы уверены, отче? Журналисты могут пролезть даже сюда…

Кардинал перекрестил своего верного стража, позволил поцеловать руку.

– Господь с нами, Сальваторе. Иди, отдыхай.

Сальваторе вышел, непроизвольно поправив заткнутый за ремень крупнокалиберный пистолет. Выросший в Калабрии Сальваторе стал монахом, но проблемы решал по-калабрийски. Такие люди были нужны Ватикану…

Когда Сальваторе покинул его, кардинал бросился в спальню. Вытащил из того самого чемодана одежду и начал лихорадочного переодеваться. Брюки, туфли, рубашка, свитер грубой вязки. Контактные линзы, чтобы и скрыть очки, и изменить цвет его глаз. Он бросил на пол ненавистную ему сутану, начал наскоро натягивать на себя простую одежду. Ему надо было тайно покинуть отель, его трясло, он уже не мог…


Наблюдателя на мотоцикле «ДКВ» сменили двое, в их распоряжении был тяжелый, черный клиноподобный «Ситроен» с тонированными стеклами. Машины «Ситроен» предпочитали многие из европейских террористов и многие из оперативных агентов спецслужб самых разных государств. Причина была в совершенно уникальной гидропневматической подвеске «Гидрактив III» – плавность хода машины превосходила даже плавность хода «Майбаха» и «Роллс-Ройса» и позволяла точно стрелять из движущейся машины. Машина стояла во тьме – выстрелом из пистолета с глушителем разбили фонарь. Но тьма не мешала агентам – у них на глазах были очки ночного видения…

Машина эта была не единственной. На перпендикулярной улице стояла еще одна, а за отелем скрывался большой фургон «ФИАТ», в котором пешие агенты могли перебрасываться с места на место, могли передохнуть и выпить кофе и в котором была аппаратура связи.

Один из агентов наблюдал за центральным входом в отель – насадка ночного видения на бинокль была не нужна, центральный вход был ярко освещен. Второй сидел с блокнотом наготове и слушал рацию. Третий сидел за рулем…

Агенты гестапо чувствовали в Италии себя как дома…

– Третий – движение, красная[33].

– Третий, подтвердите. Пятый, направляйтесь к третьему, – моментально среагировал координатор.

– Пятый, перемещаюсь – красное, центр…

– Главный, внимание всем, внимание…

– Третий, объект опознан. Черная одежда – брюки, свитер.

– Главный, внимание всем, объект одет в черную одежду, брюки и свитер. Предельное внимание…

Кардинал ловил такси, даже не догадываясь, что две… нет, уже три пары глаз внимательно следят за ним.

– Объект ловит такси. Внимание – четвертому, девятому. Быть наготове…

Водитель повернул ключ, и двигатель «Ситроена» мягко, почти неслышно зашелестел под капотом. Он не был таким мощным и моментным, как германские моторы, но он работал тихо и плавно, что тоже немаловажно…

Большой, угловатый «ФИАТ-Крома», производимый уже тридцать три года, последние пятнадцать лет специально для работы в такси, – откликнулся на вытянутую руку, подкатил к тротуару…

– Внимание, объект садится в такси. Четвертый, внимание!

– Начинаем работать, – сказал наблюдатель, он же четвертый в стоящем на улице «Ситроене».

Такси повернуло в их сторону, прокатилось мимо них…

– Ждем…

– Я девятый, такси прошло.

– Поехали…

«Ситроен» плавно вырулил из ряда машин и покатился по пустой улице. На сленге спецслужб он был «лидер», то есть сейчас он отвечал за слежение, пока фургон собирал пеших топтунов у отеля…


Такси остановилось в дурном, совсем дурном районе. Здесь было социальное жилье – а социальное жилье в основном занимали те, кто приехал из африканских стран в поисках дешевой работы. Или – беженцы из Сомали. Здесь можно было запросто расстаться с кошельком, а то и с жизнью…

Падре расплатился с таксистом, сказал обязательное «грацие» и пошел по улице, подслеповато присматриваясь к домам. Он был в городе первый раз и о заведении, которое ему было нужно, узнал из Интернета, посетив весьма специфический сайт. Теперь ему предстояло отыскать это место, основываясь на фотографиях на сайте.

Боже… какое мерзкое место. Как тут живут люди? Почему они не возьмут себе за труд убрать улицу? Почему они не могут складывать мусор в контейнеры? Почему они пишут на стенах такую мерзость? Ну и помойка.

О том, что это и есть те нищие, обиженные и оскорбленные, за которых он так ратует на проповедях, кардинал даже не задумывался. Он, как и все либералы, как и все правозащитники, существовал одновременно в двух мирах, причем они уживались у него в голове вполне даже мирно. Один мир – идеальный. Это мир, где чернокожие, радостно хлопая, приветствуют белого миссионера-священника, где они внимают библейской мудрости, сидя по вечерам у костра, где они выстраиваются в очередь для крещения в местной речке, где они с радостью осваивают нехитрые профессии, строят себе дома, получают семена и нехитрый сельхозинвентарь по программе помощи, где они живут все лучше и лучше. Это мир, где бандиты и убийцы обязательно раскаиваются в своих грехах и заслуживают прощения, где все люди праведны, переполнены добродетелями и христианской любовью друг к другу, они зарабатывают честным трудом и, конечно же, жертвуют часть заработанного на церковь.

Другой мир – это мир реальный. Это мир, где чернокожие сбиваются в банды и идут грабить белых и таких же, как они, чернокожих, которых белые научили хозяйствовать на земле и разводить породистый скот. Это мир, где такие вот чернокожие, если им удавалось убить мужчин до того, как им на голову свалятся германские парашютисты, французские легионеры или родезийские Скауты Селуса, насилуют белых женщин, а белых детей хватают за ноги и разбивают им голову обо что-то твердое, а потом поджигают дом. Это мир племен, где, чтобы стать мужчиной и получить право войти к женщинам, надо убить другого мужчину, причем не обязательно белого. А тот, кто пока не получил такого права, имеет право взять в жены маленького мальчика, есть даже такой термин – «мальчик-жена». Это мир, где белого миссионера, случись ему прийти в недобро настроенное племя, будут пытать, а потом вспорют живот. Это мир, где на церковь больше всего жертвуют те, кто удачно доставил до места груз наркотиков, то есть мафиози, – и церковь это знает. Это мир, где нетолерантные германские парашютисты, французские легионеры, родезийские Скауты Селуса, констебли южноафриканского спецотдела по борьбе с терроризмом – все эти белые, сильно нетолерантные, напивающиеся пивом и чем покрепче и буянящие, гоняющиеся за девками в промежутках между операциями в буше мужчины, – есть разделительная стена, что стоит между цивилизацией и дикостью в Африке. Разделительная стена между веком девятнадцатым и веком двадцать первым, которые в Африке подчас разделяют несколько шагов через полицейский блокпост.

И эти два мира уживались в головах интеллигентов, правозащитников, миссионеров, яростно клеймящих государство столь мирно и непротиворечиво, что возникала мысль взять знаменитый Полный справочник по психиатрическим заболеваниям и еще раз перечитать его. Уж очень это состояние было схоже с раздвоением личности…

И кардинал шел, подсвечивая небольшим фонариком номера домов, пока путь ему не преградили трое…

– Эй, папаша, сигаретки не найдется?

Наверное, эти слова произносили все хулиганы во всем мире, чтобы получить повод для драки и ограбления.

– Э… не подскажете… где здесь дом… тридцать девять…

– Тридцать девять? Марко, ты знаешь дом тридцать девять?

– Знаю… – ответил один из здоровяков, – там проклятый цыган живет.

– Ты что, любишь цыган, папаша?

На беду кардинала ему попались на пути не просто грабители. Эти грабители относились к молодежной фашистской организации. Хотя в континентальной Италии фашизм был запрещен, в Триполитании, в Сомали он цвел пышным цветом, потому что иначе выжить там было невозможно. Если ты будешь цацкаться с местными неграми или арабами – они ударят тебя палкой по голове, стоит лишь отвернуться. А эти ребята были потомками тех, кто вынужден был бежать из Сомали, перешедшей в руки повстанцев после долгой и кровавой партизанской войны. И можно себе представить, что они чувствовали и какие у них были политические взгляды. Так что спросить их о доме, где проживают цыгане, было не лучшей идеей…


– Санкция получена. Действуйте. Только осторожно.

Наблюдатель похлопал по плечу сидевшего на переднем сиденье стрелка. Тот был вооружен револьвером сорок пятого калибра с глушителем – переделка из американского «Смит-Вессона»[34]. Разница с бесшумным пистолетом была в том, что бесшумный револьвер при стрельбе не выбрасывал гильз и не было слышно звука автоматики, которая в бесшумном пистолете иногда срабатывает погромче самого выстрела.

Тонированное стекло «Ситроена» плавно сползло вниз, остановившись на середине. В открывшийся проем высунулся глушитель, который размерами походил на литровую пивную банку…

– Давай!

Звякнуло разбитое пулей окно…


Послание было получено и понято правильно. Те, кто родился и рос в Сомали, отлично понимают, с чего вдруг могло разбиться окно, и без шума. Сначала все трое глазели в ту сторону. Потом один повернулся и увидел, как мигнули фары стоящего на противоположной стороне улицы «Ситроена» – мигнули мертвым, ксеноновым светом и погасли. Потом подростки-хулиганы резко свернулись и смылись в переулок, решив, что это не лучшее время и не лучшее место, чтобы разжиться мелочью.

Кардинал так ничего и не понял. Он опасливо оглянулся – а потом продолжил искать то, что ему было нужно.


Место, которое он искал и нашел, изнутри выглядело куда лучше, чем снаружи.

Когда-то давно здесь была муниципальная школа. Фашисты во главе с Муссолини построили ее, потому что Муссолини для его захватнических планов нужно было как можно больше детей, которые умеют обращаться со сложной техникой, знают химию, физику, математику. Раньше, до Муссолини, дети богатых учились в частных школах, дети бедных – в католических, с особым упором на Закон Божий и воспитание богобоязненности. Как пришел Муссолини, католические школы стали закрывать, а на их месте ставить нормальные… А потом стали по типовому проекту строить школы там, где раньше их не было, потому что католические школы не очень-то подходили для нормального воспитания и обучения детей. То было веселое время… тревожное время, Италия всерьез претендовала на Египет, на Судан, подчинила себе Албанию, согнала с трона албанского короля и поставила проитальянского регента. В Триполитании нашли нефть… хорошую, малосернистую нефть, и ее было очень, очень много. Строились скоростные суда, самолеты, автомобили итальянского производства завоевывали приз за призом на гонках и ралли-рейдах. После подрыва неизвестно кем и неизвестно как двух британских линкоров и тяжелого авианесущего крейсера итальянские слова «Дечима МАС», десятая флотилия торпедных катеров, выучили морские полководцы всего мира, в итальянский флот союзники приезжали перенимать опыт. Строилось жилье… Именно тогда большая часть итальянцев перебралась из деревушек в города, впервые за семьдесят с лишним лет почти сошла на нет эмиграция итальянцев в САСШ. Но потом… потом не стало Муссолини, и не стало «социального государства», и не стало «нашего моря» – и вообще ничего не стало. Изменили избирательный закон, и премьер-министра стал назначать не король, а лидеры победившей партии или партийного блока, и премьеры стали сменяться с частотой один раз в год, а то и чаще… И уже никто всерьез не воспринимал претензии итальянцев на Египет, и муниципальные школы одна за другой стали закрываться из-за недостатка финансирования… и в них стали размещать все что угодно, вплоть до дорогих борделей.

Это была как раз одна из таких школ. Ее закрыли в середине восьмидесятых, во время европейского экономического кризиса, известного как «Европейская депрессия». За этой школой возвели двенадцатиэтажный доходный дом с дешевыми квартирами… Муссолини не поощрял доходные дома, считая, что каждый итальянец должен иметь свою квартиру… а сейчас их было чем дальше, тем больше. На футбольном поле снесли ворота и превратили его в автомобильную стоянку – автомобилей было много, и мест для их стоянки не хватало. А вот школа… школа так и оставалась пустой… больным зубом на карте района, и почему-то уже несколько лет никто не поднимал вопроса о том, чтобы навести порядок, снести школу и построить на ее месте что-то другое. Муниципального асессора, который заинтересовался этой школой и тем, что в ней происходит, обнаружили в машине с перерезанным горлом, и на этом все закончилось…

Кардинал, подойдя к школе, опасливо огляделся, потом восстановил по памяти фотографию, которую разместили в Интернете на сервере, зарегистрированном на острове Мауи и физически находящемся там. Да, все верно. К бывшему школьному зданию вели ступеньки, у автомобильной стоянки у старенькой «Альфы» тусовались двое подростков в кожаных куртках – пятьдесят лир, синьор, и мы гарантируем, что с вашей машиной ничего не случится до следующего утра. Вздохнув, монсеньор Коперник начал спускаться по выщербившимся от времени и забвения ступенькам лестницы, раньше ведшей на школьный стадион…

Стучать пришлось долго. На окнах были решетки, а сами окна были снизу доверху аккуратно закрашены белой масляной краской. Он уже отчаялся и думал, что никого нет, – как вдруг лязгнул засов и его осветил луч света.

– Ты кто такой?

От человека, открывшего дверь, пахло немытым телом и дешевым вином.

– Я… я правильно зашел, да? – спросил кардинал.

– Это зависит от того, куда ты шел, папаша. Тебе чего надо?

– Ну… я прочитал про вас в Интернете. Знаете… сайт.

– Какой еще сайт? Нет здесь никакого сайта.

– Э… Нераскрывшиеся цветы. Там было написано про вас.

Это был сайт для педофилов.

Мужчина выругался на каком-то своем языке.

– И что там было про нас написано, хрен ты собачий?

Кардинал в отчаянии протянул вперед руку с деньгами. Мужчина осветил ее – и жадность взяла верх.

– Ладно, заходи, папаша…

Там, где была раздевалка, теперь стояли кушетки, работал телевизор. На кушетках лежали два молодых человека, оба длинноволосые, горбоносые, грязные. Цыгане. На столе лежала недоеденная запеченная со специями курица и обрез помпового ружья.

– Ну-ка, подними руки, папаша…

– Чего?!

– Руки вверх, говорю! Не въезжаешь?

Кардинал поднял руки – и мужчина, встречавший его в дверях, обыскал его. Это тоже был цыган, на нем была типичная для цыган красная рубашка. На другом цыгане рубашка была черная, на третьем ее и вовсе не было – только заросшая волосами грудь, как у обезьяны, волос был такой густой, что в нем пряталась массивная золотая цепь до пупа… или позолоченная.

– Э… Франциск, я его не знаю… – сказал один из цыган, не вставая с топчана. Второй пялился на экран, где шла отборная порнуха. Подпольная, с детскими изнасилованиями.

– У него есть лавэ.

– А если это коп?

– Не, я копов носом чую… Какой это коп, сам на него взгляни, да…

Девочка, которой на вид было лет десять и которую на экране трахал мужчина в маске, то ли стонала, то ли кричала.

– Что, засмотрелся, папаша? Это дорого стоит… – цыган сделал губами непристойный чмокающий звук.

– Нет… мне это не нравится.

Цыгане заржали.

– А что тебе нравится, папаша? Может, ты миссионер и хочешь провести душеспасительную беседу? Это тоже стоит денег…

– Нет. Мне больше нравятся… мальчики…


Стрелок уже убрал револьвер и теперь держал в руках что-то напоминающее мегафон, вот только без рупора. Рабочая часть этого прибора была нацелена точно на замазанное краской стекло – хоть оно и было замазано краской, но звук с него снимался отлично. Это был лазерный звукосниматель, лазерный луч направлялся на стекло и по микровибрациям, возникающим в результате распространения звуковых волн в помещении, можно было прослушивать, что происходит на расстоянии до полутора километров. Лазерный звукосниматель был хорош тем, что не надо было приближаться к объекту, рисковать с установкой радиозакладки, которая тоже стоила денег и которую чаще всего приходилось бросать после использования. Отрицательным было то, что здания, где происходили действительно серьезные разговоры, защитить от такой технологии прослушивания было проще простого.

– Что там? – спросил координатор.

– Похоже… детский бордель.

– Мать их… – выругался сидящий за рулем водитель, который служил в ремонтном подразделении Балтийского флота (Киль, двести шестьдесят пятая флотилия[35].)

– Кажется… машина Ганса.

– Доложи им. Пусть руководство решает, что делать…


Решение пришло быстро: координационный центр, расположенный в аэропорту города, приказал приступить к операции «Шторм» – силовому захвату здания. При этом предписывалось стараться обойтись минимальными жертвами, цель должна была остаться в живых в любом случае. Извлеченную цель следовало доставить в аэропорт для разговора…

Немцы уже собрались на месте, моментально образовав ударную группу. Хотя для таких целей существуют специальные подразделения, а они были всего лишь оперативной командой, приписанной к четвертому управлению РСХА: девятеро из группы наблюдения служили в Рейхсвере, Кригсмарине или Люфтваффе, из них трое – в различных подразделениях специального назначения. Они и должны были взять объект штурмом, остальные перераспределились для того, чтобы прикрыть их и обеспечить отступление. То есть кто-то сел за руль, кто-то за рацию, слушать полицейскую волну. Каждый нашел себе дело – немцы есть немцы…

– Интересно… у ублюдков есть наблюдение? – спросил Ганс, бывший метеоролог[36] Люфтваффе, проверяя свой бесшумный револьвер.

– Может быть, и есть… Надо действовать быстро.

– Черт… кто-то должен нас прикрыть.

– Людей и так нет.

На самом деле разведка, конечно же, была. Цыгане купили квартиру в высотном доме через дорогу, там посадили одного из своих сородичей, который должен был следить за улицей и сообщить, если увидит что-то подозрительное. Но сейчас цыган-наблюдатель не мог ничего увидеть, потому что был занят – занимался сексом с двенадцатилетней девочкой, которую цыгане украли в Польше. Один из цыган, несущих вахту в борделе, был его двоюродным братом, и он выпросил себе девочку, чтобы не было так скучно. А чтобы еще и заработать на этом, он установил видеокамеру… лицо потом замажут, а ему выплатят пять тысяч лир. Все деньги…

Поэтому увидеть перебегающих дорогу вооруженных немцев он не смог.


Проникли в здание немцы быстро и тихо, один из немцев осмотрел одну из решеток, покачал головой – тяп-ляп сделано, как и все в Италии. Где проникать, они поняли еще у машин – просто прослушивали лазерной прослушкой окно за окном и поняли: где тихо – значит, там никого нет. Достал что-то, напоминающее ножницы по металлу, но только без ручек, вставил в нужное место холостой патрон – они приводились в действие пороховыми газами холостого патрона.

Хлоп. Хлоп. Хлоп…

С четвертой точкой крепления справились просто – налегли вдвоем и вырвали. Третий поддержал, чтобы не упало и не загремело. Четвертый – прикрывал с оружием наготове.

Оставалось стекло. Один из немцев достал алмазный стеклорез, другой – приложил резиновую присоску – чтобы вырезанное стекло не упало внутрь и не разбилось с шумом. Алмаз с едва слышным мерзким скрипением пополз по стеклу…

Скорее всего, если бы это были русские, у них чего-нибудь не нашлось бы. Или алмаза, или пороховых ножниц по металлу, или присоски, или еще чего. И у англичан чего-нибудь не нашлось бы. И у североамериканцев. Но не у немцев. Немцы, выходя на опасное задание, брали с собой все, что теоретически может понадобиться и что они были в состоянии нести или везти. У немца всегда находилась нужная вещь, что бы это ни было. Немцы практически никогда не импровизировали, они просто были готовы ко всему, к любому повороту событий – потому что это были немцы. Трудолюбивые, рациональные, занудные – именно они перехватили у Великобритании титул первой сверхдержавы, технократической сверхдержавы, стоящей на самом острие прогресса.

Стекло было вырезано, аккуратно вынуто и опущено на землю. Немец, сделавший это, посмотрел на своего командира, тот кивнул.

Немец сначала заглянул в комнату, потом запустил свою руку внутрь и с трудом, едва не разбив стекло, открыл одну из защелок, держащих окно. До второй он никак не мог дотянуться. Тогда второй немец встал у стены на четвереньки, а первый встал ему на спину – и тогда-то смог дотянуться и открыть…

После того как стекло открылось, первый немец залез внутрь, протянул руку товарищам.

Они оказались в комнате, где были свалены какие-то книги… учебники… неизвестно что, в общем, какая-то литература. За стеной бубнил телевизор.

Один из немцев достал отмычку и направился к замку. Второй достал мобильный телефон, набрал номер группы прикрытия, сказал несколько слов.

Хрустнул, уступая отмычке, замок – и в этот же момент один из немцев, остающихся снаружи, несколькими точными выстрелами перебил наброшенные на муниципальную электрическую линию провода, ведущие к превращенной в детский бордель школе. Двое немцев уже стояли у двери – в руках перезаряженные револьверы, на головах – легкие каски с монокулярами ночного видения, которые были размером с небольшую рюмку для вина, легкие и удобные…

– Мамэн барабокэн…

Немцы были уже в коридоре.

Один из цыган, раздраженный тем, что выключили свет, выперся в коридор – и получил удар в пах, согнувший его пополам.

– А-а-а! Жапа кар!!!

Второму повезло меньше – он вскочил с топчана и успел схватить лежащий на столе обрез. Лязг передернутого затвора совпал с двумя хлопками – и цыган упокоился навеки. Третьим и четвертым выстрелами стрелок упокоил еще одного цыгана. Он был в одной комнате с помповым ружьем – и это делало его опасным.

– В комнате чисто!

– Коридор – чисто!

Один из немцев изо всех сил пнул лежащего цыгана, которого они взяли живым.

– Говоришь по-немецки?

– Нанэ! Нанэ[37]!

Немец ударил цыгана в пах так, что тот заскулил. Верить цыганам не следовало ни в чем – они кочевали по всему континенту и знали все основные европейские языки, тем более общеупотребимый в Европе немецкий.

– Еще раз. Говоришь по-немецки?!

– Что… надо… – цыган с ужасом смотрел на толстенный ствол, смотрящий прямо ему в лоб.

– Патер? Где патер?

– Какой… патер…

Немец ударил еще раз.

– Где патер? – повторил он, как заведенная машина.

– Не знаю… а-а-а…

– Погоди, – внезапно сказал второй немец, – не бей его. Кто приходил к тебе последним? Человек в темной одежде. Что он хотел?

– Он хотел… мальчика… ай, больно…


Отец Коперник, тяжело дыша, отвалился от мальчика… как вдруг хлопнула дверь и вспышка ослепила его… потом вторая, третья. После полутьмы бывшей классной комнаты, разделенной на три секции, вспышки были ярче солнца, они совершенно ослепили его. Он инстинктивно закрылся руками от беспощадного, бьющего в глаза света… потом кто-то схватил его, натянул на голову черный колпак и наскоро схватил за спиной руки одноразовыми наручниками. В парализованном ужасом мозге священника промелькнуло только одно – вот ОН и явился за мной. За все надо платить…


Группе захвата предписали обойтись минимальными жертвами – но произошла накладка. Как только они потащили пастора вниз, с шумом открылась дверь в коридор, аж ударившись о стену. Один из немцев вскинул револьвер.

– Что ко всем чертям здесь происходит!?

Мужчина был то ли пьян, то ли под кайфом – его совершенно не испугал ужасающий вид германских штурмовиков. Он был белый, жирный, с обвисшим брюхом и почти лысый, и ему было не меньше шестидесяти лет…

– Кто вы такие? Бандиты?

Дверь была открыта, и немец, блокирующий угрозу, – остальные тащили пастора, останавливаться было нельзя – глянул туда, там вполне мог быть и ствол. Но ствола там не было – а была девочка, в зеленой мути ночного монокуляра казавшаяся едва ли не призраком. Тоненькая, худенькая, лет десяти-двенадцати, закутавшаяся в простыню.

У немца была старшая дочь такого же возраста…

Старый жирняк протянул вперед руку – и в этот момент немец ударил его ногой в пах. Без шага, без разбега – с места, он ударил его, вложив в удар всю ненависть к этому уроду, которую он испытывал как отец и как германский офицер.

Жирняк шумно плюхнулся на пол там, где стоял, и заскулил… даже не заскулил. Звук, который он издавал, можно было сравнить со звуком, который издает попавшая в притолоку двери, но все еще живая мышь. Сдавленный писк, вот что это было.

Немец перепрыгнул через жирняка и поспешил к лестнице…


Кардинала протащили по лестнице, вытащили на улицу и бросили в фургон. Машины резко тронулись с места. Он чувствовал запахи – кровь, смазанное оружейной смазкой железо, выхлопные газы. Он слышал голоса, хотя ему в уши воткнули беруши, – отрывистые, лязгающие голоса и какой-то потусторонний хохот. Он слышал мерный рокот автомобильного двигателя, машину, в которой его везли, потряхивало на ухабах. Очевидно, явившиеся за ним подручные Сатаны – а это были явно они, больше некому – выучились водить машину и освоили новые технологии.

Потом машины остановились. С лязгом проехала по направляющим сдвижная дверь, он услышал мерный шум. Его опять куда-то потащили.

Ступеньки. Узкие ступеньки. Лязгающие слова…

С него сорвали мешок, его грубо усадили в кресло. Два человека – оба неприметные, но со стальной хваткой – встали у него за спиной. Кресло было большим, кожаным, пухлым, глубоким… даже очень тренированный человек не сможет из него быстро вскочить.

Перед креслом был столик из полированного африканского черного дерева очень дорогого сорта – древесина настолько черная, что похожа на черную пластмассу. А дальше – по самаркандскому ковру ручной работы – прохаживался человек. Среднего роста, с худым, суровым, чисто выбритым лицом, светлыми волосами. Он был одет в дорогой костюм, на ногах – ботинки из толстой африканской буйволиной кожи. Галстук заколот золотой заколкой с черным, одноглавым прусским орлом, устремившим свой взор на восток. От одного взгляда на этого человека становилось плохо…

Кардинал огляделся – и увидел задраенные шторками иллюминаторы. Это самолет! Он в аэропорту!

– Добрый день, кардинал Коперник, – сказал этот человек, прохаживаясь по ковру, – вы меня не знаете, но я давно хотел с вами познакомиться. Жаль, нас не представили друг другу, так что я вынужден представляться сам. Хотя это и… не совсем вежливо…

Человек замолчал. Кардинал со страхом ждал продолжения – он уже понял, что от этого человека не стоит ждать ничего хорошего…

Он так и прохаживался, мягко ступая с пятки на носок, а кардинал не осмеливался издать хотя бы один звук. И так прошли минуты… а может быть, часы, пока подтянутый молодой человек не вручил этому человеку пакет из толстой крафт-бумаги. Человек вскрыл пакет и начал просматривать снимки, перебирая их один за другим сухими, сильными пальцами…

– Мое имя Ирлмайер, доктор Манфред Ирлмайер, – сказал он, просматривая снимки, – я генерал-лейтенант сил полиции, начальник четвертого управления РСХА, Главного управления Имперской безопасности.

Кардинал понял, что это. Германская тайная полиция, гестапо!

– Что молчите, кардинал?

– Какое… я гражданин Ватикана… – только и выдавил из себя Коперник.

– Какое я имею право здесь вас держать? – человек пожал плечами. – Да, в общем-то, никакого. Можете идти. Только расскажите мне сначала… я не силен в законодательстве Ватикана, а моего друга, который знает самые разные законы, рядом со мной как на грех нет. Расскажите мне, кардинал, что положено по законам Ватикана за гомосексуальную педофилию?

– Я…

Пачка снимков хлестко шлепнулась об полированное дерево столешницы, снимки полетели в разные стороны, какие-то упали на пол. Кардинал закрыл глаза…

– Что же вы не говорите – это провокация! Меня похитили?! Ну же, кардинал Коперник… будьте хоть немного мужчиной. Хотя нет… после того, что я вижу на этих снимках, мне никак не удастся считать вас мужчиной. Нет… не удастся…

– Все было… они сами этого хотели. Сами, понимаете? Я никого не принуждал! Они сами! Сами!

Ирлмайер смотрел на кардинала, как ученый смотрит в микроскоп на неизвестный штамм опасной болезни.

– Сами, ваше преосвященство? Да неужели? Может быть, вам стоит объявить об этом с алтаря? Перед прихожанами, на субботней проповеди. Они сами этого хотели! Они сами этого хотели! Они сами этого хотели!!!

Боже…

– Какое вы имеете право?! Я никого никогда не насиловал! Какое вы имеете право лезть в мою жизнь?! Это Италия, а не Германия!

– Никакого, кардинал. Мы не имеем права лезть в вашу личную жизнь и не собираемся этого делать. Ваша личная жизнь слишком липкая… и дурнопахнущая, чтобы лезть в нее. Но вы не ответили на мой вопрос, верно? Что положено по законам Ватикана за гомосексуальную педофилию? Если уж вы упомянули мою любимую Германию – скажу, что в Германии за это полагается смертная казнь через повешение.

Кардинал молчал.

– Вы ведь учились в Санкт-Августине, верно? В высшей церковной школе. А потом и преподавали там какое-то время.

Кардинал замер, он не мог даже вздохнуть от ужаса. Именно в Санкт-Августине его совратил один из преподавателей, иезуит отец Йосиф Лойссер, гомосексуалист и педофил, который потом стал кардиналом Лойссером, лауреатом Нобелевской премии мира, известным своими гневными проповедями против диктатуры и гуманитарными миссиями на африканский континент для защиты прав угнетаемых чернокожих в Африке. С отцом Лойссером он сожительствовал все время, пока учился в Санкт-Августине, пока готовил там диссертацию. Именно там, в Санкт-Августине, отец Коперник тоже стал гомосексуалистом и педофилом, и именно кардинал Лойссер помог ему получить крупный приход в Аграме и познакомил с нужными людьми в Ватикане.

– Его педерастейшеством мы еще займемся… – словно угадывая мысли, сказал начальник гестапо, – что-то он зажился на этом свете. Кстати, как вы думаете, почему из всего курса он совратил именно вас?

Потому что я хорват – с ужасом понял кардинал Коперник. Если бы он осмелился совратить немецкого ребенка – гестапо повесило бы его. А может, и нет. Но проверять это на себе отец Лойссер не хотел…

– Но это и не так важно. Сейчас это уже не имеет никакого значения. Скажите, а вам никогда не приходилось совращать детей в Германии?

Коперник с ужасом вспомнил того белокурого мальчика из немецкого хора – он тогда уже заканчивал диссертацию. Это был единственный раз, когда он не сдержался… следующий раз он осмелился уступить зову плоти уже в Хорватии, будучи примасом. Они знают! А ведь за это его могут судить и повесить по германским законам!

– Что… вы хотите? Что вам от меня надо? Господи, что вам от меня надо?!

– Не упоминайте имени Господа нашего всуе, – строго сказал доктор Ирлмайер, – хоть я и атеист, но слышать имя Господа из ваших уст неприятно даже мне. Дайте ему платок!

Один из людей, которые стояли за его спиной, явно немцев, подал ему носовой платок, другую руку положил на плечо. Рука была тяжелой и горячей.

– Приведите себя в порядок. Бумагу и ручку!

Другой из его стражей положил перед ним дешевую пластиковую ручку и стопку листов чистой писчей бумаги. Отважный и подготовленный человек мог убить этой ручкой в две секунды, неподготовленный, но отважный мог с помощью этой ручки покончить с собой. Вот только отважный, подготовленный – все это было не про кардинала Коперника, восходящую звезду ватиканской религиозной политики, председателя Папского совета права и мира[38], а заодно – гомосексуалиста и педофила…

– Пишите! – Ирлмайер тяжело и требовательно смотрел на Коперника. – Берите бумагу, ручку и пишите…

Кардинал неловко наклонился к столу, взял бумагу.

– Адресовать не надо. Итак, с самого верха, с красной строки. Готовы? Я, Франко Коперник, кардинал Римской Католической церкви, находясь в здравом уме и твердой памяти… пишете? Пишите, пишите аккуратнее.

Ирмлайер присмотрелся.

– На латыни? Пусть будет так. Я знаю латынь, как и любой выпускник германского университета по факультету права. Пишите… в здравом уме и твердой памяти добровольно соглашаюсь сотрудничать… пишите аккуратнее. Сотрудничать с Главным управлением Имперской безопасности германского Рейха… это можете написать на любом языке… вот так. Для конспиративного общения выбираю себе псевдоним… придумайте сами.

– Псевдоним? – неуверенно спросил отец Коперник.

– Да… как мы будем вас называть. Кличку. Одно слово… любое слово.

– Может… Граничар?

– Нет, нет, нет… – сказал германский контрразведчик, – нет и еще раз нет. Так нельзя. Вы хорват, любой, кто увидит эту кличку, а потом посмотрит списки по куриям, сразу поймет, кто это. Нет, так нельзя.

Ирлмайер пригладил волосы.

– Тогда… с вашего позволения, оперативный псевдоним придумаю вам я. Как насчет… Гондольер?

– Гондольер?

– Да. А что. Мне нравится. Решено, так и будет. Пишите – выбираю себе псевдоним Гондольер и все мои сообщения… записали? Все мои сообщения обязуюсь подписывать этим псевдонимом…

Когда кардинал Коперник написал все это, на лице германского контрразведчика впервые промелькнула улыбка – пусть даже тусклая, недобрая. Он взял фотографию, ее краем подогнал к себе бумагу с написанной распиской, ловко смахнул ее в папку. Понятное дело… отпечатки пальцев.

– Вот так… Вы молодец, отец Коперник. Вы сделали правильный выбор…

Франко Коперник вдруг заплакал…

– Что… теперь… будет… Я должен буду… стучать?

– Не стучать, а информировать! – назидательно поднял палец Ирлмайер. – И в этом нет ничего плохого. Считайте, что вы спасаете мир от очередного приступа безумия. И знаете ли… меня интересуют вовсе не настроения в курии… хотя и они тоже.

– А что? – недоуменно спросил отец Коперник.

– Ну… например, направления ядерной контрабанды из Центральной и Южной Африки. Степень обогащения урана, который идет по этому пути. Какой валютой за него расплачиваются. Кто стоит в начале цепи и кто – в конце…

Отец Коперник задрожал от страха.

– Но я… я ничего не знаю.

– Возможно, и не знаете. Но вот генерал Анте Младенович, ваш друг, про это знает. А значит, и мы тоже будем это знать.

– Но он ничего не говорил мне про это.

Немец снова улыбнулся.

– И не скажет. Но есть средства, которые помогут узнать правду. Мы обучим вас управляться с ними. Вам нужно будет только появиться в доме генерала Младеновича. И сделать то, что мы скажем и чему мы вас научим…

Последнее, о чем в ужасе догадался отец Коперник, было то, что и кардинал Лойссер, лауреат Нобелевской премии мира и правозащитник всемирной известности, стучит в гестапо. Не может не стучать. Потому что иначе его бы повесили. И скорее всего именно кардинал Лойссер рассказал про него гестапо…

Машина работала как часы – и остановить ее было никому не под силу…


Звонок мобильного телефона – это был прямой телефон, и номер его знали очень немногие – отвлек генерала Ирлмайера от его работы. Группа поехала в центр города, чтобы отвезти вновь приобретенного агента Гондольера в отель, чтобы никто не узнал о его маленьком ночном приключении, свободные агенты отдыхали в самолете, а генерал-лейтенант сил полиции, доктор Ирлмайер старомодной чернильной ручкой заполнял первые листы агентурного дела на агента Гондольера. Это была совсем не его работа, такую работу мог выполнить любой стажер или административный помощник – но у любого стажера или административного помощника есть язык. И что самое худшее – может быть вера. Знают двое – знает и свинья – так говаривал папаша Мюллер, первый и единственный Генеральный комиссар безопасности Рейха, который и создал и РСХА, и гестапо, буквально за десятилетие с баварским упорством превратив разрозненные подразделения земельных полиций и крипо в мощную, работающую как часы организацию, беспощадно карающую любых явных и тайных врагов Рейха, где бы они ни находились. И папаша Мюллер, портрет которого висел в каждом начальственном кабинете РСХА вместе с портретом Его Величества Кайзера, был в этом совершенно прав. Именно поэтому генерал-лейтенант Ирлмайер сидел и заполнял разграфленные в типографии листы писчей бумаги несколько неровным (отвык!) почерком.

Когда зазвонил телефон, он нахмурился. Взял трубку, послушал – и побелел от ярости…


– Господа!

Перед генерал-лейтенантом Ирлмайером навытяжку стояли трое – старшие офицеры оперативной группы.

– Я хочу спросить, выполнили ли вы все указания, которые я вам дал, в точности?

– Так точно, герр генерал-лейтенант! – ответил Дитрих Айслер, старший офицер и командир группы.

– Делали ли вы что-либо, что не было вам предписано приказом?

– Никак нет, герр генерал-лейтенант!

– Тогда кто и зачем убил префекта этого города?! – взорвался Ирлмайер. – Он умер в машине «Скорой помощи» от разрыва брюшины и травматического шока! Кто из ваших людей это сделал?! Разве я приказывал делать такое?!

– Никак нет, герр генерал-лейтенант!

– Десять минут – и человек, который это сделал, должен стоять передо мной. Зачистить все, нейтрализовать машины! Через двадцать минут взлетаем!


– Значит, это вы ударили префекта, э…

– Вальтер, герр генерал-лейтенант!

Ирлмайер смотрел прямо в глаза тянущегося перед ним по стойке смирно человека.

– Вальтер. Зачем вы это сделали, Вальтер?

– Прошу простить, герр генерал-лейтенант! Этот человек внезапно вышел в коридор, и я должен был отреагировать на угрозу.

– И все, Вальтер?

Немец опустил голову.

– Нет, не все, герр генерал-лейтенант.

– Что еще?

Немец молчал. Потом заговорил – отрывисто и зло:

– Понимаете, герр генерал-лейтенант. Там дверь открыта была, а в двери – девочка… маленькая. У меня Ханна… такого же возраста. А эта тварь…

– Это был городской префект, Вальтер.

– Я не знал.

– А если бы знали, Вальтер?

Немец ничего не ответил.

– Но это еще не все, Вальтер. Полиция и «Скорая» прибыли довольно быстро. Слишком быстро для района, где никто не суется в чужие дела, потому что это вредно для здоровья. Может быть, кто-то их предупредил, а?

– Это я позвонил в полицию, – сказал Вальтер.

– Отлично. Значит, вы не только нарушили прямой приказ, но и пошли против требований долга. Почему ваш командир вас не остановил?

– Он не знал, герр генерал-лейтенант. Я остался один на лестнице. Все ушли вперед, я был один…

– И позвонили в полицию. Интересно, зачем?

– Потому что это были дети, герр генерал-лейтенант, как вы не понимаете! Такие же дети, как и у нас с вами! Их похитили, их перевезли в чужую страну, их насиловали всякие твари, у них не было никакой надежды!

– Это были не дети Рейха, Вальтер.

– Но герр генерал-лейтенант, а чем они отличаются от наших детей?! Чем эта девочка отличалась от моих Ханны и Кристины?! Тем, что у нас Рейх может защитить своих детей, а их страна нет?!

Немец набычился и добавил:

– Я понимаю, что совершил преступление и предал Рейх и своих товарищей, герр генерал-лейтенант. Готов идти под трибунал.

Возможно, генерал-лейтенанту сил полиции доктору Манфреду Ирлмайеру и было наплевать на чужих детей. Но ему было не наплевать на подданных Рейха. Все решил его африканский опыт – именно там он научился руководить людьми, отвечать за людей, понимать людей и мотивы, которые ими движут в тот или иной момент. Перед ним был не злоумышленник, не преступник, хладнокровно решивший предать Рейх. А просто хороший, честный человек, у которого общечеловеческое в какой-то момент затмило чувство долга и память о принесенной клятве германского офицера. В Африке постоянно не хватало людей, нормальных, честных, разумных и трудолюбивых белых людей, поэтому доктор Ирлмайер считал трибунал последним средством. Этому человеку просто оказалась не по силам работа, которую ему поручили. Значит, ему следует дать другую работу, такую, какая ему будет по силам, только и всего.

– Я не вижу в ваших поступках, которые, несомненно, преступны, злого умысла, Вальтер, – сказал доктор Ирлмайер, – и именно поэтому я не буду настаивать на трибунале. Больше вы не сможете работать со мной, в особой группе. Но вам оставят ваше звание и предложат на выбор несколько вакантных должностей в земельной или криминальной полиции. Вы будете работать полицейским на территории Рейха и призывать негодяев к ответу в соответствии с законами Рейха, вашей совестью и вашими моральными убеждениями.

Немец отсалютовал, насколько это позволял салон самолета:

– Благодарю, герр генерал-лейтенант.

– Не стоит. Идите в салон и готовьтесь к взлету. Подумайте о своем будущем трудоустройстве. Все.


09 июля 2014 года
Где-то в Италии

– Какая мерзость… – сказал я.

Генерал Ирлмайер пожал плечами:

– Мерзость? По-моему, кто-то из ваших разведчиков сказал: в разведке нет отбросов, в разведке есть материал для работы, и только.

– Да… кажется, кто-то из наших, – подтвердил я.

Ирлмайер отпил из бокала. Прищурившись, посмотрел на просвет на огонь камина.

– Вы не согласны с этим утверждением, сударь?

– Отчего же. Согласен. Вполне.

– Тогда что не так?

– Вы не думали о моральных качествах и состоянии души гомосексуального педофила, Ирлмайер? Вам не кажется, что это совсем не тот человек, которому стоило бы доверять, а?

Ирлмайер расхохотался.

– Души? Какая у педераста может быть душа? У педераста есть только похоть. Что же касается предательства… никакому предателю нельзя доверять. Важно только то, контролируешь ты его или нет.

– И вы уверены, что контролируете его, Ирлмайер?

– Естественно, я в этом уверен. У нас есть снимки его забав… в Италии, в Африке, куда он летает с благотворительными миссиями. У нас есть его собственноручная расписка. Он настучал на многих таких же в курии. Если это всплывет – ему не жить.

– И его вы хотите поставить папой?

– Сейчас нет… – задумчиво сказал Ирлмайер, – ему пока рано. Слишком молод, не заработал себе имя. А вот Его Преосвященство архиепископ Лойссер вполне будет органично смотреться на папском троне. Крупный ученый, известный всему миру миссионер, за его миссии в Африке его даже беатифицировать хотят. К нему прислушивается весь латиноамериканский континент, не говоря уж об африканском континенте… а там будущее, герр Воронцов, да, там будущее. Мы презрительно называем эти места третьим миром – но люди там готовы работать так, как уже не готовы работать мы. Под нашей немецкой рукой, рукой воина и солдата – туда придет спокойствие и процветание. И архиепископ Лойссер нам поможет в этом.

– Есть одна проблема. В том, что архиепископ Лойссер не святой, а гомосексуальный педофил, как и Коперник.

– Это… Перестаньте. Не согрешишь, не покаешься, как говорится. – Ирлмайер допил вино. – Знаете, я думаю даже, может, мне перейти в католичество. Чем мне нравится эта религия – в отличие от протестантизма они умеют найти оправдание практически всему. Это единственная религия, мой русский друг, которая извратила первоначальное учение Христово на девяносто градусов до неузнаваемости. Христос выгнал менял из храма – они стали банкирами. Христос проповедовал: не убий – они совершали Крестовые походы, а потом наверстали отряды убийц, пряча их в монастырях. Христос проповедовал: не прелюбодействуй – а они трахают маленьких мальчиков из хора, а потом идут принимать исповедь. Лойссер, конечно, мразь конченая, но тем вернее он нам будет служить. Один раз мы просчитались – второго раза не будет.

– А ведь Бог есть… – заметил я.

– И пусть будет… – Ирлмайер зевнул, – по-видимому, ему нет дела до нас, грешных. Завтра вы поедете в Швейцарию с моими людьми. Нужно еще раз переговорить с банкиром Полетти. Вы его знаете. Вам и карты в руки. Можете продолжить разговор о своем, я не возражаю. И… представите интересы германской нации, мы тоже хотим с ним подробно договориться. А сейчас – идите-ка спать друг мой. Утро вечера мудренее, правильно я произношу? Правильно. Завтра вам предстоит долгая и трудная дорога. Да и мне – тоже.


10 июля 2014 года
Итало-швейцарская пограничная зона
Воздушное пространство

Четыре турбовинтовых мотора среднего транспортно-десантного «С130J», собранного в Италии фирмой «Augusta Industriale» для королевских вооруженных сил, ровно гудели, пожирая милю за милей и неся тушу огромного самолета в разреженном горном воздухе. Позади и правее, шел еще один, точно такой же самолет. Шел второй час с того момента, как они поднялись с базы парашютистов в Вероне…

Контр-адмирал Мануэле Кантарелла – самый молодой командующий в истории специальных сил Италии – повернулся, чтобы оглядеть своих людей. Их было ровно сорок человек, все – отборные, испытанные в боях в Сомали и Триполитании парашютисты батальона Аоста четвертого горного парашютно-десантного полка. Пятьдесят человек – более чем достаточно, чтобы решить любую проблему. Для поддержки у них были два пулемета калибра 338 с солидным запасом патронов и два шестидесятимиллиметровых легких миномета с набором мин. Пехотинцы считают минимально действенным калибром для миномета восемьдесят два миллиметра – но это только потому, что они не умеют как следует стрелять из миномета и не умеют толком корректировать огонь. Горные стрелки же считают вес снаряжения не килограммами, а граммами, и использовать восьмидесятидвухмиллиметровый миномет для них получается слишком накладно – тем более, что в отличие от их шестидесятки, тот не может работать без массивной опорной плиты. Для альпийских стрелков шестьдесят миллиметров более чем достаточно, для них основным противником являются одиночные стрелки, снайперские и пулеметные гнезда, для которых прямого попадания 60-миллиметровой мины более чем достаточно. К тому же одним из наиболее эффективных приемов войны в горах является вызывание искусственных обвалов, лавин, селей, оползней. Для этого тоже применяется миномет, а если не хватит взрыва 60-миллиметровой мины – то не хватит и восьмидесяти двух миллиметров. В общем – подразделение, которое получил под свое командование контр-адмирал Кантарелла, было превосходно укомплектовано и готово к выполнению боевой задачи.

Возможно, другой офицер отдавал бы приказы, находясь на борту самолета управления или вовсе находясь в штабе, благо сейчас средства связи и управления сделали огромный рывок вперед, – но только не контр-адмирал Кантарелла. Дело в том, что он учился в Германии и был очень хорошим офицером, по-настоящему хорошим, хорошим по меркам любой армии мира. Он не знал многого из того, что делал его отец, но он твердо знал, что является одним из команды заговорщиков. Он понимал, что делал зло, делает зло и сознательно продолжает делать зло. Но это не мешало ему быть хорошим офицером, который ведет своих солдат в бой, а не руководит ими из безопасной штабной комнаты.

В десантном отсеке появился выпускающий. Наклонился к уху контр-адмирала, проорал изо всех сил:

– Пять минут! Три триста! Нижний край на четыреста! Ветер северный, около пяти!

Контр-адмирал показал большой палец.

– Пять минут! Проверить снаряжение! Готовность пять минут!

Рука сама полезла в карман, острый край фотографии ткнулся в руку. Как же больно… черт, как больно. Она его подставляла… трахалась с кем попало… но он даже не мог себе представить, насколько он ее любил.

Пока не потерял.


Это было несколько дней назад. Он был в Риме, потому что его отец приказал ему оставаться в Риме, стянув к городу небольшие, но отлично подготовленные части итальянского спецназа, прошедшего долгую и жестокую войну в колониях. Государство было нестабильно… государство колебалось… диктатура органически не была приемлема для шумных и говорливых итальянцев, весьма смутно представляющих, что такое порядок. Даже парламент для них с чертовой тьмой депутатов был не более чем спектаклем, чем-то, о чем можно посудачить на лавочке. Еще со времен Древнего Рима здесь требовали «хлеба и зрелищ», причем второе было не менее важно, чем первое.

К тому же, захватив власть, коалиция начинала распадаться. В нее вошли многие, и правые, и националисты, и даже многие центристы – все были убеждены в том, что король для Италии – зло. Что ж, теперь короля не было, и многие начинали задавать сначала себе самим, а некоторые уже и громко вопрос, – для чего делали республику, для чего делали революцию? Чтобы вместо короля родовитого посадить на трон короля безродного? Республиканско-парламентская форма правления открывает простор для разного рода манипуляций – а Италия республики-то и не успела вкусить как следует. Занявший временный пост диктатора сенатор Джузеппе Кантарелла начал наводить порядок, и порядок этот был такой, какой он видел во время работы послом при дворе Романовых. А на случай, если этот порядок кому-то не понравится – что ж, на это существовал его сын, контр-адмирал Мануэле Кантарелла вместе с его специальными отрядами. Он был неподалеку от Рима, под рукой – и мог появиться в городе в любое время…

На случай, если начнется второй этап государственного переворота, приказ действовать должен был прийти Кантарелле и его людям через полицейскую волну. Это был не единственный канал оповещения, но основной, и потому полицейскую волну слушали двадцать четыре часа в сутки. Отсюда-то контр-адмирал Кантарелла и узнал о пожаре в римском доме барона Карло Полетти. Сначала он даже не понял, что произошло. А поняв, побежал к машине.

Через час с небольшим он уже был в римском судебном морге, средоточии боли и зла, где бедой фонят даже стены. Врач сначала не понял, кто он такой и что ему нужно… возможно, он как-то сумбурно это объяснил. Потом – понял, провел выложенными плиткой коридорами, санитары выкатили каталку – и врач откинул простыню.

От огня она почти не пострадала, только… кожа была какого-то странного цвета и опалило волосы… которыми она так гордилась.

– Что… – молодой контр-адмирал не мог подобрать нужные слова. – Что, ко всем чертям, произошло?

Врач, навидавшийся всякого, цинично хмыкнул. Поднял безжизненную руку.

– Ну… вскрытие еще не делали, синьор. Но на самоубийство, я бы сказал, это не похоже. Нет, синьор, не похоже…

Контр-адмирал отшатнулся. Настолько страшно на это было смотреть. Врач подумал сделать условный знак, чтобы позвонили в квестуру… но передумал. Он знал, кем является этот человек… с ним опасно было связываться. Да и не похоже, что он совершил такое… Врач видел всякое и помнил… как ведут себя те, кого потом полиция изобличила в убийстве. Скорее всего – любовник, у такой крали должен был быть любовник, и не один…

– Сукин сын…

– Простите?

Контр-адмирал не ответил, но выражение его лица заставило врача сделать шаг назад. Потом еще один.

– Синьор… синьор…

Контр-адмирал посмотрел на врача – это был взгляд словно через прицел.

– Если тело не будет востребовано…

Мануэле Кантарелла достал бумажник. Выудил из него все купюры, какие только были, протянул врачу:

– Сделайте все… как надо. Она не должна быть такой.

– Не извольте беспокоиться, синьор, все сделаем… – в руках врача было его жалованье за несколько месяцев.

Контр-адмирал ничего не ответил – он повернулся и вышел. Врач и санитары услышали топот ног по коридору – топот ног бегущего человека.

– Мда… – невесело сказал врач, – кажется, я прибавил нам работы…

Санитары ничего не ответили – они вопросительно смотрели на врача. По заведенной традиции он должен был с ними поделиться полученным.


Ставший диктатором Италии пожизненный сенатор и бывший посол в России Джузеппе Кантарелла был не таким дураком, чтобы занимать опустевший Королевский дворец в центре Рима. Если дворец окружили и свергли его обитателя один раз – что мешает сделать то же самое второй… тем более, что решиться на такое ЕЩЕ раз намного проще, чем в первый раз. Не устроили его и иные, подходящие для размещения диктатора здания, построенные во времена коротышки Муссолини. Они также были опасны для него.

Диктатор Рима разместился на верхних этажах одного из коммерческих зданий в районе Париоли, считавшемся коммерческим и дипломатическим центром Рима. В отличие от Берлина, Москвы или Нью-Йорка – в Риме не было небоскребов, а в деловом районе большую часть зданий составляли роскошные четырех-пятиэтажные ансамбли, построенные в тридцатые-сороковые годы, расположенные в паутине тенистых зеленых аллей. Недвижимость здесь стоила чрезвычайно дорого, почти всю жилую недвижимость здесь давно скупили и переоборудовали под утилитарные цели. Этот район не был окружен армией – но здесь было полно агентов полиции и охранников дипломатических представительств других государств: в связи с переворотом охрана большинства посольств была усилена. Так что диктатора охраняла не своя армия и спецслужбы, которым он мало доверял, – его охраняли чужие…

Диктатор встретил своего сына на четвертом этаже здания, в малой приемной. Они не поздоровались и не обнялись – отношения отца и сына давно уже были сухими, как позавчерашний, оставленный на столе хлеб. Обоим было за что винить друг друга. Но сейчас они действовали вместе и держались друг за друга, чтобы не быть разорванными сворой алчущих крови врагов.

– Барон вышел из-под контроля, – без всяких предисловий сообщил Мануэле, – он убил ее, поджег дом и скрылся.

Ничего не отвечая, диктатор подошел к окну, отдернул занавеску, чтобы посмотреть на улицу…

– Ты так и будешь молчать?! – не выдержал контр-адмирал.

– Что на него нашло, ты не знаешь?

– Нет. Ублюдок…

– Зато я знаю… – сказал диктатор. – Позавчера было вооруженное нападение на монастырь на юге Италии. Перебиты все монахи, в монастыре нашли столько оружия, что армию можно вооружить. Некоторые из опознанных находились в розыске. Монастырь стоял на отшибе. Но местные жители из расположенных в этом районе селений слышали нечто, напоминающее шум вертолетов.

Контр-адмирал сжал кулаки:

– Немцы?

– Навряд ли. Скорее русские. Я приказал засекретить информацию, но она как-то попала к барону. Русские авианосцы уже у наших берегов.

– Так ты знал?!

Отец пристально посмотрел на сына – и тот плюхнулся назад.

– Научись держать себя в руках. Пригодится в жизни. Барон сделал ход – и ошибся. Сильно ошибся.

– С..а, – Мануэль Кантарелла едва сдерживался, – чертов психопат. Старая психованная тварь. Я ей говорил…

– Если крысу загнать в угол – она бросится, – сказал Диктатор. – У тебя есть верные люди? Рота или две?

– Конечно, есть. Что ты планируешь делать?

– То, что и должно сделать. Теперь барон Карло Полетти больше не человек вне всяких подозрений. Он – убийца. Мы оба знаем, где он прячется. Ему от нас не уйти. Возьми себя в руки. Сейчас же отправляйся туда, захвати его и возвращайся. Обо всем остальном позабочусь я. Мы вышибем из него все, что нам нужно.

– Отец…

– Не время. Давно надо было это сделать. Гордиев узел подвластен лишь мечу. Иди.

Когда сын выбежал из кабинета, диктатор снова повернулся к окну. Русские научили его: решение надо принимать за семь вдохов – и не отступать от него. Он сделал свою ставку – остается только ждать…


– Одна минута!

Ледяной горный воздух ворвался в десантный отсек. Самолет плыл над летними итальянскими Альпами…

Светофор сменил цвет с красного на желтый. Выпускающий едва удерживался у люка, самолет мотало.

– Десять секунд!

Десантники выстроились в три потока. На всех – профессиональные парашюты типа «летающее крыло» с ручным раскрытием. Контр-адмирал Кантарелла стоял вторым в одном из потоков…

Желтый свет сменился на зеленый.

– Пошли!

Вместе со своими солдатами контр-адмирал шагнул в пустоту…


Прыжок на горы смертельно опасен, даже при наличии профессионального парашюта, способного длительное время держать парашютиста в воздухе и маневрировать до самой последней секунды. Горы представляют собой худшую площадку для парашютиста – непредсказуемый, сильный ветер способен погасить купол, бросить парашютиста на скалы или в ущелье; падая на камни, можно повредить себе ногу или даже вызвать обвал, снег тоже может быть очень нестабилен, а под ним могут скрываться опасные камни. Десантирование обычных парашютистов на горы приведет как минимум к двадцати процентам пострадавших при десантировании; учитывая то, что пострадавшим нужен уход, подразделение окажется небоеспособным сразу после десантирования. Италия – страна гор, вот почему был создан специальный полк, специализирующийся в десантировании именно на горы. При спешной отработке этой операции наибольшее опасение вызывало непременное желание прыгать самого контр-адмирала Кантареллы, единственного, который не имел опыта прыжков на горы. Сначала офицеры штаба пытались отговорить его прыгать – учитывая, какую должность занимал его отец, рисковать никому не хотелось. Затем его попытались уговорить прыгнуть в спарке с опытным инструктором. Контр-адмирал отверг первое предложение, второе – тоже отверг, причем с негодованием – в спарке в основном прыгали туристы, даже женщины, и известие о том, что прыгал в спарке он, способно было нанести невосполнимый урон его офицерской чести. Сертификат парашютиста у контр-адмирала был, в том числе и по сложным прыжкам – в конце концов, он служил в «Дечима МАС». Но он не включал в себя прыжки на горы – «Дечима МАС» специализировалась на ночном десантировании, затяжных прыжках с длительным планированием и прыжках на воду. В конце концов Кантарелла написал расписку, что ему известны возможные последствия такого прыжка, претензий он ни к кому не имеет – и пошел к самолету.

Уже в воздухе он понял, что, возможно, сделал глупость. В отличие от прыжков над морем воздух здесь был сухой и холодный, к тому же дул постоянный, довольно сильный ветер – и он понимал, что это только начало, чем ближе к земле, тем хуже. Ему никак не удавалось «лечь на воздух», то есть найти такое положение тела, при котором он будет стабильно падать – он прекрасно делал это над морем, но тут, видимо, воздух был другой. Единственным стабилизирующим фактором был мешок со снаряжением на длинном фале, он тянул вниз, а единственной мыслью в голове – на какую цифру он поставил высотомер. Пятьсот – это понятно. Но пятьсот над уровнем моря или над уровнем поверхности? Так-то он обычно прыгал на воду, и проблем этих не возникало, а тут…

Его тело пробило нижний край облачности, и он понял, что пора… даже конкретно – пора. Нащупав вытяжной парашютик – медузу, он выбросил его вверх и почувствовал, как разворачивается его парашют. Он падал на горно-лесистую местность. Это было ниже зоны вечных снегов, совершенно очаровательное место. Под ним были валуны и низкорослые альпийские сосны. Ему надо было выбирать подходящее место для посадки, и как можно быстрее – он уже мог различить отдельные камни…

У самой земли его шатнуло сильным порывом ветра – но все обошлось. Он упал, как его учили, на сжатые ноги и даже удержался на ногах – хотя по ногам ударило непривычно сильно, он даже начал подумывать, что мог повредить сустав или отбить пятку… Ничего, кстати, смешного, попробуйте пробежать кросс с отбитой пяткой – света белого не взвидите. Его снаряжение лежало совсем рядом – и он бросился к нему. Его учили первым делом позаботиться о себе, потом уже смотреть по сторонам и помогать остальным…

В отличие от расчетов тяжелого вооружения он прыгал, имея личное оружие при себе, а не в тюке со снаряжением. Итальянские альпийские стрелки и горные десантники традиционно использовали бельгийское оружие: совсем недавно они перешли с «FN FAL» на «FN SCAR» нового североамериканского калибра[39]. «FN FAL» винтовочного калибра 7,92 отлично подходила для войны перевалов, – но вот боезапас к ней был очень тяжелым. В своих «FN SCAR» итальянские горные парашютисты использовали самую тяжелую пулю, какую могли найти, весом сто тридцать гран, и заказной ствол с очень крутым ходом нарезов. Его «SCAR» – он использовал вариант со стволом средней длины – висел у него под мышкой, в специальной подвеске, и при падении на этот бок могли быть проблемы. Но контр-адмирал знал, как падать.

Уже приведя автомат в порядок, контр-адмирал услышал шаги слева. Вскинул автомат… но это был один из итальянцев. Из бойцов парашютно-десантной бригады…

– Все приземлились?

– Так точно.

– Проверить, нет ли раненых. Обеспечить фланги.

– Есть.

Какое все-таки красивое место… Такие бывают в очень редких местах на земле.

Смешанный хвойно-лиственный лес, громадные валуны, сбегающая вниз, к дороге тропа. Чисто альпийский пейзаж.

Контр-адмирал двинулся вперед. Его люди уже собирались, приводили себя в порядок…

– Доклад! – шепотом потребовал он.

– Приземлились штатно, выбывших нет.

– Походная колонна. Двойная дистанция, – распорядился контр-адмирал, – разведчиков в голову колонны. Охранение на фланги. Соблюдать скрытность…


10 июля 2014 года
Швейцарская Конфедерация
Владения барона Полетти
Южнее деревни Церматт

Вчера мы тронулись в путь, на нескольких машинах. Все машины гражданские, с номерами германского посольства – немцы в этих случаях поступают крайне беспардонно, что хотят, то и творят. Старшим был человек, представленный мне как Хайслер, без обозначения звания. Он был старше меня, причем как минимум на десять лет. А то и больше. Он не выглядел переговорщиком, скорее он выглядел подателем смерти. Снайпером. Только снайперы могут так отрешаться от всего, застывая в неподвижности долгими часами…

Ехали долго. Я не думал, что мы забрались так далеко на юг, а оказалось, что основная база наша располагалась южнее Рима, причем сотней километров южнее. Дорога, по которой мы ехали, была отличной – по итальянскому «сапожку» с севера на юг проложены отличные автобаны. А благодаря тому, что здесь даже на севере страны почти никогда не бывает снега, дороги остаются в целости на протяжении столетий. Что говорить, если в итальянской глубинке до сих пор пользуются дорогами, проложенными для римских легионеров.

Точно так же – подозрительно легко – мы пересекли границу. Итальянские таможенники, увидев немецкие номера, решили не связываться, а на швейцарской стороне Хайслер подал какие-то документы, и швейцарский таможенник взял под козырек. Впервые я задумался: а в чем интерес Швейцарии в этой игре? Уж не в том ли, чтобы разгромить конкурирующие банковские структуры Рима и Ватикана, доказав, что только в Швейцарии деньги хранить абсолютно безопасно. Это может быть… швейцарцы за деньги удавятся. Это надо было обдумать – но времени на это не было.

Съезд с дороги я показал. Иначе бы промахнулись, как промахнулся я, – это значило, что немцы были здесь впервые. Конвой пропустили, только когда я вышел из машины – видимо, барон распорядился пропускать меня и моих людей беспрепятственно. Хотя это были не мои люди.

Мы проехали той же самой дорогой, что несколько дней назад ехал я, – я попытался обратить внимание на красоту здешних мест, но Хайслеру на это было плевать. Проблемы начались только тогда, когда мы подъехали к главным воротам, – нас просто не пропустили.

– Только двое, – сказал охранник, – один из них князь. Второго выберете сами. Без оружия, мы проверим.

Хайслер молча отстегнул кобуру с пистолетом, передал ближайшему из немцев. Не дожидаясь напоминаний, достал и второй пистолет. У профессионалов – всегда по два пистолета, если не больше, а этот человек никем кроме профессионала быть не мог.

– Оставаться здесь… – сказал Хайслер на хохдойче.

Пулеметы смотрели на нас довольно выразительно.


До дома на утесе нас подбросили на закрытом каре, сделанном на основе тех, какие используют для перемещений по площадкам для гольфа. Вооруженных людей перед домом не было…

Нас провели внутрь дома. Внутри снова обыскали.

– Барон распорядился, что сначала примет только одного человека, потом другого, – с типичной швейцарской бесцеремонностью распорядился здоровенный белобрысый швейцарец, начальник охраны, и ткнул меня пальцем в грудь, – вот этого первым…

Учить хорошим манерам потомков лучших в Европе наемников было делом совершенно бессмысленным.

Пожилой немец похлопал меня по плечу.

– Идите, герр Воронцов, – сказал он, – я подожду вас здесь.

В компании четырех верзил с автоматами…

В сопровождении верзил я прошел в ту самую огромную и пустую комнату, в которой барон принимал меня в прошлый раз. Он встретил меня мудрой и понимающей улыбкой, жестом отослал охранника.

– Я вижу, у вас новые хозяева, господин князь, – сказал он на немецком.

– Зато у вас – старые… – вернул я мяч на половину поля барона. – Кстати, благодарю за совет. Он пришелся как раз вовремя.

Барон согласно кивнул. Видимо, он знал, о чем идет речь.

– Я рад, что кто-то избежал моей участи, сударь… – сказал он, – возможно, мне за это воздастся…

– Непременно. Если Господь существует, он видит все…

Во время этого ни к чему не обязывающего разговора барон быстро написал что-то на листке блокнота и протянул мне.

«Где Джузеппе?» – прочитал я.

«По-прежнему на авианосце» – эпистолярным жанром ответил я. Это значило, что Российская империя по-прежнему ведет свою игру и придерживает свои козыри на руках, не дает их побить.

– Я так понимаю, вы приехали ко мне от имени сразу двух государств… – сказал барон, и никто не мог бы уловить в его голосе нотки облегчения.

– Вы правильно понимаете.

– И что же нужно от меня Священной Римской империи?

– Вначале – поддержки ватиканской группы на конклаве кардиналов.

Барон не удивился, хотя я говорил о смерти Папы Римского, причем запланированной смерти. Хотя для него это будет праздником, как бы страшно это ни звучало…

Немцы вели игру в своей манере – жестко и методично. У Ватикана был один недостаток – он был слишком мал. После всех пертурбаций сейчас в нем были две значимо сильные группы интересов – непосредственно ватиканская и группа, представляющая интересы зарубежных епископатов, значительно усилившаяся при Иоанне Павле II. Но вся прелесть ситуации заключалась в том, что в ватиканскую группу входили не только те, кто прослужил в Ватикане – это было просто невозможно, а вообще – кардиналы итальянского происхождения, со всех областей «сапожка». А это значило, что у барона Карло Полетти могли подобраться ключики ко многим из них – только я не знал, к кому именно. И Ирлмайер хотел обезопасить себя от обструкции своего кандидата ватиканской группой или, по крайней мере, раскола ее. Если Лойссера поддержит часть ватиканской группы, немцы, скорее всего французы и – совершенно неожиданно – хорваты Коперника – дело будет сделано.

– И в чью пользу поддержка? – осведомился барон.

– Архиепископа Лойссера.

Барон скривился:

– Его педерастейшества? Не могли сделать лучший выбор, а?

Знаете, что мерзее всего? То, что осведомленные – как барон Карло Полетти – знают, что Лойссер имеет дело с маленькими мальчиками, но тем не менее здороваются за руку, не гонят его из общества и даже приходят на исповедь, чтобы исповедаться тому, у кого, как правильно заметил Ирлмайер, нет души, а есть только похоть. Вот этого вот – понимающих взглядов, перешептывания вместо открытого «мразь поганая!» – я никогда не понимал. Иногда мне и самому приходилось молчать – но из соображений дела, а не по велению трусливой души. Или это какое-то болезненное любопытство к мерзкому, пакостному, желание посмотреть, что будет дальше?

– Выбираю не я, – сказал я.

– Ах, да, конечно. Полагаю, это можно будет сделать.

– И боюсь, времени совсем немного…

– Мне небезопасно появляться в Италии.

– Это можно решить…


Все произошло буднично – и от того еще более страшно. Почти бесшумно открылась дверь – я думал, это охранник, и не сразу понял, что шаги не слышны. Прежде, чем я успел что-то предпринять, негромко стукнул выстрел, и барон полетел на пол…

В дверях стоял Хайслер – и в одной руке у него был пистолет, в другой подушка, а за спиной висели два автомата, крест-накрест.

Пожилой немец с пистолетом подошел к лежащему на полу барону. Тот повернулся на бок, чтобы видеть его.

– Ва пиглало ин куло[40]… – бросил немцу в лицо барон.

Немец улыбнулся и дважды выстрелил ему в голову. Барон растянулся на полу в неподвижности смерти…

Вот и все…

Я встал со своего места.

Может, это кому-то покажется странным – но я не боялся смерти. Смерть… она ходит рядом с нами, теми, кто выбрал темную сторону – и если ты приносишь смерть другим людям, будь готов к тому, что смерть придет и за тобой. Такая смерть – две пули в голову – гораздо лучше смерти в девяносто лет на обоссанных простынях в собственном доме, и если так суждено – то пусть так оно и будет. Обидно только то, что знание, то, что добыто кровью стольких людей, уйдет, и остановить неизбежное зло будет некому.

Немец посмотрел на меня. Потом спрятал пистолет.

– Пошли, русский. Надо уходить отсюда.

– Зачем вы его убили?! – заорал я на Хайслера. – Этот человек мог еще многое рассказать! Его сына похитили и держали в заложниках более двадцати лет! Какого черта вы творите?! Что вам в голову только пришло?

– Я выполняю приказ, – сказал Хайслер, – приказ был убить его и вас. Но в части вас я его нарушил.

Понятно… Немцы зачищают следы…

– Либо ты идешь со мной, русский, либо остаешься здесь.

Отличный выбор.


Мы с Хайслером пошли, точнее побежали назад, тем же путем, каким шли. На нас никто не обращал внимания, в доме была пустота, видимо, все охранники были на внешнем периметре, контролировали германские силы.

В той комнате, где я оставил Хайслера, было четыре трупа. Я не знаю как – но без оружия этот старик расправился с четырьмя швейцарскими громилами-наемниками за несколько секунд и без шума. С одного из трупов я снял автомат и разгрузочный жилет, обзаведясь тем самым всем, что нужно для боя.

Мы побежали дальше. На нас никто не обращал внимания.

У самой двери была лестница, прикрытая легкой перегородкой, и там мы напоролись на двоих. Они куда-то торопились, настолько, что не заметили нас. У одного был легкий валлонский пулемет, у второго – огромная, больше метра длиной винтовка «Барретт» североамериканского производства. Мы буквально выскочили друг на друга – и никто из нас не был к этому готов.

Первым среагировал Хайслер – несмотря на возраст, он буквально снес пулеметчика с ног и прыгнул на него. Мне оставался снайпер – и я не придумал ничего лучше, как схватиться за его винтовку обеими руками. И он держал ее обеими руками, получалось – мы мерились силой. И он – хоть немного, но пережимал, ни один из нас не рисковал освободить даже одну руку.

Я решил применить один из приемов, которым нас учили, – прием был родом из айкидо, японской системы самообороны. Главный ее принцип – обрати силу противника против него же самого. Но прием не удался – я хотел сместить усилие противника в сторону и как бы пропустить его мимо себя, но закончилось все тем, что я упал на пол, на спину, так и держа винтовку. Швейцарец был моложе меня и тяжелее килограммов на двадцать, и вряд ли наше противостояние сулило что-то хорошее для меня. Но едва я попытался сделать что-то еще – снайпер захрипел, его хватка ослабла – и мне с трудом удалось скинуть его с себя. Глаза швейцарца изменили выражение – полные ярости, они стали безразличными, как у вчера пойманной рыбы…

Тяжело дыша, немец сунул куда-то нож, судя по внешнему виду – не металлический, а керамический. Ему тоже пришлось нелегко.

– На крышу! – сказал он.

– Что на хрен происходит?

– Не знаю…

Как оказалось, эта лестница вела на крышу, на вертолетную площадку – по закону подлости вертолета на ней не было. Разжившись еще и парой снаряженных магазинов, я поспешил следом за Хайслером. Поспешил – это я себе льщу, скорее, потащил ноги. Винтовка весила полтонны… килограммов двадцать точно, и я дал себе зарок бросить эту полутораметровую дуру при первой возможности…

От того, что мы увидели, стало дурно. Но не у дороги – а то, что было сверху, в небе. Вдалеке в долину опускались купола. Парашютные купола, прямоугольные, управляемые, черного цвета – ночные. И их было много… все чертово небо было в этих куполах, мать их так. Полно, просто до черта куполов… и из нижнего края облачности вываливались еще и еще…

– Наши? – спросил я.

Немец разразился руганью, самым безобидным из слов было швуль – педераст. Его можно было понять – как минимум полный десантный батальон опускался в долину, пройти его без потерь было невозможно, да и просто пройти – затруднительно.

Швейцарцы – я их все-таки переоценил – никак не ожидали атаки со стороны дома. Полностью поглощенные стрельбой у ворот, – они не наблюдали за тем, что происходит со спины, про нас они либо забыли, либо не принимали всерьез. Здесь под видом клумб были оборудованы шикарные оборонительные позиции, чуть ли не поясные бетонные заграждения – и они готовились встретить огнем поднимающихся по дороге немцев. Для чего устанавливали два ротных пулемета. Погибнуть с честью в бою им не пришлось – Хайслер моментально реализовал свое преимущество, открыв с крыши шквальный огонь из легкого пулемета в спины швейцарцам. Человек десять полегли, где и были, – защиты спины от огня сверху вниз не было совсем. Остальные как-то сумели найти позиции и открыть ответный огонь. Оба пулемета были обезврежены, ни о каком прикрытии дороги и речи уже не было. Оставшиеся в живых швейцарцы открыли по нам ответный огонь, начал стрелять и я. Просто потому, что в бою всегда приходится выбирать, какую сторону занимать, – а мне выбирать не приходилось. Хотя Ирлмайер все-таки мразь. Хайслер хоть приказы выполняет… а этот отдает.

Потом внизу, на дороге, появилась машина, одна из тех, на которых мы ехали сюда… бронированная, за ней скрывались немцы и вели огонь вверх, хорошо, что не по нам, пули проходили намного выше. А потом…

Я увидел комок пламени, летящий откуда-то сверху. Ниоткуда, он как бы падал сверху, как метеорит, оставляя за собой дымный след. И этот комок огня ударил в машину немцев, моментально разнеся ее на куски и оставив только темное облако, а я понял, что мы – следующие.

– Ракета! – заорал я и прыгнул вперед. Это единственное, что оставалось… Хайслер, кажется, тоже среагировал… за спиной что-то взорвалось, и ударная волна швырнула нас…


В какой-то момент я вдруг осознал, что все еще жив.

Потом я осознал, что лежу на спине и еле дышу. Еле дышу, потому что дышать нечем.

Потом я понял, что непрекращающийся гул со всех сторон – это стрельба. Непрерывная.

Потом что-то долбануло так, что полетели стекла… нет, не внешние, внешние давно были разбиты – внутренние стеклянные перегородки, которые еще оставались целыми, и начала падать пыль и штукатурка. Именно этот взрыв привел меня в чувство – и я понял, что надо вставать, иначе – кранты.

Я попытался встать – и это у меня получилось. Кто-то перевязал меня, наскоро – но все же перевязал, и я понял, что в этом доме есть добрые люди. Значит, надо идти к ним.

Винтовки у меня уже не было, но разгрузка на мне по-прежнему была, куда делась винтовка, я не знаю. Зато рядом, прислоненный сошками к стене, стоял пулемет, короткая германская модификация знаменитого «FN MAG» со складным прикладом. Рядом был рюкзак, патроны и гранаты. Рюкзак мне был отнюдь не по силам… но вот если набросить ремень на плечо и разложить приклад – то, пожалуй, справлюсь. Будь тут винтовка, я бы и не подумал взять пулемет… но ничего другого не было. А оружие было нужно – нельзя без оружия.

В ленте сотня патронов. На пять минут скоротечного боя и то не хватит.

Выбравшись в коридор, я понял, что здание горит. Причем нехорошо горит… дым омерзительно едкий, несколько минут подышишь и свалишься. Было похоже, что идет штурм здания, причем он вступает в завершающую стадию.

Прежде, чем я понял, что делать дальше, в коридоре появился Хайслер. Ранен, и не один раз, перевязан – но на ногах. Такого пулей с ног не сшибешь…

– Идти можешь?! – прокричал он, как кричат контуженные.

– Да. Только куда…

– Эти ублюдки макаронные уже прорвались… надо отступать. Держи!

Хайслер сунул мне свою винтовку – такую же, как та, которую я потерял, взял у меня пулемет, вытащил из комнаты сумку с лентами. В коридоре появился еще один немец…

– Где Дитер? – спросил его Хайслер.

Немец только отрицательно качнул головой.

– Займем позиции там, нужно удержать зал. Пока мы еще живы! Помощь придет!

Не знаю, верил ли в это Хайслер, но командир должен в это верить. А немцы всегда были хорошими солдатами и отличными командирами. И без всяких особых проблем мы объединили наши усилия, чтобы победить и остаться в живых… Как и всегда, лучшим в мире солдатам, русским и германцам, делить было нечего.

– Надо уходить вниз… – сказал я, пытаясь соединить мысли в напрочь отказывающейся думать голове.

– Там нас вытравят, как крыс. Они пустят газ.

– Не может быть, чтобы не было потайного хода отсюда. У итальянца – не может такого быть…


Ход вниз мы нашли…

Тот, где мы столкнулись со швейцарцами, безнадежно находился под контролем итальянцев. Нам пришлось идти назад, в ту комнату, где лежал убитый барон Карло Полетти, и там мы нашли дверь, ведущую куда-то вниз. Никакого другого выхода, кроме как идти туда, у нас не было. Итальянцев было слишком много, и у них было мощное вооружение, в том числе ПТРК. Нам не тягаться с отлично подготовленным подразделением регулярной армии.

Там, внизу, нас ждал зал, и в нем было полно машин. Не меньше пятидесяти машин, расставленных аккуратно по местам, закрытых чехлами. Судя по очертаниям под плотной тканью – дорогие, спортивные машины. Коллекция дорогих спортивных машин. Умно, очень умно – некоторые машины выпускаются очень ограниченными сериями, через пятьдесят лет их можно продать в десять или двадцать раз дороже, чем они были куплены. Это почти то же самое, что и коллекционирование картин. Процент прибыли намного меньше, картина может и в тысячу раз подорожать – но гораздо меньше шансов промахнуться. Редкая машина дорожает с гарантией…

Я установил винтовку на сошки на крыше машины, которая по моим прикидкам была одной из моделей «Феррари» 90-х годов выпуска. Нервы были на взводе, в глазах двоилось. Воевать я был совсем не годен…

С другой стороны занял позицию один из немцев со своим пулеметом.

Вопрос был в том, как эти машины сюда доставлялись и каким образом они отсюда появлялись на свет божий при необходимости. Та дверь, откуда мы пришли, – ни одна машина не пролезла бы там. А с другой стороны двери не было…

– Сюда! – крикнул кто-то.

Я заметил, как что-то прилетело сверху, блямкнуло о бетонный пол.

– Глаза!!!

Едва успели. Вспышка – совершенно чудовищная по яркости, почти рентгеновский, выжигающий глаза свет, его видно, даже если закрыть глаза ладонями – когда вспышка срабатывает, кажется, что видишь кости в ладони. Перед глазами какие-то светящиеся мушки, все плавает к чертям…

Немец попал сильнее, чем я – не успел отреагировать на крик. А вот я глаза почти сберег и сберег тем самым себя. Первый же сунувшийся в хранилище десантник получил несколько пуль и рухнул в проходе замертво, загораживая путь для остальных. Возможно, еще кто-то был ранен рикошетами, я специально выстрелил по стене, надеясь на это. Что-то опять прилетело сверху, я это увидел – потому, что ничего не слышал.

– Граната!!!

Взорвалось сильно, со вспышкой, с дымом. Сейчас пожар будет…

Я открыл огонь на подавление, помня по памяти, где находится дверь, – и меня поддержал пулемет.

Потом кто-то хлопнул меня по плечу… наверное, кто-то мне и кричал – но я не слышал. Видя, что я не реагирую, – просто схватил и потащил за собой.


Мы вырвались. Как – и не знаю, но тут был замаскированный ход и вел он наверх, на холм, можно было выбраться по нему и занять господствующую позицию. Если у противника были беспилотники – это обесценивалось напрочь, но нас не сожгли, и, значит, беспилотников больше не было.

Дорога шла понизу, и снизу же от нас был дом барона Полетти. Дом горел уже неслабо, у входа я видел языки открытого пламени, со стороны террасы валил дым.

Немец достал гранату и сноровисто установил ее на тропе, аккуратно привалив подходящим камнем. Только тронь ногой камень – взрыв…

– Зачем я тебе нужен? – спросил я немца.

– l’onore, – ответил пожилой немец-убийца, – ты сын капитана флота Владимира Воронцова, русского?

Если сказать, что я был поражен, – это значит ничего не сказать.

– Откуда вы знаете?

– Ты похож на своего отца. Такие же глаза, только волосы у него были темные. Мое имя Дитрих Хайслер, я бывший обер-лейтенант парашютно-десантных войск Рейха. Много лет назад твой отец спас мне жизнь. Я не смог отдать ему долг. Сегодня я отдал долг его сыну.

– Вы знали моего отца?

– Да, знал. Но никогда не скажу об этом.

Внизу появился итальянец, вероятно – первый из многих. Германцы среагировали мгновенно – открыли огонь.

– Уходим! – крикнул Хайслер. – Иди за нами, русский! Тогда останешься жив!


Мы пробирались по тропе, она шла по правому гребню долины, в то время как итальянцы были слева. Деревья не давали им прицельно обстреливать нас, но они преследовали нас, и по тому гребню, и за спиной. Никто из нас не знал, сколько итальянцев осталось в живых после боя в доме. Никак не больше половины, при штурме требуется создавать трехкратное превосходство сил, а германцы по выучке ничуть не уступали…

Пули щелкали по камням, били по деревьям, злобные вестники смерти, стремясь в своем коротком, в единый миг полете найти смысл собственного существования. Который может быть только один – отнять чью-то жизнь…

Когда мы были уже у цели, у выхода из долины-ловушки – позади громыхнул взрыв, судя по звуку, посыпались камни. Это мы оставили преследователям небольшой сюрприз. Я подсказал – оставить рядом с гранатой на тропе еще пару – повыше нее.

– Обвал! – крикнул один из немцев.

– Бегом! – заорал Хайслер.

И мы побежали…


Утро 10 июля 2014 года
Римская республика
Болонья

Внезапно у доктора Ирлмайера возникло мерзкое ощущение, что все идет наперекосяк и ничего хорошего впереди не ждет.

Группа, которая отправилась в Швейцарию вместе с русским, пропала со связи. Данные спутниковой разведки показали, что в районе долины, принадлежащей барону Карло Полетти, имеются признаки серьезного боя. Больше ничего узнать не удалось: начальник Сокола, доктор Грегор Кнехт, генеральный директор SND в коротком телефонном разговоре заявил, что произошедшее далеко выходит за рамки их договоренностей о сотрудничестве и взаимной помощи, что Конфедерация не будет терпеть подобного, после чего положил трубку. До сих пор не было известно, жив ли барон и жив ли русский разведчик. Бесследно пропал Хайслер, который должен был выполнить приказ и доложить.

Хайслера не было, но вернулся, так и не найдя следа выжившего британца, Секеш. Ирлмайеру ничего не оставалось, как взять на встречу его – хотя он смотрелся куда более «колоритно», чем Хайслер. И это было плохо.

Вечером, не выдержав взвинченного темпа устроенной им самим игры в одиночку на нескольких досках против нескольких противников, Ирлмайер сделал то, что не делал уже несколько лет, – он просто напился. Не столько напился, сколько перебрал… выпил вместо двух бокалов целую бутылку красного итальянского вина, а потом добавил еще и полбутылки граппы, виноградной водки из выжимок. Он просто хотел нормально заснуть и несколько часов поспать, не просыпаясь от кошмаров. В результате ночью он и в самом деле спал, с утра он выглядел относительно нормально, но вот голова просто раскалывалась. И два сырых яйца с кетчупом ничего не изменили…

Вчера же пришло срочное сообщение от агента Гондольера – то есть архиепископа Коперника. Срочное – оно было направлено не обычным каналом, а через сеть «Киберграмм», напрямую Ирлмайеру. В нем агент сообщал, что задание выполнено – то есть он знает номера счетов, используемые для «парковки» отмытых денег, и суммы на них. Ирлмайер сам дал ему такое задание для того, чтобы продолжить разговор с очаровательной баронессой Полетти. Поэтому же он приказал убить и барона Полетти: он был уже не нужен, более того – опасен. Баронесса вступит в права наследования, тут даже швейцарские гномы ничего не смогут сделать; он назовет ей счета, суммы и получит семьдесят пять процентов от этого. А барон опасен… он точно так же может за день угнать деньги еще куда-то, обнулить счета, распределить их по анштальтам и оффшорам, какие потом не найдешь. Железо надо было ковать, пока оно горячо.

С баронессой Полетти связываться смысла не было, пока не было номеров счетов. Ирлмайер до сих пор не знал, что она была уже мертва и он – проиграл. Потому он должен был встретиться с агентом Гондольер и снять информацию лично. Почему лично? А вы доверили бы кому-то снять информацию, которая может привести к десятку-другому миллиардов рейхсмарок?

Но он все же почувствовал опасность и решил, что без сопровождения не поедет. Тем более в место, указанное Гондольером, – а он не мог передать данные в другом месте, не опасаясь быть выслеженным. В таких случаях куратор всегда идет на уступки, ему важно сохранить агента – и Ирлмайер был не исключением.

Еще вчера, услышав, куда они едут, Секеш помрачнел как туча, но не сказал ни единого слова – как истинный немец он не считал возможным оспаривать приказы командования. Вечером Ирлмайеру было плевать на недовольную рожу Секеша, но он не спал всю ночь, и утром гробовое молчание в машине вывело из себя даже его. Ирлмайер не выдержал.

– Черт возьми, Секеш, что с вами? – спросил он. – Вам что, не нравятся мои приказы?

– Все в порядке, герр генерал-лейтенант, – ответил Секеш, расположившийся на сиденье «Хорьха» справа – впереди, там, где обычно сидит начальник охраны.

– Тогда в чем дело? Почему у всех лица, как на похоронах?

Секеш помолчал. Потом кратко сказал:

– Болонья – плохое место, герр генерал. Очень плохое.

– Чем же оно плохое?

– Здесь пролилось много крови. Едва ли не больше, чем в Риме…

– Черт, теперь это такой же город, как и любой другой. Просто будьте повнимательнее, и все.

– Так точно.

Ирлмайер достал трубку спутниковой связи, включил шифровальную программу, набрал номер информационного центра.

– Это два – один – два, – назвал он свой номер и уровень допуска, – есть для меня сообщения?

– Сообщений нет.

Ирлмайер раздраженно отключил трубку. Это дело основательно вымотало его… он уже не раз пожалел, что занялся им лично. В конце концов, его дело – отдавать приказы из Берлина, а не мотаться по Италии. Свинство!

Свинство…


Встреча была назначена на самой окраине Болоньи, в старом, непонятно кому (хотя понятно, кому, католической церкви, кому же еще) принадлежащем здании. Здание это располагалось у Порто Сарагоцца, старых городских ворот, и примерно отсюда же начиналась длинная крытая галерея к храму Святого Луки, защитника и покровителя города. Храм возвышался над городом на три сотни метров, и его купол был виден почти из любой его части. В этом месте было много туристов и мало места, машины протискивались как в густом киселе, водитель постоянно давил на клаксон, отпуская крепкие слова на немецком…

У дома с аркой – им объяснили именно так – стояла полицейская машина, точнее – машина карабинеров, перегораживая улицу.

– Герр генерал? – напряженным голосом сказал Секеш.

– Все нормально…

Мелькнула мысль, что напрасно он взял с собой слишком много народа: восемь человек охраны – это восемь посвященных. Но скоро это не будет иметь никакого значения. Предписанное – созиждется, и никто не сможет это остановить.

Внутренний дворик оказался неожиданно просторным. В центре его стоял давно уж не работающий фонтан и было что-то вроде разворота. На этом развороте стояли три совершенно одинаковые «Ланчии Темы», номера на машинах были ватиканские. Никого, кроме водителей, о чем-то азартно спорящих у капота одной из машин, и привратника у дверей, во дворике не было.

Ирлмайер хотел открыть дверь и выйти – но Секеш придержал дверь и вылез первым. Какое-то время он настороженно оглядывался по сторонам, неспешно ощупывая глазами старинные окна, окованные железом двери, лакированную сталь машин у крошащегося серого камня фонтана, словно впитывая раскаленную неподвижность летнего болонезского дня. И даже водители, азартно спорящие у машины, посмотрели на него недоуменно, прежде чем он открыл дверь пассажирского отсека «Хорьха»…

– Что-то не так? – раздраженно осведомился Ирлмайер. То, что не было сообщений, не было информации о развитии ситуации в Швейцарии, не давало ему покоя – он слишком много информации слил русскому, чтобы заставить его сыграть хоть короткую, но роль. Если русский выживет – он станет еще опаснее. А если жив еще и Полетти…

– Я должен идти с вами, господин генерал, – сказал Секеш.

– Это невозможно.

– Я должен идти с вами, – повторил венгерский дворянин.

– Хорошо. Но не удивляйтесь, если я посажу вас под замок до окончания операции, друг мой… Вы и так слишком много уже налажали, – уверенность начала возвращаться к начальнику гестапо. В конце концов – он выворачивался и в более худших ситуациях в Африке, и в его распоряжении – вся машина рейхсбезопасности. Он добьется своего и вытащит деньги с тайных счетов. Наверное, это первый случай в истории РСХА, когда операцию доводит до конца человек в чине директора Управления. Это станет триумфом.

Привратник открыл перед ними двери – и начальник гестапо, и его телохранитель ступили в прохладу старого каменного болонского дома. Лестница была крутой, довольно широкой, она вела только к одной двери. Перед дверью генерал-лейтенант сил полиции, доктор Ирлмайер остановился – но только лишь на мгновение, хваленая осторожность африканского пустынного шакала изменила ему. И графу Секешу ничего не оставалось, как последовать за ним…


Кардинал Коперник стоял у окна, в бокал лилась струя янтарного, попахивающего благородным дымком напитка. Горлышко бутылки позвякивало о стакан.

Ирлмайер повернулся к Секешу:

– Здесь все нормально? Тогда подождите на лестнице!

Секеш осмотрелся – но ничего не привлекло его внимание, и он покинул помещение.

– Вы принесли?

Щелкнул за спиной металлический замок – и Ирлмайер понял, почему Коперник встал у окна… чтобы он встал к нему лицом и спиной к стене! И поэтому же – в комнате полумрак, его глаза привыкли к солнцу, и он не сможет ничего сделать в те несколько секунд, когда это будет нужно. Секеш был прав. Ловушка – захлопнулась.


Надо отдать должное начальнику гестапо, доктору Манфреду Ирлмайеру, он умел играть теми картами, какие ему попались при сдаче. Видя нацеленные на него автоматы, он поднял руки, нехорошо улыбаясь. Все новые и новые люди входили через потайную дверь в стене, и у всех было в руках оружие.

– Не ошиблись? – спросил он.

Швейцарские гвардейцы, верные как собаки-исполины, ничего не ответили, они стояли полукругом, нацелив на германских пришельцев свои автоматы, готовые открыть огонь. В залу вошли еще двое, стволами автоматов подталкивая Секеша.

– Вы пришли к нам не как гость, но как завоеватель, – сказал невысокий монах, падре Солицио, зашедший следом за автоматчиками, – какого еще приема вы ждали? Кстати, давно не виделись, еще с Аддис-Абебы, верно?

– Да, поп… – задумчиво сказал Ирлмайер, – зря я не приказал убить тебя еще там, в Аддис-Абебе…

Кардинал – молча, стараясь ни на кого не смотреть – вышел тем же путем, что появились гвардейцы.

– Пути Господни неисповедимы, – сказал падре, – разве стоит печалиться о несвершенном зле, а, доктор?

– А как насчет зла, совершенного тобой, а, поп?

Падре пожал плечами.

– Разве есть такой грех, какой не может отпустить Папа Римский? Тем более – все, что мной сделано, – сделано к вящей славе Божией.

Ирлмайер покачал головой.

– Ты ошибаешься в одном, поп. Ты нуждаешься в защите – но Господь не защитит тебя. Ты можешь приказать убить меня сейчас – но ты никогда не узнаешь, кто придет за тобой. А за тобой придут, можешь не сомневаться…

– Возможно, вы будете столь любезны, что…

– Эти часы точные? – вдруг спросил Секеш, кивая на старинные напольные часы, отсчитывающие последнюю минуту часа.

– Полагаю, что да… – ответил падре Солицио, и в его глазах вдруг мелькнуло понимание. Но сделать он ничего не успел.

Во дворе раскатом близкого грома ударил сильнейший взрыв, и долей секунды раньше на пол полетел тот, кто знал, что это произойдет, – Секеш! И не только упал сам, но и подбил ударом под колено Ирлмайера, который неловко упал рядом. Ни один из швейцарских гвардейцев не успел ничего сделать…

Раскаленные газы образовали фронт ударной волны, распространяющийся со скоростью несколько сотен метров в секунду от эпицентра. Четыре килограмма пластида сделали свое дело. Ударная волна молотом врезалась в стену старого дома, одновременно вышибая все окна. Осколки полетели по залу, калеча и убивая всех, кто стоял на ногах и был ближе всего к окнам. Больше всего досталось гвардейцам, падре Солицио же просто отбросило от окна, искалеченного осколками, обожженного, контуженного и ослепшего. В считаные доли секунды просторное помещение наполнилось пылью и дымом, было нечем дышать, уши ничего не слышали, кроме стрекота миллионов средиземноморских цикад…

Первым пришел в себя тот, кто упал до взрыва – венгерский дворянин и германский ликвидатор Секеш, тем более что он в падении широко раскрыл рот, уменьшая воздействие ударной волны. Перевернувшись, он ударил ребром ладони по горлу ближайшего швейцарского гвардейца и в мгновение ока подхватил заряженный швейцарский автомат с длинным, сорокапатронным магазином. С колена он открыл огонь, частыми одиночными выстрелами добивая всех, кто остался жив после взрыва в комнате. В несколько секунд завершив эту работу, он хлестнул по щекам зашевелившегося на полу, ошеломленного и не верящего в то, что он еще жив, Ирлмайера. Сунул ему в руки трофейный автомат:

– Держите дверь!

В Африке Ирлмайер вышел живым из множества переделок, да и сейчас пострадал не сильно – он упал на пол вторым, после Секеша. Поэтому он, еще до конца не придя в себя, машинально схватил оружие. В Африке он усвоил простую истину: только тот, у кого в руках оружие, действительно жив.

Секеш раздобыл еще два автомата, один забросил себе за спину, другой – в руках. Каждый из швейцарских гвардейцев имел вполне современное снаряжение, поэтому он один за другим сорвал три разгрузочных жилета, набитых патронными магазинами. Сделать это было легко – согласно современным требованиям жилет должен был легко сниматься с лежащего, возможно раненого солдата. Один из жилетов Секеш быстро надел на себя, второй забросил на спину и как смог прикрепил – на всякий случай. Третий перебросил своему начальнику – только что они стояли под прицелом десятка автоматов – и вот, они живы, а их враги нет, и на двоих у них три автомата и больше двадцати магазинов к ним – достаточно для нескольких часов оборонительного боя. В каждый карман своих брюк Секеш сунул по позаимствованному у гвардейцев пистолету.

– Где… поп? – спросил приходящий в себя Ирлмайер и закашлялся от едкого дыма, которым тянуло с улицы.

– Я его убил.

– Напрасно… кхе-кхе… надо было его… направить… в крематорий… сжечь заживо…

– Надо уходить отсюда. Вы можете идти?

– Постараюсь… Секеш…

– Что?

– Когда выберемся… я лично прослежу… чтобы вас внесли… в ежегодник[41]

Секеш проверил автомат – магазин, предохранитель, ударопрочный прицел с красной точкой. У швейцарских автоматов – прозрачные пластиковые магазины, очень удобно в бою, только взглянул и знаешь, сколько. Еще швейцарцы разработали для своего оружия патрон 6*45 с тяжелой пулей, возможно, лучший армейский патрон всех времен и народов. Всего этого должно хватить, чтобы прорваться к выходу.

– Готовы?

Ирлмайер кивнул. Нечем было дышать, под ногами хрустело стекло, горели занавеси, и начинался серьезный пожар…

Секеш ударил ногой в дверь и окатил длинной автоматной очередью людей в коридоре, вооруженных и нет. Кто есть кто, где гражданские, а где военные – ему не было никакой разницы…


О том, как они прорывались на первый этаж, Ирлмайер будет помнить до конца жизни.

Прорываясь вперед, Секеш постоянно стрелял. Сначала из автомата, потом из автомата и пистолета одновременно – Ирлмайер никогда такого не видел. В этом здании было какое-то христианское общество… не просто так ублюдок Коперник и те, кому он продался… то есть перепродался, заманили их сюда. Ошеломленные взрывом, люди выбирались из комнат и кабинетов в затянутый дымом коридор – ровно для того, чтобы пасть под автоматным огнем венгра. Секеш никого не щадил, для него в этом здании не было своих. Ирлмайер пробирался следом, не стреляя и стараясь ни о чем не думать, когда под ногами оказывалось что-то мягкое. Сильно слезились глаза от едкого дыма.

На выходе венгр сунулся – и тут же отпрянул, выругавшись, а по полу и по стене – как отбойный молоток прошелся.

– Ублюдок. Пулемет…

– Поищем… другой… выход… – кашляя, сказал Ирлмайер.

– Времени нет. Вот что. Вы станете здесь. По команде сделаете несколько выстрелов и тут же назад. Тут же!

Венгр оглядел коридор.

– Я буду там. Постараюсь снять его оттуда. Вон оттуда… он не может целиться по всем окнам разом…

Здание уже горело. В любой момент могли начать рушиться перекрытия… в этих долбаных старых зданиях только стены каменные, а перекрытия все деревянные, и при пожаре они выгорают, а от здания остаются лишь обгорелые стены.

Ирлмайер молча встал на указанное место. Венгр впервые улыбнулся… улыбка на закопченном лице была жуткой. Особенно если учесть, что он сейчас убил не меньше сорока человек.

– Вы хороший человек, герр генерал. Хоть и не дворянин…

– На счет?

– Да.


И это – Ирлмайер запомнил на всю жизнь. Потому что одно дело – отдавать приказы, посылая людей на смерть. И совершенно другое – находиться самому в горящем здании, только что избежав мучительной смерти, сжимая в руках автомат и готовясь поставить свою жизнь на кон. Которая – у каждого одна.

– Один! – заорал венгр.

И это весь отсчет?

Но делать было нечего. И генерал шагнул навстречу смерти. Стоя в полный рост, лишь наполовину прикрытый стеной, он открыл огонь из автомата в дым, по заполненному дымом двору. Вверх… больше он ничего не знал, куда стрелять, где враг.

Ответная очередь ударила по стене, он почувствовал, как пули бьют в стену, совсем рядом бьют. Он дал ответную очередь, уже прицельно, и дальше по коридору – непрерывной очередью ударил автомат венгра…

Он даже не укрылся от пуль.


Во дворике, старинном, с недействующим фонтаном – месиво из машин и тел, кровавые останки, кто-то еще шевелится, непонятно, свои или чужие. Горят машины… все это выглядит как источники яркого света, языки пламени, лижущие искореженный металл в дымной мгле. Не было понятно, куда идти, дым рвет легкие. Уже воют сирены… туристов уже и в помине нет…

– Держитесь за мной, – сказал Секеш, – если хотите жить, держитесь за мной…

Во дворе никого в живых не осталось, месиво. Ничего не видно из-за дыма, вой сирен уже на улице.

Рука схватила Ирлмайера, припечатала его к стене…

В дыму кто-то появился, и Секеш сноровисто сбил его с ног. Оттащил в сторону. Кто-то что-то заорал.

– Надевайте. Быстро!

Это был один из пожарных.


Взрыв в центре города, тем более города, привыкшего к сопротивлению и взрывам, в одно мгновение поднял на ноги все спасательные и правоохранительные службы города. Однако спасательная операция проходила в типично итальянском стиле, шумно и бестолково, когда все лезут вперед и никто особо не соображает, что делает, просто нужно хоть что-то делать. Пожарные прибыли первыми, с ними были полицейские, но не спецвзвод – а обычные полицейские, которые в основном гонялись за карманниками на туристических маршрутах. Опыт подсказал итальянцам, что если взорвалась машина – террористов на месте уже не бывает, поэтому пожарные сунулись к месту первыми, а полицейские больше заботились о том, чтобы не пустить к месту события зевак, журналистов и мародеров. В этой суматохе никто не обратил внимания на двоих пожарных с перемазанными сажей лицами, один из которых поддерживал другого.

– Вам нужна помощь? – обратился к ним один из полицейских. – С ним все в порядке?

– Si, si… – пробормотал пострадавший.

Никто не заметил, как двое сели в «машину быстрого реагирования» – полноприводный красный «ФИАТ», миниатюрная пожарная машина, которая только и может прорваться к месту пожара в узких улочках итальянских городов…


– Куда мы едем? – спросил Ирлмайер уверенно управляющего пожарной машиной Секеша.

– Надо скрыться в городе, – ответил Секеш, – я служил здесь какое-то время. В центре бросим машину…

Ирлмайер ничего не ответил. Пожарная машина попала в пробку, Секеш, как и все итальянские водители, забарабанил кулаком по клаксону, призывая проклятья на других участников дорожного движения.

Ирлмайер лихорадочно соображал. Надо сообщить в штаб… все идет кувырком, проклятье, все идет кувырком. Почему предал Коперник? Что ему могли посулить там, в Ватикане, что он переметнулся на другую сторону? Как он мог потерять страх перед германской системой безопасности?

Может быть, барон на пару с выжившим русским начали свою игру – против него? Тогда он не успокоится, пока не сотрет в порошок всех этих…

Что, ко всем чертям, происходит?

И вдруг Ирлмайер кое-что вспомнил. Вспомнил, отчего захолодело в душе.

Тот раз, в кафе у фонтана. Почему он тогда едва увидел эту женщину – и сразу понял, что это – она?

Потому что он ее где-то видел! Именно это и не давало ему покоя. Камень в ботинке – он разодрал всю ногу, сам того не замечая.

Где он мог ее видеть? Он видел ее где-то совсем недавно.

Глаза… Голубые глаза… миндалевидные голубые глаза – очень непривычное сочетание.

– Семьей обзавелся, а?

– Нет… Я холост.

Марвиц!

Точно такие же глаза были у той девушки на фотографии! В личном купе Марвица! В кайзер-поезде!

Точь-в-точь такие же глаза…

Александр Марвиц. Дворянин из Остляндии. Полицай-президент Берлина. Личный советник Кайзера.

Ирлмайер достал телефон, набрал номер, который Марвиц сам дал ему для экстренной связи.

– Слушаю, Марвиц, – раздалось после второго гудка.

– Я должен был догадаться… – сказал Ирлмайер.

– О чем? – спокойно переспросил Марвиц.

– Фотография. В кайзер-поезде.

Молчание…

– Долго соображаешь, друг…

– Кто она?

– Ты о ком?

– На фотографии. Это ведь старая фотография, так?

– Зачем тебе?

– Так. Для сведения.

– Если для сведения… это баронесса Антонелла Полетти.

– А Микелла?

– Ее дочь. Внебрачная.

– Твоя?

В трубке раздался сухой смешок.

– Это уже неважно. Прощай.

– Подожди!

В трубке раздались гудки.

Фургон резко затормозил, со всех сторон разразилась какофония недовольных сигналов. Секеш, бросив руль, обернулся и вырвал у Ирлмайера аппарат.

– Долго он включен? Долго вы разговаривали?!

– Что?

Секеш прощелкал комбинацию на клавиатуре – на экранчике высветилась история вызовов с этого аппарата.

– Хулье коссог![42] Быстро из машины!

Пробираясь через поток машин в центре Болоньи, они уже добрались до тротуара, когда пожарная машина, на которой они ехали, взорвалась, и им в спину ударила взрывная волна…


– Что это было? – наверное, впервые за долгое время службы Ирлмайер потерял самообладание. Он был трезв как стеклышко, несмотря на вчерашнее, и впервые за долгое, очень долгое время испытывал страх.

– Беспилотный разведчик?

– Он самый… – Секеш огляделся по сторонам, – в такие игры играют и русские на Востоке, и мы в Африке. Они навелись на мобильник.

А теперь – играют против нас. Кто-то нанес удар ракетой с беспилотника в самом центре города.

– Еще что-то есть? Мобильник, пейджер, коммуникатор, любой передатчик?

– Ничего нет.

– И у меня тоже. Это хорошо. Теперь надо переодеться. Пойдемте…

Ирлмайер понял: дело дрянь. У Ватикана нет и никогда не было беспилотников, но они есть у Италии… тьфу, теперь это долбаная Империя. И они есть у Германии. И он теперь вместе со всеми его знаниями – вне закона…


05 июля 2014 года
Швейцарские Альпы
Кантон Вале, южнее деревни Церматт
Владения барона Карло Полетти

Честно и без утайки…

– Хорошо. Вопрос первый… Где, когда и кем вы были завербованы в качестве агента германской разведки?

– Уже знаете…

– Мы знаем больше, чем вам может показаться.

На самом деле я не знал. Догадывался. Просто закинул удочку… и сразу поклев.

– Базель… Это было в Базеле.

Скорее всего, это правда. В Базеле, немецкоязычном кантоне Швейцарии, расположенном от границы со Священной Римской империей настолько близко, что в него заходят пригородные рейсовые автобусы из Священной Римской империи, находится основная точка швейцарской резидентуры шестого управления РСХА, германской внешней разведки. Ничего удивительного, что в Базеле полно германских агентов.

– Как это произошло? На чем вас взяли? Можете говорить свободно, мне плевать, даже если вы кого-то убили.

– А сами не догадываетесь? – невесело улыбнулся барон. – После того, что сделала эта… мне можно было даже не платить. Я проходил практику в Базельском банке международных расчетов. Знал, к кому и как надо обратиться. Доктор Кениг, сопредседатель с немецкой стороны, сказал, куда и когда надо прийти…

Базельский банк международного регулирования…

Сам по себе интересный орган. Один из ключевых в современной финансовой системе[43]. Дело в том, что победа союза России, Германии и Австро-Венгрии в Первой мировой, закончившаяся крушением Франции как государства, внесла изрядную смуту в миропорядок: практически весь цивилизованный мир не признал итоги этой войны, был объявлен бойкот товаров этих трех стран. Самым слабым – при том, что потенциально самым сильным – участником Тройственного союза была Российская империя, страна с недостаточно развитой промышленностью, огромными людскими и природными ресурсами, а теперь еще и недосягаемая по территории. Царь Николай II ввел достаточно жесткие заградительные таможенные тарифы, чтобы поднять собственное производство, он понимал, что второй войны не выстоять, а Германия недовольна тем, что Россия утвердилась на Ближнем Востоке. У Германии были свои проблемы: французские банки были крупнейшими кредиторами мировой экономики, после того, как Германия полностью оккупировала Францию, возник вопрос, кто и кому должен. Для урегулирования этих вопросов правительствами пяти стран (Швейцария, Германия, Россия, Бельгия, Австро-Венгрия) был создан «Базельский банк международного регулирования», единственный банк-агент, который мог свободно осуществлять обмен валют и обслуживать трансграничные финансовые операции. САСШ юридически не участвовала в создании банка – однако имела огромный интерес к торговле с Россией и освоению Сибири, поэтому на акции банка подписался банк «Морган – Чейз». С тех времен и по сей день этот банк был стержнем трансграничной банковской системы, потому что, во-первых, обслуживал взаимозачетные операции между Российской империей и Священной Римской империей (к примеру, бензин и продукты высоких переделов в обмен на станки, немецкие станки очень ценились), во-вторых – служил мировым расчетным центром и определял курсовые позиции валют[44]. В-третьих – он устанавливал ключевые правила банкинга, например норматив достаточности собственного капитала, и проводил операции чрезвычайной важности: например, аудиты центральных банков стран, которые хотели выпустить государственные облигации. В-четвертых… в общем, человек, который хоть пару месяцев здесь проработал, не испортил отношения, приобрел друзей, – потом мог претендовать на самые высокие посты в банковской системе своей страны. И конечно – Базельский банк международного регулирования просто кишел шпионами, потому что информация об экономическом положении той или иной страны, о силе или слабости ее валюты сейчас ценнее сведений о ее военной мощи…

– Кто был вашим первым куратором со стороны Германии?

– Доктор Карл Реусс. Зачем вам это?

– Пригодиться может все. Это произошло после того, как погиб ваш отец?

– После того, как убили моего отца, – поправил барон, – нет, еще до того. Отец ничего не знал.

Я покачал головой.

– Сударь, я рос без отца, он погиб, когда мне было четыре года. Я понимаю, насколько это тяжело. Но ваш отец просто не справился с управлением автомобиля, ему просто не следовало ехать так быстро, только и всего.

Барон вздохнул.

– Значит, вы ничего не знаете.

– Так расскажите…


Рим, Италия
1977 год

Служба депутата – не так проста и легка, как кажется.

Депутат должен – в теории – представлять интересы граждан своего округа, отстаивать их, требовать выделения для своего округа бюджетных субсидий – на ремонт дороги, например, или поддержку агротуризма. Внешней же политикой должны заниматься король, его люди, сведущие в таких делах, разговаривающие на нескольких языках, много путешествовавшие по самым разным странам. Был в Палате депутатов и профильный комитет – по международным делам, туда людей не просто так отбирали. Но это в теории – на практике выходит несколько иначе…

На практике выходит противостояние между Римом и регионами. У Рима задача – как можно больше собрать денег в общий котел, в государственный бюджет и как можно меньше потратить на нужды регионов. У регионов задача полностью противоположная, решают ее депутаты, а когда не получается, террористы и сепаратисты там, где неспокойно, деньги выделяют в приоритетном порядке. Если ты хочешь оставаться депутатом, ты должен уметь выбивать деньги для своей округи, а если ты хочешь выбивать деньги для своей округи – ты и твой голос должен что-то значить в Риме, ты не должен быть «одним из». Барон это понимал – и был далеко не «одним из», именно поэтому его выбирали раз за разом, несмотря на некую скандальность, особенно в последнее время. Он заседал в пятой комиссии, занимающейся распределением финансов, и прямо отвечал за то, куда пойдут деньги из казны. Конечно, проект бюджета визировал Король, но на практике – он просто его визировал, не вдаваясь в частности. Король Италии в то время попался хороший, он делал самое лучше – не мешал. И страна – росла.

Барон жил на два дома. В своем округе у него был фамильный замок, который должен был унаследовать его сын Карло – его он благодаря своим связям пристроил в Базельский банк международного регулирования. Там же было несколько машин, в том числе уникальный «Роллс-Ройс» пятьдесят первого года с кузовом от «Hooper». В Риме барон жил в скромной четырехкомнатной квартире в одиннадцатом округе и ездил на автомобиле «Фиат-131», который стоил примерно десятую часть стоимости «Роллс-Ройса» с заказным кузовом. Барон умел соблюдать баланс между пристойным и недопустимым и не наглел, где это не нужно. Он был мудрым и повидавшим жизнь человеком.

Пока его «Фиат» – самая плебейская марка машин в Италии – пробивался через дневные пробки, барон, сидя на несколько неудобном заднем сиденье, держал в руках раскрытую газету. Именно держал – он не читал ее. Мысли его были далеки от газетных заголовков…

Последняя схватка в комитете насторожила его, ибо он не раз такое видел и понимал, что здесь затронуты принципиальные вопросы. Нет… нет, конечно же, нет. Речь не шла об инвестициях в развитие Южной Италии, и Сицилии в частности, там все вопросы были давно решены. А тот, кто пытался решить их как-то иначе – того обычно показывали в новостях в изрешеченной автоматными очередями машине. Деньги на развитие отсталых южных регионов – это было что-то вроде дани, выплата которой не подлежала сомнению, и тем более секвестру. Речь шла про другое… про международные дела.

При рассмотрении проекта бюджета на следующий, семьдесят восьмой, год возник вопрос относительно сумм, расходуемых на внешнюю политику. Точнее – относительно резкого роста этих сумм. По аргентинскому направлению субсидии предполагалось увеличить в два с половиной раза. Барон не был наивным и читал газеты. В Аргентине состоялся государственный переворот, власть взяла группа старших офицеров военно-морского флота во главе с адмиралом Эмилио Массерой. Началась резня, размах которой уже напоминал маленькую гражданскую войну и вызывал интерес сверхдержав. Предыдущее правительство тоже не отличалось травоядностью, но адмирал Массера запустил машину террора на полную мощность. Каналы прохождения информации были блокированы, но сообщалось, например, о так называемых десантах – это когда коммунистов сажали в военно-транспортный самолет, вылетали на юг и над антарктическими водами открывали рампу. Создавались тайные небольшие группы армейских и флотских офицеров, которые вели индивидуальный террор против коммунистов, не получая приказов и ничего не докладывая своему командованию. Коммунисты не отставали – в городах действовали банды леваков, троцкистов, анархистов, у них было собственное производство оружия и примитивной взрывчатки. Просачивались глухие слухи о том, что некоторые солдаты бежали со своих постов с оружием в руках и присоединялись к коммунистам. Больше всего Аргентину осуждало ВВС из Лондона, была даже такая передача – «Голос свободы». Барон не обратил бы внимания на эти ассигнования – просто за несколько дней до этого ему не удалось утвердить проект новой дороги, проходящей через его округ. А теперь получается, что громадные деньги расходуются на помощь непонятно какому режиму. И в противовес Англии, господствовавшей на море. Как это понимать?

Сегодняшнее обсуждение прошло фактически впустую. Приглашенный из Консульты[45] чиновник не мог сказать ничего толкового, он бекал, мекал и очевидно, что не владел материалом. Просто непонятно, кто его послал – это было жестом неуважения к депутатам и настроило против «аргентинского проекта» всю пятую комиссию. Конечно, голосовать за поправки будут все депутаты – но перед каждым голосованием объявляют вердикт профильной комиссии: «рекомендовано принять» или «рекомендовано отклонить». Мало кто из депутатов лично вникает во что-то большее, чем в своем комитете, и если профильная комиссия рекомендует отклонить – проголосует против и все дела. Но барон своим чутьем понимал, что в этом проекте задействованы какие-то крупные силы, и теперь ждал, пока они проявят себя. Дальше будет обычный торг – вы мне дорогу, я вам Аргентину. В конце концов, есть много других статей, откуда можно снять деньги.

И просто по-человечески интересно – кто сумел продавить включение в проект бюджета такой статьи…

«Фиат» остановился.

– Мы на месте, синьор… – сказал шофер.

Барон вернулся в реальный мир.

– Да… спасибо, Эмилио. На сегодня ты мне больше не нужен.

– Спасибо, синьор депутат.

Барон знал, что Эмилио после работы использует машину, чтобы снимать баб, один раз он обнаружил на коврике на заднем сиденье использованный preservativo. Но барон ни слова ему не говорил… он был сторонником такого подхода, что слугам следует давать некоторую свободу… в обмен на верную службу. Тем более что машина служебная, а он и сам в этом вопросе небезгрешен.

По узкой и темной лестнице барон поднялся на третий этаж, на котором у него была «представительская квартира» – то есть квартира, которую можно представить как доказательство скромности жизни народного избранника. Дом был относительно новым, для Рима даже очень новым – он был построен в тридцать третьем году при Муссолини. Но лифт уже не работал. Это, кстати, одна из типичных черт итальянцев – не отвлекаться на мелочи жизни, брать только самую суть. Поставили лифт? Поставили. А то, что он через год откажет, – ну, на то воля Божья.

Барон отпер старого фасона дубовую дверь и прошел внутрь, в благословенную прохладу его берлоги. Жилище было изначально пятикомнатным… Муссолини запретил строить квартиры меньше чем из трех комнат, потому что это мешало молодым семьям заводить детей. Но барон провел некую перепланировку квартиры – и теперь холл был объединен с одной из комнат, перегородка была снесена. Просто он не мог раздеваться и одеваться в месте, где даже руки нельзя в стороны развести. Родившийся в фамильном поместье барон привык к простору…

Луну, свою вторую жену, он даже не пытался селить здесь. Когда Луна приезжала в Рим за покупками, она останавливалась в аристократическом «Савойе», а он безропотно оплачивал счета. Благо деньги у него в последнее время появились.

И только положив портфель, барон потянул носом и понял, что в квартире кто-то есть.

У него не было огнестрельного оружия – депутат просто не мог его носить. Нельзя сказать, что он не испугался, – в стране, где зародилась мафия, только дурак не пугается незваных визитеров, без тебя проникших в твой дом. Делать было нечего… он оставил портфель в покое и задом тронулся к двери, надеясь дойти тихо и внезапно выскочить на лестницу. Замок здесь английский, а дверь – такая, что из автомата не пробьешь…

– Господин барон…

Из кухни появился человек. Он его не знал.

– Что вы здесь делаете?

– О… простите, что воспользовались вашим гостеприимством без вашего ведома, барон.

– Это так называется, да? Да вы вломились в мой дом!

– Но мы ничего не украли…

Из комнаты проявился еще один человек. Вот его барон знал очень хорошо.

– Виктор? А ты какого черта тут забыл?

Виктор Сантелли, депутат от крайне правого Национального союза (у него было только шесть представителей, его идеи напугали бы даже Муссолини) раздвинул губы в улыбке:

– Барон, приношу извинения. Мы люди простые. Вот, пришли в гости, хозяина нет, решили подождать…

– Как вы сумели войти, на двери замок.

– Да бросьте, какие мелочи…

– Я всегда знал, что вы громила, Сантелли…

Сантелли ничуть не обиделся.

– Прошу!

Поняв, что его просто не выпустят, барон прошел в залу.

Там оказался третий человек. Среднего роста, лысый, в черных «полицейских» очках, несмотря на полумрак.

– Добрый день… – поздоровался он.

Барон уловил, что итальянский не является для этого человека родным.

– Кто вы?

– Сударь, к чему такие вопросы? – спросил Сантелли. – Давайте выпьем и поговорим о делах. В качестве некоей компенсации… мы принесли хорошее вино. Выпьем и станем друзьями.

На полу и в самом деле стояла сумка, Сантелли начал доставать из нее вино и приборы, ставя на журнальный столик. Барон с первого взгляда определил, что вино хорошее, не купленное в магазине. В магазине хорошее вино не купить, оно стои́т именно так, как вино держать нельзя – вертикально, на жаре и под сильным светом. А на этой бутылке были следы паутины, но не было этикетки – совсем никакой. Значит, это вино из чьих-то погребов, не предназначенное для продажи. Конечно, и тут можно нарваться на уксус… но шансов меньше.

– Выпивка делает друзьями только алкоголиков, – отрезал барон. – Аргентина, верно?

– А вы проницательны…

– Это наше вино, синьор… – заговорил человек в черных полицейских очках, – вино нашей родины, страдающей от разгула анархии. Вино красное, как кровь. Выпейте его, синьор, чтобы хоть немного узнать мою родину…

Барон не притронулся к налитому бокалу.

– Вы говорите про кровь. Вам не кажется, что у вас проливается слишком много крови, чтобы это можно было считать нормальным? Как насчет тех студентов, а?

– Какие студенты, синьор. Да это коммунисты!

– Это не повод направлять броневики и обстреливать студенческий городок.

– Позвольте нам самим, синьор, решать в нашей стране, как нам бороться с коммунизмом. Вижу, у вас с коммунизмом не борются и дела обстоят все хуже и хуже. Может, вам стоит взять пример с нас, а, депутат?

– А как насчет расстрелянных священников? Может, они тоже были коммунистами?

– Нет, они укрывали их в храмах…

Сантелли поднял свой бокал, даже видя, что никто не следует его примеру.

– За процветание, господа!

Человек в черных очках поднял бокал, но пить не стал.

– Барон, вы уже понимаете, зачем мы пришли? – спросил Сантелли, хлебнув вина и решив, что пора переходить к делу.

– Да уж понял…

– Тогда перейдем прямо к делу…

Человек в черных полицейских очках запустил руку в сумку и достал оттуда пачку купюр в банковской упаковке.

– Полмиллиона лир, синьор. В качестве залога нашей дружбы. Дружба с Аргентиной – не улица с односторонним движением.

Аргентинцы, связанные с крайне правыми, просчитались, и сильно. Это был семьдесят шестой год, мосты дружбы только намечались. Общество в Италии еще не было серьезно расколото, не радикализовалось, крайне правых, как и крайне левых, было слишком мало. В семьдесят шестом существовала лишь ограниченная группа людей, поддерживающих Аргентину, – в Консульте, в Палате депутатов, побольше – в Сенате, приближенных Короля. Часть занимали такую позицию из-за денег, и только часть – по геополитическим соображениям. Тогда еще аргентинские военные не окончательно разругались с североамериканцами, их сводная дивизия даже воевала в ЗАПТОЗ. Сил у аргентинского лобби, чтобы дать депутату Полетти многолетние ассигнования на дорогу, не было – и они решили дать денег лично барону.

И просчитались в этом. Барон был аристократом, и он был честным человеком. С одной стороны – сейчас у него хватало денег. С другой стороны – он еще не забыл, что такое честь. Подкупить аристократа было намного сложнее, чем подкупить простолюдина.

Барон отрицательно покачал головой.

– Неужели я так дешево выгляжу?

Человек в черных полицейских очках повторно запустил руку в сумку и положил на стол еще одну пачку.

– Вы правы. Миллион. Для ровного счета. Скажите, кому еще нужно дать в вашем комитете, чтобы вопрос прошел?

Барон снова покачал головой.

– Вы меня утомляете. Идите вон.

Человек в черных полицейских очках начал выкладывать на стол новые пачки.

– Три миллиона. Никто не узнает о нашей дружбе, не переживайте. У нас уже много друзей.

Барон улыбнулся.

– Вероятно, вы судите о людях по себе. У вас нет друзей, у вас есть работники. Пока вы платите – они будут работать на вас. Как только кто-то заплатит больше – они станут работать на других. Вон, тот же Сантелли. Вы думаете, что он действительно ваш друг?

– Можете мне не верить, барон, – сказал Сантелли, – но я действительно друг Аргентины. Эти люди ведут войну…

– Против собственного народа… – сказал барон, – я и забыл. Да… такой человек, как вы, может и впрямь стать другом Аргентины…

– Сколько вам нужно?

Барон уже забыл о дороге. Да, он играл по правилам – но он был достаточно самостоятельным игроком, чтобы позволить себе самостоятельно выбирать партнеров по игре. Аргентинцы были последними, с кем бы он хотел сесть за стол. Барон не был коммунистом, но считал, что даже методы Муссолини были чрезмерными, а уж аргентинцы…

– Нисколько.

– Вы так богаты? – спросил Сантелли с уже откровенной злобой в голосе. Барон слышал, что отец Сантелли лишился довольно приличных участков земли в Триполитании, на которых обнаружили нефть. Да как лишился – просто заложил их банку, а деньги прокутил. Сантелли был вынужден начинать с нуля, такие люди обычно испытывают злобу по отношению к другим людям, к обществу, потому что считают себя несправедливо лишенными того, что они заслуживали по праву. Барон родился в счастливой и довольно состоятельной семье и потому, как все европейские аристократы, испытывал чувство вины за свое благополучное происхождение и старался как-то загладить его.

– Вполне.

– Да… – сказал человек в черных полицейских очках, – скорее всего, вы и в самом деле не испытываете нужды. Кто же будет испытывать нужду, отмывая деньги мексиканской наркомафии.

– Теперь вы оскорбляете меня в моем доме, – заметил барон, – я, кажется, уже сказал вам идти вон.

Человек в черных полицейских очках аккуратно собрал деньги обратно в сумку. Вместо денег выложил на стол папку с документами. Барон только сейчас заметил, что у этого человека – руки в тонких перчатках телесного цвета.

– Несомненно, господин барон… Вы правы в одном – если вы не хотите дружить с нами, вы будете работать на нас. Ознакомьтесь с этими документами на досуге. Спросите вашу очаровательную молодую жену, что они обозначают. Она может вам не ответить… мексиканская кровь горяча, а если в сочетании с итальянской… Но вы все равно спросите…

Человек в черных полицейских очках встал, закинул сумку на плечо, улыбнулся. Когда он улыбался, его лицо было чем-то похоже на череп.

– Мы не осуждаем вас, синьор барон. Хороший дом, молодая жена, побольше денег… все, что нужно, чтобы встретить старость. Но вот сицилийские друзья могут иметь совсем другое мнение относительно этого…

Человек в черных полицейских очках вздохнул и закончил:

– Кстати, как ваш сын? Умный мальчик? Если хотите, мы можем помочь с его… так сказать, трудоустройством. До встречи, господин барон…


На следующий день барон Цезарь Полетти разбился на спортивной машине, в нескольких километрах от своего поместья. Официальный вердикт был прост – не справился с управлением, дорога и в самом деле была опасной, а поворот – не просматриваемым. Полицейских удивило только то, что не было следов торможения – выглядело все так, как будто барон вошел в поворот, совсем не тормозя, на полной скорости. Такое мог утворить лишь обширявшийся наркотиками юнец – но не депутат парламента. Но признаков преступления не было, барона в этих краях слишком уважали, чтобы говорить о самоубийстве – ведь самоубийц хоронят за кладбищенской оградой. Дело закрыли…

Молодой Карло Полетти, теперь – барон Карло Полетти, – спешно вернулся на родину из Швейцарии, где он проходил практику в банковском деле. На похоронах он молча, на глазах всех людей подошел и отрезал кисточку с покрывала, накрывавшего гроб отца. Кровная месть. В Италии она считалась обязательной только в самых южных, горных областях и на Сицилии – но про кровную месть знали все.

Молодая баронесса Луна (Антонелла) Полетти ди Марентини вскоре бесследно исчезла.

Барона Карло Полетти допрашивала полиция – но он твердил, что не имеет к этому никакого отношения. Ни тела, ни признаков преступления обнаружено не было – и квестура вынуждена была прекратить дело о бесследном исчезновении.

В семьдесят восьмом году в Риме молодой и бесстрашный британский журналист Джон Эванс в одиночку раскрыл крупный заговор ультраправых, информация об этом попала в газеты. Стало известно, что Аргентина обещала направить в распоряжение мятежников не только пароход с оружием, но и при необходимости подготовленных боевиков. Встревоженный король был вынужден санкционировать аресты, в том числе в армии, в разведслужбах и на флоте, чем нанес себе серьезный вред. Армия больше не считала его своим, оставшиеся высшие офицеры не спешили его защищать, а коммунисты и прочие леваки начали консолидироваться и переходить на более радикальные позиции. Их можно было понять – хоть Средиземное море намного теплее антарктических вод, омывающих южную часть Аргентины, падать с летящего самолета не менее больно. А если учителями итальянских крайне правых выступили аргентинские крайне правые – можно было ждать именно этого.

В семьдесят девятом был раскрыт еще один заговор, продолжение первого.

В восьмидесятом – началась война…


05 июля 2014 года
Швейцарские Альпы
Кантон Вале, южнее деревни Церматт
Владения барона Карло Полетти

– Постойте-ка… – я не мог в это поверить, – так, по-вашему, Мануэль Альварадо связан родственными корнями с европейским дворянством? Этого быть не может!

– Еще как может… – сказал барон, – вы просто плохо знаете историю этих мест, сударь. То, что произошло в Мексике… результат целой серии досадных случайностей и недопустимых просчетов. В одна тысяча восемьсот сорок шестом году североамериканские войска вторглись на территорию, принадлежащую Мексике, и захватили большую ее часть, больше половины территории Мексики отошло североамериканцам. Эта страна, противопоставлявшая себя европейскому концерту держав, все больше и больше беспокоила европейские правительства. Но Испания была слаба, а остальные – больше были заняты разбирательствами друг с другом. В самой Мексике несколько лет продолжалась гражданская война между либералами и консерваторами, консерваторы выступали за Мексиканскую империю, либералы – за Мексиканскую республику. Победили либералы, которые ввели мораторий на выплату внешних долгов Мексики. Одновременно с этим в тысяча восемьсот шестьдесят первом году в самих САСШ началась гражданская война, что ослабило эту страну и сделало невозможным ее вмешательство в мексиканские дела. Тогда Британия и Франция при поддержке Испании предприняли вооруженную интервенцию в Мексику, с целью учредить монархию и поставить монархом Максимилиана Первого, брата Императора Австро-Венгрии Франца-Иосифа, супругой которого была бельгийская принцесса дома, связанного и с Англией, и с Францией…

Это я знал… Слабым звеном в цепи оказался Наполеон III. Которого Бисмарк величал «непризнанной, но крупной бездарностью». Родившийся ублюдком[46], с детства якшавшийся с революционерами, воспитанный террористом, избранный президентом, но оставшийся на троне монархом, заразившийся наполеонизмом и предпринявший несколько попыток государственного переворота, один из немногих монархов, который попал в плен к врагу, этот человек заложил основы страшного поражения 1918 года, закончившегося ликвидацией Франции как государства. Что показательно – когда Германия освободила его, он выразил желание уехать не куда-нибудь, а в Англию, где умер и был похоронен. С Англией же рука об руку он послал войска в Крым. А в Мексике – он просто предал. Сын его, провозглашенный Наполеоном IV, и вовсе погиб на британской службе, в стычке с зулусами. У него были какие-то планы в Европе (планов у этого человека всегда было громадье), и он в критический момент просто вывел из Мексики французский экспедиционный корпус. Это привело к поражению монархистов в Мексике, Максимилиан I был пленен республиканцами, судим и вместе со своими генералами расстрелян. Это привело к нескончаемой череде диктатур и переворотов, страшной третьей гражданской войне, принятию полукоммунистической конституции, наплыву троцкистов, анархистов, подонков всех мастей. И к началу нового тысячелетия – к полному распаду мексиканской государственности как таковой. То, что сейчас было в Мексике, было чем угодно, но не государством.

…Вы, как аристократ и дворянин, должно быть, знаете, вам не нужно объяснять, сколь сильны узы общности в европейском дворянстве. И вам, наверное, известно, что такое майорат, верно?

– Система, при которой все переходит старшему сыну.

– Верно.

– У нас в России такого не было.

– А здесь было. Младшие отпрыски знатнейших родов не могли проявить себя иначе, чем либо на службе, либо в колониях, от родителей они не получали ничего. Британские аристократы отправлялись на индийский субконтинент, европейские – либо на службу вашему Императору, либо в Мексику. В числе прочих отправился и некий Луиджи ди Марентини, младший граф ди Марентини. Ему удалось не попасть в число тех, кого расстреляли на холме Колоколов[47], и тех, с кем расправилась взбунтовавшаяся чернь после этого. Он стал священником, божьим человеком – и люди не убили его. В числе потомков Луиджи ди Марентини, давно породнившегося с мексиканцами и сменившего фамилию, – Мануэль Альварадо, крупнейший среди наркогангстеров Мексики. Он и сам не прочь создать империю и стать императором – вот только тогда ему нужны были трансграничные банковские каналы для того, чтобы расширить свой наркобизнес. И в то же время его дед был примасом Мексики, Альварадо никогда не терял связи с Ватиканом. Точнее – с тамплиерами, как тайной властью в Ватикане. Сейчас их магистр – кардинал Алессандро Антонио да Скалья.

– А кем Альварадо приходится Луиджи ди Марентини?

– Правнуком.

– Антонелла Полетти?

– Это его дочь. Он спрятал ее в Италии под своей старой родовой фамилией, чтобы она не была целью. Но она выросла – и он понял, как можно соединить два континента.

– Ваша супруга, баронесса Микелла Полетти? – я уже догадался.

– Она мне не супруга, – вздохнул барон, – это дочь Антонеллы.

– От кого?

– Не знаю.

Врешь, гад. Но пока замнем.

– Кто ее прислал?

– Сами не догадались? Папа.

Да…

– И ваш отец взял тогда деньги у мексиканской наркомафии…

– Мой отец был слабым, – сказал барон Карло Полетти, – слабым, как… обычный человек. Он не нашел иного выхода…

– А какое в целом отношение имела к этому мафия?

– Какое… Насколько я знаю… вы приняты в этой среде. Вы думаете, что система создана под Альварадо? Да нет, конечно. Все это делалось и до него… просто с этого момента через систему пошли по-настоящему большие деньги. До этого всю систему контролировали сицилийцы, она и была создана под них. Наркотики, воровство на подрядах, коррупция. Тогда еще на наркотиках нельзя было заработать такие деньги, как сейчас. Все это шло через Банк Ватикана, но было одно «но». Между европейцами и латиноамериканцами было четкое разделение относительно того, кто и чем занимается. Латиноамериканцы культивировали коку, делали кокаин и продавали его в САСШ, в Европу шел только тоненький ручеек. Сицилийцы контролировали поток героина, единственно, где они не пересекались – это британская метрополия, там были свои… порядки. Но Италия… Если бы сицилийцы узнали про то, кто взял деньги от латиноамериканцев, в наказание они убили бы и его, и всю его семью. Мой отец знал это, но он не мог отказать и Луне… у нее была какая-то защита, у моего отца и у меня – нет. Он предпочел самое простое. Если его не будет – некого будет шантажировать. Некому будет угрожать. Я перед Луной никаких обязательств не имел…

Антонелла ди Марентини – дочь Мануэля Альварадо. Это… в голове просто не укладывается.

– Зачем вы объявили войну Антонелле ди Марентини? Я знаю про то, что произошло на похоронах – про кисточку. Что это было?

– А вы бы сами как поступили?

– Не знаю.

– Знаете… Просто признаться себе боитесь.

– Перестаньте. Кто приказал вам разыграть эту карту, ну? Реусс?

Барон ничего не ответил – но ответа и не требовалось.

– Значит, Реусс. Заметьте, я не осуждаю вас. В водовороте хватаешься за любую доску. Что было дальше?

– Дальше… Эта тварь исчезла… я думал, что в Мексику. Мне посоветовали поступить в Банка ди Рома… вы помните, что было потом.

– Революция.

– Она самая… Мне удалось продать свои активы по максимальной цене, на эти деньги я купил старинный частный банк в Швейцарии, его мне тоже подсказали немцы.

– Название?

– «Карл Клаус»… Солидный частный институт, двести лет истории. С ним продавались несколько анштальтов и стифтунгов[48]. Если бы знал – не покупал бы… пошло оно ко всем чертям.

– Но купили. И в девяносто первом появилась Луна. С новыми деньгами и новым покровителем, опаснее даже, чем Мануэль Альварадо. Верно?


Апрель 1991 года
Милан, Италия

Похищением человека в Италии нельзя было удивить никого, тем более – в Италии образца девяносто первого года, когда страна только начала оправляться от последствий чудовищной, братоубийственной войны. Похищение маленького ребенка… что ж, это более достойный повод для болтовни в миланских салонах, но не более того. Ах, вы слышали, у бедных Полетти… какой ужас, какой ужас. А когда обезумевшие от горя родители появлялись в общественном месте – к ним сразу бросались великосветские сплетники и сплетницы, питавшиеся людским горем, как комары – кровью. И столь же невыносимые. Ах, мадам, это так ужасно, так ужасно. Что говорит полиция? Ах, у нас такая неповоротливая полиция, ужас, давно пора навести порядок. Да, да. Так вы говорите, выкуп не требовали? Говорят, что надо страховать от похищений, тогда все проще – все расходы берет на себя страховая компания. При этом единственной целью такого вот «сочувствия» было выведать информацию и пустить ее по салонам, выставив себя чрезвычайно информированной особой. Некоторые виды аристократов – а среди нас, господа, бывают самые разные люди – проявляют какой-то болезненный интерес к преступникам, террористам, похитителям, к их безумным идеям – оправданиям злых дел. Лично для меня все эти твари на одно лицо… но не для них, им надо что-то понять, ради этого они подходят ближе… еще ближе… пока не увязнут с головой. Разные бывают дворяне, господа, разные…

Барон Карло Полетти возвращался из миланской квестуры. Впереди шла машина миланских карабинеров, включенной мигалкой без сирены она разгоняла машины, давая проехать машине барона. Синие всполохи метались по стенам домов, отражались на тонированных стеклах черной, бронированной «Альфы-Ромео». Это было что-то вроде небольшой компенсации от властей Милана за то, что маленького Джузеппе Полетти найти живым так и не смогли.

Барон Карло Полетти был не из тех, кто предается панике в самых критических ситуациях. Он знал, что его сын убит, знал еще до того, как его сегодня вызвали в квестуру и показали страшные снимки с места автокатастрофы – расстрелянную из автоматов машину сбросили в пропасть, она загорелась. Барон знал, что, когда похищают ребенка ради выкупа, на связь выходят дня через два-три, иногда даже раньше. Преступникам совсем невыгодно затягивать этот процесс, каждый день увеличивает риск их разоблачения. Поэтому они просто звонят, обычно посреднику, чей номер не прослушивается, и называют сумму. Потом каким-то образом организуется передача денег. И возврат ребенка. Убивать похитители не спешат, это дурной тон. А тут – никакой, ни единой попытки связи целый месяц.

Теперь оставалось решить, кому и как мстить.

Это могли быть либо сицилийцы, либо калабрийцы. Первые имели какие-то связи с британцами, с британскими банками, начинавшими свою деятельность в Гонконге, и поставляли в Европу героин. Второй героиновый путь пролегал в Европу через всю Африку. Калабрийцы имели связи с усилившейся в последнее время мексиканской, колумбийской, перуанской наркомафией и поставляли в Европу аристократический кокаин. И те, и другие занимались похищениями людей…

Сицилийцев на данный момент возглавлял барон ди Адрано. Представитель старой сицилийской аристократии – остров не принадлежал Италии до девятнадцатого века, там хозяйничали и французы, и испанцы, и арабы, и норманны, поэтому аристократии там хватало с лихвой, самой разной. Предки барона ди Адрано прозорливо решили, что крестьянское в изначальной сути своей движение – мафия (смерть Франции, вздохни, Италия) – может смести их с той же легкостью, как и иностранных завоевателей. Поэтому наиболее прозорливые аристократы решили возглавить движение, влиться в него. Отца барона ди Адрано убили молодчики Муссолини, поэтому жалости от барона ждать не стоило. Поводом к похищению могло быть то, что именно через него, через Карло Полетти, латиноамериканцы наладили связь с островом. С Италией. Ведь то, что сгоревшую машину обнаружили как раз в Калабрии, ничего не значило, барон ди Адрано мог послать исполнителей, чтобы перебить калабрийцев и убить его сына.

Калабрийцев на данный момент возглавлял Нино Валенти, тот еще сукин сын. В отличие от сицилийцев с их коза нострой и Онорато Сосьете[49] калабрийцы долгое время не поднимались выше обычных грабежей и разбоев. Это были разбойные шайки в поселках и в горах, а не мафия. Но в последнее время они начали составлять конкуренцию сицилийцам. Работорговля с Африкой, связи с албанскими дилерами, с мексиканцами, с колумбийцами – они поднялись на том, что заключали союзы со всеми, кого отвергали сицилийцы, приверженцы старых традиций и прямого контроля всей цепи. Калабрийцы же – покупали, перепродавали, передерживали какое-то время товар, устраивали подпольные фабрики с рабами (сицилийцы считали это инфамита – бесчестьем). Короче, калабрийцы были всеядны и этим жили. В отличие от сицилийцев у калабрийцев не было ни Копполо, ни жесткой структуры с ролями у каждого, это было сборище банд, мобилизующееся при общей угрозе. Кто-то из калабрийцев вполне мог совершить похищение, за ним послали боевиков, чтобы разобраться, – и случилось непредвиденное. Вполне могло быть…

Но мстить надо. В этой стране уважают только силу, и если не отомстить – дома Полетти больше не будет.

Машины свернули в район Горла, это недалеко от Мартезианского канала, место, где жили сильные мира сего. Полицейская машина свернула в сторону – здесь защита уже не требовалась. Район постоянно охранялся частной охраной и карабинерами…

Наследие эпохи террора.

Быстро прошли пост безопасности, после чего машина барона покатилась по тихой улице. Улице, на которой был его дом, в этом доме жила женщина, которой он должен был что-то сказать. Он не знал, что и как ей скажет.

Прямо у въезда на его виллу он увидел стоящую большую «Альфу» карабинеров – бело-синюю. Из машины вышел человек – и одновременно выскочили двое охранников барона. Они не достали оружия – но руки под пиджаком были весьма красноречивы…

Барон тоже вышел из машины.

– Что вам нужно? – крикнул он.

– Поговорить с вами, синьор, – ответил полковник карабинеров Николетти.

– Мне не о чем с вами говорить. Убирайтесь отсюда.

– Думаю, что есть. У меня есть пленка для вас. В машине…


Это было где-то возле Рима. На холмах… там есть такие холмы… там постоянно дует ветер, и с них хорошо виден весь Рим. Еще – с них можно сорваться…

Две машины – машина карабинеров, за рулем которой сидел сам Николетти, и следом – машина барона – остановились в конце дороги, ведущей на самый верх холма. Дорога была пастушьей, нормальной дороги не было. До холма было всего несколько метров, по склону были разбросаны огромные валуны, за которыми мог в полный рост спрятаться человек. Может быть, там и в самом деле прятались люди – с автоматическим оружием.

Машина Николетти остановилась первой, за ней – машина барона. Оба вышли из машины.

– Что теперь? – спросил барон.

Ветер был и сейчас сильный, пронизывающий. Он трепал кудри полковника карабинеров, снявшего форменную фуражку, уносил часть слов. По небу неслись вскачь облака.

– Отошлите своих людей, барон. Иначе придется их убить.

Барон повернулся к готовым на все охранникам.

– Уезжайте. Ждите в начале тропы.

– Мы не можем вас бросить, синьор.

– Или вы выполните мой приказ, или я вас прямо сейчас уволю, и у вас не останется смысла меня охранять.

Охранники, после колебания, повиновались.

– Вы умеете ставить людей перед выбором, синьор, – заметил полковник, – надеюсь, вы и сами сделаете правильный выбор.

– Миллион германских рейхсмарок, – предложил барон, – наличными. Где?

Полковник только усмехнулся:

– Пять миллионов.

– Бросьте, синьор, – сказал полковник, – вы не самый плохой человек, потому я не возьму ваши деньги. Вы пытаетесь купить информацию, у вас есть деньги – но у вас нет силы, и вас никто не боится. А вот этих людей – стоит бояться, синьор. Сколько бы вы ни заплатили – потом мне придется скитаться по свету и искать убежище. И все равно они меня отыщут и убьют. Это очень опасные люди, синьор. Очень. С ними нельзя шутить.

У барона был пистолет – и какое-то время он думал, не стоит ли выхватить его и приставить к голове этого продажного скота. Но решил, что пока не время…

– Сколько?

– Что – сколько?

– Сколько надо заплатить?

– Я не знаю, синьор. Сколько – расскажут вам вон они. Не думайте, что я имею какое-то отношение к этому делу, синьор, я не более чем передаточное звено. Живая почтовая открытка, так сказать…

Барон бы с удовольствием бросил такую почтовую открытку в пламя.

По той же дороге, по которой приехали они, неспешно понимался черный «Даймлер-Бенц 560» с затемненными стеклами, жутко неудобный в римской толчее – а именно в Риме располагались посольства. Номер начинался с CV – дипломатический. Кода страны он не знал.

– Это они?

– Да, синьор. Я отойду подальше. Лучше, если я не буду слышать, о чем вы говорите. Мне это неинтересно. Крепитесь, синьор.

Насколько помнил барон, полковник Николетти был неплохим человеком, и уж точно – не штабной крысой. Он выживал на улицах Милана, до этого – Флоренции, а до этого, кажется, работал в Болонье. Представить себе, чтобы он чего-то так сильно боялся… чего? Кто мог так его напугать?

Неужели…

«Даймлер» остановился – явно бронированный, барон видел такие машины, сразу оценил прямые и вставленные немного по-другому, с широкими зачерненными рамками стекла. Из машины вылезли двое, один с водительского места, другой с переднего пассажирского. Тот, что сидел на месте пассажира, ловко перебросил другому укороченную автоматическую винтовку, чем-то похожую на русский «АК».

Они осмотрелись по сторонам – настороженные, поджарые доберманы, после чего один из них открыл дверь. Из машины вышла…

Несколько секунд барон не помнил себя. Он вдруг понял, что стоит с выхваченным пистолетом… автоматы смотрят на него, а один из охранников прикрывает своим телом эту… Они отреагировали мгновенно, не задумываясь, инстинктивно…

– Брось пистолет!

– Где он?! Где он, тварь?!

– Брось, или никогда его не увидишь!

Барон видел глаза человека… за автоматным прицелом направленного на него автомата. Это были глаза фанатика, черные и страшные, почти не мигающие. Он был готов нажать на спуск и открыть огонь моментально, ни о чем не задумываясь, отдать свою жизнь с такой же легкостью, что и отнять чужую. От такого взгляда барона пробрала дрожь.

– Брось! Ты всегда был умным, брось!

И барон бросил пистолет. Разжал руку – пистолет выскользнул из ладони и стукнулся о вросшие в землю камни.

Человек с автоматом приблизился, сильным пинком ноги отправил упавший пистолет подальше, потом обыскал барона, причем короткоствольный автомат упирался ему в грудь, палец был на спусковом крючке. У него были глаза сторожевого пса – умные, внимательные и преданные. Это было страшно…

Обыскав его, человек с автоматом что-то сказал на непонятном языке – и второй отошел в сторону.

– Сколько ты хочешь? – устало спросил барон.

– М… дай подумать.

Баронесса Антонелла (Луна) Полетти сморщила лоб.

– Скажем… твою бессмертную душу. Пойдет?

За то время, пока баронессы не было в Италии, она преобразилась. Когда Карло видел ее в последний раз – ей было немногим больше двадцати и ее красота была еще не сформировавшейся, щенячьей. Теперь перед ним была умная и уверенная в себе женщина лет тридцати с небольшим, знающая цену своей красоте и умеющая ею пользоваться. На ней было длинное черное платье ниже колена, жакет и соболиная накидка. Соболь был русский, «седой» – самый дорогой соболь, на Лондонском аукционе идет по цене в тысячи фунтов за шкурку.

– Что ты хочешь? Дело? Я тебе его отдам, мне оно не нужно.

– Забудь. Пойдем.

Баронесса подошла, по-свойски взяла убитого горем барона Полетти под руку и увлекла его к вершине. Туда, где дул еще более сильный ветер.

– Карло, ты же всегда был бойцом… Право, ты меня разочаровываешь. А как насчет мести, а? Вашей, итальянской, мести.

Баронесса шагнула вперед, на самый край обрыва. Ловко, как коза, вскочила на валун и заразительно засмеялась, раскинув руки.

– Ну же, Карло, брось меня вниз. Ты сам умрешь… но успеешь. Соверши свою месть.

Барон Карло Полетти сплюнул на землю. Двое боевиков смотрели за ним как цепные псы. Готовые броситься при малейшем окрике хозяйки.

– Кто ты такая? Зачем ты влезла в нашу семью? Что ты за тварь такая…

Баронесса облизала губы.

– Можешь мне не верить, но я действительно любила твоего отца.

– А потом предала его.

– Как бы это сказать… есть вещи, о которых лучше не знать. Не так ли, Карло?

– Где мой сын? Что ты за него хочешь получить?

– Я же сказала, твою бессмертную душу… Кстати, как Марианна?

Марианной звали супругу барона Полетти. У них больше не могло быть детей… роды были крайне тяжелыми. Сейчас она лежала в частной клинике, врачи опасались ее самоубийства.

Барон ничего не ответил.

– Ладно, ладно… – баронесса спрыгнула с валуна, на который взобралась, чтобы осмотреть Рим, подошла к нему вплотную, – мне просто нужна помощь. Ты мне поможешь?

– Помочь тебе?!

– У одного человека… – заговорила баронесса, – есть много денег. Очень много денег. Так много, как ты и не представляешь. Миллионы… миллиарды. Проблема в том, что он не может вывезти их из страны. У него есть нефть, есть строительные материалы, есть оружие… все что угодно. Понимаешь, он очень несчастен, и ему нужна наша помощь.

– Какая валюта?

– Рубли. Русские рубли.

Барон по-мальчишески пригладил пятерней волосы.

– Русские?!

Голова уже работала подобно хорошему компьютеру, перебирая варианты. Русские рубли… нефтяная, в основном, валюта. Но обеспеченная, период инфляции у них закончился в середине семидесятых, теперь это одна из самых устойчивых валют мира. У русских нет международной банковской сети… но есть членство в Базельском банке, есть и корсчета в некоторых банках Швейцарской Конфедерации. Русская банковская система чрезвычайно закрыта, но… можно попробовать. Уязвимое звено то, что русские требуют расплачиваться за свой экспорт их же валютой, поэтому европейские центробанки, североамериканский Федеральный резерв держат значительные резервы в русских рублях. Конечно, русские не дураки, они будут задавать вопросы… но у них нет механизмов проверки иначе как через «Базельский банк международного регулирования». И если подчищать концы, не наглеть, не проводить много за один раз, то…

– С каким дисконтом они готовы работать?

– Вот теперь ты мне нравишься…

– Я задал вопрос.

– Не они. А он. Один человек, все будет замкнуто на одном человеке, который будет связываться с тобой через меня. Только учти, Карло. Там, где живет этот человек, тоже не забыли про кровную месть. Только у них… несколько другие традиции. Если этого человека обмануть – он прикажет не только убить обманщика, но и вырезать всю его семью до последнего человека, всех родственников. Кроме того… он будет мстить и государству… он так воспитан. Помни это, Карло, и не делай глупостей. Как только ты обратишься в полицию, в Финансовую гвардию, даже неофициально – это станет самым глупым поступком, какой кто-либо когда-либо делал в этой стране. Если деньги попытаются изъять… помнишь взрыв вокзала в Болонье? Так вот… это малая толика того, что способен сделать этот человек. Видишь людей у меня за спиной? Таких, как они, у него – тысячи тысяч. Поверь, это страшно…

– Ты не опасаешься при них? – спросил барон.

Антонелла улыбнулась.

– Ни один из них не понимает ни слова по-итальянски. Им плевать, о чем мы говорим, это живые истуканы. Они приставлены ко мне… скорее в качестве стражей гарема. Кое-кто любит, чтобы женщины сохраняли ему верность. А дисконт… он готов обсуждать его. Скажем… десять процентов тебя устроит?

– Двадцать пять.

Баронесса протянула руку:

– По рукам.

Барон Карло Полетти автоматически протянул руку – он не мог поверить своим ушам. Десять процентов – это и так достаточно много, по самой высокой планке за такие услуги. Двадцать пять – четверть! – это просто немыслимый процент, такой не платил никто, никогда и никому. Услуги Базельского банка обойдутся ему процентов в пять, еще сколько-то… в пределах пары процентов уйдет на оплату вполне легальных транзакций между банками. Остальное… получается, остальное его. Если речь идет даже о миллионах… лет за десять он вполне способен скопить состояние, не сравнимое с тем, что скопил отец. Если же о миллиардах…

– Ты имеешь право принимать такие решения?

– Этот человек ничего не знает о банках. Если я скажу ему, что это стоит двадцать пять, – это будет стоить двадцать пять. Но десять ты отдашь мне.

Вот теперь все становилось ясно.

– Каким образом?

Баронесса протянула ему листок, который достала из небольшого кармашка в соболиной накидке. Барон Карло быстро просмотрел его – длинный столбик цифр, номера счетов, названия банков. «Банковский дом Шпенглера», «Банк Шолера» – Австро-Венгрия, «Юлиус Бер», «Сарацин и Ко», «Клариден Леу, Пиктет и Си», «Ла Роше и Ко», «Брюдерер, Хаммлер, Толле и Ко», «Вонтобель Групп» – Швейцарская Конфедерация. Солидные, надежные, уважаемые банковские дома. Ни одного «банка общего профиля», все специализируются на управлении частным капиталом при достижении максимальной скрытности.

– Счета номерные?

– Нет, на конкретного человека. Вот.

Баронесса протянула еще один пакет документов.

– Номерные слишком опасны. Любой может узнать, прийти и забрать все, что есть.

Банкир был с ней согласен – это и в самом деле так. Пароли и коды к номерным счетам можно было вырвать пытками, банки не проверяют владельцев номерных счетов, был бы правильный пароль. А вот тут… К тому же девочка несовершеннолетняя, до двадцати одного года ей все равно ничего не выдадут, никто в мире, ни при каких документах не сможет изъять эти деньги. А потом… даже если они силой приведут девочку в банк… сотрудники банка просто вызовут полицию и все… а в Конфедерации с полицией и законом шутки плохи.

Да… неплохо придумано.

– Ты понимаешь, что до двадцати одного года ничего нельзя будет снять?

– Еще как понимаю… – на лице Луны появилось жесткое выражение, – это и будет нашей главной гарантией.

– Это твоя дочь?

– А ты так удивлен? Разве у такой женщины, как я, не может быть дочери?

– Да нет… почему же. А как насчет моего сына? Когда вы его мне вернете?

– Не так быстро, Карло…

– Нет, так не пойдет. Или ты мне возвращаешь моего сына – или ничего не будет.

– Это не я решаю.

– Да? А кто тогда?

Баронесса снова взяла Карло за руку. Посмотрела ему в глаза.

– Ты можешь мне не верить. Но я в такой же ситуации, как и ты, Карло. Этот человек ничего не знает о банковских операциях – но он отлично знает, как можно заставлять других людей делать то, что ему нужно. Единственное, что я могу тебе сказать – я позабочусь о том, чтобы твой сын, живя там, ни в чем не испытывал нужды. Это единственное, что я могу сделать… моя дочь такая же заложница, как и твой сын.

– Я тебе не верю.

– Веришь ты или нет – это ничего не изменит. Я буду пересылать тебе пленки с записью его голоса.

– Как я пойму, что он на самом деле жив?

– Ты можешь сказать, какие слова он должен будет произнести на очередной пленке. И он произнесет их, Карло. Он произнесет их…


Возможно, кто-то и узнал о счетах в различных банках Австро-Венгрии, а потом и Швейцарской Конфедерации. Но не более того. До двадцати одного года вклады, сделанные на Анахиту, маленькую Луну из Тегерана, снять было нельзя никак. Потом – грохнула исламская революция. А потом… прежде чем до Анахиты и до ее денег кто-то добрался, она стала сначала моей гражданской супругой, а потом – ушла к Его Величеству Императору Николаю. Интересно, знала ли она про деньги…

Да… опасно делать поспешные выводы, опасно. Люнетта рассказывала мне про белых людей, говорящих по-английски, которые приходили к ее матери. Я подумал, что это представители обосновавшейся в Гонконге британской наркомафии, потомков тайпанов. Но образованные мексиканцы по-английски разговаривают ничуть не хуже.

Дурак, воистину дурак. Меня не насторожило то, что, по словам Люнетты, ее мать поставляла в Персию кокаин. Гонконгские тонги, состоящие из китайцев и британцев, торгуют героином, он выращивается в месте, известном как Золотой треугольник в Индокитае. А вот мексиканская и колумбийская мафия торгуют именно кокаином. Кока растет в нескольких государствах Центральной и Латинской Америки, и больше нигде в мире. Как британцы могли регулярно доставать кокаин – ведь они-де конкуренты мексиканцев.

Хотя для меня простительно – я в наркоторговле не силен. Мог ошибиться.

Но меня не насторожило и сходство между моей Люнеттой и Микеллой, баронессой Полетти. А оно было – несмотря на то, что Микелла на голову выше.

Одна кровь…


05 июля 2014 года
Швейцарские Альпы
Кантон Вале, южнее деревни Церматт
Владения барона Карло Полетти

– Сколько денег прошло из Персии по этому каналу? Хотя бы примерно? – спросил я.

Барон покачал головой.

– Зачем же примерно? Здесь, – он показал пальцем на свой висок, – мое проклятье. Пятьдесят пять миллиардов рейхсмарок.

Святой бог…

Это примерно вдвое больше, чем мы рассчитывали. И больше, чем состояние самого богатого человека на земле.

– Каким именно образом производились транзакции?

– Разными… Часть удавалось провести как штрафные санкции, но небольшую. Часть через биржу. Разница курсов, понимаете?

– Понимаю…

Разница курсов… Меня всегда забавляли меры валютного контроля, принимаемые развитыми государствами якобы для защиты своей экономики от резких курсовых колебаний и спекулятивных, ничем не обеспеченных капиталов. Как это обходится? Да элементарно.

Вариант первый: нам нужно вывести деньги… из России в Североамериканские соединенные штаты. Не вопрос. Покупается (а то и создается – стартап называется) компания, иногда даже выводится на биржу, при том, что ее показатель P/E[50] может составлять трехзначное значение. Российская Империя поощряет инвестиции русского капитала за рубежом, деньги официально проходят через «Базельский банк международного регулирования», превращаясь в североамериканские доллары, и вкладываются в эту компанию. Потом выясняется, что цены на акции были завышены в пять-десять раз, все разводят руками, русское товарищество или банк списывает убытки, деньги остаются в САСШ и делятся между заинтересованными лицами. Вариацией этой схемы являются вложения в североамериканские инвестиционные фонды, в том числе венчурные[51]. Конечно, существуют ограничения банка России, связанные с необходимостью наличия хороших рейтингов от рейтинговых агентств, в фонды с «мусорными» бумагами вкладывать нельзя. Но, учитывая продажность рейтинговых агентств в САСШ[52], нужный рейтинг получается элементарно, а для получения желаемого результата не нужно даже ничего банкротить, потому что эти фонды не гарантируют не только прибыли, но и сохранность основного капитала. Я-то прожил в САСШ довольно долгое время, и мало кто в России знает эти схемы, как я. Если нужно – спрашивайте, расскажу, что к чему.

Вариант второй – для этого нужен «свой» русский банк с отделениями за рубежом. Так проще всего выводить деньги в Священную Римскую империю, во Франкфурт-на-Майне, а потом – в Швейцарскую Конфедерацию, благо швейцарский франк меняется на рейхсмарку без ограничений. Во Франкфурте расположена «Deutsche Bürse», одна из крупнейших биржевых организаций мира. Свой брокер – и дело пошло. Покупаются акции, скажем, «Degussa» по текущей биржевой цене. Выставляются в стакан[53] по цене вдвое выше текущей, рыночной. Никто, естественно, сделку по такой цене не совершит… кроме заранее предупрежденного «своего» брокера. Чтобы не наглеть, можно завысить цену не вдвое… а скажем, процентов на десять. Купленные акции снова продаются «по рынку», прибыль оседает во Франкфурте, расходы – только биржевой сбор. Такие сделки можно совершать хоть каждую минуту, для маскировки можно совершать и реальные сделки. Расходы на убытки при биржевой игре в России списываются, налог на вывод капитала не платится, все законно. Так невозможно быстро вывести крупную сумму – но так можно выводить деньги каждый день, равномерно и с минимальными издержками. Капля за каплей… вот и вывели из страны эквивалент пятидесяти пяти миллиардов рейхсмарок. Все гениальное просто.

– И никто ни о чем не догадался?

Спросил – и тут же понял, насколько наивен вопрос. Банкир лишь пожал плечами…

– И из этих денег десять процентов вы перечисляли на указанные вам счета?

– Верно.

Значит… Анахита, сидящая в затворничестве в специально построенном для нее и ее детей дворце в Туркестане, является одной из богатейших женщин мира и входит в число ста самых богатых людей на земле! В банках Австро-Венгрии и Швейцарской Конфедерации ее дожидается не менее пяти с половиной миллиардов рейхсмарок. Даже если предположить, что эти деньги не управлялись в интересах клиента, а с них брали гонорар за хранение – все равно сумма не может быть меньше пяти миллиардов. Это просто не мыслимая нормальными человеческими категориями сумма. Самая богатая вилла в пригородах Берлина стоит три-четыре миллиона, а тут…

Пять с половиной миллиардов.

– Мне нужны номера счетов.

Банкир лишь улыбнулся.

– Черт вас побери, я не собираюсь воровать с них! – разозлился я. – Я всего лишь хочу ввести в право владения этими счетами их законную владелицу! Если эти деньги принадлежат ей – пусть все так и останется.

Возможно, тот же Путилов и даже Николай… что бы там у них ни произошло с Анахитой, думал по-другому. Но мне сейчас было глубоко плевать на то, что они думают. Пусть один из них и являлся моим Императором…

– Номера счетов я скажу, только когда смогу обнять своего сына, – твердо сказал банкир.

Я не стал спорить. Надо понимать, когда спорить бесполезно.

– Хорошо. Следующий вопрос. Где и когда на вас вышел генерал Абубакар Тимур? Что он вам предложил?

Банкир промолчал.

– Ответить правдиво – в ваших интересах. Если вы не поняли – только мы способны избавить вас от генерала Тимура. Нам наплевать на все, что вы сделали, эти преступления совершены не против нас, мы не собираемся разбираться в них и наказывать вас. Нам нужен генерал Абубакар Тимур, и мы готовы заполучить его любой ценой.

– Любой…

Банкир невесело улыбнулся.

– Любой… интересно, кто-либо задумывается над смыслом этих слов…


09 сентября 2002 года
Бывшая Персия
Северный Тегеран

Пулеметная очередь ударила по бронемашине «Тигр» совершенно неожиданно. Пулемет был установлен где-то сверху, на уровне пятого – седьмого этажей домов. Пулеметная очередь расцветила бронестекло белыми разводами, прошлась по крыше броневика – пули с визгом рикошетили от нее, изнутри это было как удары кувалдой. Водитель – опытный, много повидавший фельдфебель – резко вывернул руль, и машина, резко накренившись и ударом таранного бампера снеся брошенную, обгоревшую легковушку, вломилась в переулок. Следом за ним проскочил еще один бронеавтомобиль, уходя из-под прицельного огня. Ракетный снаряд, пущенный примерно оттуда же, откуда пулеметная очередь, разорвался впустую, превратив брошенную у обочины машину в пылающее месиво…

– Покинуть машины, занять круговую оборону! Сечь по крышам! – распорядился командир отдельной роты разведки сорок восьмого полка сто восьмой десантно-штурмовой дивизии капитан Погорелый.

Лязгнул засов, в переулок посыпались мужики в тяжелых бронежилетах, касках и с оружием. В основном казаки, оставшиеся на сверхсрочную, сам капитан Погорелый был из Кубанского казачьего войска. В десанте ему понравилось, после срочки он сдал экзамен на офицерский чин и подписал десятилетний контракт. По истечении контракта ему полагалась на выбор либо квартира за казенный счет, либо участок земли для хозяйства. Он еще не решил, что выберет, но после того бардака, что он увидел, заключать еще один контракт вовсе не собирался…

Русская армия взяла Персию с тяжелыми боями и потерями, втрое превысившими запланированные. В двух местах – на севере и в порту Бендер-Аббас – произошли ядерные взрывы, это привело к значительным потерям и осложнило ситуацию до предела. Из Мешхеда, Гургана – городов ближе всего ко второму эпицентру – люди бросились в Тегеран, эти города практически опустели, а вокруг Тегерана теперь полукольцом располагались лагеря беженцев, построенные из чего ни попадя, начиная от морских контейнеров и заканчивая картонными коробками. На юге ситуация была не лучше. Сам Тегеран был сильно разрушен на юге – там в кварталах бедноты были самые ожесточенные бои. В центре и на севере, в богатых кварталах, было немного получше. Системы жизнеобеспечения города были разрушены, не было ни света, ни воды, ни канализации – ничего. Казаки и армейские части пытались как-то организовать помощь – но ее пока катастрофически не хватало…

Бойцы разведроты без команд и приказов сноровисто выстроились у стены в цепь. Капитану подали зеркало – они отломали боковое зеркало от старой машины, у которых они были стальными и как бы на ножках, и приварили к длинной арматурине, получив инструмент для того, чтобы выглядывать из-за угла, перед тем как идти. Капитан выглянул – для того, чтобы увидеть горящую полицейскую машину и распластавшееся на дороге около распахнутой дверцы тело. Бронежилет бедолагу не спас…

Хреновые дела…

Когда они шли сюда, им сказали, что в дружественной стране произошел государственный переворот, глава государства и оба наследника убиты, в стране зверствует человеконенавистнический, поддерживаемый из-за рубежа не называемой державой режим. На занятиях им показали снимки со спутников, тайно снятое видео – расстрелы, груды трупов, горящие книги: библиотеки – харам, школы – харам[54]. Уже здесь им довелось пройти мимо Площади парадов, после того как ее зачистили отряды штурмовиков-саперов. То еще зрелище… изъеденные крысами горы костей. Но сейчас капитан начал очень во многом сомневаться…

Их ненавидели. Британцев тоже ненавидят в Индии, им на это в общем-то плевать – но русские так не могут. Они пришли сюда для того, чтобы помочь персидскому народу обрести спокойствие и мир, создать им государственность, навести порядок, покарать убийц. Но в первый же день их обстреляли из лагеря беженцев. А еще через два дня нашли двоих придурков, отправившихся в самоволку: каждому из них вспороли живот и набили его землей. Опытные казаки сказали, что так раньше было на всем Востоке: хочешь нашей земли – на, получи ее. Больше самоволок не было – но и веры не было. Казаки мрачно готовились к долгой, страшной, затяжной войне, к новому витку противостояния.

Полиции в городе почти не было, никаких местных сил самообороны тоже не было – местные силы самообороны назывались «джамаат» и воевали против них. Им пришлось учреждать власть, ставить военные комендатуры, организовывать безопасные зоны сначала для себя, хотя бы расчищать улицы, разминировать невзорвавшиеся боеприпасы, пытаться вести разведку, набирать людей в полицейские патрули и обучать их, чтобы они по крайней мере друг друга в бою не перестреляли. Они были одни против целого города – притихшего, тяжело раненного, но не смирившегося и не побежденного.

Черт, но ведь они и не собирались их побеждать! Они просто шли помочь!

Капитан достал мобильный телефон, набрал номер. Машинально взглянул на небо – отсюда острой иглой в небо вонзался штырь «телебашни Милад» и рядом с ним висела огромная колбаса дирижабля. К нему подвесили ретранслятор, чтобы обеспечить действующих в городе военных связью и разведданными.

– Дежурный, второй сектор… – раздался усталый голос.

– Пал Сергеич, вы? – узнал голос Погорелый.

– Кто это?

– Погорелый, разведрота сорок восьмого. По таблице Металл.

– Говори, что у тебя.

– Мы в районе здания банка «Мели», это севернее пятой дороги. Поступил сигнал от местных, движение и стрельба. Патруль не вышел на связь, нас послали как тревожную группу. Сигнал подтверждается, полицейский патруль уничтожен, мы сами обстреляны из пулемета. Высадились, потерь нет.

– Хорошо, записал. Приказываю зачистить район, ликвидировать бандгруппу. Помощь нужна?

– Если только резерв есть, чтобы перекрыть пятую. Они туда пойдут.

– Если будет кто-то в этом районе – направлю. Нет – справляйтесь сами, как понял?

– Понял, приступаю.

Капитан сплюнул на землю.

– Кто-нибудь знает, что в этом городе до войны было двадцать миллионов жителей, а?

Наверное, если бы помнили – бросили бы сюда намного большие силы. Они же тут – капля в огромном и враждебном море…

– Сверчок позицию занял, господин капитан.

Сверчок был их снайпером, он занимал позицию без команды и где считал нужным. Его винтовка калибра двенадцать и семь была козырем группы, с новыми патронами ею можно было остановить бронетранспортер.

Капитан еще раз посмотрел в зеркало.

– Так… на два часа есть укрытие. Нужно перебраться через улицу. Идем перебежками, прикрываемся дымом, ну и… Сверчок отработает. Свин – ты вторым.

– Есть, – ответил солдат, прижимающий к груди второй их козырь – мощнейший пулемет калибра 338. Его они получили совсем недавно, пулемет весил всего на четыре килограмма больше, чем знакомый «ПКМ», – но прошибал с близкого расстояния стену в три кирпича и автомобильный двигатель насквозь. В случае чего – Свин прикроет огнем маневр остальных, помогая и Сверчку.

– Дальше бросок к зданию, входим и зачищаем. Работаем тройками. Быстро и жестко, ясно?

– Так точно…

– Дым!

Плюхнулась на асфальт, зафыркала серым дымом дымовая шашка. Чуть дальше приземлилась еще одна, фиолетовая…

При смене позиции их обстреляли – но тут не сплоховал Свин. Бросился вперед, залег на полпути за расстрелянной полицейской машиной и огнем своего пулемета привел к молчанию две огневые точки противника. Видя такое дело, капитан приказал бежать всем вместе, чтобы быстрее сменить позицию и не подставлять Свина.

Хлестким щелчком ударила винтовка Сверчка, затем – еще раз и еще. Капитан заподозрил неладное.

– Сверч, что там?

– Движение! Мать вашу, грузовик! Бронированный грузовик!

Они продвинулись вперед – как раз для того, чтобы увидеть угловатый зад большого, трехосного банковского бронированного грузовика, исчезающего в проулке. Пули выбивали искры из его брони.

Через секунду они были вынуждены броситься в стороны, залечь кто где – за бетонными оградами газонов, за брошенными машинами, где придется. Из здания по ним открыли автоматный огонь.

– Сверч, где ты там, мать твою!? Металл всем позывным. Металл всем, кто меня слышит. Нахожусь во втором квадрате, под огнем. Часть бандгруппы пытается скрыться на сером броневике, марка неизвестна. Идут направлением к пятой дороге, к пятой дороге! Вооружены и опасны, оказали вооруженное сопротивление. Всем, кто меня слышит…


В банке поработали изрядно…

Банк «Мелли», крупнейший из персидских банков, имеющий отделения по всему Востоку и в России, специально под себя построил одиннадцатиэтажную башню, оборудовав ее по последнему слову техники. Первые два этажа были отданы под работу с клиентами, на остальных – больше тысячи людей управляли миллионными и миллиардными вложениями в самых разных уголках земли. Продавали нефть, покупали зерно, машины, играли на бирже, рисковали. Миллионы здесь делались из воздуха – оборачиваясь хорошими премиями, дорогими машинами, новыми домами. А потом – парни из Южного Тегерана, которые не знали ничего сложнее, чем «Аллах акбар», пришли сюда. Взяли и разнесли здесь все, разбили компьютеры и терминалы, разграбили дорогущую мебель, пулями, прикладами и ногами покрушили интерьер. Судя по пятнам крови, здесь они нашли и кого-то из тех, кто с этим банком связывал будущее – либо как клиент, либо как работник. Ни для тех, ни для других хорошим это не кончилось…

Капитан Погорелый машинально поднял перевернутый стул и поставил его нормально. Оглядел картину разрушений, посмотрел на Тегеран с выбитых окон восьмого этажа. Кто-то трудился, все это делал – а кто-то пришел и в грязь все втоптал.

Плохо все это…

В кармане зазвенел звонок…

– На связи…

– Металл? Что там у тебя, докладывай.

– Части банды удалось уйти, пятерых мы положили. Конкретно, есть двухсотые. Здание зачищено. Экипированы хорошо, гады. Я запрашивал перехват на пятом шоссе – банковский грузовик…

– Металл, сейчас в районе работает беспилотник. Твой грузовик на пятое шоссе не вышел, обнаружен в трехстах метрах от дороги. Двери настежь, духи разбежались.

– Б…!! – от души выругался Погорелый. Не такие уж они и дураки – либо пехом рванули, либо машины их дожидались.

– Не выражайся под запись. В здании есть что-то интересное?

– Никак нет, только пятеро жмуриков. Здесь как Мамай прошел, все под ноль разнесли. Жмурики богатые.

Это значило – с серьезной экипировкой и оружием. Ее практически не сдавали – отдавали стоящим рядом казакам. По старой традиции – трофеи есть трофеи. Ну и казаки чем могли, помогали. Например, их кормило войско – куда лучше, чем армейская кормежка, продукты со станиц присылали, свежие. А не свинина двухлетней давности со складов Резерва. И горилкой у них можно было разжиться…

– Добро. Сейчас подойдут казаки, сдадите все им. И выдвигайтесь в направлении пятого, там будет для вас работа. Сориентирую по дороге.

– Есть…

Лифт не работал. Капитан в последний раз оглядел картину дичайшего разгрома и пошел по лестнице вниз. На лестнице кто-то устроил туалет, тесная клетушка буквально гудела мухами – но другого пути не было. Интересно, вот они-то сами понимают свою убогость – мимо туалета гадить? Или им плевать?

Свиньи и есть свиньи…

Внизу – по озабоченным мордам своих – капитан понял, что что-то произошло. Морды еще и белые как мел.

– Что?

– Господин капитан, на минус первом – гляньте…


Луч света мазнул по хромированным решеткам, отделяющим коридор от ячеек депозитария – ячеек, где можно арендовать место для хранения небольших по размеру и очень ценных вещей. Фонаря явно недоставало, здесь царил мрак, электричества совсем не было. Капитан не видел, что впереди – но от того, что почувствовал, у него волосы на всем теле дыбом поднялись. Кровь. Знакомый металлический запах крови и едва уловимый привкус порохового дыма. Стреляли. Причем стреляли совсем недавно…

Капитан толкнул приоткрытую дверь депозитария автоматным стволом, повел фонарем – и его чуть не вывернуло наизнанку. В углу депозитарного зала навалом лежали тела, буквально одно на другом. Тел было много…

А на мраморе пола – расплывающаяся кровавая лужа успешно поглощала, вбирала в себя кроваво-грязные, рубчатые следы сапог.

Через час около здания банка «Мелли» собрались чины из военной администрации, бригада русских полицейских чиновников и специальная группа, в задачу которой входило документирование обнаруженных зверств исламистов с тем, чтобы предъявить это международному сообществу как доказательство необходимости силового решения.

Носилки по узкой лестнице не проходили. На брезенте из депозитария подняли пятьдесят семь тел. Их разложили перед банком для съемки, в то время как казаки сдерживали собравшуюся у банка толпу.

Результаты первичной криминалистической экспертизы показали, что этих людей – все мужчины, самого разного возраста – расстреляли, причем расстреляли не больше трех часов назад, кровь даже не успела свернуться. Всех исполнили выстрелом в затылок. И бросили в банке. Это была та группа, которой удалось скрыться.

Вскрыв депозитарные ячейки, во многих из них нашли ценности. Это заставило предположить, что исламисты просто не добрались до минус первого уровня. Вера в Аллаха вовсе не препятствовала грабить, оправдывали это всегда тем, что грабили неверных.

Первичный осмотр камер показал, что расстрелянные люди пробыли здесь как минимум несколько дней – было обнаружено, что их кто-то кормил, выводил в туалет, охранял. Это заставляло предположить, что сюда в самый последний момент перевели часть узников из личной тюрьмы Шахиншаха «Эвин» в центре Тегерана, так называемой «Старой тюрьмы». И получается – здесь они были все время, пока шла вакханалия… может быть, их перевозили с места на место, но несколько дней они точно были здесь.

Нашли еще кое-что. Записку, исполненную кривыми, очень корявыми буквами на небольшом обрывке бумаги. Там были буквы Uomo D… и все. Уомо – по-итальянски означало «человек», но ничего больше из этой записки понять не удалось…


05 июля 2014 года
Швейцарские Альпы
Кантон Вале, южнее деревни Церматт
Владения барона Карло Полетти

– Любой ценой – значит, любой, которую мы можем заплатить.

– Например, жизнью? – поинтересовался барон. – А как насчет жизни твоего ребенка? Жизни многих детей.

– Не время играть в психологические игры, сударь. Не нужно.

– Да я и не пытаюсь, – невесело заключил барон, – вы так, видимо, и не поняли ничего. То, что вы продолжаете считать игрой, для меня было жизнью. Жизнью на протяжении двадцати с лишним лет…


Зима 2003 года
Швейцарские Альпы
Кантон Вале, южнее деревни Церматт
Владения барона Карло Полетти

Прошло Рождество. Отгремели салюты, отгорели шутихи, потянулась нескончаемо череда серых и унылых дней. Дней, состоящих из неких обязательных действий, которых от него все ждали и которые он должен был совершать, чтобы удовлетворить интересы других. Этого было достаточно. О его интересах никто и никогда не задумывался.

В последнее время барон все чаще задумывался о самоубийстве. Эта мысль была не истеричной – так дама, брошенная любовником, хватает пузырек со снотворным, и… Не яростно-жестокой – так окруженный со всех сторон отрядом коммандос, последний оставшийся в живых боец разведгруппы, рвет чеку гранаты. Нет, эта мысль была буднично-страшной, взвешенной и обдуманной. Взять пистолет, приставить его к голове и нажать на спуск. Барон Карло Полетти, гениальный финансист, взвешивал эту мысль, как взвешивают рискованную биржевую сделку. Что будет со всеми теми, кто от него зависит? Что будет с теми финансовыми потоками, с направлением движения денег, о которых знал только он. Гениальный финансист, он стоял в центре спрута, созданного двадцатью годами усилий людей, чьи грехи не поддавались описанию. Возможно, кто-то думал, что он – не более чем передаточное звено, наемный работник. Что ж, они ошибались, и сильно. Вот только показать им это можно было только своей смертью…

В этот день, субботний день, ничем не отличающийся от остальных, – барон прилетел в свое швейцарское владение на вертолете из Милана – обычный субботний рейс. Погода была прескверной, сильный, порывистый ветер и снежные заряды в горах, один раз они чуть не разбились – но все же остались живы. И сейчас, стоя на стеклянной веранде над обрывом, с бокалом скотча, шотландского виски в руках, барон принял решение, и это решение было полностью противоположным тому, что он принял в пятницу. Он ехал сюда, чтобы покончить с собой – прервать эту страшно затянувшуюся эпопею. Но сейчас он вдруг увидел волю Божию, увидел ее так ясно, как будто бы сам Господь сказал ему ее. Если бы он сегодня разбился на вертолете – а к тому были все возможности – это была бы воля Божия. Но если он жив – значит, Господь оставил его в живых. Оставил для того, чтобы он сражался. Чтоб наказал всех, кто отравляет жизнь злом. Пусть Джузеппе больше нет в живых – но он-то жив. И пока еще способен сражаться…

Да, надо сражаться.

– Экселленц?

Барон повернулся, больше с недоумением, чем с гневом. Он приказывал никогда не беспокоить его, когда он стоит на этой веранде, здесь, над обрывом, ему лучше думалось. Швейцарцы не итальянцы, они выполняют приказы безоговорочно.

– Что произошло? Пожар?

– Никак нет, экселленц. Человек.

– Человек?!

– У поста на въезде. Просит пустить.

– Просит пустить? – с иронией спросил барон. – Он, вероятно, замерз?

– Никак нет, экселленц, – у швейцарцев было плохо с юмором, – он говорит, что он прибыл с Востока. Издалека…

Вот как…

Барон кивнул.

– Пустите его. И не сводите с него глаз.

– Слушаюсь, экселленц.


Гостем оказался средних лет человек, чисто выбритый и одетый легче, чем следовало одеваться в Швейцарии зимой. Вещи подобраны неумело и наскоро – длинное пальто, тяжелые ботинки, шляпа…

Барон узнал его – хотя прошло много лет. Девяносто первый год, холмы в окрестностях Рима. Это он целился в него из автомата, хотя с тех пор он постарел и приобрел ту неуловимую властность, какая отличает долго служивших офицеров и владельцев фирм. Осколок потерпевшего крушение корабля, несомый бурными водами…

– Чем обязан? – с иронией в голосе осведомился барон.

Человек без спроса присел на диван.

– У нас есть общие интересы, барон… – заявил он, – если мы правильно разыграем наши карты, то и вы, и я – мы оба останемся в живых. И даже – сможем переиграть этих скотов. Я вам нужен, барон…

– Позвольте в этом усомниться. Теперь – вы мне не нужны.

– Нужен… Просто вы не знаете об этом. Я – оттуда.

– Это я уже понял? Что нового в Тегеране?

– Все плохо. Город под русскими.

Барон покачал головой:

– Когда ваше государство рухнуло, русских не было и близко.

– Это… проклятые русские, они вели свою игру. Но это не важно. Синьора Луна мертва.

Барон не знал этого. Но предполагал.

– Я мог бы сказать, что я сочувствую. Но это было бы ложью. Что с моим сыном?

– Его… забрали.

– Забрали? – повысил голос барон. – То есть как забрали?!

– Так… Он содержался в тюрьме «Эвин»… там был специальный блок. Жизнь не хуже, чем во дворце, только выйти нельзя. Когда все началось… мне удалось прорваться к тюрьме с группой верных людей. Мы вывезли его… и еще кое-кого, кто нам был нужен. Поместили в подвал банка «Мелли», мы хотели перевезти их потом за границу. Но мы опоздали…

– Опоздали?

– Да. Опоздали. Кто-то успел первым… я даже знаю, кто именно. Русские едва не опередили их. Им нужен был ваш сын, остальных они просто расстреляли. Понимаете? Они всех расстреляли!

Барон достал пистолет – он носил его для себя – и прицелился гостю в голову.

– Теперь назовите мне причину, почему я не должен вас убивать. Советую хорошо подумать – но и тянуть тоже не советую.

– Все просто. Все просто. До сих пор вы, барон, были фигурой в игре – но не игроком. Вас просто переставляли с места на место. Я помогу вам стать игроком.

– Что за бред…

– Это не бред! У вас много денег, но у вас нет силы! Нет людей, которые готовы умереть за вас! У вас много денег – а у меня есть люди! Я сумел спасти картотеку. Списки агентов…

– И зачем мне агенты в Персии?

– Не торопитесь, барон. С вашими деньгами я смогу создать организацию, которой устрашится любой из ваших врагов. У меня есть подготовленные люди… часть из тех, кого готовил Шахиншах, жива, сейчас это воины без государства, без родины. Я могу их собрать. Если же вам это не нужно…

У вас есть деньги, но нет силы…

Барон опустил пистолет.

– Почему же… Нужно.


05 июля 2014 года
Швейцарские Альпы
Кантон Вале, южнее деревни Церматт
Владения барона Карло Полетти

– И вы создали эту организацию. Так?

Барон согласно кивнул:

– Да.

– Вы понимали, что становитесь спонсором и соучастником терроризма?

– Да.

Я… не мог задать следующий вопрос. Потому что не понимал, что делать с этим человеком. Да, он спасал своего сына, делал это на протяжении двадцати с лишним лет. Его сын сейчас в наших руках, и получается, что барон – тоже в наших руках. Но я отчетливо понимал, что его готовность выполнять наши приказы – фикция, он предаст нас при первой же возможности, и сделает это ради сына. Длительное время его использовать нельзя.

Получить деньги. Заманить в ловушку генерала Абубакара Тимура… если он не знает, что мы взяли Джузеппе Полетти. Если знает – то все бесполезно, остаются только деньги.

– Я тоже кое-что скажу вам… – вдруг сказал барон.

– Что именно?

– О том, что вам следует позаботиться о своей семье, герр Воронцов, – сказал барон, – как я в свое время не позаботился о своей. У вас есть семья?

– Возможно.

– В таком случае, вам следует предпринять кое-какие меры безопасности. Послушайте совета знающего человека. Если вы думаете, что они не знают, – ошибаетесь, они знают. Если вы думаете, что не смогут, – ошибаетесь, они смогут. Если вы думаете, что не посмеют, – ошибаетесь, еще как посмеют! Они уже поняли, в чем дело, и наверняка знают про вас. Если у них нет больше средства давления непосредственно на меня – они попытаются давить на меня через вас. Насколько это осуществимо – думайте сами.

Я вдруг понял, что дела мои – совсем хреновые. Что я ринулся вперед, не обеспечив тылы.

– Прошу прощения, здесь работает сотовый?

Барон сделал знак рукой, который у французских дворян обозначал «voila».

Я достал сотовый, подключил его. Отошел в сторону, к самому окну, откуда открывается великолепный вид на долину. Если тебе принадлежит вышка сотовой связи – значит, у тебя есть большие возможности прослушивать, но мне сейчас было все равно. Мне надо было удостовериться, что все нормально – и плевать, кто это услышит.

Санкт-Петербург… возьми же трубку.

– Алло, – голос хриплый, чуть настороженный. Когда-то за право слышать этот голос я готов был убить. Сейчас… наверное, тоже.

– Это я. Не называй имен.

– Хорошо.

– Он по-прежнему в госпитале, в том самом?

Ну же…

– Да…

Умница…

– Бери его, поезжай в Кронштадт. Там тоже есть военно-морской госпиталь – и сидите там. С острова ни ногой.

Юлия помолчала.

– С тобой все в порядке?

– Да. Если вы сделаете, как я сказал, – будет в порядке и дальше.

– Но у меня… работа, я не могу.

– Пусть тогда тебя сопровождают морские пехотинцы. Ты сможешь это организовать. Амфибийными силами на Балтике командует Близнов, можешь сослаться на меня. Это очень серьезно…

– Хорошо, я поняла. Не делай глупостей, хорошо?

– Уже сделал. Двадцать с лишним лет назад, когда отпустил тебя…

Не давая ей ответить, я набрал новый номер. Едва слышный щелчок… роуминг.

Какой-то шум в трубке.

– Это я, – сказал я, – ты в Европе? Где ты?

– Господи… что за вопросы. Я вообще-то занята, можешь перезвонить?

– Нет, не могу, – резко сказал я. – Где Ник?

– В школе…

– В школе? Что он делает в школе, черт побери, летом? – разозлился я.

– Не кричи на меня! Там международный кампус, дети со всего мира! Он должен общаться с детьми своего возраста!

– Когда ты с ним последний раз разговаривала?

– Вчера. А ты?

Ядом, сочащимся из трубки, можно было захлебнуться. Почему она считает, что я во всем виноват?

– Так. Ксения, прошу тебя, послушай внимательно. У меня серьезные проблемы. Где ты сейчас?

– В Женеве. Что произошло?

– Пока ничего. Но может произойти нечто очень плохое, прямо сейчас. Прямо сейчас бери машину, поезжай, забери Ника. Садись в самолет, лети в Россию, там сидите во дворце тихо-тихо, пока я не появлюсь. Живым или мертвым, неважно. Это очень важно, послушай меня…

– Уже послушала, – отрезала Ксения, – у тебя в очередной раз приступ собственника. Я не позволю тебе испоганить жизнь ни мне, ни Нику, никто из нас не будет сидеть во дворце взаперти, в то время как ты шляешься где попало. Ты давно потерял право решать и за меня, и за Ника тоже. Все, basta.

– Ксения!

Гудки отбоя. Я набрал номер снова – сброс. Еще раз – сброс. Третий раз… простите, телефон абонента выключен или вне зоны досягаемости.

Господи…

Хотелось выть. От того, как я распорядился своей жизнью двадцать два года назад, от осознания того, к чему я пришел, к чему все это пришло и к чему еще может прийти. От того, что пришла пора жертвовать и, возможно, – пришла пора жертвовать мне.

– Прошу прощения, – обратился я к барону, – я вынужден раскланяться. Но мы обязательно продолжим после того, как я решу некие вопросы.

– Двери этого дома открыты для вас, сударь…

Я набрал еще один номер.

– Добрый день, «Невель Секьюрити»…

– Оберста Зиммера, пожалуйста.

– Простите, как вас представить?

– Князь Воронцов…

Если Зиммера не будет в Швейцарии – я точно рехнусь.

– Соединяю, сударь…

– Ганс…

– Ха, дружище… – оберст Ганс Зиммер держал образ пьяницы, бабника, авантюриста, своего парня, хотя не являлся ни тем, ни другим, ни третьим – ты позвонил как раз вовремя. Я собираюсь в поместье. Если хочешь – можешь получить полное сафари за полцены. Только решай быстрее, вечером…

– Ганс, мне нужна помощь, – перебил я, – в Женеве. Сейчас. Любая цена.

– Что-то мне это перестает нравиться…

Перед моей машиной открыли ворота, и я рванул по дороге, по частной дороге барона Карло Полетти, ничего не замечая вокруг себя.

– Мне это самому не нравится. В Женеве проходит какое-то событие для аристократов? Прямо сейчас.

– Спрашиваешь. Бал Женевского Красного Креста. Собственно, от него я и сматываюсь. Меня на него приглашают и воротят от меня нос – но хотят моих денег.

Так и есть…

– Сколько там будет людей? Где это будет происходить?

– На берегу Женевского озера. «Арена дю Женев», подходящее место для такого рода делишек. Если хочешь – уступлю свое приглашение.

– Там будет беда, Ганс. Надо ее остановить. Можно будет всерьез поохотиться – но сафари будет европейским.

– Намек понял… – со вздохом сказал Ганс.

– Ты поможешь мне?

– Конечно помогу, русский. Как ты когда-то помог мне.

– Сможешь арендовать вертолет?

– Думаю, проблем не будет.

– Тогда вертолет. Самый лучший, какой есть. И пара человек. Тоже самых лучших.

– Все?

– И оружие. Для меня…


10 июля 2014 года
Ватикан
Апостольский дворец, зал аудиенций

С утра были отменены все мероприятия на весь день. Официально объявили, что Папа нездоров. Многие кардиналы разошлись по домам, кроме тех, которые нужны были в предстоящем мероприятии.

Этим же утром командиры частей Швейцарской гвардии получили неожиданный приказ вскрыть оружейные комнаты. Обычно вооружение швейцарского гвардейца состоит из великолепной старинной алебарды, которую он носит открыто, и пистолета «SIG P226», который он носит под роскошным средневековым камзолом. Только в одной из неприметных комнат в Апостольском соборе постоянно дежурят несколько вооруженных современным оружием гвардейцев на случай нападения на Папу или теракта на площади Святого Петра. Но сейчас гвардейцев ждали автоматы «SIG» и снайперские винтовки модели «3000» и «551». Все они умели отлично пользоваться своим оружием, проходя тренировки на стрельбище карабинеров или выезжая в горы, чтобы присоединиться к альпийским стрелкам. Все они проходили службу в составе специальных подразделений швейцарской армии и прошли жесточайший отбор, чтобы войти в число тех семисот счастливчиков, которые входили в Швейцарскую гвардию Ватикана, напоминая, прежде всего жителям Швейцарии, о героическом и славном прошлом этой страны…

В девять часов со стороны улицы Григория Двенадцатого появились несколько неприметных машин. Их пустили внутрь Ватикана через железнодорожные ворота, которые обычно бывают закрыты…

Машины прокатились по тихим, зеленым ватиканским улицам и остановились с тыльной части Апостольского собора у двора Святого Дамаза. В машинах были до зубов вооруженные люди, и все это напоминало встречу двух главарей мексиканской наркомафии где-нибудь в штате Чьяпас. Но все это происходило в Ватикане, средоточии благости и центре христианского мира.

Пожилой, много видевший человек в отличном костюме прошел через двор, неторопливо поднялся по лестницам, ведущим в ложи. Его сопровождал средних лет человек со взглядом убийцы, он держался всего на шаг позади него. Остальные отстали сильнее…

Пройдя ложами, человек оказался в царской зале, а оттуда – в Паулинской капелле, знаменитой тем, что в ней находились две фрески работы Микеланджело. Сейчас зала была пуста, и в ней находился только человек в пурпурном кардинальском одеянии и с властным взглядом истинного правителя…

Пожилой, по виду едва ли не в два раза старше того, кто был в кардинальском пурпуре, человек сделал несколько шагов вперед, склонился к протянутой ему руке, запечатлел поцелуй. Это был поцелуй вассала…

– Я рад, что вы прибыли столь рано, синьор Мануэль… – сказал Пьетро Антонио Салези ди Марентини, барон Салези, граф ди Марентини.

– Для меня милость находиться в одном помещении со Святым Отцом, – сказал Мануэль Альварадо.

– Вы знаете, кто будет представлять другую сторону встречи? – осведомился Папа.

– Полагаю, что сам…

– Да. И мне хотелось бы, чтобы вас не сводило с истинного пути то, что у этого человека есть государство, а у вас его нет. Вера – вот тот цемент, что скрепляет людскую пыль в народы. Вера – вот тот фундамент, на котором зиждется здание непобедимой Империи. Вера – вот та клятва, которую должен принести в душе каждый солдат, чтобы стать непобедимым.

– Истинно так.

Папа поднял палец, говоря, что еще не закончил.

– Целые народы погрязли в грехе, разврате, бесплодном преклонении золотому тельцу. Европа погибла, Россия в будущем разделит ее участь. В ваших же руках – целый континент. Мы не должны нести веру тем, кто отринул Бога в душе, мы должны нести ее как огонь тем, кто выходит из тьмы неверия. Ваш континент заключает в себе будущее мира.

– Осмелюсь спросить, Святой Отец, а как же…

Папа искривил в улыбке тонкие губы.

– Господь услышал наши молитвы. Тот, кто препятствовал нам, препятствовал естественному ходу истории и возвышению имени Его – покинул сию юдоль скорби. И с его кончиной вопрос возврата денег, которые он украл у нас всех, становится вполне решаемым…

– Слава Богу… – с чувством произнес наркомафиози. Его можно было понять – из-за действий барона Полетти и его людей в Риме и Ватикане счет Альварадо в банке Ватикана на двадцать миллиардов долларов оказался обесцененным. Теперь появилась возможность реально получить эти деньги…


– …Сила церкви – в ее единстве…

Кардинал Алессандро Антонио да Скалья, тайный магистр ордена Тамплиеров, давний германский агент смотрел на Папу с любовью и почитанием во взгляде – хотя в сердце его бушевала ненависть. Только что… сладостными словами ему был предъявлен настоящий ультиматум. Либо он принимает его – либо не принимает. Мануэль Альварадо сидит рядом на тот самый случай, а за ним – все силы Ада, начиная со служителей культа Санта-Муэрте.

Он проиграл. У него больше нет козырей, его единственный козырь отобрали русские в том вертолетном налете. У него больше нет сына Полетти, монастырь разгромлен и преданнейшие из преданных – теперь у Христа. И контакт с немцами тоже потерян – Коперник предал его. Орден Тамплиеров получил такой удар, какой он не получал со времен Французской революции, когда уничтожено было много тайных членов Братии.

И он сам никогда не станет Папой. Потому что он много старше теперешнего Папы, и он просто не доживет до того момента, как тот умрет и появится возможность претендовать на папский престол. А сделать то же самое, что с Иоанном Павлом I, что с Бенедиктом XVI, – уже не получится…

Если тебя заставили поклониться – поклонись очень и очень низко. И помни об этом до того самого дня, пока не представится возможность отомстить…

Сто сорок второй магистр ордена Тамплиеров, Государственный секретарь Ватикана, агент британской разведки, кардинал Алессандро Антонио да Скалья привстал, чтобы поцеловать протянутую руку Папы. Фронда в Ватикане была подавлена. Непокорные приведены к повиновению без единой капли крови, пролитой внутри церкви.

Теперь предстояло пожать плоды.

Альварадо озабоченно посмотрел на часы.

– Он опаздывает.

Папа улыбнулся.

– Он придет…


– …Вера – вот тот цемент, что скрепляет людскую пыль в народы. Вера – вот тот фундамент, на котором зиждется здание непобедимой Империи…

Диктатор, пошевелился в кресле. Только бы не спугнуть… только бы не показать, насколько ему интересно все это. Иначе эта старая крыса поймет, что можно давить, и мгновенно воспользуется ситуацией…

– …Вера – вот та клятва, которую должен принести в душе каждый солдат, чтобы стать непобедимым…

Диктатор сонными, полуприкрытыми глазами смотрел на сидящего напротив за небольшим столиком работы Челлини человеком. Они вообще были в чем-то похожи. Оба – грузные, солидные, несущие на своих плечах тяжкий груз прожитых лет. Один родился в семье известного прокурора, другой – в семье известного на всю Мексику предпринимателя. Оба считали возможным решать судьбы народов и государств и делали это. Прямо сейчас…

– Осмелюсь напомнить вам… дражайший синьор Альварадо, что в вашей стране уже более тридцати лет не прекращается война. Североамериканцы потеряли в вашей стране более двадцати тысяч солдат только убитыми, потери международного континента приближаются к трем тысячам. По сути, вы предлагаете мне сделать ставку, поставить на кон собственную страну. И ради чего? Ради территории, где закона не существует. Вы понимаете, что Италия в случае подписания предлагаемого вами соглашения принимает на себя ответственность за происходящее в Мексике перед концертом Великих Держав, в том числе перед САСШ и Священной Римской империей? Какие гарантии вы нам можете дать?

Альварадо поднял глаза к небу.

– Волю Господа…

Кантарелла только зло усмехнулся.

– Синьор, мы находимся там, где это не пустые слова…

– Хорошо… Давайте еще раз.

– Охотно. Глава Мексиканского переходного правительства обращается к вам, синьор, с просьбой о вассалитете. Есть какие-либо юридические препятствия к этому?

– Теперь нет.

Теперь усмехнулся Альварадо.

– Да, у вас же нет больше депутатов… Далее – Италия оговаривает разделение юрисдикции… все это техническая сторона дела, синьор.

– Как насчет военной?

– Проблем не будет.

– Вот как?

– Я контролирую ситуацию, синьор.

– Ой ли… Я сильно сомневаюсь, что ситуацию в вашей стране вообще способен кто-либо контролировать.

– В крайнем случае, нам понадобится помощь. Один или два авианосца, десантные корабли. У вас же четыре авианосца…

– И ни один из них не стоит без дела.

Мануэль Альварадо нехорошо прищурился.

– Дела? Какого дела, друг мой? Вы заперли сами себя в этой грязной луже, которую кто-то в шутку зовет «наше море». С тем же успехом вы можете сказать – наша лужа, потому что ничего хорошего в ней нет. Посмотрите! Оглянитесь по сторонам! Оба океана перед вами! Флот, который теперь больше британского! Армия, готовая сражаться и умирать, – дайте ей только веру!

Альварадо помолчал.

– У нас есть притча. О лягушке, которая прыгнула в колодец и не может выбраться. Для нее небо теперь – этот колодец…

Сенатор Кантарелла покачал головой.

– Не пойдет.

– Почему?

– Два нерешенных вопроса. Первый – кто прогарантирует мне, что все это не закончится точно так же, как с Североамериканскими соединенными штатами?

– Я, – ответил Альварадо, – вы должны понимать, почему присутствие североамериканских войск вызывает такую ярость. Североамериканцы слишком сильны…

Старый наркобарон ядовито улыбнулся.

– Были сильны. И у них была идея. Мессианская идея, которую они готовы были проводить в жизнь пулями. Идея о демократии. Матерь божья, какая демократия? Нужна ли она отцу, который продает свою дочь в бордель, чтобы поднять остальных? Нужна ли она матери, которая рассчитывает, сколько из ее детей доживут до совершеннолетия? Да, им в первую очередь нужна демократия. Североамериканцы мне напоминают человека, который надел тяжелые ботинки – и удивляется, а почему жуки и червяки ненавидят его. Ведь он сам их не ненавидит, он просто идет, топая ногами, верно ведь? Вы слабы – и в вашей слабости есть сила. Мы будем с вами наравне.

Наркобарон поднял палец.

– А перспективы открываются грандиозные. Что мы сможем сделать, пока Англия не построит новый авианосный флот – а ей на это потребуется десять лет как минимум? Подчиним себе Южную Америку? Наведем порядок в Бразилии? Организуем Центральноамериканские соединенные штаты? Югоамериканские соединенные штаты? Боливарианскую конфедерацию? Или вспомним про то, что еще сто пятьдесят лет назад то, что САСШ считает своей южной провинцией, принадлежало совсем другому народу, а?

Кантарелла с усилием кивнул.

– Допустим. Но как быть с Берлинским мирным договором? Ведь Берлин будет категорически против…

– Да, про Берлин…

Произнесший это замечание Папа взял со стола старинный, начищенный, блестящий колокольчик для вызова слуг. Звякнул несколько раз.

– Что это значит?

– Сейчас увидите, сударь…

Было тихо. Очень тихо. Потом они услышали шаги…

– Кто это? – нервно спросил Кантарелла. – Мы не договаривались о присутствии…

– Сейчас… сейчас…

Раздвинув руками филигранные створки дверей, в залу вошел еще один человек. Высокий, плотный, в светло-сером костюме, пошитом в лучшем берлинском ателье…

– Доброго дня… – сказал Альварадо по-немецки, – вот наш дорогой друг полагает, что Берлин будет категорически против нашего маленького… гм… предприятия. А как вы считаете, герр генерал…

– Я полагаю, что Берлин будет очень даже не против… – сказал генерал-майор сил полиции, полицай-президент Берлина и личный советник Кайзера, доктор Александр Марвиц…


Папа собственноручно разливал в бокалы дорогое вино из ватиканской пинотеки[55], считающейся одной из лучших в мире.

– Предлагаю тост, дети мои… – сказал он, – за то, чтобы свет Царствия Божьего озарил все уголки нашей Земли. За то, чтобы не осталось ни единого на ней уголка, где бы не трепетали, слыша имя Божие…

Бокалы столкнулись над столом, где на расходной карте мира штрихами была отмечена создаваемая невидимая Католическая империя. И неважно, что политические границы пока разделяют народы, ведь пока народы верят в единого лишь Христа – они едины.

В проеме двери появился по-простому одетый монах, один из личных конфидентов Папы.

– Прошу прощения, друзья мои…

Папа поднялся и вышел из комнаты, где трое новообретших друг друга друзей смаковали папское вино.

– Что произошло? – негромко спросил Папа.

– Брат Солицио погиб в Болонье, и все люди, которых он взял с собой, – тоже. Дом сгорел.

– Что немец? Он уцелел?

– Пока неизвестно. Если и уцелел – то не показывает вида.

Если бы Папа не был провозвестником блага на земле – то непременно бы выругался. Но он должен был помнить, кто он есть.

– Господь поможет нам.

– И это не все. Несколько дней назад сгорел римский дом Полетти.

– Это я знаю.

– Да, Святой Отец, но вы не знаете главного. Синьора Полетти опознана как погибшая. Она пролежала в римском морге, неопознанная, до сего дня.

А вот это был удар. Сокрушительный – почти. Для Папы не было сокрушительных ударов, ударов, способных сбить его с ног. Иначе он не стал бы Папой, не возвысился бы над клубком ядовитых змей.

– Она все еще там?

Служка понимающе улыбнулся.

– На служении по отпеванию неопознанных погибших – наш верный человек, он позвонил мне. Я осмелился приказать забрать тело, не спрашиваясь вас. Немного денег – и она так и будет похоронена как погибшая. И служитель морга сказал, что молодой человек, сильно похожий на адмирала Кантареллу, приходил в морг и видел ее.

Папа машинально скосил взгляд в сторону – там, за портьерой сидел дед Микеллы – Мануэль Альварадо. Он уже потерял своего законного сына и незаконную дочь. Трудно даже представить, что будет, если ему сейчас сообщить, что он лишился и внучки.

– Ты правильно поступил. Пусть твой человек устроит так, чтобы она еще какое-то время пролежала там как неопознанная.

– Это несложно устроить.

Служка поцеловал руку Папы и исчез. А он подумал, что сильно не завидует тому, на кого он укажет как на виновника смерти баронессы Микеллы Полетти. Очень не завидует.

И это – само по себе большой козырь в игре…

Осенив себя крестным знамением – в помощь Господа – Папа вернулся в кабинет с озабоченным лицом.

– Что-то произошло? – Альварадо, как человек находящийся в бегах много лет, первым почуял опасность.

– Увы, друзья мои, пути Господни неисповедимы, равно как и козни дьявола, никогда не знаешь, что от него ждать. Только что римская полиция объявила вас в розыск, синьор Мануэль.

Все, словно сговорившись, посмотрели на диктатора. Понятно, о чем подумав – кто достоверно знал о его прибытии в Рим и кто может отдавать приказы полиции.

– Этого не может быть, – ответил Кантарелла, – я сейчас позвоню и все выясню…

Марвиц предостерегающе поднял руку. Он был достаточно опытным сотрудником спецслужб, чтобы не понимать, что происходит.

– Не следует этого делать. Сейчас это не более чем не подтвержденное сообщение. Если вы, синьор Джузеппе, позвоните и надавите, чтобы розыск отменили, – завтра здесь будет не протолкнуться от агентов спецслужб. Русских… наших… каких угодно. Все сразу поймут, что значит ваше вмешательство.

– Он прав… – сказал Мануэль Альварадо.

Папа развел руками.

– В таком случае, мне ничего не остается, кроме как пригласить вас, синьор Мануэль, воспользоваться моим гостеприимством. Это суверенное государство, здесь вас никто не тронет, никто не имеет права даже войти на его территорию без разрешения. А такое разрешение могу дать только я.

Альварадо обвел подозрительным взглядом собравшихся.

– Я соглашусь остаться при одном только условии. Если и все остальные останутся здесь вместе со мной. Иначе… если произойдет что-то нехорошее… мне ничего не останется, кроме как подумать на отсутствующих…

– Но это… невозможно! – возмущенно сказал Джузеппе Кантарелла. – Я не могу сидеть здесь взаперти семь дней! Во имя Господа, я глава государства и не могу просто так пропасть!

Папа кивнул.

– В таком случае, нам ничего не остается, кроме как заявить о наших планах во время завтрашней мессы. После этого никто нас не остановит…


Утро 12 июля 2014 года
Римская республика, Рим

Рим, как таковой – состоит не только из исторического центра, куда даже после прихода к власти крайне правых стремятся попасть туристы со всего света. Рим – это обычный город, правда, очень старый, где живут самые обычные люди: служащие многочисленных учреждений республики и муниципальных, пресловутые мусорщики[56], водители и прочий рабочий люд. Они просто живут, утром едут на работу, вечером с работы, заходят к пекарю и мяснику – потому что в этой благословенной стране почти нет привычных глазу цивилизованного человека супермаркетов. То, что для туристов большой аттракцион под названием «город с историей в пять тысяч лет», для них просто жизнь.

Утро еще не вступило в свои права здесь, на Санта-Базилио, северо-восточном муниципальном округе Рима. Это место было типичным спальным районом Рима, оно интенсивно застраивалось в тридцатые-сороковые на деньги мафии. Как строит мафия, выходцы с Сицилии, – ежу понятно. Сицилийцы были немного не такими, как все итальянцы… скорее они были «концентрированными» итальянцами с примесью других, арабских и африканских культур. Общественное в жизни сицилийца значило очень многое: даже когда земли было достаточно, сицилийцы все равно строились очень тесно, их дома буквально наползали друг на друга. Стоит ли удивляться, что сицилийцы настроили в Риме настоящие муравейники, в узких, почти средневековых улочках которых тьма держалась еще по часу, а то и больше после восхода солнца. Это было не потому, что сицилийцы распиливали выделенный на строительство бюджет – хотя и это было, грех отрицать. Просто сицилийцы не ведали никакой другой жизни, кроме этой. Жизни рука об руку, глаза в глаза.

Если вы окажетесь на Виа Мондольфо, одной из улиц квартала Санта-Базилио, которая в полном праве может называться гордым именем «улица», и пойдете от нее на восток – возможно, вы окажетесь как раз в том самом проулке, о котором пойдет речь. Там их много – восемь, так что шансы оказаться в правильном – один к восьми. Все они одинаковы – узкие, темные, замусоренные, потому что уборщики часто не могут проехать по этим проулкам на своих маленьких юрких машинках: достаточно одному несознательному заехать в проулок на своей машине, и voila. Стены этих пещер составляют дома, построенные как раз в те времена. Сейчас это – не более чем доходные дома, сдаваемые на срок от одного месяца.

В одной из квартир на последнем этаже – съемных, конечно, – ее жилец проснулся, когда еще не рассвело. Привычно бесшумно, ставя ногу с пятки на носок, прошел в ванную, крутанул холодный кран. Встал под душ, наслаждаясь десятками бичей, стегающих его тело. После Африки он находил истинное удовольствие в том, чтобы постоять под холодной водой.

Горячая вода здесь была – от газового котла. Но он его никогда не включал – не считал нужным.

Претерпев ставшую привычной для него пытку, человек выключил душ и наскоро вытерся полотенцем. Прошел в закуток, который по какой-то злой насмешке прозвали кухней[57]. Принялся готовить себе завтрак.

Его обед был скромным и непритязательным: он ел на завтрак всегда одно и то же и никогда не пытался разнообразить свое меню. Яичница в четыре яйца, без молока, ветчины, круто посоленная. Немного хлеба. То, что осталось от вчерашнего ужина, – обычно это кусок остывшей пиццы. Немного молока.

Все это он приготовил себе и тут же, на кухне, съел в полном молчании и сосредоточенности. Ничто не нарушало тишину – как и все профессионалы, этот человек не купил себе ни радио, ни телевизора: посторонние звуки могли заглушить тяжелые или, наоборот, осторожные шаги на лестнице, шорох черепицы, едва слышный скрип стеклореза, вырезающего дыру в окне…

Профессионалы…

Покончив с завтраком и вымыв за собой посуду, человек прошел в комнату, которая служила ему спальней и служила бы гостиной – если бы он принимал гостей. Но он не принимал гостей – и спал поочередно то в спальне, то в столовой.

Свой костюм он приготовил еще вчера – темно-синяя форма карабинеров с положенными нашивками и специальным шевроном, удостоверяющим его принадлежность к римской квестуре. Это был не маскарад – это была его настоящая форма. Форма помощника римского квестора[58], которым он последние несколько месяцев и являлся.

На кровати лежал пистолет. Его табельный, выданный ему в оружейной, – хотя вчера он потратил три часа на то, чтобы привести его в состояние, необходимое для исполнения его замысла. Штатные черные пластиковые рукоятки он вчера заменил на специальные, от «Crimson Trace», они были ненамного толще, чем штатные, но включали в себя малогабаритный лазер, кнопку для его включения и плоский аккумулятор, подобный тем, какие используют в мобильных телефонах. Для того чтобы отличить модифицированный пистолет от штатного, надо было взять его в руки и присмотреться, а лазерный прицел будет ему остро необходим для того, что он задумал. Ствол пистолета он также заменил на нештатный, с резьбой, и на него насадил короткий, зачерненный титановый глушитель от «DeGroat» – самый маленький и легкий пистолетный глушитель из тех, какие присутствовали на рынке, он увеличивал общую длину пистолета всего на треть. Получившееся оружие он опробовал, стреляя прямо в своей квартире по мешку, набитому старыми газетами. Получилось весьма неплохо: пистолет без глушителя нормально входил в штатную оперативную кобуру, с глушителем – проблемнее, но тоже входил, потому что у его кобуры не было низа, она была универсальной. Он еще не решил, как поступать. Скорее всего – он все же наденет глушитель заранее, времени накручивать его даже в толпе не будет. Все время, которое у него будет, – это две, максимум пять секунд. За это время он должен выхватить пистолет и сделать, по меньшей мере, два прицельных выстрела.

Патроны у него тоже были необычными. Он снаряжал магазин, чередуя усиленные германские «DWF» с вольфрамовым сердечником и североамериканские «Glaser» с мелкой дробью, которые были совершенно никакими при стрельбе по защищенной бронежилетом цели, но при этом наносили страшные ранения при стрельбе по цели незащищенной. Он рассчитал все – на цели должен быть кевларовый бронежилет, но немецкая пуля проткнет его, как копье – паучью сеть. Второй выстрел пойдет выше из-за отдачи и ударит в голову или в горло. После таких ранений не живут. Если гвардейцы настоят на том, чтобы Папа выступал перед верующими из-под колпака из пуленепробиваемого стекла, что маловероятно, – немецкий патрон, скорее всего, разрушит и его, в таком случае ему придется стрелять в максимальном темпе, чтобы сделать несколько выстрелов и разрушить преграду.

Он не знал, насколько близко ему удастся подобраться к цели. Глава Римской Католической церкви – человек публичный, он не может себе позволить таких мер безопасности, как нынешние правители этой страны. Верующие просто не поймут, если Папа будет обращаться к ним из-за пуленепробиваемого стекла.

Что же касается шансов самого Паломника остаться в живых – он их оценивал как призрачные, но реальные. Он был специалистом и знал, когда стрелять. Постоянно происходит что-то, что отвлекает внимание сотрудников службы безопасности, тем более – на таком многолюдном мероприятии. Давка, какой-то скандал, возможно, что и драка. Кое-что он уже предпринял в этом вопросе… найдется повод для того, чтобы отвлечь внимание Швейцарской гвардии. Две группы безработных актеров, которым он заплатил… одна попытается развернуть плакат, другая – взобраться на колоннаду с фотоаппаратами. И в том, и в другом случае отвлекутся не все, Папу охраняют профессионалы, которые знают, что «держать свой сектор» надо во что бы то ни стало. Но отвлекутся. Наблюдатели дальнего круга, снайперы на верхних уровнях. В этот момент он резко выхватит пистолет и выстрелит. Затем – бросит его, сбросит легкий плащ и попытается скрыться в толпе, громче всех крича «держи его». Люди инстинктивно доверяют полиции – а на нем будет полицейский мундир. И даже полицейское удостоверение, самое настоящее – если даже он попадется, но никто не укажет непосредственно на него, у него будут все шансы выскочить.

Но он готов был к тому, что погибнет. Чтобы не попасть врагу в руки живым, он уже давно обзавелся пластиковой облаткой со смертельной дозой яда. Если его попытаются взять живым – он сожмет зубы и отправится к тому, чьим именем уже двадцать с лишним лет по всей Земле творится зло…

В полной форме Паломник подошел к зеркалу. Улыбнулся – а потом плавным движением выхватил пистолет из кобуры, вскинул его и нажал на спуск. Еще раз. Еще…


Утро 12 июля 2014 года
Ватикан

В это же время в одном из зданий, расположенных на территории Ватикана, одевался, собираясь выступить с одной из самых поразительных речей за всю историю человечества, речей уровня обвинительной речи Цицерона в Сенате, Джузеппе «Джо» Кантарелла. Диктатор Римской Республики, пожизненный сенатор, надежда Италии…

А возможно – и всего мира.

Как политик Джо Кантарелла сформировался не в Италии, он сформировался в России. Долгие тринадцать лет он представлял Итальянское Королевство в Санкт-Петербурге, наблюдал за политической жизнью этого имперского города, впитывал особенности его политики, бывал на светских мероприятиях и даже обзавелся русской супругой и наполовину русскими детьми. Из русской политической жизни он вынес несколько правил, которым старался следовать и которые вознесли его на вершину успеха.

Правило первое: демократия как политическая система сама по себе ничего не стоит. Это инструмент, ничем не лучше и не хуже других. Демократия – это инструмент отбора лучших во власть, и если с его помощью отобрать лучших во власть не удается – от него следует отказаться. Именно поэтому Джо Кантарелла стал одним из заговорщиков, обеспечивших свержение слабого и не пользующегося уважением короля, а потом стал могильщиком республики и зачинщиком диктатуры.

Правило второе: сильная власть всегда лучше слабой. Власть должна пользоваться уважением, иначе это не власть. Пока Италия к этому не пришла – но обязательно придет.

Правило третье: власть не должна контролировать то, что контролировать не в состоянии. К этому тоже шли… медленно, но верно. Не было больше палаты депутатов – и значит, им не нужно было оправдывать свое существование, принимая все новые и новые законы. Итальянская правовая система была одной из самых развитых в мире – но теперь количество законов сокращалось. Диктатура оставляла только те законы, исполнение которых всегда могла проконтролировать. Но контролировала жестко: Италия впервые начала понимать, что значит жить при законе. Если раньше законов было много, но не для всех – то теперь законов было немного, но они распространялись на всех и на каждого.

Правило четвертое: никогда не прощай своих врагов, даже если идешь на временные компромиссы с ними.

Это правило Джо Кантарелла отмечал особо. История России двадцатого века, особенно первой половины двадцатого века – это история двух войн, войны внешней и войны внутренней. Войны внешней – Российская империя противопоставила себя всему внешнему миру: САСШ, Великобритании, Италии, Японии… всем! Даже Священная Римская империя, единственный союзник России в тот момент, была вовсе не в восторге, что железную дорогу в Багдад придется тянуть не из Берлина, а из Санкт-Петербурга. И одновременно с этим – в стране шла внутренняя война. Крестьяне боролись за расширение земельных наделов и с зарождающимися на селе крупными фермерами, занимающими их землю. В городах – зараженные коммунизмом рабочие требовали расширения своих прав. Большинство образованного класса считало абсолютную монархию отжившей формой правления и требовало конституционной монархии или даже республики. Свирепствовал террор. В этих условиях русским императорам пришлось проявить чудеса изворотливости и гибкости: они пустили в страну североамериканский капитал, они разрешили частным заводчикам создавать свои армии и подавлять выступления рабочих, долгое время страна балансировала между проанглийским и прогерманским офицерскими заговорами, и то, что ни один из них так и не был реализован, было свидетельством того, что офицеры больше опасались успеха противоположного лагеря, чем своего успеха. Но кто и что в итоге получил? Североамериканские соединенные штаты – в руинах. Британия – в еще более страшных руинах. Священная Римская империя уже не лидирует на континенте, наоборот – она вынуждена заказывать вооружения на русских заводах, как сто лет назад Россия заказывала вооружения на германских. Но самое главное – никто, кроме монархии и, наверное, народа, не победил в России в противостоянии двадцатого века. Коммунисты – погибли, кто в застенках, кто во время «черного террора». Эсеры – перебили сами себя в междоусобной войне. Офицеры – никому так ни разу и не удалость прийти к власти, даже прославленному адмиралу Колчаку. Восточные князьки и царьки, которые приглашали казаков, чтобы обеспечить безопасность своего трона? Ну и где они? В лучшем случае – живут в Санкт-Петербурге, наверное, и забыли уже, откуда происходит их богатство.

Вот это – вступить в соглашение, чтобы потом уничтожить – Джо Кантарелла понял лучше всего. Именно это он сейчас собирался сделать.

Хватит вражды! Ватикан нуждается в Риме точно так же, как Рим нуждается в Ватикане. Первый – имеет религию, проникающую на все континенты, монополию на истину, имя Христово, с которым засыпают и просыпаются, рождаются и умирают на пяти континентах. Второй – имеет государственность, экономику, армию и самое главное – нефть. Объединить это – и создастся Империя, которая превзойдет даже Рим во времена его расцвета. Владения на трех континентах: в Европе, Африке и Латинской Америке. И самое главное – Мексика. Страна, где бандиты, на совести которых сотни загубленных жизней, идут в католическую иглесию и неумело молятся Святому Франциско, покровителю разбойников и бандитов. Если Мексика будет за ними – вопрос о принадлежности Латинской Америки будет снят.

А потом – можно будет убрать своих попутчиков. Он не будет этого делать. Он – не более чем политик, он никогда не держал в руках винтовки, никогда не шел в бой. Но вот его сын, контр-адмирал флота, прошедший школу Десятой катерной флотилии, – вот он уберет всех. Альварадо… Салези… да Скалья… всех.

Победитель может быть только один. Герой может быть только один. Иначе – как граждане разберутся, кого уважать и любить больше?

Победитель может быть только один.

В дверь осторожно постучали, заглянул прикрепленный офицер правительственной службы охраны.

– Пора, синьор.

Джо Кантарелла улыбнулся. Да… и в самом деле – пора.

И в этот момент зазвонил телефон. Номер этого телефона знали только двое во всем мире, и одним из них был он сам.

Диктатор ответил на звонок:

– Как все прошло?

– Мы сделали это, отец…

Уголки рта диктатора начали подниматься вверх, даже против его воли.

– Ты видел его труп?

– Да, видел. Я потерял половину своих людей, прежде чем мы ворвались в дом.

Контр-адмирал Мануэле Кантарелла не сказал, что, когда они ворвались в дом, барон Салези был уже мертв. Он просто не посчитал нужным это говорить отцу.

– Хорошо, – коротко сказал Кантарелла.

– Мы уходим.

– Действуй, как договорились. Можешь считать себя полным адмиралом…

Диктатор отключил трубку. И, размахнувшись, бросил ее об пол – но не со злости, а от радости, переполнявшей его…

Какие же они все идиоты…

Неужели они думают, что смогут переиграть его? Неужели они думают, что смогут переиграть государство?

Преступный мир таков, каким государство позволяет ему быть…

Он хорошо, отчетливо хорошо помнил эти слова. Это были слова несменяемого товарища министра внутренних дел России Кахи Несторовича Цакая.

Преступный мир таков, каким государство позволяет ему быть…

И преступники в рясах – такие же преступники, как и любые другие.

В это же самое время к субботней мессе готовился Папа. Для него это было делом привычным, он был умен и красноречив – но сегодня ему все никак не удавалось сосредоточиться…

Интересно, о чем думают эти идиоты? Неужели они и в самом деле верят, что кто-то из них будет править?

Нет, править будет Ватикан. Рим – не более чем скопище политиканов, гнусных, изверившихся, заботящихся только о своей шкуре. Альварадо – убийца и законченный бандит. Марвиц – просто заигравшийся в игры человек. Разве с такими построишь Империю?

Нет!

Империя строится только тогда, когда находятся люди, готовые отдать жизни за нее, за ее процветание и дальнейшее существование. Только вера в благое, в загробное воздание, в рай способна пересилить страх смерти. Вера, и только вера способна сплотить в единое целое народы с самой разной историей, культурой, даже языком.

Ватикан! Не Рим. Новая Папская Республика – как вершина всего. Как апогей развития христианства. Новая инквизиция против заблудших, новые крестовые походы…

Земля растлилась перед ликом Божьим, и наполнилась земля злодеяниями. И воззрел Господь на Землю, и вот, она растленна, ибо всякая плоть извратила путь свой на Земле. И сказал Господь Ною, конец всякой плоти пришел пред лице Мое, ибо земля наполнилась от них злодеяниями, и вот – я истреблю их с Земли[59]

Огнем и мечом. Огнем и мечом…


12 июля 2014 года
Ватикан
Площадь Святого Петра

– Стефанетти! Черт бы тебя побрал, ты где шляешься?

Крепкая рука буквально выдернула Паломника из толпы, и он оказался лицом к лицу с куратором Ванетти. Куратор – такая новая должность, сейчас вообще в этих должностях сам черт ногу сломит. В общем – людей из разведки перебросили в армию и полицию. Для оздоровления обстановки…

– Прошу прощения…

– Мне твое прощение знаешь где… Короче – вставай на первый пост, там нет никого. На, держи…

Куратор достал из кармана небольшую булавку с белой головкой, быстро приколол ее. Опознавательный знак свой – чужой!

– Сегодня отстоишь нормально – взыскания не будет. Если же нет…

– Я все понял.

– Надеюсь…


Стефанетти – такой была новая фамилия Паломника – настороженно пошевелился, увидев вдалеке, как на балконе, с которого Папа должен был обратиться с мессой к собравшимся на площади людям, спешно устанавливали бело-желтый полог: погода портилась.

Скорее бы…

Рядом с ним стоял Гриччини, простоватый ломбардиец, который ему был должен. Паломник, уже несколько месяцев работающий в Риме, вполне официально, – один раз выручил его в серьезной ситуации с травкой. Гриччини, добрый малый, у которого мозгов было не больше, чем у овец, которых пас ему отец, – помнил это.

– Подмени. Отойду, ладно…

Гриччини, не оборачиваясь, кивнул головой.

Паломник шагнул в сторону – и толпа растворила его в себе.

Мануэле… чертов сукин сын. Остается надеяться, что ты и в самом деле был прав…


Лето 2009 года
Капо Комино, Италия

Капо Комино, маленький городок на берегу озера Комо в Северной Италии, месте, где несколько соток земли могут стоить как квартира в Риме, место, схожее с Ниццей, Монако, Баден-Баденом, Сочи. Дорогие виллы, утопающие в зелени, спускающиеся к воде мраморные лестницы в стиле позднего Рима, стоящие у частных причалов катера, обычно – популярной здесь марки «Рива». Эти катера – единственные в таком ценовом классе, которые до сих пор делаются не из современных материалов, а из дорогого дерева, как венецианские гондолы. Каждый катер делается вручную и представляет собой произведение искусства.

Здесь не было дайвинг-центров, поэтому все оборудование Паломник купил в Риме, потратив на это изрядную часть остающихся у него денег. Но это того стоило. Он нанял небольшой фургончик «Фиат» и обосновался на одной из стоянок. На него никто не обращал внимания, а стоянка была у самой воды.

Капитана Мануэля Кантареллу он нашел почти сразу – тот особо и не думал скрываться. Он отдыхал на одной из этих дорогих вилл, с мраморной лестницей, спускающейся к воде, и покачивающимся у причала катером. Вместе с ним была женщина, очень красивая, темноволосая, моложе тридцати. Она вела себя тут как хозяйка и не стеснялась расхаживать голой…

Предстояло решить, как действовать дальше…

Пробраться на виллу? Самый простой вариант, тем более что у него есть снаряжение и специальная подготовка – но Паломник отмел эту мысль. Кто знает, сколько там охраны, какие средства сигнализации установлены. Да просто слуги могут помешать, могут там быть и собаки. Не исключено, что придется устроить бойню – а Паломник этого не хотел. Он был мстителем – но не убийцей.

Катер? Это только так кажется, что просто. Во-первых, у него не было ни подводного буксировщика, ни нормальной лоции. Он никак не мог угнаться за катером, к тому же мог налететь на что-нибудь или просто попасться кому-то на глаза. Даже если он скрытно подплывет к катеру – взобраться на него незамеченным будет практически невозможно. У них был специальный прием на такой случай – двое боевых пловцов начинали синхронно подниматься на борт с двух сторон маломерного судна так, чтобы оно не кренилось и не раскачивалось при подъеме. Но напарника у него сейчас не было, а капитан Мануэле Кантарелла отнюдь не из тех, кто будет ртом ворон ловить. Он сразу сообразит, что значат эти покачивания, и встретит незваного гостя пулей в лицо.

Оставалось только одно…

В одну из ночей Паломник всплыл прямо рядом с судном. В его понимании – на такой яхте, пусть она и не предназначена для длительных морских переходов, все-таки должно было быть место для того, чтобы спрятаться. Какая-то кладовка, место для акваланга или удилищ, сундук, шкаф на кухне, кладовка, даже бак с водой. На крайний случай – можно было, наверное, спрятаться в моторном отсеке – пусть даже будет риск свариться или задохнуться от угарного газа. Это была русская рулетка – только шансы пятьдесят на пятьдесят.

Он прислушался. Тихо. Никого…

На яхте – она была больше по размерам, чем обычный для Комо разъездной катер – он осторожно снял с себя акваланг и упаковал его. Заранее припасенной чистой тряпкой протер все те места, на которые он наступал. Даже высохшая озерная вода на лакированном борту катера привлечет внимание опытного человека едва заметными разводами. Упакованный акваланг он бросил в воду рядом с пирсом, привязав к нему груз, – больше он ему не понадобится. И спрятался в одной из кладовок, надеясь, что его не обнаружат по едва изменившемуся из-за постороннего веса поведению катера на воде. И что он не умрет тут от жажды и голода, пока кому-то не придет в голову выйти на этом катере в плавание. И что его не обнаружит здесь слуга, пришедший, чтобы прибраться – тогда на планах можно будет ставить крест.

Но все получилось как нельзя лучше.

О том, что ему идет козырный туз на руки, он узнал… услышал шаги на пирсе, пирс был старого образца, деревянный, и дерево чуть поскрипывало. Трое – одна из них женщина – легко шагает. Затем раздался смех – и яхта чуть пошатнулась, принимая пассажиров.

Сколько их? Двое? Трое?

Паломник так и не решил, что делать с женщиной. Даже маска на лице не всегда спасает – фигура, тембр голоса… все такое. Но знал он и то, что если он позволит себе убийство хотя бы одного невинного – из мстителя он превратится в убийцу, самого обыкновенного, банального убийцу. Душегуба – мало кто задумывается, что у этого слова двойной смысл, ибо убийца губит свою душу точно так же, как и души тех, кого он убивает. Паломника не учили убивать – его учили выживать и сражаться за свою страну. Он никогда и никого не убивал, не имея приказа на это, или если защищая свою жизнь – когда какой-нибудь ублюдок хлещет по тебе из автомата с двадцати метров, тут не до библейского «не убий». Он, в сущности, был больше оружием, чем человеком, – совершенным, самонаводящимся оружием, умеющим скрываться, выжидать, обманывать, наносить удар в самый невыгодный для врага момент, менять цель на более важную, если таковая вдруг появится. И когда ему отдавали приказ – убийцами становились отдавшие приказ, а не он сам. Потом он принял на себя месть и стал, таким образом, мстителем – благородство цели, мщение, восстановление справедливости перевесило на весах судьбы необходимость пролить кровь. Тем более, что каждый, кого он намеревался убить, – десять раз заслужил смерть. Но женщина, оказавшаяся не в том месте и не в то время, ничем не заслужила своей участи, и если он нажмет на курок – то сделает последний шаг на пути в Преисподнюю.

Но и оставить ее просто так… было рискованно. Очень рискованно.

Легкие шаги. Женщина спускалась вниз по небольшой лестнице, спускалась уверенно, потому что это была ее яхта, и она проделывала эти движения, должно быть, тысячи раз.

– Вина захвати!

Да. Это молодой Кантарелла. Сукин сын…

– Не заработал!

Переливистый, звенящий смех.

А если вино в кладовке? Нет, не в кладовке. Точно – не в кладовке. Видимо, яхта довольно велика для озера, это скорее морское судно, хотя бы для каботажных плаваний.

Шаг. Еще один шаг. Он видел все это, как если бы мог смотреть сквозь дверь. Вот она подходит к каюте – тут две каюты, а не одна, весьма необычно для таких судов. Вот открывает дверь. На ногах у нее тапочки – чтобы не портить лак палубы и уверенно стоять на ногах. Шпильки тут не пойдут, нужно что-то с мягкой, плотно прилегающей подошвой.

– Ты всегда был счастливчиком, сукин ты сын…

– Эй, ну где там вино!

Рука потянула вниз край шерстяной шапочки, превращая ее в маску. Пистолет с глушителем наготове, он давно списан и до поры до времени был припрятан в надежном месте…

Двигатель уже работал – они отошли от причала. Насколько он знал Кантареллу – тот бы не стал неспешно плюхать полчаса, только чтобы полюбоваться красотами озера. В конце концов – у него и так есть чем полюбоваться…

Движение… осторожно. Он взял с собой графитовую смазку для петель – но ночью так и не смог ею воспользоваться.

– Мерло подойдет?!

Крик был столь неожиданным, что он замер как подстреленный.

– Да ну его на хрен! Пусть банкир пьет эту дрянь.

Банкир?

Хорошо в этом во всем одно. Кантарелла ждет шагов, ждет того, что ему принесут вина из каюты – и на его шаги он не обратит внимания.

Понимая, что у него всего несколько секунд и дверь может быстро открыться, Паломник сделал несколько шагов, легко, как танцор, поднялся по лестнице, держа наготове пистолет.

– Эй!

Кантарелла – конечно, он стоял у старомодного штурвала – обернулся.

– Руки на штурвал!

Паломник сделал два шага в сторону и уцепился за элемент оснастки.

– Глупостей не делай. Даже если ты прыгнешь – я все равно успею выстрелить.

– Ты кто? Ах, ну да…

– Не дергайся…

– Мани, я…

Женщина даже не вскрикнула. Уже тогда Паломнику следовало бы заподозрить неладное.

– Иди в каюту, – сухо сказал Кантарелла, – это наши дела. Мужские дела.

– Но я…

– Иди, сказал…

Женщина повиновалась.

– Что дальше? Пристрелишь меня?

Паломник указал стволом пистолета:

– Вперед. Встань у паруса, я встану за штурвал. Оружие есть?

– Нет.

Паломник поверил. На прогулку на яхте с чужой женой – пистолет не берут…

– Давай, вперед. Не больше шага за раз. Пошел.

Медленно, точно в какой-то новой разновидности бального танца, копируя шаги друг друга, они переместились: Паломник за штурвал, Кантарелла к парусу.

– Ну. И что дальше. Зачем ты убил Галеано?

– Я его не убивал. Его убил чей-то вертолет.

– И ты решил, что это наш?

– Я убил Ташида. Перед смертью он все рассказал. Всю правду.

Кантарелла презрительно рассмеялся:

– Правду? Да перестань. Этот мелкий негодяй рассказал тебе только то, что сам считал правдой. Не больше.

– Давай послушаем твою правду.

– Брось!

Паломник медленно обернулся. Вот так оно и бывает.

Женщина в черном купальнике, появившаяся из каюты и неслышно поднявшаяся по лестнице, держала его под прицелом тяжелой армейской «Беретты». Паломника поразили ее глаза – словно голыши на отмели, покрытой осенним ледком…

Паломник выпустил пистолет – и он стукнулся об палубу.

– На колени!

Паломник медленно выполнил приказанное.

– Микелла, погоди, не стреляй, – сказал капитан.

Он осторожно, так, чтобы не дать Паломнику ни единого шанса, поднялся на ноги. Подошел – другим бортом – к своей женщине, забрал пистолет, полуобняв ее. Поцеловал ее, не отрывая глаз от Паломника.

– Иди в каюту и жди меня.

Женщина высвободилась.

– Разберись побыстрее…

– Несомненно, душа моя. Несомненно.

Когда женщина скрылась в каюте, капитан медленно опустился в позу индийского йога, не отрывая взгляда от Паломника.

– Ты напрасно сюда пришел, друг мой, – сказал Кантарелла.

– Я напрасно остался в живых. Начнем с этого.

– И это тоже. Ты хочешь знать правду про все про это?

– Я уже ее знаю. Ди Фаусти тоже раскололся…

– А, этот… Я читал. Мерзавец чертов…

Кантарелла кивнул, словно отвечая каким-то невысказанным словам.

– Да, Ташид был прав. Я и в самом деле продался, друг мой. Продался задорого. А ты приходишь сюда и мешаешь мне. Что я должен с тобой сделать?

– Пристрелить.

– Ты прав. Пристрелить.

Внезапно Кантарелла бросил пистолет вперед, Паломник машинально схватил его. По тяжести понял – полный…

– Что же, если ты думаешь, что знаешь правду, и уже вынес свой приговор, – стреляй. Давай, стреляй, дружище. Стреляй.

Паломник, помедлив, положил пистолет перед собой.

– Есть что-то, чего я не знаю?

Кантарелла с усмешкой показал на дверь, ведущую вниз, в каюты…

– Ты не знаешь ничего, дружище. Вот она – знает, если хорошо попросишь – расскажет. Что знает. И я кое-что могу рассказать. Но не все. Правды не знает никто, дружище…

– Рассказывай, – сказал Паломник.


Кабинет диктатора, находящийся в одном из зданий в самом роскошном районе Рима, был на удивление скромно и непритязательно обставленным. Стол, приставленный к нему стол для совещаний, стулья. Ни рыбок, ни телевизора… ни даже нового штандарта с SPQR. «Сенат и квириты Рима» – новый девиз возрожденной республики.

Паломник сделал шаг вперед.

– Офицер Александр Орлов по вашему приказанию прибыл!

Давило. Это давило бы, даже если бы он был в адмиральском кабинете… на базе в Таранто, в адмиральском кабинете он был всего несколько раз, во время награждений. А тут… глава государства…

Диктатор, не поднимаясь, показал ему на стул.

– Садитесь.

Молодой контр-адмирал Мануэль Кантарелла без спроса присел напротив. Он был по полной форме, со знаками различия и наградами – в то время как для Паломника с трудом подобрали морскую форму без знаков различия. В Италии очень популярна адмиральская форма, ее носят все кому не лень, если у тебя есть яхта длиной более двадцати метров – сам бог велел – и Паломник в такой форме, спешно подогнанной бывшим королевским портным, чувствовал себя полным идиотом…

– О вас позаботились? – задал вопрос диктатор.

– Да… синьор, – с заминкой ответил Паломник. Как величать Короля – понятно, Ваше Величество, как обращаться к офицерам – понятно, а тут…

– Вы длительное время отсутствовали на службе…

– Да, синьор… – поправил Паломник, – в Африке.

– Вы были тяжело ранены, выполняя задание правительства, и брошены на чужой территории без помощи.

– Предыдущего правительства, – уточнил молодой Кантарелла.

Отец проигнорировал замечание.

– Так точно.

– Вам пытались помочь?

– Скорее помешать.

– Старшина Орлов уверен, что операция была нарочно провалена, а его самого сдали германской стороне, – уточнил молодой Кантарелла, – тем не менее, старшина Орлов сделал все что мог, причем в условиях активного противодействия.

– С германской стороны? – уточнил диктатор.

– Да, синьор.

– Расскажите, как все произошло.

– Но это… долгая история…

– Позвольте мне самому распорядиться своим временем…

И итальянец русского происхождения, старшина Александр Орлов, он же Паломник, погрузился в рассказ, разматывая с клубка причудливую нить событий, бравших свое начало несколько лет назад, в небольшом городке Доло Одо на сомалийско-абиссинской границе…


Зима 2003 года
Швейцарские Альпы
Кантон Вале, южнее деревни Церматт
Владения барона Карло Полетти

– Меня кое-что интересует… подробнее… – скажем так, – заявил барон, постукивая ручкой по обеденному столу. На противоположном конце стола сидел вчерашний гость… Впервые за несколько дней он нормально поел и сейчас налегал на крепчайший кофе с корицей. Барон приказал выставить целый кофейник.

– Что именно… – генерал Тимур зевнул, – просите…

– Вот это место. Екатеринбург-1000. Обогатительный комплекс.

Генерал махнул рукой:

– Забудьте.

– Отчего же?

– Эти психи разнесли все на куски. Придурки чертовы… они активировали систему уничтожения.

– То, что сделал один человек, может сделать любой другой. К тому же… как я понял – несколько изделий вам все же удалось вывезти.

Генерал какое-то время молчал – было видно, что он зол. То ли из-за усталости, то ли из-за чего еще – он рассказал лишнее. Но слово не воробей, и если сказал «а» – будь любезен, договаривай до конца.

– Стал бы я тут сидеть, если бы все прошло, как надо… Самолет не долетел до места назначения.

– Где было место назначения?

– Одно место… тайный аэродром в Бразилии. Там его должны были встретить… я за малым не полетел с этим самолетом.

– Люди Альварадо должны были вас встретить?

Генерал ничего не ответил.

– А поскольку вы лишились и самолета и возможных денег, да еще мексиканская наркомафия будет вас разыскивать – вы пришли наниматься на службу ко мне. Без денег. Просто очаровательно. Просто очаровательно…

– Вам этого не понять, синьор! – огрызнулся Тимур.

– Да, вероятно. Что же произошло с самолетом?

– Я не знаю. Он просто не долетел.

Барон прикинул – можно, конечно, попробовать поискать, но…

– Раз уж так получилось… вернемся к нашим баранам. Каким образом вам удалось создать собственную ядерную бомбу?

– Это уже неважно.

– Я задал вопрос, – холодно сказал барон.

– Ладно… если вы желаете. Первое, что вам нужно, если вы хотите создать атомную бомбу, – это исходные ядерные материалы. Либо «плутоний-239», либо обогащенный уран. И то и другое можно получить, если у вас есть либо ядерный реактор, либо тысячи центрифуг. Ни того, ни другого у вас нет, так что забудьте.

Ни ядерного оружия, ни даже ядерных реакторов в Италии не было. Страна считалась сейсмоопасной, причем – полностью.

– А исходные материалы можно купить?

– Можно. Но в девяти случаях из десяти это будет подстава какой-нибудь разведки мира. Вы что, не понимаете? Человек с ядерным фугасом на улице многолюдного города – это же кошмар разведок всего цивилизованного мира! Все они ведут превентивные программы, закидывают удочки и ждут. Тех, кто клюнет, – уничтожают без колебаний.

– Хорошо. Как насчет складов ядерного оружия?

– Их охраняют, синьор, – с мудрой насмешкой опытного человека в голосе пояснил генерал барону, – так охраняют, как вам и не снилось. Сотни бойцов, прошедших специальную подготовку, бронетехника, тревожные кнопки и все такое. Но если даже вам удастся раздобыть боеголовку – ничего не выйдет. Все они запрограммированы, понимаете? Для того, чтобы боеголовка встала на боевой взвод, должен пройти код активации, который знает только Монарх и еще несколько человек. Это сделано для безопасности. Чтобы обойти код – даже хорошо подготовленному инженеру-ядерщику нужно будет работать несколько дней, причем в специально оборудованном помещении, защищенном от радиации. Это манипуляторы, несколько метров свинца и тому подобное. Но хуже того – в каждой боеголовке установлен маяк, причем он интегрирован в конструкцию самого изделия, просто так его снять нельзя. Если боеголовка вышла из-под контроля – маяк активируется и дает сигнал. Учитывая уровень опасности, любая страна окажет помощь в поиске любой другой стране. Все понимают, что с ядерным оружием шутки плохи.

Барон кивнул с таким видом, как будто он знал все это.

– В таком случае, вот что. В вашей стране были ядерные специалисты, физики… верно? Мне нужно, чтобы вы нашли их. Это и будет вашим первым заданием. Ваша пригодность будет проверяться его выполнением…

Генерал налил еще чашку кофе. Залпом выпил.

– А как же деньги?

– Деньги вы получите. Столько, сколько сочтете нужным…


Лето 2004 года
Где-то на африканском континенте

Это было одно из тех мерзких местечек в Африке, куда еще не дотянулась всевластная рука цивилизации, делая древнюю, непокорную Африку еще одним исчисленным, взвешенным и разделенным уголком нашего, в сущности, очень маленького и не всегда уютного мирка. Ближайший город, построенный немецкими колонистами, находился в сотне километров на север, там был институт, в центре города работали кафе с Интернетом, а в аэропорту, где военные самолеты стояли рядом с гражданскими, был небольшой VIP-терминал, который барон Полетти благополучно проигнорировал, догадавшись сделать это и без совета генерала Абубакара Тимура. Здесь же – был бедный, разросшийся на берегу коричневой от глины реки город. Причем большой город. Главными здесь были мусульмане, когда-то давно здесь было никем не признанное правительство мусульманской части страны. Но потом пришли немцы – и правительства не стало, а городок остался, как центр притяжения большой провинции этой африканской страны. Он стоял на африканской земле как нарыв, его жители полностью вырубили все леса, и теперь на несколько километров от города была почти что пустыня, глиняная пустыня, словно торт нарезанная на дольки построенными немцами дорогами. Относительно пристойный центр города сменялся самостроем и бидонвилями, в реке, в которой уже давно не было рыбы, бултыхались дети, старые пикапы и внедорожники преодолевали разбитые дороги. На севере от города работал какой-то большой комбинат, но большинству жителей города было плевать на него, потому что комбинат работал на Европу и соприкасался с ними только тогда, когда там нужны были работники…

Барон Карло Полетти приехал в это место дальним и кружным путем. Он заказал дорогой и модный охотничий тур в Родезии на двадцать один день. Несколько дней он и в самом деле охотился – убив льва и нескольких буйволов. Затем – на небольшом транспортном самолете, в одиночку – преодолел несколько сот километров и пересек нелегально две границы только для того, чтобы встретиться с тем, кого ему должен был привести генерал Абубакар Тимур.

Встреча состоялась в каком-то неприметном здании на юге этого города. Здание это построила какая-то североамериканская миссия мира, первоначально решив использовать его в качестве школьного здания. Но ничего не получилось – и здание какое-то время использовали под полицейский участок. Потом не стало здесь и полицейского участка, здание оказалось брошенным на милость африканской природы. Стекол здесь не было уже ни одного, и двери тоже пали под натиском ветров, сильнейших муссонных дождей в сезон, жучков-древоточцев и мародеров. Осталась лишь коробка здания, она медленно рассыпалась, по штукатурке уже шли трещины – но пока здание держалось. Никто на него не обращал внимания, и здесь не могло быть подслушивающих устройств – какие жучки, когда спрятать их негде, да и стоят они дороже, чем эта гнилая коробка. А в качестве мест для сидения можно было использовать картонные коробки.

– …проблема в том, что ученые разных стран, найдя всего две эффективно работающие схемы, начали совершенствовать их, забывая о том, что проблему можно решить и другими способами. Хотя их можно понять – в то время, как изобреталось это оружие, было не до экспериментов, отставание в технологиях ядерных взрывных устройств было приговором. Тогда все ждали ядерной войны, просто чудо, что она не состоялась, пока не появились арсеналы, способные многократно уничтожить все живое. А затем – Вашингтонским договором великие державы закрепили статус-кво, запретив небольшим государствам вести какие бы то ни было разработки, связанные с ядерным оружием. Тем самым научный поиск в этой сфере был практически остановлен.

Барон почесал ногу. Какая-то африканская тварь укусила его, и теперь нога чесалась. Идиотские шорты, моду на которые ввели англичане, совершенно не защищали ноги от созданий буша, которые так и норовили напиться чужой кровью. Убей – или умри…

– Но вы, я полагаю, нашли нечто новое.

– Да, да…

Молодой человек, стоящий перед повешенной на стену доской, нравился барону. Тип немного свихнувшегося ученого – лет тридцати с небольшим, толстые очки, быстрая речь и совершенно безумный взгляд. По словам генерала Тимура, именно этот молодой человек, аспирант Тегеранского химико-технологического института, курируемого русскими, предложил шахиншаху решение, как можно создавать мощные взрывные устройства, не используя дорогостоящие каскады для обогащения урана и не рискуя с облучением плутонием в активной зоне реакторов для получения оружейного плутония. Молодого человека передали в распоряжение генерала Тимура, шахиншах приказал создать ему все условия для работы и сказал, что если этот молодой человек умрет – следом умрет генерал Тимур и вся его семья. Результаты эксперимента можно было ждать к зиме… но это было лето две тысячи второго…

– …как известно, технологические решения боевых ядерных взрывных устройств используют две схемы. Первая – пушечная, один кусок активного вещества с помощью взрыва на огромной скорости врезается в другой, создавая критическую массу, провоцирующую взрыв. Вторая схема – мгновенное обжатие делящегося вещества в результате взрыва так называемых линз – сверхчистой обычной взрывчатки, которые должны взорваться с синхронностью в миллионные доли секунды. Все это требует особых технических решений, к каким неразвитая держава…

– Самед… – перебил генерал.

– Да-да… – заторопился молодой человек, – так вот, русские учили нас, как создавать и эксплуатировать ядерные энергетические установки. Особо предупреждая нас о том, что любая ядерная силовая установка чрезвычайно опасна и малейшее отклонение от условий эксплуатации может привести к неконтролируемой реакции, разрушению активной зоны и выбросу радиации, после чего огромные земли окажутся заброшенными на сотни и сотни лет. Как-то раз мне пришло в голову – если реактор так опасен, нельзя ли на его основе создать оружие? То есть использовать принципиальную схему ядерного реактора, которую дали нам русские для использования энергетики, именно для того, чтобы обеспечить в нужный момент гарантированный переход в критическое состояние и ядерный взрыв. Сделать то, против чего нас предостерегали русские.

– Эти глупые русские сами рассказали нам, что надо делать, чтобы была бомба… – мрачно заявил Тимур, – еще бы несколько месяцев и…

Молодой человек быстро начертил какой-то чертеж на принесенной из машины доске. Барону он показался похожим на банку с пивом.

– Смотрите! Для того чтобы изготовить бомбу, нам надо создать физический прототип небольшого ядерного реактора. Размером он может быть… ну, скажем, с эту комнату. Или еще меньше. Самое главное условие – устройство будет работать на слабообогащенном уране, используемом как ядерное топливо и имеющем относительно свободное обращение, а не на высокообогащенном уране и тем более плутонии, запрещенном к обороту и используемом для создания ядерного оружия.

Допустим, у нас есть ядерный реактор, загруженный ядерным топливом, который нам надо перевести в закритический режим и взорвать. Смотрите.

Ученый начал писать формулы.

– В начальный момент времени реактор у нас находится в нормальном состоянии, то есть он критичен, коэффициент размножения нейтронов в нем равен единице, а реактивность равна нулю. Реактор работает в штатном режиме. Для того, чтобы в реакторе началась самоподдерживающаяся цепная реакция, нам нужно, чтобы коэффициент размножения в какой-то момент стал больше единицы на какую-то величину. Насколько больше – от этого будет зависеть мощность взрыва. Превышение коэффициента размножения над единицей мы назовем избыточным коэффициентом размножения, он покажет эффективность нашей схемы…

Ученый написал еще несколько формул.

– Таким образом… мы получим дифференциальное уравнение, описывающее наш реактор как физическую систему…

– Самед… – снова подал голос генерал.

– Сударь, будьте любезны заткнуться и не мешать нашему другу… – сказал барон.

– Так вот, господа… Переходим от теории к практике. Допустим, у нас есть низкообогащенный уран-235, который мы купили как ядерное топливо и поместили в активную зону, создав действующую модель реактора…

Ученый нарисовал новый рисунок.

– Для реакторной активной зоны, содержащей только делящееся вещество, такое, как реакторный уран, эффективный коэффициент размножения нейтронов будет равен вот этой формуле…

Еще одна формула появилась на доске.

– Но если мы переводим активную зону в критическое состояние, то формула у нас становится вот такой… самопроизвольная цепная реакция идет с использованием быстрых нейтронов, число вторичных нейтронов у нас получается около двух… то есть деление каждого нейтрона порождает два новых. При этом у нас около пятидесяти процентов нейтронов покинут активную зону реактора, не вызвав нового самопроизвольного деления, то есть пропадут, и общий коэффициент эффективности системы будет равен единице. То есть – каждое деление вызывает два новых нейтрона, но один из них пропадает, и система равновесна. Если же мы быстро поместим действующую активную зону в отражатель нейтронов, мы моментально переведем его в надкритическое состояние и обеспечим самоподдерживающуюся цепную реакцию, итогом которой станет взрыв.

– Ядерный взрыв?

– Не совсем… скорее тепловой, но это не важно. Параметры схожие…

Барон кивнул.

– Как будет выглядеть бомба в таком случае? Что конкретно нужно для того, чтобы изготовить ее?

– Во-первых, нужно будет достать ядерное топливо. Совершенно не нужен уран или плутоний оружейной чистоты – но реакторное топливо достать нужно. Самое лучшее – реакторный плутоний. Дальше – нужны будет материалы для замедлителя… причем непростые материалы. Замедление реакции можно вызвать даже водой, альбедо воды равно ноль целых восемь десятых – проблема в другом. Проблема в том, чтобы замедлитель именно отражал, а не задерживал в себе быстрые нейтроны, чем больше он будет их отражать, тем меньше будет мощность высвобождаемой энергии. К тому же… реакцией нужно будет постоянно управлять, ведь мы создадим, по сути, действующую атомную станцию. Если будет такая возможность – для инициации самопроизвольного деления нужно будет использовать взрывчатые вещества, как в обычной атомной бомбе. Это намного надежнее, к тому же полученное таким образом устройство не нуждается в постоянном контроле. При взрыве сверхвысокое давление как раз и послужит нам самым надежным отражателем быстрых нейтронов, ведь ядерные реакции, подобные этой, протекают за миллисекунды. Тогда наша бомба будет выглядеть так…

Ученый нарисовал третий рисунок.

– Допустим, это шар, активную зону в нем будет составлять реакторный плутоний либо порошкообразный оксид плутония – и то и другое можно достать, если вы имеете отношение к атомной энергетике, все это варианты ядерного топлива. Если удастся достать плутоний со степенью обогащения более шести процентов, то у нас отпадает потребность в нейтронном доноре – это материал, способный вызвать нейтронный поток… иначе придется использовать донора… лучше всего барий в оболочке в самом центре плутониевого ядра. Для предотвращения самопроизвольной реакции, мы растворим активный материал в полиэтилене или прочной пластмассе, получив относительно инертный материал, который можно транспортировать. Это называется гомогенная матрица, она практически не опасна. Со всех сторон мы обложим получившееся изделие линзами из взрывчатого вещества, лучше всего пластида. И поместим все это устройство в контейнер из нержавеющей стали. Очень прочной и толстой нержавеющей стали, которая тоже сыграет удерживающую роль при взрыве и повысит высвобождаемую энергию. При взрыве активная зона моментально перейдет в надкритическое состояние, начнется самоподдерживающаяся реакция. Взрывчатка при взрыве сыграет роль замедлителя и не даст нейтронам вырваться наружу, заставит их делиться. Мощность взрыва будет на несколько порядков ниже классической бомбы, но она на несколько порядков проще в изготовлении, фактически все материалы для нее можно достать под благовидным предлогом. При взрыве высвободится мощность от двух до пяти килотонн. Побочный эффект – сильнейшее радиоактивное заражение местности, здесь станет невозможно жить на протяжении тысячелетий. Это не сверхчистые бомбы последнего поколения, в которых при взрыве образуются исключительно короткоживущие изотопы…

Барон прикинул, что к чему. У него была фабрика, занимающаяся производством строительных конструкций, на ней можно изготовить… механические элементы, так сказать. Остальное придется покупать… но это вполне возможно. Кажется… в Австралии продавали доли в урановых рудниках, у которых был и обогатительный комбинат. И у буров надо… надо поспрашивать. Они известны своим вольным отношением к очень серьезным вещам….

– Какого размера устройство можно создать? – спросил генерал Тимур.

– В сущности, очень небольшого. Артиллерийский снаряд, пригодный для выстрела из восьмидюймовой гаубицы, будет высвобождать энергию примерно в полкилотонны. Пятьсот тонн обычной взрывчатки. При конструировании снарядов для шестидюймовой гаубицы могут быть проблемы, да и мощность будет намного меньше…

Видимо, неправильно истолковав выражение лиц слушателей, ученый поспешно заявил:

– Но это не проблема! Можно сделать с использованием похожих принципов термоядерное устройство на порядок мощнее!

– Вот как? – заинтересовался барон. – И как же?

– Есть возможность построить термоядерное взрывное устройство на реакторном плутонии. В этом случае нам нужен полый цилиндр из плутония, обернутый снаружи и с торца бериллиевым отражателем нейтронов. Бериллий – чрезвычайно редкий и дорогой материал, все его покупки отслеживаются, так что надо быть осторожнее. Кроме того – нужен дополнительный источник нейтронов, но им может служить примесь плутония-240, который является самопроизвольно делящимся материалом. Это ограничивает продолжительность нахождения устройства в боеготовом состоянии, повышает риск в обращении с ним – но так же кратно увеличивает мощность взрыва. Если нам удастся включить в реакцию промежуточные нейтроны – мы можем получить устройство мощностью в пятьдесят и даже сто килотонн. Это опять-таки несравнимо с мощностью обычного термоядерного устройства, но…

Барон закрыл глаза. И представил, как Собор Святого Петра исчезает в атомном пламени

Ради этого зрелища он будет жить следующие несколько лет.

Барон Полетти не был физиком, не был ученым, не был он и военным. Но он был банкиром и бизнесменом, то есть – отличным организатором. В отличие от генерала Тимура, который по убогости ума своего испытывал непреодолимое желание контролировать даже то, в чем он ни на грамм не понимал, банкир Карло Полетти вкладывал деньги, подбирал команду, ставил перед людьми цель и предоставлял людям свободу. Так он стал одним из самых известных и успешных бизнесменов всего европейского континента…

– Вы можете сделать то, о чем сейчас говорили? – спросил барон.

– Да, но…

– Без «но». Сможете?

– Да, – сдался физик.

– Вам предоставят все необходимые условия. Создадут лучшую лабораторию в мире. Пригласят помощников. Сколько времени требуется на создание устройства?

– Довольно… много.

Барон улыбнулся.

– Самед… вас ведь так зовут?

– Да, эфенди…

– Так вот – во-первых, я не эфенди. Я родился и вырос в Европе, и у меня есть родовой титул, которого мне вполне достаточно. Во-вторых – я богатый человек и вполне могу купить целую атомную станцию, если это потребуется для дела. Третье – я терпеть не могу неконкретных ответов. По мне, все в этом мире можно разделить, взвесить, исчислить. Итак – сколько?

– Два-три года…

– Так много?

– Потребуется укомплектовать лабораторию, провести ряд…

Барон поднял руку.

– Все, достаточно. Три года – значит, три года. Но по истечении этих трех лет мне нужен реальный результат. Если вы его получите – вы заработаете столько, сколько ваши родители не заработали за всю жизнь. Итак – вы можете гарантировать результат?

– Да… – сказал физик, – да…

– Вот и отлично. Тогда составьте список того, что вам необходимо. И… думаю, раз в месяц мы будем встречаться лично… чтобы обсудить ход проекта. Да, так и будет.

Физик опасливо покосился на генерала Абубакара Тимура.

– Нет, с этим человеком вы больше встречаться не будете. Теперь вы переходите… в прямое подчинение мне.


Через несколько минут двое – самый опасный террорист из ныне живущих и один из богатейших людей Европы, наследственный дворянин – вышли из обваливающегося, заброшенного строения. Подувал ветерок… пока слабый, но он становился все сильнее и сильнее. На севере, где горизонт поднимался к небу плоскими, безжизненными горами, громоздились черные тучи, касаясь земли. Собирался ливень.

– Генерал… – сказал барон.

– Да, синьор?

– Мне плевать на вашу войну против русских. Действительно плевать. Но через три года у меня должна быть бомба. Активируйте все ваши сети, подкупайте, договаривайтесь, сорите деньгами. Но этот человек должен получить все необходимое для своих работ. Чего бы это ни стоило.

– Да, синьор, но есть одна проблема.

– Какая именно, генерал?

– Русские не дураки. Германцы тоже. И североамериканцы… и британцы – они все ополчатся против нас. А они узнают обо всем, рано или поздно, не сомневайтесь.

– И что же вы предлагаете?

– Предлагаю… Все очень просто. Нужна операция прикрытия. Хорошая, многоступенчатая операция прикрытия. Я учился в Минске, нас учили разрабатывать такие. Знаете, как выглядит луковица? Один слой, другой…

– Подробнее.

– Нужно что-то, что отвлечет внимание. Придаст нашим действиям другой смысл. Я ведь не спрашиваю, для чего вам нужна бомба, верно?

– И правильно делаете, – отметил барон.

– Но другие начнут задавать вопросы. И не вам, а самим себе. И сами себе придумывать ответы, понимаете, как это опасно?

– Не ходите вокруг да около. Что вы имеете в виду?

– Несколько уровней защиты, барон. Несколько уровней защиты. Уровень первый… Существует легальный рынок ядерных материалов, ядерных перевозок, для банка это все равно, что любой другой рынок. Здесь есть объем рынка, покупатели, прибыль. Вы можете вложить деньги в эту отрасль?

– Да, я думал об этом, – сказал барон, – вероятно, вы правы.

– Но это объяснение удовлетворит лишь самых невзыскательных вопрошателей. Уровень второй. Франция официально не обладает ядерным оружием, но ядерный проект у нее есть. Для него нужны материалы, лабораторное оборудование, все такое прочее. Используя ваш бизнес, вы же можете несколько нелегально передавать Франции то, что нужно для ядерной программы. Мотивация – прибыль. Это не менее прибыльно, чем торговля наркотиками.

– Допустим. Что еще?

– Уровень третий. Нелегальный рынок. То есть рынок не государств, а темных дельцов. Опасные воды. Здесь, в Африке, существуют залежи, которые официально не зарегистрированы в МАГАТЭ, но тем не менее они существуют, на них ведется добыча. Это преступно – но это ожидаемо преступно для человека, у которого нет иного бога, кроме бога прибыли.

– Возможно…

– И уровень четвертый.

Генерал промедлил.

– Говорите же…

– Уровнем четвертым буду я, милорд. Если нас поставить рядом и спросить у наблюдателя, кто из нас мог заказать атомное взрывное устройство – что они скажут? Конечно же – я. Я, генерал армии несуществующего государства, международный террорист, живущий подачками заинтересованных сторон. Кто еще мог заказать атомную бомбу, как не я? Если кто-то доберется до четвертого уровня – выбирать будут из нас двоих…

– Хорошо… – сказал барон, перебирая в пальцах мягкую противомоскитную сетку, – и зачем вам это? Я задам вопрос точнее – что вы хотите получить?

Генерал улыбнулся:

– Деньги, синьор.

– Деньги? Разве я плачу вам недостаточно?

– Более чем достаточно, синьор. Но я говорю про другие деньги. Про те, которые ушли через ваш банк из моей страны и вложены по всему миру.

– Нет, – спокойно сказал банкир после минутного обдумывания.

– Почему же?

– Потому что я пока ничего не получил. Получу я – тогда получите вы.

– Каковы мои гарантии?

– Гарантии? Они хотя бы в том, что здесь и сейчас вы были со мной…

Генерал отрицательно покачал головой.

– Этого недостаточно. Та же самая дилемма. Если поставить рядом нас двоих, чьим словам поверят, моим или вашим? Я – террорист. Мишень в прицеле.

– Хорошо… – раздраженно сказал банкир, – чего же вы хотите?

– Больше денег, синьор. Конечно, не сравнить с теми, которые вы храните, деньги моего государства, – но все же.

Банкир презрительно усмехнулся:

– Я о вас лучше думал.

– Это не для меня, синьор.

– А для кого же?

– Для моей родины. На эти деньги я закуплю оружие и вооружу им воинов, которые будут сражаться против тирании безбожных русистов. С помощью ваших денег мои люди будут лить кровь неверных везде, где их встретят. И тогда мы будем с вами на одной стороне. Я террорист – а вы финансист террора.

– Хорошо… – задумчиво сказал барон, – это называется джихад?

– Это можно называть как угодно, синьор. Неважно, сколько букв в том слове, за которое находятся идиоты, готовые отдать свою жизнь.

– Вероятно, вы правы. Хорошо… договорились. И еще…

– Да, эфенди?

– Знаете… я понимаю, почему рухнуло ваше государство. Да… вот теперь понимаю.


12 июля 2014 года
Ватикан
Площадь Святого Петра

В одном из банков Швейцарской конфедерации – в старом, надежном швейцарском банке со стасемидесятилетней историей – был открыт счет. Банковский счет. Он был открыт чуть больше года назад, первоначально на нем лежал один миллион швейцарских франков. Теперь – несколько десятков миллионов.

Вместе со счетом, как неотъемлемая часть его активности, была открыта уне фише, обязательная к исполнению рекомендация. Согласно пожеланию клиента уне фише хранилась в запечатанном черном конверте. Который, в свою очередь, был вложен в еще один конверт, только больший по размерам. В нем помимо первого конверта хранились инструкции.

Инструкции были просты. Каждую неделю должно было проходить пополнение счета. Если счет не пополнялся в какую-то неделю – то в субботу утром дежурный клерк банка, придя на работу, должен был вскрыть уне фише и действовать согласно инструкциям.

Придя в банк утром, дежурный клерк так и сделал. Он был в банке один, больше не было никого. Он только начинал работать в банке и очень боялся, потому что в среде швейцарских банкиров стоит один раз изгадить репутацию – и больше ты работы не получишь. Никогда и никакой.

Он знал, что использование уне фише незаконно, что постоянный комитет по банковскому надзору в тридцать шестом рекомендовал отказаться от этой практики, а в восемьдесят восьмом прямо запретил ее. Но за этой практикой следили сверхсильные люди, те, кто давал работу ему и таким, как он, – и он боялся ослушаться.

Вскрыв конверт, он обнаружил простые и странные инструкции. Он должен был напомнить бенефициару счета о том, что на него нет перечислений за эту неделю. Сделать он должен был это весьма своеобразным образом: сбросить номер счета (а счет был номерным) на сотовый телефон бенефициара с помощью смс-сообщения. И все.

Если бы в уне фише содержалось требование сообщить СМС секретный пароль к счету, банковский клерк заподозрил бы неладное и позвонил бы управляющему или хотя бы своему начальнику, чтобы проконсультироваться. Но номер счета не давал к нему доступа, требовалось знать еще и пароль. И парень решил выбрать меньшее из всех зол. Он не стал рисковать местом, не исполняя уне фише. Он не стал беспокоить управляющего субботним утром. Какое-то время он сидел, нервно размышляя. Потом он достал свой телефон, набрал номер счета и нажал кнопку «отправить»…


Ядерный взрыв в Риме произошел примерно в десять часов по местному времени в районе Виа Санта-Коломбо. Взрыв наземный, мощность, как потом установили, – около шестидесяти килотонн (шестидесяти тысяч тонн) в тротиловом эквиваленте. Бомба была спрятана в подвале одного из зданий, купленного неким лихтенштейнским анштальтом, механизм инициации – дистанционный. Взрывное устройство неизвестного типа, дающее при взрыве чрезвычайно высокий уровень долгоживущих радиоактивных изотопов и делающее зе