Борис Чурин - Временной узел

Временной узел   (скачать) - Борис Чурин

Борис Чурин
Временной узел

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)


Вместо предисловия

Счастливые мы люди! Я имею ввиду граждан бывшего СССР. Жизнь любого из нас вмещает две, а то и три жизни жителя таких стран как Швейцария, Дания или, например, Новая Зеландия. Вот живет этот несчастный швейцарец в своих тихих Альпах, рвет его рот зевота, считает он от скуки прожитые годы и ничего в его жизни не меняется. Нет, кое-что, конечно, меняется. Влюбляется он, женится, детей рожает. Но все это не интересно, а главное, обыденно и банально, потому как детей, к примеру, и кошка рожает. А вот мы, граждане бывшего Союза, ухитрились в течении своей короткой жизни, не выезжая из родного города, деревни или аула, пожить как минимум в двух странах: в СССР и в России (Казахстане, Узбекистане и т. д.). Многие из нас, не выходя из собственной квартиры, сумели побывать в разных городах. Жители города на Неве – в Ленинграде и Санкт-Петербурге, волжане – в Куйбышеве и Самаре. Но больше всех, в этом отношении, повезло бывшим целиноградцам. Они, оставаясь в своих домах, побывали еще в двух городах: Акмоле и Астане. Правда здорово?! Но это только цветочки! В течении своей жизни граждане СССР умудрились пожить при четырех(!) общественных строях. Не верите? Давайте считать. Обычный социализм – раз. Развитой социализм – два. Дикий, начальный капитализм – три и, наконец, империализм, по определению Ленина, высшая и конечная стадия развития капитализма – четыре.

А наша собственная, так сказать, личная жизнь? Какие удивительные, неожиданные повороты и кренделя выделывала она в 90-е годы! Диву даешься! Бедному новозеландцу и не снилось! Заслуженные учителя и врачи становились за торговые прилавки. Почтенные профессора, доктора наук занялись частным извозом. А в это же время бывшие ворюги и гопстопники заседали в правительствах, избирались в парламенты. Моя судьба, в этом смысле, тоже не исключение. Дослужившись к концу 80-х годов до должности ГИПа в проектном институте, за несколько последующих лет я успел побывать брокером на товарной бирже, директором коммерческой фирмы и даже руководителем танцевального коллектива. Закончил же я свою головокружительную карьеру водителем личного транспорта, осуществляющего коммерческий извоз пассажиров. Проще говоря, извозчиком.

Если кто-то думает, что я лью крокодиловы слезы по поводу случившейся со мной метаморфозы, то он жестоко ошибается. Да, не скрою, поначалу я стеснялся своей новой профессии (действительно, не солидно бывшему ГИПу таскать сумки своих пассажиров в расчете заработать лишнюю десятку), но со временем свыкся со своим новым положением. А года два тому назад я обнаружил, что и в такой, на первый взгляд примитивной профессии, как извозчик, могут оказаться свои прелести, свои источники для творческой, интеллектуальной деятельности.

Началось с того, что как-то один подвыпивший пассажир рассказал мне увлекательную историю, которая приключилась с ним во время работы над научным открытием. Вернувшись в тот день домой, я записал его рассказ. С тех пор добыча новых сюжетов превратилась для меня в страсть, увлечение или, по-иностранному, хобби.

Малообщительный по своей натуре человек, я раньше никогда первый не заводил беседу со своими клиентами и не старался поддерживать ее, если какой-нибудь словоохотливый пассажир сам начинал разговор. Теперь же я из кожи лезу вон, чтобы разговорить моего соседа и выцедить из него рассказ для моей коллекции. Сделать это, однако, весьма непросто. Прежде всего, мешает ограниченность во времени нашего общения. Средняя продолжительность одной поездки составляет двадцать-тридцать минут и увлечь разговором человека за такой короткий промежуток времени – проблема достаточно сложная. Не способствует доверительной беседе и настроение клиента. Ведь, если человек берет такси, значит он куда-то спешит, значит он чем-то озабочен и отвлечься от своих проблем, переключив внимание на разговор с навязчивым водителем, этому человеку бывает нелегко. Вот почему многие из добытых мной сюжетов были рассказаны пассажирами, незадолго до этого «принявшими на грудь». Пары алкоголя с легкостью вытесняют из сознания этих людей мысли о житейских проблемах и открывают шлюзы для бурного потока слов. Тем не менее, история, которую я предлагаю вашему вниманию, дорогой читатель, была рассказана мне абсолютно трезвым человеком, моим земляком (забыл сказать, что живу я в бывшей столице Казахстана, городе Алма-Ате) летом 1996 года. Я не зря обратил ваше внимание, уважаемый читатель, на тот факт, что рассказчик во время встречи со мной не был навеселе. Ибо то, что вы прочитаете ниже, может показаться вам плодом воображения, одурманенного хмельными парами. А по-просту, враньем.

К сожалению, у меня нет аргументов, чтобы развеять ваши сомнения. Я не располагаю фактами, которые могли бы подтвердить правдивость истории, пересказанной мной со слов моего пассажира. Поэтому решение: верить или не верить тому, что вы прочтете в этой книге, я оставляю за вами, дорогой читатель.


Солнце уже клонилось к закату, когда я привез молодую парочку в дачный поселок расположенный недалеко от города. В руках юноша держал бутылку вина, из чего я сделал вывод, что молодые люди приехали на дачу, чтобы нескучно провести вечер, а возможно и ночь. Развернувшись недалеко от конечной остановки автобуса, я увидел пожилого мужчину, махавшего рукой в надежде привлечь мое внимание. Недолго думая, я направил свои Жигули в его сторону. На вид мужчине было лет шестьдесят пять. Выше среднего роста, с седой, но отнюдь не редкой шевелюрой, он производил впечатление человека, проработавшего большую часть жизни на руководящей должности. Об этом говорили его решительные движения и прямой, уверенный взгляд. Твердый голос, когда мужчина начал разговор, также подтверждал мое первое впечатление о нем.

Рядом с мужчиной горой высились сложенные друг на друга с десяток деревянных ящиков, наполненных яблоками. Дождавшись, когда мой Жигуль остановится возле него, мужчина наклонился к отрытому окну и с некоторой долей фамильярности обратился ко мне:

– Я вижу, ты таксуешь?

Я в ответ кивнул головой.

– Отвези меня с этим, – мужчина подбородком указал на ящики, – на улицу Тулебаева, угол Кирова.

Я живо прикинул в уме расстояние до указанного мужчиной места.

– Двести тенге, – назвал я цену.

Мужчина округлил глаза.

– Грабеж! Отсюда на такси по счетчику сто шестьдесят выбивает!

– Так с вами еще груз! – выдвинул я свой аргумент.

– Ящики в багажник засунем, – предложил мужчина.

– Все не поместятся, – я продолжал гнуть свою линию, – придется занимать заднее сиденье. Значит, попутчиков я взять не смогу.

Мужчина задумчиво почесал подбородок.

– Черт с тобой! – махнул он рукой, – пусть будет двести. В таком случае, помоги загрузить ящики в машину.

Как я и предполагал, часть ящиков в багажник не поместилась, и их пришлось размещать на заднем сиденье. Мужчина сел рядом со мной, и мы тронулись в путь.

– Да, – вздохнул мой пассажир, – плохо без машины. Особенно плохо, когда всю жизнь на ней ездил, а потом вдруг, бац! и ее не стало.

– А что случилось с вашей машиной? – заинтересовался я, – в аварии разбилась?

– Если бы так, не обидно было. А то…

Мой собеседник с досадой махнул рукой.

– Так, что же произошло? – почуяв интригу, я заерзал на сиденье.

Мужчина снова вздохнул и повернулся ко мне всем телом.

– В ноябре девяностого года это случилось, – начал он свой рассказ, – я тогда работал замминистра хлебозаготовок. На пенсию уже собирался. Ну и решил, перед тем как уйти на заслуженный отдых, обновить транспортное средство. Я тогда на Жигулях ездил, как у тебя, четвертой модели. У нас в министерстве автомобили распределял министр, лично. Он-то мне клятвенно и пообещал: к Новому Году будет у тебя Волга – ГАЗ-24. Готовь деньги.

А я незадолго до этого сильно потратился: младшей дочери свадьбу справил и подарок к свадьбе отвалил, двухкомнатную квартиру. Поэтому денег на Волгу мне не хватало. Пришлось продавать Жигули.

Прошел месяц. Я к министру.

– Ну, как там моя Волга?

– Скоро будет, – отвечает.

Проходит еще месяц, уж Новый Год давно миновал. Я опять к министру.

– Звонил на завод, – говорит, – обещали в марте.

Но и в марте машины не было. Пришла она лишь в июне. Министр меня к себе вызывает.

– Поздравляю! – светится он улыбкой, – выкладывай деньги на бочку.

И называет сумму, от которой у меня на голове волосы дыбом встали. Представляешь, за восемь месяцев цена подскочила в два с половиной раза!

От Волги я, конечно, отказался. Поехал на автомобильную барохолку, рассчитывал купить подержанный Жигуль. Куда там! Цены выросли так, что моих денег даже на горбатый Запорожец не хватало!

Мужчина сокрушенно покачал головой.

– Вот так я и остался без колес.

– Не повезло, – в тон моему собеседнику высказался я.

– Как сказать, – ухмыльнулся мужчина, – ту Волгу второй наш зам купил. А через два месяца разбился на ней насмерть. На полной скорости рулевое управление отказало. Заводской брак.

– Фью… фью… – присвистнул я, – правду говорят, неисповедимы пути господни.

– А ты в бога веруешь? – неожиданно спросил мой пассажир.

Я неопределенно повел плечами.

– В церковь не хожу, но библейские заповеди стараюсь соблюдать.

Мужчина укоризненно покачал головой.

– Нет, я – человек глубоковерующий. Хотя до сорока лет был убежденным атеистом.

– Что же произошло? Отчего вы так резко сменили свои убеждения?

В течение нескольких минут мой пассажир сумел дважды меня заинтриговать.

– Это долгая история, – мотнул он головой.

При слове «история», уши мои стали торчком.

– Вы на каком этаже живете? – поинтересовался я.

– На втором. А почему ты меня об этом спрашиваешь?

– Я помогу вам перенести ящики в квартиру, сэкономлю для вас время. А вы за это расскажите свою историю. Идет?

– Идет! – громко рассмеялся мужчина, – слушай внимательно. История эта весьма необычная. Я бы даже сказал, неправдоподобная история. И, тем не менее, могу чем угодно поклясться: все, что ты услышишь, истинная правда.

Мужчина сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями, прокашлялся в кулак и начал:

– Случилось это летом, в июле месяце 1970 года. Мне незадолго до этого сорок лет исполнилось. Трудился я в том же министерстве хлебозаготовок в должности заведующего отделом.


Часть 1

Голос из репродуктора сообщил об отправлении скорого поезда Алма-Ата – Москва с первого пути. Я достал из портфеля заранее купленную газету, уселся возле окна и, пробежав глазами по первой полосе, выбрал себе статью для чтения. Однако не успел я прочесть и первого абзаца, как дверь купе с шумом покатилась в сторону. Я поднял голову и… замер в этой позе, словно по приказу невидимого гипнотизера. В проеме двери стояла девушка лет двадцати. Первое, что выхватил мой взгляд из очаровательного облика незнакомки, были ее глаза. Большие, карие, с необычным, как мне показалось, темно-фиолетовым отливом. Они выглядывали из-под густых ресниц с совершенно несвойственным для столь юного возраста выражением глубокой грусти и тоски. Я ощутил желание припасть губами к этим глазам, обняв их хозяйку и, гладя ее по голове, шептать нежные слова утешения.

Задержавшись пару секунд на глазах девушки, мой взгляд пополз вниз, отмечая правильность черт лица, изящную посадку головы на тонкой шее, вздернутую, крепкую грудь, тонкую талию, округлые бедра и стройные ноги.

– Тридцать шестое место в этом купе? – пропел волшебный голос, своим звучанием напоминающий переливы горного ручья в летний зной.

– Ээээ… – с трудом выдавил я из себя нечленораздельный звук и указал взглядом на верхнюю полку.

– Верхняя, – разочарованно вздохнула девушка, – а ведь я просила нижнюю, когда покупала билет.

– Ээээ… – протянул я руку, указывая на противоположную от себя нижнюю полку.

– Что? – удивленно вскинула брови моя попутчица.

Я с трудом сглотнул застрявшую в горле слюну.

– Вы можете занимать это место. Оно свободно.

– Вы в этом уверены? – с сомнением спросила девушка, однако шагнула вперед и закрыла за собой дверь.

– Абсолютно уверен, – бодро заявил я, – оставшиеся два места в купе принадлежат моим начальникам: министру хлебозаготовок и его заму. Мы втроем должны были ехать на совещание в Джамбул. Но перед самым выездом узнали печальную новость: сегодня утром по дороге на работу скоропостижно скончался наш куратор из ЦК партии. Мое начальство решило остаться в Алма-Ате. Их билеты у меня. Сдать их я не успел.

– Не думаю, что проводник упустит такую возможность поживиться, – ухмыльнулась незнакомка, – наверняка, он посадит на освободившиеся места левых пассажиров.

– Не переживайте. Все продуманно, – я гордо вскинул голову, – проводнику я скажу, что мои коллеги сидят в вагоне-ресторане. Так что, располагайтесь на нижней полке и ни о чем не волнуйтесь. По крайней мере, до завтрашнего утра вас никто не побеспокоит.

– Будем надеяться, – улыбнулась девушка и, повернувшись ко мне спиной, занялась разбором вещей.

Я украдкой наблюдал за своей попутчицей. От упругих полушарий ее изящно очертанной попки невозможно было оторвать глаз. Когда молодая женщина переносила центр тяжести своего тела с одной ноги на другую, ее ягодицы начинали двигаться по замысловатой траектории. Вверх, вниз, влево, вправо, по дуге и даже, как мне казалось, по синусоиде. Неожиданно девушка резко повернулась ко мне всем телом. Злой взгляд ее карих глаз не сулил мне ничего хорошего. Я поспешил склонить голову к газете, однако, сделал это, видимо, недостаточно быстро, поскольку с полминуты моя попутчица продолжала сверлить меня испепеляющим взглядом. Руки ее при этом уперлись в бока, а ноги были широко расставлены в стороны. Ее молчание было красноречивее всяких слов, и вскоре я почувствовал, как лицо мое наливается краской.

Посчитав, что я понес достойное своей вины наказание, девушка вновь повернулась ко мне спиной и продолжила прерванное занятие. В течение последующих нескольких минут я безуспешно пытался вникнуть в смысл газетной статьи. Наконец, незнакомка закончила разбор своих вещей и я был удостоен ее внимания.

– Вас не затруднит выйти из купе на пару минут? – обратилась она ко мне, – мне необходимо переодеться.

Я вскочил с места, больно ударившись при этом головой о верхнюю полку и, стараясь не задеть мою спутницу, вышел в коридор.

Поезд, тем временем, покидал зону пригородных поселков Алма-Аты. Я облокотился на поручень у окна и с вялым интересом наблюдал, как утопающие во фруктовых садах усадьбы сменяются полями, засаженными овощными культурами, которые, в свою очередь, уступали место бахчам, а тем на смену приходили бескрайние степные просторы, кое-где изборожденные руслами высохших рек.

Прошло около часа, когда я услышал за спиной звук открываемой двери.

– Что же вы не заходите? – удивилась моя попутчица, – я уже давно переоделась.

Я окинул девушку быстрым взглядом. Вместо легкого летнего платья теперь на ней был одет спортивный костюм, с еще большим успехом подчеркивающий достоинства стройной фигуры незнакомки. Низко склонив голову, я проследовал на свое место и взял в руки газету.

– Вы не уйдете из купе в ближайшие четверть часа? – поинтересовалась у меня девушка.

– Нет. Не уйду, – пожал я плечами.

– В таком случае, я оставлю свои вещи здесь. Мне надо отлучиться.

Я согласно кивнул головой в ответ. Девушка ушла, а я продолжил чтение газеты.

Прошло минут двадцать или чуть более, когда неожиданно из-за двери раздался ее возмущенный голос:

– Отстаньте, наконец, от меня, иначе я позову проводника.

В следующий момент дверь распахнулась, и в купе стремглав влетела моя соседка. Она тут же попыталась закрыть дверь, но чья-то нога ловко помешала этому, уперевшись в дверной торец. Вслед за ногой в дверном проеме появилась рослая фигура парня лет двадцати пяти с лицом, которое обычно притягивает женский взгляд.

– Девушка, неужели я вам совсем не нравлюсь? Вроде, не косой и не хромой, да и роста не маленького, – сладким, но в тоже время самоуверенным голосом промурлыкал парень.

Моя соседка еще раз попыталась закрыть дверь, но сил ее для этого явно не хватало. Я решительно поднялся с места и встал рядом с девушкой.

– В чем дело, молодой человек? – строго спросил я, – что вам нужно от моей жены?

– Жены?!

Парень смерил меня оценивающим взглядом и с ухмылкой повернулся к девушке.

– А я все не мог понять: чего ты кочевряжишься. Значит, ты стариков предпочитаешь?

– Это значит, что молодости моя жена предпочитает другие мужские достоинства, – прорычал я и с такой силой рванул дверь, что если бы парень вовремя не убрал ногу, кости его оказались раздробленными.

Закрыв дверь на замок, я вернулся на свое место и взял в руки газету.

– Большое спасибо, – услышал я тихий голос моей спутницы.

– Не стоит благодарностей, – не поднимая головы, ответил я.

С минуту я безуспешно пытался вникнуть в смысл газетного текста, перечитывая по несколько раз каждый абзац. Мои напрасные потуги прервал голос девушки.

– Вы не курите?

Я оторвался от газеты и мотнул головой.

– Тогда давайте откроем окно. Я очень хочу курить.

Мне пришлось изрядно потрудиться, прежде чем оконная рама со скрежетом поползла вниз. Девушка достала из пачки сигарету, щелкнула зажигалкой и с жадной поспешностью сделала несколько коротких затяжек.

– Можно вас кое о чем попросить? – моя попутчица смущенно потупила взор.

– Конечно, конечно, – затараторил я, – охотно выполню вашу просьбу.

Девушка не спеша сделала последнюю затяжку и затем, так же неспешно, загасила окурок о дно стеклянной пепельницы. Я в течение этого отрезка времени пытался догадаться: о чем меня может попросить очаровательная незнакомка. Самые смелые мои предположения робко проникали в область сексуальных отношений между мужчиной и женщиной.

Тем временем, девушка раскрыла сумочку, достала оттуда десятирублевую банкноту и, глядя мне прямо в глаза, пропела своим нежным голоском:

– Будьте любезны, сходите в ресторан и купите бутылку водки.

В течение нескольких секунд я, молча, переводил взгляд с денежной купюры на лицо девушки и обратно, пытаясь сообразить, разыгрывают меня или говорят серьезно.

– Если это вас, конечно, не очень затруднит, – добавила девушка, прервав мои размышления.

Сомнений не оставалось – меня действительно посылали за бутылкой. Не говоря ни слова, я поднялся с места, откинул сиденье и достал из багажника свой портфель. Открыв замок, я ловким движением фокусника извлек из портфеля водочную бутылку.

– Вы забыли, – обратился я к своей попутчице с непринужденной улыбкой, – что вашими соседями должны были быть трое мужчин. Неужели вы полагаете, что отправляясь в дальнюю дорогу, они не позаботятся о выпивке?

Поставив бутылку на стол, я вновь склонился над портфелем.

– Тут мне жена закуску кое-какую собрала. Вот только посуды у нас с вами нет. Ну, ничего. Схожу к проводнику, возьму стаканы.

Через несколько минут на газетном листе посреди стола красовался типичный походный натюрморт. В его центре, приковывая зрительское внимание, возвышалась поллитровая бутылка водки «Столичной». Вокруг нее аккуратными рядами расположились ломтики вареной колбасы «Докторская» и сыра «Голландского». Далее красно-зелеными островками были разбросаны куски помидоров и разрезанных повдоль огурцов. Их окружали половинки вареных яиц и картофельные круги. По краям газетного листа встали наизготовку два граненых стограммовых стакана.

Я сдернул ножом крышку с бутылки и наполнил стаканы наполовину.

– Ну, за знакомство? – предложил я тост и поднял свой стакан, – вас как зовут?

– Ирина. Можно коротко, Ира, – тихо ответила девушка.

– А я – Андрей Ильич. Можно коротко – Андрей. Тем более, что я уже назвался вашим мужем.

Мы аккуратно сдвинули стаканы, и в следующий момент моя соседка вновь поразила меня. Она лихо, по-мужски, выплеснула содержимое стакана в рот, сделала глубокий выдох, затем взяла кусок колбасы, поднесла к носу и с шумом вдохнула воздух. Не откусив ни кусочка, она положила колбасу на прежнее место.

Я проделал ту же операцию, однако, в отличие от Иры, отправил кусок колбасы в рот.

– Насчет мужа, это вы здорово придумали, – улыбнулась девушка, – иначе этот нахал не отстал бы от меня.

– По правде сказать, – начал я осторожно, – я был немного удивлен. Конечно, вы с вашей внешностью мужским вниманием не обделены. Но все равно, парень то – красавец, под стать Алену Делону. Неужели он вам не понравился?

Во время моей речи девушка сидела молча, обхватив обеими руками граненный стакан и устремив в его дно немигающий взгляд. Когда я закончил говорить, она подняла глаза и, как в первый момент нашей встречи, меня поразил ее взгляд, полный отчаянной тоски и грусти. Я вспомнил, как пару лет назад умерла наша соседка, одинокая старушка. Родственников в Алма-Ате у нее не было и попрощаться с усопшей пришли лишь несколько седеньких бабулек. Когда я зашел в комнату, где на столе был установлен гроб, то почувствовал на себе чей-то взгляд. Я повернул голову и увидел на полу возле дивана Пульку. Года за три или четыре до своей смерти наша соседка подобрала на улице больную, истощавшую дворняжку, выходила ее и назвала Пулькой. Взгляд Пульки, лежащей возле гроба хозяйки, я и вспомнил сейчас, глядя в глаза Ирины.

– Андрей, налей еще водки.

Так и не ответив на мой вопрос, попросила девушка, неожиданно перейдя на «ты». Я вновь наполнил стаканы на половину их объема. Не дожидаясь тоста, Ира выпила водку, как и в первый раз, залпом, и не закусывая. Поставив пустой стакан на стол, она достала сигарету и закурила. Я выпил свою водку и засунул в рот половинку вареного яйца.

– Ты спрашиваешь, понравился ли мне тот парень? – между затяжками повторила Ира мой вопрос, – хорошо, отвечу. Нет, не понравился. Мне, вообще, мужчины в сексуальном плане не нравятся.

Яичный желток встал у меня поперек горла, и я был вынужден схватить со стола кусок помидора, чтобы с его помощью пропихнуть желток внутрь организма.

– Мне противны их похотливые взгляды, – продолжала, тем временем, девушка, – кожа моя покрывается гусиной сыпью от их прикосновения, а от одной лишь мысли о близости с кем-нибудь из них меня с души воротит.

Ирина замолчала, отвернувшись к окну. Я закончил жевать и сидел неподвижно, стараясь не смотреть в сторону своей соседки. В купе повисла напряженная тишина. Каждой клеткой своего тела я ощущал неловкость создавшегося положения. Пауза затягивалась. Молчание становилось все более тягостным.

– Да… – наконец, выдавил я из себя, – понимаю… Такое иногда случается…

– Понимаешь?! – вдруг выкрикнула Ира, повернув ко мне искаженное злостью лицо, – ни черта ты не понимаешь! Такое невозможно понять, пока не пройдешь через все это!

Я обратил внимание, как нервно подрагивает кончик сигареты в руке девушки.

– С тобой случилось… – я запнулся, подыскивая нужное слово, – какая-то неприятность?

– «Неприятность»? – с кривой ухмылкой отозвалась Ирина, – да. Случилась неприятность.

Она щелчком отправила окурок в окно и в очередной раз огорошила меня, кивнув головой на водочную бутылку.

– Налей, Андрей, по полному стакану.

Я тут же исполнил просьбу девушки. Опорожнив стакан, Ира уставилась на меня долгим, слегка замутненным хмельным зельем взглядом.

– Ты отличный мужик, Андрюша. Я чувствую, у тебя добрая душа, – девушка схватила мою руку и стиснула ее в своих ладонях, – я расскажу тебе историю одного человека, которого знаю очень хорошо. Знаю, как саму себя.

Ира глубоко вздохнула, словно собиралась прыгать в холодную воду, и неспешно начала свой рассказ.

* * *

Лера родился в Ленинграде в канун новогоднего праздника, тридцать первого декабря 1928 года. В свидетельстве о рождении было записано его полное имя: Валерий Николаевич Лопухин. Отец мальчика, Николай Иванович, как позже узнал Лера, происходил из древнего дворянского рода. Будучи человеком далеким от политики, он безоговорочно признал власть большевиков в 1917 году и служил ей так же честно и преданно, как до этого служил Временному правительству, а еще раньше царю-батюшке. Во внешности отца Лере больше всего запомнились пышные, черные усы. Когда Лера был совсем маленьким, он играл с ними, как с игрушкой. Чуть повзрослев, мальчик уже не позволял себе касаться отцовских усов. Зато теперь ему нравилось наблюдать за ними. Когда к Лопухиным приходили гости, а приходили они довольно часто, Лера забирался в какое-нибудь укромное место и оттуда часами мог безотрывно следить за движением отцовских усов. Мальчику казалось, что усы жили своей, отдельной, независимой от остальной части лица жизнью. То они разбегались в стороны, когда отец улыбался, то сжимались в густой, колючий комочек (это когда отец в задумчивости сводил губы в трубку), то, подобно дворовым девчонкам на скакалке, прыгали вверх-вниз в то время, когда отец разговаривал.

Еще Лере запомнилось, что отец был большой и очень сильный. Иногда, по просьбе гостей, они с отцом демонстрировали цирковой номер. Лопухин-старший клал на сиденье стула ладонь с растопыренными пальцами, Лера садился на нее (его маленькая попка легко умещалась на широкой отцовской ладони), и отец на вытянутой руке поднимал сына к потолку.

Когда Лера вспоминал свою мать, в памяти, прежде всего, возникали ее глаза и руки. Наверное, это происходило от того, что и те, и другие были добрые и ласковые. Каждый вечер перед сном мама приходила к Лере в комнату, садилась на край кровати и тихим голосом рассказывала какую-нибудь сказку или историю. Сказок и историй она знала огромное количество, и каждый раз, ложась в постель, Лера мучился вопросом: какую из них попросить маму рассказать в этот вечер.

Во время рассказа мама осторожно поглаживала Леру по спине, и от прикосновения ее руки мальчик чувствовал, как постепенно мышцы его тела расслабляются, веки тяжелеют, а сознание обволакивается вязкой, густой пеленой.

Жили Лопухины втроем в большой трехкомнатной квартире в четырехэтажном кирпичном доме. Названия улицы, где располагался дом, Лера не помнил, но, видимо, жили они в центре Ленинграда, поскольку недалеко находились Исаакиевский собор и Зимний Дворец.

Отец Леры работал директором крупного промышленного предприятия (какого именно мальчик не знал). Каждое утро под окнами их дома раздавался автомобильный гудок, означавший, что за папой приехала служебная машина. Отец целовал маму в щеку, ерошил Лере волосы на затылке, подхватывал портфель и выходил из дома. Возвращался он поздно вечером, часто, когда Лера уже спал.

Лерина мама преподавала на курсах словесность. Работала она по два-три часа в день, неполную неделю.

Днем к ним приходила Агрипина, еще не старая, но абсолютно седая женщина. Агрипина убирала квартиру, готовила еду и ходила в магазины за продуктами. Когда мамы не было дома, Агрипина, отправляясь в магазин, брала с собой Леру. Мальчику эти походы не нравились. Не потому, что он не любил ходить пешком или простаивать в очередях. Нет. Не нравилось ему бывать на людях с Агрипиной. Лера полагал, что все считали Агрипину его матерью и мальчику это было обидно. Лерина мама была красивой, а Агрипинино лицо бог создавал, явно находясь в скверном расположении духа. Мама Агрипину жалела и говорила, что она очень несчастна.

Два раза на Лериной памяти они всей семьей ездили в Крым. Последнюю из этих поездок Лера запомнил очень хорошо, поскольку, во-первых, ему тогда уже исполнилось семь лет, а, во-вторых, состоялась она в августе, незадолго до папиного ареста.

День второго сентября 1935 года Лера запомнил на всю оставшуюся жизнь. Накануне утром, в новенькой школьной форме, с новеньким, пахнущим кожей портфелем, он рядом с мамой весело шагал в первый раз в школу. Вечером папа вернулся с работы необычно рано и с огромным тортом в руках. Все сели за стол, пили чай, и отец долго расспрашивал Леру о его первом учебном дне.

Утром второго сентября Лера проснулся, когда в его комнату уже проникли лучи солнца, выглянувшего из-за крыши соседнего дома. Мальчик взглянул на часы и ужаснулся. Стрелки показывали без десяти минут восемь. До начала уроков оставалось всего десять минут.

– Почему мама меня не разбудила? – недоумевал мальчик, – неужели она забыла, что мне надо идти в школу?

От обиды в горле запершило. Соскочив с кровати, Лера бросился из комнаты. Сильным ударом обеих рук он распахнул дверь, выскочил в зал и… в следующий момент резко затормозил, словно наткнулся на невидимую преграду. Представшая взору картина настолько поразила Леру, что у него перехватило дыхание, как от сильного удара под дых. В зале царил такой беспорядок, будто там неделю играли в «казаки-разбойники» все мальчишки их двора. Двери шкафов были распахнуты, книги, хранившиеся там, как попало разбросаны на полу. Среди них виднелись осколки блюдца из маминого любимого сервиза. На столе, в центре комнаты горою были свалены отцовские бумаги. Кипы старых газет и журналов громоздились на диване. Вся мебель оказалась сдвинутой от стен к центру комнаты.

Но разбросанные вещи и разбитая посуда лишь ненадолго привлекли внимание мальчика. Неизмеримо большее впечатление произвел на него вид матери. Мама сидела на стуле, облокотившись о край стола и подперев голову рукой. Нечесаные волосы неряшливыми прядями спадали на плечи. Чулок на левой ноге сполз ниже колена, а второй чулок мама зажала в кулаке, устремив на него неподвижный взгляд.

Когда Лера с шумом ворвался в комнату, мама медленно повернула голову и посмотрела на него тем же пустым, отрешенным взглядом, которым до этого рассматривала чулок.

– Кто это сделал, мама? – тихо спросил Лера.

Несколько секунд мать молча смотрела на сына.

– Подойди ко мне, Валерий, – донесся до Лериного слуха чуть слышный голос.

Мальчик вздрогнул и невольно поежился. Мама называла его полным именем лишь когда выговаривала ему за провинность, и теперь оно прозвучало как предвестие беды. Беды, которая, как почувствовал Лера, будет страшнее и безжалостнее любого, самого строгого наказания.

Лера нерешительно приблизился к матери. Мама положила руки сыну на плечи и некоторое время, молча, глядела ему в глаза.

– Валерий, – заговорила она все тем же тихим голосом, – нашего папу арестовали. Но… – мамин голос дрогнул, – но это ошибка. Нелепая ошибка. Я уверена, что там во всем разберутся и его скоро отпустят. Он ни в чем не виноват. Слышишь? Ни в чем не виноват. Наш папа честный человек.

Лера нисколько не сомневался в том, что его папа честный человек. Не сомневался он и в том, что «там» во всем разберутся и отпустят папу. Единственное, в чем не был уверен мальчик, что это произойдет скоро. Вон, у Костика Скворцова из соседнего подъезда папу арестовали еще весной и до сих пор не отпустили.

При мысли о Костике Лера почувствовал, как по спине его пробежал холодок. Он вспомнил, как на прошлой неделе во дворе, когда ребята делились на две команды для игры в футбол, Колька Зарубин вышел из строя и ткнул в Костика пальцем:

– Я с ним в одной команде играть не буду. Он – сын врага народа.

Все повернули головы в сторону Костика Скворцова. У Костика мелко затряслась нижняя челюсть, а на глазах навернулись слезы. Он выскочил из строя и опрометью побежал домой. Колька вложил в рот два пальца и пронзительно свистнул Костику вслед. Все засмеялись, и Лера был в их числе.

– Наверное, со мной теперь тоже не будут играть, – подумал Лера, и у него, как тогда у Костика, на глаза навернулись слезы. Он прижался всем телом к маме, уткнулся лицом ей в шею и тихонько всхлипнул.

Вскоре пришла Агрипина. Они с мамой долго беседовали на кухне. Потом мама ушла на работу, а Агрипина принялась за уборку квартиры. Вечером, когда вернулась мама, Агрипина подошла к Лере, обняла его и поцеловала в макушку. Смахнув с глаз набежавшую слезу, женщина поспешила к выходу. С того дня Лера больше не видел Агрипину.

Теперь у него появился собственный ключ от квартиры, висевший на бечевке, на груди мальчика. Этим ключом Лера открывал дверь, приходя из школы, сам разогревал на плите обед, кушал и сам мыл за собой посуду. Вообще, теперь ему многое приходилось делать самому: ходить в магазин, убирать в квартире и даже мыть свою обувь. С прежней работы маму уволили, и она устроилась работать делопроизводителем в небольшую контору где-то за городом. Уходила на работу мама рано, а возвращалась поздно. Поэтому почти весь день Лера был предоставлен самому себе. Во двор без надобности он старался не выходить. Зато подружился с Костиком, и мальчики все свободное от школы время проводили вместе, то в квартире Лопухиных, то у Скворцовых.

Постепенно острота разлуки с отцом, угнетавшая Леру в первые дни после папиного ареста, стала притупляться. Все реже в разговорах с мамой мальчик вспоминал об отце и все реже приставал к ней с вопросом: когда «там» разберутся? Прошло почти четыре месяца со дня ареста Николая Ивановича. Приближались новогодние праздники. В фойе школы установили елку. Елочные украшения делали сами ученики. Лериному классу было поручено раскрашивать звезды, которые вырезали из бумаги ученики второго класса. В субботу на последнем уроке их разбили на группы по пять человек и на каждую группу выдали одну кисть и банку краски. Каждый ученик должен был покрасить одну звезду. Лера с нетерпением ожидал своей очереди, когда краем глаза заметил как дверь в классную комнату приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась голова секретарши директора школы. Секретарша знаками подозвала к себе учительницу. Женщины о чем-то пошептались, после чего учительница направилась к столу, за которым сидел Лера.

– Лопухин, – строго обратилась к Лере учительница, – тебя вызывают к директору. Собери свои вещи и ступай вместе с Людмилой Григорьевной.

Никого из ребят Лериного класса к директору школы еще не вызывали. Поэтому, пока Лера собирал портфель и стягивал с вешалки свою шубейку, одноклассники в почтительном молчании отслеживали каждое его движение. Почувствовав на себе всеобщее внимание, Лера лихо нахлобучил шапку на затылок, перекинул портфель через плечо и, с плохо скрываемой гордой улыбкой, направился к выходу. Однако, когда мальчик оказался в темном школьном коридоре рядом с малознакомой секретаршей, настроение его быстро испортилось. В кабинет директора он входил медленным шагом, насупя брови и оттопыря нижнюю губу. Секретарша слегка подтолкнула Леру в спину и закрыла за ним дверь. Мальчик сделал шаг вперед и остановился, озираясь по сторонам.

Директорский кабинет оказался просторным и светлым. Вдоль стен, словно стража, выстроились ряды стульев. Они охраняли огромных размеров дубовый стол, покоившийся на толстых, кривых ножках у дальней стены комнаты. Над столом возвышалась массивная фигура школьного руководителя, мужчины лет пятидесяти с мясистыми щеками и маленькими серыми глазками. С правого торца стола сидела завуч Виолетта Сергеевна, а с левого – незнакомая молодая женщина в форменной шинели.

Сидящие за столом о чем-то оживленно беседовали. Однако с появлением Леры разговор прервался, и все повернули головы в его сторону. На несколько секунд в комнате воцарилось молчание.

– Подойди ближе, Лопухин, – первым заговорил директор школы.

Лера сделал несколько робких шагов вперед.

– Еще ближе, – не то попросил, не то приказал директор, – не бойся, мы тебя не укусим.

Лера засеменил вперед и остановился в двух метрах от стола.

– Вот что… Лопухин, – растягивая слова, промычал директор, – твоя мать… она оказалась…

– Погодите, Степан Петрович, – перебила директора завуч, – зачем вы так? Валерий, – Виолетта Сергеевна наклонилась к Лере, – ты, вероятно, слышал по радио или от взрослых, что наши партия и правительство поставили задачу скорейшего освоения Севера?

Лера в ответ кивнул головой.

– Сейчас за полярный круг, – продолжала завуч, – посылается большое количество исследовательских экспедиций. В одну из таких экспедиций была прикомандирована твоя мама. Теплоход отправляется из Мурманска через два дня. У мамы совсем не было времени на сборы. Она даже не успела попрощаться с тобой. Но она попросила Клавдию Михайловну, – завуч указала рукой на женщину в форменной шинели, – позаботиться о тебе. Клавдия Михайловна отвезет тебя в интернат. Ты поживешь там, пока твоя мама находится в командировке. Ты все понял?

Лера, молча, переводил растерянный взгляд с завуча на женщину в шинели и обратно.

– Ты все понял? – повторила вопрос Виолетта Сергеевна.

– Можно я у себя дома останусь? – чуть слышно проговорил Лера, – я все сам могу делать. Я даже картошку чистить умею.

Виолетта Сергеевна судорожно перевела дыхание.

– Нет, Валерий. Ты еще слишком мал для самостоятельной жизни. В интернате тебе будет лучше. Там много детей. Ты будешь сыт и…

– Я не хочу в приют! – отчаянный крик прервал речь завуча, – не хочу! Я к маме хочу!

Из глаз мальчика брызнули слезы, и не в силах больше сдерживаться он разрыдался в голос. Его никто не успокаивал. Сидящие за столом низко склонили головы, стараясь не смотреть друг на друга.

Постепенно плач начал стихать. Лере стало стыдно за свою минутную слабость. Он вспомнил слова отца, который не раз повторял ему, что плач на людях – тягчайший позор для мужчины. Мальчик поставил портфель на пол и двумя руками принялся вытирать лицо изнаночной стороной шапки.

Женщина в форменной шинели, которую завуч представила как Клавдию Михайловну, медленно поднялась с места и подошла к Лере.

– Вот и хорошо. Вот и ладно, – она положила руку на плечо мальчика, – ты не переживай. Мама твоя обязательно вернется.

– А папа? – вскинул голову Лера, – папа тоже вернется?

– И папа вернется, – улыбнулась Клавдия Михайловна уголками рта. Она наклонилась и подхватила с пола Лерин портфель.

– Ну, что? Пойдем?

– Пойдем, – тяжело вздохнул мальчик.

Они сели в трамвай и заняли скамью в самом конце вагона. Клавдия Михайловна открыла сумку и извлекла на свет завернутый в газетную бумагу бутерброд с вареной колбасой. Она разломила его на две равные части и одну половину отдала Лере.

– Небось, проголодался, – ласково произнесла она, глядя, с какой жадностью мальчик впивается зубами в колбасный кусок.

Покончив с едой, Клавдия Михайловна вновь полезла в свою сумку и достала оттуда блокнот в кожаном переплете и карандаш.

– У тебя бабушки, дедушки есть? – наклонилась она к самому Лериному уху.

Мальчик растерянно заморгал глазами. Родители отца, Лера знал это точно, умерли один за другим вскоре после революции и были похоронены в семейном склепе на Волковом кладбище. А вот с родителями мамы дело обстояло сложнее. С раннего детства Лере внушали мысль, что они мертвы. Но примерно год назад, когда у них гостила мамина младшая сестра тетя Зоя, Лера случайно подслушал разговор двух сестер. Из этого разговора выяснилось, что мамины отец и мать пребывают в полном здравии и живут где-то во Франции. Спустя несколько дней Лера попытался прояснить этот вопрос у матери, однако тут же пожалел об этом. У мамы сделались страшные глаза, руки задрожали и она, срывающимся от волнения голосом, стала кричать, что ее родители умерли от тифа в девятнадцатом году и похоронены под Новочеркасском. Тогда Лера сделал для себя вывод, что обманывают не только дети.

– Так есть у тебя бабушки или дедушки? – повторила свой вопрос Клавдия Михайловна.

– Нет, – решительно мотнул головой Лера.

– А дяди или тети? – продолжала спрашивать женщина.

– Есть! – обрадовался Лера, – тетя Зоя, мамина сестра.

– Она в Ленинграде живет?

– Нет, в Москве.

– Адрес знаешь?

Лера виновато пожал плечами.

– Ну, а фамилию ее ты хотя бы помнишь?

– Воронкова! – выкрикнул Лера, – у нее та же фамилия, что у мамы до женитьбы была.

– До замужества, – поправила мальчика Клавдия Михайловна. Она открыла блокнот и сделала там жирную запись: Воронкова Зоя Владиславовна. Москва.

– Попробую разыскать. Пусть знает где тебя искать, – и, перейдя на шепот, добавила строго, – о нашем разговоре никому ни слова.

Они доехали до конечной остановки трамвайного маршрута и потом еще долго шли пешком. К концу пути Лера устал и уже собирался попросить Клавдию Михайловну об отдыхе, но та уже подняла руку и указала на двухэтажное здание за высоким деревянным забором.

– Вот и прибыли.

Когда подошли ближе, Лера заметил над забором натянутую в три ряда колючую проволоку. Такая же проволока покрывала массивные двустворчатые ворота и калитку, за которой размещалось ветхое строение, оказавшееся проходной. Там их встретил седенький старичок, облаченный в тулуп и валенки.

– Добрый день, Клавдия Михайловна, – прошамкал он беззубым ртом, – никак, новенького привели?

– Привела, – вздохнула Лерина провожатая. Оставив позади себя проходную, они вошли в здание и поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Тут им пришлось посторониться. Прямо на них шагал отряд мальчиков, Лериных ровесников, выстроенных в три шеренги. Следом за ребятами семенил небольшого роста коротконогий мужчина в форме НКВД. Идущий в первом ряду отряда кучерявый мальчишка слегка склонил голову к своему соседу и, указывая подбородком на Леру, что-то прошептал тому в ухо.

– Разговоры в строю! – рявкнул неожиданно низким, громоподобным голосом коротконогий, – Левашов, ты что, давно полы в сортире не мыл?

Отряд промаршировал мимо, и Клавдия Михайловна, взяв Леру за руку, подвела к двери с табличкой «приемная». За дверью оказалась небольшая комната, в углу которой за столом сидела молодая девушка. Она подняла голову, и на ее веснушчатом лице расползлась приветливая улыбка.

– Клава! – всплеснула она руками, – долго жить будешь! Филипп Егорыч только что тебя вспоминал. Говорит: что-то Клавдия давно не приходила. Неужто, всех врагов народа уже повыловили.

Лера заметил, как Клавдия Михайловна сердито сдвинула брови и приложила указательный палец к губам. Девушка в ответ недоуменно пожала плечами.

– Так, значит, Филипп Егорович у себя? – кивнула Клавдия Михайловна на дверь с табличкой «директор».

– У себя. Заходи, – живо откликнулась секретарша. Клавдия Михайловна повернулась к Лере и указала на один из стульев, в ряд стоящих у стены.

– Подожди меня здесь.

Ждать пришлось около четверти часа. За это время Лера досконально изучил рисунок на старом, вышарканном ковре на полу приемной, расположение жирных пятен на противоположной стене и уже перевел взгляд на потолок, чтобы разобраться в хитросплетениях трещин на штукатурке, когда дверь в кабинет приоткрылась, и оттуда показалась голова Клавдии Михайловны.

– Иди сюда, – поманила она мальчика рукой. Лера с опаской переступил порог кабинета. Второй раз за этот день ему приходилось встречаться с руководителем учебного заведения. Первая встреча доставила ему большое разочарование, поэтому от второй он также не ждал ничего хорошего.

Хозяином кабинета оказался сухопарый мужчина выше среднего роста, возрастом не более сорока лет. Удачно подогнанная форма сотрудника НКВД была ему очень к лицу. Директор смерил Леру внимательным взглядом и неожиданно широко улыбнулся.

– Стало быть, ты и есть Валерий Николаевич Лопухин?

Лера смущенно кивнул головой. По имени и отчеству его никто прежде не называл.

– А ведь я знавал твоего деда, Ивана Поликарповича, – продолжал улыбаться директор, – за руку, конечно, не здоровался, не по чину было, а вот издали много раз видел. Он инженером на механическом заводе работал, а я там же в подмастерьях числился. Строгий был твой дед. Строгий, но справедливый.

Директор сделал паузу, и лицо его стало серьезным.

– Ну, вот, Валерий, – медленно заговорил он вновь, – обстоятельства так сложились, что некоторое время тебе придется пожить у нас. Как долго? Это ни от меня, ни от тебя не зависит. Не скрою, порядки у нас строгие, и нарушать их я тебе не советую. Все воспитатели в интернате – сотрудники наркомата внутренних дел, и они привыкли, чтобы их распоряжения выполнялись четко и беспрекословно. Зато учителя у нас – высший класс. Поэтому проблем с получением знаний у тебя не будет. Если, конечно, сам не будешь лениться. Ребята в твоем отряде, в основном, хорошие. Надеюсь, ты с ними подружишься.

Лицо директора вновь осветилось улыбкой.

– Это, пожалуй, и все, что я хотел тебе сказать. Об остальном ты узнаешь от воспитателя. Желаю успехов.

Он шагнул к Лере и как взрослому пожал руку.

Из кабинета директора Клавдия Михайловна повела Леру во двор. Там, под руководством уже знакомого Лере коротконогого воспитателя, ребята расчищали от снега дорожки.

– Как зовут? – рявкнул басом коротконогий, когда Клавдия Михайловна подвела к нему мальчика.

– Валерий Лопухин, – чуть слышно ответил Лера.

– Молодец, Лопухин, что полным именем представляешься, – похвалил воспитатель, – а то помнишь, Клав, – обратился он к Клавдии Михайловне, – ты в прошлый раз мне Скобелева привела. Так тот Митей назвался.

В следующую секунду смех, подобный раскату грома, вырвался из груди воспитателя. Лера вздрогнул и прижался плечом к Клавдии Михайловне, по-прежнему державшей его за руку.

Закончив смеяться, коротконогий указал рукой на стоявший в углу двора деревянный сарай.

– А теперь, Лопухин, ступай на склад, возьми лопату и расчисти вон ту дорожку, что ведет к дальнему подъезду. Понял задание?

Лера в ответ кивнул головой, однако, сам еще плотнее прижался к Клавдии Михайловне. Движение это было невольное, подсознательное и, тем не менее, выдавшее затаенную где-то в глубине сознания мальчика надежду, что эта женщина не оставит его здесь одного. Надежду на то, что все, случившееся с ним сегодня, было розыгрышем, чьей-то глупой, нелепой шуткой. И сейчас эта добрая, в чем Лера ни на секунду не сомневался, женщина отведет его домой к маме. И они с мамой долго будут смеяться над устроенным над ними розыгрышем. Потом они сядут за стол, и мама достанет из буфета шоколадные конфеты. Они будут пить чай и рассказывать друг другу о событиях минувшего дня.

Неожиданно Лера почувствовал, как рука Клавдии Михайловны, сжимавшая до этого его руку, слабеет и медленно, но неуклонно пытается освободиться из Лериных пальцев. Мальчик задрал голову и с удивлением посмотрел в глаза своей провожатой. Клавдия Михайловна быстро отвернула лицо в сторону.

– Лопухин, ты что, не слышал моего распоряжения? – грозно пробасил воспитатель. Лера опять вздрогнул, отпустил руку Клавдии Михайловны и, понуря голову, побрел к сараю.

– Портфель оставь у меня, – раздался за спиной голос коротконогого.

Лера вернулся и поставил портфель на снег у ног воспитателя.

К сараю он шел под любопытными взглядами воспитанников интерната. Отряд рассредоточился по всей территории двора, и каждый мальчик имел свой участок работы. Перед тем, как зайти в сарай, Лера оглянулся через плечо в надежде встретиться взглядом с Клавдией Михайловной. Но во дворе интерната ее уже не было. С тяжелым вздохом переступил Лера порог склада. На полу у дальней стены он увидел несколько деревянных лопат. Лера взял верхнюю из них. Лопата оказалась довольно тяжелой, а когда мальчик поставил ее на землю рядом с собой, то конец черенка возвышался на полметра над его головой. Ловко закинув лопату на плечо, Лера уверенно зашагал через двор к указанному ему месту работы. Но когда он вышел на дорожку, которую предстояло расчищать, уверенности у него поубавилось. Дорожка шла вдоль забора, и снега здесь намело значительно больше, чем на открытом пространстве.

Воткнув лопату в снег на всю ее глубину, Лера с трудом смог приподнять ее на несколько сантиметров над землей. Он уже собирался отбросить снег в сторону, как черенок лопаты неожиданно провернулся в его ладонях, и снег высыпался на прежнее место. Лера снял вязаные рукавицы и засунул их в карман шубы. Работать стало удобнее, тем не менее пару раз черенок все же провернулся у мальчика в руках.

– Новенький, а новенький, – услышал вдруг Лера за спиной чей-то голос. Он обернулся и увидел кучерявого мальчишку, которого уже видел в коридоре интерната и которого воспитатель назвал Левашевым.

– Ты шибко не старайся, а то мозоли натрешь, – продолжал мальчишка, крутя при этом головой из стороны в сторону.

Лера оглядел двор и к своему удивлению не обнаружил там коротконогого воспитателя.

– Саныч в столовку ушел, – прояснил ситуацию Левашев, – через пять минут обед.

Он хитро подмигнул Лере и, не спеша, побрел к своему месту работы. Лера воткнул лопату в снег и принялся разглядывать свои ладони. Кожа во многих местах покраснела и некрасиво сморщилась. На левой ладони, у основания указательного пальца появился белый волдырь.

– Лопаты в склад! – неожиданно прогремел на весь двор голос воспитателя. Лера подхватил лопату и побежал к сараю. Положив лопату на прежнее место, он вернулся во двор.

– Стройся! – прозвучала новая команда.

Лера беспомощно заметался из стороны в сторону.

– Лопухин, – пророкотал бас коротконогого, – становись во второе отделение, за Пятаковым.

Рыжеволосый мальчишка с веснушчатым лицом из средней шеренги ткнул большим пальцем себе за спину.

По пути в столовую их завели сначала в класс, где ребята сняли верхнюю одежду, а затем в туалет – оправиться и помыть руки. Обедать в столовых Лере доводилось и раньше. В крымском санатории мальчику запомнились белые скатерти на столах, улыбчивые официантки и ароматные запахи, доносящиеся из кухни. Столовая интерната Леру сильно разочаровала. Располагалась она в мрачном подвальном помещении. Все здесь было выкрашено в грязно-серый цвет: стены, потолок и бетонный пол. Длинные столы были сколочены из широких досок и покрывались скатертью, как впоследствии узнал Лера, только по праздникам. Но больше всего мальчика поразил запах, стоявший в помещении. Лера никак не мог вспомнить, что напоминал ему этот запах, но с уверенностью мог сказать, что это не был запах пищи, приготовленной для детей.

Лерин отряд занимал два стола в дальнем углу столовой. Вслед за рыжим Пятаковым Лера протиснулся в узкий проход между столом и скамьей и, подражая своим соседям, сел и сложил руки на коленях. Вскоре к их столу подъехала тележка, которую толкали двое ребят из старшего отряда. На тележке стояла огромная кастрюля, из которой торчала ручка черпака. Рядом с кастрюлей высилась гора сложенных одна в другую металлических тарелок. Один из ребят схватил верхнюю тарелку и, как показалось Лере, лишь на миг задержал ее над кастрюлей. В этот короткий промежуток времени его напарник ловким движением зачерпнул из кастрюли бледно-серого цвета жидкость и еще более ловко выплеснул ее в подставленную тарелку. В следующую секунду тарелка очутилась на столе и стала быстро перемещаться к дальнему его краю, передаваемая из рук в руки сидящими за столом ребятами. За первой тарелкой последовала вторая, третья, четвертая… Все Лерино внимание было сосредоточено на том, чтобы взять тарелку от соседа слева и передать ее соседу справа (Пятакову), не разлив при этом ни капли супа. Содержимое тарелки его не интересовало. Когда же очередная тарелка остановилась перед ним, и он зачерпнул ложкой суп, горло его сдавил горький комок и от обиды запершило в глазах. Суп оказался с перловкой, от одного вида которой Леру всегда с души воротило. С тяжелым вздохом мальчик положил ложку на стол.

– Ты чо? – ткнул его локтем в бок Пятаков, – не будешь шамать суп?

– Я не ем перловку, – мотнул головой Лера.

– Ну так отдай мне!

Не успел Лера ответить, как Пятаков схватил его тарелку и через край стал переливать суп в свою посуду.

– Мне отвали малость. И мне… и мне…

К Пятакову потянулись тарелки сидящих рядом ребят.

На второе дали перловую кашу, сдобренную ложкой топленного масла. Лера уже собирался отодвинуть от себя тарелку, как услышал приглушенный голос.

– Слышь, новенький.

Лера поднял голову и встретился взглядом с Левашевым, сидевшим на противоположной стороне стола.

– Здесь на обед почти каждый день перловку дают. Не будешь есть, ноги протянешь.

Лера в благодарность за совет улыбнулся и осторожно зацепил кончиком ложки несколько перловых крупинок. Отведя глаза в сторону, он быстро сунул ложку в рот и, не жуя, сглотнул крупу. Вкуса перловки он не ощутил, и это вдохновило его на повтор операции. Так, беря ложкой по несколько крупинок, Лера управился с кашей.

– А говорил, что перловку не ешь, – буркнул Пятаков, с сожалением поглядывая на пустую Лерину посуду.

После обеда Лерин отряд отправился обратно во двор заканчивать начатую работу. Самого же Леру Саныч отвел в медчасть и передал с рук на руки медсестре, полной, розовощекой женщине, которая, как оказалось, не выговаривала половину звуков русского языка. Она велела Лере раздеться и затем тщательно простучала пальцами грудь и спину мальчика, заглянула ему в рот, в уши и даже в задний проход.

– Мошешь одеуатша, – удовлетворенно кивнула головой толстуха, закончив осмотр. Позже она проводила Леру в душевую. Здесь шефство над ним взяла пожилая женщина. Худая, жилистая и чрезвычайно подвижная. Руки ее постоянно были в движении, словно крылья мельницы. Даже в течение недолгого разговора с Лерой, когда женщина поинтересовалась его именем и кто его родители, руки ее то взмывали вверх, чтобы поправить платок на голове, то опускались вниз, стряхивая с подола платья невидимые соринки, то вдруг принимались одергивать рукава явно маловатой ей кофточки.

Выдав Лере кусок хозяйственного мыла и мочалку, женщина оставила его в душевой кабине, а сама принялась за мытье пола. Лере в первый раз в жизни приходилось мыться хозяйственным мылом. Мылилось оно с трудом, было скользким, отчего не раз вырывалось из рук, и при этом источало весьма неприятный запах.

– Вот тебе полотенце и белье.

Лера обернулся и увидел в руках худой женщины выцветшие от долгого употребления трусы и майку.

– У меня белье свежее. Мне его мама только вчера поменяла, – попытался возразить Лера.

– Свое в интернате носить не положено, – женщина сгребла со скамьи Лерины вещи и сунула в холщевый мешок, – здесь только казенное носят. Завтра еще форму получишь.

После мытья она проводила Леру в классную комнату и оставила одного, дожидаться отряда. Ждать пришлось недолго. Не успел Лера изучить и половину плакатов, развешанных по стенам, как из коридора донесся топот ног, дверь открылась, и в комнату строем, по одному стали заходить ребята. Они выстроились в три шеренги у доски и, молча, уставились на Леру. Всеобщее внимание смутило мальчика и он, робко отступив назад, прижался спиной к стене. Последним в класс вошел Саныч.

– Лопухин! – рявкнул он, – ты почему не в строю?! Живо на свое место!

Лера со всех ног кинулся к строю ребят и неподвижно застыл возле Пятакова.

– Левашев! – снова прогромыхал воспитатель, – выйди из строя!

Мальчик, который разговаривал с Лерой во дворе интерната и в столовой, сделал три шага вперед и замер в ожидании дальнейших указаний. Саныч колобом подкатился к нему и уперся в него неподвижным взглядом. В классе повисла напряженная тишина.

– Сегодня, перед обедом, когда я ушел в столовую, ты прекратил работу! – притворно слащавым голосом начал коротышка и тут же привычно рявкнул, – это правда?

Левашев вздрогнул и опустил голову.

– Более того, – продолжал воспитатель, – ты подбил нового воспитанника нашего интерната, Лопухина, сделать то же самое. А это куда более серьезный проступок. Это смахивает на организацию саботажа воспитательного процесса. Лопухин! – не поворачивая головы, гаркнул Саныч, – выйди из строя!

У Леры засосало под ложечкой, ноги сделались ватными и согнулись в коленях. Так, на полусогнутых ногах он сделал несколько шагов и остановился возле воспитателя. Саныч медленно перевел на него взгляд.

– Левашев подбивал тебя прекратить работу?

Брови воспитателя грозно сдвинулись к переносице. Лера растерянно захлопал глазами. Три разных по силе чувства боролись в его душе, пытаясь перетянуть волю мальчика на свою сторону. Самое слабое из них подсказывало сознанию, что надо рассказать все как было, поскольку взрослым необходимо говорить только правду. Наперекор ему второе чувство требовало скрыть правду и тем самым прийти на помощь товарищу, попавшему в беду. Тем более, что товарищ этот уже дважды помог Лере добрым советом. Но сильнее первых двух, вместе взятых, было третье чувство, которое называлось коротким словом страх. Страх, который полностью завладел сознанием мальчика, сковал его волю и тело. Страх перед толстым коротышкой с громоподобным голосом, страх перед враждебной, непонятной средой, окружавшей мальчика: забором с колючей проволокой, мрачными серыми стенами и десятками равнодушных пар глаз воспитанников детского учреждения. Страх этот без труда победил остальные чувства, и Лера тихо прошептал:

– Да. Подбивал.

– Не слышу! – рыкнул Саныч, – говори громче!

Лера судорожно вздохнул полной грудью и почти выкрикнул.

– Подбивал.

– Тааак, – удовлетворенно улыбнулся коротышка и опустил пухлую ладошку на Лерино плечо, – молодец. Не соврал. Поэтому от карцера ты освобождаешься. Пойдешь сейчас к Пелагее Петровне, ты ее знаешь, она тебе белье выдавала, возьмешь у нее ведро, тряпку и вымоешь все лестницы в здании интерната. Ну, а ты, Левашев, – воспитатель медленно развернул свое грузное тело, – ты отправишься на двое суток в карцер. Надеюсь, это тебя кое-чему научит.

Больше четырех часов Лера драил интернатовские лестницы. Самоподготовку, которой занялись в классной комнате ребята его отряда, он пропустил. И главное, он пропустил ужин. Три раза в течение работы его навещал Саныч. Ворчал по поводу низкого качества уборки и две самые длинные лестницы заставил вымыть заново. В свой последний визит Саныч долго и тяжело вздыхал, оглядывая только что вымытую Лерой лестницу, сокрушенно качал головой и, неожиданно, дружески похлопав Леру по плечу, почти ласково произнес:

– Ладно. Заканчивай. Спать пора.

Он проводил Леру в большую, темную комнату, где в три ряда стояли металлические кровати с панцирной сеткой. Возле каждой кровати размещалась тумбочка. Ничего, кроме кроватей и тумбочек в комнате не было. Даже шкафов. На кроватях лежали мальчики и, что очень поразило Леру, все на правом боку. Саныч подвел Леру к свободной кровати в среднем ряду и прошептал ему в самое ухо:

– Верхнюю одежду положишь в тумбочку. Ботинки поставишь под кровать. Спать на правом боку.

Он подтолкнул мальчика к кровати, а сам направился к выходу. Лера быстро разделся и юркнул под тонкое байковое одеяло. Тут, вытянувшись во весь рост, он вдруг остро почувствовал, как устал за прошедший день. Болели мышцы рук и ног, ныла натруженная спина, пекло натертую ладонь. Но все эти боли были ничто в сравнении с чувством голода, которое последние два часа мучило мальчика и с каждой минутой становилось все острее и нестерпимее. Сколько себя помнил Лера, каждый вечер перед сном мама давала ему стакан молока с шоколадной конфетой. Лерин желудок привык к этому ритуалу, и сейчас он настойчиво требовал его исполнения. Лера тяжело вздохнул. Молоко с конфетой вызвали другие, более тягостные воспоминания. Лера вспомнил их большую квартиру в центре Ленинграда, свою детскую комнату, полную игрушек, мягкую кровать с пуховым одеялом и конечно маму. Вспомнил мамины ласковые руки, нежные объятия и поцелуи. Горький комок сдавил горло мальчика. Он резко перевернулся на живот и уткнул лицо в подушку, чтобы никто из соседей не слышал рыданий, неожиданно вырвавшихся из его груди. В течение следующих нескольких минут его тело сотрясалось под одеялом. Но лишь раз легкий всхлип вырвался из-под подушки. Никто из ребят Лериного отряда его не услышал. Тем временем, плач отнял у мальчика последние силы. и вскоре рыдания стали стихать, веки смежаться, а сознание погружаться в глубокий, исцеляющий сон.

* * *

Так закончился первый день пребывания Леры Лопухина в интернате для детей врагов народа. За ним последовали второй, третий и…. пятьдесят седьмой. Почти два месяца прожил Лера в интернате, когда однажды его вдруг вызвали к директору. Саныч самолично довел его до дверей директорского кабинета, взял за руку и провел внутрь. Первого, кого увидел Лера, войдя в кабинет, был его хозяин. Директор интерната сидел за столом и что-то писал в тетради, низко склонив голову. Слева от директорского стола на высоком стуле Лера, к своей радости, увидел Клавдию Михайловну, а еще дальше (мальчик в первые мгновения не мог поверить своим глазам) в глубоком кресле сидела тетя Зоя. Лицо тети Зои светилось счастливой улыбкой, а по щекам текли слезы.

Последний раз Лера видел тетю в сентябре прошлого года. Вскоре после ареста папы она приехала к Лопухиным и прожила у них около недели. Лера хорошо помнил свою тетю и сейчас, увидев ее, тут же узнал. А узнав, бросился к ней со всех ног, совершенно позабыв о присутствии в комнате посторонних людей. Тетя Зоя поднялась из кресла и успела сделать навстречу Лере пару шагов, когда тот с разбега врезался ей в живот, уткнулся в него лицом и, обхватив тетку обеими руками, крепко прижался к ней всем телом.

С минуту они стояли, обнявшись, посреди комнаты в полной тишине.

– Кх, кх, – услышал Лера за своей спиной осторожное покашливание Саныча, вслед за которым раздался его зычный голос, – так… вот… воспитанник Лопухин по вашему приказанию доставлен.

– Спасибо, Владимир Александрович, – кивнул головой директор, – вы можете быть свободным.

– Зоя Владиславовна, – обратился он к Лериной тете, – последняя формальность. Распишитесь пожалуйста здесь.

Он обмакнул ручку в чернильницу и протянул тете Зое. Та поспешно черкнула свою роспись и, возвращая ручку, тихо спросила, запинаясь:

– Мы… можем быть… свободны?

По лицу директора пробежала виноватая улыбка.

– Да, да, конечно. Только заберите у Пелагеи Петровны личные вещи Валерия.


Спустя четверть часа Лера шел через интернатский двор, держась за руку тети Зои. Вернее, он не держался за теткину руку, а тянул ее за собой в сторону главных ворот. Лера все еще не мог поверить, что страница его жизни, связанная с интернатом для детей врагов народа, окончательно перевернута. Ему казалось, что вот сейчас раздастся громоподобный голос Саныча: Лопухин, а ну живо в строй! И ему снова придется маршировать в строю по темным коридорам из спальни в класс, из класса в столовую, из столовой в спальню и так всю жизнь. Лишь когда они с тетей, миновав проходную и пройдя два квартала по улице, завернули за угол, Лера вздохнул с облегчением: свобода!

На трамвае они доехали до железнодорожного вокзала, и тетя Зоя купила билеты на ближайший поезд до Москвы. До отправления поезда оставалось более трех часов, и Лера с тетей отправились в привокзальный ресторан. Когда тетя Зоя заказывала официанту по порции борща и гуляша, Лера не удержался и попросил тетю заказать ему двойной гуляш. За два месяца, проведенных в интернате, Лере лишь дважды довелось поесть мясное блюдо. То были жесткие, пережаренные котлеты, величиной чуть больше пуговицы на его шубе. И сейчас, сидя за ресторанным столом, Лере казалось, что он мог бы съесть за раз телячью ногу. Однако после огромной тарелки борща, гуляш Лера осилил с трудом, а от пирожного с чаем отказался вовсе.

В купе вагона, разместившись на верхней полке, Лера, едва коснувшись головой подушки, тут же уснул, а проснулся лишь утром следующего дня, когда поезд подъезжал к Москве.


До переезда в Москву Лера мало что знал о своей тете. Теперь же, поселившись в ее однокомнатной квартире в самом центре столицы, в Столешниковом переулке, мальчик с удовольствием слушал по вечерам теткины рассказы о ее богатой событиями жизни. Ровесница двадцатого века, она, как и Лерина мать, родилась в Петербурге, в зажиточной семье крупного промышленника. Училась в гимназии, а затем в Смольном институте благородных девиц. Знала несколько иностранных языков и мечтала о замужестве с любимым человеком. В общем, детство и отрочество Зои Воронковой протекало гладко и безмятежно. Но тут грянула война. В шестнадцать лет Зоя оставила Смольный институт и записалась на краткосрочные курсы сестер милосердия. Через месяц она оказалась в прифронтовом госпитале. Уже по прошествии нескольких дней ухода за тяжелораненными бойцами романтический патриотизм, побудивший девушку оставить уютный Петербург, был забыт. И если бы не врожденное чувство ответственности за принятое обязательство, Зоя, подобно многим своим сверстницам, не задержалась бы долго в госпитале. Но девушка проявила характер и постепенно тяжелая (как физически, так и морально) работа сестры милосердия стала для нее привычной.

Там, в госпитале Зоя встретила свою любовь. Объектом ее пылких чувств стал двадцатичетырехлетний унтер-офицер с тяжелым ранением левого плеча. До войны Владимир, так звали унтер-офицера, учился в московском университете. С началом военных действий он оставил учебу и добровольцем ушел на фронт. Однако воинственный пыл у молодого человека вскоре угас и сменился стойким убеждением в необходимости скорейшего прекращения кровавой бойни. На этой почве он сошелся с большевиками и стал активным пропагандистом их идей. За те три недели, что Владимир находился в госпитале, он сумел привить эти идеи Зое, и она стала членом большевистской партии. После окончания лечения Владимир был комиссован и уехал в Москву. Вслед за ним туда же отправилась Зоя.

В Москве молодые люди сняли небольшую меблированную комнату и активно включились в революционную работу. После Октябрьской Революции Зоя занимала ответственные должности в Моссовете, а позднее стала работать в наркомпросе, у Луначарского. С началом Гражданской войны Зоя и Владимир неотлучно находились в гуще военных событий. Она – в качестве комиссара, а он – командира различных воинских частей.

После войны Зоя окончила институт Красной профессуры, и вскоре ее назначили деканом одного из факультетов сельскохозяйственной академии им. Тимирязева. Владимир же был направлен на работу в ОГПУ. Брак свой они оформили официально, однако детей у них не было. Возможно, это явилось одной из причин разлада в их отношениях. После почти десяти лет совместной жизни Зоя с Владимиром расстались. Вскоре бывший муж встретил другую женщину, они поженились, и через год у них родилась дочь. Тем не менее, Владимир с Зоей продолжали поддерживать между собой связь. Они часто звонили друг другу, а иногда даже встречались. (Именно бывший муж, который к тому времени работал в центральном аппарате НКВД, помог Зое вызволить племянника из интерната для детей врагов народа).

Расставшись с мужем, Зоя целиком посвятила себя работе. Защитила сначала кандидатскую, а затем докторскую диссертации. Написала две книги и постоянно печаталась в научных журналах.

Лере у тете Зои жилось хорошо. Все неистраченные материнские чувства тетка излила на племянника. Одевала с «иголочки», закармливала деликатесами и при этом умудрялась понапрасну не баловать его и воспитывала в строгости. Она взяла за правило каждый вечер проверять Лерины школьные домашние задания и попутно рассказывать о многих интересных фактах, касающихся изучаемых тем.

Накануне первого учебного дня в новой, московской школе тетя Зоя посадила Леру перед собой и, строго глядя ему в глаза, начала твердым голосом:

– Запомни, теперь ты не Валерий Николаевич Лопухин, а Валерий Владиславович Воронков. Я, Зоя Владиславовна Воронкова – твоя мать. Отца у тебя нет.

Тетя Зоя замолчала, продолжая пристально вглядываться в Лерино лицо. Мальчик вытаращил на тетку удивленные глаза.

– Почему? – тихо спросил он.

– Таково было условие. Иначе тебя не отпустили бы из интерната. И вот еще что, – продолжила тетя Зоя после небольшой паузы, и Лера почувствовал, как дрогнул от волнения ее голос, – постарайся называть меня мамой. Хотя бы при посторонних.

С того дня так и повелось: при посторонних Лера называл тетю мамой, а когда они оставались одни, звал по-прежнему тетей Зоей. Три последующих года пролетели незаметно без каких либо значительных событий в Лериной жизни. Потом грянула война. Из длинного ряда событий, связанных с войной, три из них наиболее ярко запечатлелись в памяти мальчика. Первое случилось в октябре сорок первого. Тогда прямо на улице, на глазах у Леры патрулем НКВД был расстрелян паникер. Двое молодых, здоровых милиционера долго и безуспешно пытались поставить паникера, щуплого на вид мужичонку лет пятидесяти, к стене дома. Мужичонка визжал истошным голосом, извивался всем телом, пинался и кусал милиционеров за руки. Несколько минут начальник патруля, пожилой, грузный мужчина, молча наблюдал за потасовкой. Вдруг он резким движением выхватил из кобуры пистолет и, шагнув к арестованному, в упор произвел в него несколько выстрелов. Паникер упал на асфальт, однако еще с минуту продолжал скулить и сучить ногами. Через полчаса приехала кузовная полуторка. Убитого, словно мешок с песком, закинули в кузов, и полуторка уехала.

Второе событие произошло весной сорок второго года. Вечером Лера сидел за столом с открытым учебником геометрии, пытаясь разобраться с домашним заданием. Тетя возилась на кухне, готовя ужин. В этот момент раздался звонок, а затем сильный стук во входную дверь. Тетя бросилась открывать. На пороге стояла соседка, Галина Тимофеевна. В опущенной руке у нее был зажат исписанный лист бумаги. Леру поразил взгляд Галины Тимофеевны. Стеклянный, смотрящий прямо перед собой и, в то же время, в никуда.

– Что случилось, Галя? – тетя осторожно коснулась плеча Галины Тимофеевны. От этого прикосновения соседка вздрогнула. Ее взгляд, несколько раз метнувшись из стороны в сторону, нашел тетино лицо.

– Миша убит, – чуть слышно прохрипела Галина Тимофеевна и вдруг повалилась на пол и судорожно заскребла по паркету ногтями, словно вознамерилась содрать с него остатки давнишней полировки. Из груди у нее вырвался страшный звериный вой, от которого Лере захотелось бежать без оглядки.

Пока тетя Зоя хлопотала над соседкой, получившей извещение о смерти сына, Лера забился в угол дивана, сжался в комок и дрожал всем телом так, будто его окунули с головой в прорубь и оставили затем лежать на льду в лютый мороз.

Третье событие случилось летом сорок четвертого. Тогда по радио жителей Москвы заранее оповестили, что в воскресенье по улицам столицы проведут колонну пленных немецких солдат. Лера с утра побежал к своему другу Витьке Голованову. Витька жил на Садовом кольце, и окна его квартиры выходили на проезжую часть, туда, где должны были проходить пленные немцы. Глядя с Витькиного балкона на колонны бывших вояк, Лера испытывал двоякое чувство. Конечно, он был горд за свою страну, за свой народ, громящих фашистских захватчиков. Но, с другой стороны, к нему в душу закрадывалась обида, что в этой битве отказано участвовать его отцу, который достойно (в этом Лера нисколько не сомневался) мог бы постоять за честь Родины.

В 1946 году Валерий закончил школу и поступил в МВТУ им. Баумана. Вступительные экзамены он сдал на отлично и, тем не менее, до последнего момента не был уверен, что будет зачислен в училище, поскольку в тот год при поступлении в ВУЗы преимуществом пользовались бывшие фронтовики. Летом того же года, уже будучи студентом «бауманки», Валерий пережил первую в своей жизни интимную связь. Случилось это так. Тетя Зоя уехала на неделю в Ленинград, навестить дальних родственников, оставив племянника одного в квартире. Как-то вечером раздался звонок в дверь.

– Привет! Зоя Воронкова здесь проживает? А ты кем ей приходишься? Сын? Очень хорошо!

Ярко накрашенная женщина лет сорока пяти с вещевым мешком на плече, бесцеремонно отодвинув Валерия в сторону, шагнула через порог.

– А где она сама?

Незнакомка вперила в Валерия испытующий взгляд, будто подозревала его в убийстве собственной матери.

– Она в Ленинграде. Вернется через четыре дня, – робко пробормотал Лера.

– Меня зовут Калерия, – смягчила взгляд женщина, – Калерия Ивановна. Я Зоина фронтовая подруга. Вместе на Гражданской в окопах вшей кормили.

Она огляделась по сторонам.

– Стало быть, ты один здесь хозяйничаешь?

– Один, – кивнул головой Валерий.

– Ну, тогда я поживу у тебя пару дней. Не возражаешь? – и, не дождавшись ответа, тут же спросила, – где у вас можно помыться? Я прямо с вокзала. Двое суток в вагоне тряслась.

Лера провел гостью в ванную комнату и выдал ей чистое полотенце.

– Тебя как зовут?

Женщина поставила ногу на край ванной, задрала юбку и принялась стягивать чулок.

– Валерий, – чуть слышно пробормотал Лера, смущенно отворачивая лицо в сторону.

– Вот что, Валерий, – женщина опустила ногу и расстегнула верхнюю пуговицу на блузке, – держи деньги, – она засунула руку меж арбузоподобных грудей и вынула потертый кошелек, – сбегай в магазин и купи поллитровку беленькой. Отметим знакомство.

Когда Лера вернулся из магазина, Калерия Ивановна уже хозяйничала на кухне. На столе стояла открытая банка тушенки, а на тарелке разложены ломти соленого огурца. На плите варилась картошка. Сели за стол.

– Ну, разливай, – Калерия Ивановна подвинула Лере два граненных стакана, – поухаживай за дамой.

Валерий наполнил стаканы на четверть. Выпили. Закусили огурцом.

– Между первой и второй промежуток небольшой, – пропела гостья, подвигая свой стакан к Лере. Снова выпили и снова закусили.

– Расскажи, чем занимаешься, – начала разговор Калерия Ивановна, – работаешь или учишься?

– Я недавно экзамены вступительные сдал, – похвастался Лера.

Он с жаром, который добавила выпитая водка, принялся рассказывать гостье о трудностях вступительных экзаменов в МВТУ. Калерия Ивановна слушала, не отрывая от парня глаз. Взгляд ее, словно руки слепого, ощупывал каждый сантиметр Лериного лица. Особым вниманием гостьи пользовались его губы. Поначалу Леру смущал этот взгляд, но, приняв очередную дозу хмельного напитка (Калерия Ивановна теперь сама разливала водку по стаканам), он перестал обращать на него внимание.

– А который час? – женщина с притворным испугом округлила глаза.

Лера посмотрел на ручные часы, теткин подарок.

– Без четверти десять, – махнул он рукой, – время еще детское.

– А я, как ребенок, – рассмеялась Калерия Ивановна, – в десять часов уже в постели.

Она встала из-за стола и прошла в комнату. Лера последовал за ней.

– Куда ты меня определишь?

Калерия Ивановна остановилась посреди комнаты, переводя взгляд с кровати на диван и обратно.

– Ложитесь на маминой кровати, – живо откликнулся Лера и, схватив ширму, быстро отгородил ею теткину кровать.

Калерия Ивановна, плавно покачивая бедрами, медленно проследовала за ширму. Вскоре оттуда послышался скрип пружин, и вслед за ним раздался восторженный голос:

– Ух ты! Царское ложе! Давно на такой кровати не спала!

Лера решил пойти на кухню, убрать со стола и помыть посуду, но голос из-за ширмы остановил его.

– А ты что же, будешь спать на том горбатом диване?

– Я всегда на нем сплю, – бодро откликнулся Лера.

– Так нечестно! – взвизгнула Калерия Ивановна, – ты хозяин дома и тебе полагается лучшее место.

– Что вы! – запротестовал Лера, – мне и на диване удобно.

На несколько секунд за ширмой воцарилось молчание. – Подойди ко мне, – неожиданно попросила Калерия Ивановна.

Лера сделал несколько робких шагов, завернул за угол ширмы и остановился. Калерия Ивановна лежала посреди кровати на высоких подушках и одеяло лишь слегка прикрывало ее пышную грудь.

– Подойди ближе, – хищно улыбнулась женщина.

Лера медленно приблизился к кровати. Калерия Ивановна взяла его за руку. При этом одеяло сползло еще ниже, оголив сосок правой груди.

– Я нашла компромиссное решение, – прошептала гостья, – мы будем спать здесь вдвоем. Кровать широкая. Места хватит.

Она потянула Леру за руку.

– Ну? Чего ты стоишь? Раздевайся.

У Леры перехватило дыхание.

– Я… я… я не знаю, – пробормотал он, заикаясь.

– Ты что, меня стесняешься? – усмехнулась Калерия Ивановна, – глупенький! Я же тебе в матери гожусь. Давай, помогу раздеться.

Она села на кровати и быстрыми движениями принялась расстегивать пуговицы на Лериной рубашке.

– Вот так… вот так… – повторяла она, оголяя тело юноши.

– Полезай под одеяло, – скомандовала она, когда на Лере остались одни трусы. Молодому человеку стоило величайших усилий, чтобы заставить свои одеревеневшие конечности подчиняться его воле. Тело дрожало, словно в лихорадке, а зубы отбивали дробь не хуже ударных инструментов.

– Что же ты дрожишь так? – проворковала Калерия Ивановна, обнимая Леру за талию и притягивая к себе, – замерз? Сейчас я тебя согрею. Поцелуями согрею…

Дрожь постепенно унялась, а вслед за этим Лера ощутил жар в паху. Резким движением Валерий опрокинул женщину на спину и навалился на нее всем телом.

– Погоди, миленький. Не торопись, – простонала та, – поласкай меня сперва.

Лера обеими руками ухватил женскую грудь и принялся мять ее, словно месил тесто.

– Не так, – прошептала Калерия Ивановна, беря Лерину руку в свою, – аккуратнее. Твои ласки должны быть одновременно нежными и властными…


– Лера, кто к нам приходил?

Тетя Зоя резко повернулась к племяннику и вперила в него пристальный взгляд. Час назад Валерий встретил тетю на Ленинградском вокзале и сейчас они входили в свою квартиру. Первой прошла в открытую дверь тетка, за ней племянник с чемоданом в руках.

– Я же чувствую посторонний запах! – продолжала допрос тетя Зоя, не отрывая глаз от Лериного лица, – кто у нас был?

– Витька пару раз приходил, – пожал плечами Лера, пытаясь быстрее пройти в комнату.

– Причем здесь Витька?! – воскликнула тетя Зоя, загораживая своим телом дорогу, – пахнет дешевыми женскими духами!

– Ааа! – Лера театрально схватился за голову, – забыл тебе сказать! У нас останавливалась проездом через Москву твоя фронтовая подруга, Калерия Ивановна.

В следующий момент Лера пожалел, что сообщил тете Зое о незваной гостье. Теткины глаза расширились настолько, что, казалось, вот-вот вылезут из орбит. В течение нескольких секунд она безуспешно пыталась что-то сказать, но лишь беззвучно открывала рот. Наконец, сделав глубокий вдох, тетка неожиданно взвизгнула фальцетом:

– Подруга?! Фронтовая?! Да, она… она… шлюха она фронтовая, а не подруга! Командирская подстилка!

Тетя решительно шагнула к Валерию и схватила его за лацканы пиджака.

– Чтобы ноги ее не было больше в нашем доме! Слышишь?! Ноги не было!


Учеба в МВТУ давалась Валерию легко. После трех лет обучения на страницах его зачетной книжки неизменно повторялось лишь одно слово:

«отлично». Несмотря на это, свободного времени у Леры было достаточно, чтобы записаться в секцию бокса на спортивной кафедре училища и раз в неделю ходить на литературные вечера в институт им. М. Горького. Случилось так, что, начиная еще с выпускного класса школы, Валерий стал писать стихи. Поначалу литературные упражнения были тайной для окружающих, но со временем у Леры возникло и стало быстро расти желание услышать оценку своему творчеству. Он дал почитать стихи Витьке Голованову, а затем тете. Витька рассыпался дифирамбами, ставя Лерины вирши в один ряд с произведениями русских классиков. Реакция тети была более сдержанной. Она-то и посоветовала Валерию посещать литературные вечера.

На одном из таких вечеров (случилось это в июле 1949 года) Валерий познакомился с девушкой, своей сверстницей Диной Ногинской. Дина была девушкой невысокого роста, слегка полноватой, что, в сочетании с курносым носом и веснушками на лице, придавало ее внешности детскую смешливость. Дина первой подошла к Валерию (она попросила карандаш, чтобы записать понравившиеся строки из стихотворения очередного автора), а после собрания охотно согласилась с Лериным предложением проводить ее до дома. Молодые люди стали встречаться. Ходили в кино, на танцплощадки, пару раз бывали в театре, но чаще просто бродили по Москве.

Однажды Дина пригласила Валерия на день рождения своего бывшего одноклассника. В однокомнатную квартиру набилось человек тридцать. Еды было мало, зато водки и вина в избытке (именинник попросил гостей в качестве подарка приносить спиртные напитки). Лера изрядно наклюкался и Дине пришлось буквально тащить его на себе от трамвайной остановки до теткиного дома. А спустя несколько дней после той вечеринки, точнее тринадцатого (!!!) сентября 1949 года, случилось событие, круто изменившее жизнь Валерия Воронкова.

Рано утром, когда за окном чуть забрезжил рассвет, раздался звонок в дверь. Валерий стянул с себя одеяло и уже собирался спустить ноги с дивана, как мимо него, шлепая по полу босыми ногами и на ходу застегивая халат, пронеслась тетя Зоя. Лера тут же вернул одеяло на прежнее место и, в предвкушении продолжения сна, сладко зевнул. Однако спать ему в то утро уже не пришлось.

– Ты?! – донесся до Лериного слуха удивленный теткин возглас. Лера открыл глаза и прислушался. Из коридора послышался приглушенный мужской голос. Слов Валерий разобрать не мог, хотя усиленно напрягал слух. Зато теткины взволнованные восклицания, прерывавшие время от времени речь раннего гостя, были слышны очень хорошо.

– Не может этого быть!.. Вот, несчастье!.. Что же теперь делать?!..

Сон отшибло напрочь. Лера поднялся с кровати и быстро натянул на тело рубашку и брюки.

– Валерий!

В комнату, включив свет, вошла тетя в сопровождении плотного, коренастого мужчины с коротким ежиком седых волос на голове. Лера сразу узнал его по фотографиям, хранящимся в теткиных альбомах.

– Валерий, познакомься, – тетя указала рукой на мужчину, – это Владимир Афанасьевич. Мой бывший муж.

Лера шагнул к гостю и протянул руку. Пожатие Владимира Афанасьевича оказалось столь крепким, что Лера сразу почувствовал робость и неуверенность перед этим человеком. Стальной взгляд серых, близко посаженных глаз, прошил молодого человека словно рентгеновский луч. Когда садились за стол, Лера невольно выбрал место подальше от гостя. Откинувшись на спинку стула, бывший муж тети Зои принялся усиленно растирать свой подбородок. На некоторое время в комнате повисла напряженная тишина. Первым молчание нарушил гость. Он осторожно прокашлялся и заговорил низким, глухим голосом:

– Вероятно, тетя говорила тебе…

– Валерий называет меня мамой, – перебила Владимира Афанасьевича тетка, смущенно опустив голову. Гость вновь прокашлялся.

– Вероятно, мама говорила тебе, что я работаю в органах госбезопасности?

Лера в ответ утвердительно кивнул головой.

– Ты, конечно, понимаешь, что я не имею права сообщать посторонним лицам информацию, касающуюся моей профессиональной деятельности. Но в данном случае эта информация касается моей бывшей жены и ее сына. Поэтому я решил пойти на должностное преступление. Если об этом узнает мое начальство, мне грозит расстрел.

Владимир Афанасьевич выразительно взглянул на Леру, затем перевел взгляд на тетю Зою и вновь обратился к Валерию.

– Так вот. Вчера мне в рабочий кабинет принесли документ, в котором фигурирует твое имя. Органам стало известно, что восьмого сентября ты, вместе со своей подругой Диной…

Владимир Афанасьевич наморщил лоб, вспоминая фамилию девушки.

– Ногинской, – подсказал Валерий.

– Ногинской, – кивнул гость, – был на дне рождения Шехтмана Романа Моисеевича. На этом вечере рядом молодых людей, включая самого Шехтмана, были допущены оскорбительные высказывания в адрес руководителей нашего государства. В частности, в адрес товарища Ворошилова прозвучало обвинение в том, что он плохо руководил войсками в начальный период войны. Товарища Молотова упрекали в братании с фашистами в предвоенный период, вместо того, чтобы заключить союз с западными демократиями. И, наконец, дошло до того, что самого товарища Сталина обвинили в массовых расстрелах командиров Красной Армии в конце тридцатых годов. Это, по мнению выступавших, привело к тяжелым поражениям в первые месяцы войны.

Владимир Афанасьевич замолчал, пристально вглядываясь в лицо Валерия.

– То же по пьянке болтали! – попытался улыбнуться молодой человек, – мало ли что спьяну можно ляпнуть!

– Не скажи, не скажи, – указательный палец Владимира Афанасьевича поднялся вверх и несколько раз качнулся из стороны в сторону, – что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Впрочем… – гость махнул рукой, – не об этих болтунах сейчас речь. С Шехтманом и его дружками будут беседовать в другом месте. Разговор сейчас о тебе.

С противоположного конца стола, где сидела тетя Зоя, послышался тихий всхлип. Владимир Афанасьевич бросил короткий взгляд в ту сторону и тяжело вздохнул.

– Но я же ничего такого не говорил, – воспользовался паузой Лера, – я вообще большее время молчал.

– Вот! – вновь указательный палец сотрудника госбезопасности взметнулся вверх, – вот именно! Молчал! Хотя, как комсомолец, как советский человек, ты не должен был молчать! Ты обязан был либо выступить там и заткнуть клеветнические глотки, либо на следующий день сообщить о случившемся в соответствующие инстанции. Но ты не сделал ни того, ни другого, и теперь твое поведение можно квалифицировать как укрывательство или, хуже того, пособничество вражеским агентурным элементам.

– Володя, но неужели ничего нельзя изменить? – раздался теткин дрожащий голос.

Гость опустил голову, стараясь не смотреть в сторону бывшей жены. С полминуты длилась томящая пауза.

– Конечно, я – далеко не последняя фигура в органах, – наконец, заговорил Владимир Афанасьевич, – и при других обстоятельствах можно было сделать так, что имя Валерия вообще исчезло бы из списка участников той вечеринки. Но сейчас это невозможно. Дело взято под особый контроль руководства. А причиной тому – недавнее указание ЦК партии по развертыванию беспощадной борьбы с космополитами.

– С какими космополитами? – тетя удивленно округлила глаза.

– С безродными! – кинул на нее сердитый взгляд Владимир Афанасьевич и в следующий момент с силой ударил ладонью по столу.

– Какого черта ты связался с этими Шехтманами, Гольдбергами, Ногинскими? – резко повысив голос, повернулся он к Валерию, – если тебе русских девчонок мало, захотелось разнообразия, познакомился бы с армянкой, грузинкой, якуткой, наконец!

Нервными движениями обшарив карманы, он вынул мятую пачку папирос и закурил. Племянник с теткой молча наблюдали за его действиями.

– Есть в этом доме пепельница? – буркнул сердито Владимир Афанасьевич, крутя головой из стороны в сторону. Тетя вскочила с места и бросилась к шкафу. По-собачьи заглядывая гостю в глаза, она поставила перед ним блюдце из чайного сервиза. Бывший муж сделал несколько глубоких затяжек и затушил папиросу.

– Короче, полностью вывести тебя из-под следствия не удастся, – вновь повернулся он к Валерию, – дело твое будет находиться в разработке. Но я постараюсь спустить его на тормозах. А для этого тебе необходимо срочно исчезнуть на время из Москвы.

– На какое время? – тетя беспокойно заерзала на стуле.

– На полгода… на год. Сейчас трудно сказать, – пожал плечами Владимир Афанасьевич.

– А как же учеба?! – всплеснула руками тетка, – Валерию же еще два года учиться!

Лицо гостя скривилось в злой усмешке.

– Если он сегодня же не смотается отсюда, то учебу будет заканчивать в сибирских лагерях.

Тетя охнула, прикрыв рот руками.

– Есть у вас какие-нибудь родственники или знакомые за пределами Москвы, у которых Валерий мог бы квартироваться?

Тетя в ответ кивнула головой.

– Моя двоюродная сестра. Она в Ленинграде живет.

– Ленинград отпадает, – замотал головой гость, – вообще, желательно избегать крупных городов. Хорошо бы найти место в сельской местности.

– Есть! Есть такое место! – обрадовалась тетка, – к нам в академию недавно приезжал председатель подшефного колхоза из Тульской области. Они собираются внедрять механизированное доение коров. Он просил прислать специалистов в помощь.

– Прекрасный вариант! – согласился Владимир Афанасьевич, – и сельская местность, и от Москвы недалеко. Навещать сможешь племянника своего. Но не часто! – строго добавил он.


Утром следующего дня Валерий вышел из рейсового автобуса, прибывшего из Тулы в районный центр Красное поле. Здесь он узнал, что единственный автобус до Еремеевки, центральной усадьбы колхоза Светлый Путь, куда направлялся молодой человек, ушел полчаса назад. Следующего автобуса надо ждать сутки. Однако здесь же, на районной автостанции ему подсказали место (у элеватора, на выезде из райцентра), где, при определенном везении, можно поймать попутную машину. Несколько часов Лера провел у элеватора, махая рукой проезжающим мимо автомобилям. Уже после полудня ему удалось сговориться с водителем полуторки и тот за 20 рублей выделил Валерию место в кузове среди ящиков со стройматериалом.

К Еремеевке подъезжали, когда солнце уже клонилось к горизонту. Водитель высадил Валерия возле правления колхоза, большого бревенчатого дома с красным флагом над крыльцом.

– Зоя Владиславовна!? – обрадовался председатель колхоза, когда Лера передал ему теткино письмо, – как же, помню, помню! Образованная женщина и со смекалкой! Мы с ней полдня беседовали. А ты, стало быть, ее сынок? Будем знакомы, зовут меня Степан Корнеевич.

Он пожал Лере руку и указал на стул.

– Ты присядь, пока я письмо-то читаю.

Лера занял указанное ему место и стал украдкой наблюдать за председателем. На вид Степану Корнеевичу было лет шестьдесят. Высокий, поджарый, с редкими волосами на затылке, он двигался не спеша, размеренно, словно предварительно рассчитывал каждый свой шаг. Сев за стол, он медленно выдвинул ящик стола, достал оттуда очки и аккуратно разместил их на носу. Затем, так же не спеша, он вынул письмо из конверта, тщательно разгладил листы и, низко склонив голову, углубился в текст, беззвучно шевеля при этом губами. Явно было видно, что чтение для Степана Корнеевича являлось занятием не из легких. Он натужено кряхтел, с шумом выпускал из ноздрей воздух и даже пару раз рукавом пиджака вытер взмокший затылок.

Чтобы убить время, Лера развернул стул и принялся изучать приказы, вывешенные на стене за его спиной. Однако вскоре он оставил это занятие. Его внимание привлекли женские голоса, доносящиеся со двора сквозь открытую форточку. Постепенно шум усилился. Женщины явно о чем-то спорили. Видимо, их крики достигли ушей председателя колхоза. Он поднял голову и бросил сердитый взгляд в сторону окна. Словно почувствовав этот взгляд, женщины заголосили еще громче. Степан Корнеевич тяжело вздохнул, отложил недочитанное письмо в сторону и, встав из-за стола, медленно приблизился к окну.

– Ну, так и знал! – сокрушенно покачал он головой, – уже здесь! Ах, бесстыжие! И как быстро прознали о твоем приезде!

Председатель повернулся к Валерию и развел руки в стороны.

– А при чем здесь я? – удивился Лера.

Степан Корнеевич ответил не сразу. Он вернулся к столу, взял стул, придвинул его ближе к Лере и, медленно опустившись на сиденье, еще некоторое время задумчиво чесал подбородок.

– Вишь в чем дело, – начал он, наконец, – не повезло в войну нашей деревне. Из трехсот сорока мужиков, ушедших на фронт с началом войны, домой вернулись чуть больше полусотни. Так-то ж полбеды! – с отчаянием махнул рукой председатель, – в октябре сорок первого у нас оставались не мобилизованными около двух сотен мужчин призывного возраста. Не торопились их забирать. Фронт от нас тогда далеко был. Ну, руководство, видимо, рассчитывало успеть хлеб с полей убрать. Урожай в тот год отменный выдался. А вышло-то не так. Танки Гудериана фронт прорвали и через пару дней уже под Тулой хозяйничали. А мы, стало быть, на временно оккупированной территории оказались. В то время правительственный указ действовал, который мужчин призывного возраста, оказавшихся на оккупированной территории, приравнивал к военнослужащим, сдавшимся врагу в плен. Слава Богу, скоро этот указ отменили. Но это уже после того, как наш район Красная Армия освободила. А в то время он еще в силе был. Ну, и как советская власть в декабре вернулась, всех наших мужиков в вагоны посадили и в Сибирь-матушку увезли. Правда, месяца через три их все же на фронт отправили, но в штрафные батальоны. Ну, а к штрафникам, небось, слышал, какое отношение на фронте было. Коней больше берегли, чем штрафников. Вот и вышло, что из двухсот восьми ребят домой воротились двенадцать. Да и те все покромсанные, да изувеченные. Вот и кукуют наши бабоньки в одиночестве. Всякому приезжему, на ком штаны, а не юбка, рады-радешеньки. Каждая старается его к себе в дом, на постой заполучить. Нам с тобой повезло. Сегодня не все бабы в деревне. Большинство в поле, в бригадах. А то бы…

Степан Корнеевич зажмурился и замахал руками.

– Я тебе вот что посоветую…

Председатель хитро подмигнул Лере и наклонил к нему голову. Однако закончить свою речь он не успел. С крыльца послышался топот ног, дверь резко распахнулась, и в комнату с криком и визгом ввалилась толпа женщин общей численностью около полутора десятка. Оказавшись в помещении, женщины тут же притихли и, быстро рассредоточившись вдоль стены, принялись спешно поправлять на себе одежду. Лера отметил про себя, что одеваются еремеевские женщины значительно скромнее городских. На большинстве были стеганные ватники и кирзовые сапоги, хотя трое красовались в драповых пальто, а на одной Лера даже разглядел лакированные туфли. Все без исключения женщины покрыли головы яркими, цветастыми платками, видимо, считавшимися в Еремеевке главным украшением женского туалета.

Женщины с интересом принялись разглядывать гостя, отчего привели его в крайнюю степень смущения. Лера явственно ощутил, как начинают пылать его щеки. Он поспешно соскочил со стула, неуклюже поклонился, снова сел и завертел головой из стороны в сторону, делая вид, что разглядывает развешанные по стенам портреты руководителей государства. Степан Корнеевич, видя его состояние, решил прийти на помощь.

– Вы чаво себе позволяете?! – гаркнул он громовым голосом, никак не вязавшимся с его флегматичной внешностью, – вы почто вваливаетесь сюда, как в свинарник?! Али я для вас уже не председатель?! Али вы меня уже ни во что не ставите?!

Среди женщин произошел небольшой переполох. Они быстро сбились в кучу, о чем-то пошептались и, наконец, вытолкнули к центру комнаты дородную тетку лет сорока-сорока пяти.

– Ну, чаво тебе, Пелагея? – грубо рявкнул на нее председатель.

Тетка, до этого смущенно прятавшая глаза, вдруг вскинула голову и уперла кулаки в бока.

– А таво! – в тон председателю выкрикнула она, – ты к кому парня собираешься селить? Небось, опять к Мирошкиной?

На скулах Степана Корнеевича заходили сердитые желваки.

– А хошь бы и к ней, – хлопнул он ладонью по столу, – у нее изба просторная, три комнаты. И живет одна. А у тебя двое пацанов, да еще мать-старуха больная.

– Ты моих пацанов не сшитай! – набычилась Пелагея, – не твоя это забота. А с Мирошкиной хватит участкового, что в прошлый месяц у нее квартировался!

– Не тебе решать, хватит мне, али не хватит! – заголосила женщина в драповом пальто, проталкиваясь ближе к центру комнаты, – ишь, нашальница выискалась! Пущай Степан Корнеевич решает. На то он и председатель.

– А причем здесь председатель?! – раздался неожиданно из дальнего угла звонкий голос.

Женщины оглянулись и тут же попятились в стороны, пропуская к центру стройную, высокую брюнетку, единственную обладательницу туфель. Брюнетка мягкой походкой пантеры выступила вперед и, остановившись, стянула на плечи платок, освобождая густые, черные как смоль волосы. В уголках ее огромных, небесного цвета глаз играла лукавая улыбка.

– А причем здесь председатель? – повторила она свой вопрос, – мы чо ли его к себе в гости зовем? Мы парня приглашаем. Ему и решать, к кому из нас идти.

Все повернули головы к председателю колхоза, ожидая его решения. Степан Корнеевич, не спеша пригладил на затылке волосы, стряхнул невидимые соринки с рукава пиджака и лишь затем заговорил, с трудом подбирая слова:

– Ну… вот… значит так… ему жить, стало быть, ему самому и выбирать… Пущай выбирает.

Восприняв слова председателя как команду, женщины спешно выстроились в шеренгу вдоль стены. Вновь их взгляды устремились на Леру, и в этих взглядах читалась гамма чувств, скрыть которые женщины были не в силах. Были здесь и робость, и стыдливость. Были также страх и отчаяние перед неимоверно высокой конкуренцией. И, наконец, была надежда. Надежда молодой, полной здоровья и жаждущей любви женщины на то, что этот симпатичный парнишка разглядит в ней те качества (алые чувственные губы, изящный разлет бровей, прямой тонкий нос, большая упругая грудь и пр., пр.), которые выгодно отличают ее от стоящих рядом соперниц. Разглядит и выберет именно ее.

В помещении воцарилось напряженное ожидание. Лишь тиканье настенных ходиков нарушало гробовую тишину. Лера продолжал сидеть на стуле, до боли в пальцах вцепившись в его сиденье. На лбу его выступили капли пота. Он бросил на председателя колхоза взгляд полный мольбы о помощи. Степан Корнеевич расценил этот взгляд по-своему. Он натужено крякнул и поднялся с места.

– Так вот, Валерий, – начал председатель деловито, – выбирай сам у кого будешь квартироваться. А я тебе в этом пособлю. Выражаясь по-научному, дам консультацию.

Он подошел к женщине, стоящей крайней в шеренге, и коснулся рукой ее плеча.

– Наталья Вострикова. Вдова. Имеет дочь двенадцати лет. Живет с отцом и матерью. Ударница коммунистического труда. Передовик производства.

Председатель шагнул к следующей женщине.

– Мария Смирнова. Вдова. Растит двух сыновей, одиннадцати и тринадцати лет. Живет с матерью. Знатная доярка.

Третьей по счету оказалась стройная брюнетка, благодаря которой начался этот смотр.

– Анфиса Сидорина, – представил ее председатель, – вдова. Сын двенадцати лет…

Но Валерий уже не слушал председателя. Несколькими секундами ранее он случайно встретился взглядом с молодой женщиной, стоящей в шеренге предпоследней, и теперь не мог отвести от нее глаз. В целом, женщину трудно было назвать красавицей. Многие черты ее лица были неправильными. Однако сочетание этих неправильностей было столь изумительным, что невольно притягивало посторонний взгляд. Главным же украшением облика женщины являлись ее глаза. Карие, чуть раскосые, обрамленные длинными ресницами, они казались двумя бездонными колодцами на фоне белой кожи лица. Полные, изящно очертанные губы были чуть приоткрыты и манили к себе обещанием чувственных наслаждений.

– Полина Логинова.

Степан Корнеевич коснулся рукой женщины, с которой молодой человек не спускал глаз. Лера вздрогнул и стал прислушиваться к тому, о чем говорил председатель колхоза.

– Вдова. Детей не имеет. Живет со свекровью. Передовая доярка.

Председатель перешел к последней женщине в шеренге.

– Устинья Казакова. Вдова…

– Я выбрал! – выкрикнул Лера и вскочил со стула, – она! Полина!


Спустя несколько минут, Валерий и Полина шли по разбитой автомобильными шинами и коровьими копытами улице Еремеевки, направляясь к Полининому дому.

– Почему ты живешь со свекровью, а не с родителями? Валерий наклонился вперед, чтобы лучше разглядеть свою спутницу.

– Родители мои погибли, – вздохнула Полина, – вместе с моим младшим братишкой. Шальная бомба. За всю войну на Еремеевку лишь раз упала бомба. И надо же такому случиться, угодила прямо в родительский дом. Я в это время в бане мылась, потому и уцелела. Тетка Варвара, моя свекровь, взяла меня к себе. Она тоже одна осталась. Муж и двое сыновей на фронте погибли. Ты знаешь, – Полина бросила на Леру озорной взгляд, – это тетка Варвара меня в правление нонче отправила. Я в доме убиралась. А она забегает, глаза выпучила. «Собирайся живей, – кричит, – беги в правление. Мущина из области приехал. Зови его к нам.» Я ей отвечаю: «Там помоложе, да покрасивче меня найдутся.» А она платок нарядный из сундука достает, – «Беги», – говорит.

Вновь в глазах молодой женщины сверкнули озорные искорки.

– А почему ты именно меня выбрал?

– Понравилась, – смущенно пробормотал Валерий.

– Ты мне тоже глянулся. Только молоденький уж больно. Тебе, поди, еще двадцати нету?

– Скоро двадцать один исполнится! – возмутился Лера.

– А мне уж двадцать восемь, – грустно вздохнула Полина, – я аккурат перед войной замуж вышла. В субботу свадьбу гуляли, а в воскресенье по радио войну объявили. А две недели опосля муж повестку получил.

Остаток дороги шли молча. Лишь когда за поворотом показался Полинин дом, молодая женщина кивнула в его сторону головой и тихо, будто сама себе, обронила:

– Встречает тетка Варвара.

Посмотрев в сторону, куда указала Полина, Валерий увидел на крыльце небольшого, но аккуратного бревенчатого дома пожилую женщину в переднике и цветастом платке на голове. Завидя сноху с гостем, она суетливо поправила платок и быстрыми движениями стянула с пояса передник. Полина с Валерием остановились в двух шагах от крыльца.

– Вот, тетка Варвара, познакомься. Это наш жилец. Зовут Валерием.

Пожилая женщина медленно спустилась по ступенькам и шагнула к Лере. Несколько секунд она молча разглядывала его лицо.

– Поля, – повернулась она к снохе, – а ведь не зря я нонче утром нож уронила. Вишь, и гость объявился. Пожалуйте в дом, Валерий, – обратилась хозяйка к молодому человеку и тут же шепнула на ухо Полине, – ты принимай гостя, а я пойду, баню натоплю.

Дом делился стеной на две половины. В одной размещалась горница и отгороженная занавеской спальня тетки Варвары. На другой половине хозяйничала Полина. Центр дома занимала большая русская печь. Полина провела Валерия в горницу и усадила за стол.

– Отдыхай пока, а я в сельпо сбегаю. Куплю чаво-нибудь к ужину.

Оставшись один, молодой человек с интересом огляделся по сторонам. Обстановка горницы была предельно простой: стол, четыре стула, на стене полки с посудой, в углу огромный, обитый жестью сундук. Лера встал и подошел к занавеске, отделяющей спальню тетки Варвары. Отодвинув материю, он заглянул внутрь. Убранство помещения тоже не отличалось изысканностью. Единственное, что привлекло Лерино внимание, была большая двуспальняя кровать. Покрывало из яркого шелка было оторочено кружевами с замысловатым рисунком. Те же кружева обрамляли подушки, пирамидой сложенные в изголовье. Лера не поленился сосчитать количество подушек в пирамиде. Их оказалось десять. Все они имели квадратную форму. Сторона квадрата самой большой подушки, лежащей в основании пирамиды, составляла около метра, а самой маленькой, расположившейся наверху сооружения, не превышала пяти сантиметров.

Валерий задернул занавеску, быстрым шагом прошел в комнату Полины и остановился на пороге. Здесь молодого человека поразило обилие репродукций картин знаменитых художников, вырезанных из «Огонька» и развешанных на всех четырех стенах комнаты. Причем, как сразу заметил Валерий, в экспозиции прослеживалась определенная последовательность. Дальняя стена была отдана репродукциям художников Эпохи Возрождения, среди которых наибольшим представительством выделялись Тициан и Микеланджело. На левой от двери стене расположились репродукции картин импрессионистов. Здесь главенствовал Ренуар. На стене справа, возле которой стояла кровать Полины, заняли места русские художники-передвижники. Среди них наибольшим предпочтением хозяйки комнаты пользовались Левитан и Шишкин. На стене, которую надвое делила входная дверь, расположилось немногочисленное представительство современных художников во главе с Петровым-Водкиным.

Молодой человек уже собирался развернуться, чтобы выйти из комнаты, как вдруг взгляд его упал на лист бумаги из ученической тетради, сиротливо приютившийся между Левитаном и Шишкиным. Валерий медленно подошел к кровати и склонился над листом. Простым карандашом на нем был выполнен на первый взгляд бесхитростный рисунок: береза, а под ней могильный холм. Но простота рисунка оказалась обманчивой, лишь только Валерий приблизился к нему на расстояние вытянутой руки. Ветки березы вдруг приняли очертание сгорбленной женщины, руки которой тянулись к холму в попытке коснуться его травяного покрова. Эти попытки вызывали колоссальное напряжение во всей фигуре женщины (в согбенной спине, напряженных шее и плечах), а их бесплодность отразилась болью и страданием на ее лице.

Долго рассматривал Валерий рисунок, то приближая лицо почти вплотную к нему, то отступая на несколько шагов, пока не услышал шаги в сенях дома. Спешно покинув комнату, молодой человек прошел в горницу и сел за стол.

Пришла Полина. Она молча вынула из сумки буханку хлеба и бутылку водки.

– Таак! – весело крякнул Лера, – обмываем мой приезд?

– И наше знакомство! – в тон ему ответила Полина.

Она принялась накрывать на стол, челноком мотаясь от стола к печи и обратно, часто выбегая в сени, а то надолго исчезнув в погребе и появившись оттуда с полной миской солений. Движения ее были так ловки, так изящны, что Валерий невольно залюбовался ей.

– Что? – Полина неожиданно остановилась перед Лерой, вопросительно глядя ему в глаза.

– Что? – повторил вопрос молодой человек.

– Ты смотришь на меня, как-будто хочешь что-то сказать.

– Нет, – смущенно опустил голову Лера и тут же снова вздернул подбородок, – да. Я хотел спросить тебя.

Полина выжидательно молчала.

– Я хотел спросить: кто автор того рисунка, что висит у тебя над кроватью?

– Какого рисунка? – насторожилась Полина.

– Ну… береза… могила…

Лицо молодой женщины залилось краской.

– Сама нарисовала, – чуть слышно выдохнула она.

– Сама?! – удивился Лера.

– Сама, – кивнула Полина, – вообще-то я свои рисунки никому не показываю. Так, иногда, тетке Варваре. А что, не глянулся тебе мой рисунок?

– Что ты! Что ты! – замахал руками Валерий, – глянулся! Еще как глянулся! У тебя, наверное, еще рисунки есть? Покажи мне их пожалуйста.

Некоторое время молодая женщина внимательно всматривалась в глаза Валерия.

– Хорошо, – наконец, согласилась она, – но обещай, что честно скажешь, какие рисунки хороши, какие так себе, а какие вовсе никчемные.

– Обещаю! – стукнул себя в грудь кулаком Лера.

Полина скрылась за дверью своей комнаты и через полминуты вернулась, осторожно, словно хрупкую драгоценность неся в руках папку, перехваченную матерчатыми тесемками.

– Вот! – с волнением выдохнула она, кладя папку на стол перед Валерием. Молодой человек аккуратно развязал тесемки и вынул первый рисунок, выполненный, как и висящий на стене, карандашом на листе из ученической тетради. На рисунке огромная нога в военном сапоге раздавила один из двух стоящих рядом цветов, называемых в простонародье колокольчиками. В головке цветка, оказавшегося под сапогом, явно прослеживались черты мужского лица. В огромных глазах застыл ужас от предчувствия скорой смерти. Две руки – тонких листа уперлись в землю в отчаянном и безнадежном стремлении вернуть стебель в вертикальное положение. В стоящем рядом нетронутом колокольчике угадывались женские черты. Стебель склонился в сторону гибнущего друга. К нему же тянулись листья-руки.

Лера отложил в сторону рисунок и вынул из папки следующий. На нем крупным планом было изображено женское лицо, на котором застыла гримаса ужаса. В широко открытых глазах, словно в зеркале, отражалась картина гибели солдата на поле брани. Молодой боец, опираясь на винтовку, пытался оторвать израненное тело от земли.

Лера поднял голову и внимательно посмотрел на Полину.

– Ты очень любила своего мужа?

Молодая женщина отвернула в сторону лицо.

– Не знаю. Наверное, любила. А еще я ему очень благодарна. Благодарна за то, что он меня понял, не оттолкнул, как другие. У меня до него никого не было. Ни ребят, ни даже подруг. Меня все сторонились, чудаковатой считали. Некоторые «чокнутой» за глаза называли. Я думаю, это все из-за моих рисунков. Я с ними как с живыми. И беды свои и радости поверяю. Они – моя вторая жизнь, моя изнанка.

За окном мелькнула чья-то тень.

– Тетка Варвара возвращается, – встрепенулась Полина, – значит, баня готова.

Она живо собрала рисунки в папку и унесла в свою комнату.

После бани сели за стол. Полина попыталась откупорить водочную бутылку, но свекровь задержала ее руку.

– Оставь, – улыбнулась она, – бутылки открывать мужское дело.

Поначалу ели молча. Однако после второй рюмки разговорились. Лера по просьбе тетки Варвары рассказал о себе: об отце с матерью, их аресте, о тете Зое, об учебе в институте (о причине своего отъезда из Москвы он умолчал). В ответ женщины посвятили Валерия в тонкости своей профессии (обе работали доярками), а также поведали ему последние деревенские новости: кого назначили недавно бригадиром, кто по пьянке утопил в реке колхозный трактор, кто умер, кто родился.

– Ой, чой-то засиделись мы, – спохватилась вдруг тетка Варвара, – кабы завтре утреннюю дойку не проспать. Давай укладываться, Поля.

Женщины быстро прибрали со стола, и тетка Варвара незаметно скрылась за занавеской. Лера продолжал сидеть за столом, краем глаза внимательно следя за Полиной. Вот она скрылась в своей комнате, и сквозь открытую дверь оттуда донесся шорох постельного белья. Вот она прошмыгнула в сени, и Лера услышал как хлопнула входная дверь дома. Через несколько минут Полина вернулась и вновь скрылась в своей комнате.

– Где же она предложит мне ночевать? – размышлял Валерий, – у себя в комнате или здесь, на печи? Или, может быть, устроит на сеновале?

– Ты чего сидишь? – раздался вдруг рядом Полинин голос.

Лера вздрогнул и вскинул голову. Полина стояла в дверном проеме босоногая, в ночной рубашке.

– Ты не сказала мне где я буду спать, – растерянно пробормотал Валерий. Полина прыснула от смеха, но тут же зажала рот ладонью, с опаской бросив взгляд на занавеску.

– Со мной будешь спать, – прошептала она и, щелкнув выключателем, еще тише добавила, – иди, ложись.

Лера встал из-за стола и двинулся к двери. Его глаза еще не привыкли к темноте и ориентировался он лишь на Полинину ночную рубашку, маячившую впереди светлым пятном. Двигаясь рядом, они пересекли комнату и остановились возле кровати.

– Одежду положи на стул, – шепнула Полина в самое ухо Лере.

– На какой стул? Я ничего не вижу, – молодой человек беспомощно завертел головой.

Снова Полина прыснула от смеха.

– Ладно, стой. Я сама все сделаю.

Ее пальцы побежали по Лериной рубашке сверху вниз, расстегивая одну за другой пуговицы. В несколько секунд с рубашкой было покончено. Настал черед майки. Валерий вздрогнул, ощутив нежное касание к своей груди женских пальцев. Вслед за рубашкой майка исчезла в темноте, и Полина принялась осторожно расстегивать пуговицы на брюках. Ее рука случайно коснулась самого чувствительного места на мужском теле, и в тот же миг молодой человек ощутил, как в нем просыпается страстное желание обнять и притянуть к себе стоящую рядом женщину. Когда брюки соскользнули вниз, и Полина наклонилась, чтобы стянуть их с ног, ее щека невольно коснулась Лериных трусов, вздыбившихся над телом остроглавым холмом. Молодая женщина тут же забыла о брюках. Одной рукой оттянув резинку Лериных трусов, она запустила вторую под их материю.

– Какой он у тебя большой! – вырвался у нее удивленный возглас, – у моего мужа меньше был.

– А что, кроме мужа, других мужчин ты не знала? – голос Валерия дрожал от возбуждения.

– Не знала, – коротко вздохнула молодая женщина.

Резким движением ног Лера скинул мешавшие ему брюки, наклонился и, подхватив Полину на руки, шагнул к кровати…


– Что это было?

Полина осторожно дотронулась до Лериного плеча. Валерий в ответ лишь мотнул головой. Прошло чуть более четверти часа, как они оказались в постели. И теперь оба лежали на спинах обнаженные, потные, с трудом переводя дыхание.

– Я кажется кричала? – вновь заговорила Полина.

– Угу, – промычал Лера.

– Со мною такого никогда раньше не случалось, – молодая женщина придвинулась ближе и положила голову Валерию на грудь, – я своего тела совсем не ощущала. Словно в воздухе парила. Как пушинка на ветру.

Она потянулась вверх и коснулась губами Лериного подбородка.

– Спасибо тебе.

– Это я должен тебя благодарить, – Валерий нежно погладил Полину по голове, – ты первая женщина, которая кричала в моих объятиях.

– И что, громко кричала? – в голосе молодой женщины послышался испуг.

– Не знаю, – пожал плечами Лера, – примерно так, как если бы звала на помощь, когда тонула в реке.

– Ох, стыд-то какой! – Полина прижала руки к щекам, – как же я завтра тетке Варваре в глаза буду смотреть! Она ведь, чай, все слышала!

– Ну, тогда пусть еще послушает.

Валерий резко опрокинул Полину на спину и припал губами к ее груди.


Проснувшись утром, молодой человек обнаружил, что он в доме один. Женщины, видимо, ушли на ферму, и Лера даже не слышал, как это произошло. Он взглянул на стенные ходики. Стрелки показывали четверть восьмого. Найдя на столе в горнице оставленную для него еду, Валерий позавтракал и направился в правление. Председатель встретил его многозначительным подмигиванием.

– Ну, как девка? Хороша?

Лера нахмурил брови и ничего не ответил. Почувствовав, что ляпнул не к месту, Степан Корнеевич смущенно закашлялся и поспешил перейти к делам. А дела были таковы. В складском помещении при молочной ферме хранилось закупленное три месяца назад оборудование для машинной дойки коров. Местный механик попытался разобраться в документации и даже предпринял попытку смонтировать установку, но потерпел неудачу. Теперь все части оборудования были свалены в кучу в углу склада, и председатель не мог поручиться за их сохранность.

Прихватив документацию, Валерий направился на молочную ферму, которая находилась в километре от поселка. Пройдя примерно половину пути, Лера увидел группу женщин, идущих ему навстречу. Он догадался, что это доярки, которые возвращались с утренней дойки. Еще издали Валерий попытался разглядеть среди них Полину, но все женщины были одеты одинаково (платки, ватники, сапоги) и, как ни старался молодой человек, узнать свою избранницу он смог лишь когда до доярок оставалось шагов тридцать или сорок. Полина шла твердой походкой, высоко подняв голову и устремив на Валерия пристальный взгляд огнем сверкающих глаз.

Женщины громко смеялись, тыкая друг друга локтями и кивая то на Леру, то на Полину. Однако Валерий на это внимания не обращал. Он видел только лицо Полины, обтянутое плотной материей платка, видел ее глаза, брови, губы. Видел и любовался ими. Когда расстояние между ним и Полиной сократилось до нескольких шагов, Валерий остановился. То же сделала Полина. Остальные женщины пошли дальше. Одна из них, махнув Лере рукой, во весь голос крикнула:

– Эй, студент, ты дай ночью Польке поспать. А то она седни, как сонна муха. Еле руками шевелит.

Женщины громко рассмеялись, но ни Полина, ни Валерий даже не повернули в их сторону головы. Они по-прежнему не отрывали взгляда друг от друга, одновременно делая навстречу короткие шаги. Сойдясь, они еще некоторое время стояли молча, взявшись за руки. Потом губы их слились в долгом поцелуе.


Увидев сваленные в одну кучу металлические и стеклянные части установки, Валерий схватился за голову. «Будет чудо, если стекло осталось целым», – подумал он и первым делом решил отделить стекло от металла и сложить их отдельно. Работал он осторожно, стараясь не повредить стеклянные части оборудования. Закончив эту работу, Лера поставил рядом четыре деревянных ящика и накрыл их куском фанеры. Получился стол. Разложив на нем захваченную из правления документацию, молодой человек погрузился в чтение пояснительной записки и изучение чертежей.

Часы, которые Валерий с вечера забыл завести, остановились, и ориентироваться во времени он мог лишь по свету, с трудом пробивающемуся сквозь небольшое запыленное оконце. Меж тем, желудок подсказывал, что пришло время обеда.

– Пойду, попрошу кружку молока, – решил молодой человек, поднимаясь из-за стола, – должно же быть на ферме молоко.

Он шагнул к двери, но в этот момент она сама открылась и, к своему большому удивлению и еще большей радости, Лера увидел на пороге Полину. В руке молодая женщина держала хозяйственную сумку.

– Я тебе обед принесла, – смущенно улыбнулась Полина. Видимо, она очень спешила, потому что платок сполз ей на плечи, обнажив не только каштановые волосы, собранные в пучок на затылке, но и стройную, высокую шею. Лере вдруг безумно захотелось поцеловать эту шею. Он кивком головы пригласил Полину пройти в помещение и закрыл дверь, подперев ее черенком лопаты.

– Ты чо! – испугалась Полина, – на ферме же люди! Могут услышать.

– Пускай слышат, – прошептал Валерий, притягивая к себе молодую женщину и целуя ее шею, – пускай все знают, как я тебя люблю.

Полина продолжала стоять с сумкой в руке, а Валерий, начав с поцелуев шеи, спускался все ниже, расстегивая на Полине одежду и покрывая поцелуями обнаженное тело.

– Не надо там целовать! – простонала Полина, пытаясь удержать голову молодого человека, – я же не мылась!

– А мне так даже больше нравится! – в диком возбуждении прорычал Валерий и, подхватив Полину, повалил ее на импровизированный стол, поверх документов.


Скотник Тимофей Харитонов, пожилой человек шестидесяти семи лет, нес на вилах охапку сена для коровы Чернухи, когда до его слуха вдруг донесся женский крик. Тимофей остановился и прислушался. В течение следующих нескольких секунд тишину фермы нарушало лишь мерное почавкивание жующих жвачку стойловых коров. Скотник, посчитав, что крик ему померещился, решил продолжить свой путь, как снова услышал женский крик. Доносился он из складского помещения, имеющего общую стену с молочной фермой, но отдельный вход с улицы. Тимофей стряхнул сено с вил и, не расставаясь с инструментом, поспешил к выходу. Выйдя из фермы, он завернул за угол и осторожно приблизился к двери склада. Толкнув дверь, скотник, к удивлению, обнаружил, что она заперта изнутри. Тимофей приложил ухо к щели между дверью и косяком и напряг слух. Из помещения доносился приглушенный стон. Пожилой человек быстро, насколько позволяло здоровье, обежал склад и заглянул в окно. Но то ли из-за темноты внутри склада, то ли из-за запыленности оконного стекла, разглядеть, что делается в помещении, скотник не смог.

– Однако дело тут лихое вяжется, – вслух произнес Тимофей, – кажись, кого-то там жизни лишают.

Он опять обогнул склад и остановился возле дверей.

– А ну, открывай! – крикнул скотник и с силой ударил черенком вил в дверь, – открывай, а не то щас народ кликну!

Он отступил от двери на несколько шагов и выставил перед собой трезубец вил. Прошло около минуты, и скотник уже собирался повторить свою угрозу, когда дверь вдруг широко распахнулась, и на пороге появилась Полька Логинова.

– Поля?! – воскликнул удивленно пожилой человек, – ты чаво тут делаш?

– Обед я принесла. Вот, яму.

Полина кивнула на Валерия, выступившего из темноты склада. Не дав Тимофею опомниться, молодая женщина торопливо добавила:

– Ой, засиделась я тут чой-то. Домой пора идти, скотину кормить.

Она прошмыгнула мимо Харитонова, на ходу застегивая ватник.

– Я тебя провожу. Не желая оставаться с глазу на глаз со скотником, Валерий в два прыжка догнал подругу и взял ее под локоть.

Когда молодые люди скрылись за поворотом, Тимофей, осторожно ступая, прошел в склад и огляделся. Посреди помещения он обнаружил сооружение из ящиков, покрытых куском фанеры. На фанере были разложены документы, в центре которых красовалось большое мокрое пятно, словно кто-то опрокинул на бумагу стакан с водой.

– Нуу, дела! – вслух произнес скотник, почесывая затылок.


Прошло более двух месяцев со дня приезда Валерия в Еремеевку. За это время он здесь, что называется, обжился. Порой ему казалось, что прожил он тут не два месяца, а два года. Для монтажа доильной установки в помощь Валерию председатель выделил сметливого парнишку пятнадцати лет. Вдвоем они смонтировали оборудование менее, чем за месяц. После этого Степан Корнеевич постепенно стал перекладывать на Валерия обязанности главного механика колхоза, а заодно и энергетика. Валерий не возражал. Работа ему нравилась. Вообще, все в Еремеевке ему нравилось. И протекающая рядом речушка, луг и лес за рекой. Нравилась незатейливая деревенская архитектура Еремеевки и нравились ее жители, их простота и открытость. Впрочем, иногда Валерий все же признавался самому себе, что причиной его расположения к Еремеевке являлись не окружающая ее природа, не ее дома и улицы, а одна лишь ее жительница, которую звали Полина Логинова. Если Полины не было рядом с ним, Валерий думал о ней каждую минуту. Вспоминал ее лицо, ее улыбку, смех. Находясь же поблизости, Валерий не спускал с нее глаз, вслушивался в ее голос, с наслаждением вдыхал запах ее тела. Им нравилось быть вместе. Долгие осенние вечера они обычно проводили в горнице за рисованием или чтением. Рисовала Полина, а Валерий заказывал ей сюжеты рисунков. По завершении работы происходило ее обсуждение, которое частенько переходило в бурные споры.

Книги, которые Валерий брал в местной библиотеке, читали вслух. При этом непременным слушателем являлась тетка Варвара. «Преступление и наказание» Достоевского женщинам не понравилось.

– Скучно излагат. Талдычет одно и то ж по десятку раз, – высказалась по поводу произведения тетка Варвара.

– Словно наши коровы жвачку жуют, – согласилась со свекровью Полина.

«Анна Каренина» Толстого вызвала между женщинами разногласие.

– Дура! – заключила тетка Варвара, – ради приблудного кобеля семью порушила, ребенка своего лишилась! Кака она мать?!

– Но ведь она любила Вронского! – осторожно возразила Полина.

– Все одно, дура! – в сердцах хлопнула по столу ладонью пожилая женщина, – иш, под поезд кидаца! О детях-то не подумала, что сиротами их оставила!

Обеим женщинам очень понравилась Куприновская «Олеся». Тетка Варвара даже зашмыгала носом, когда Валерий читал последние страницы повести.

– А у нас, недалече от Еремеевки тоже колдун живет, – сообщила она по окончании чтения.

Молодой человек в ответ недоверчиво хмыкнул.

– Правда, правда, – поддержала свекровь Полина, – это местный лесник. Он лечит, от порчи и сглазу заговаривает и колдует.

– Что значит «колдует»? – постарался спрятать ироничную улыбку Валерий.

– Вот, в августе у Дарьи Стрельцовой корова пропала, – с жаром стала объяснять Полина, – пошла она к Ефиму, так лесника зовут, и он ей тут же сказал: в Разуваевке твоя корова, во дворе дома с флигелем на крыше в виде петуха. Так оно и вышло! Пошла Дарья в Разуваевку, нашла дом с флигелем и выручила свою коровку.

– А помнишь, – тетка Варвара ткнула сноху в плечо, – прошлой осенью Иваниха сына своего потеряла? Уехал в город салом торговать и пропал. Иваниха в район, в милицию ездила. Там ничем ей пособить не смогли. Тогда она к Ефиму отправилась. Тот и сообчил: мертвый твой сынок. Лихие люди из-за денег его порешили. И лежит он под снегом, недалеко от дороги, а где точно, Ефим сказать не смог. А весной, когда снег стаял, нашли Иванихиного сына. Точно, у дороги он лежал.

Вот так, за разговорами и чтением книг проходили вечера в доме тетки Варвары. Спокойствием и умиротворением наполняли они душу Валерия. Не думал и не ожидал он, что вскоре последуют события, которые в одночасье разрушат размеренный ритм его жизни.

Как-то вечером, выйдя из правления колхоза, Валерий, прежде чем идти домой, решил зайти в библиотеку. В этот день заведующая библиотекой должна была привезти из райцентра партию новых книг, в том числе полное собрание сочинений Стефана Цвейга. Валерий давно мечтал познакомить Полину с творчеством его любимого писателя. Особенно ему хотелось прочитать вместе с ней роман «Нетерпение сердца».

Весь день, не переставая, шел снег и Валерий с благодарностью вспомнил Полину и тетку Варвару, заставивших его утром надеть валенки. Эти валенки раньше принадлежали сыну тетки Варвары, а всякое напоминание о Полинином муже невольно вызывало в сердце Валерия чувство ревности. Поэтому он долго препирался с теткой Варварой, выдумывая различные предлоги, чтобы не одевать валенки. В спор пришлось вмешаться Полине. Она молча усадила Леру на лавку и также молча натянула ему на ноги обувь бывшего мужа. Сейчас, по колени утопая в снежных заносах, Валерий мысленно согласился с теткой Варварой, что его ботинки годятся лишь для московских тротуаров.

Неожиданно Лера почувствовал спиной чей-то взгляд. Он обернулся и сквозь пелену продолжающего идти снега разглядел в полусотне метров от себя женскую фигуру, следующую за ним. Валерий продолжил свой путь и через пару минут уже входил в жарко натопленную избу бывшего сельского кулака, где теперь размещалась колхозная библиотека.

– Тамара Никитична, привезли Цвейга? – забыв даже поздороваться, с порога обратился Лера к заведующей библиотеки, женщине лет сорока, совмещающей эту должность с преподаванием русского языка и литературы в местной школе.

– На второй полке, у стены, – улыбнулась заведующая, указывая рукой в дальний угол.

Сбрасывая на ходу полушубок, Лера бросился вглубь помещения. Когда он взял в руки первую из новых, пахнущих типографской краской книг, хлопнула входная дверь и послышался женский голос.

– Здравствуйте, Тамара Никитична. Давненько у вас не была. Как поживаете?

Женщины завели оживленную беседу, начав с обсуждения погоды и перейдя затем к деревенским новостям. Лера же, найдя нужный том, медленно перелистывал страницы, прочитывая отдельные абзацы, с замиранием сердца представляя, как сегодня вечером будет читать эти строки Полине.

Сколько времени он простоял у книжной полки Валерий не знал даже приблизительно. Просмотрев книгу, он взял с полки еще два тома Цвейга и направился к выходу. У стола заведующей он, к своему удивлению, увидел Анфису Сидорину, которую никогда прежде в библиотеке не встречал. В памяти молодого человека тут же всплыла сцена в правлении колхоза в первый день его приезда в Еремеевку.

– Валерий Владиславович! (С тех пор как Валерий смонтировал доильную установку, все в колхозе, включая его председателя, стали обращаться к нему по имени и отчеству) – с притворным удивлением воскликнула Анфиса, – вы-то как раз мне и нужны! Второй день у меня в доме света нету. А без свету какая нонче жизь? Мучение одно. Васька мой школьные уроки к соседям бегает делать. Да и сама я ни сготовить, ни прибрать не могу. Вы уж сделайте милость, пойдемте шас ко мне. Наладьте в доме моем электришество.

– Отчего же вы к Ложкину не обратились? – досадливо поморщился Валерий и, вспомнив, что сам послал вчера местного электрика Максима Ложкина в областной центр за оборудованием для подстанции, махнул рукой.

– Ладно, сейчас оформлю книги и пойдем.

Идти пришлось почти на край поселка. Стемнело. Снег продолжал падать крупными хлопьями и видимость не превышала двадцати шагов.

– Слава богу, никто нас не видит, – подумал Лера, – иначе от сплетен потом бы не отмылся.

Не успел молодой человек поблагодарить Всевышнего за ненастную погоду, как из темноты им навстречу выплыла женская фигура в овчинном тулупе и пуховой шали на голове. Женщина остановилась и тут же суетливо отступила в сторону, уступая дорогу Валерию и его спутнице. Проходя мимо, Лера бросил на нее взгляд и быстро отвернулся, заскрежетав от злости зубами. Перед ним стояла Надежда Мирошкина, первая сплетница в Еремеевке. Мирошкина молча проводила их взглядом, и этот взгляд Валерий еще долго чувствовал на своей спине.

Наконец, добрались до дома Анфисы. Хозяйка первой зашла в темные сени и взяла Валерия за руку.

– Я вас проведу в дом, – прошептала она ему в самое ухо, – а то ненароком зашибетесь здесь.

Анфиса, насколько было известно Валерию, жила с матерью и двенадцатилетним сыном. Но ни того, ни другого в доме не оказалось. Хозяйка оставила Леру у порога, а сама прошла вглубь горницы. Вспыхнула спичка, и вскоре помещение осветилось тусклым светом восковой свечи.

– Раздевайтесь, Валерий Владиславович. Я шас чай поставлю.

Анфиса скинула с себя шубу, под которой оказалось тонкое ситцевое платье с глубоким вырезом на груди. Платье обтягивало женскую фигуру, удачно подчеркивая гибкость тонкой талии и округлость бедер. Когда хозяйка дома наклонилась, чтобы стянуть с ног валенки, сквозь вырез платья Лериному взору явилась большая и крепкая грудь.

– Спасибо, но чаю не надо, – пробормотал Лера, – я спешу. Где у вас электрический счетчик находится?

– Да вот же он, – указала Анфиса на стену рядом с входной дверью.

Лера снял полушубок и шагнул к счетчику.

– Посветите здесь, пожалуйста, – попросил он хозяйку.

Анфиса взяла свечу со стола, подошла к Лере и встала настолько близко от него, что грудь ее касалась плеча молодого человека. Сквозь материю рубашки Лера ощутил твердый сосок, а нос его уловил запах разгоряченного женского тела. Лера наклонился к щитку и принялся за работу. Причину неисправности установил быстро.

– У вас предохранитель перегорел, – сообщил он хозяйке дома, – тонкая проволока в доме есть?

– Должно быть у Васьки есть. Я шас, мигом.

Анфиса скрылась в соседней комнате и вскоре вынесла оттуда моток медной проволоки. С помощью кухонного ножа Лера быстро соорудил «жучок» и вставил его в пробку. Вспыхнул яркий свет.

– Готово! – улыбнулся молодой человек.

– Ой, спасибочки вам! – обрадовалась хозяйка дома и тут же ухватила Валерия за руку, – пожалуйте к столу, Валерий Владиславович, выпейте и закусите.

– Нет, – решительно тряхнул головой Лера, – мне домой надо идти.

Анфиса тяжело вздохнула.

– Обижаете, Валерий Владиславович. Чаво обо мне люди скажуть! Не отблагодарила, не попотчевала! Скупердяйка! Вы уж задержитесь на минутку. Не побрезгуйте моим угощением.

Лера почувствовал неловкость за несправедливо нанесенную обиду одинокой женщине.

– Ну, если на минутку, – согласился он, направляясь к столу.

Хозяйка принялась суетливо хлопотать вокруг гостя. Вскоре на столе появилась миска с солениями, тарелка с толстонарезанными кусками сала, чугунок с вареной картошкой и каравай ржаного хлеба. Последними были выставлены бутылка водки и два граненных стакана. Анфиса сама разлила водку в стаканы и первой предложила тост.

– Со здоровьицем вас, Валерий Владиславович.

Водка приятно обожгла Лере пищевод, а спустя минуту добралась и до головы. Мысли закружили веселый хоровод. На душе сделалось легко и безмятежно. Окружающий мир наполнился розовым светом и добротой. Этой добротой хотелось поделиться с другими, с теми, кто был рядом.

– Красивое на вас платье, Анфиса, – смущенно улыбнулся молодой человек, – купили или сами сшили?

– Ужель укупишь тут такое?! Конечно, сама сшила. У меня и другого фасона платья имеются. Да только ни к чему все это, – печально повела плечами женщина, – перед кем у нас в Еремеевке красоваться? Одни старики, да мальчишки безусые. Вы вот, тоже в мою сторону не смотрите. Видать, не нравлюсь я вам.

– Что вы, Анфиса! – еще сильнее смутился Лера, – вы не можете не нравиться! Вы красивая!

Анфиса медленно поднялась с места и, покачивая бедрами, подошла к Валерию.

– А если нравлюсь, то поцелуй меня.

Она обвила руками Лерину шею и припала к его губам. Дурманящий туман окутал сознание молодого человека. Горячая волна прокатилась по его телу и, сосредоточившись в паху, вызвала там томящий плоть жар. Дрожащими от возбуждения руками Валерий с трудом расстегнул пуговицы на платье Анфисы и резким движением сдернул материю вниз, обнажая женскую грудь. Задрав подол платья, Анфиса уселась верхом на Лерины колени и прижала грудь к его лицу. Ее твердые соски терлись о Лерино лицо, попадая то в рот, то в ноздри, затрудняя и без того учащенное дыхание. На секунду Лера отпрянул от разгоряченного тела Анфисы, чтобы перевести дыхание. В этот момент боковым зрением он неожиданно уловил движение между неплотно прикрытыми оконными занавесками. Валерий резко повернул голову и… встретился взглядом с Надеждой Мирошкиной.

Как он очутился у двери, как натянул полушубок, Валерий не помнил. Запомнился ему лишь звук падающего на пол тела у него за спиной и испуганный крик Анфисы. Выскочив на крыльцо, Валерий огляделся по сторонам. Во дворе никого не было. Едва заметные сквозь снежную пелену следы на снегу вели от окна к калитке. Словно охотничий пес, склонив голову к земле, бросился Валерий по следу. Он пробежал метров сорок или чуть более того, когда впереди замелькала фигура в овчинном тулупе. Мирошкина бежала, мелко семеня ногами и часто оглядываясь назад. Заметив Валерия, она взвизгнула и прибавила ходу. Лера тоже поднажал и расстояние между ними продолжало быстро сокращаться.

Через минуту Валерий нагнал женщину, сильным толчком в спину сбил ее с ног и навалился сверху всем телом. Что делать дальше со своей пленницей он не знал. Было желание врезать ей пару раз по оголившейся из-под платка шее, но поднимать руку на женщину было не в правилах Леры.

Некоторое время они лежали на снегу без движения, с трудом переводя дыхание.

– Слушай меня внимательно, – грозно прорычал молодой человек, лишь только почувствовав, что может говорить, – если кто-нибудь узнает, что я был у Анфисы, я из тебя дух вышибу. Я тебя голой задницей на раскаленную печь посажу. Ты поняла меня?

Валерий обхватил пальцами тонкую шею Мирошкиной и слегка сдавил ее.

– Поняла, – жалобно пискнула Надежда. Валерий поднялся на ноги и, не спеша, стал отряхивать с себя снег. Мирошкина, ощутив свободу, на четвереньках отползла в сторону, вскочила на ноги и через несколько секунд скрылась в темноте.

Очистив полушубок от снега, Валерий двинулся домой, тяжело переставляя ноги. На душе было муторно.

– Зачем остался? Зачем за стол сел, водку пил? – корил себя Лера, – ведь видел какими похотливыми глазами зыркала на меня Анфиса! Что же делать? Может, самому все рассказать Полине? Объяснить, что между мной и Анфисой ничего не было.

Валерий схватил с земли пригоршню снега и растер пылающее лицо.

– А может, я зря переживаю? Может, Мирошкина промолчит, не расскажет? Побоится. Я же ее здорово припугнул.

Так и не приняв никакого решения, Валерий вошел в дом.

– Ты, случаем, не заболел? – встретила его вопросом Полина, – вид у тебя нездоровый.

– Да. Что-то неважно себя чувствую, – охотно согласился Лера, – голова болит и морозит. Сделай мне чаю горячего. Сегодня раньше лягу в постель.

Ночью Валерий спал плохо. Часто просыпался, вставал, пил воду. Под утро забылся неспокойным, чутким сном. Слышал как собирались женщины на ферму, слышал как прогромыхал трактор с прицепом перед домом, как звонил будильник, пытаясь разбудить своего хозяина. Слышал, но никак не реагировал на эти звуки. Проснулся Валерий от сильного стука в дверь. Он бросил взгляд на будильник. Стрелки показывали без четверти девять. Лера соскочил с кровати и помчался открывать дверь. На пороге стояла Ксюша Рязанова, секретарша председателя колхоза, его делопроизводитель и ординарец. Она пришла с сообщением, что обесточилась линия электропередачи, питающая свиноферму. Требуется срочный ремонт. Лера быстро оделся, съел на ходу ржаную лепешку с куском сала, запил еду кружкой молока и побежал на ферму. Причину аварии установил быстро (оборвался провод на линии), а вот с ремонтом пришлось провозиться до вечера.

Пока работал с электриками на морозе, да на ветру думать о случившемся вчера было некогда. Но когда темными улицами Валерий возвращался с работы домой, в голове набатом звучал единственный вопрос: проболталась Мирошкина или нет? Ответ на этот вопрос Лера получил сразу, как только вошел в горницу. Обычно Полина тут же бросалась к нему, помогая раздеться, одновременно обнимая и целуя его. Сегодня же, сидя на лавке у печи и штопая носок, она даже не повернула в сторону Валерия головы. Лера не спеша разделся, прошел к столу и сел на табурет. С минуту сидели, молча, Полина, продолжая свою работу, а Лера, наблюдая за ловкими движениями ее пальцев.

– Полина, – первым нарушил молчание Валерий, – нам надо поговорить.

Молодая женщина ниже склонилась к носку.

– Я хочу тебе все объяснить, – продолжил Лера. Он решил идти напролом, ни в чем не признаваясь и все отрицая, – у Анфисы в доме не было света. Она попросила меня о помощи. Мы встретились случайно в библиотеке. Тамара Никитична это может подтвердить. Когда я пришел к Анфисе, то обнаружил, что предохранитель…

– А этот предохранитель ты у Анфиски между грудями обнаружил? – Прошипела Полина, поднимаясь с места и злобно сверкая глазами. Лера растерянно захлопал ресницами, мучительно подбирая слова для оправдания. Полина, меж тем, решительным шагом прошла в свою комнату и тут же вернулась, неся в руке чемодан, с которым Лера приехал в Еремеевку.

– Здесь все твои вещи. Она поставила чемодан на пол перед Валерием.

– Ну зачем ты так? – голосом, полным отчаяния, взмолился Лера, – давай поговорим.

– Не о чем нам разговаривать, – оборвала его Полина, – ступай к своей приятельнице, с ней и разговаривай.

Она резко повернулась и прошла в свою комнату, громко хлопнув за собой дверью.

С минуту Валерий сидел без движения, тупо уставясь в пол. Глубоко вздохнув, он поднялся, взял чемодан и, тяжело ступая, двинулся к вешалке. Сменив овчинный полушубок на драповое пальтишко, в котором он приехал в Еремеевку, и поменяв валенки на ботинки, Лера вышел на крыльцо и остановился. Недолго поразмышляв над вопросом, где ему устроиться на ночлег, он направился к дому председателя колхоза.

Степан Корнеевич жил в просторном доме по соседству с правлением. Валерий застал семью председателя за ужином, и его тут же усадили за стол. За едой о деле не говорили, а когда встали из-за стола, Степан Корнеевич провел Леру в небольшую темную комнату и, усадив на диван, сам сел напротив в глубокое старинное кресло.

– Сказывай, чаво у тебя приключилось, – первым начал разговор хозяин дома, – хотя, могу предположить. С Полинкой чо ли нелады вышли?

Валерий в ответ молча кивнул головой.

– Чаво тут можно сказать? – Степан Корнеевич развел руки в стороны, – сам виноват. Не надо было кобелиться.

Он неспешно закурил папиросу и, выпустив из рта облако дыма, вновь обратился к Лере.

– Чо думаешь теперяча делать?

– Не знаю, – пожал плечами Валерий, – мне бы жилье какое-нибудь найти. Временно, пока у Полины злость поутихнет. А тогда уж я к ней вернусь.

– Не знаю, не знаю, – покачал головой председатель, – Полинка девка строгая. Простит ли она тебя?

– Простит! Конечно, простит! – отчаянно замахал руками Лера, – не может не простить!

– Ну, дай то бог. А насчет жилья чо-нибудь придумаем. Сегодня у меня переночуешь, а завтра переберешься в правление. У нас там одна комната пустует. Бумагами старыми завалена. Так я попрошу Ксюшу, она тебе жилье соорудит.

На следующий день Валерий переселился в правление. Степан Корнеевич отдал ему свою старую кровать, стол и стул. Постельное белье принесла Ксюша. Она же обещала раз в две недели забирать белье в стирку. С этого же дня Валерий взял за правило ежедневно наведываться под различными предлогами на молочную ферму. То ему необходимо было проверить работу отдельных узлов доильной установки, то электопроводку, то еще что-нибудь. Позже он уже не объяснял председателю колхоза причин своего визита на ферму. Степан Корнеевич его и не спрашивал. И так было ясно. Ведь все посещения Валерием молочной фермы совпадали по времени с дойкой коров, когда на ферму приходили доярки.

Валерий, не спеша, прохаживался между доильными станками, озабоченно морщил лоб и делал вид, что приглядывает за работой агрегатов. Однако в какой бы точке помещения фермы он ни находился, взгляд его непременно возвращался к тому месту, где работала Полина Логинова. Не раз и не два, улучшив момент, когда соседние доярки были заняты работой, Валерий подходил к Полине и пытался заговорить с ней. Полина не отвечала ему и лишь хмурила брови. Частенько Полинины подруги подтрунивали над Лерой.

– Валерий Владиславович, – кричала какая-нибудь из них, – вы мои станки проверьте. А то только Полькины разглядываете.

Поднимался дружный смех. Валерий конфузился и шел осматривать доильные станки.

Также в привычку Валерия вошли поздние вечерние прогулки по Еремеевке. Причем, маршрут этих прогулок непременно пролегал вблизи Полининого дома. Поравнявшись с ним, Валерий останавливался и подолгу всматривался в окна в надежде разглядеть сквозь неплотно прикрытые занавески фигуру Полины.

Минуло около двух недель со дня переезда Леры на новое место жительства. Однажды на молочной ферме во время вечерней дойки Валерий вдруг услышал отчаянный женский крик, доносящийся из дальнего угла фермы. Молодой человек бросился в ту сторону. Взору его предстала жуткая картина. На полу, лицом вниз, лежала доярка, Наталья Вострикова, а над ней, низко склонив рогатую голову, стоял племенной бык Угрюмый. (Как позже узнал Лера, Тимофей Харитонов, чистивший в тот день стойло Угрюмого, забыл закрыть дверь на задвижку. Во время дойки бык своим телом случайно открыл дверь и вышел на свободу. Первой на его пути оказалась Вострикова, которая в тот момент счищала с носка валенка налипшую грязь, повернувшись к Угрюмому своим широким задом. То ли бык, славившийся своим свирепым нравом, расценил это как оскорбление, то ли ему просто захотелось почесать рога, во всяком случае, он, не долго думая, приблизился к Наталье и боднул ее в подставленную задницу.)

Оказавшись возле быка, Лера огляделся по сторонам, выискивая предмет, который мог бы послужить оружием в борьбе с опасным животным. Взгляд нашел лишь пустое ведро, стоявшее на полу в двух шагах от молодого человека. Валерий схватил ведро за ручку и, подскочив к Угрюмому, с размаху трахнул его ведром по спине. Бык испуганно шарахнулся в сторону, уперся задом в стену и вперил в Леру взгляд налитых кровью глаз. Несколько секунд он стоял без движения, широко раздувая ноздри и пуча бока. Затем грозное мычание, схожее с гудком паровоза, заглушило крики сбежавшихся со всех сторон доярок. Угрюмый ударил копытом о землю, наклонил голову и ринулся в атаку. Лера, как заправский тореадор, подставил под удар острых рогов ведро, а сам в решающий момент отступил в сторону. Бык, выбив ведро из рук молодого человека, пронесся мимо. Валерий решил не испытывать дольше судьбу, и пока Угрюмый разворачивал свое многопудовое тело, кинулся к ближайшему коровьему стойлу, рассчитывая укрыться за его перегородкой. Но недаром говорят, что судьбу не обманешь. Она уготовила Лере подвох в виде небольшой лужи молока, разлитой на полу кем-то из доярок. Молодой человек поскользнулся, упал и пока поднимался, бык был уже рядом.

Лера почувствовал острую боль в правом боку в районе поясницы и одновременно мощный толчок под копчик. Ноги его потеряли опору, потолок стал стремительно приближаться к лицу, а затем вновь исчез из поля зрения. Мелькнули стены, испуганные женские лица. Потом что-то ударило в затылок, и свет померк. Темнота и тишина окутали Лерино сознание.


Когда Валерий очнулся, первое, что он увидел, был высокий свежевыбеленный потолок над головой. Лера скосил глаза вправо и увидел широкое окно. У окна стояли две кровати, и на них кто-то лежал. Валерий перевел взгляд влево и… увидел Полину. Молодая женщина сидела на стуле на расстоянии вытянутой руки от кровати и, склонив голову на грудь, мирно спала, чуть слышно посапывая.

– Полина, – шепотом позвал ее Лера.

Полина вздрогнула и открыла глаза. Счастливая улыбка озарила ее лицо.

– Слава богу, очнулся! – выдохнула молодая женщина, словно освобождаясь от пудового груза, давившего ей на плечи. Она встала на колени у кровати и положила голову Лере на грудь.

– Где я? – спросил Валерий.

– В районной больнице, – снова улыбнулась Полина, – мы с тобой уже второй день здесь.

– А Угрюмый…? – Лера наморщил лоб, напрягая память.

– Ничаво с ним не случилось, – махнула рукой Полина, – как он тебя на изгородь-то швырнул, я его вилами в зад ткнула, а Наталья враз ворота открыла. Он во двор и выскочил. А там уж его мужики апосля изловили и в стойло вернули. Ты-то как сам? Чо болит?

– Бок болит немного, – попытался улыбнуться Валерий, – и в голове шумит, будто шторм морской бушует.

– Врач сказывал, что в боку у тебя вскорости все заживет. Серьезных повреждений там нету. А в голове шумит от того, что у тебя сильное сотрясение мозга. Врач велел две недели тебе в кровати лежать.

Валерий высвободил из-под одеяла руку и осторожно накрыл ею Полинину ладонь.

– А когда меня выпишут из больницы, мне куда возвращаться? К тебе или в правление?

Полина спрятала глаза под длинными ресницами.

– Ко мне, – догадался Лера по движению ее губ.


Через две недели Валерий вернулся в Еремеевку, к Полине, а еще спустя несколько дней, когда вечером Лера вслух читал женщинам Стефана Цвейга, раздался неожиданный стук в окно.

– Кто это еще, на ночь глядя? – проворчала тетка Варвара, быстрым шагом направляясь в сени. Вскоре оттуда послышался стук запора, приглушенные голоса и, когда дверь распахнулась, Валерий вскрикнул от удивления: перед ним, припорошенная снегом, с огромной сумкой в руках, стояла тетя Зоя. Племянник и тетка бросились навстречу друг другу и застыли посреди горницы в крепком объятии.

– А ты совсем не похудел, – отстраняясь от племянника и оглядывая его с ног до головы, ласково проговорила тетя, – я ожидала встретить скелет, обтянутый кожей. Вот, – она попыталась приподнять руку с сумкой, доверху набитой пакетами, – продукты тебе привезла.

– От чего же ему худеть? – с легкой обидой в голосе вмешалась в разговор тетка Варвара, – чай не в городе живем. Все свое, свежее едим.

– Тетя Зоя, – спохватился Валерий, – разреши тебе представить, – это – Варвара Степановна, а это, – молодой человек слегка запнулся, – это Полина, ее сноха.

– Сноха? – недоверчиво вглядываясь в лицо девушки, переспросила тетя Зоя, – а где муж?

– Мужа нет, – низко склонила голову Полина, – погиб на фронте.

– Извините, – смутилась гостья.

На некоторое время в горнице повисло неловкое молчание.

– Давайте чай будем пить, – предложила тетка Варвара и тут же захлопотала возле печи, подбрасывая туда поленья. Полина тоже сорвалась с места, принимаясь накрывать на стол. Тетя с племянником остались стоять посреди комнаты, не зная, чем им заняться. Снова возникла неловкая пауза.

– А у меня кое-что к чаю есть, – нашлась, наконец, тетя Зоя. Она поднесла сумку к столу и стала вынимать из нее пакеты.

За чаем разговор тоже не клеился. Свекровь со снохой лишь попробовали московских деликатесов (буженина, сервелат, сыры и пр.), привезенных гостьей и, попрощавшись, разошлись по кроватям.

– Завтра спозоранку на ферму идтить надо, – нарочито позевывая, объяснила тетка Варвара.

Когда племянник с теткой остались одни, тетя тронула Валерия за плечо и чуть слышно прошептала:

– Выйдем на крыльцо, я покурю.

Они оделись и вышли из дома. Из темноты тявкнула соседская собака. Тетя Зоя зажгла папиросу и с наслаждением затянулась.

– Полдня не курила, – с улыбкой призналась она, выпустив из рта облако дыма, – некогда было. С поезда – на машину, с машины – на трактор.

– Тетя, – прервал ее Валерий, – расскажи, как ты живешь. Что у тебя нового?

– У меня все по-старому, – махнула рукой тетка, – на днях Владимир Афанасьевич заходил. Сказал, что твое дело удалось замять. Тем не менее, рекомендовал до весны в Москву не возвращаться. Академический отпуск я тебе оформила. Со следующего сентября продолжишь учебу.

– Тетя, – Валерий медленно положил руку на теткино плечо, – в Москву я вернусь не один.

Молодой человек почувствовал, как вздрогнуло плечо под его рукой.

– Ты… ты это серьезно?

– Вполне.

Тетя Зоя отвернулась и с минуту молча курила, глубоко затягиваясь и с шумом выпуская из легких воздух. Искурив до конца папиросу, она бросила окурок в снег и решительно повернулась к племяннику.

– На сколько лет она старше тебя?

– На восемь.

– На восемь, – повторила тетя Зоя, – а тебе известно, что из-за более толстой и жирной кожи мужчины с возрастом сохраняются значительно лучше женщин. Когда тебе будет лет сорок и ты достигнешь расцвета мужских сил, твоя избранница превратится в старуху. Прохожие будут бросать на вас удивленные взгляды и шушукаться вслед.

– Тетя! – Лера от возмущения топнул ногой, – мне наплевать как на нас будут смотреть и что о нас будут говорить! Я люблю ее, тетя! Я очень ее люблю!

Тетка ответила не сразу. Раз или два она глубоко вздохнула, чтобы справиться с волнением. Однако сделать ей это не удалось, и когда она заговорила, голос ее предательски дрожал.

– Лера, ты единственный близкий мне человек на свете. Поэтому, ты…

– Почему единственный? – перебил тетку Валерий, – а мама? Разве она не близкий тебе человек?

Тетя подняла голову, и Валерий увидел, что глаза ее полны слез.

– Мамы… мамы больше нет.

Валерию показалось, что на какое-то время он впал в забытье. Снег под ногами, черное небо над головой, силуэты домов, выступающих из темноты, все вдруг представилось нереальным, потусторонним. И тетя показалась Валерию не настоящей и услышанная новость о смерти матери глупой выдумкой, никакого отношения к его маме не имеющей.

– Мне об этом Владимир Афанасьевич сообщил… – донеслись откуда-то издалека теткины слова, – он сказал, что у Лизоньки случился обширный отек легких. Она всего два дня болела. Похоронили ее отдельно, не в общей лагерной могиле. И столб с ее именем поставили. Так что, найти могилу будет нетрудно. Вот, летом поедем с тобой, цветы положим, да оградку соорудим.

Некоторое время оба молчали. Валерий уставился в одну точку где-то у себя под ногами, а тетка украдкой бросала на него пытливые взгляды.

– Лера, – тетя взяла племянника за руку, – мы с твоей мамой были очень дружны и близки. Я знала ее, как саму себя. Поверь мне, Лиза не одобрила бы твоего выбора.

Валерий дернулся, пытаясь возразить, но тетка крепче сжала его руку.

– Помолчи. Прошу тебя, ничего не говори. Пообещай мне только одно. Пообещай приехать весной один. Хоть на месяц, хоть на неделю, но один. Вспомни слова поэта: «большое видится на расстоянии.» Возможно, с расстояния, из Москвы ты по-другому взглянешь на ваши отношения с этой женщиной. Возможно, эти отношения покажутся тебе не столь уж радужными и возвышенными. Нет, я не хочу сказать, что вас связывает лишь физиологическое влечение. Но прежде чем принять столь ответственное решение как брак, почему бы не испытать ваши чувства? Проверить их на прочность?

Тетя попыталась заглянуть племяннику в глаза.

– Пообещай, что приедешь весной один.

Лера решительно выдернул свою руку из теткиных пальцев.

– Нет, тетя. Этого я тебе обещать не могу.

Утром Валерий проснулся от прикосновения чьей-то руки к его плечу. Он открыл глаза и увидел у кровати тетю Зою. Полины рядом не было. Видимо, они с теткой Варварой уже ушли на ферму.

– Вставай, Лера, – тихо проговорила тетя, – проводи меня до автобусной остановки.

Во время сборов, завтрака и по дороге к остановке автобуса почти не разговаривали. Лишь перед самой посадкой в автобус, тетка, как и накануне вечером, крепко взяла Леру за руку.

– Значит, к маме на могилу ты со мной поехать не сможешь?

Валерий поднес теткину руку к губам и нежно поцеловал ее.

– Обязательно поедем. Все вместе поедем.


Вечером того же дня, когда Валерий лег в кровать, Полина обняла его и прижалась всем телом.

– Я думала, тетя увезет тебя с собой в Москву, – прошептала она Лере на ухо. Тот в ответ прыснул от смеха.

– Правда, правда, – продолжала шептать Полина, – и тетка Варвара так же думала. Она мне наказывала: «Не оставляй их одних. Умыкнет москвичка его». А я решила: «чему быть, того не миновать». Жалко только, ребеночек без отца бы рос.

– Какой ребеночек?! – Валерий резко оторвал голову от подушки.

– «Какой, какой», – передразнила его Полина, – наш, конечно. Я вчера к фельдшеру ходила. Он сказал: уже пятая неделя беременности пошла.

– Так отчего ты мне раньше ничего о ребенке не говорила?!

– Боялась. Не знала, как ты к этому отнесешься. А вот ты с тетей не уехал, и я решилась сказать.

Лера прижал голову Полины к своей груди и, нежно гладя ее волосы, словно малого ребенка наставлял:

– Ты не должна этого бояться. Я тебя никогда не оставлю. Мы будем всегда вместе. Всегда, всегда.

Первые два месяца беременность Полины протекала нормально. Как и большинство женщин в этот период, ее мучил токсикоз, но Полина переносила его стойко. Однако на третьем месяце появились боли в низу живота. Постепенно боли усилились. Полина обратилась за помощью к местному фельдшеру. Тот направил ее в районную больницу. Там Полина пролежала несколько дней, после чего ее направили в областной центр, Тулу. Пробыв в областной больнице еще неделю, молодая женщина вернулась домой.

Когда после полумесячной разлуки Валерий увидел Полину, он невольно вздрогнул. Полина сильно похудела. Лицо приобрело землянистый оттенок. Под глазами обозначились темные круги, а сами глаза потускнели и наполнились тревожной тоской.

Полина сидела в горнице за столом, когда Лера зашел в дом. Она подняла голову и слабо улыбнулась. Валерий бросился к ее ногам и прижался лицом к груди.

– Как ты себя чувствуешь? Как наш малыш?

Полина молчала. Лера поднял голову и увидел, что по ее щекам текут слезы. К горлу молодого человека подступил горький комок.

– Что?! – прохрипел он, – что случилось?!

Полина продолжала молчать. На половине тетки Варвары послышался приглушенный кашель. Скрипнули половицы, штора отдернулась, и тетка Варвара вошла в горницу. Она прошла к столу и села напротив Полины.

– Ну, чаво молчишь? – буркнула свекровь, – скажи яму. Он все должон знать.

Полина прикрыла ладонями лицо, и из горла ее вырвались долго сдерживаемые рыдания. Валерий поднялся с колен, сел на стул и уставился на тетку Варвару вопросительным взглядом. Та отвела глаза и тяжело вздохнула.

– Рак у нее. Рак матки. Врачи сказывают, вырезать надобно.

Несколько секунд Валерий тупо смотрел на пожилую женщину.

– А как же ребенок? – наконец, спросил он.

– Тьфу ты, бестолковый! – в сердцах махнула на него рукой тетка Варвара, – говорят тебе, вырезать матку будуть. А затем лечение назначат. Как оно, лечение-то называца? – повернулась она к снохе.

– Химиотерапия, – сквозь слезы промычала Полина.

– Вот, вот, – закивала головой тетка Варвара, – химия. Какой уж тут ребенок!

Новый приступ рыдания вырвался из груди Полины. Она сорвалась с места и бегом кинулась в свою комнату. Валерий попытался последовать за ней, но тетка Варвара ухватила его за руку.

– Не трогай ее счас. Пушай поплачет. Авось, полегчает. Ах напасть! Ах напасть! – пожилая женщина сокрушенно покачала головой, – уж так она хотела ребеночка родить! Так хотела! И вот, на тебе, рак! Врач сказывал, болезнь эту она в себе уже давно носила. Просто чудо, что она ребенка зачала. Доктора хотели ей сразу операцию делать. Но Поля упросила их домой ее отпустить. С тобой хотела сперва повидаться, – тетка Варвара смахнула с глаз слезу, – и за что ее, сироту, так бог наказыват?


Через три дня Валерий отвез Полину в онкологическое отделение областной больницы. Сам он остановился у двоюродного брата Степана Корнеевича. Операция была назначена на утро следующего дня. Боясь опоздать к началу операции, Валерий не стал рассчитывать на городской транспорт и, встав в шесть часов, к семи добрался пешком до больницы. В приемном покое он оказался первым посетителем. Постучав в окошко, он перепугал дежурившую там медсестру, которая никак не ожидала столь раннего визитера. Медсестра оказалась возрастом примерно как Валерина мама. Она даже внешностью чем-то походила на нее. Почувствовав расположение к этой женщине, Валерий остался у окошка и, сам от себя того не ожидая, принялся рассказывать ей о Полине. О том, как познакомился с ней, о ее нелегкой судьбе, о таланте художника и о ее чуткой и тонкой натуре. И еще он долго говорил о том, как сильно любит Полину и не представляет жизнь без нее. Видимо, рассказ тронул сердце женщины, потому как она обещала Лере устроить ему встречу с хирургом сразу после операции.

Операция началась в десять часов. Каждые четверть часа Валерий подходил к окошку и кидал вопросительный взгляд на медсестру. Та куда-то звонила и в ответ молча качала головой. Так прошло около двух часов. Валерий уже не мог сидеть на стуле и неторопливо вышагивал взад и вперед по приемному покою.

– Молодой человек! – вдруг услышал он голос медсестры. В пару прыжков Валерий оказался у заветного окошка.

– Вот, накиньте это, – медсестра протянула Лере белый халат, – поднимитесь на второй этаж и поверните налево. Там увидите дверь с табличкой «Зав. отделением».

Валерий поблагодарил женщину, накинул халат и поднялся по лестнице на второй этаж. Нужная дверь оказалась рядом с лестничной площадкой. Валерий осторожно постучал костяшками пальцев.

– Входите, – раздался из-за двери зычный мужской голос. Комната, куда вошел Валерий, оказалась небольшой, чистой и светлой. За массивным столом, спиной к окну сидел мужчина в белом халате не старше тридцати пяти лет. Правой рукой он держал ручку и записывал что-то в пухлый журнал. В левой руке он сжимал дымящуюся папиросу.

– Проходите, садитесь, – предложил хозяин кабинета, не отрывая взгляда от журнала. Лера подошел к столу и сел на один из двух, стоящих здесь стульев.

– Одну минуту, – извинился мужчина, продолжая скрипеть пером. Лера в ответ усердно закивал головой, всем своим видом показывая, что готов ждать сколько потребуется. Ждать пришлось недолго.

– Как вас зовут? – спросил врач, откладывая ручку в сторону.

– Ввввалерий.

От охватившего его вдруг волнения, Лера стал заикаться.

– Полина Логинова кем вам приходится?

– Жжжена, – с трудом выговорил Валерий и смущенно добавил, – почти жена. Мы не успели зарегистрировать наш брак.

– Не успели, – задумчиво повторил зав. отделением и, затянувшись в последний раз, затушил папиросу о дно пепельницы. Тяжело поднявшись со стула, он подошел к окну и с полминуты, молча, рассматривал сквозь стекло больничный двор.

– Матку мы вашей жене удалили, – заговорил он настолько тихо, что Лера невольно подался в его сторону всем телом, – но можно этого было не делать.

– Почему? – Лера услышал, как дрожит его голос.

– За ненадобностью.

Заведующий отделением резко повернулся к Лере лицом и впился в него глазами.

– В процессе операции мы обнаружили метастазы, новые онкологические очаги. Их количество, размеры и характер привели меня к твердому убеждению, что ни хирургическое, ни терапевтическое вмешательство больной уже не помогут.

Хозяин кабинета замолчал, низко склонив голову.

– А что поможет? – с трудом смог произнести Лера.

– Ничего.

На некоторое время в помещении повисла гнетущая тишина.

– Через неделю мы выпишем вашу жену, – нарушил молчание зав. отделением, – у вас в деревне фельдшерский пункт имеется? – Лера в ответ кивнул головой, – очень хорошо. Мы дадим вам рецепт на болеутоляющее средство. Приобретите его в аптеке здесь, в Туле или в райцентре, и пусть фельдшер ставит больной уколы. Это поможет уменьшить ее физические страдания. Но учтите, постепенно боли будут усиливаться, и вы должны быть к этому готовы.

Некоторое время Лера сидел молча, низко склонив голову. Затем он судорожно перевел дыхание и тихо спросил:

– Сколько ей еще осталось жить?

– Это зависит от жизнестойкости ее организма, – пожал плечами врач, – но думаю, не более двух-трех месяцев.

Через неделю Валерий забрал Полину из больницы. Предварительно он позвонил Степану Корнеевичу, и председатель прислал за ними полуторку. В дороге Полину растрясло (хотя Валерий подложил под нее пуховые подушки, присланные теткой Варварой), и в Еремеевку она приехала чуть живая. Свекровь тут же напоила ее горячим молоком с медом и уложила в постель. Когда Полина уснула, тетка Варвара знаками поманила Валерия из комнаты. В горнице, усадив Леру за стол, она заставила его рассказать все, что сообщил ему врач.

– Ефима надо звать! – решительно хлопнула по столу ладонью тетка Варвара, – токмо он могет Польку спасти. Ступай счас к председателю, попроси у него лошадь и завтра поутру поезжай.

Она тут же подробно рассказала Лере как добраться до жилища, где обитал загадочный отшельник по имени Ефим.

Председатель выделил Валерию самую спокойную и послушную кобылу. Путь предстоял долгий, и Лера с помощью тетки Варвары впряг лошадь в сани еще засветло. Как только забрезжил рассвет, Валерий выехал из Еремеевки. Со слов тетки Варвары он нарисовал на листе бумаги схему маршрута предстоящего путешествия и теперь постоянно сверял ее с местностью. Первой вешкой являлась развилка дорог за мостом. Тут следовало повернуть налево, в сторону соседней деревни Разуваевки. Проехать по этой дороги нужно было верст (так высказалась тетка Варвара) пятнадцать до начала березовой рощи. В этом месте следовало вновь свернуть налево на еле приметную дорогу, петляющую среди высокого кустарника. Эта дорога должна привести в лес, к старому заброшенному скиту. Здесь необходимо было выпрячь лошадь из саней и идти с ней тропинкой на север версты три или четыре.

До скита Валерий добрался без приключений к двум часам пополудни. А вот здесь возникла проблема. День назад выпал снег, и найти тропинку оказалось делом непростым. Поначалу Валерий принял за тропинку узкую просеку и прошел по ней километра два, когда увидел, что просека кончилась, и дальше путь ему преграждает непролазный бурелом. Пришлось возвращаться и вновь искать нужную тропу. Оказалось, что она шла вдоль замерзшего ручья. Эта тропинка вывела Валерия к небольшому лесному озеру, на берегу которого молодой человек увидел бревенчатую избу. К избе примыкал амбар и помещение для скотины, тоже сложенные из бревен. За избой из-под снега просматривались огородные грядки. Все хозяйство лесника было обнесено плетеным забором.

Когда до избы оставалось шагов сто, во дворе залаяла собака, и тут же на крыльцо вышел ее хозяин. Завидев незнакомца, он прикрикнул на пса и тот, поджав хвост, скрылся в будке. Валерий с интересом разглядывал человека, живущего в одиночестве в глухом лесу. Возраст его определить было сложно, поскольку большую часть лица закрывала седая, но густая, вьющаяся борода. Волосы на голове тоже были густыми и вьющимися. Их седые пряди достигали лопаток лесника. На плечи хозяин дома накинул овчинный тулуп, из под которого, к удивлению Леры, выглядывали старые, поношенные гимнастерка и брюки-галифе.

– Здравствуйте, – первым поздоровался Лера, останавливаясь перед крыльцом.

– Здорово живем.

Голос лесника был низким и хриплым. Взгляд внимательно изучал лицо гостя.

– Откуда такой будешь?

– Из Еремеевки я.

– Из Еремеевки? – удивился пожилой человек, – я всех еремеевских знаю, а тебя впервые вижу.

– Я недавно туда приехал. Вы Полину Логинову знаете? – лесник в ответ кивнул головой, – я муж ее.

– А как зовут тебя, муж? – приветливо улыбнулся пожилой человек. Валерий назвал свое имя.

– Ну, а меня Ефимом зови. Меня так все величают. Проходи в избу, а я пока твою кобылку пристрою.

Он спустился с крыльца, взял под узцы лошадь и повел в сторону скотного двора. Валерий прошел в дом. Внутри оказалось жарко натоплено, и молодой человек первым делом скинул с себя тулуп и валенки. После этого он огляделся. Обстановка дома, состоящего из одной комнаты, в центре которой располагалась русская печь, поразила Валерия. Вдоль всех стен, до самого потолка, были сбиты полки, сплошь уставленные книгами, журналами и газетами. На более широких полках книги размещались в два ряда, и Валерий быстро прикинул в уме, что общее их количество составляло не менее тысячи. Молодой человек медленно двинулся вдоль стен, читая названия книг на их корешках. Много книг было из русской и зарубежной классики, но присутствовали и такие, об авторах которых Лера прежде никогда не слышал. Несколько рядов занимали книги по медицине, причем, почти половина из них на немецком и английском языках. Молодой человек внимательней стал приглядываться к названиям этих книг. «Онкологические заболевания», – прочел он название одной из книг. Лера осторожно снял книгу с полки и, открыв первую страницу, начал читать аннотацию.

– Интересуешься? – послышался за спиной хриплый голос.

Валерий вздрогнул и обернулся. На пороге стоял Ефим и как-то странно смотрел на Леру. Молодой человек хотел было поставить книгу на место, но хозяин дома остановил его неожиданным криком.

– Стой, не шевелись!

Лера застыл на месте.

– Поверни голову чуть влево.

Валерий молча повиновался.

– Кого-то ты мне напоминаешь, – лесник в задумчивости почесал бороду, – как твоя фамилия?

Лера недоуменно пожал плечами.

– Воронков.

– Воронков, – повторил Ефим, продолжая чесать бороду, – нет, человека с такой фамилией я не знаю. Но ты мне определенно кого-то напоминаешь.

Он подошел к Лере вплотную и, обхватив его голову руками, принялся вертеть ее то вправо, то влево.

– Вспомнил! – хлопнул он себя по лбу ладонью. – Вспомнил! Ну, конечно! Тот же профиль! Те же глаза, губы! Вот только, у того были шикарные, густые усы.

– Усы?! – вырвался у Леры крик, – мой отец носил усы!

Ефим недовольно поморщился.

– Я же сказал тебе, что не знаю человека с фамилией Воронков.

– Он не Воронков, – простонал Лера, – он Лопухин.

– Николай Иванович? – чуть слышно выдохнул Ефим.

У Леры запершило в горле, и он в ответ лишь кивнул головой. С минуту оба, молча, рассматривали друг друга.

– Вы знали моего отца? – первым заговорил молодой человек.

– Знал, – тяжело вздохнул Ефим, – очень знал.

Он подошел к столу, медленно опустился на стул и указал Лере на соседний табурет.

– Сядь, Валерий. Сядь. Мне необходимо тебе кое-что объяснить.

Лера быстро прошел к столу.

– Дело в том, что я работал в органах… в органах НКВД, – начал Ефим, сильно волнуясь и от того с трудом подбирая слова.

– Я не хотел… но был приказ… Меня заставили… Ах, нет! – он схватился за голову обеими руками, – надо начать с самого начала, иначе ты не поймешь. Не так поймешь.

Ефим замолчал и некоторое время сидел, не двигаясь, уставясь в одну точку.

– Начну с того, – заговорил он глухим голосом, – что представлюсь. Мое настоящее имя Ицхак. Ицхак Лазаревич Зальцман. Родился я в Николаеве в 1887 году, в семье еврея-лавочника. Придется тебе выслушать небольшой урок истории. Истории еврейского народа. Извини, но без этого нельзя. Иначе я не смогу объяснить тебе главного. Ефим замолчал ненадолго, собираясь с мыслями, а затем продолжил: – Так вот, до конца 18-го века евреев в России жило немного. Однако после раздела Польши, когда к России отошла большая часть ее территории, в российской империи оказалось около половины еврейского населения Земли. И представь себе, Россия была единственной из цивилизованных стран мира, где официальным порядком ограничивались права евреев, издавались законы, ставящие их в положение людей второго сорта. Суди сам. Только в 80-х годах прошлого столетия выходит указ об ограничении приема евреев в гимназии и университеты. Тогда же было введено ограничение на работу в судебном ведомстве и в получении государственных должностей. А пресловутая «черта оседлости»! В своем государстве евреи находились на положении иностранцев, не имея права свободно передвигаться и селиться там, где им хочется! Лишь в 1915 году, под давлением союзников – Англии и Франции, российское правительство отменило «черту оседлости», да и то не полностью. В обеих столицах евреи по-прежнему не имели права жить.

Ну, и, наконец, еврейские погромы! Мне было двенадцать лет, когда в Николаеве произошел крупный еврейский погром. Знаешь, что меня больше всего тогда поразило? – Ефим лукаво ухмыльнулся и, не дожидаясь ответа, продолжил, – меня поразило, как быстро меняются люди. Мальчишки, мои ровесники, с которыми вчера во дворе я играл в кости, сегодня отворачивались от меня, словно я источал смердящий запах. Сосед наш, дворник Афанасий, который каждое утро вежливо здоровался с моими родителями и с благодарностью принимал от них по праздникам пятаки, вдруг превратился в звероподобное существо с искаженным злобой лицом. Он и еще десяток его подельников ворвались в нашу лавку, в кровь избили отца и унесли все, что уместилось у них в руках.

Но нам, можно сказать, повезло. Семье моего дяди повезло гораздо меньше. Их тоже ограбили. Но при этом еще изнасиловали их дочь, мою двоюродную сестру Бэлу. Ей тогда только исполнилось четырнадцать лет. Она была очень красивой девушкой. Особенно мне запомнилась кожа на ее лице. Белая, бархатная, с чуть проступающим румянцем на щеках. Бандиты связали веревками ее родителей и старшего брата и насиловали девушку на их глазах. Восемь пьяных мужиков. К несчастью, после этого Бэла забеременела. Бабка-повитуха, когда делала ей аборт, проткнула случайно матку. Бэла умерла от потери крови.

В результате того погрома погибли свыше тридцати ни в чем не повинных людей. Сколько было избито и покалечено никто не считал. Ты можешь спросить: где же были власти? Почему они не пресекли беззаконие? Отвечу. Власти были с погромщиками заодно. Тогдашний министр внутренних дел Плеве прямо указал губернатору: не вмешиваться. И ни полиция, ни жандармерия, ни войска не вмешивались. Более того, рассказывали, что в ряде случаев жандармы сами принимали участие в погромах.

Теперь я задам тебе вопрос. Что должны были делать евреи, чтобы защитить свое имущество и саму жизнь в условиях, когда власть отказывается помочь им в этом?

– Наверное, попробовать как-то самим себя защитить, – пожал плечами Валерий.

– Верно! – воскликнул Ефим, – самим! Но как? В то время евреи составляли менее четырех процентов от общего населения России. Поэтому, даже в тех местах, где они сумели организовать отряды самообороны, все равно случались погромы. Нет, браться за оружие это не выход из положения. А выход был один. Если власть не защищает евреев, надо сменить эту власть. Поставить к руководству страной людей, которым не безразлична судьба еврейского народа. К этой цели вели два пути. Первый, более простой, но менее надежный, это – принять активное участие в общероссийском движении против самодержавия с целью установления демократического режима по западному образцу (Многие из евреев, действительно, пошли по этому пути). Почему этот путь более простой? Потому что к тому времени в России уже имелся целый ряд организаций, ведущих борьбу с самодержавием. Основная их беда – недостаток финансов. Но эту проблему евреи могли бы помочь им решить. Деньги у евреев были. Почему первый путь менее надежен? Потому что не гарантировал, что новое, демократическое правительство не будет проводить по отношению к еврейству старую царскую политику. Вот почему большинство евреев склонялось ко второму пути, более сложному, но, в случае успеха, дающему стопроцентный результат. Путь этот предполагал создание организации (партии), у руководства которой стояли бы евреи. Эта партия, взяв на вооружение популистские лозунги всеобщего равенства, призвала бы под свои знамена наиболее обездоленные слои российского общества, прежде всего, пролетариат, свергла монархию и пришла к власти.

В 1897 году создается такая партия, Бунд. Но вскоре выявляются недостатки ее национальной политики. Дело в том, что бундовцы наотрез отказывались привлекать в партию неевреев. Естественно, что русский пролетариат такой партии не доверял и не пошел за ее лидерами.

Необходимо было менять тактику, и год спустя возникает новая партия, РСДРП. В этой партии большинство рядовых членов были неевреи, да и среди руководителей они тоже встречались. Евреи же – руководители укрылись за вымышленными русскими фамилиями и партийными кличками.

– Вы хотите сказать, что нашу большевисткую партию создали евреи? – от возмущения Лера подпрыгнул на табурете.

– Именно это я и хочу сказать, – пряча в бороде ироничную улыбку, ответил лесник, – да будет тебе известно, что на первом, учредительном съезде из восьми делегатов пять были евреи.

Лера с сомнением покачал головой.

– Хорошо. Вот тебе еще факты, – заражаясь азартом спора, продолжил Ефим, – давай посмотрим, кто стоял у руководства партии непосредственно перед революцией и сразу после нее. Пятерки главных руководителей, думаю, будет достаточно для анализа ситуации. И так, это, прежде всего, Ленин. Затем, второй человек в партии, Троцкий. Далее Зиновьев, Каменев и Свердлов. Начнем с последнего. Свердлов Яков Мовшевич – еврей. Каменев, он же Розенфельд Лев Борисович – еврей. Зиновьев, он же Радомысльский Овсей-Герш Аронович – еврей. Троцкий, он же Бронштейн Лев Давидович – еврей. И, наконец, Ленин. По отцу он русский (хотя у Ильи Ульянова матушка калмычка), но по матери – еврей. В 1935 году Сталин поручил тогдашнему наркому внутренних дел Генриху Ягоде (он же Енох Гершенович Иегуда) негласно собрать сведения о биографии Ленина. Ягода это задание переадресовал мне. В то время я был руководителем одного из отделов НКВД (ГПУ). Так вот, мне удалось выяснить интересные детали из биографии матери Ленина. Всегда и всюду Владимир Ильич утверждал, что мать его, Мария Бланк, родом из обрусевших немцев. Я же точно установил, что она еврейка, хотя и крещенная. Вообще, Мария Бланк была своеобразной женщиной. Волевой и весьма энергичной. Мужа своего она ни во что не ставила и почти открыто сожительствовала с семейным врачом, евреем по национальности. Православную церковь она обходила стороной и была убежденной атеисткой. В то же время Мария с уважением относилась к иудаизму и к еврейству вообще. Это свое уважение она привила детям, вырастив из них полноценных евреев.

Ефим сделал небольшую паузу, в течение которой искоса поглядывал на Леру, наблюдая за его реакцией. Тот упер неподвижный взгляд в пол и отчаянно теребил подбородок.

– Вижу, сказанное мной полностью тебя не убедило, – лесник громко хлопнул себя по коленям, – что ж, приведу еще примеры. В первые месяцы, после победы революции в состав высшего органа власти, Совета народных комиссаров, входили: один русский, один армянин, один грузин и восемнадцать евреев. В руководстве военного комиссариата присутствовал один латыш, а остальные 34 – евреи. В руководстве наркомата внутренних дел – все евреи. Одним из первых законов новой власти стал закон, в соответствии с которым проявление антисемитизма каралось смертной казнью. Ну, достаточно примеров? – Ефим бросил на Леру хитрый взгляд, – или продолжить?

– Достаточно, – тяжело вздохнул Валерий, – но зачем вы все это мне рассказываете?

Лицо лесника сделалось серьезным.

– Затем, чтобы перейти к главному вопросу: как я оказался в органах ВЧК-ГПУ-НКВД, и как я встретился с твоим отцом.

Ефим замолчал ненадолго, потом пригладил бороду обеими руками и начал тихим, ровным голосом.

– К революционной работе меня привлек дядя Иосиф, отец Бэлы. Мне тогда исполнилось семнадцать лет. Через год меня арестовали и сослали в Томскую губернию. Оттуда я бежал и два года пробыл на нелегальном положении. Затем снова арест и снова ссылка. На этот раз под Иркутск. Оттуда я бежал через Владивосток и Шанхай в Америку. В течение трех лет я скитался по свету, пока не добрался до Европы. В Россию я вернулся незадолго до начала Первой мировой войны и вновь включился в революционную работу. Октябрьский переворот застал меня в Москве. Я стал одним из руководителей Моссовета. Когда началась гражданская война, меня направили на фронт. Я был комиссаром сначала полка, затем дивизии. Тогда я познакомился и близко сошелся с Львом Троцким. Именно он порекомендовал меня в органы ВЧК. Ему нужны были свои люди в этом ведомстве. Хорошо помню разговор в кремлевском кабинете Троцкого. Я отказывался от предлагаемой должности, просил направить меня на хозяйственную работу.

– Боишься замарать руки в крови? – прорычал Троцкий, злобно посверкивая стеклами очков, – рассчитываешь отсидеться в тихом месте, в то время, когда твои братья-евреи будут защищать нашу власть? Не выйдет! Трусов мы будем ставить к стенке вместе с русскими, которые вздумают нам мешать!

Мне ничего не оставалось делать, как согласиться работать в ВЧК.

Ефим лукаво сощурил глаза и наклонился к Валерию.

– Раз уж зашел разговор о Троцком, скажу откровенно: из всех руководителей-большевиков он был самым отъявленным русофобом. Помнится, когда через три года после революции стала очевидной несостоятельность экономической модели коммунизма, Троцкий предложил организовать трудовые лагеря, в которых бы на положении рабов трудилась большая часть населения России. Одновременно, по замыслам Троцкого, из среды русских необходимо было создавать привилегированную прослойку, которая бы руководила огромной массой рабов. А уж этой прослойкой руководили бы евреи. Слава Богу, Ленин не поддержал Троцкого. Хотя точно не знаю по какой причине. То ли в нем заговорила русская кровь, то ли он вспомнил историю древнего Рима и восстание рабов под предводительством Спартака. Не знаю. Впрочем, – махнул рукой Ефим, – я отвлекся. Продолжу.

Когда я пришел в ВЧК, мне дали участок работы, целью которой, как формулировалось в приказе, было «противодействие контрреволюционной деятельности священнослужителей Русской православной церкви и других конфессий на территории России и за ее пределами». Дело в том, что в планах большевиков одной из главных задач стояла ликвидация в России понятия национальность. Нет национальности – нет национального самосознания, нет национальной гордости. Естественно, что еврейскому меньшинству было бы легче управлять людьми, не имеющим национальной гордости.

В первые годы после революции Р.П.Ц. стала центром русского национального самосознания, его защитой и покровителем. Естественно, что даром ей это не прошло. Не буду занимать твое внимание подробностями, скажу лишь, что только с 1918 по 1922 годы и только по суду было расстреляно около 2700 церковнослужителей, почти 5500 монахов и монахинь. Без суда и следствия уничтожено не менее 15000 духовных лиц.

В этом страшном избиении я принимал самое активное участие. Поначалу сердце мое нервно сжималось, а дыхание учащалось, когда я подписывал очередной приговор, но постепенно сердце и нервы утратили чувствительность, и вскоре я перестал вести статистику своих преступлений. Я вспоминал мою двоюродную сестру Бэлу, окровавленное лицо моего отца, нашу разграбленную лавку и убеждал себя: так надо!

К середине 20-х годов сопротивление церкви было в основном сломлено и меня все чаще стали привлекать к другим видам работы. Впрочем, работа у ВЧК (впоследствии ОГПУ и НКВД) была всегда одна: карать тех, кто действовал, говорил и даже мыслил иначе, чем предписано руководством партии и страны. В 1934 году, когда главой ОГПУ (НКВД) стал Генрих Ягода, я был назначен руководителем одного из отделов наркомата, ответственного за борьбу с внутренней контрреволюцией. Примерно год спустя ко мне на стол легло письмо, донос, на который, по роду своей деятельности, я непременно должен был реагировать. В доносе говорилось, что директор Ленинградского механического завода Николай Иванович Лопухин сколотил вокруг себя контрреволюционную группу специалистов, начинавших свою профессиональную карьеру при царском режиме. Целью этой группы является вредительство, саботаж и пособничество иностранной разведке. Но главной причиной, по которой эта бумага была направлена непосредственно в Москву, в наркомат, являлось утверждение, что группе Лопухина покровительствует бывший ленинградский руководитель тов. Зиновьев.

Когда я прочел эти строки, мне стало ясно, что донос сфабрикован в недрах наркомата внутренних дел. Дело в том, что незадолго до этого у меня состоялся разговор с Генрихом Ягодой. Он сообщил мне, что получил указание от Сталина подготовить компромат на Зиновьева и Каменева. Ягода хотел посоветоваться со мной, как нам уберечь своих товарищей-евреев в руководстве партии и одновременно не вызвать гнев вождя. Получив донос, я зашел к Ягоде и прямо спросил его: что делать с Лопухиным. Генрих скривился, как от зубной боли.

– Арестовывай и раскручивай, – буркнул он сердито, – пусть сдает с потрохами всех своих подельников. Но в их списке имя Зиновьева не должно упоминаться.

Через несколько дней после этого разговора я впервые увидел твоего отца. Не скрою, его поведение на допросах во внутренней тюрьме наркомата внутренних дел произвело на меня сильное впечатление. Он не кричал, не бил себя в грудь кулаками, пытаясь доказать свою невиновность, как делали многие арестованные. Он не писал письма руководству с просьбой разобраться в его деле. Он просто молчал. На большинство вопросов следователи получали односложные ответы: да или нет. Он не признавал ни своей вины, ни вины своих товарищей. Ни физические воздействия, ни пытки жаждой и лишением сна результатов не дали. И тогда я приказал арестовать жену Николая Ивановича, твою мать, Валерий.

Дрожащей рукой Ефим вытер пот со лба.

– Когда сквозь оконное стекло следственного изолятора Николаю Ивановичу показали его жену, пересекающую тюремный двор в сопровождении конвоира, у него выступили слезы на глазах. Помню, он схватил меня за руку и прошептал:

– Я все подпишу. Все, что вам нужно. Только отпустите ее! Умоляю, отпустите!

Я обещал выполнить его просьбу, хотя знал, что не сделаю этого. Через несколько дней состоялся суд и Николая Ивановича приговорили к высшей мере наказания. В тот же день его расстреляли. Твоей матери дали пятнадцать лет лагерей. О ее дальнейшей судьбе я ничего не знаю.

– Она умерла недавно в лагере от воспаления легких, – сквозь зубы процедил Лера.

Хозяин дома вздрогнул всем телом и сжался в комок. Потом он вдруг стал медленно сползать со стула на пол. Встав на колени и обхватив руками голову, Ефим принялся раскачиваться из стороны в сторону, издавая при этом звуки, напоминающие нечто среднее между похрюкиванием поглощающей пищу свиньи и храпом пьяного мужика. Так продолжалось с минуту или более. Валерий уже собирался помочь Ефиму подняться с пола, когда услышал его членораздельную речь.

– Прости. Прости меня, если можешь.

Лера тяжело вздохнул.

– В другом случае, наверное бы, не смог. Но сейчас мне нужна ваша помощь.

В тот же миг лесник перестал раскачиваться, поднял голову, и глаза его блеснули радостным огоньком.

– Помощь?! Да, да. Конечно, помощь, – затараторил он, – я все. Я все сделаю. Все, что смогу. Что надо сделать? Говори скорее.

– Полина болеет. У нее рак. Метастазы. Врач сказал, что лечение бесполезно.

Валерий заметил, как постепенно стал угасать огонек в глазах собеседника.

– Метастазы, говоришь, – покачал он головой, – метастазы это хуже. Я вылечил двоих с онкологическим заболеванием, но у них рак был в начальной стадии. А здесь метастазы… Но, ничего, – оживился Ефим в следующий момент, – попробую. Непременно, попробую. Вдруг, да получится. Полинка девка молодая, крепкая. Может быть, справится.

Он вскочил на ноги и кинулся в сени, на ходу крикнув Валерию:

– Я сейчас. Я мигом. Соберу все необходимое и поедем.

Через четверть часа Валерий с Ефимом шли знакомой Лере тропинкой в сторону заброшенного скита. Впереди вышагивал Ефим, неся в руке большой кожаный саквояж, за ним, ведя под узцы кобылу, следовал Валерий. Достигнув скита, они запрягли лошадь, сели в сани, и Валерий дернул поводья.

Вечерело. На лес быстро спускались сумерки. Валерий с тревогой всматривался в темноту, боясь в любую минуту сбиться с пути.

– Не волнуйся, – успокоил его Ефим, – я эту дорогу знаю, как свои пять пальцев. Дай-ка мне вожжи.

Лера охотно поменялся местами с пожилым человеком.

– Как-будто мысли мои прочел, – подумал он о Ефиме, – странный человек. Живет один в лесу. Людей лечит. Хотя раньше в тюрьмы их сажал, да расстреливал. Интересно, как он вообще здесь оказался. Ведь он говорил, что работал в Москве, в наркомате…

– Ты, наверное, хочешь знать как я в глушь эту забрался?

Лера вздрогнул и с опаской посмотрел на лесника.

– Могу рассказать. Хотя до этого никому не рассказывал. Ты – случай особенный. Тянет меня к тебе. Как преступника на место преступления. Хочется душу открыть, в жилетку поплакаться.

Он повернулся к Лере всем телом.

– Ну, что? Рассказывать?

– Расскажите, – кивнул головой Лера и приготовился слушать.

* * *

Случилось это в августе 1936 года. Я тогда работал начальником отдела в наркомате внутренних дел. За год до этого умерла моя жена. Детей у нас не было, и я жил один в двухкомнатной квартире. Обычно с работы домой я возвращался поздно, после девяти, а иногда и заполночь. Но в тот день я пришел домой в районе четырех часов. На душе было скверно. Накануне арестовали Йосю Лифшица, одного из ведущих сотрудников наркомфина, моего старого приятеля. Зайдя в дом, я прошел в зал, сел за письменный стол и обхватил голову руками.

– Что происходит? – задал я себе в сотый раз мучивший меня вопрос, – почему мы сдаем свои позиции? Почему позволяем снимать с руководящих постов и казнить наших лучших товарищей? Сейчас среди высших руководителей осталось всего два еврея: Каганович и Мехлис. К тому же Лазарь ведет себя в последнее время довольно странно. Своих чурается, помогать отказывается. Синагоги закрывает.

Неужели, все было напрасно? Подпольная работа при царском режиме, тюрьмы, ссылки? Неужели были напрасными революция, гражданская война? Неужели этот рябой грузин, известный своим антисемитизмом, подомнет под себя всю власть в стране? Да, пожалуй, к этому все идет. Политбюро и ЦК партии мы ему уже уступили. Наркомат обороны просрали. Один НКВД держится, да и там положение шаткое.

Мои мысли прервал скрип диванных пружин. Я повернул голову и замер от удивления. На моем диване восседал пожилой человек лет шестидесяти пяти, одетый в клетчатый костюм яркой расцветки. Голову его покрывал берет, а в руках он держал трость, которой забавлялся, вращая между пальцами. Своим видом пожилой человек напоминал отставного провинциального актера развлекательного жанра. Он смотрел мне прямо в глаза и приветливо улыбался.

В течение нескольких секунд я не мог выговорить ни слова.

– Вы… вы как здесь оказались? – наконец, выдавил я из себя.

– Дверь была открыта, я и вошел, – ответил незваный гость с прежней улыбкой. Его слова показались мне подозрительными: каждый раз, заходя в квартиру, я, прежде всего, закрывал дверь на два замка. Стараясь не привлекать внимание гостя, я осторожно выдвинул верхний ящик стола и просунул туда руку. Нащупав рукоятку именного револьвера, я резко вскочил с места и направил дуло на незнакомца.

– Встать! Руки вверх! – рявкнул я.

– И не подумаю, – ухмыльнулся пожилой человек.

– Предупреждаю, буду стрелять! – прорычал я, снимая оружие с предохранителя.

– Попробуйте, – прозвучал ответ.

Я нажал на курок. Послышался щелчок, но выстрела не последовало. Я вновь надавил на курок. Результат оказался тем же.

– Положите револьвер на место, – пожилой человек вытянул трость и указал ее концом на ящик стола, – сядьте и успокойтесь. Я не собираюсь вас грабить, убивать или арестовывать.

Я сконфуженно потупился, спрятал оружие и опустился на стул.

– Кто вы и зачем ко мне пришли? – буркнул я сердито.

– Прежде всего, разрешите представиться. Зовут меня Иваном Ивановичем, – пожилой человек церемонно склонил голову, – что касается вашего вопроса, то я отвечу на него. Но не сразу. Прежде, мне хотелось бы самому кое о чем спросить вас.

– Спрашивайте, – согласился я, расчитывая за разговором выяснить намерения гостя.

– Ицхак Лазаревич, – пожилой человек неожиданно обратился ко мне по имени, – как вы относитесь к Сталину и его режиму?

После такого вопроса я сразу понял, что перед мной провокатор.

– Я уважаю товарища Сталина и искренне благодарен ему за… – начал я, но Иван Иванович перебил меня.

– Хватит, хватит… я вас понял, – кивнул он головой и тут же задал новый вопрос, – ну, а каково ваше отношение к Гитлеру и его режиму?

Я тут же вспомнил политзанятия в нашем наркомате и затараторил без запинки.

– Человеконенавистнический, фашистский режим Адольфа Гитлера попирает законные права пролетариата и всего немецкого…

– Позвольте, позвольте! – вновь остановил меня Иван Иванович, – Гитлер – один из основателей и руководителей социалистической рабочей партии. И, насколько мне известно, его правительство много делает, чтобы улучшить жизнь немецкого пролетариата.

Признаюсь, я растерялся, не зная, что ответить на замечание пожилого человека. Он же, тем временем, продолжал.

– Вот вы сказали, что режим Адольфа Гитлера человеконенавистнический. А в то же время, в процентном отношении ко всему населению в Германии почти в шесть раз меньше заключенных, чем в Советском Союзе. И вам, конечно, хорошо известно, как в вашей стране сажают за решетку и казнят ни в чем не повинных людей. Так, какой режим более человеконенавистнический – сталинский или гитлеровский?

Я опустил голову, решив не отвечать на провокационный вопрос. Не дождавшись моего ответа, гость заговорил вновь.

– Ицхак Лазаревич, вы ведь атеист, не так ли?

– Да, я не верю в существование, так называемого, бога, – решительно ответил я.

– А как вы объясните осечку, которую дал ваш револьвер несколько минут назад?

– Случайность… – пожал я плечами.

– Я вам докажу, что это была не случайность, – хитро сощурился Иван Иванович, – возьмите ваше оружие, откройте форточку и нажмите на курок.

Я в точности выполнил указания пожилого человека. Прогремел выстрел.

– А теперь пальните, ну, вот, хотя бы в это зеркало.

Иван Иванович указал тростью на трюмо. Я с сомнением посмотрел на гостя.

– Не волнуйтесь. Выстрела не будет, – успокоил он меня.

Я перевел дуло пистолета на зеркало и нажал курок. Послышался сухой щелчок. Я еще два или три раза надавил на курок, но выстрела не последовало.

– Потрудитесь объяснить секрет вашего фокуса, – не скрывая раздражения бросил я гостю.

– Охотно объясню, – согласился он, – но это потребует некоторого времени. Поэтому будет лучше, если вы присядете.

Дождавшись, когда я расположусь на стуле, Иван Иванович начал, не спеша.

– Существует некая Разумная Энергия, которая управляет нашим мирозданием. Одни люди называют эту Энергию Богом, другие Аллахом, третьи, как вы, Природой. Я предпочитаю называть ее Всевышним или Вселенским Разумом. Еще находясь в чреве матери, каждый человек получает от Всевышнего небольшую частицу Разумной Энергии, которая становится его собственным источником Разумной Энергии. Однако люди, в своем большинстве, используют ничтожную часть возможностей этой Энергии. А возможности Разумной Энергии воистину безграничны. Вот, посмотрите.

Иван Иванович поднял голову и вперил пристальный взгляд в электрическую лампочку, висящую на проводе под потолком. Через пару секунд лампочка неожиданно стала тускнеть и вскоре совсем погасла.

– Ну, как, поражает воображение? – раздался из темноты голос пожилого человека, и в следующий миг лампочка снова вспыхнула ярким светом.

– Или, вот еще.

Теперь взгляд Ивана Ивановича был прикован к креслу-качалке, стоящему у противоположной стены. Вдруг кресло качнулось, потом еще раз и еще. Через несколько секунд оно раскачивалось взад и вперед, будто кто-то невидимый сидел в нем и раскачивал его своим телом. Я, как завороженный, следил за колебаниями кресла, не в силах отвести от него взгляд.

– Ну, теперь вам все понятно? – донесся до моего сознания голос Ивана Ивановича. С трудом сглотнув слюну, я с хрипом выдавил из себя:

– Ничего мне не понятно.

Пожилой человек громко рассмеялся.

– Все очень просто. Я умею управлять своей Разумной Энергией и с ее помощью воздействую на предметы. Хотите я и вас этому научу?

Я боязливо поежился, но любопытство пересилило страх, и я кивнул головой. Иван Иванович встал с дивана, подошел ко мне и положил руку на мой затылок.

– Смотрите на кресло и мысленно приказывайте ему отклониться назад.

Я упер взгляд в спинку кресла и принялся про себя повторять: наклоняйся… наклоняйся… И, о, чудо! Кресло медленно, но верно стало отклоняться назад. От охватившего меня восторга я вскочил со стула.

– Получилось! Получилось! – завопил я.

Иван Иванович одобрительно похлопал меня по плечу и вернулся на диван.

– Теперь вы знаете, что такое Разумная Энергия и даже умеете ею повелевать, – удовлетворенно потер он руки и с воодушевлением продолжил, – Разумная Энергия это – великая сила. Именно с помощью этой Энергии Вселенский Разум управляет нашим миром. Ускоряет одни процессы и тормозит другие. «В чем же смысл деяний Вселенского Разума?» – спросите вы, – «Какова их цель?» Отвечу. Наивысшей целью Бога является создание условий для поступательного, прогрессивного развития нашего мироздания. Движения от простого к сложному. И основным из этих условий является постоянная борьба Добра со Злом. Однако, объективно, Зло сильнее Добра, поэтому Бог чаще выступает на стороне последнего.

– Стало быть, Бог – защитник Добра? – решил уточнить я.

– Вы меня неверно поняли, – сокрушенно покачал головой Иван Иванович, – Бог вынужден чаще помогать Добру, дабы сохранить баланс, равновесие, между Добром и Злом, поскольку этот баланс является необходимой основой для постоянной борьбы Добра со Злом, что, в свою очередь, является двигателем для поступательного развития мироздания.

Пожилой человек внимательно посмотрел мне в глаза, пытаясь, видимо, понять, дошел ли смысл сказанного им до моего сознания.

– Хорошо, – вздохнул он, – приведу пример. По велению Всевышнего время от времени возникают различные природные катаклизмы. Такие, например, как засуха. На первый взгляд, создается впечатление, что Бог творит Зло. Однако не спешите делать выводы. Не забывайте, что содеянное Зло заставляет людей создавать ирригационные системы, разрабатывать строительную технику, добиваться получения новых видов сельскохозяйственных культур. Иными словами, творить Добро, в результате чего достигается общий прогресс человеческого общества, его поступательное движение.

Иван Иванович сделал небольшую паузу, давая возможность мне обдумать услышанное, а затем продолжил.

– Применительно к человеческому обществу, помощь Богом Добру проявляется во многих ипостасях. Одним их них является посылка на Землю своего рода миссионеров-агитаторов, которых люди зачастую называют Пророками. За всю историю человечества Бог послал на Землю несколько сот Пророков. Моисей, Будда, Иисус, Мухаммед – одни их них. Каждому Пророку Бог поручал решение конкретных проблем, возникавших на данном отрезке развития человеческого общества. Так, Моисей должен был привить людям идею единобожия, Иисус пропагандировать добродетель. Конфуций, по замыслу Бога, должен был внедрять законность и порядок. Целью Баха-Уллы являлось распространение идеи равенства всех народов в независимости от рассовой и национальной принадлежности на основе единой религии. Этот список можно было бы продолжить. Однако роль каждого из Пророков в истории человечества, влияние на судьбы людей далеко не равнозначны. Большинство из тех, кто говорил от имени Бога, подобно бракованной спичке гасли, не успев вспыхнуть. Лишь имена нескольких десятков Пророков остались в памяти людей, и уж совсем немногим из них удалось оставить заметный след в истории человеческого общества. Причин этому явлению несколько. Тут и случайности, и стечения обстоятельств, но основная проблема заключается в том, что та информация, те мысли и учения, которые передаются Богом его избраннику, преломляются через призму собственных убеждений последнего, призму его характера, психологии и мировозрения. Подобно детской игре в испорченный телефон, идеи, идущие от Бога, интепретируются Пророком порой до неузнаваемости. Для наглядности приведу характерный пример.

Самым непоследовательным проводником Божественных предписаний среди известных Пророков был Сиддхартха Гаутама…

– Сиддхартха? – переспросил я, – первый раз слышу это имя.

– Неудивительно, – согласился Иван Иванович, – ибо с началом своей миссии этот парень стал величать себя Буддой, что значит просветленный. Впрочем, назвать миссией его деятельность можно лишь со многими оговорками, настолько переиначил он смысл Божественных идей. А причиной этого явился его патологический пессимизм. Дело в том, что вплоть до момента, когда ему была поручена великая миссия, Сиддхартха жил безвыездно во дворце своего отца, богатого раджи. Естественно, что пребывая во дворцовых покоях, Сиддхартха не знал забот о хлебе насущном. Наиболее серьезной проблемой, с которой сталкивался молодой человек, были возрастные прыщи на его лице. Став Пророком и покинув отчий дом, Сиддхартха столкнулся с реалиями жизни человеческого общества. Он был поражен и ошеломлен. Жизнь людей на земле представилась ему сплошной пыткой и мучением. Отсюда и основная мысль его учения: бытие это страдание, которое имеет объективную (космическую) основу и связано с исполнением желаний человека. Понятно, что бороться с внешними причинами страдания не имеет смысла. Для того, чтобы избавиться от страдания, необходимо погрузиться в самого себя, самосозерцать и самоизучать себя, чтобы, в конечном итоге, найти свою нирвану. Бред!

Иван Иванович вскинул руки и расставил их широко в стороны, словно желая показать насколько бредовыми являются идеи Будды.

– А ваш Иисус! – продолжил он после небольшой паузы, но я перебил его:

– Почему наш?

– Потому что он тоже еврей, – пожал плечами пожилой человек, – да, еще тот был фрукт! Скромностью явно не отличался! Провозгласил себя сыном божьим! Вторым Богом! Чего удумал!

– Но ведь он творил чудеса, недоступные простому смертному, – робко возразил я.

– Чудеса?! – от возмущения мой гость стукнул тростью по полу, – не было никаких чудес! Слышите?! Не было!

– Но как объяснить его хождение по воде, воскрешение им мертвых?

Иван Иванович снисходительно улыбнулся, словно разговаривал с трехлетним ребенком, пролепетавшим наивную чушь.

– Хождение по воде, как и многие другие трюки, – результат массового гипноза, – произнес он почти ласково, – а сотворить из недавно умершего человека зомби может заштатный африканский колдун. Дело в том, уважаемый Ицхак Лазаревич, – гость всем телом подался ко мне, – что каждый избранник, становясь Пророком, получает от Бога некоторые, не совсем обычные способности, помогающие выполнению его мисссии. Я уже говорил, что задачей Иисуса являлась пропаганда добродетели. Задача эта была и остается наиболее важной в деле борьбы со Злом. Поэтому Бог щедрой рукой наградил Иисуса экстрасенсорными способностями. К другим Пророкам Всевышний был менее щедр.

Гость замолчал и я, пользуясь паузой, решил удовлетворить свое любопытство.

– А как насчет Мухаммеда? – осторожно спросил я, – что вы можете сказать о нем как о Пророке?

– Мстительный и жестокий тип! – поморщился Иван Иванович, – потому и созданное им учение – самое воинственное и нетерпимое по отношению к другим религиям. Понятно, что Бог такого поручения ему не давал. Сам дошел.

– А Моисей? – продолжал пытать я гостя, – что он предсталял из себя как Пророк?

– Еврейский национал-шовинист! – махнул рукой Иван Иванович, – к сожалению, националистов среди Пророков было немало. Тот же Иисус, к примеру.

– Иисус!? – я вытаращил на пожилого человека удивленные глаза.

– Да, он самый, – вздохнул Иван Иванович, – вспомните Евангелие, если вы, конечно, его читали. Прознав, что Иисус излечивает больных людей, к нему пришла женщина-хананеянка с просьбой избавить ее дочь от врожденной болезни. Что же, вы думаете, ей ответил этот «спаситель человечества»? Что он, видите ли, призван заботиться лишь о заблудших сынах израилевых. Когда хананеянка, обливаясь слезами и причитая, во второй раз попросила Иисуса о помощи, он сквозь зубы процедил, что помогать чужеродцам равносильно тому, чтобы отнимать пищу у детей и отдавать ее собакам. После этого с бедной женщной случилась истерика. Она упала на землю и принялась биться головой о камни. Народ вокруг взроптал. Многие стали упрекать Иисуса в бессердечии. И это возымело действие. Пророк понял, что просчитался: среди окружавших его евреев оказалось достаточно много порядочных людей, чуждых национализму. Иисус поспешил исправиться и быстро излечил несчастную девочку.

Следует отметить, что из всех известных Пророков наиболее четко следовал божественным наставлениям Баха-Улла. Однако он допустил роковую ошибку, не вняв моему совету перебраться на цивилизованный Запад и там проповедовать свои идеи. Пророк развернул деятельность на исламском Востоке и в результате большую часть своей жизни провел в тюрьмах и ссылках. Жаль! Его учение могло бы стать популярным среди значительно более широкой массы людей, чем сейчас.

Пожилой человек на некоторое время замолчал, в задумчивости потирая ладонью подбородок.

– Однако вернемся к вашему вопросу, – вскинул он голову, – вы спрашивали, кто я и зачем к вам пожаловал? Извольте, отвечу.

Как вы, наверное, уже догадались, я не простой смертный человек. Возможно, вы даже поняли, что я вовсе не человек, хотя и имею человеческое обличие. Думаю, что пора раскрыть карты. Я – посланник. Его посланник, – голос гостя звучал торжественно, а его указательный палец, взмыв вверх, указывал на потолок, – по мнению Всевышнего, сейчас на пути человечества к прогрессу возникло новое Зло. Опасное и кровожадное, способное нарушить баланс между Добром и Злом в свою пользу.

– Вы имеете в виду фашизм? – попытался угадать я.

– Не только. Я имею ввиду более широкое понятие, название которому тоталитаризм или антидемократизм. Взгляните на карту Европы. Ведь если закрасить коричневым цветом страны с тоталитарным режимом, то более 2/3 территории континента окажутся коричневой. Причем, заметьте, среди этих стран две наиболее крупные державы: Россия и Германия. Отсутствие демократии в этих странах – это не только угроза жизни и благополучию граждан России и Германии. Это также реальная угроза населению соседних с ними государств.

Предвидя эту угрозу, Всевышний решил вмешаться в ситуацию и послал меня на Землю найти Пророка, целью которого станет демократическое обновление российского государства. Объединившись в единый демократический фронт, Россия, Англия и Франция прижмут хвост Гитлеру и заставят его соблюдать Версальский договор.

Иван Иванович замолчал, выжидающе глядя на меня. Мной овладело любопытство.

– И где же он, этот Пророк? Вы нашли его? – вкрадчиво спросил я.

– Нашел. Он сидит перед мной.

Трость пожилого человека вытянулась в направлении моей груди.

В течение нескольких секунд я безмолвно переводил изумленный взгляд с конца трости на ее хозяина и обратно. Наконец, вымученная улыбка скривила мое лицо.

– Это шутка? – я с трудом мог шевелить языком.

– Нет, не шутка, – тихо, но твердо произнес Иван Иванович, – от имени Вселенского Разума я предлагаю вам великую миссию: встать на защиту Добра и спасти людей от тирании.

Жаль, что я не видел себя в тот момент со стороны. Вероятно, зрелище было презабавным, поскольку сам я физически ощущал, как волосы на голове моей зашевелились, глаза вылезли из орбит, а подбородок мелко затрясся. Дрожащим голосом я жалобно проблеял:

– Но почему я? Почему именно я должен спасать людей от тирании? Неужели для такой исторической миссии вы не смогли найти более подходящую кандидатуру? Например, авторитетного политического или общественного деятеля, известного работника культуры или служителя церкви?

Иван Иванович вздохнул и развел руки в стороны.

– Признаюсь, обычно выбор кандидата на роль Пророка – процесс случайный, не зависящий от личных качеств или профессиональной деятельности человека. Но на этот раз Всевышний изменил своим традициям. Дело в том, что сейчас в России свержение правящего режима может произойти лишь путем заговора в силовых структурах. Иного пути нет. Вы сами прекрасно понимаете, что ни общественные деятели, ни работники культуры, а, тем более, священнослужители для этой цели не годятся. Вы же – один из руководителей наркомата внутренних дел. У вас обширные связи с крупными военноначальниками. Вам, как говорится, и карты в руки.

– Да не нужны мне ваши карты! – вскричал я в отчаянии, – вы хоть осознаете, на что вы меня толкаете?! Эта игра смертельно опасна! Она равносильна пляскам на краю пропасти с завязанными глазами!

– Ицхак Лазаревич, – тем же тихим, но уверенным голосом обратился ко мне пожилой человек, – однажды в жизни вы уже совершили серьезную ошибку, отвернувшись от меньшевиков и примкнув к большевикам. Антидемократическая политика последних привела к власти Сталина. А он, как вам известно, ярый антисемит. Уже сейчас многие ваши соплеменники казнены или сосланы в лагеря. И поверьте мне, это только начало. А вот если бы в вашей партии одержали верх такие евреи как Мартов, Дан, Аксельрод, которых вы называете меньшевиками и которые выступали за демократический путь развития, то, вероятно, сейчас Россия была бы мирным, демократическим государством, где все национальности имели бы равные права и возможности. Подумайте о своих братьях по крови. Их судьба, их будущее зависит от вашего решения.

– Но ведь я – всего лишь руководитель отдела в аппарате НКВД. В лучшем случае, меня сочтут за провокатора и не станут со мной разговаривать. Мне просто не поверят!

Иван Иванович в ответ кивнул головой, показывая, что ему понятны мои опасения.

– Позвольте мне кое-что объяснить вам, – заговорил он с чуть заметной улыбкой на лице, – как я уже говорил, каждый человек, становясь Пророком, получает от Бога некие, не совсем обычные способности, помогающие ему в его миссионерской деятельности. Вспомните, с какой легкостью вам удалось привести в движение кресло-качалку. Кресло материально. Но и Разумная Энергия – это тоже материя. А поскольку мысли и сознание людей это – их Разумная Энергия, то на них можно воздействовать также, как на кресло. А это сильное оружие! Гораздо сильнее револьвера, из которого вы пытались меня убить. Люди называют Разумную Энергию душой. Вы станете властелином душ тех людей, которые, по вашему мнению, смогут помочь вам в исполнении миссии. Подобно скульптору, вы сможете ваять из них любую фигуру, любой характер и образ мышления. Однако вам хорошенько следует запомнить, что число людей, на которых вы сможете оказывать влияние, будет ограничено. Не знаю, каким точно будет это число, возможно, оно не превысит дюжины, но, в любом случае, вы почувствуете когда наступит предел. Не переступайте этого предела, ибо после последнего воздействия на чужую Разумную Энергию наступит смерть. Ваша смерть.

Пожилой человек встал с дивана, подошел ко мне и положил руку на плечо.

– Нуус, Ицхак Лазаревич, согласны ли вы послужить делу Добра? Согласны ли вы помочь народам России и всей Европы обрести свободу? Согласны ли вы прийти на помощь своим единокровцам и защитить их от репрессий диктаторского режима?

Трясясь всем телом словно в лихорадке, я чуть слышно прохрипел.

– Согласен, – но тут же, схватив моего собеседника за руку, взмолился, – только, ради бога, укажите, с чего мне начинать и как организовать это дело!

Иван Иванович виновато улыбнулся и развел руки в стороны.

– Как организовать государственный переворот, вы должны решить сами. Помочь в этом я вам не смогу, поскольку поступки человека, его действия и мысли весьма индивидуальны и зависят от личных качеств этого человека. А вот с чего начать вашу миссию, я, пожалуй, подскажу, – Иван Иванович оперся на трость и, наклонившись ко мне всем телом, впился немигающим взглядом в мое лицо, – вам необходимо создать собственное учение и изложить его на бумаге. Каждый Пророк должен иметь свое религиозное учение. Оно явится, своего рода программой действий, которая поможет вам сплачивать вокруг себя единомышленников. После свержения сталинского режима, когда встанет вопрос о власти, вам не обойтись без широкой поддержки в массах.

– Религиозное учение?! – в какой уже раз за время нашей беседы пожилой человек заставил мои глаза таращиться от удивления, – вы полагаете, что я вот так, запросто, смогу создать религиозное учение?!

– Поверьте, в этом нет ничего сложного, – Иван Иванович вернул свое тело в вертикальное положение, – садитесь за стол, начинайте писать, и мысли сами придут в вашу голову и выстроятся там в нужной последовательности.

– Откуда же они придут? – я бросил на собеседника подозрительный взгляд.

– Оттуда, – гость вновь, как минутой раньше, ткнул пальцем в потолок. – Ну, – подтолкнул он меня к письменному столу, – садитесь и пишите.

– Как?! – опешил я, – прямо сейчас?!

– А зачем откладывать? – в свою очередь удивился Иван Иванович, – назвался груздем – полезай в короб. Единственный совет, который я хочу вам дать: не уподобляйтесь своей соотечественнице, Елене Блаватской. Сия дамочка разродилась многотомным трудом. Причем, писала на неродном ей английском языке. В результате, вместо ясного, доступного для понимания учения, получилось средство для борьбы с бессоницей.

Я улыбнулся понравившейся мне шутке.

– Нет. Я серьезно, – нахмурился Иван Иванович, – используйте простой, разговорный язык. И, ради бога, пишите коротко. Тезисно. Постарайтесь уложиться в десяток страниц. Иначе, ваш труд не будут читать.

Пожилой человек вновь подтолкнул меня к письменному столу.

Словно к ядовитой змее осторожными шагами я приблизился к столу и медленно опустился на сиденье стула. Теми же неспешными движениями я достал из ящика чистую ученическую терадь, открыл ее на первой странице и взял в руки карандаш. Спиной я чувствовал пристальный взгляд Ивана Ивановича, неподвижно застывшего от меня в трех шагах. Странно, но, вопреки ожиданию, взгляд этот совсем не мешал мне сосредоточиться. Скорее наоборот.

– С чего же начать? – задался я вопросом и в следующую секунду написал в верхней строке тетрадного листа.


Бог (он же Вселенский Разум, он же Космос) есть некая субстанция, которая, для восприятия ею человеком, может быть охарактеризована следующими качествами…


Ощущение было невероятное. Мне казалось, что я парю где-то в космическом пространстве и со стороны наблюдаю за движением космических тел. Мне была ясна закономерность их перемещения, зарождения и гибели. Из глубины космоса я наблюдал за жизнью на планетах, делал анализ уровня развития цивилизаций, отмечал их достоинства и недостатки. Мне становился понятным смысл бытия, его целесообразность и направленность. Мне была ясна роль Вселенского Разума в глобальном мироздании и в человеческой жизни в частности.

Хотелось скорее изложить все увиденное и осознанное на бумаге и рука, послушно следуя этому желанию, с фантастической скоростью выводила букву за буквой, слово за словом.

Садясь за стол, я не посмотрел на часы. Поэтому затрудняюсь сказать, сколько времени я затратил на свой труд. Лишь поставив точку в конце последнего предложения, я взглянул на ручные часы. Стрелки показывали без четверти десять. Я потянулся, давая возможность размяться затекшим мышцам, и затем повернул голову назад, расчитывая встретиться взглядом с Иваном Ивановичем. Однако в комнате никого не оказалось. Вскочив со стула, я бросился в коридор. Он был пуст. Я попеременно заглянул в спальню, на кухню и в туалет, но и там не обнаружил моего гостя. Вернувшись в зал, я остановился в дверях, в растерянности крутя головой из стороны в сторону.

– А не померещился ли мне визит старика? – закралась в сознание шальная мысль, – может быть, я заснул, и мне все это приснилось?

Я продолжал крутить головой, и тут взгляд мой упал на раскрытую тетрадь, по-прежнему лежащую на письменном столе.

– Не померещелось, – тяжело вздохнул я, – старик здесь действительно был.

С трудом передвигая вмиг ослабевшие ноги, я добрался до дивана и рухнул на его скрипнувшее пружинами сиденье.

– Значит, теперь я – Пророк, спаситель человечества? – нервный смешок вырвался из моей груди. Все мое существо противилось признанию этого факта, а сознание угодливо подыскивало нужные аргументы. – Чушь! Ерунда! Не может этого быть! Просто зашел ко мне какой-то ненормальный старик, бывший циркач-фокусник. Продемонстрировал пару своих трюков, навешал мне лапшу на уши про какую-то Разумную Энергию, надиктовал несуразный текст, а затем скрылся.

Я хлопнул себя по коленям и громко рассмеялся. В этот момент на глаза мне попалось кресло-качалка, безмятежно стоящее у дальней стены комнаты. Смех резко оборвался.

– Постой, постой, – обратился я к самому себе, – а как же кресло? Оно ведь шевелилось!

Решив провести эксперимент, я упер взгляд в спинку кресла и мысленно приказал ей отклониться назад. В следующую секунду спинка послушно исполнила мое желание. Холодный пот выступил у меня на лбу.

– Пророк! – издал я жалобный вопль, – Пророк, мать твою!..

Я вскочил с дивана и принялся мерить комнату из угла в угол широким шагом.

– Что делать? Что делать? – до боли сжимал я пальцами виски, – может, плюнуть на все и забыть, как-будто ничего не случилось? Как-будто никто ко мне не приходил и не было никакого Ивана Ивановича с его идиотской теорией о Добре и Зле?

В следующую секунду я резко затормозил посреди комнаты от неожиданно пришедшей на ум мысли.

– А что, если все сказанное стариком, правда? Что если действительно за Добро необходимо бороться? Что если я в самом деле призван быть на переднем крае этой борьбы? В этом случае, надо действовать! Но как? Ах да, Иван Иванович говорил, что у меня теперь есть способность убеждать людей, влиять на их сознание и волю. Что же, в таком случае завтра пойду к Ягоде и заставлю его стать моим верным союзником. Без его помощи мне трудно будет обойтись.

Стоп! – хлопнул я себя ладонью по лбу. – А если это лишь блеф старика, решившего придать мне уверенности? Что если никаких экстраординарных способностей у меня вовсе нет? Можно представить как, в этом случае, среагирует Ягода на мои призывы свергнуть тоталитарный режим в СССР. В лучшем случае он упечет меня в дурдом. Ну, а в худшем…

Я поежился, ощутив пробежавший по спине холодок.

– Нет, прежде, чем приступать к столь опасному делу, необходимо убедиться, действительно ли я обладаю нужными мне способностями. Следует провести эксперимент.

Я задумался, подыскивая подходящую кандидатуру.

– Для чистоты эксперимента, – рассуждал я, – этому человеку я не должен нравиться. Будет даже лучше, если он ненавидит меня. Так… так…

Кажется, нашел!

Я вспомнил о Любе Кожевниковой, сотруднице нашего отдела. Люба занимала в отделе невысокую секретарскую должность, однако это обстоятельство не мешало ей пользоваться повышенным вниманием работников аппарата НКВД мужского пола. Причиной тому была ее внешность: небесного цвета глаза, обрамленные густыми, длинными ресницами, алые полные губы и большая, упругая грудь, которая на фоне стройного, чуть худощавого тела казалась еще величественнее.

Я, как и многие наши сотрудники, пытался ухаживать за Любой, однако выбрал для этого, как оказалось впоследствии, неверный путь. Пользуясь своим начальственным положением, я загружал Любу всевозможными поручениями, чтобы как можно чаще бывать рядом с ней. Результат такого ухаживания оказался прямопротивоположным ожидаемому. Люба скрытно, но люто меня возненавидела. Выяснилось это, когда я, решив, что настало время перейти к активной форме ухаживания, предложил девушке совершить совместный поход в кинотеатр. Люба ответила мне грубой насмешкой, настолько ранившей мое самолюбие, что несколько дней я страдал бессонницей и отсутствием аппетита. С тех пор я Любу лишней работой не нагружал и, вообще, старался не замечать ее, хотя нанесенная ею обида продолжала терзать мое сердце.

Так вот, в качестве подопытного кролика я решил выбрать Любу Кожевникову. Жила она в нескольких кварталах от моего дома, занимая небольшую комнату в коммунальной квартире. Несмотря на поздний час, я пешком добрался до Любиного дома и поднялся на второй этаж. Кожевниковой, как следовало из приколотой к двери записки, следовало звонить два раза. Я дважды надавил на кнопку звонка. Ждать пришлось недолго. Дверь распахнулась, и в меня уставилась пара голубых глаз, полных неподдельного удивления.

– Ицхак Лазаревич?! Что вам нужно?!

– Мне необходимо поговорить с тобой, Люба. По очень важному делу, – заговорщески прошептал я, – разреши мне войти.

Девушка неохотно посторонилась, пропуская меня в квартиру. Я разделся в прихожей и вслед за хозяйкой прошел в ее комнату. Подойдя к Любе настолько близко, насколько позволяло приличие, и пристально глядя ей в глаза, я произнес, четко проговаривая каждое слово:

– Люба, я тебе нравлюсь. Тебе нравится мой голос, мои глаза, нос, губы. Я очень тебе нравлюсь. Ты любишь меня и желаешь меня.

Я прервался, заметив как напрягается тело девушки. Как становятся еще шире ее огромные глаза, как слегка приоткрываются губы, и как внимательно она вслушивается в мою речь.

– Раньше ты скрывала свои чувства, – продолжил я, – полагая, что наши отношения могут повредить моей карьере. Но теперь ты не в силах дольше скрывать свою любовь. Ты страстно желаешь меня и хочешь, чтобы мы сию же минуту легли в постель. Не так ли?

– Так! – простонала девушка, – так! Так! – выкрикнула она и бросились в мои объятия…


Вернувшись домой далеко заполночь, я, тем не менее, не лег в постель. Спать не хотелось. Я сел за стол и принялся за разработку плана государственного переворота в СССР. Прежде всего, необходимо было наметить круг лиц, которых я, с помощью своих вновь открывшихся способностей (про себя я их стал называть фокусами), должен был вовлечь в заговор. Иван Иванович сказал, что число этих самых фокусов не превысит дюжины. Допустим, что оно равно одиннадцати. Один, последний фокус я использовать не могу: за ним последует моя смерть. Один я уже использовал с Любой Кожевниковой (я закрыл глаза, с замиранием сердца вспоминая Любины ласки). Пару фокусов надо оставить про запас. Мало ли что может случиться. В итоге получается, что я могу завербовать семь человек.

Первым в моем списке должен идти, конечно, Генрих Ягода. Никого больше из сотрудников НКВД вербовать не буду. За меня это сделает сам Ягода. Он лучше меня знает своих подчиненных и знает, кого из них можно будет подключить к операции.

Теперь наркомат обороны. Нарком Ворошилов? Нет. Этот для заговора не годится. Не блещет умом, прямолинеен, не артистичен. Занервничает, задергается. Выдаст тем самым себя и других. А вот его первый заместитель, начальник штаба РККА, Михаил Тухачевский прямая противоположность своему шефу. Умница, аристократ. Он у меня в списке будет стоять под номером два.

Под номерами 3 и 4 пойдут мои старые друзья: Иона Якир и Иероним Уборевич. Оба командуют крупнейшими в стране военными округами – Украинским и Белорусским. Это внушительная сила.

Далее. Необходимы люди, хорошо знающие командный состав Красной Армии, умеющие расположить к себе собеседника и найти к нему подход. С их помощью я расширю круг заговора, включив в него непосредственных исполнителей. Мне не пришлось долго копаться в своей памяти. Таких людей я хорошо знал. Это, прежде всего, Борис Фельдман, начальник Управления по комначсоставу (номер 5), Август Корк, начальник Военной Академии им. Фрунзе (номер 6) и Роберт Эйдеман, предшественник Корка на посту начальника Академии (номер 7).

Пробежав глазами список, я удовлетворенно кивнул головой и встал из-за стола. Пройдя на кухню, я смял листок с фамилиями будущих участников заговора и бросил в раковину. Чиркнув спичкой о коробок, я поднес ее к листку и долго стоял без движения, наблюдая за пламенем.

На следующий день после обеда я зашел в кабинет к Ягоде. Удивительно, но в ходе беседы мне показалось, что я мог бы и не прибегать к помощи своего фокуса. Словно уже давно ожидая подобного предложения, Генрих принял его с большим воодушевлением и, я бы сказал, с азартом карточного игрока. Мы договорились, что я сосредоточу свое внимание на наркомате обороны, а он подыщет людей в НКВД.

Через несколько дней я встретился с Тухачевским. Фокус сработал без сучка и задоринки. Единственная проблема возникла в конце разговора, когда Михаил Николаевич поинтересовался, кто станет во главе первого правительства свободной России. Я обещал, что этот пост достанется ему, с тем лишь условием, что правительство это будет временным и просуществует до выборов в Государственную Думу. Такой ответ вполне удовлетворил Тухачевского.

В течение следующих двух недель я поочередно встретился с Фельдманом, Корком, Эйдеманом, а также выезжал к Уборевичу и Якиру. К середине сентября костяк заговора был сформирован. И тут случилась беда. С поста наркома внутренних дел был снят Генрих Ягода. Видимо, Сталин не мог простить ему чрезмерной медлительности, а порой и скрытого саботажа в деле разгрома группировки Зиновьева-Каменева. С 1-го октября 1936 года наркомат возглавил Николай Ежов. Начались чистки. При Ягоде в состав руководства НКВД входили 14 евреев и лишь 6 человек других национальностей. В первые два месяца почти все евреи были смещены с занимаемых постов. Я тоже был понижен в должности. Но это меня не особо расстроило. Беспокоило другое. Тухачевскому взбрела в голову сумасбродная идея одновременного выступления с верхушкой германской армии против диктаторских режимов двух стран. Я пытался его отговорить, объясняя насколько это опасно. Он на словах соглашался со мной, однако, как я позже узнал, начал зондировать возможность проведения переговоров с начальником немецкого штаба Верховного командования сухопутных войск Людвиком Беком.

В начале января 1937 года арестовали двух моих коллег, служивших при Ягоде начальниками отделов. Это меня насторожило, и я поспешил обзавестись документами на случай перехода на нелегальное положение. 30-го января рано утром меня разбудил звонок в дверь. Я накинул халат и пошел открывать. На пороге стояли трое молодцов. Их штатская одежда не ввела меня в заблуждение. Я сразу распознал в них сотрудников госбезопасности. Наметанным взглядом я выделил среди них старшего, мужика лет тридцати пяти, с лихо закрученными вверх буденовскими усами, и, глядя ему прямо в глаза, четко отдал приказ.

– Пройдемте со мной в комнату.

Усатый послушно последовал за мной. Его товарищи обменялись недоуменными взглядами и остались у порога. Оказавшись в комнате, я взял со стола первый, попавшийся мне под руку лист бумаги и сунул его под нос незваному гостю.

– Видите эту подпись? – ткнул я пальцем в чистый лист, – это подпись товарища Сталина. В этом документе говорится, что я выполняю его личное секретное задание. Здесь также сказано, что все сотрудники наркоматов внутренних дел и обороны обязаны содействовать мне в выполнении этого задания. Ваш начальник, по-видимому, не знаком с этим документом. Так вот, поезжайте немедленно к нему и расскажите все, что здесь видели и слышали.

Усатый открыл было рот, но я взмахом руки остановил его.

– Выполняйте приказание! – гаркнул я голосом командира эскадрона.

Мой гость вытянулся в струну, взял под козырек кепки и выкрикнул в ответ: – Есть, выполнять приказание!

Выпроводив непрошенных визитеров, я быстро сложил в чемодан самые необходимые вещи, захватил документы, деньги и уже через несколько минут шагал по пустынным улицам к дому, где жила Люба Кожевникова.

Переход на нелегальное положение вызвал определенные трудности в моей работе по подготовке государственного переворота. Тем не менее, я продолжал встречаться с основными участниками заговора и координировать их действия. Особым моим вниманием пользовался Михаил Тухачевский. Этот человек обладал огромной силой воли (или, выражаясь словами Ивана Ивановича, мощным собственным источником Разумной Энергии), благодаря чему мое воздействие на его волю было не столь эффективно, как на других людей. Вследствие этого, Тухачевский постоянно пытался проявлять инициативу и это, в конечном итоге, тормозило процесс подготовки переворота. С большим трудом к концу апреля 1937 года мне удалось согласовать со всеми участниками заговора общий план нашего выступления. Оставалось уточнить кое-какие детали и дать инструкции непосредственным исполнителям операции. И тут грянула беда.

10-го мая Михаил Николаевич Тухачевский был смещен с поста начальника штаба РККА и отправлен командовать Приволжским Военным Округом. Чуть позже в Средне-Азиатский Округ был сослан Уборевич. Хорошо зная методы Сталина, я был уверен, что арест моих соратников не за горами. И не ошибся. В 20-х числах мая были арестованы сначала Тухачевский, а за ним и остальные участники заговора: Уборевич, Якир, Корк, Эйдеман и Фельдман. Таким образом, моя миссия Пророка, защитника демократии провалилась. Надо было думать о спасении собственной шкуры. Оставаться дольше у Любы я не мог: соседи ее уже косо поглядывали в мою сторону…

– Извините, – перебил Валерий лесника, – не могли бы вы объяснить, в чем же причина провала вашего заговора?

Ефим вздохнул и почесал подбородок.

– Определенно ответить на этот вопрос я не могу. Однако, анализируя ту ситуацию, можно назвать две вероятные причины нашей неудачи. Первая – это предательство кого-то из участников заговора. Ведь в него было вовлечено около полутора сотни офицеров Красной Армии. И вполне возможно, что кто-то из них испугался, смалодушничал. Второй причиной могло стать решение немецких генералов, с которыми вел переговоры Тухачевский, сдать маршала и его сообщников НКВД. Тем самым они рассчитывали, во-первых, обезглавить Красную Армию накануне войны, а во-вторых, сохранить в СССР диктаторский режим и не допустить союза между Россией и демократическими странами Европы.

Пожилой человек на короткое время замолчал, видимо, вороша в памяти события многолетней давности. Потом махнул рукой, словно прогоняя навязчивую мысль, и продолжил:

– Так вот, я решил съехать от Любы и, вообще, покинуть столицу. Планировал отправиться на какую-нибудь всесоюзную стройку, где мне легко было бы затеряться в массе приезжих. Однако накануне моего отъезда, когда после обеда я вздремнул на диване, ко мне вдруг во сне явился Иван Иванович. Он выразил сожаление по поводу моей неудачи, но тут же заметил, что у меня сохраняются некоторые способности, не свойственные обычным людям. С помощью этих способностей я мог бы приносить людям Добро, тем самым искупая свою вину перед ними за Зло, которое творил, работая в карательных органах. Он напомнил мне о монахах-отшельниках, расстрелянных по моему приказу в 1922 году. Эти монахи жили в ските в лесу Тульской губернии. В стене скита, что обращена к ручью, сказал Иван Иванович, есть тайник. В нем я найду то, что поможет мне в моей деятельности на благо людей.

Проснувшись, я долго размышлял над увиденным и услышанным во сне. В конечном итоге я решил последовать совету Ивана Ивановича, хотя и не до конца верил сновидению. Дорогу к скиту я нашел довольно легко, несмотря на то, что не был в этих местах свыше полутора десятков лет. Скит оказался заброшенным и не пригодным для жилья. Я аккуратно отодрал доски, которыми была обита стена, обращенная к ручью, и обнаружил там завернутые в кожу пять старинных рукописных книг. В трех книгах были записаны рецепты лекарств, основанные на травах, кореньях, а также внутренних органах птиц и животных. Две другие книги посвящались заговорам против болезней, порчи, сглазу, а также гаданию и ворожбе.

Через несколько дней я устроился работать лесником в местном лесничестве, срубил себе новый дом и принялся врачевать население близлежащих сел. Оказалось, что я поразительно легко и точно ставлю диагноз. Стоит мне взглянуть на человека, и я тотчас узнаю причину его недуга. Конечно, поначалу мне не хватало элементарных знаний в медицине. Но я засел за учебники, и уже через год мог вполне свободно объясняться со специалистами… – Ефим повернулся к Валерию всем телом и пожал плечами, – вот, собственно, и вся история, как и почему я оказался в этой глуши. Я знал, что ты спросишь меня об этом, – продолжил он после короткой паузы, – а потому захватил с собой вот это…

Пожилой человек раскрыл свой саквояж и достал оттуда старую, потертую ученическую тетрадь.

– Это тебе на память от меня, – со смущенной улыбкой он протянул Лере тетрадь, – прочти. Может быть, то, что там написано, покажется тебе интересным.

* * *

В Еремеевку въезжали глубокой ночью. Сняв тулуп и ополоснув руки, Ефим, не задерживаясь, прошел в комнату к больной. Валерий двинулся было за ним, но тетка Варвара ухватила его за рукав.

– Не след тебе туда ходить. Помешаш яму.

Лера остался в горнице и широким шагом принялся мерить помещение от одной стены до другой. Тетка Варвара с минуту молча наблюдала за ним, сидя с вязанием на лавке у печи. Потом взяла с полки газету и развернула ее на столе.

– Вот, нынче с пошты принесла. Почитай-ка чо пишут.

Валерий неохотно опустился на стул и упер невидящий взгляд в газетную страницу. Все его внимание было приковано к редким звукам, доносящимся из соседней комнаты.

Прошло не менее получаса, когда дверь в спальню медленно открылась и оттуда, ступая на цыпочках, вышел Ефим.

– Уснула, – шепотом сообщил он и, пройдя к столу, сел на подставленный теткой Варварой стул. Некоторое время все сидели молча. Ефим низко склонил голову и внимательно разглядывал пальцы своих рук, словно увидел их впервые. Валерий с теткой Варварой не сводили с его лица пристального, испытывающего взгляда. Первой не выдержала тетка Варвара:

– Чего молчишь, Ефим? Сказывай, как она.

Гость глубоко вдохнул воздух, будто собирался нырнуть в воду, и произнес на выдохе:

– Не смогу я ее вылечить.

Затем, еще раз вдохнув, добавил:

– Поздно вы ко мне обратились.

Он расстегнул свой саквояж и достал оттуда тряпичный мешочек, перетянутый тесемкой. Развязав тесемку, Ефим высыпал на стол несколько небольших бумажных пакетиков.

– Один пакет порошка растворяйте в ста граммах воды. Будете давать ей по три столовых ложки, когда усилятся боли.

Он повернул голову к Валерию:

– Когда порошки закончатся, придешь ко мне. Дам еще.

В следующий момент оба мужчины вздрогнули от стука упавшего на пол стула. Тетка Варвара выскочила из-за стола и стремглав кинулась за занавеску. Вскоре оттуда донеслись приглушенные подвывания, которые чередовались с тяжелыми стонами. Мужчины сидели молча, стараясь не смотреть друг на друга. Через несколько минут звуки из-за занавески стихли, и оттуда появилась тетка Варвара с красными глазами и опухшими веками. Она собрала еду на стол, приготовила на печке ночлег для Ефима и вновь скрылась за занавеской. За ужином ни гость, ни хозяин не проронили ни слова.


Утром Валерий отвез Ефима до скита и, не задерживаясь, вернулся домой. Тетка Варвара рассказала ему, что у Полины были сильные боли, и она дала ей растворенный в воде порошок.

– Тотчас успокоилась и уснула, – не то с радостью, не то с горечью сообщила она, – видать, сильное средство.

Валерий прошел в спальню и сел у изголовья больной. Полина лежала на высокой подушке, и волосы веером рассыпылись вокруг ее головы. С болью в сердце отмечал Лера на лице подруги признаки тяжелой болезни. Горький комок подступил к его горлу. Он осторожно взял руку Полины и несколько раз крепко прижал ладонь к своим губам.


Спустя три недели к вечеру оставался последний пакет порошка, и утром следующего дня Валерий вновь поехал к Ефиму. Лесник встретил его вопросом:

– Неужто весь порошок кончился?

Услышав утвердительный ответ, Ефим горестно покачал головой:

– Стало быть, конец уже скоро.

– Как, конец?! – искренне удивился Валерий.

Человек ко всему привыкает. За время Полининой болезни Валерий свыкся со сложившейся ситуацией. Свыкся с тем, что большую часть суток Полина находилась во сне или полудреме. Свыкся с тем, что она почти не вставала с постели. Привык спать на полу, на матрасе, чутко прислушиваясь к звукам, доносящимся с постели. Привык, вместе с теткой Варварой, ухаживать за больной: кормить, поить, менять белье. Для Валерия такая ситуация стала нормальной, обыденной. И вот теперь он вдруг узнал, что скоро ставшему привычным укладу жизни придет конец, а главное, придет конец его любви. Полины больше не будет рядом с ним. Новость эта показалась Валерию настолько невероятной, что потребовалось две или три минуты, чтобы мозг его смог осознать ее и сделать какие-то заключения. Все это время молодой человек стоял, не шевелясь, посреди комнаты в доме лесника, уставив взгляд в одну точку. Хозяин дома не пытался отвлекать гостя от его мыслей. Он тихо копошился у стола, раскладывая порошок в пакеты.

– Конец!

Вырвался из груди Валерия глухой стон. На негнущихся ногах он прошел к столу и медленно опустился на табурет. С минуту молодой человек, молча, наблюдал за работой знахаря. Когда он заговорил, голос его срывался от волнения:

– Ефим, я прочитал вашу тетрадь… Я многое узнал… Однако кое-что мне хотелось бы услышать от вас лично… Чтобы вы подтвердили… Короче, скажите, вам известно, что происходит с душой или, как вы ее называете, Разумной Энергией, после смерти человека?

Хозяин дома закончил свертывать очередной пакет и внимательно посмотрел на Валерия:

– Известно.

– Ну и?.. – молодой человек нетерпеливо заерзал на табурете.

– В момент смерти человека его Разумная Энергия оставляет тело. Однако в течение последующих сорока дней она остается, как бы лучше выразиться… безхозной. В это время решается ее дальнейшая судьба. Разумная Энергия грешников, таких как убийцы, насильники, воры-рецедивисты, а также наркоманы, алкоголики и самоубийцы, растворяется в Разумной Энергии Вселенского Разума, то есть Бога, и теряет свою индивидуальность. Разумные Энергии остальных умерших пересаживаются Всевышним в мозг человеческих эмбрионов, находящихся в материнской утробе. Поэтому характер, наклонности, интеллект вновь народившегося индивидуума полностью копирует усопшего человека, чью Разумную Энергию он унаследовал.

– Интересно, интересно… – оживился Валерий и ближе наклонился к пожилому человеку, – при первой нашей встрече вы говорили, что Бог даровал вам способность управлять Разумной Энергией других людей. Скажите, а можете вы управлять ею на большом расстоянии?

– Да, могу, – кивнул головой Ефим, – помнишь, я говорил тебе, что много хлопот мне доставил Тухачевский? Так вот, мне часто приходилось держать его Разумную Энергию в поле своего Источника Разумной Энергии. И делал это я, находясь от маршала порой за сотни километров.

– Значит, это возможно… – словно разговаривая сам с собой, чуть слышно выдохнул Валерий. Ефим отложил в сторону до конца не свернутый пакет с порошком.

– Ты что задумал, парень?

Настороженный взгляд лесника внимательно изучал лицо молодого человека. Поймав этот взгляд, Лера смутился и опустил глаза.

– Ефим, у меня к вам просьба, – начал он нерешительно, – я… я… одним словом, я не представляю свое существование без Полины, поэтому я хочу прожить с ней целую жизнь… ну, почти целую…

– Что-то я тебя не пойму, – нахмурил брови Ефим, – будь добр, изъясняйся доходчивее.

Лера несколько раз глубоко вздохнул, стараясь унять охватившее его волнение.

– Ефим, – наконец, твердым голосом произнес он, – я желаю умереть одновременно с Полиной и одновременно с ней родиться вновь. Я намерен встретить ее там, в новой жизни, чтобы быть вместе с ней. И вы должны мне в этом помочь!

– Ты с ума спятил! – вскрикнул лесник, выпучив и без того крупные, на выкате глаза, – чего удумал! Умереть он решил! Даже не думай об этом!

– Ефим! – Лера ухватил пожилого человека за запястье, – я должен быть рядом с ней! Должен!

Под взглядом сверкающих бешенным огнем глаз молодого человека Ефим смутился и заговорил уже не столь решительно.

– Послушай меня, мальчик. Я немало прожил на этом свете и знаю больше твоего. Бог так устроил человеческую память, что, со временем, отрицательные эмоции теряют в ней свою остроту. Как заброшенное жилище в пустыне покрывается слоем песка, так и негативные воспоминания обволакиваются слоями новых ощущений и впечатлений. Поверь мне, пройдет год, два, и ты с ироничной усмешкой будешь вспоминать о сегодняшнем своем желании. Ты…

– Я не хочу знать, что я буду чувствовать через год или два, – прервал лесника Валерий, – может быть, к тому времени я вообще ничего не буду чувствовать. Может быть, меня переедет трамвай, или начнется новая война, и я погибну на поле боя. Я этого не знаю и знать не желаю. Я хочу жить сегодняшним днем и сегодняшними чувствами.

Валерий крепче сжал руку пожилого человека.

– Помогите мне, Ефим. Выполните мою просьбу.

Лесник с трудом вырвал руку из цепких пальцев молодого человека.

– Что ты от меня хочешь? – буркнул он сердито, – чем я тебе смогу помочь?

– Во-первых, вы должны умертвить меня. Каким способом, это ваше дело. Я не должен этого знать. Иначе, это будет смахивать на самоубийство. А вы говорили, что душу, простите, Разумную Энергию самоубийцы Бог забирает себе.

Далее. Вы должны поддерживать связь с моей Разумной Энергией. Когда в новой жизни я достигну зрелого возраста, скажем, восемнадцати лет, вы сообщите мне всю информацию о моей прежней жизни. И сообщите также имя и адрес человека, в теле которого живет Разумная Энергия Полины. Для этого вам следует поддерживать контакт с ее Разумной Энергией. Одновременно со мной вы вернете память о прежней жизни и ей.

– Полине я память возвращать не буду. Она меня об этом не просила, – решительно заявил пожилой человек.

– Хорошо, – согласился Валерий, – верните только мне.

С минуту Ефим сидел молча, медленно качая головой из стороны в сторону. Затем он обхватил ее обеими руками и прошептал.

– Сумасбродство! Мальчишеский максимализм! И я, старый дурак, сижу и слушаю его!

Он упер в Валерия свирепый взгляд и резко повысил голос.

– Ты хоть представляешь о чем ты меня просишь?! Там у тебя будет другая жизнь. Другие заботы, печали и радости. И вдруг, я возвращаю тебе память о прежней жизни, то есть фактически делаю тебя другим человеком! Представляешь, что случится?! У тебя произойдет раздвоение личности! Ты просто свихнешься! Остаток жизни ты проведешь в психушке!

– Тогда сделаем так, – Лера махнул рукой, словно этим движением отмел возражения пожилого человека, – вы будете возвращать мне память постепенно, в течение нескольких лет. И начнете это делать в раннем моем детстве. Это поможет мне избежать психологического шока.

Молодой человек замолчал, победно глядя на собеседника.

– Ты упускаешь из вида еще два очень важных момента, – указательный палец лесника принял вертикальное положение, – во-первых. Твоя Разумная Энергия может оказаться в теле какого-нибудь папуаса из Новой Гвинеи, а Разумная Энергия Полины разместится в теле чукчи. Как ты, в таком случае, соединишься со своей любимой?

– Соединюсь как-нибудь, – фыркнул Лера, – для любви расстояния не помеха.

– Но и это не главное! – на этот раз указательный палец Ефима грозно качнулся из стороны в сторону, – ваши Разумные Энергии могут очутиться в однополых телах. Либо в двух женских, либо в двух мужских. Что тогда?

На секунду Лерины брови сдвинулись к переносице, однако тут же поползли в стороны, и лицо его озарила беззаботная улыбка.

– Но ведь это может случиться с вероятностью в пятьдесят процентов, в других пятидесяти мы окажемся разнополыми. Я уверен, что нам повезет!

Пожилой человек сокрушенно покачал головой.

– Нет! Нет! Это безумство! Я не могу на это пойти!

Валерий медленно поднялся с табурета и, сделав несколько тяжелых шагов, остановился возле хозяина дома.

– Ефим, – в голосе молодого человека прозвучали металлические ноты, – не кажется ли вам, что вы мой должник? Ведь это вы повинны в гибели моих родителей! Это по вашей вине я лишился отцовской заботы и материнской ласки! Так, верните свой долг! Выполните мою просьбу! Да, на ваш взгляд она кажется безумной. Но это мое право, решать, как мне жить и жить ли вообще. Помогите мне!

Во время Лериного монолога, голова лесника медленно, но неуклонно клонилась вниз до тех пор, пока подбородок не уперся в грудь. Когда молодой человек замолчал, Ефим тяжело вздохнул и прошептал чуть слышно:

– Хорошо. Я помогу тебе.


В течение следующих нескольких дней после возвращения Леры от лесника, Полина не вставала с постели. Боли усилились, и если раньше порошки ей давали три-четыре раза в сутки, то теперь привезенные Лерой пакеты открывались каждые три часа. Тетка Варвара с Валерием, сменяя друг друга, почти неотлучно находились у постели больной. Полина все время спала, пробуждаясь лишь когда заканчивалось действие лекарства. Ей давали очередную дозу, и она засыпала вновь. Поэтому, сидя как-то вечером у кровати больной за чтением книги, Лера был немало удивлен, услышав вдруг ее голос:

– Который час?

Молодой человек вздрогнул от неожиданности, однако в следующий момент, задрав рукав рубашки, посмотрел на часы.

– Половина седьмого.

– Утра или вечера? – снова спросила Полина.

– Вечера.

Оба смущенно замолчали, как бывает при встрече близких людей после долгой разлуки, когда говорить о мелочах не хочется, а говорить о важном кажется не ко времени.

– А где тетка Варвара? – первой нарушила молчание Полина.

– На ферму ушла, – обрадовался началу беседы Валерий, – полчаса тому назад. Там Рябуха телится, а ветеринар в райцентр уехал. Вот тетку Варвару и позвали. Наверное, не скоро вернется. Тебе что-нибудь нужно? Ты скажи, я все сделаю.

Полина потупила взгляд и проронила едва слышно: – Дай мне с тумбочки зеркало. Хочу взглянуть на себя, узнать какая я стала.

Лера метнулся к тумбочке, но тут же был остановлен новой просьбой.

– Постой. Сначала помоги мне сесть.

Валерий с легкостью подтянул исхудавшее тело к изголовью кровати и подложил под спину две подушки. Затем он вернулся к тумбочке, взял небольшое, круглое зеркало и протянул его Полине. Молодая женщина, словно это был неразорвавшийся снаряд, осторожно взяла зеркало обеими руками и с опаской поднесла к лицу. В следующий момент возглас разочарования вырвался у нее из груди. Полина опустила зеркало на колени и некоторое время сидела молча.

– Дай мне гребень, – попросила она.

Валерий взял с той же тумбочки слоновой кости гребень и передал Полине. Молодая женщина сделала несколько движений и с тяжелым вздохом опустила руку.

– Не могу. Ослабла я, – виновато улыбнулась она, – если тебе не неприятно, расчеши мне волосы.

Валерий взял гребень и медленными, плавными движениями принялся расчесывать и укладывать женские волосы. Это занятие его так увлекло, что он не сразу услышал Полинин голос:

– …Хватит, тебе говорю. Уложи меня обратно в кровать.

Валерий опять приподнял легкое, как у ребенка тело, и вернул его в прежнее положение.

– Ниже, – попросила Полина.

Валерий сдвинул ее на четверть метра вниз.

– Еще ниже.

Валерий повторил операцию.

– Теперь сними брюки и ляг рядом со мной.

Не говоря ни слова, Валерий стянул с себя брюки и лег рядом с Полиной.

– Ляг выше, – распорядилась молодая женщина, – еще выше. Вот так.

В следующий момент Валерий почувствовал, как его трусы сползают к коленям…


Через несколько минут, тяжело дыша, Лера откинулся на спину. Он закрыл глаза и стон удовлетворения невольно вырвался из его груди. Так, пролежав с закрытыми глазами некоторое время, молодой человек не заметил как уснул. Ему приснился удивительный сон. Будто он разработал, а затем сконструировал два необычных летательных аппарата. Один для себя, а другой для Полины. Аппарат представлял из себя реактивный двигатель размером не больше туристического рюкзака. Также как и рюкзак, двигатель крепился с помощью ремней на спине летчика.

Валерий сначала помог надеть двигатель Полине, а затем водрузил на спину свой летательный аппарат. Рычаги управления выводились на грудь летчиков. Валерий показал Полине, как ими пользоваться, и первым запустил свой двигатель. Следом за ним то же сделала Полина. Затем оба потянули рычаги набора высоты и, оторвавшись от земли, стали медленно подниматься вверх. Вот они поднялись над кустом рябины, что растет во дворе, вот достигли верхушки клена, растущего за забором, а вот им уже стал виден край озера, скрывавшегося за высоким холмом. Линия горизонта стремительно уходила вдаль. От остроты ощущений захватывало дух.

– Смотри! – крикнула Полина, указывая рукой вверх.

Лера задрал голову и увидел парящего над ними орла.

– Давай догоним! – прокричала Полина и, увеличив подачу топлива, резко взмыла вверх. Лера тоже прибавил газу, но догнать подругу не мог. Двигатель Полины оказался сильнее. Орел, увидев приближающихся к нему людей, испуганно шарахнулся в сторону. Полина продолжала стремительно подниматься. Лера почувствовал, как холод стал проникать ему под одежду.

– Хватит! – махнул он рукой Полине. – Давай снижаться!

Полина бросила на него озорной взгляд, улыбнулась и… увеличила скорость подъема. Стало трудно дышать. Грудная клетка, подобно кузнечным мехам, натужено вздымалась, тщетно пытаясь набрать в легкие необходимое количество кислорода.

– Возвращайся! – из последних сил крикнул Валерий.

На этот раз Полина даже не взглянула на него. Ее силуэт на фоне голубого неба становился все меньше и меньше, и вскоре Лера мог различить лишь яркую точку вырывающегося из сопла двигателя пламени.

– Ааааа! – вырвался из груди Валерия вопль отчаяния и… он проснулся. Некоторое время Лера лежал неподвижно, прокручивая в памяти только что увиденный сон. Затем, вспомнив, что он уснул раздетым, протянул руки и натянул спущенные трусы.

– Полина, – тихо окликнул Валерий лежащую рядом подругу.

– Полина, – позвал он громче и тронул молодую женщину за плечо. Пальцы ощутили непривычный холод.

– Полинааа!!!..

Сон повторился наяву, и дикий, отчаянный крик наполнил собой бревенчатый дом.


Через два дня Полину похоронили. Справили, как полагается, поминки, а на следующий день Валерий взял в правлении расчет, распрощался с теткой Варварой и пешком отправился к дому лесника. Всем, включая свекровь Полины, он сообщил, что уезжает домой, в Москву.

Вышел из Еремеевки Валерий еще засветло, однако к дому лесника он подходил, когда солнце уже закатилось за горизонт. Ефим, как и прежде, встретил Валерия, стоя на крыльце. На приветствие гостя он не ответил, лишь тяжело вздохнул и чуть слышно произнес:

– Стало быть, померла Полинка.

Круто развернувшись, лесник вошел в дом, оставив, тем не менее, дверь открытой. Валерий поспешил за ним.

– Не раздевайся, – сердито буркнул Ефим, заметив, что Валерий принялся расстегивать пуговицы пальто.

– На, вот, – протянул он Лере пустое ведро, – сходи за водой на ручей.

Молодой человек подхватил ведро и вышел во двор. Ручей протекал в нескольких десятках метров от дома. К нему вела тропинка, петляющая меж высоким кустарником. У края ручья был установлен бревенчатый сруб, из которого черпалась вода. К срубу был привален полутораметровый стальной лом. Валерий взял лом и разбил лед внутри сруба. Зачерпнув ведром воду, молодой человек отправился в обратный путь. Уже стемнело. Идти приходилось осторожно, чтобы не оступиться на узкой тропе. Неожиданно где-то впереди хрустнула ветка. Валерий остановился и прислушался. Хруст не повторялся. Лера сделал еще с десяток шагов и тут ему показалось, что слева от него в кустах мелькнула тень. Молодой человек вновь остановился, поставил ведро на землю и шагнул в сторону подозрительного объекта. В следующую секунду что-то сильно ударило его в грудь. Одновременно с ударом в нескольких метрах от себя он увидел огненную вспышку, а слух его резанул грохот выстрела.

– Погодите, Ефим! – хотел выкрикнуть Валерий, но с губ его сорвался лишь сдавленный хрип. Лера сделал шаг вперед, качнулся и рухнул лицом в снег.


Часть 2

– Мне надо выйти ненадолго, – извинилась Ира.

Она быстро поднялась с места и открыла дверь. Я отметил про себя, что на протяжении последнего часа девушка уже второй раз покидает купе.

– Наверное, у нее проблемы с желудком или мочевым пузырем, – решил я, огорчаясь вынужденному перерыву в рассказе моей спутницы.

На этот раз Ирина отсутствовала минут десять или пятнадцать. За это время я дважды пробовал читать газету, однако мысли мои то и дело возвращались к рассказу девушки. Анализируя услышанное, я пытался угадать дальнейший ход развития событий и с нетерпением ожидал прихода Ирины, чтобы сопоставить мои догадки с действительностью.

Возвращение девушки на этот раз обошлось без приключений. Никто к ней не приставал и никто не пытался познакомиться. Войдя в купе, Ира заняла прежнее место и без всякой паузы продолжила свой рассказ.


Я родилась в декабре 1950 года в Молдавии, в небольшом, уютном городке Дубоссары, в семье Владимира и Елены Урсу. Хотя родители мои молдаване, в семье у нас говорили по-русски, поскольку население Дубоссар преимущественно русскоговорящее. Отец мой работал инженером на заводе железо-бетонных изделий, а мать на том же заводе заведовала столовой. Жили мы в просторном, четырехкомнатном доме с печным отоплением, но с водопроводом и канализацией. При доме имелся участок земли на десять соток. Там росли яблони, вишни, а в углу высилась огромная, старая груша. Ветки у нее раскидистые, и когда я была маленькой, то любила по ним лазать. Возле дома был разбит виноградник, и каждую осень отец делал вино, разливал его в бутылки и расставлял на полках в погребе. Доставать из погреба бутылки было моей обязанностью, которую я выполняла с большой охотой.

С нами жила моя бабушка, мамина мать. Я была ее единственной внучкой, поэтому она меня очень любила и уделяла мне много внимания. В четыре года я уже умела читать, писать и производить математические действия в пределах десятка. Вообще, по словам друзей и знакомых нашей семьи, я была идеальным ребенком: смышленой, послушной и в меру спокойной. Идиллия закончилась в семилетнем возрасте, а точнее, 2-го сентября 1957 года. Накануне я первый раз пошла в школу. Было много цветов, поздравлений и даже стихов и песен в исполнении старшеклассников. Потом мы с полчаса сидели за партами, а учительница объясняла нам правила поведения школьников. Все это мне очень понравилось, и я с нетерпением ждала следующего утра, чтобы снова пойти в школу и сесть за пахнущую свежей краской парту.

Помню, утром я проснулась сама (хотя обычно меня будила бабушка) с острым чувством неосознанной тревоги. Я соскочила с кровати и выбежала в зал, где застала бабушку за штопаньем моего носка.

– Где папа? – выкрикнула я.

– Они с мамой уже на завод ушли, – растерянно ответила бабушка, немало удивившись моему неожиданному появлению.

– А его не арестовали? – вдруг выпалила я.

Бабушка как-то странно на меня посмотрела, но тут же лицо ее расплылось в улыбке.

– Тебе, наверное, что-то страшное приснилось?

Я огляделась по сторонам. Почему-то мне казалось, что все вещи в комнате должны быть разбросаны, как после ворвавшегося туда смерча. Однако все оставалось на своих местах, и даже утренние газеты, которые папа просматривал за завтраком, были аккуратно сложены на столе.

– Да, наверное, мне все это приснилось, – пробормотала я и спешно ретировалась в свою комнату.

В тот же день, возвращаясь с бабушкой из школы (первые несколько дней бабушка отводила и забирала меня из школы), мне вдруг на минуту показалось, что я иду по улицам незнакомого города, а главное, за руку меня держит вовсе не бабушка, а какая-то незнакомая женщина, которую я называю мамой. Эта женщина указывает мне на огромное, старинной архитектуры здание с позолоченным куполом и говорит:

– Это Исаакиевский собор.

Когда видение исчезло, я спросила бабушку:

– Где находится Исаакиевский собор?

– В Ленинграде, – ответила бабушка и в свою очередь поинтересовалась, – а от кого ты о нем слышала?

– Одна девчонка сегодня в школе рассказывала, – соврала я.

Некоторое время после этого случая видения не посещали меня, но незадолго до Нового года, в один из вечеров, когда мама укладывала меня спать, я неожиданно для себя спросила ее:

– Мама, а тебя не арестуют?

Моя мать остолбенела от изумления:

– С чего ты решила, что меня должны арестовать?

– Но ведь папу уже арестовали! – поразилась я маминой непонятливости.

– Володя! – в панике завопила мама.

В комнату стремительно вбежал отец. Следом за ним, припадая на больную ногу, спешила бабушка. Они наперебой принялись спрашивать: кто меня научил «этим глупостям». Я не знала, что им ответить и в конце концов разревелась.

С этого дня я перестала рассказывать бабушке и родителям о моих видениях. А они посещали меня все чаще и чаще. То мне виделось, как я в компании мальчишек, моих ровесников, гребу лопатой снег во дворе здания, обнесенного высоким забором с колючей проволокой. То, с теми же мальчишками, сижу за длинным столом и ем перловую кашу. Потом я вдруг оказываюсь в Москве. Я узнаю Кремль, Мавзолей, Красную Площадь, которые не раз видела на открытках и обложках журналов. Рядом со мной какая-то женщина. Я зову ее тетя, а она называет меня Валерием. Валерием Воронковым.

Вероятно, все эти видения как-то отразились на моем поведении, потому что однажды мама повела меня в поликлинику на прием к психиатру. Врач задавал мне разные вопросы, многие из которых показались мне несерьезными, а иные даже глупыми. Потом меня попросили выйти в коридор, а психиатр еще долго беседовал с мамой. Из кабинета мама вышла печальная и задумчивая.

Шли годы, я росла, взрослела, менялся мой внешний и внутренний облик, и вместе с ними менялись мои видения о жизни Валерия Воронкова. Сначала я видела его в семилетнем возрасте, затем в восьмилетнем и так далее. Получалось так, что Валерий рос одновременно со мной. Его жизнь я знала не хуже, чем свою собственную и, видимо поэтому, незаметно для меня самой мои видения постепенно становились моей второй сущностью, моим вторым «я». Началось с того, что я стала откликаться на имя «Валерий». У нас в классе учился мальчишка, Валерка Парамонов. И вот, когда кто-нибудь обращался к нему по имени, я вздрагивала и поворачивала голову на голос.

Лет примерно с десяти я заметила, что стесняюсь раздеваться в присутствии не только девчонок, но и взрослых женщин. Я даже старалась не оголяться при маме и бабушке. В том же возрасте я обнаружила, что меня тяготит общество моих сверстниц, и я с большей охотой проводила время в кругу мальчишек. К ужасу моей бабушки я научилась играть в футбол и в кости. Однажды мы прознали, что какой-то парень, бывший десантник, организовал при своем доме, в сарае секцию по изучению приемов борьбы самбо. Цену за урок он установил умеренную (5 копеек с человека), и мы всей компанией завалились к нему. Увидев меня, парень удивленно вскинул брови.

– А ты царапин и синяков на лице не боишься?

– За меня не волнуйтесь, – с вызовом вскинула я подбородок, – я не неженка и не маменькина дочка.

Парень ухмыльнулся и ничего не ответил. Однако в течение тренировки я часто ловила на себе его любопытные взгляды.

Тренировались мы три раза в неделю, по два часа. Не всем из моих друзей пришлись по душе силовые единоборства. Многие из мальчишек после первых занятий отсеялись. Мне же доставляло истинное удовольствие вступать в схватку с соперником, проводить приемы и, в особенности, добиваться победы. (Кстати, среди своих сверстников мне не было равных в быстроте освоения болевых приемов самбо).

К моему великому сожалению, занятия в секции продлились недолго. Три или четыре месяца. Кто-то из соседей парня сообщил в милицию и секцию прикрыли. На бывшего десантника наложили административное взыскание и даже грозились привлечь к уголовной ответственности за незаконное обучение боевому виду силовой борьбы.

Моя дружба с мальчишками длилась около трех лет. Закончилась она резко и неожиданно. Как-то летним днем мы играли в футбол на поле за огородами. После двухчасовой беготни мы повалились на траву в тени акации. Среди нас был мальчик шестнадцати лет, Борька Левченко. Неожиданно я поймала на себе Борькин горящий взгляд. Этот взгляд был прикован к моей груди. К тому времени у меня уже выросла приличная грудь, но бюстгальтер я не носила, стараясь тем самым не походить на остальных девчонок. Я резко села (до этого я лежала на спине, подложив руки под голову) и одернула на себе футболку.

– Ирка, – голос Борьки дрожал от возбуждения, – можно мы твои титьки помацаем?

Кровь бросилась мне в лицо. Я обвела взглядом мальчишек, лежавших и сидевших вокруг меня и, к своему изумлению, ни в одном взгляде не обнаружила сочувствия ко мне. Все мои соседи с интересом и с тайной надеждой ожидали моего решения. Для меня это оказалось страшным ударом. В одну секунду я осознала, какая огромная и непреодолимая пропасть разделяет нас. Я поняла, а скорее почувствовала, что они, несмотря на то, что наша дружба длилась долгое время, своим пацаном меня не считают и считать не будут. Я для них чужая. Я создана иначе, из другого теста. По щекам моим потекли слезы обиды. Я встала и ушла. Больше я к мальчишкам не возвращалась.

Потеря мальчишеского круга общения вызвала во мне психологический надлом. Я замкнулась в себе и свела к минимуму общение со сверстниками. Зато я стала много читать и увлеклась музыкой. Я попросила маму отдать меня в музыкальную школу по классу фортепиано и купить для меня инструмент. Родители не поскупились и приобрели мне самое дорогое пианино, за которым пришлось ехать в Кишинев. Кстати сказать, к этому времени, к моим двенадцати-тринадцати годам, мои отношения с родителями претерпели значительные изменения. С отцом я почти не общалась. Когда мне было шесть лет его назначили начальником цеха, а спустя еще три года он стал главным инженером завода. На работу он уходил рано утром, а возвращался поздно вечером, ужинал, час отдыхал перед телевизором и уходил спать. Выходные дни он тоже часто проводил на заводе или же отправлялся с друзьями на рыбалку и охоту.

В отношениях с мамой дело обстояло сложнее. Виновником их изменения, вернее сказать, охлаждения были мои видения. С возрастом видения мои не исчезли, а, наоборот, стали повторяться с регулярной частотой. Из них я все больше и больше узнавала о судьбе неизвестного мне человека по имени Валерий Воронков. Перед моим мысленным взором, как с экрана кинотеатра проходила вся его жизнь, порой в мельчайших подробностях. В минуты видений я думала как Валерий, чувствовала и переживала как он. Я даже ощущала те же запахи, которые ощущал этот мальчик. Валерий Воронков постепенно, но с неуклонным постоянством, вытеснял из моего сознания, из моей сущности Ирину Урсу. Естественно, что этот процесс не мог не сказаться на моих отношениях с близкими мне людьми и, прежде всего, с мамой. Дело усугублялось тем, что в моих видениях большое место заняла тетя Валерия, заменившая ему мать. Я стала часто думать о ней, вести с ней мысленные диалоги и даже обращаться к ней за советами.

Однажды мама попросила меня прибрать в моей комнате, поскольку вечером к нам должны были прийти гости, и они могли зайти ко мне. Я была очень занята в тот день, готовясь к завтрашнему концерту в музыкальной школе. Я попыталась объяснить это маме, но та накричала на меня и обвинила в тунеядстве и эгоизме. Она оставила меня в комнате и велела не выходить оттуда, пока там не будет наведен порядок. Я бросилась на кровать, уткнула лицо в подушку и слегка всплакнула от обиды. Тут мне на ум пришла мысль: как бы на месте мамы поступила тетя Зоя? Стала бы она заставлять меня заниматься уборкой перед ответственным концертом? В следующий момент я ощутила тетю Валерия рядом с собой.


– Давай разберемся, – предложила она, присаживаясь на край моей кровати, – тебе необходимо готовиться к завтрашнему экзамену. Так?

– Так, – подтвердила я.

– Но тебе также следует помочь маме, которая вместе с бабушкой занята на кухне приготовлением угощений для гостей. Так?

– Так, – менее охотно согласилась я.

– Как же быть? Как найти компромиссное решение?

– С мамой невозможно найти компромисс, – упрямо дернула я плечом, – компромисс достигается путем взаимных уступок. А мама на уступки никогда не идет. Она требует, чтобы я все делала так, как хочется ей.

– Но ведь она твоя мать. Она вправе это требовать.

– Тетя Зоя, почему ты ее защищаешь? Почему ты не хочешь меня понять?

– Я ее не защищаю. Просто я знаю один твой маленький секрет.

– Какой секрет, тетя Зоя?

– Ты собиралась вечером почитать книгу, которую взяла сегодня в библиотеке. Почему бы тебе не отложить чтение на завтра, а сегодня это время потратить на уборку комнаты?

– Тетя Зоя, откуда ты знаешь про книгу?

– Кто такая тетя Зоя? – вдруг раздался за моей спиной мамин голос. В один миг я соскочила с кровати и встала перед мамой, вытаращив испуганные глаза.

– Кто такая тетя Зоя? – повторила свой вопрос мама.

– Это… это… это персонаж из книги, которую я недавно прочитала.

– А почему ты с ней разговариваешь?

Мамин взгляд внимательно изучал мое лицо. Я не знала что ответить и низко склонила голову. С полминуты длилась немая сцена. Затем мама резко развернулась и вышла из комнаты, хлопнув дверью.

Вскоре после этого случая произошло еще одно событие, существенным образом повлиявшее на мои отношения с мамой. Одним летним, теплым утром я лежала в гамаке и читала книгу. По соседству от меня мама пекла сдобные булочки в небольшой русской печке, сложенной во дворе отцом. Книга оказалась неинтересной, и я не заметила, как задремала. Во сне у меня было видение.


Я видела, как мы с тетей Зоей доехали на метро до парка им. Горького, прошли сквозь колоннаду его центрального входа и направились к аттракционам. Мы остановились у колеса обозрения, и я предложил (себя я, естественно, представляла Валерием Воронковым) тете Зое прокатиться на нем.

– Что ты! Что ты! – замахала руками тетя, – я с детства высоты боюсь. Если хочешь, катайся без меня.

Сам я уже не раз катался на колесе вместе с Витькой, поэтому перспектива кататься в одиночестве меня мало прельщала. Мне хотелось подняться на высоту вместе с тетей и показать ей панораму города, Кремль, Красную Площадь и, конечно, наш дом. Я стал упрашивать тетю Зою проехать со мной. Она долго сопротивлялась моим уговорам и согласилась лишь после того, как я сказал, что одному мне тоже страшно подниматься наверх.

В кабине колеса обозрения мы с тетей оказались одни. Мы уселись на противоположных скамьях, и я заметил, как судорожно вцепились тетины пальцы в металлические прутья ограждения. Мне было забавно наблюдать за взрослым человеком, прошедшим сквозь ужасы Гражданской войны и теперь дрожащего от страха при подъеме на относительно небольшую высоту. Тетя, тем временем, опустила голову вниз и уперла взгляд в дно кабины.

– Тетя Зоя, смотри, вон Кремль! – крикнул я, пытаясь отвлечь тетю от ее переживаний. Тетина голова опустилась еще ниже, а пальцы рук побелели от напряжения.

– Тетя Зоя, вон наш дом! Смотри, тетя Зоя! – снова закричал я.

Неожиданно я почувствовала, что что-то изменилось в окружающем меня внешнем мире. Я ощутила некое беспокоящее меня напряжение. Я открыла глаза и увидела, что мама, прервав стряпню, пристально глядит на меня. Я удивленно вскинула брови.

– Ты опять обращалась к какой-то тете Зое. Может быть, ты, наконец, объяснишь мне, кто она такая?

Судя по интонации маминого голоса, на этот раз она намеревалась добиться от меня правдивого ответа. Меня это задело. Во мне взбунтовался Валерий Воронков.

– На каком основании, – звучал в моем сознании его голос, – посторонние люди будут вмешиваться в наши с тетей отношения?! Это моя тетя, самый родной мне человек! И я не собираюсь с кем бы то ни было обсуждать вопросы, связанные с ней!

Я соскочила с гамака и быстрым шагом направилась в дом.

– Стой!

Мама шагнула в мою сторону и схватила меня за руку.

– Ты слышала мой вопрос?!

Мамины глаза пылали гневом.

– Отпусти! – закричала я, пытаясь вырвать руку, – мне больно!

– Ответь на мой вопрос и я отпущу тебя, – процедила сквозь зубы мама.

Кровь ударила мне в голову.

– Отпусти! Отпусти! – завопила я в истерике, – ненавижу тебя! Ты мне не мать!

Свободной рукой мама размахнулась и с силой ударила меня по щеке. В тот же миг крик мой оборвался, и я застыла с открытым ртом. Никогда прежде ни мама, ни отец (не говоря уже о бабушке) не били меня. Поэтому полученная пощечина явилась для меня такой неожиданностью, что я потеряла дар речи. Я стояла, молча, уставясь на маму широко открытыми, удивленными глазами. Между тем мама отпустила мою руку, медленно развернулась и какой-то усталой, старушечьей походкой вернулась к печи. Она старалась не поворачивать ко мне лицо, но по часто вздрагивающим плечам я поняла, что мама плачет. У меня сжалось сердце. Мне стало жалко мою маму. Я бросилась к ней, чтобы обнять ее, прижаться к ней всем телом, но, сделав лишь шаг, резко остановилась, словно врезалась в невидимую стеклянную стену.

– Она же тебя ударила! – раздался в моем сознании возмущенный голос Валерия Воронкова, – как она посмела?! Ведь она для тебя никто! Не спускай ей этого! Отомсти!

Я огляделась по сторонам в поисках возможности излить свою злость. На глаза мне попалось фарфоровое блюдо на столе, папин подарок маме ко дню рождения. В два прыжка я оказалась у стола, схватила блюдо и с размаху шваркнула его о землю. Блюдо разлетелось на мелкие кусочки. Не оборачиваясь, я опрометью бросилась через сад, в дальний угол двора, где стоял ветхий, деревянный сарай. В этом сарае хранились старые, отжившие свой век вещи: протертый до дыр диван, шкаф с поломанной дверцей, кувшин с отбитой ручкой и прочий хлам. Из этих вещей я соорудила себе комнату и в теплое время года часто приходила сюда и проводила здесь порой по несколько часов.

Забежав в сарай, я бросилась лицом вниз на диван и дала, наконец, волю душившим меня слезам. В тот момент произошел один из редких случаев, когда желания двух, живущих во мне людей, Ирины Урсу и Валерия Воронкова, совпали. Обоим в ту минуту страстно хотелось поплакать. Ирине – от жалости к матери, которую она незаслуженно обидела, а Валерию – из-за нанесенного ему оскорбления. Благодаря такому единодушному желанию, рыдала я с удвоенной силой и продолжительностью, а потому не услышала, как открылась входная дверь, и в сарай вошла бабушка. Она села на край дивана, положила мне руку на спину и принялась осторожно постукивать подушечками пальцев у меня меж лопаток. Эти движения были мне знакомы с раннего детства. Так бабушка поступала всякий раз, когда пыталась меня успокоить. Постепенно рыдания мои стихли, и вскоре я перевернулась на спину, подставляя щеки под бабушкины поцелуи.

Удивительно, но раздвоение моей личности и последующее ее полное перерождение почти никак не отразились на моем отношении к бабушке. Я по-прежнему ее любила и была к ней сильно привязана. Бабушка не сознанием, а нутром чувствовала происходящие во мне перемены. Всеми силами она пыталась остановить эти процессы, повернуть их вспять и спасти во мне девочку Иру. Когда я училась в начальных классах, бабушка покупала мне куклы и вместе со мной играла с ними. Она научила меня шить, и я сначала шила платья для кукол, а потом и для себя. Когда я повзрослела, бабушка стала подсовывать мне для чтения любовные романы и, по окончании каждой книги, пыталась вызвать меня на дискуссию по поводу прочитанного. К сожалению, у бабушки было слабое здоровье, и когда мне шел пятнадцатый год, она умерла.

Смерть бабушки нанесла душе Ирины смертельную рану. Она стала дряхлеть и чахнуть на глазах. Последняя ее попытка ухватиться за ускользающую жизненную нить случилась летом 1966 года, когда мне исполнилось шестнадцать лет. В меня влюбился парень по имени Олег. Он был на три года старше меня и учился в Кишиневе, в политехническом институте. Конечно, Олег был не первым парнем, кто в меня влюблялся, но он оказался первым, кому я ответила взаимностью. Впрочем, «взаимностью» сказано слишком сильно. Просто мне было с ним интересно и, главное, легко. С Олегом я раскрепощалась, вылезала из своей скорлупы и могла получать удовольствие от общения с другим человеком, которое не получала со времени смерти бабушки. Еще мне в Олеге импонировала его застенчивость, робость по отношению к женщинам. В отличие от многих других ребят, он не лез с поцелуями и не давал волю своим рукам.

В то лето Олег приехал домой в Дубоссары на каникулы. И у него, и у меня была уйма свободного времени, и большую часть этого времени мы проводили вместе, то у него дома, то у меня. Олег оказался большим книголюбом и обсуждение прочитанных нами книг было основной темой наших бесед. Кроме того, мой новый знакомый неплохо музицировал, и мы часами напролет играли на пианино в четыре руки. Когда наши руки соприкасались случайно во время игры, я замечала, как Олег вздрагивал и краска заливала его лицо. Я видела, как приятны ему эти соприкосновения. Видела, как ему страстно хочется, чтобы они случались чаще и длились дольше, хочется касаться моих рук, плеч, шеи. Хочется, в конце концов, поцеловать меня. Однако природная робость не позволяла ему этого делать, и оттого Олег страдал и мучился.

Мне было жалко моего друга, и я решила прийти ему на помощь. Решила помочь ему преодолеть страх и робость. С другой стороны, мне самой хотелось испытать себя. Хотелось узнать, насколько во мне еще живо женское начало, насколько жива Ирина Урсу. Однажды, когда мы были у меня дома, я предложила Олегу попробовать отцовского вина. Олег не отказался. Я достала из погреба бутылку одного из лучших вин. Оно оказалось крепленым, и мы довольно быстро опьянели. Мною овладело веселое озорство, и я надумала организовать салон мод с демонстрацией нарядов собственного изготовления. Олег устроился на диване, а я дефилировала перед ним, изображая из себя манекенщицу. Наряды я подбирала так, что с каждой новой демонстрацией они становились все более открытыми и сексуально-откровенными.

– А теперь вашему вниманию представляются самые последние новинки купальных костюмов, – продекламировала я, выходя из своей комнаты в купальнике, сшитом из двух полосок материи, едва прикрывающих интимные места. Я заметила, как расширились глаза Олега, и как он судорожно пытается сглотнуть слюну.

– Материал, из которого выполнен костюм, запущен в производство лишь в этом году, – продолжала я бойко, – пощупайте его и оцените качество.

С этими словами я плюхнулась Олегу на колени и, схватив его ладонь, положила на свою грудь.

– Ну, и как вам качество?

Олег продолжал смотреть на меня широко раскрытыми глазами. Я обвила шею парня обеими руками и прильнула к его губам.

И тут моего Олежку прорвало. Со звериным рыком он повалил меня на диван, сдернул купальник и принялся неистово целовать мое тело. Я закрыла глаза и покорно предоставила моему партнеру возможность делать со мной все, что ему вздумается. Одновременно я с тайной надеждой получить удовольствие от сексуальных занятий, прислушивалась к своим ощущениям. К сожалению, я была вынуждена признаться самой себе, что поцелуи Олега меня нисколько не возбуждали, а раздававшиеся при этом причмокивания даже раздражали. Его грубоватый массаж моей груди вызвал у меня чувство досады и, если бы не любопытство узнать, что же будет дальше, я давно бы прекратила эти издевательства над своим телом.

Дальше, однако, оказалось еще хуже. Член Олега вошел в меня, причинив физическую боль и вызвав чувство подавленности и унижения. Я вдруг ощутила себя куклой, служащей для забавы и развлечения ее хозяина, с которой тот может делать все, что ему вздумается.

– Кто дал ему право распоряжаться мной?! – думала я, лежа под Олегом, – он что, действительно считает себя моим хозяином?! Ну уж, фигу вам! Хватит! Это надо прекращать!

В мыслях я стала подбирать слова, с которыми собиралась обратиться к Олегу с просьбой прекратить сексуальные упражнения, но вдруг почувствовала, как член его напрягается, и в следующий момент в меня начинает изливаться его сперма. Реакция моего организма была незамедлительной. Тошнотворный комок образовался в районе желудка и стал быстро продвигаться к горлу. Обеими руками я уперлась в грудь Олега и резким движением сбросила его с себя на пол. Соскочив с дивана, в несколько прыжков я оказалась в туалете. Едва я успела склониться над унитазом, как поток рвоты вырвался у меня из горла…

Когда я через несколько минут вернулась в комнату, Олег сидел одетым на диване, низко склонив голову.

– Уходи, – прохрипела я.

– Ира… – попытался что-то сказать парень, но я что было силы заорала:

– Уходи! Немедленно уходи!

Олег тяжело поднялся с дивана и молча покинул дом. Больше мы с ним не встречались.


Наступил 1967 год. В январе во время школьных каникул Дубоссарский горисполком решил наградить двадцать лучших учеников города туристической поездкой в Москву. С первого класса в моем аттестате значились лишь отличные отметки, и поэтому я оказалась в числе двадцати счастливчиков. С большим волнением и нетерпением я ожидала этой поездки. Ведь это был родной город Валерия Воронкова, и меня мучил вопрос: узнаю ли я наяву те улицы, дома, парки, которые представали перед моим мысленным взором в посещавших меня видениях.

До Москвы мы добирались поездом более суток и прибыли туда поздно вечером. Разместили нас в общежитии школы-интерната, где-то на окраине города. Утром следующего дня мы поехали на метро в центр Москвы. Когда мы вышли на поверхность земли на станции «Библиотека им. Ленина», я чуть не вскрикнула от восторга. Все окружающее меня было мне до боли в сердце знакомым. Мне даже казалось, что я узнаю лица идущих мне навстречу людей. Это открытие заставило меня вновь, в который уж раз задаться вопросом: Кто такой, этот Валерий Воронков? С какой целью он проник в мое сознание и почему вынуждает меня жить его жизнью?

В этот день мы посетили Кремль, Политехнический музей, а вечером смотрели балет «Лебединое озеро» в Большом театре. В программе следующего дня значилось посещение Третьяковской картинной галереи и Цирка на Цветном бульваре. Мне очень хотелось побывать в обоих этих местах, однако, сказавшись больной, я осталась в общежитии. Когда все ушли, я быстро оделась и крадучись выбралась из здания. Сначала на автобусе, затем на метро я добралась до центра города. Конечной моей целью был Столешников переулок. Выйдя из метро на «Пушкинской», я уверенно зашагала по проспекту Горького, словно ходила этим маршрутом не один раз. Однако, свернув у здания Моссовета и увидев вдали очертания знакомого дома, я неожиданно ощутила дрожь в коленях, словно перед этим несколько часов таскала пудовые гири. На третий этаж я поднималась минут пять, задерживаясь на каждой лестничной площадке. Остановившись перед дверью квартиры, где жил незнакомый и одновременно самый близкий мне человек по имени Валерий Воронков, я долго топталась на месте, не решаясь нажать на кнопку звонка. Лишь когда снизу послышался топот чьих-то ног, я, наконец, надавила на кнопку сначала долго, а затем дважды коротко. Тотчас за дверью послышалось шарканье ног, щелкнул замок и дверь широко распахнулась. На пороге стояла тетя Зоя. Я узнала ее сразу, хотя в сравнении с тем обликом, что посещал меня в видениях, тетя сильно постарела. Волосы на голове поседели. Под глазами и вокруг рта пролегли морщины, и вся она высохла и стала как-будто ниже ростом.

На меня тетя взглянула лишь мельком. Она шагнула за порог и внимательно оглядела лестничную площадку.

– Показалось, – огорченно выдохнула она.

– Что показалось? – спросила я.

– Так, ничего, – тетя Зоя махнула рукой в мою сторону и затем с грустью добавила, – звонок знакомым показался. Один длинный и два коротких.

– Вам кто-то так звонит?

– Звонил раньше, – тяжело вздохнула тетя.

– Кто же? – продолжала я допрос.

Тетя Зоя кинула на меня подозрительный взгляд.

– А ты кто, собственно говоря, будешь?

К разговору с тетей Валерия я подготовилась заранее, поэтому достаточно бойко отрапортовала:

– Меня зовут Ирина. Я дочь Дины Ногинской. Вы помните такую?

Брови тети Зои сдвинулись к переносице.

– Как не помнить! Из-за матери твоей все и началось.

– Что началось?! – чуть не выкрикнула я.

Дело заключалось в том, что на тот момент, благодаря своим видениям, я прекрасно знала жизнь Валерия Воронкова до его встречи с Диной Ногинской. На встрече Валерия с Диной в институте им. Горького история Валерия Воронкова для меня обрывалась. Я чувствовала, что эта встреча стала причиной решительных перемен в судьбе Валерия, и теперь слова тети Зои подтвердили мое предположение.

– Что началось? – повторила я свой вопрос.

Тетя Зоя взяла меня за руку и потянула за собой в квартиру. В комнате она усадила меня за стол, а сама ушла на кухню, готовить чай. Я огляделась по сторонам. В комнате почти ничего не изменилось в сравнении с тем, что я видела в видениях. Заменены лишь были шторы на окнах, да скатерть на столе. Вся мебель, а также посуда в серванте и книги в шкафах остались на своих местах.

Тетя Зоя вернулась довольно скоро.

– Стало быть, это мать тебя сюда послала? – разливая чай по чашкам, строго спросила она. Я в ответ кивнула головой.

– Зачем? Что ей нужно?

Пожилая женщина села за стол и уперла в меня пристальный взгляд. К этому вопросу я тоже была готова.

– Мама сказала, – затараторила я, – что они с Валерием давно не виделись и ей хотелось узнать, как сложилась его судьба. Мы живем в Молдавии, а меня на зимних каникулах отправили в турпоездку в Москву. Вот мама и попросила меня зайти к вам.

– Как судьба сложилась, – с кривой усмешкой повторила мои слова тетя Зоя, – сложилась так, что и врагу не пожелаешь.

Она, не спеша и в подробностях, принялась рассказывать о жизни племянника с того утра, когда к ним в дом пришел бывший муж тети Зои. Я внимательно вслушивалась в речь пожилой женщины, стараясь не пропустить ни слова. Так я впервые узнала о некой Полине Логиновой, сыгравшей, по-видимому, важную роль в жизни Валерия Воронкова.

– В апреле я написала ему письмо, – продолжала меж тем свой рассказ тетя Зоя, – в котором сообщила, что он может возвращаться в Москву. Ответа не последовало. Я написала еще одно письмо и вновь безрезультатно. Тогда в мае я сама поехала в Еремеевку. Встретилась с Варварой Степановной и от нее узнала, что еще в феврале, когда от рака умерла Полина, Валерий взял в правлении расчет, забрал все свои вещи и уехал в Москву. Впрочем, нет, – встрепенулась тетя Зоя, – забрал он не все вещи. Варвара Степановна передала мне оставленную Лерочкой тетрадь. Странная какая-то тетрадь. В ней чужой, не Лериной рукой написано что-то вроде философского или религиозного учения. Впрочем, – махнула рукой моя собеседница, – это неважно. Вернувшись из Еремеевки, я обратилась в милицию с заявлением о пропаже сына. Был объявлен всесоюзный розыск. Однако, не доверяя милиции, я сама принялась за поиски Леры. Прежде всего, связалась со всеми его друзьями по институту, школе и даже интернату. С его фотографией ездила в Тулу, на железнодорожный вокзал и далее в райцентр на автовокзал. Все оказалось напрасным. Лера пропал. Бесследно пропал.

Голос тети Зои задрожал. Она поспешно вынула из кармана кофточки носовой платок и промокнула им набежавшие на глаза слезы. Сердце мое учащенно забилось. Мне вдруг показалось, что перед мной сидит моя родная тетя, заменившая мне мать, вырастившая и воспитавшая меня. И для которой я – самый дорогой человек на свете, цель и смысл ее жизни. Я встала со стула, подошла к тете Зое, обвила ее шею руками и поцеловала в щеку. После этого я быстро распрощалась и ушла.


Минула зима. Где-то в конце марта, когда на деревьях начали набухать почки, произошло событие, в корне изменившее течение моей жизни. Был поздний вечер. Я уже засыпала, лежа в постели. И вдруг я явственно увидела себя в помещении колхозного правления. Я разговариваю с председателем колхоза. За окном слышится шум голосов. и затем в комнату вваливается толпа женщин, каждая из которых желает заполучить меня к себе на постой. В результате возникшего спора мне предоставляется право выбора. Женщины выстраиваются в шеренгу и председатель начинает поочередно представлять их мне. И тут я вижу Ее. Полину. Сердце мое бешено стучит в груди, заглушая слова председателя колхоза. Я указываю на Полину пальцем и кричу.

– Я выбрал! Вот она!

Из правления мы с Полиной идем к ней домой. Она живет со свекровью, сын которой погиб на фронте. Я узнаю, что Полина прекрасно рисует. Ее рисунки весьма оригинальны. Потом я моюсь в бане. Затем мы ужинаем и после этого мы с Полиной ложимся в кровать. Я обнимаю и целую свою возлюбленную. Тело мое дрожит от возбуждения. Соски наливаются и становятся твердыми как камень. Я чувствую, как напрягается мой член (или не мой, а Валерия. Я не могу разобрать, кто лежит рядом с Полиной: Валерий или я). И вдруг взрыв! Что-то лопается во мне и вырывается наружу. Кажется, я кричу.

Неожиданно раздается стук в дверь.

– Ира, с тобой все в порядке?

Похоже, это голос мамы.

– Ира?!

Да, это мама.

– Все в порядке, – отвечаю я.

Мама уходит. И тут я почувствовала некий дискомфорт. Я засунула руку под одеяло и обнаружила, что лежу в мокрых трусах.

С этого дня видения, связанные с Полиной Логиновой, стали посещать меня регулярно раз, а то и два в день. Конечно, не всегда это были любовные сцены, но уж, если дело касалось секса, то почти каждый раз оно заканчивалось моим оргазмом. Как-то одна из сцен любви привиделась мне на уроке химии. Спасибо моей соседке по парте, Люське Никифоровой. Она вовремя пихнула меня локтем в бок.

– Ты чего скрючилась? – испуганно прошептала она, – живот что ли болит?

Видение в тот же миг исчезло и я, прерывисто дыша, с трудом выдавила из себя.

– Да. Будто ножом режет.

С появлением в моих видениях Полины, жизнь моя изменилась. Она наполнилась светом и радостью. Хотелось петь, танцевать и смеяться. И еще хотелось, чтобы эти видения приходили чаще. Я ждала их, как ждет жених невесту во время вынужденной разлуки, как ждет дождя трава во время засушливого лета. Я чувствовала, что уже не смогу жить без Полины. Без ее нежного голоса, ее глаз, рук и губ. Я чувствовала, что люблю ее. Люблю как никого прежде не любила. Всепоглощающе и безрассудно.

Между тем, я закончила школу и поступила на учебу в Московский институт стали и сплавов. Со своими сверстниками я по-прежнему общалась мало. С парнями мне было противно проводить время из-за их приставаний и ухаживаний, а девушки относились ко мне несколько настороженно. Особенно это касалось моих соседок по комнате в общежитии. Им было странно, что я, при своей красоте, не встречаюсь с ребятами и даже избегаю этих встреч. Чтобы не казаться белой вороной, мне пришлось сочинить историю о пламенной любви к некоему парню из Дубоссар, которому я храню верность. Я даже посылала сама себе письма (подписывая конверты левой рукой) и потом вслух зачитывала их соседкам по комнате.

В нашем общежитии жил парень из Грузии, Резо Сулаквелидзе. Учился он на пятом курсе и, как рассказывали мои соседки по комнате, за время учебы перетрахал половину общежитских девчонок. В это вполне верилось. Парень, действительно, был красавцем. Светло-русые с рыжиной волосы изумительно сочетались с черными, изящно изогнутыми бровями и густыми, длинными ресницами. Нежные, чуть женственные черты лица, вкупе с тонким, гибким станом, придавали ему схожесть с ангелом, сошедшим с картины Рафаэля. Девчонки, проходя мимо, чуть не падали, заворачивая на него головы.

«Ангелочек», однако, обладал далеко не ангельским характером. Я испытала это на себе при первой же встрече с ним. Случилось это на второй или третий день моей учебы в институте. Я шла по коридору общежития, направляясь в свою комнату, когда поравнялась с группой ребят, двигающихся мне навстречу. Неожиданно один из них схватил меня за руку.

– Тебя как зовут, красавица? – произнес он с заметным грузинским акцентом.

Я в растерянности застыла на месте, не зная, как реагировать на столь откровенную бесцеремонность. Спутники парня остановились, с интересом наблюдая за развитием событий.

– Ты что, немая? – продолжал тем временем грузин, – или тебя заколдовал злой волшебник? Тогда я тебя вмиг расколдую.

С этими словами он резко притянул меня к себе и, обхватив мою голову двумя руками, прижал мои губы к своим. Я попыталась оттолкнуть парня от себя и уперлась руками ему в грудь, но он еще сильнее стиснул мою голову, отчего я почувствовала боль в шейных позвонках. И тут я вдруг вспомнила уроки самбо из моего детства, когда я дружила с мальчишками. Недолго думая, я оттянула назад правую ногу, а затем с размаху ударила коленом в пах моему обидчику. Парень охнул, отпустил мою голову и медленно, словно раздумывая, стоит ли ему это делать, опустился на корточки и уперся руками в пол.

– Эй, Резо, ты что там потерял? – пробасил один из его спутников, высокий мускулистый парень с кудрявым чубом на лбу. Остальные ребята дружно рассмеялись.

– Молодец, девчонка! – здоровяк с восхищением глядел на меня, – здорово ты его прижучила!

Я резко развернулась и быстрым шагом продолжила свой путь.

Через день Резо заявился к нам в комнату для того, чтобы, как он выразился, «поближе познакомиться с новыми мучениками альма-матер». Мои соседки принялись строить ему глазки и глупо хихикать. Я же забралась с книгой в руках на кровать и отвернулась к стене. С того дня визиты Резо в нашу комнату сделались регулярными. Хотя мне эти посещения радости не доставляли, я все же старалась не выказывать своих чувств, поскольку соседки мои ждали их с нетерпением.

Прошло около двух месяцев. Как-то вечером, незадолго до ноябрьских праздников, Резо пришел в нашу комнату, когда я там была одна. Он сел за стол и завел ничего не значащий разговор. Я сидела на кровати, листала последние конспекты и изредка отвечала ему. Неожиданно парень замолчал и схватился обеими руками за горло. Глаза его вылезли из орбит и налились кровью.

– Воды, – натужено прохрипел он, – принеси воды.

Я схватила стакан и выскочила из комнаты. Наполнив на кухне стакан водой, я опрометью бросилась назад. Резо сделал лишь небольшой глоток и поставил стакан на стол.

– Спасибо, – с облегчением выдохнул он, – ты мне жизнь спасла. У меня случаются иногда такие спазмы. Это аллергическое.

Он встал и положил мне руки на плечи.

– Так значит, я тебе все-таки не безразличен? Значит, ты нарочно, чтобы меня позлить, физиономию кривишь, когда я сюда прихожу?

Я аккуратно сняла его руки со своих плеч и, четко проговаривая каждое слово, ответила:

– Ты мне абсолютно безразличен.

Прошло еще несколько дней. В субботу, поздно вечером, когда я уже лежала в постели, пришла одна из моих соседок, которая встречалась с парнем из комнаты, где жил Резо. Она вынула из сумочки какой-то сверток и бросила мне на одеяло.

– Твое?

Я развернула бумагу и к величайшему изумлению обнаружила там собственные трусики.

– Откуда они у тебя? – с трудом выговорила я.

– Резо передал, – с усмешкой ответила девушка, – ты их забыла в его кровати.

Она фыркнула и добавила с ехидцей.

– Не забудь об этом эпизоде написать своему дружку в Дубоссары.

С этого вечера мои отношения с соседками по комнате окончательно испортились. На курсе я также оказалась в изоляции. Парни прекратили свои ухаживания, убедившись в их полной бесперспективности. Девушки же не могли мне простить мнимую связь с Резо. Единственным человеком в Москве, с которым я общалась, стала для меня тетя Зоя. Поначалу, когда я только поступила в институт, я приходила к ней раз в неделю, по воскресеньям. Постепенно визиты мои участились, а после размолвки с моими общежитскими соседками я стала бывать у тети Зои почти через день.

С тетей Зоей мне было легко и свободно, а главное, интересно. Она много рассказывала о Валерии и мне любопытно было сравнивать эти рассказы с сюжетами моих видений о тех же событиях. Я никогда не говорила тете Зое о своих видениях, но пару раз все же выдала себя случайно. Однажды тетя Зоя рассказывала историю, как Валерий, учась тогда в пятом классе, сбежал с другом с уроков.

– Это было не в пятом, а в шестом классе, – поправила я тетю Зою и, тут же спохватившись, попыталась перевести разговор на другую тему.

– Нет, это случилось именно в пятом классе, – сердито перебила меня тетя Зоя.

– Хотя, подожди, – она потерла пальцами лоб, – да, это была весна сорок первого года. Перед войной. Значит, действительно, в шестом классе.

Тетя Зоя удивленно уставилась на меня.

– А ты откуда об этом знаешь?

Я постаралась натянуть на лицо простодушную улыбку и небрежно махнула рукой.

– Вы этот случай мне уже рассказывали.

Пожилая женщина сокрушенно покачала головой.

– Совсем память потеряла, кляча старая.

В другой раз, это случилось зимой, накануне сессии, тетя Зоя вспомнила, как она забирала Валерия из интерната для детей врагов народа.

– Лерочка настолько оголодал там, что в ресторане на Московском вокзале съел огромную тарелку борща, двойной гуляш и пирожное с чаем.

– Пирожное он не осилил, – брякнула я, не подумав.

Тетя Зоя сдвинула брови к переносице.

– Да. Пожалуй, ты права, – согласилась она через некоторое время, – пирожное он не стал есть.

Тут тетя поправила сползшие на нос очки и внимательно посмотрела на меня.

– Об этом я тебе тоже уже рассказывала?

Я растерянно пожала плечами.

– Нет… не рассказывали… Просто я подумала, что восьмилетний мальчик не может съесть так много.

Тетя Зоя еще с полминуты не сводила с меня пытливого взгляда.

– Ладно, – вздохнула она, поднимаясь с места, – пойду готовить ужин. Ты что будешь есть: голубцы или сосиски?

– Голубцы, – обрадовалась я смене темы разговора.

Следующие три дня я у тети Зои не показывалась, просиживая все время напролет в библиотеке, готовясь к своему первому экзамену в институте. Однако, сдав экзамен (на отлично), я тут же отправилась в Столешников переулок. К моему удивлению, тетя Зоя встретила меня холодно и с демонстративной вежливостью. Она проводила меня в комнату, усадила за стол и сама села напротив. Некоторое время она молчала, опустив глаза и водя ладонью по поверхности стола.

– Я хотела тебя спросить, Ира, – начала она, наконец, – что случилось с твоей матерью после ареста в сорок девятом году?

Я судорожно стала придумывать ответ, поскольку в действительности ничего не знала о судьбе Дины Ногинской с тех пор, как она рассталась с Валерием.

– Не знаю… – нерешительно пробормотала я, – мама не любит вспоминать тот период ее жизни.

Тетя Зоя тяжело вздохнула.

– Помнишь, я говорила тебе, что мой бывший муж до ухода на пенсию работал в органах госбезопасности.

Я в ответ кивнула головой.

– Естественно, что у него до сих пор сохранились в этих структурах связи, знакомства. Я решила воспользоваться этим и попросила его навести справки о Дине Ногинской.

Тетя Зоя сделала паузу, внимательно наблюдая за моей реакцией. Я опустила голову и почувствовала, как запылали мои щеки.

– Так вот, – продолжила пожилая женщина, – после того как в пятьдесят третьем году Дину по амнистии освободили из Карлага, она осталась жить в Казахстане, в городе Павлодаре, поскольку в Москве бывшим заключенным селиться в то время запрещалось. Она вышла там замуж, но детьми не обзавелась. Видимо, на ее здоровье сказались годы, проведенные в лагере.

Вновь последовала пауза.

– Кто ты? – неожиданно громко спросила тетя Зоя, – зачем ты ходишь ко мне? И откуда тебе известны подробности жизни моего племянника?

Я не знала, что ответить и еще ниже склонила голову. И тут я задалась вопросом: отчего, собственно говоря, я скрываю от тети Зои правду? Почему лгу и выкручиваюсь? Сделав быстрый анализ своего поведения, я пришла к выводу, что мной руководит элементарный страх. Я боюсь, что тетя Зоя не поверит моим рассказам о видениях, более того, сочтет меня психически нездоровым человеком. И тогда я потеряю ее. Потеряю человека, который за последние два-три месяца стал для меня роднее и ближе, чем мои собственные родители.

Однако теперь отступать было некуда. Своими вопросами тетя Зоя приперла меня к стене. Оставался один выход: идти напролом и говорить всю правду. И я решилась. Резко вскинув голову, я заговорила.

Я рассказала тете Зое, кто я, откуда родом и кто мои родители. Затем я перешла к самому главному: к моим видениям. Я подробно описала тете Зое первые из них и контурно обрисовала биографию Валерия Воронкова, ставшую мне известной благодаря видениям. Рассказала я и об изменении моего внутреннего мироощущения, о выдавливании Валерием Ирины Урсу из моей духовной сущности. Рассказала об изменении моих отношений с окружающими меня людьми: родителями, сверстниками. Закончила я свой рассказ ответом на один из тетиных вопросов: почему я прихожу к ней. Я объяснила, что питаю к ней те же чувства, которые питал ее племянник и что я люблю ее не меньше, чем любил Валерий.

В течение своего рассказа я внимательно вглядывалась в тетины глаза. Я видела, какая буря противоречивых чувств бушует в ее душе. Недоверие и подозрительность, владевшие ею в начале разговора, сменились удивлением и растерянностью, которым, в свою очередь, пришло на смену сомнение в правильности первоначальных выводов. Колебания и нерешительность долго не отпускали тетино сознание и лишь в конце моего повествования я заметила в ее глазах искорки доброты и нежности.

Тем не менее, когда тетя Зоя заговорила, в ее голосе продолжали звучать стальные нотки.

– Ты сказала, – обратилась она ко мне, – что в своих видениях узнала все о жизни Валерия в мельчайших подробностях?

Я в подтверждение кивнула головой.

– Тогда ответь мне на несколько вопросов. Это будет своего рода экзаменом на твою правдивость.

Я вновь закивала головой, а тетя Зоя, пристально глядя мне в глаза, начала допрос.

– Как звали домработницу, прислуживающую в квартире Лопухиных?

– Агрипина, – без промедления ответила я.

– Как звали лучшего школьного друга Валерия, жившего на Садовом?

– Витька.

– В каком классе Валерий начал курить?

– В девятом.

– А почему он вскоре бросил это занятие?

– Он заболел воспалением легких.

Тетя Зоя задала еще несколько вопросов, и с каждым новым вопросом голос ее становился мягче, а взгляд теплее. В своем последнем вопросе тетя спросила меня: что подарил ей Валерий в ее последний перед их расставанием день рождения.

– Букет алых роз, – выпалила я и заметила, как наполняются слезами тетины глаза.

– Ничего не понимаю, – всхлипнула она и достала носовой платок, – поначалу я подумала, что вы с Валерием где-то встречались, и он рассказал тебе что-то о своей прошлой жизни. Но ведь всех подробностей он тебе не мог рассказать! Тогда откуда?! Откуда ты знаешь все это?!

Я пожала плечами и нерешительно заговорила.

– Мне кажется, сознание Валерия вместе с его памятью переселяется каким-то образом в мой мозг, в мое сознание. Причем, делает оно это постепенно, небольшими порциями.

– Но это невозможно! – хлопнула ладонью по столу тетя Зоя, – этого не может быть! Это антинаучно!

– Тем не менее, это факт, – развела я руки в стороны.

С минуту тетя Зоя сидела, молча, с ожесточением растирая лоб кончиками пальцев. Затем она вдруг вскинула голову.

– Я забыла спросить: как ты сдала экзамен?

Я растопырила пальцы, демонстрируя тете пятерню.

– Знаешь что, – улыбнулась тетя Зоя, – у меня есть бутылка грузинского вина. Давай отметим твой успех. Я перед тобой очень виновата. Когда Володя сообщил мне, что ты не дочь Дины Ногинской, я черт знает что о тебе подумала. Прости меня. Встав с места, тетя Зоя подошла ко мне, обняла за плечи и нежно поцеловала в щеку. До глубокой ночи мы просидели с тетей за столом, мусоля бутылку вина, так и не осилив ее до конца. Вино нам было ни к чему. Мы наперебой вспоминали эпизоды из жизни Валерия, добавляя и уточняя друг друга. Я осталась ночевать у тети Зои и с того дня оставалась на ночлег у нее не реже двух, а то и трех раз в неделю.

Со дня моей первой встречи с тетей Зоей, когда я узнала о загадочном исчезновении Валерия Воронкова, меня постоянно мучил вопрос: что случилось с Валерием? Если он погиб, то как это произошло? Если он жив, то где сейчас находится и почему не дает о себе знать своей тете? Я знала, я чувствовала, что рано или поздно узнаю разгадку этой тайны и узнаю ее из моих видений. Оставалось только ждать. И я ждала. Терпеливо изо дня в день, из месяца в месяц. И, наконец, дождалась.

Случилось это в мае, в конце второго года обучения в институте. Я сидела в институтской библиотеке и просматривала конспекты, готовясь к очередному зачету. Неожиданно я обнаружила себя вовсе не в читальном зале библиотеки, а в Еремеевке, в доме Полины. Тетка Варвара дает мне наставления, как мне следует добраться до Ефима, местного лесника, а по совместительству знахаря и колдуна. Так в моих видениях появился новый персонаж – Пророк по имени Ефим. От видения к видению, словно читая книгу, я все больше и больше узнавала об отношениях Валерия с Ефимом. Отношениях сложных, запутанных, берущих начало с детских лет Валерия, с ареста его родителей. Узнала я и о судьбе самого Ефима, визите к нему Божьего посланника и о неудачной попытке Ефима повернуть развитие России в сторону демократии.

Шаг за шагом в своих видениях я приближалась к развязке, к раскрытию тайны исчезновения Валерия. И вот наступил день (вернее поздний вечер. Я тогда лежала, уже засыпая, в кровати, в комнате общежития), когда перед моим мысленным взором прошли последние часы жизни Валерия Воронкова. Я увидела, как распрощавшись с теткой Варварой, Валерий направляется в дом лесника. Как он берет ведро и идет за водой. Как заметив в кустах чью-то тень, он останавливается. Я вижу вспышку и слышу гром выстрела. Я чувствую боль в груди. Я шагаю вперед и кричу: «Погоди, Ефим»!

И вдруг я вижу Ефима. Нет, не того Ефима, который несколько минут назад приказал Валерию принести воды, а совсем другого, постаревшего лет на двадцать. Старческой неуверенной походкой, опираясь на клюку, он приближается ко мне, одновременно внимательно вглядываясь в мое лицо. Не дойдя до меня пару шагов, он останавливается, выставляет клюку вперед и опирается на нее всем телом.

– Здравствуй, Валерий, – произносит Ефим слабым, хриплым голосом. Я в ответ растерянно киваю головой.

– Доволен ты своей судьбой? Не жалеешь, что попросил меня вернуть тебе память о прежней жизни?

Я пожимаю плечами и отвечаю:

– Пока не встречу Полину, мне трудно ответить на этот вопрос.

– Но ведь Полины нет! – сердится старик, – есть совсем другой человек, который знать тебя не знает и знать не хочет. Зачем ты ему?

– Вот когда он меня узнает, тогда и спросим его.

Я с вызовом вскидываю голову.

– А если этот человек женщина?

– Не имеет значения, – в запале отвечаю я.

– Ну, что же, – теперь наступает очередь Ефима пожимать плечами, – будь по-твоему. А я, раз уж обещал, свое обещание сдержу. Запоминай. Зовут ее Гульнара Сабитова. Проживает она в Алма-Ате, улица Космонавтов, 291. Запомнил?

Я вслух повторила имя и адрес.

– А засим прощай. Больше мы с тобой уже не увидимся. Стар я стал. Помирать пора. Желаю тебе найти свое счастье.

Видение закончилось. Я снова обнаружила себя в комнате общежития. Соскочив с кровати, я достала из тумбочки тетрадь и крупными буквами записала новое имя Полины и ее адрес. На следующий день (это было первое июня, начало лета) я позвонила родителям. Я сказала, что по приглашению подруги собираюсь съездить на месяц к ней домой, в Казахстан, я попросила их выслать мне дополнительную сумму денег. В деньгах мне родители почти никогда не отказывали, и через неделю я получила из Дубоссар сто рублей. Теперь я с нетерпением ждала окончания сессии. Я считала не только дни, но и часы, когда я смогу отправиться в Алма-Ату. Билет на поезд я купила заблаговременно и каждый вечер перед сном доставала его из сумки и разглядывала на свет пробитую в нем дату отправления.

Наконец, этот день настал. Утром я сдала последний экзамен, а вечером, в 6:30 садилась в вагон поезда Москва – Алма-Ата. Моими соседями по купе оказались две седенькие старушки и мужчина лет сорока, командировочный. Старушки, как выяснилось, были боевыми подругами и ездили в Москву на встречу с однополчанами, а позже гостили у одного из них на смоленщине. У старушек с собой было много снеди и они, садясь кушать, всякий раз приглашали к столу меня и командировочного. Мужчина отказывался и шел в вагон-ресторан. Я же в целях экономии приглашение принимала и сползала со своей верхней полки. Начинались расспросы и, естественно, в первую очередь о цели моей поездки. Я зачем-то придумала душещипательную историю о том, как в моем раннем детстве родители развелись. Отец уехал в Алма-Ату и там обзавелся новой семьей. С тех пор я его не видела, хотя он регулярно посылал маме деньги на мое содержание. И вот теперь я еду на край Земли повидаться с человеком, который дал мне жизнь.

– Где же ты собираешься жить в Алма-Ате? – поинтересовалась одна из старушек, которую звали Надежда Алексеевна, – ведь мачехе твой приезд, наверняка, не понравится.

– Не знаю, – пожала я плечами, – постараюсь снять комнату на месяц.

– Не надо ничего снимать, – успокоила меня Надежда Алексеевна, – остановишься у меня. Я живу одна в двухкомнатной квартире. Места хватит.

До Алма-Аты поезд пилил трое суток. За это время я успела прочитать две книги и наизусть выучить маршруты движения боевых частей, в которых во время войны пришлось служить моим попутчицам. На алма-атинский вокзал поезд прибыл рано утром. Мы с Надеждой Алексеевной сели в троллейбус и больше часа ехали на другой конец города. Алма-Ата мне понравилась своей чистотой, ухоженностью и зеленью. Этим она напомнила мне мои родные Дубоссары.

Добравшись до дома Надежды Алексеевны, я быстро приняла душ, переоделась и отправилась на поиски нужного мне адреса. До улицы Космонавтов я доехала на троллейбусе, а вот чтобы добраться до дома под номером 291, мне пришлось пересаживаться на трамвай. Дом под этим номером оказался общежитием Казахского Государственного Университета.

– Стало быть, она, как и я – студентка и, как и я, приезжая, – сделала я вывод, – значит, по всей вероятности, она, сдав экзамены, уехала домой.

Не рассчитывая на удачу, я все же решила зайти в общежитие.

– А вдруг она по каким-либо причинам задержалась в Алма-Ате, – тешила я себя надеждой, – или задержался кто-нибудь из ее подруг кто знает ее домашний адрес.

Первая же девушка, к которой я обратилась в коридоре общежития, вселила в меня надежду.

– Сабитова? Она кажется не уехала. Ты спроси в двенадцатой комнате.

В комнате под номером двенадцать я нашла одинокую девушку, лежащую на кровати с книгой в руках.

– А Гульнара ушла на работу, – ответила девушка на мой вопрос.

– Как! Она работает?! – удивилась я.

– А что же ей остается делать? Родителей у нее нет. Родственники помогают мало. На стипендию, пусть даже повышенную, не проживешь. Вот ей и приходиться вкалывать.

Девушка взглянула на меня с любопытством.

– А зачем тебе Гульнара?

Информации, полученной от девушки, оказалось достаточно, чтобы тут же сочинить легенду моего интереса к Гульнаре Сабитовой.

– Я учусь на журфаке в МГУ. В Алма-Ату приехала к бабушке в гости, – начала я без запинки, – на лето нам выдали задание: написать очерк на тему «Твой незаурядный ровесник». Я зашла в ваш комитет комсомола и там мне порекомендовали Гульнару Сабитову.

– Слушай! – девушка отложила в сторону книгу, – зачем тебе ждать Гульнарку? Ты обо мне напиши. Я тоже неплохо учусь и тоже, как она, работаю. Только она в ресторане, а я на почте.

– Извини, – развела я в стороны руки, – свой материал я должна согласовать с вашим комитетом комсомола, а они рекомендовали мне Гульнару Сабитову.

– Нууу, как знаешь, – разочарованно вздохнула девушка, вновь берясь за книгу.

– А Гульнара скоро с работы вернется? – я не дала ей углубиться в чтение.

– К полуночи. Ты лучше завтра приходи. У нее завтра выходной. Но рано не заявляйся. Она отсыпаться будет.

Я попрощалась и покинула общежитие. До вечера я бродила по городу. Зашла в несколько магазинов (они оказались значительно беднее московских), пообедала в пельменной, отдохнула в сквере на скамейке и к шести часам вернулась к Надежде Алексеевне.

– Ну что, нашла отца? – встретила она меня вопросом.

– Дом, где живет, нашла. Только он сейчас в командировке. Вернется через две недели, – выдала я заранее приготовленный ответ.

– Ах ты, невезение какое! – всплеснула руками Надежда Алексеевна, – ну, ничего. Столько лет ждала и еще пару недель подождешь. Садись ужинать.

Утром я проснулась рано и долго лежала в постели, пытаясь представить нашу встречу с Гульнарой. Воображение рисовало объятия, поцелуи и даже слезы. Причем в роли незнакомой мне Гульнары Сабитовой неизменно представлялась Полина Логинова.

В 9:30 я вышла из дома и в десять уже шла по темному коридору общежития, в котором гулко отдавались мои шаги. На стук в дверь, из комнаты донесся приятный девичий голос:

– Входите.

Я вошла и невольный вздох разочарования вырвался у меня из груди. Конечно, это была не Полина. За столом лицом к двери сидела худощавая, невысокого роста девушка азиатской внешности: скуластое лицо, черные раскосые глаза и такие же черные, как смоль волосы на голове. К разряду красавиц девушку вряд ли можно было отнести, хотя дурнушкой ее тоже нельзя было назвать. Наибольшего внимания заслуживали глаза девушки. Большие, выразительные, с глубоким задумчивым взглядом.

Я застала девушку за завтраком. В одной руке она держала надкусанный бутерброд, в другой – стакан с чаем.

– Здравствуй. Ты Гульнара? – на всякий случай уточнила я, хотя была уверена, что перед мной именно Гульнара Сабитова. Девушка в ответ кивнула головой.

– А ты – будущая журналистка из МГУ? Здесь гостишь у бабушки? Мне о тебе Сауле, соседка по комнате, рассказала. Она говорила, что ты обо мне статью собираешься писать?

При этих словах девушка улыбнулась, и в тот же миг меня словно ударило электрическим током. Я даже почувствовала, как выступил пот у меня между лопатками. Улыбка Гульнары (прищур глаз, озорные искорки в них и даже движение губ) была точь-в-точь как у Полины. От неожиданности я замерла на месте.

– Ты что встала в дверях? – обратилась ко мне хозяйка комнаты, – проходи, садись. Будем чай пить.

Я села за стол. Девушка принялась рыться в тумбочке, доставая оттуда печенье, дешевую карамель и стакан для чая. В это время взгляд мой упал на боковую стену платяного шкафа, которую я, стоя у двери, не видела. Сердце мое учащенно забилось. К стене шкафа кнопками были приколоты два бумажных листа с рисунками, выполненными простым карандашом.

– Чьи это рисунки?

От волнения мой голос дрогнул.

– Мои.

Девушка смущенно улыбнулась. Я встала из-за стола и подошла к шкафу. На верхнем рисунке был изображен каменистый горный склон и на нем одинокая девичья фигура. Девушка брела, сгорбившись, вверх по склону и во всем ее теле чувствовались величайшее напряжение сил и накопившаяся за долгий путь смертельная усталость. Раскаленное солнце палило с небес и платье на спине девушки промокло от выступившего пота. На самой вершине горы росла яблоня. К ее налитым соком плодам и был обращен измученный взор путницы.

Я перевела взгляд на следующий рисунок. На нем раскинулась широкая, бескрайняя степь, и посреди этой степи стояла одинокая девушка. Ветер трепал ее волосы и задирал подол дешевого ситцевого платьица. Девушка задрала голову, устремив свой взор вверх, туда, где высоко под облаками парил такой же как она одинокий орел.

Несколько минут я внимательно рассматривала рисунки. Не нужно было быть специалистом-исскуствоведом, чтобы заметить поразительное сходство художественного стиля автора этих рисунков со стилем Полины Логиновой, чьи рисунки я видела (глазами Валерия Воронкова) в Еремеевке. Сходство было очевидным и я, как завороженная, стояла перед двумя бумажными листами не в силах оторвать от них глаз.

– Чай готов, – донесся до моего слуха голос Гульнары. Я вздрогнула и, с сожалением отвернувшись от рисунков, вернулась за стол. Сделав для приличия глоток чая (ни пить, ни есть мне не хотелось), я тут же перешла к расспросам. Мне не терпелось поскорее узнать как можно больше о Гульнаре.

– Ты откуда родом? – прежде всего поинтересовалась я.

– Из Алма-Атинской области. Есть такой поселок Дегерез, в ста километрах от города.

– Твоя соседка по комнате сказала, что ты сирота… – начала я следующий вопрос и тут же оборвала себя, заметив, как сдвинулись брови моей собеседницы.

– Да. Сирота. Только ты об этом не пиши.

– Хорошо. Не буду писать. Но все-таки расскажи, как это случилось.

Гульнара тяжело вздохнула и провела ладонью по лицу, словно этим движением воскрешала в памяти события прошлых лет.

– Мои родители, и отец, и мать, родились в Дегерезе и за всю свою жизнь дальше Алма-Аты никуда не ездили. А три года назад отец неожиданно выиграл в лотерею мотоцикл. Поскольку мотоцикл у него уже был, он взял выигрыш деньгами. И решили они с мамой всей семьей, со мной и моим младшим братишкой, съездить на курорт, на Черное море. Купили путевки, билеты на самолет, и все уже было готово к поездке, как вдруг за три дня до отправления у меня случился приступ аппендицита. Меня срочно положили в больницу и сделали операцию. Родители с братом улетели без меня, а через две недели мне сообщили, что самолет, в котором они возвращались с курорта, разбился под Алма-Атой.

Гульнара замолчала, медленно помешивая ложкой чай в стакане.

– Странное совпадение, – покачала я головой.

– Какое совпадение? Ты о чем?

– Я знала одну девушку. Ее родители и младший брат тоже погибли.

– Всякие бывают совпадения, – пожала плечами Гульнара.

– Значит, ты сама себе на жизнь зарабатываешь? – продолжила я допрос.

– Тетка иногда деньги присылает. Но немного. У нее самой четверо детей. Так что, приходится, в основном, на себя рассчитывать. Во время учебы я три раза в неделю, по вечерам посуду в ресторане мыла. А сейчас там же официанткой работаю. Через день, но с утра и до закрытия.

– Тяжело, наверное, приходится?

– Конечно, нелегко.

– Какой у тебя оклад?

– Оклад! – фыркнула Гульнара, – у официантов основной доход от чаевых. Вот, к примеру, вчера мне один дядька лысый десять рублей дал. Он там с девчонкой нашего возраста отдыхал. Ну и решил, видимо, перед ней выпендриться.

Гульнара неожиданно схватила меня за руку и вытаращила испуганные глаза.

– Только ты об этом не пиши!

– Не буду, не буду, – рассмеялась я.

В этот день Гульнара планировала сходить в обувной магазин, и я напросилась идти вместе с ней.

– Что ты собираешься покупать? – поинтересовалась я, когда мы, покинув общежитие, направились к трамвайной остановке.

– Туфли. Дешевые, а главное, без каблуков и платформы.

– Но это же не модно!

– Ерунда! – махнула рукой Гульнара, – они мне для работы нужны. А то я так набегаюсь по ресторану на своей «платформе», что к вечеру ногами уже двигать не могу.

На трамвае мы доехали до ЦУМа. В обувном отделе вся обувь оказалась именно такой, какую искала моя спутница: дешевая и не модная. Поэтому проблемы с выбором туфель у нас не было.

– Ты когда-нибудь пробовала казахские национальные блюда? – неожиданно спросила Гульнара, когда мы с покупкой в руках выходили из дверей магазина.

– Нет, никогда, – честно призналась я.

– Тогда я тебя сегодня угощу одним их них. Поехали на базар, купим мяса.

Мы снова сели на трамвай и проехали три остановки. Мясо Гульнара выбирала очень придирчиво, и мы обошли все мясные прилавки, прежде чем она нашла нужный ей кусок. Там же, на базаре, мы зашли в кулинарный магазин и купили тесто. Когда вернулись в общежитие, Гульнара без промедления приступила к стряпне. Я предложила ей помощь, но она наотрез отказалась.

– Лучше почаще бегай на кухню, следи, чтобы кто-нибудь наше мясо из кастрюли не стянул. Тут охотников много.

Я стала каждые две-три минуты наведываться на кухню, в промежутках с интересом наблюдая за работой Гульнары.

– Как называется блюдо, которое ты готовишь?

– Бешбармак, – улыбнулась девушка, – в переводе на русский означает пять пальцев.

– Странное название, – удивилась я, – причем здесь пальцы?

– При том, что казахи едят это блюдо руками.

Заметив мое вытянувшееся лицо, Гульнара громко рассмеялась.

– Не бойся. Мы с тобой будем кушать бешбармак вилками.

Пока варилось мясо, мы с Гульнарой успели о многом поговорить. Вернее, говорила, в основном, она. Я лишь слушала. Гульнара рассказывала о себе: детские годы, школа, университет. Незамысловатая, в общем, биография. Но я слушала ее, затаив дыхание. И дело было совсем не в том, что меня интересовало, с кем дружила или ссорилась Гульнара в детстве и юности. Дело было в моих ощущениях, к которым я внимательно прислушивалась. Время от времени я теряла чувство реальности. Порой, мне вдруг казалось, что я нахожусь не в комнате студенческого общежития, в центре Алма-Аты, а в бревенчатом доме в поселке Еремеевка, под Тулой. Мне казалось, что перед мной не девушка-казашка, студентка университета, а русская доярка по имени Полина. И еще мне казалось, что я – это не я, Ирина Урсу, а я – это Валерий Воронков.

Ощущения были невероятными. Я, словно в машине времени, перескакивала на двадцать лет назад, а затем возвращалась обратно. Туда-обратно, туда-обратно и снова туда-обратно, туда-обратно. От такой бешеной скачки во времени моя голова пошла кругом.

– Тебе нехорошо? – донесся неожиданно до моего сознания испуганный голос Гульнары, – ты побледнела.

– Да. Голова что-то закружилась, – чуть слышно пробормотала я.

– Это от голода, – заключила Гульнара, – у меня тоже в желудке сосет. Потерпи. Через пять минут все будет готово.

Бешбармак оказался удивительным на вкус блюдом. От обильного обеда у меня раздулся живот. Со стоном блаженства я откинулась на спинку стула. Гульнара последовала моему примеру. Некоторое время мы молча переваривали пищу.

– По тебе, наверное, много ребят сохнут, – Гульнара с завистью разглядывала мое лицо, – ты красивая.

– Ты тоже ничего, – в ответ улыбнулась я.

– Вот именно, «ничего», – вздохнула девушка, – большинство моих ровесниц из Дегереза уже замуж повыходили, детей нарожали, а у меня еще ни одного парня не было. Да что там парня! – Гульнара с отчаянием махнула рукой, – у меня даже подруг настоящих нет, с кем бы я могла поделиться горем или радостью. Иногда мне кажется, что это происходит из-за моей любви к рисованию. Мои рисунки заменяют мне друзей. С ними я беседую, грущу и радуюсь. Им я изливаю свою душу.

Гульнара замолчала ненадолго, а затем тихо добавила.

– Знаешь, ты первая, с кем я вот так, запросто откровенничаю. Хорошо, что ты приехала. Мне с тобой легко и….

В этот момент с шумом распахнулась дверь, и в комнату влетела Сауле.

– Я сразу догадалась, что это из нашей комнаты так вкусно пахнет! По всему коридору аромат разносится! Мне что-нибудь оставили?

– Оставили, оставили, – успокоила ее Гульнара, – садись, ешь.

Пока Сауле накладывала бешбармак себе в тарелку, я встала из-за стола и подошла к Гульнаре.

– Я пойду, – шепнула я ей на ухо, – бабушка уже, наверное, волнуется.

Гульнара схватила меня за руку.

– Ты еще придешь?

– Конечно приду.

Я нежно погладила державшую меня руку.

– Завтра я весь день работаю, – виновато улыбнулась девушка, – приходи послезавтра.

Весь следующий день я провалялась на диване с книгой из богатой библиотеки Надежды Алексеевны. Ночью долго не могла уснуть. В голове роились тягостные мысли.

– Ну вот, встретились, – рассуждала я, – а что дальше? Поболтаем, погуляем и вновь разъедемся в разные края? Я ведь даже не могу ей сказать всей правды без страха сойти за сумасшедшую. Да и что я ей скажу? Что в тебе живет душа бывшей любовницы человека, душа которого живет во мне? Бред! Что же делать? Что делать?

Уснула я, так и не найдя ответа на мучивший меня вопрос. На следующий день Гульнара встретила меня сообщением, что собирается показать мне главную достопримечательность Алма-Аты, знаменитый высокогорный каток Медео. Я охотно согласилась, тем более, что ни разу в своей жизни в горах не была.

Горы поразили меня своей величественной красотой и монументальностью. И еще меня удивило свойство гор совмещать несовместимое. Например, тесноту и простор. Стоя на одном и том же месте, можно ощутить и щемящее душу давление скал и, чуть повернув голову, огромность расстояния от одной вершины до другой. А вот еще пример этого свойства: совмещение тишины и шума. Бытует выражение: «мертвая тишина». Для гор это выражение совершенно неприемлемо. Растут цветы на склоне, между ними порхает бабочка, скачет белка по веткам дерева, и все это происходит в глубочайшей тишине. Даже человеческий крик, даже шум горной реки не нарушают этой тишины. Они существуют как бы отдельно от нее. Словно в параллельном мире.

Каток Медео на меня особого впечатления не произвел. Каток, как каток. Ни Гульнара, ни я на коньках толком кататься не умели. Тем не менее, взяли в прокат коньки, и где шагом, а где и ползком на четвереньках одолели три круга. На четвертом круге я «выбросила на ринг полотенце».

– Все, – тяжело выдохнула я, – больше не могу. Давай передохнем.

Гульнара охотно согласилась с моим предложением. Мы добрались до ближайшей скамьи и с превеликим облегчением рухнули на ее жесткое сиденье.

– Девушки, хотите мы вас научим кататься?

Мы одновременно вскинули головы. Перед нами стояли на коньках два парня-казаха. Напротив меня остановился высокий, с атлетической фигурой молодой человек с приятными чертами лица и большими, выразительными глазами. Напротив Гульнары расположился парень невысокого роста, худощавый и, как я заметила, с формой ног, весьма удобной для верховой езды. Я решила поскорее избавиться от навязчивых ребят.

– Спасибо, но мы как-нибудь сами справимся.

– Самим вам это трудно будет сделать, – физиономия худощавого расплылась в широкой улыбке, – я вас за пять минут научу кататься.

Он наклонился к Гульнаре и протянул руку. Только я открыла рот, чтобы отшить кривоногого нахала, как, к своему удивлению, увидела, что моя подруга тянет ему навстречу свою руку.

– Осторожно. Не торопитесь, – голосом преподавателя начальных классов произнес парень, отрывая Гульнару от скамьи и одновременно кладя свободную руку ей на талию. Они вышли на лед, сделали несколько неуклюжих шагов и затем вдруг медленно, но достаточно уверенно покатились по дорожке.

– Ну, теперь ваш черед, – атлет протянул мне руку.

– Я устала. Мне необходимо отдохнуть, – проворчала я в ответ.

– Честно сказать, я тоже слегка утомился.

Парень шагнул к скамье и опустился рядом со мной.

– Вы сегодня первый раз встали на коньки?

– Первый, – буркнула я.

– Для первого раза вы отлично катаетесь. Помню, при моей первой попытке прокатиться на коньках отцу пришлось везти меня в больницу. Я расшиб себе затылок и вывихнул палец на руке.

После небольшой паузы, пряча застенчивую улыбку, он тихо произнес:

– Меня Ермек зовут.

Парень бросил на меня вопросительный взгляд, видимо, ожидая услышать в ответ мое имя, но я сделала вид, что не расслышала его слов.

– А моего друга зовут Айдос.

Мой собеседник предпринял еще одну попытку узнать мое имя, но и на этот раз ответом ему было мое молчание.

– Мы с Айдосом учимся в одной группе, на четвертом курсе Политехнического института. Мы будущие инженеры-строители. Кстати, есть планы преобразования нашего факультета в отдельный институт…

Парень принялся долго и нудно объяснять мне тонкости своей будущей профессии, но я его не слушала. Я не сводила глаз со своей подруги, которая в паре с кривоногим Айдосом медленно катилась по кругу катка. Я видела, как этот коротышка время от времени наклонялся к Гульнаре и что-то говорил ей на ухо. В ответ девушка улыбалась, и я с болью в сердце замечала, каким радостным огнем загораются при этом ее глаза. Меня колотило от ярости, когда я видела, как этот парень, обнимая за талию Гульнару, пытался прижать ее к себе. Я видела, я чувствовала, что Гульнаре приятны его объятия, и если порой она отстранялась от Айдоса, то это была лишь игра, обыкновенное женское кокетство.

Они проехали уже шесть кругов, и с каждым новым кругом в геометрической прогрессии возрастало мое бешенство. Я уже не могла сидеть на месте, и когда в очередной раз Гульнара со своим кавалером проезжали мимо меня, я вскочила со скамьи и крикнула так громко, что напугала не только Ермека, сидевшего рядом, но и Гульнару с ее кривоногим партнером. Они тут же повернули в нашу сторону.

– Что случилось? – испуганно спросила Гульнара, подъезжая к скамейке.

– Я обещала бабушке вернуться сегодня пораньше, помочь ей постирать белье, – выпалила я.

– Ладно. Давай собираться, – огорченно вздохнула Гульнара.

Пока мы переодевались, сдавали коньки, я постоянно оглядывалась по сторонам, пытаясь разглядеть в людской толпе Ермека с Айдосом. В поле моего зрения они не попадались, и во мне затеплилась надежда, что будущие инженеры-строители решили не продолжать свои ухаживания. Эта надежда еще более окрепла, когда парней не оказалось и на выходе с катка. Каково же было мое разочарование, когда подойдя к остановке автобуса и встав в конец длинной очереди, мы увидели бегущего к нам Айдоса.

– Вы что так долго копались?! Мы уже давно очередь заняли!

Он схватил Гульнару за руку и потащил к началу очереди. Мне ничего не оставалось делать, как последовать за ними.

Автобус брали штурмом, и если бы не плечистый Ермек, нам пришлось стоять еще полчаса. Выдержав жаркую схватку в дверях автобуса, мы протиснулись внутрь салона и обнаружили, что он почти пуст. Пока я оглядывалась, выбирая места для себя и Гульнары, вездесущий Айдос вновь опередил меня. Обняв мою подругу за талию, он аккуратно продвинул ее на сиденье, ближе к окну, а сам уселся рядом. Я вынуждена была садиться с Ермеком позади них. Ермек вновь попытался завести со мной разговор, но, не добившись успеха, огорченно вздохнул и отвернулся к окну. Я же не спускала глаз с сидящей впереди парочки.

Не успел Айдос коснуться своей тощей задницей автобусного сиденья, как тут же наклонился к Гульнаре и со слащавой улыбочкой принялся нашептывать ей что-то на ухо. Злость в моей груди, как вода в паровом котле стала закипать, бурлить и побуждать меня к решительным действиям.

– Что же делать? – лихорадочно соображала я, видя, как рука Айдоса, будто случайно заблудившись, оказалась на плече Гульнары, – ведь этот кривоногий коротышка явно намерен увести у меня Гульнару. И уведет! Вон каким преданным взглядом она смотрит на него! Как Муму на Герасима. Что же делать?

И тут в моей голове родился план столь же решительный, сколь и авантюрный.

– Он пытается отобрать у меня Гульнару, а я отберу у Гульнары его самого.

Радуясь своей находчивости, я тут же приступила к реализации плана. Для начала я решила наладить отношения с Ермеком с тем, чтобы впоследствии использовать его как связующее звено между мной и Айдосом. Ермек, тем временем, продолжал сидеть насупившись, отвернув голову к окну.

– Так ты говоришь, – тронула я его за плечо, – что скоро ваш факультет будет преобразован в самостоятельный институт?

– Да, – расцвел парень в счастливой улыбке, – через год или два.

Его опять понесло в дебри строительной профессии, однако, на этот раз я из всех сил старалась изображать из себя внимательную слушательницу, время от времени кивая головой и даже пару раз задав уточняющие вопросы.

Когда мы вышли из автобуса, Айдос тут же вызвался проводить Гульнару до общежития. Ермек, в свою очередь, предложил проводить до дома меня. Я не возражала, поскольку это соответствовало моим планам.

У дома Надежды Алексеевны мы попрощались, и я попросила Ермека дать мне его номер телефона. Парень тут же вытащил из кармана авторучку и на клочке газеты написал телефонный номер.

– Знаешь что, – голосом и выражением лица я попыталась изобразить мучительное сомнение, – дай мне на всякий случай еще телефон Айдоса. Мне кажется, он сильно понравился моей подруге. Но Гульнара такая скромница. Она ни за что на свете не решится спросить у Айдоса его номер телефона.

Не раздумывая ни секунды, Ермек на том же клочке бумаги написал номер телефона своего друга.

На следующий день, около полудня, когда Надежда Алексеевна ушла к соседке, я набрала номер Айдоса.

– Ирина?! – удивился Айдос.

– Мне необходимо с тобой встретиться, – мой голос звучал нежной свирелью, – ты сегодня свободен?

– А что случилось? – забеспокоился парень, – что-нибудь с Гульнарой?

– С ней все в порядке, но именно о Гульнаре я и хотела с тобой поговорить.

– Хорошо. Давай встретимся, – согласился Айдос, – где и когда?

– Через два часа, в каком-нибудь кафе. Я город не знаю. Выбирай сам.

Через два часа я шла по тенистой аллеи сквера, приближаясь к летнему кафе, уютно разместившемуся среди кустов сирени. Еще издали я заметила Айдоса, в одиночестве сидящего за крайним столиком.

– Привет! – я подошла к парню сзади и положила руку ему на плечо.

– Здравствуй!

Айдос постарался натянуть на лицо приветливую улыбку. Я медленно обошла стол и заняла место напротив парня. Айдос не сводил с меня напряженного взгляда. Решив подразнить его, я, не спеша, раскрыла сумочку, достала оттуда сигареты и также, не спеша, закурила.

– Так, что ты хотела сообщить мне о Гульнаре? – не выдержал Айдос.

– Слушай, мы что, так и будем сидеть за пустым столом? – я капризно дернула плечом, – купи бутылку вина. Если у тебя нет денег, я заплачу.

– Извини, – смущенно пробормотал Айдос, поднимаясь со стула, – ты какое вино будешь, сухое или крепленое?

– Возьми что-нибудь покрепче, – небрежно махнула я рукой, – с утра на душе муторно.

Айдос направился к стойке бара и через пару минут вернулся с бутылкой вина, двумя фужерами и плиткой шоколада. Он наполовину наполнил сосуды янтарного цвета жидкостью и снова вопросительно взглянул на меня. Я проигнорировала его взгляд и подняла бокал.

– Выпьем за знакомство.

Я выпила свое вино до дна, и Айдосу ничего не оставалось делать, как последовать моему примеру.

– Какое чудесное вино! – искренне восхитилась я, – похоже на то, что делает мой отец в Молдавии. Налей еще.

Айдос снова наполнил фужеры.

– Теперь твой черед произносить тост.

Я бросила на своего соседа озорной взгляд. Он на секунду задумался и затем поднял бокал.

– За мир во всем мире.

Я громко рассмеялась (зная, что смех мне очень к лицу).

– А у тебя неплохое чувство юмора. И, вообще, ты любопытный парень.

– В каком смысле «любопытный»?

– В том смысле, что поначалу ты мне совсем не понравился, а сейчас…

– Что сейчас? – заинтересовался Айдос.

– А сейчас я думаю, что напрасно не прокатилась с тобой на катке.

Краска залила лицо моего собеседника. Я решила не сбавлять натиск и подняла свой фужер, одновременно глазами указывая Айдосу на его сосуд. Мы выпили, и я поспешила продолжить разговор.

– Расскажи мне о себе. Чем ты увлекаешься? Спорт, музыка, книги?..

– Я… – Айдос смущенно улыбнулся, – я пишу стихи.

– Серьезно?! – выпучила я удивленные глаза.

– Ты пишешь на русском языке или казахском?

– На русском. Я считаю его своим родным языком. В Алма-Ате многие казахи говорят только на русском.

– Тогда прочти мне что-нибудь из твоих последних произведений.

Айдос смутился еще больше.

– Сказать честно, я еще ни одной девушке своих стихов не читал…

– Ты стесняешься? – догадалась я, – тогда, прежде чем начнешь читать, выпьем еще.

Мы выпили еще по бокалу вина, и Айдос начал читать. Стихи оказались ниже среднего уровня. Серые и безликие. Тем не менее, я постаралась придать своему телу напряженную позу и сидела не шевелясь, не сводя с чтеца восторженного взгляда. После каждого прочитанного стихотворения я рассыпалась в комплементах в адрес его автора и просила почитать что-нибудь еще. Между чтением стихов мы опорожнили бутылку и я, открыв сумочку, протянула Айдосу пятирублевую банкноту.

– Возьми еше вина. Хочу продлить удовольствие. Прекрасное вино, прекрасные стихи, прекрасная их декламация. Я ловлю кайф.

Кафе мы покинули, когда на город спустились сумерки. Я взяла Айдоса под руку, и мы медленно шли по аллее сквера, с обеих сторон окруженной мохнатыми елками.

– Куда мы идем? – я прижалась грудью к руке моего спутника.

– Не знаю, – пожал он плечами. Я остановилась и повернулась к Айдосу лицом.

– Не желаю сегодня с тобой расставаться. Хочу чтобы этот день мы до конца провели вместе. Ты можешь найти квартиру, где мы могли бы остаться вдвоем?

Во взгляде, которым одарил меня парень, смешались удивление и восторг.

– Да, – чуть слышно выдохнул он, – у моего друга, бывшего одноклассника родители уехали на курорт. Он сейчас один в квартире.

– Тогда живо звони ему. Пусть ждет гостей.

Через четверть часа мы подъехали на такси к четырехэтажному дому с причудливыми завитушками на фасаде и поднялись на последний этаж. Друг Айдоса оказался человеком весьма деликатным. Отворив дверь, он тут же шмыгнул на кухню, и больше мы его в тот вечер не только не видели, но даже и не слышали.

Айдос провел меня в комнату, где по всей видимости обитал его друг и, оставив на столе купленную им бутылку шампанского, ушел на кухню за посудой. Я огляделась по сторонам. Обстановка в комнате была предельно простой: узкая кровать, платяной шкаф, письменный стол и два стула. Вероятно, к нашему приходу хозяин помещения постарался навести в нем порядок, но делал это столь поспешно, что забыл под одним из стульев грязные носки. Вернувшись с кухни, Айдос первым делом запнул носки под стол и лишь затем принялся открывать бутылку.

Как и ранее крепленое вино, шампанское я выпила до дна крупными глотками. Я решила основательно наклюкаться и, надо признаться, добилась намеченной цели. Движения мои стали менее уверенными, а язык то и дело норовил повернуться не в ту сторону, куда я его направляла. Пила же я от страха. Я боялась, что близость с Айдосом вызовет во мне ту же реакцию, которую вызвало занятие сексом с Олегом. Я рассчитывала, что алкоголь притупит мои чувства, и негативная реакция на секс с мужчиной будет не столь острой и бурной. Расчеты мои оправдались.

Лишь только мы поставили пустые бокалы на стол, как Айдос притянул меня к себе и борцовским приемом повалил на кровать. Его пальцы ловко расстегнули пуговицы на моей блузке, а затем так же быстро расправились с крючком на лифчике. Обнажив мою грудь, парень с глухим стоном припал к ней губами и принялся неистово обсасывать соски. Я закрыла глаза и призвала на помощь все свое воображение. Я старалась внушить себе, что рядом со мной не кривоногий представитель мужского пола, из-под мышек которого исходит тошнотворный запах, а моя милая, родная Полина с нежным дыханием, пахнущим коровьем молоком. Я пыталась представить себе, что это Полина сейчас целует, обнимает меня и прижимается ко мне всем телом.

Усилия мои не пропали даром. Мне в самом деле почудилось, что я занимаюсь любовью с Полиной и лишь неприятные ощущения от движения полового органа Айдоса внутри моего тела время от времени возвращали меня к действительности. К моему счастью, это длилось недолго. Быстро сделав свое дело, Айдос откинулся на подушку и замер, тяжело переводя дыхание. Я выждала пару минут и стала потихоньку выбираться из-под руки парня.

– Ты куда? – встревожился он.

– Мне надо идти. Бабушка будет беспокоиться.

– Но я еще хочу, – по-детски захныкал Айдос и вновь потянулся губами к моим соскам. Я, как можно более ласково, отстранила его голову и прошептала ему в ухо.

– Давай продолжим это завтра.

Я умышленно предложила Айдосу встретиться на следующий день, потому как была уверена, что назавтра у него назначено свидание с Гульнарой. Судя по реакции Айдоса, я не ошиблась в своем предположении. Парень смутился и отвел в сторону глаза. Не давая ему времени для размышления, я протянула руку к его члену и слегка сдавила головку подушечками пальцев. Одновременно я прижалась к Айдосу всем телом и нежно проворковала.

– Завтра в пять часов жди меня здесь.

– Хорошо. Я буду ждать, – задыхаясь от возбуждения, прохрипел парень.

На следующее утро я проснулась поздно и с больной головой. Долго лежала в постели, затем с полчаса стояла под душем. Однако окончательно избавиться от похмельного синдрома я смогла лишь после чашки крепкого кофе.

В общежитие университета я заявилась уже около полудня. Гульнара с радостным визгом бросилась мне на шею.

– Я боялась, что ты не придешь. Мне надо сообщить тебе важную новость: у меня сегодня свидание с Айдосом! Представляешь?! Первый раз в жизни я иду на свидание! Это все благодаря тебе. Ты очень понравилась Ермеку и поэтому они подошли к нам. Ты приносишь мне удачу.

Карие глаза Гульнары светились, как два уголька в темноте, а с лица не сходила счастливая улыбка. Я тоже попыталась растянуть свои губы, но, видимо, у меня это не совсем получилось, потому что Гульнара с тревогой спросила.

– А как у тебя с Ермеком? Он тебе понравился?

– Не очень, – поморщилась я.

– Ну, если ты такими парнями швыряешься…

Гульнара взглянула на меня с завистью. Я поспешила перевести разговор на интересующую меня тему.

– Айдос дал тебе свой номер телефона?

– Нет. Он просто предложил встретиться сегодня в четыре часа в сквере у Оперного театра.

– В четыре?

Я насторожилась. У меня не было сомнений, что в пять Айдос будет ждать меня в доме с завитушками на фасаде. Но до пяти часов, думала я, он вполне успеет встретиться с Гульнарой, сочинить ей страшную историю о своей сверхнеожиданной занятости и перенести свидание на другой день. Я решила подстраховаться.

– Гульнара, – я обняла подругу за плечи, – разреши мне пойти с тобой. Страшно хочется посмотреть, какая ты будешь счастливая. Ты не волнуйся. Сразу, как только вы встретитесь с Айдосом, я уйду.

– Конечно, конечно! – девушка захлопала в ладоши, – я сама собиралась тебе это предложить. Знаешь, – она доверчиво заглянула в мои глаза, – мне почему-то страшно идти одной.

Мы пообедали в соседней столовой, а затем до трех часов занимались подготовкой Гульнары к ее первому свиданию. Подготовка эта включала в себя несколько последовательных операций: душ, маникюр и педикюр, укладка волос и, наконец, выбор одежды и обуви. Если первые три операции не вызвали особых осложнений, то с выбором одежды возникли проблемы. Гардероб Гульнары оказался весьма скудным. Те несколько платьев, которые она продемонстрировала мне, были либо куплены в сельпо ее родного поселка, либо достались ей в наследство от матери. Как ни пыталась, я не смогла скрыть своего разочарования нарядами подруги и она, почувствовав мое настроение, с каждой новой примеркой расстраивалась все больше.

– А как тебе это? – спросила она упавшим голосом, натягивая последнее платье. Ничего не ответив, я, молча, стянула с себя свое любимое крепдешиновое платье в мелкий горошек и протянула его Гульнаре.

– Примерь это.

– Оно же мне велико! – чуть не заплакала девушка.

– Примерь. Примерь, – продолжала настаивать я. С тяжелым вздохом Гульнара уступила моей просьбе.

– Здесь слегка подберем. Здесь приталим, – голосом профессиональной портнихи бормотала я себе под нос, ползая на коленях вокруг девушки и прихватывая пальцами материю платья.

– Надеюсь, иголка и нитки в этой комнате найдутся?

– Да, найдутся, – вконец растерявшись, чуть слышно прошептала Гульнара.

Минут через сорок я протянула подруге подогнанное под ее фигуру платье.

– Примерь.

Гульнара осторожно, словно это был хрустальный сосуд, взяла платье и еще более осторожнее натянула его на себя. Затем медленно, будто шла к краю пропасти, она приблизилась к зеркалу. Увидев свое отражение, девушка резко остановилась. С полминуты она молча разглядывала себя в зеркале, словно увидела впервые. Потом повернулась ко мне лицом. Глаза ее блестели от выступивших слез.

– Ты волшебница. Ты фея. Тебе удалось из Золушки сотворить принцессу.

Она бросилась ко мне и, обхватив руками мою шею, прижалась всем телом. В этот момент что-то опять перевернулось в моем сознании. Я вновь, как в первую нашу встречу с Гульнарой, потеряла чувство реальности. Мне вдруг показалось, что я нахожусь в плохо освещенном складском помещении молочной фермы. За моей спиной импровизированный стол, собранный из пустых ящиков и куска фанеры. Передо мной открытая дверь, через которую только что вошла Полина. Платок сполз ей на плечи, обнажив высокую, стройную шею. Я обнимаю Полину, притягиваю к себе и касаюсь губами завитков ее волос ниже затылка.

– Ой, щекотно, – взвизгнула Полина голосом Гульнары, вырываясь из моих объятий. Видение исчезло. Я снова оказываюсь в комнате общежития Казахского университета. Я вижу Гульнару, которая вертится перед зеркалом, разглядывая свой новый наряд. Вздох разочарования вырывается из моей груди.

К скверу возле Оперного театра мы подошли без четверти четыре. Я умышленно постаралась сделать так, чтобы мы оказались там пораньше, опередив Айдоса (если он, конечно, вообще собирался там появиться). Я была уверена, что, завидев меня, Айдос не решится к нам подойти.

Мы сели на скамью возле фонтана и стали ждать. Каждые две-три минуты Гульнара справлялась у меня о времени. Я смотрела на часы и отвечала ей. С каждым моим ответом голос Гульнары становился все более глуше, брови все ближе сдвигались к переносице, а глаза тускнели и наполнялись тревогой.

В 4:20 Гульнара бросила на меня нерешительный взгляд.

– Наверное, не имеет смысла ждать дольше?

– Подождем еще десять минут, – коротко ответила я.

Я видела, как тяжело моей подруге. Видела, с какой мукой ей давалась каждая минута ожидания. Мне было жаль Гульнару, но я намеренно затягивала ее мучения, надеясь, что страдания вытравят из ее души начавшее зарождаться чувство к Айдосу. Я надеялась, что на место этого чувства придут озлобленность и презрение к предавшему ее молодому человеку. Мне показалось, что я не ошиблась в своих предположениях. Не дожидаясь, когда минутная стрелка достигнет нижнего положения, Гульнара решительно поднялась со скамьи.

– Пойдем, – будто отдавая приказ, бросила она мне и широким шагом, скорее похожим на бег, направилась к выходу из сквера. Едва поспевая за подругой, я все же старалась разглядеть ее лицо. Румянец, который с утра играл на ее щеках, сменился мертвенной бледностью, а в глазах появился стальной блеск. Взгляд Гульнары был устремлен вперед, но шла она, не различая дороги.

Минут через пять стремительной ходьбы я почувствовала усталость.

– Куда мы идем? – я положила руку на плечо своей спутницы. Гульнара остановилась и растерянно огляделась по сторонам.

– Не знаю, – пожала она плечами и бросила на меня умоляющий взгляд, – не хочу сейчас возвращаться в общагу.

Я на секунду задумалась.

– А не пойти ли нам в кино?

– Хорошая мысль, – охотно согласилась Гульнара, – сказать честно, я не помню когда последний раз была в кино.

Мы решили пойти в центральный кинотеатр Целинный, который находился в нескольких кварталах от общежития КазГУ. Билеты нам достались лишь на последний сеанс. В оставшееся до сеанса время мы поужинали в пельменной, а потом в небольшом летнем кафе ели мороженое.

Между делом я продолжала наблюдать за своей подругой. Меня порадовало, что хмурая складка между ее бровей, которая появилась в сквере у Оперного театра, постепенно разглаживается. Гульнара стала активнее включаться в разговор и даже пару раз ответила улыбкой на мои шутки.

В Целинном крутили американский вестерн «Зорро». Впрочем, за событиями, которые разворачивались на экране, я почти не следила. Сидя в темном зале кинотеатра, я почувствовала, как вновь погружаюсь в нереальный мир. Вновь я – это Валерий Воронков, и рядом со мной сидит моя Полина. Мы одни в мире темноты. Только я и она. Я вижу очертания ее лица, слышу ее дыхание, ощущаю запах ее тела. Этот запах будоражит мое сознание и возбуждает плоть. Я осторожно беру руку Полины и нежно сжимаю ее пальцы. Полина затаила дыхание. Мне кажется, ею владеют те же чувства, что и мной. Мы сидим, не шевелясь, как два истукана, чутко прислушиваясь к нашим ощущениям. И она, и я явственно чувствуем, как поначалу осторожно касаются друг друга поля наших источников Разумной Энергии. Они, словно две впервые повстречавшиеся собаки, принюхиваются к друг другу на расстоянии. Но вот первое знакомство состоялось и началось взаимное проникновение наших энергетических полей. Мое поле проникает в поле Полины, а ее поле – в мое. Я ощущаю, как мы становимся одним целым. Полина – частью меня, а я – частью Полины. Это ощущение наполняет меня восторгом и радостью. Я…

Внезапно загорается свет. Я не понимаю, что происходит. Оказывается, вокруг нас десятки людей. Они встают с мест и направляются к выходу. Мы с Гульнарой растерянно крутим головами во все стороны.

– Девушки, вы собираетесь выходить?

Это пожилая женщина. Она стоит в проходе между рядами и вопросительно смотрит на нас. Тяжелый вздох сожаления одновременно вырывается из Гульнариной и моей собственной груди. Мы встаем и вливаемся в общий людской поток.

Когда мы вышли из кинотеатра, было уже совсем темно. Зажглись уличные фонари. С гор потянуло бодрящей прохладой. Первую сотню метров, пока шли в людской толпе, мы молчали. Ближе к общежитию народ рассосался по переулкам, и мы остались одни. Тем не менее, с минуту или две продолжали молчать.

– Тебе понравился фильм? – прервала затянувшуюся паузу Гульнара.

Я в ответ неопределенно пожала плечами. Мне показалось, что моей спутнице необходимо было сказать что-то очень важное, но она не знает, с чего начать или как выразить свою мысль. Я не стала приходить ей на помощь, и еще некоторое время ночную тишину нарушал лишь цокот наших каблуков.

– Знаешь, – неуверенно начала Гульнара, – там, в кинотеатре… ну, когда ты взяла меня за руку, мне вдруг показалось, что я знаю тебя очень давно. И очень хорошо знаю. Так хорошо, как если бы ты была моей сестрой, с которой я росла в одной семье. А тебе? Тебе так не показалось?

Гульнара наклонилась вперед, пытаясь заглянуть мне в глаза.

– Показалось, – чуть слышно прошептала я.

Моя подруга на секунду задумалась.

– Но ведь не может такого быть, чтобы двум людям одновременно показалось одно и то же! Значит, нам не показалось! – голос Гульнары сорвался на крик, – значит, это действительно было! Но, что? Что это было?!

Гульнара шагнула вперед и, загородив собой дорогу, пытливо вглядывалась в мое лицо. Я не выдержала этого взгляда и, склонив голову, попыталась обойти девушку.

– Стой! – Гульнара схватила меня за плечи и удержала на месте, – я чувствую: ты что-то скрываешь от меня. Скажи мне: что? Умоляю, скажи!

Сзади послышались голоса. Я обернулась и увидела группу девушек, которые весело переговариваясь, направлялись в нашу сторону. Когда они поравнялись с нами, кто-то из них крикнул:

– Гульнара, сегодня Рахимов на входе дежурит. Не опаздывай.

Девушки скрылись за поворотом.

– Слышала? Тебе нельзя опаздывать. Пойдем.

Я во второй раз попыталась обойти мою подругу.

– Ира! – Гульнара снова загородила мне дорогу, – умоляю, скажи мне правду!

Несколько секунд потребовалось мне на принятие нелегкого для меня решения.

– Хорошо, – тяжело выдохнула я, – я расскажу тебе всю правду. Но давай отложим этот разговор до послезавтра. Мне необходимо к нему подготовиться.

Следующий день я посвятила генеральной уборки квартиры Надежды Алексеевны (несмотря на ее протесты, которые, впрочем, были не очень настойчивыми). Первым делом я вымыла все окна, которые, со слов хозяйки квартиры, не мылись уже несколько лет. Далее я вытерла пыль с мебели и перемыла посуду из огромного старинного серванта. Самой трудоемкой работой оказалось свернуть ковер, который лежал на полу в зале, вынести его во двор, развесить на проволоке и выхлопать. Здесь мне пришлось обращаться за помощью к Надежде Алексеевне. Но и вдвоем мы никак не могли закинуть тяжелый коврище на проволоку. На наше счастье неподалеку в беседке сидела группа подростков. Увидев наши тщетные потуги, ребята пришли нам на помощь. Последним этапом генеральной уборки явилась мойка полов. После возни с ковром эта работа показалась мне веселым развлечением.

Тяжелая физическая нагрузка в тот день, тем не менее, отнюдь не мешала работе моей мысли. А все мысли у меня были направлены лишь в одном направлении. Приняв решение рассказать Гульнаре всю правду о себе и о ней, я тщательнейшим образом готовила свою речь. Теперь я уже не боялась показаться своей подруге ненормальной. Гульнара сама почувствовала некую духовную связь между нами. И я надеялась, что мои объяснения не покажутся ей странными или абсурдными. И еще. Мне казалось, я даже была почти уверена, что если я расскажу Гульнаре историю ее прежней жизни (когда она была Полиной), то ее Разумная Энергия заставит сознание вспомнить ту жизнь. Заставит вспомнить Валерия Воронкова, то есть меня, и тогда мы станем неизмеримо ближе к друг другу. Ближе настолько, насколько были близки Валерий и Полина.

– Только не надо торопиться, – думала я, репетируя свою речь, – нельзя ничего упускать и, главное, следует соблюдать временную связь событий. В противном случае я ее запутаю, и она не поверит мне.


Утром я проснулась с первыми лучами солнца. Долго лежала в постели. А когда встала, все делала размеренно и не спеша, чтобы потянуть время. Тем не менее, с завтраком я покончила еще до восьми часов. Дома оставаться я не могла, поскольку Надежда Алексеевна разговорами о своих болячках сбивала меня с мысли и мешала настроиться на предстоящую встречу с Гульнарой. Поэтому сразу после завтрака я вышла из дома и направилась к троллейбусной остановке. Доехав до улицы Космонавтов, я не стала пересаживаться на трамвай, решив еще потянуть время, пройдясь до общежития пешком. В здание общежития я входила, когда стрелки часов на моей руке показывали без десяти минут девять.

Перед дверью под номером 12 я остановилась, чтобы перевести дух. Сердце мое бешено колотилось, как будто перед этим я бежала кросс по пересеченной местности. На мой легкий стук из комнаты никто не откликнулся. Я постучала сильнее. Ответа вновь не последовало. Тогда я с силой пнула дверь носком босоножки.

– Иду, иду, – донесся до моего слуха слабый голос Гульнары, и через несколько секунд дверь распахнулась. На пороге стояла моя подруга со взлохмаченными после сна волосами, заспанным, отекшим лицом, одетая в легкий ситцевый халатик, который был застегнут на одну пуговицу.

– Привет, – попыталась улыбнуться она, – проходи. Вчера в ресторане сумасшедший день был. Столько народа! Я как белка в колесе крутилась. Устала жутко. Кое-как вечером до общаги доковыляла.

Говоря все это, она, пошатываясь из стороны в сторону, словно с тяжелого похмелья, медленно брела к своей кровати, на ходу скидывая с себя халатик. Я шагнула следом за ней и застыла на месте. Взгляд мой был прикован к телу девушки. С тонкой талией, округлыми бедрами и стройными, прямыми ногами оно являло собой идеал женской фигуры. Белые, трикотажные трусики, обтягивая попку, подчеркивали ее выпуклость. Такая же выпуклая попка была у Полины. Ах, как я любила целовать эту попку, мять ее руками, прижиматься к ней лицом и грудью. (Впрочем, нет. Это не я. Это Валерий Воронков любил целовать попку Полины). Словно незрячий щенок за сукой, словно кот на запах валирианки, не отдавая отчета в своих действиях, я последовала за своей подругой. Гульнара, тем временем, добралась до кровати и юркнула под одеяло.

– Я еще пять минут полежу, – простонала она, потягиваясь всем телом.

– Лежи, лежи, – охотно согласилась я, присаживаясь на край кровати.

С полминуты Гульнара лежала с закрытыми глазами, а я внимательно разглядывала ее лицо, будто увидела его впервые. Внезапно девушка открыла глаза, и в ее взгляде я прочла удивление.

– Почему ты так на меня смотришь? – прошептала она.

– Любуюсь, – также шепотом ответила я, – ты очень красивая.

– Шутишь?

– Нет, не шучу. У тебя красивые волосы, – я запустила пальцы обеих рук в черные, как смоль, волосы девушки, – у тебя мягкая, нежная кожа, – я провела ладонью по щеке Гульнары, – у тебя полные, чувственные губы, – кончиками пальцев я коснулась ее губ, – у тебя стройная, высокая шея, – рука моя скользнула по шее девушки, – у тебя красивая, упругая грудь, – пальцы мои сначала осторожно, а затем все смелее и смелее принялись ласкать девичьи соски.

Гульнара закрыла глаза, и тело ее напряглось, как стальная пружина. Мне показалось, что ей приятны мои ласки. Я наклонилась и припала губами к ее груди.

– Нет! Не надо! – взмолилась Гульнара, отстраняя мою голову от себя, – не надо. Это нехорошо. Мы же обе девушки.

– Это не имеет никакого значения, – я задыхалась от возбуждения, – нам ведь этого хочется. Хочется, не так ли?

Я вновь прижалась к груди моей подруги.

– Так, – выдохнула мне в ухо Гульнара.

И опять все перевернулось в моем сознании. Вновь я не могла дать себе отчет: кто я – Ирина Урсу или Валерий Воронков, кто рядом со мной – Гульнара Сабитова или Полина Логинова. Мне вдруг показалось, что мы очутились в складском помещении молочной фермы и лежим мы не на кровати, а на импровизированном столе, сооруженным из ящиков и куска фанеры. Начав с груди, я осыпала тело девушки горячими поцелуями, спускаясь все ниже и ниже.

– Не надо там целовать, – попыталась удержать меня Полина (или Гульнара), – я же не мылась.

– А мне так даже больше нравится, – прорычала я, сдергивая трусики со своей возлюбленной.

– Дверь. Дверь на ключ закрой, – простонала она…


У Куляш Сериковны Жумагуловой день не задался с самого утра. Во-первых, в ее квартире засорился унитаз, и вода с нечистотами залила пол в туалете. Во-вторых, за завтраком муж разбил чашку из ее любимого чайного сервиза. И, наконец, в-третьих, позвонил председатель садово-огороднического кооператива и сообщил, что этой ночью какой-то грузовик, видимо управляемый пьяным водителем, врезался в их дачный домик и почти полностью его разрушил.

Проблема с унитазом решилась довольно быстро. Начальник ЖЭКа жил на одной лестничной площадке с семьей Жумагуловых, и уже спустя полчаса после звонка ему в дверь стучался сантехник.

Проблема с чашкой из сервиза, в принципе, была неразрешима. Разбитую чашку не восстановишь, а потому оставалось лишь горевать и попрекать мужа.

С дачным домиком вопрос обстоял сложнее. Прежде всего, следовало установить, действительно ли дом придется строить заново, как утверждает председатель кооператива, или можно обойтись ремонтом. Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо было ехать на дачу. И сделать это следовало как можно быстрее, пока ушлые соседи не растащили доски, из которых был сбит домик.

– Сегодня, после полудня поеду, – решила Куляш Сериковна, садясь в трамвай, чтобы ехать к месту своей работы, общежитию физико-математического факультета КазГУ. Комендантом этого общежития товарищ Жумагулова работала уже несколько лет и за это время прекрасно освоила все тонкости своей профессии. Она быстро прикинула в уме план неотложных мероприятий, которые необходимо было выполнить сегодня. Прежде всего, нужно подготовить комнаты для заселения в них абитуриентов. Для этого следовало проверить наличие матрасов, одеял и подушек на каждой кровати. В трех комнатах, в 7, 12 и 34 остались жить студенты. Все девушки. По две в каждой комнате. Их всех надо поселить в одной, 34. Тесновато будет, но ничего – лето, потерпят. С этого мероприятия и решила начать свой рабочий день комендант общежития.

Взяв в каптерке связку ключей, Куляш Сериковна твердой начальственной походкой двинулась по коридору. Первой на ее пути оказалась комната под номером 7. Там Куляш Сериковна застала одинокую девушку с вязальными спицами в руках. Строгим, не терпящим возражения голосом, комендант общежития дала указание девушке перебраться вместе со своей соседкой в комнату 34 не позднее сегодняшнего вечера.

Далее по ходу движения коменданта располагалась комната под номером 12. Куляш Сериковна толкнула дверь, но та оказалась запертой. Недовольно ворча, комендант полезла в карман за связкой ключей. В этот момент из-за двери неожиданно послышался женский крик. Куляш Сериковна вздрогнула и застыла на месте, напрягая слух. Через несколько секунд крик повторился, хотя, как показалось Жумагуловой, принадлежал он другой женщине. Куляш Сериковна решительно сунула ключ в замочную скважину и, повернув его там, распахнула дверь. Представшая ее взору картина, повергла коменданта в ужас. На одной из кроватей лежали друг на друге две обнаженные девушки. В той, что была снизу, Куляш Сериковна признала студентку второго курса Сабитову. Девушку, расположившуюся задницей вверх, Жумагулова видела впервые. Обе девицы лежали с закрытыми глазами, а губы их слились в страстном поцелуе.

Некоторое время Куляш Сериковна, молча, взирала на происходящее, не в силах открыть рот. Лишь героическим усилием воли ей все же удалось преодолеть оцепенение. Вдохнув полной грудью воздух, она, наконец, смогла выказать свое возмущение.


Я чувствовала, что это еще не конец, что за первой волной вот-вот последует вторая. Прижавшись всем телом к Полине, втиснув язык между ее зубов, я ждала этой волны, предвкушая новые наслаждения. Неожиданно слух мой резанул крик, похожий на визг раненного во время охоты зайца. Я повернула голову и увидела в дверях незнакомую полную женщину с отвисшим мясистым подбородком. Руки женщины с растопыренными пальцами были раскинуты широко в стороны, словно она вознамерилась обнять ствол векового дуба. Налитые кровью глаза вылезли из орбит. В следующий момент, лежащая под мной Гульнара, с такой силой пихнула меня в грудь, что я, перевернувшись, грохнулась на пол. Сама же она, вскочив на ноги, принялась суетливо искать свои трусики. Женщина, тем временем, продолжала орать:

– Шлюхи! Извращенки! Матерей своих позорите! А может, это они вас такой срамоте научили?!..

Про маму она вспомнила, конечно, зря. Кровь ударила мне в голову. Какая-то жирная свинья будет всуе поминать недобрым словом мою мать?! Мою маму, которую поганые ублюдки вроде этой крикливой бабы сгубили в лагерях?! (Правда, в лагере погибла мать Валерия Воронкова. Но в тот момент мне некогда было разбираться, кто я и кто моя мама.) Ну уж, дудки!

Одним резким движением я оказалась на ногах. Еще два молниеносных прыжка, и я оказалась возле вмиг притихшей женщины. Подобно дикой кошке, я запрыгнула на мою обидчицу и обеими руками вцепилась ей в волосы. Женщина завопила пуще прежнего. Отбиваясь от моих атак, она попятилась к двери и выскочила в коридор. Здесь ей удалось скинуть меня со своих плеч. Продолжая истошно вопить, она бросилась по коридору к выходу. Я вернулась в комнату и закрыла дверь. Гульнара к тому времени уже успела натянуть трусы и накинуть халат. Руки ее дрожали, а глаза были полны слез.

– Что же теперь будет?.. Что же теперь будет?.. – повторяла она, безуспешно пытаясь застегнуть пуговицы халата. Я шагнула к ней и обняла за плечи…


Неожиданный стук в дверь прервал рассказ моей попутчицы. Мы с Ириной одновременно вздрогнули и удивленно переглянулись.

– Да, да. Входите, – крикнул я.

Дверь купе поползла в сторону, и в ее проеме показалась девичья фигура.

– Гульнара!? – Ира вскочила с места, – что случилось?!

Пришедшая к нам девушка виновато улыбнулась.

– Мой сосед… он так громко храпит… я не могу уснуть. Ты сказала, что в вашем купе есть свободные места (после этих слов мне стало понятно, куда так подолгу отлучалась Ирина). Можно я посплю здесь?

– Конечно, конечно, – захлопотала вокруг подруги Ира, – ты на какой полке хочешь лечь, на верхней или на нижней?

– Если можно, на нижней, – вновь улыбнулась девушка, – я боюсь спать наверху.

– Ложись внизу, – охотно согласилась моя попутчица, – мне не привыкать спать на верхней полке.

Она уложила Гульнару на свое место, а сама полезла наверх. Через пару минут девушки затихли. Некоторое время я сидел в тишине, нарушаемой лишь стуком вагонных колес. Я надеялся, что когда Гульнара уснет, мне удастся продолжить разговор с Ириной. Мне страшно хотелось услышать продолжение ее рассказа, а главное, узнать, что означает поездка Гульнары в одном с ней поезде. Однако вскоре с верхней полки до моего слуха донеслось мерное посапывание, означающее, что мое любопытство останется неудовлетворенным. Я досадливо крякнул и вытянулся на своем ложе.

Под утро меня разбудил голос проводника.

– Через сорок минут Джамбул. Сдавайте постельное белье.

Я встал, оделся, сдал белье и взглянул на часы. До прибытия поезда в Джамбул оставалось четверть часа. Я сел на свое место и, вглядываясь в темноту окна, пытался разглядеть признаки приближающегося крупного города. Время от времени я бросал взгляды на верхнюю полку в надежде еще увидеть лицо Ирины, однако видел лишь ее затылок. Вскоре за окном замелькали городские огни, а еще через несколько минут я почувствовал, как поезд постепенно стал снижать скорость своего движения. Я встал и потянулся к портфелю.

– Андрей, – послышался с верхней полки тихий шепот. Я вздрогнул и вскинул голову.

– Возьми это на память, – свесившись с полки, Ира протянула мне старую, потертую ученическую тетрадь. Я осторожно принял тетрадь из рук девушки.

– Прощай, Андрей. Всего тебе хорошего.

Поезд последний раз дернулся и остановился.

– Я только хотел спросить… – начал было я, но Ирина откинулась на подушку и махнула рукой:

– Прощай.

Я медленно поднял с пола свой багаж и, стараясь не шуметь, открыл дверь купе. Перед выходом я бросил взгляд на полку, где лежала Ира. Девушка уже успела отвернуться к стене, и лица ее я увидеть не мог.

* * *

Начал рассказ бывший замминистра в салоне моих Жигулей, а заканчивал на кухне своей просторной трехкомнатной квартиры. За время рассказа мы успели доехать до его дома, перенести из машины ящики с яблоками и выпить по две чашки чая с вишневым вареньем.

– Вот такую историю услышал я в купе поезда Алма-Ата – Москва, – задумчиво произнес хозяин квартиры, крутя в руках пустую чайную чашку, – хочешь верь этому, хочешь не верь, а я с той поры радикально пересмотрел свои атеистические убеждения. Кстати… – пожилой человек встал из-за стола, подошел к шкафу, вынул оттуда несколько листов машинописного текста, скрепленных канцелярской скрепкой, и протянул мне, – это отпечатанный и размноженный мной текст из тетради Ефима. Прочти и, если сочтешь это интересным, позвони мне. На последней странице есть номер моего телефона. Я раздал этот текст многим своим друзьям и знакомым. Они раздали его своим друзьям-знакомым. Сейчас нас уже несколько десятков человек. Собираемся раза два или три в месяц. Обсуждаем, дискуссируем, обмениваемся информацией. Если заинтересуешься, приходи. Мы рады новым людям.

Я пообещал прийти, но так и не пришел. А, наверное, зря. Действительно, есть что обсудить и есть над чем подумать.


Тетрадь Пророка Ефима

Бог (он же Вселенский Разум, он же Космос) есть некая субстанция, которая, для восприятия ее человеком, может быть охарактеризована следующими качествами:

– Неизмеримость.

Бог или Космос безграничен. Он не имеет пределов. Он везде и всюду. Он в каждой точке пространства.

– Вечность.

У Бога нет временного начала и нет конца. Он существовал, существует и будет существовать вечно. Понятия прошлого, настоящего и будущего относительны для Бога. Он присутствует одновременно и в прошлом, и в настоящем, и в будущем.

– Всесильность.

Космос обладает неограниченной энергией. В любой точке пространства, в любой момент времени эта энергия может проявиться с различной мощностью. В одном случае, она не превысит мощности, развиваемой мускулатурой комара, в другом, ей по силе вмиг уничтожить огромное космическое тело.

– Неосознаваемость как явления.

Как человек не в состоянии представить себе бесконечность и вечность, так не в состоянии он понять, что есть Бог. Постигая законы физики и математики, законы природы, социально-экономического устройства общества, человечество, несмотря на все усилия, будет извечно находиться в самом начале пути этого познания, пути постижения Бога.

– Осознание существования.

Человек, путем логического рассуждения, анализа и сопоставления фактов, способен осознать и признать для себя наличие Бога в этом мире и его влияние на происходящие события. Примеров пути такого осознания множество. Приведем лишь два из них.

Пример 1.

Давайте вместе порассуждаем над таким известным со школьной скамьи явлением как Закон всемирного тяготения (гравитации). Что это за сила, которая взаимно притягивает тела к друг другу? Какова ее природа? Где ее источник? Ни один ученый мира не в состоянии ответить на эти вопросы. Да и логика подсказывает, что объяснения этому явлению, с точки зрения материалистического естествознания, быть не может. В самом деле! Ну с чего это вдруг, тела, различные по химическому составу, физическим свойствам и даже геометрическим формам притягиваются к друг другу? Однако вспомните школьный опыт с двумя подвешенными на длинных нитках предметами. Они притягивались! Медное кольцо и деревянный кубик тянутся к друг другу подобно влюбленной парочке. Эбонитовый шар и пластмассовый куб, подвешенные на нитках, также устремляются навстречу друг другу. Согласитесь, странная сила. Но, если задуматься, этой силе свойственна великая целесообразность и великое назначение. Это она удерживает Землю у Солнца, а Луну у Земли. Это благодаря ей, люди твердо стоят на земле, а не срываются прочь в космическое пространство. Думаю, вы согласитесь со мной, что эта сила разумна. Это – сила Великого Разума. Это – Божественная сила.

Не менее важной (в сравнении с гравитацией) для нашего мироздания является электромагнитная сила. Именно эта сила взаимопритягивает и взаимоотталкивает заряженные частицы. Именно она образует атомы, молекулы и вещество (материю). Роль электромагнитной силы трудно переоценить в деле создания нашего мира. Но и в этом, как и в предыдущем случае возникает вопрос: откуда взялась эта сила? Где ее источник? Ответ, несомненно, будет тот же. Это сила Бога.

Пример 2.

Вспомним опять школу, курс, изучающий окружающий нас животный мир. Вам не кажется поразительным, насколько тонко продуман организм живого существа? Будь то млекопитающее, рыба, птица или насекомое. Каждый элемент этого организма имеет свое предназначение и обладает соответствующими свойствами для его исполнения. Например, крыло птицы. Разве не удивительно, что крыло это имеет именно такую форму, которая позволяет создавать подъемную силу, дающую возможность удерживаться птице в воздухе? Но и это еще не все. В зависимости от места того или иного вида птицы в глобальном балансе животного мира, меняется форма крыла. Хищные птицы, такие, как орел, благодаря особой форме крыла способны длительное время парить в воздухе, затрачивая при этом минимум энергии. Поэтому едят они относительно мало и убивают, прежде всего, слабых, больных животных, выполняя, тем самым, санитарные функции в природе.

Воробей, который охотится на насекомых, не может парить в воздухе. Он постоянно машет крыльями и расходует поэтому значительное количество энергии. Чтобы восполнить эту энергию, воробей вынужден постоянно заботиться о своем пропитании. В результате, за день он съедает насекомых, общий вес которых в несколько раз превышет его собственный. Тем самым, этот вид пернатых является одним из самых эффективных защитников растительного мира нашей планеты.

Но кто, будет уместно задаться вопросом, додумался создать существующую форму птичьего крыла? На какой ЭВМ были просчитаны математические алгоритмы? В какой аэродинамической трубе проводились испытательные эксперименты? И, наконец, кто определил место названных выше видов птиц в глобальном балансе животного и растительного мира Земли? Ответ на эти вопросы может быть только один: Бог. Да, лишь только Бог с его неограниченными интеллектульными и физическими возможностями способен справиться со столь сложной задачей.

У приведенных примеров, как впрочем, и у всех им подобных, есть один существенный недостаток. Все они свидетельствуют о наличии Вселенского Разума лишь косвенно, опосредованно. Выражаясь современным юридическим языком, прямых доказательств существования Бога нет. Однако, как подчеркивал средневековый теолог Фома Аквинский, совокупность этих косвенных доказательств приводит любого мыслящего человека к твердому убеждению о существовании могущественной разумной силы, именуемой в народе Богом.

* * *

Теперь давайте введем в обиход один важный термин. Поскольку сила или энергия, о которой говорилось выше, исходит от разума, то эту энергию следует определять как Разумная Энергия. В определенном смысле Разумная Энергия и есть Бог. Именно посредством Разумной Энергии управляется наш мир. На неживую материю она воздействует механически, путем давления или притяжения. Причем механическому воздействию подвергается как тело в целом, так и составляющие это тело молекулы, атомы, их ядра с вращающимися вокруг электронами, а также еще более мелкие частицы их составляющие. Следствием воздействия Разумной Энергии на неживую материю является постоянное движение последней. При этом, под движением понимается не только перемещение в пространстве, но и изменение структуры материи на молекулярном и более низком уровнях.

Характер воздействия (и взаимодействия) Разумной Энергии на живую материю значительно более сложен. И прежде чем мы коснемся этого вопроса, следует выделить две категории живой материи: разумную и неразумную. Под разумной материей будем понимать все живые существа, наделенные головным мозгом. Почему? Да по той простой причине, что только в головном мозге происходит процесс, называемый мышлением. Живые существа, наподобие инфузории или дождевого червя, не имеющие головного мозга, разумом не обладают. В цепочке развития живой материи они занимают место между растениями и разумными живыми существами.

Воздействие Разумной Энергии на неразумную живую материю осуществляется на клеточном уровне. Путем давления на те или иные клетки Вселенский Разум способен побудить неразумную живую материю, например, к ее видоизменению или к приспособлению, к изменившимся природным условиям, или к исчезновению с лица планеты.

Отношение Вселенского Разума с разумной живой материей отличают сложность и многогранность. В этих отношениях важное место занимает воздействие Разумной Энергии на клетки, расположенные в головном мозге. Одно из проявлений этого воздействия мы называем инстинктом (самосохранения, размножения и пр.) Человека, как высшую форму разумной живой материи, отличает, помимо многих других признаков, наличие только ему присущего инстинкта. Назовем его инстинктом самонеудовлетворенности. Задумывались ли вы когда-нибудь над таким поразительным фактом: преуспевающий бизнесмен, обладающий состоянием, которое позволяет жить, не зная материальных забот ему, его детям и всем близким и дальним родственникам, тем не менее, из кожи лезет вон в стремлении к еще большему богатству? Политик, победивший на выборах мэра провинциального городка, никогда не остановится на достигнутом и приложит все усилия, стремясь завоевать более высокое положение. Домохозяйка при первой возможности (муж получил премиальные) заменит старомодную мебель на современную, а при второй удаче (мужа повысили в должности) постарается сделать в квартире ремонт или даже обзавестись более просторным жильем. Спросите этих людей: зачем им все это? Зачем лишние деньги, зачем чрезмерная власть, зачем новая мебель, когда и прежняя служила исправно. Уверен, что они затруднятся ответить на ваш вопрос (возможно, лишь домохозяйка, потупив взор, прошепчет: чтобы было не хуже, чем у людей). А ответ прост. Поступками этих людей, как впрочем и всех остальных, руководит инстинкт самонеудовлетворенности.

Инстинкт самонеудовлетворенности – великая сила. Он – двигатель прогресса человеческого общества. Именно, благодаря ему, человек создает новые и совершенствует старые орудия производства, изобретает новые источники энергии и осваивает космос.

Как известно, люди различаются между собой не только внешне, но и внутренне, физиологически (например, количеством белых кровяных телец), поэтому неудивительно, что масса головного мозга, ответственная за инстинкт самонеудовлетворенности, у каждого человека разная. Людей с относительно большой указанной массой отличают энергичность, предприимчивость, а с малой – пассивность, апатичность.

* * *

В период, когда в чреве матери (или под скорлупой яйца) у эмбриона начинает формироваться головной мозг, происходит, пожалуй, важнейшее событие в жизни каждого разумного существа: Бог наделяет его Разумной Энергией. Переданная Энергия сосредотачивается в головном мозге существа в качестве его Собственного источника Разумной Энергии (СИРЭ) и обладает теми же свойствами, что и Разумная Энергия Вселенского Разума.

В наличии у вас СИРЭ легко убедиться. Пристально взгляните на любого человека, который в данный момент на вас не смотрит. Через некоторое время этот человек повернет в вашу сторону голову. Это означает, что энергетическое поле вашего СИРЭ вступило во взаимодействие с аналогичным полем человека, на которого вы посмотрели.

Подобно Разумной Энергии Вселенского Разума, для Разумной Энергии живых существ понятия «пространство» и «время» весьма условно. Мать может почувствовать, что с ее ребенком происходит несчастье одинаково остро, находясь от него как в нескольких сотнях метрах, так и за несколько тысяч километров. Та же мать предчувствует надвигающуюся угрозу ее ребенку. То есть она предчувствует, предвидит событие, которое произойдет в будущем. У низших форм разумной материи (животных, птиц и пр.) указанное предчувствие развито в значительно большей степени, чем у людей. Людской же мозг, обладая большей способностью к анализу, является преградой на пути информации, получаемой с помощью СИРЭ, как через пространство, так и через время. Мозг человека, подобно известному театральному деятелю, говорит «не верю» и закрывает шлюзы потоку информации. Лишь изредка, под действием взрывной волны постороннего СИРЭ мозг человека может дать брешь и пропустить к сознанию определенного свойства информацию. Обратимся опять же к примеру матери и ребенка. Ребенок оказался в критической, смертельно-опасной ситуации. Эта ситуация вызывает у него эмоциональный взрыв (страх). Его СИРЭ испускает мощный энергетический импульс, направленный к его матери. Этот импульс пробивает заслоны в мозге матери, достигает ее сознания и побуждает к действию.

Встречаются, однако, люди, мозг которых пропускает информацию, полученную от СИРЭ, не от случая к случаю, а всякий раз, когда человек мысленно приказывает ему это сделать. Таких людей называют прорицателями или экстрасенсами. Благодаря особому устройству своего головного мозга, они способны считывать информацию, поступающую от СИРЭ, из будущего и прошлого, а также из мест, удаленных от них на огромные расстояния.

* * *

Давайте еще раз вспомним приведенный выше пример с матерью и ее ребенком. Благодаря ему, мы вплотную подошли к вопросу о роли СИРЭ в жизни разумных существ. В том примере мы отметили, что взрыв эмоций у человека (ребенка) вызывает энергетический всплеск его СИРЭ. Поспешим исправиться, ибо такая формулировка не точна, поскольку подразумевает, что эмоции и СИРЭ суть различные субстанции. В действительности это не так. Эмоции и чувства – это растраченная Разумная Энергия СИРЭ. Чем сильнее эмоции и чувства, тем больше энергии растрачивает СИРЭ.

Поскольку СИРЭ, как мы только что сказали, служит для покрытия энергетических потребностей чувств и эмоций, то отсюда следует, что он обеспечивает духовную жизнь разумных существ, включая их характер. Вкладывая в мозг эмбриона Разумную Энергию, Бог одновременно закладывает характер будущего разумного существа. Родительское воспитание, школа и прочее окружение лишь корректируют характер индивидуума. Основные же его черты даются Богом. Действительно, если человек от рождения обладает сильным характером лидера, то он будет лидером везде, куда бы ни направила его жизненная стезя: и на зоне среди воров, и в научно-исследовательском институте среди работников умственного труда.

Говоря о чувствах и эмоциях различных разумных существ, необходимо отметить, что их сила зависит от мощности СИРЭ. Среди разумных существ, населяющих нашу планету, наиболее мощным СИРЭ обладает человек. Вот почему, по силе чувств и эмоций, их разнообразию и богатству ни одно разумное существо не может сравниться с человеком. Только человеку, к примеру, Бог даровал такое высокое чувство, как любовь к представителю противоположного пола.

Другим, помимо эмоций и чувств, потребителем Разумной Энергии СИРЭ является мышление. То есть мышление также является растраченной энергией СИРЭ разумных существ.

СИРЭ своей работой напоминает аккумулятор в автомобиле. Его энергия не безгранична, поэтому растраченная Разумная Энергия должна постоянно восполняться (вспомните о постоянной подзарядке аккумулятора). Источником восполнения служит Разумная Энергия Космоса. Однако не все люди черпают Разумную Энергию исключительно из Космоса. Многие используют для этих целей СИРЭ своих братьев по разуму. Таких людей называют энергетическими вампирами, а людей, отдающих свою Разумную Энергию – энергетическими донорами.

* * *

В начале нашего повествования мы вскользь коснулись вопроса о том, как Разумная Энергия Космоса воздействует на живую и неживую материи. Воздействие это происходит отнюдь не хаотично и не сумбурно. Оно подчинено единой мысли, единой идее. А идея состоит в том, что развитие нашего мироздания основано на постоянном прогрессе, то есть происходит в направлении от простого к сложному. Вся деятельность и все помыслы Бога направлены на поддержание этой тенденции. В этом состоит великий смысл и великое предназначение Всевышнего.

Однако любой труд, как физический, так и умственный, связан с расходованием энергии. Посвящая себя созданию условий для постоянного прогресса мироздания, Бог тратит свою Разумную Энергию. Если Разумную Энергию Всевышнего условно обозначить знаком «+», то результатом его деятельности явится эквивалентная по объему (согласно закону сохранения энергии) растраченная энергия, которую обозначим знаком «-». Эта отрицательная энергия накапливается в космосе (ученые называют эти места «черными дырами») и до поры до времени никак себя не проявляет. Ее время наступает в тот момент, когда Вселенский Разум обессилен потерей Разумной Энергии (со знаком «+») настолько, что не в состоянии исполнять свои функции по созданию силы гравитации и электро-магнитной силы. Момент этот называется Апокалипсисом. Галактики перестают взаимодействовать друг с другом. Звезды не притягивают свои планеты. Планеты, в свою очередь, не притягивают предметы, находящиеся на их поверхности. Молекулы, из которых состоят эти предметы, теряют взаимопритяжение. Электроны улетают прочь от своих ядер. Атомы распадаются. Происходит всемирный ядерный взрыв, в котором гибнет все живое и неживое. Гибнет материя. Одновременно с этим прекращает свое существование Разумная Энергия (Вселенский Разум) со знаком «+». Владыкой мира становится Разум со знаком «-». Этот Вселенский Разум начинает заново строительство вселенной, создавая поэтапно сначала неживую материю, затем живую и, наконец, разумную. Но одновременно со строительством нового мира отрицательный Разум сооружает свою могилу, поскольку в результате его деятельности вырабатывается Разумная Энергия с противоположным знаком «+». Эта энергия накапливается в космосе в ожидании своего часа, своего Апокалипсиса.

И так цикл за циклом, в бесконечность и из бесконечности.

Период одного цикла составляет около 12 миллиардов земных лет. Мир, в котором мы сейчас живем, находится примерно в третьей четверти очередного цикла. История человечества, в сравнении с этим периодом времени, ничтожно мала. Наша цивилизация появилась на Земле около 200 тысяч лет назад. Человекоподобные существа, такие как питекантропы, австралопитеки и пр., населявшие нашу планету до появления человека, прямого отношения к последнему не имеют. Они являются лишь результатом экспериментов Бога по созданию высшего разумного существа.

Первые люди, созданные Богом, были поселены им на юге африканского континента. В течение последующих 200 тысячелетий Всевышний сотворил около сотни различных групп людей и расселил их по всем континентам (исключая, естественно, Антарктиду). Люди этих групп отличались друг от друга не только по внешним, но и по некоторым внутренним, физиологическим признакам. К настоящему времени в результате взаимной ассимиляции многие группы из первой сотни растворились в общей массе людей и потеряли свои внешние и внутренние отличительные признаки.

* * *

Теперь давайте зададимся вопросом: насколько глубоко и активно влияет Вселенский Разум на развитие человеческого общества. Коротко на этот вопрос можно ответить так: влияние это огромно, но не абсолютно. Бог, по своей натуре, экспериментатор. Поэтому там, где это возможно, он максимально сокращает свое вмешательство, позволяя живой материи (в том числе и человеческому обществу, как одной из разновидностей этой материи) эволюционировать. Он лишь помогает этой эволюции, вводя некоторые ограничения и правила. Приведем один из характерных примеров таких правил. Известно, что мальчиков рождается на 4 процента больше, чем девочек. Что это? Математическая ошибка Вселенского Разума? Отнюдь нет. Скорее, наоборот, тонкий расчет. У мальчиков, вследствие более активного образа жизни, смертность от несчастных случаев в детстве выше, чем у девочек. В результате, в возрасте, когда молодые люди вступают в брак, численность представителей обоих полов выравнивается.

Вмешивается ли Бог в повседневную жизнь человеческого индивидуума, в его судьбу? И да, и нет. Фактов вмешательства много. Об одном из них мы уже упоминали. Это инстинкт самонеудовлетворенности. И все же, с уверенностью можно заявить: человек – хозяин своей судьбы. Докажем справедливость этого утверждения на примере того же инстинкта самонеудовлетворенности.

Итак, Бог, воздействуя энергетическим полем своей Разумной Энергии на определенные участки головного мозга человека, вызывает у последнего чувство неудовлетворенности самим собой и условиями жизни. Однако любой человек в состоянии нейтрализовать это воздействие путем чрезмерного употребления наркотиков или алкоголя. Эти вещества оказывают разрушительное действие на клетки головного мозга, ответственные за инстинкт самонеудовлетворенности. Наркоман или алкоголик уже не строят честолюбивых планов, не думают о профессиональной или политической карьере. Единственное, что их заботит – где достать деньги на очередную дозу наркотика или бутылку дешевого вина.

* * *

Об одном из многочисленных видов вмешательства Бога в повседневную жизнь людей следует сказать особо, поскольку это вмешательство касается глобальной проблемы единства и борьбы таких противоположных явлений как Добро и Зло. Мы не оговорились, сказав «единства». Лишь в единении могут существовать Добро и Зло. Без Зла не может быть Добра, а без Добра – Зла, ибо оба эти явления познаются человеческим разумом лишь в сравнении друг с другом. Поясним это утверждение примером из жизни. Допустим, вам очень нравится носить золотые украшения. Их наличие для вас – Добро и, наоборот, их отсутствие – Зло. Теперь представьте, что некий инженер Гарин разработал и осуществил дешевый способ получения золота из земной магмы в количествах, намного превышающих мировое производство стали. Уверен, что через некоторое время вы выбросите все свои золотые украшения на помойку. Их просто неприлично будет носить, поскольку из золота начнут производить ложки, вилки и другую бытовую утварь. Золото перестало быть для вас Добром по причине того, что исчезло Зло, дефицит золота.

Христианско-мусульманское понятие «рай» или «царство божие» в принципе не может существовать, ибо подразумевает абсолютное отсутствие Зла в этом самом раю или царстве. Но в таком случае, Добро не может быть оценено, так как любая оценка это, прежде всего, сравнение. А сравнивать-то не с чем. Добро обесценено. От него становится тошно, как от чрезмерного переедания любимым блюдом.

Единство и борьба Добра со Злом это – диалектика мирового развития и это сущность человеческой жизни. Ведь трудности, с которыми каждодневно сталкивается человек, как-то: голод, жажда, недостаток средств и прочее, прочее, есть ничто иное, как Зло, а их устранение – Добро. Борьба Добра со Злом это то, чем ежечасно, ежесекундно занят Бог, поддерживая необходимый баланс между этими двумя явлениями. Но почему Богу необходимо затрачивать усилия на поддержание указанного баланса, почему этот баланс нестабилен? Да по той простой причине, что Зло сильнее Добра. Действительно, движение – это Добро, недвижение – Зло. Но, чтобы все в мире двигалось, Бог затратил и продолжает тратить свою энергию. Жизнь – Добро, смерть – Зло. Но смерть живой материи происходит сама собой, без вмешательства извне, благодаря естественному отмиранию, распаду клеток. В то же время для поддержания жизни необходимо затрачивать энергию.

В отношении человеческого общества Зло также сильнее Добра. Взять, к примеру, упомянутый уже не раз инстинкт самонеудовлетворенности. Ранее мы говорили о нем, как о положительном факторе, двигателе прогресса. Но тот же самый инстинкт вызывает у людей низменные чувства: стремление к сверхбогатству, карьеризм, зависть и прочие. Эти человеческие качества есть Зло. Ведь в своем стремлении к достижению корыстных целей человек может пойти на подлость, воровство и даже убийство.

Конечно, существуют определенные факторы, сдерживающие проявление Зла в человеческом обществе. Это, прежде всего, разум самого человека. Основываясь на своем жизненном опыте, человечество уже давно пришло к выводу о необходимости противодействия Злу путем создания системы правосудия и соответствующих структур для поддержания этой системы. Однако силы человеческого разума недостаточно, чтобы противостоять Злу. Продолжают существовать воровство, грабежи, убийства. Продолжаются войны. Более того, появляются и быстро расширяются новые формы Зла, такие как наркомания. Дабы оградить человечество от чрезмерного Зла, сравнять его по степени влияния с Добром, Бог вынужден вмешиваться в повседневную жизнь людей. Это вмешательство осуществляется двумя путями. Первый путь – это наказание людей за содеянное Зло и поощрение за проявление Добра. Утрированно Вселенский Разум можно представить как ЭВМ с бесконечно большим количеством ячеек памяти. В этих ячейках содержится информация о каждом человеке, и каждый его поступок здесь фиксируется и оценивается с точки зрения его сопричастности к Добру или Злу. Если у вас, к примеру, украли в автобусе кошелек, не спешите корить в этом судьбу-злодейку. Обратитесь за помощью к своей памяти: не совершали ли вы в последние дни плохих, низких поступков? Возможно, вы отказали в помощи другу, не пожелав обременять себя лишними заботами? Возможно, вы обманули покупателя вашей машины, скрыв от него очень серьезный ее дефект? Возможно… да мало ли еще что возможно. Поройтесь в своей памяти и вы, наверняка, обнаружите Зло, которое вы совершили и за которое были наказаны Богом.

Наказание никогда не бывает адекватно совершенному Злу. Оно всегда жестче и больнее. Оно ранит в самые уязвимые места. Если, к примеру, вы души не чаете в своем ребенке или внуке страшитесь вершить Зло, ибо Бог может наказать вас, причинив вред вашему чаду.

За каждое совершенное Зло и каждое Добро человека ждет либо наказание, либо поощрение в его земной жизни. Нет наказания адом или поощрения раем после смерти человека. Потому что нет ни ада, ни рая. Со смертью человека его Разумная Энергия покидает тело. В течение сорока дней после смерти происходит, своего рода, суд. Бог оценивает деятельность человека за прожитую жизнь с точки зрения отношения этой деятельности к Добру и Злу. Убийцы, насильники, воры-рецедивисты и другой, подобный криминальный элемент попадают в категорию злых людей. К этой же категории относятся наркоманы, алкоголики и самоубийцы. Разумная Энергия этих людей после их смерти поглощается Вселенским Разумом, растворяется в нем и теряет свою индивидуальность. Все остальные люди попадают в категорию добрых. Их Разумная Энергия после смерти человека переносится Богом в мозг человеческого эмбриона, зарождающегося в материнской утробе. Распределение Разумной Энергии умерших людей среди вновь зарождающихся носит случайный характер и не подчиняется никаким правилам. Ввиду того, что число вновь зарождающихся людей превышает число умерших, Бог восполняет недостаток Разумной Энергии из собственных запасов.

Поскольку Разумная Энергия является носителем характера человека, его наклонностей и умственных способностей, то вновь родившийся человек наследует эти качества от человека, чья Разумная Энергия ему досталась. Таким образом, все люди, которые унаследовали Разумную Энергию от ранее умерших братьев по разуму, относятся к категории добрых. Среди тех людей, которые получили свою Разумную Энергию непосредственно от Бога, определенная часть являются носителями негативных человеческих качеств и относятся к категории злых.

С какой же целью Бог порождает злодеев? Цель та же, что и в других сферах мироздания: столкнуть Добро со Злом, заставить Добро бороться за свое существование и, тем самым, обеспечить прогресс и поступательное движение в развитии человеческого общества.

Вторым путем непосредственного вмешательства Бога в судьбы человеческие, с целью ограждения их от чрезмерного Зла, является посылка на Землю миссионеров-пропагандистов, которых люди называют Пророками. В истории человечества было несколько сот Пророков. Все они – обычные люди из плоти и крови с той лишь разницей, что в их сознание Бог вложил свои мысли. Поэтому вещают они языком Бога, передавая людям информацию, идущую от Всевышнего. Эта информация помогает людям осознать Зло и определить методы борьбы с ним. Дабы помочь человеку, который становится Пророком, выполнить предначертанную ему миссию, Бог наделяет его необычными, экстрасенсорными способностями.

Но может ли один человек, пусть даже обладающий необычными способностями, организовать и повести за собой сотни милионов людей? Конечно, нет. Ему потребуются помощники. Сотни, тысячи помощников. И эти помощники должны быть объединены в какую-то организацию, партию или общину. Исторически, такой организацией на Земле стала церковь различных конфессий. Однако, давайте повнимательнее приглядимся к деятельности церкви, чтобы ответить на вопрос: та ли это организация, которая способна поднять человечество на борьбу со Злом? Та ли это организация, которая во главу своей деятельности ставит защиту Добра? К сожалению, ответ на этот вопрос может быть только отрицательный. Достаточно бросить беглый взгляд на историю человеческого общества, чтобы убедиться в этом. Захватнические войны под зеленым знаменем ислама, крестовые походы, инквизиция, межрелигиозные кровавые разборки и побоища и прочее, и прочее. Все это вершила церковь и, что самое печальное, продолжает вершить. Естественно, что такая деятельность не может быть причислена к добродетели.

Так, где же выход? Как объединить и поднять людей на борьбу со Злом? В решении этого вопроса видятся три пути.

Первый путь: создание новой церкви на основе новой религии. Краеугольном камнем нового учения должны быть Добродетель и борьба со Злом во всех его проявлениях. Новую церковь можно было бы так и назвать: Всемирная Церковь Добродетели. Обряды, символика и прочие религиозные атрибуты вторичны и необязательны. Деятельность церкви должна основываться на либерализме, демократизме и плюрализме взглядов и убеждений. На второй план также отодвигаются теологические вопросы, непосредственно не связанные с борьбой против Зла. Каждый волен по своему трактовать эти вопросы.

В последние два столетия на Земле уже предпринимались попытки создания либеральной церкви. В этой связи заслуживает внимания деятельность церкви бахаи. При определенной корректировке этой деятельности, церковь бахаи могла бы стать основой для создания Всемирной Церкви Добродетели.

Второй путь: принуждение лидеров всех существующих религиозных конфессий к созданию некого надцерковного органа управления, решению которого подчинялись бы все церкви. Названием этого органа мог бы стать: Всемирный Конгресс Церквей. Деятельность Конгресса ограничивалась бы лишь вопросами борьбы со Злом. Например, такими его проявлениями, как межрелигиозная и межнациональная вражда. При решении других вопросов церкви полностью сохраняют свою самостоятельность. Количество представителей каждой церкви в Конгрессе соответствовало бы процентному соотношению паствы данной церкви к общему количеству верующих на Земле. Решения Конгресса должны приниматься большинством его депутатов.

Выше было сказанно, что создание Всемирного Конгресса Церквей будет происходить на основе принуждения лидеров всех религиозных конфессий к объединению. Да, именно «принуждения». Потому как ни один лидер никогда добровольно не ограничит свою власть. Указанное принуждение должно идти снизу. Паства должна побудить своих пастырей вступить во Всемирный Конгресс Церквей. Но тут возникает вопрос: способна ли паства выполнить эту задачу, ведь в большинстве случаев она инертна, разобщена и подвержена влиянию своих лидеров? Вопрос действительно сложный. Однако, Всевышний надеется, что люди, которые веруют в него, сумеют справитьтся с этой проблемой.

Третий путь. Этот путь предусматривает одновременную деятельность в обоих вышеуказанных направлениях. То есть параллельно будут создаваться и Всемирная Церковь Добродетели, и Всемирный Конгресс Церквей. Эти две формы деятельности не будут соперничать с друг другом, а, наоборот, дополнять друг друга. Всемирная Церковь Добродетели должна всячески содействовать созданию Конгресса и первой в него вступить.

В заключение необходимо подчеркнуть следующее. Какой бы путь не выбрало человечество для борьбы со Злом, следует помнить, что главным источником Зла на Земле является и будет являться в ближайшие столетия разобщенность людей по религиозному признаку. Объединившись в единое религиозное сообщество, люди справятся с любой проблемой, с любым проявлением Зла. Разобщенно это будет сделать во сто крат труднее, а в некоторых случаях даже невозможно. Да, люди разных стран сейчас объединяются для решения общемировых проблем. Но это административно-политическое объединение. Оно, конечно, полезно, но далеко не столь эффективно, как объединение духовное. Обретя духовную близость, человечество станет непобедимым в его извечной борьбе со Злом.

Всевышний весьма обеспокоен духовной разобщенностью людей, видя в ней главный источник Зла. Бог с надеждой взирает на попытки своих сынов и дочерей к объединению. Если этим надеждам не суждено будет сбыться в ближайшие сто лет, на Землю будет послан новый Пророк. Главной его задачей станет борьба с межрелигиозной рознью среди людей и их духовное сближение.

Москва, 1936 г.

Оглавление

  • Вместо предисловия
  • Часть 1
  • Часть 2
  • Тетрадь Пророка Ефима
  • X