Игорь Всеволодович Можейко - Исторические тайны Российской империи

Исторические тайны Российской империи 979K, 133 с.   (скачать) - Игорь Всеволодович Можейко


ВСТУПЛЕНИЕ


Эта книга посвящена тайнам и загадкам, которые накопились в российской истории за последние двести лет с хвостиком, то есть, условно говоря, с начала царствования Петра Великого и до Октябрьской революции.

Почему для своей книги я выбрал именно этот промежуток времени?

Придется начать с самого начала.

Несколько лет назад в «Пионерской правде» мне предложили из номера в номер писать очерки об исторических загадках для читателей газеты, то есть для молодых людей и даже для детей.

Сначала я писал о тех тайнах, которые вспоминались. И не думал собирать их в коробочки или мешки в зависимости от того, когда они случились. Но мало-помалу тайн накопилось много, несколько десятков. И я понял: пожалуй, будет интересно сложить их в книжки. А книжки я стал делать по периодам истории.

Первая из них была посвящена тайнам Древнего мира – от времен первобытных до Древнего Египта, Ассирии и Вавилона.

К тому времени, когда эта книга увидела свет, у меня накопилось уже много рассказов о загадках Древней Греции и Древнего Рима, то есть о периоде, который именуется античностью. Поэтому вторая книга получила название «Тайны античного мира».

Прошло некоторое время, и я понял, что пришла пора продолжить работу. Я почувствовал, что стал подобен грибнику – вижу красную шляпку подосиновика, наклонился, чтобы срезать гриб, вижу, что дальше под елкой стоит крепенький боровик. А за ним стайка маслят…

Так я и шел от загадки к загадке, от книги к книге.

В своих книжках я не делил тайны на важные и неважные, известные и забытые, разгаданные или оставшиеся нерешенными. Я преследовал две цели: во-первых, мне хотелось, чтобы история, рассказанная мной, была интересной. А во-вторых, чтобы юный читатель, одолев очередной очерк, что-нибудь запомнил. Ведь чаще всего мы запоминаем не то, что нам велели выучить, а то, о чем было интересно узнать. И если я достиг этих целей, если вам было не скучно читать книгу, если вы запомнили историю о том, как Ричард Львиное Сердце угодил в тюрьму, возвращаясь из Крестового похода, или о том, кто скрывался под железной маской, значит, я не зря старался.

Нетрудно догадаться, что следующей после «Тайн античного мира» появилась на свет книга о тайнах Средневековья, а за ней – о тайнах Нового времени, то есть о промежутке времени до Великой французской революции. Мое повествование оборвалось с приходом XIX века и началом наполеоновских войн.

В процессе работы я понял, что будет правильно выделить из этого ряда некоторые районы мира, история которых двигалась самостоятельно от других стран. Это касалось, в частности, истории нашей страны, Востока и Америки.

В книге, которую вы держите в руках, рассказывается о загадках Российской империи, о ее последних двух веках. XVIII век родился одновременно с рождением новой России.

Молодой царь Петр понял, что дальше наша страна не может существовать, как прежде, замкнувшись от Европы, изучая собственный пуп, отрицая науку и культуру остального мира. На рубеже XVIII века Петр отправился в Европу учиться всему – от кораблестроения и плотницкого дела до математики, геральдики и анатомии. Он хотел понять, как ему сдвинуть с места темную, неповоротливую Русь. Методы, которыми пользовался Петр, были жестокими и даже дикими. Но других он не знал. Слишком мало у него было для этого средств, соратников и, главное, времени. К тому же почти все время он воевал с сильным, настойчивым и непримиримым противником – шведским королем Карлом XII. Он победил шведов, он построил новую столицу на отвоеванном Балтийском побережье, он добился многого, но рано умер. Умер разочарованным человеком, потому что его достижения были куда меньше того, к чему он так стремился.

Реформы Петра перевернули жизнь верхушки общества, но крепостная, рабская Россия на долгие десятилетия осталась прежней, хотя обратного пути для нее уже не было.

Начался странный «женский» век России – век XVIII. На престоле сменялись императрицы – Екатерина I, Анна Иоанновна, Елизавета, Екатерина II… Редко они правили на самом деле (если не считать самой талантливой из властительниц – Екатерины Великой), большей частью судьба России находилась в руках, а порой и в лапах любимчиков, фаворитов этих толстых, ленивых женщин. И все же корабль, спущенный на воду Петром, продолжал с остановками, с заходами в чужие порты, сквозь бури и штиль медленно двигаться вперед, и Россия все более становилась частью Европы. Этого не понял завоеватель Наполеон и погубил себя и свою империю. Но в XIX веке, несмотря на то, что в России трудились замечательные писатели и ученые, она снова, как и в XVII веке, стала катастрофически отставать от остального мира, и виной тому было рабство, крепостное право. Оно неподъемной гирей висело на ногах империи. Ведь правили страной те же самые помещики, жившие за счет рабского труда крестьян. Потребовалось жуткое, постыдное поражение в Крымской войне, когда отсталую Россию выпороли у стен Севастополя, который пал, несмотря на героизм его защитников. В 1861 году крепостное право отменили, но сделали это опять же помещики, которые старались сохранить как можно больше своих привилегий.

В результате Россия так и не дождалась нового Петра Великого.

После 1917 года – это уже не история России, а история Советского Союза, в которой загадок и таинственных ужасов куда больше, чем в прежние века.




ЗА ЛЮБОВЬ И ОТЕЧЕСТВО. ЗАГАДКИ РУССКИХ НАГРАД

Мне хочется начать с нескольких загадок, связанных с русскими орденами и медалями. Истории эти краткие, но любопытные. Относятся они к разным эпохам и весьма показательны для судеб нашей державы.

Загадка первая связана с вопросом кардинальным: когда же в России появились награды и как они выглядели? Был ли орден Святого апостола Андрея Первозванного, учрежденный Петром Великим в самом конце XVII века, первой российской наградой?

А может быть, в России существовали награды, но мы просто не знаем, как они выглядели?

Историки давно обратили внимание на то, что в русских летописях говорилось о «золотых», которыми награждали солдат и командиров на Руси. И знаменитый нумизмат Орешников писал: «Под именем золотых московок подразумевались золотые монеты, чеканенные в Москве».

Но в этом нумизмат ошибался. Он забыл о том, что в Москве как раз золотых монет со времен князя Владимира не чеканилось. Все монеты на Руси были серебряными и плющились из серебряной проволоки.

А в музейных коллекциях в то же время встречались золотые денежки, точно такие же, как монеты серебряные, но плющенные из золота.

Золотых денег не было, а в музеях они лежат!

И вот постепенно ученые поняли, что золотые монетки – это и есть первые в мире медали, награды, которых в других странах еще не придумали.

Для изготовления золотых медалей из Европы специально привозили золотые монеты. Великий писатель и историк Карамзин, который первым догадался о сущности русских наград, писал так: «„Золотые" были иногда золотые иностранные деньги, иногда же нарочно битые в Москве и назывались «московками». Я видел их несколько разной величины… Воеводам давались большие с изображением лика государева».

Золотые награды были разными. Рядовые получали маленькую чешуйку и нашивали на рукав, а воеводы – большую золотую медаль в десять дукатов весом на золотой цепи. Иван Грозный и себя наградил за взятие Казани большой золотой медалью.

Так что в России была тщательно разработана наградная система, и это однажды привело к международному скандалу.

У королей было принято обмениваться подарками. И вот английская королева в 1600 году прислала Борису Годунову среди прочих даров образцы новых, только что отчеканенных в Лондоне золотых монет. Полюбуйтесь, пожалуйста, какие красивые монеты мы выпускаем!

А теперь попробуйте встать на место русского царя.

Для него золотые монеты – это не монеты, а награды. Причем от размера награды зависит положение награжденного. А Борис Годунов видит, что английская королева прислала ему одну медаль размера, который предназначен для рядового воеводы, а остальные и того меньше – офицерские и солдатские награды.

Ясно!

Меня и в моем лице нашу великую родину намерены обидеть эти западные спесивцы!

Годунов тут же послал монеты обратно, а к ним присовокупил гневное письмо: «Меж нас, великих государей, прежде того не бывало, и государь наш… тех поминок иметь не велел ».

Елизавета расстроилась этим недоразумением и в ответном письме попыталась объяснить, что просто послала «прелестный подарок» и неловко государям упрекать своих друзей малой стоимостью подарка. Ведь не в стоимости дело. Даже если вы пришлете мне подарок вдесятеро дешевле, я не обижусь. Ведь «мы бы приняли ваш дар не из-за самой вещи, но из уважения к превосходству того, кем она подарена».

Но так великие государи друг друга и не поняли.

Традиционная русская система наград развивалась вплоть до XVIII века. В последней войне, которую вела старшая сестра Петра царевна Софья, никак не желавшая расставаться с властью, награды стали совсем уж невероятными. Провалившему поход воеводе Голицыну была вручена медаль весом в триста червонцев, то есть не меньше трех килограммов.

«Золотые» просуществовали до начала Северной войны, и Петр Первый награждал за первые бои именно «золотыми». Лишь со временем он перешел к медалям, похожим на те, что существуют и сегодня.


Первый же орден, учрежденный Петром Великим, орден Святого Андрея Первозванного, очень скоро приобрел двойника со знаком минус. И это тоже исторический казус.

Первым кавалером первого ордена 10 марта 1699 года стал верный спутник Петра по путешествиям Федор Головин, адмирал русского флота. Основа ордена – косой крест, на котором, по преданию, был распят святой Андрей, проповедовавший христианство в русских землях, с изображением фигурки святого.

Второй кавалер у ордена появился через год. Им стал украинский гетман Мазепа за «тринадцатилетние успехи в войне с крымцами». Сам Петр получил знаки ордена только в 1703 году, после того как принял участие в морском сражении. Тогда он сам и Меншиков стали кавалерами.

Когда же через десять лет стало понятно, что Мазепа изменил царю и переметнулся к шведам, гневу Петра не было границ. Он решил отомстить гетману и уже через несколько дней после Полтавы приказал Меншикову распорядиться о специальной награде для Мазепы.

Результатом этого решения стало такое письмо, отправленное Меншиковым в Петербург президенту Ижорской канцелярии:

«Господин президент.

По получении сего сделайте тотчас монету серебряную весом в десять фунтов, а на ней велите вырезать Иуду, на осине повесившегося, а снизу тридцать сребреников лежащих, а при них мешок, а назади надпись против сего: «Треклят сын погибельный Иуда еже за сребролюбие давится». И к той монете сделав цепь в два фунта, пришлите к нам по нарочной почте немедленно. Подлинное за подписью светлейшего князя. Из обоза от Полтавы июля 11 дня 1709 года».

Можно представить себе растерянность, царившую на Ижорском заводе, ибо по такому письму никакой медали не изготовишь. Даже трудно понять, чего же от тебя требует светлейший князь Меншиков.

А тут что ни день – новое письмо из Москвы! Не иначе как каждый день о медали вспоминал царь и грозно торопил Александра Даниловича.

Несмотря на все окрики и угрозы, тяжелую посылку из Москвы Меншиков, бывший к тому времени в польской Торуни, получил только в конце сентября. И ничего больше не произошло. Меншиков словно потерял в одночасье интерес к медали.

Так и было.

22 августа сломленный позором и тяжелыми испытаниями старый гетман скончался.

А ведь орден Иуды предназначался именно Мазепе!

Кавалеру удалось скрыться на тот свет.

Знак весом в двенадцать фунтов серебра Меншиков долго возил в своем обозе, и никто его не видел.

Говорить о нем говорили, в воспоминаниях писали. А где он – никто не знал. И за исключением Меншикова, никто ордена Иуды не видел. Он как бы перешел в область мифов. Но через год всплыл в самом неожиданном месте. Вот что писал голландский посланник при дворе Петра:

«Среди прочих шутов на балу был один по имени князь Шаховской. Звали его кавалером ордена Иуды, потому что он носил изображение Иуды на большой цепи на шее, весящее 14 фунтов».

Тот шут Шаховской был гадок характером и с удовольствием принимал пощечины за червонцы.

Так что орден, прежде чем кануть в вечность, некоторое время использовался почти по назначению.


Через несколько лет в России появился женский орден.

Возникновение его для человека, незнакомого с тонкостями отношений внутри России и России с ее соседями, может показаться непонятным. Он – клубок противоречий.

Случилось вот что. После Полтавы Петр двинулся к югу, так как Турция объявила России войну. Поводом к войне были интриги Карла XII при султанском дворе и ненависть к Петру крымского хана.

Отправившись в поход на Турцию, Петр взял с собой свою «прачку», верную жену Екатерину, женщину простую и не изменившую своим привычкам до конца жизни. В одном из писем к своему Петруше она писала: «Хотя и есть у вас, чаю, новые портомойки, однако же и старая не забывает». Отправившись в поход, Петр рассчитывал на помощь славянских народов, порабощенных Турцией, но, как писал ему из Черногории Милорадович, «христиане хотят подняться за русских, но все это воины добрые, только убогие. Пушек и прочих военных припасов не имеют». Петр прибыл к армии.

Турки отрезали русскую армию от ее славянских союзников, стояла жара, трава в степи выгорала. 7 июля русская армия была окружена турками. Их было впятеро больше, чем русских, которые встали укрепленным лагерем и огрызались на попытки турок взять лагерь штурмом.

Дальнейшие события объяснялись плохой разведкой с обеих сторон. Русские, видя, как много турок вокруг, и не понимая, как можно вырваться из кольца врагов под дулами трехсот турецких пушек, думали, что они обречены. А турки боялись штурмовать русский лагерь. К тому же они знали, что к Петру идет подкрепление, которое может ударить им в тыл. Боялись они и восстаний у себя в тылу.

Русские первыми пошли на переговоры. Впереди ехал трубач, за ним министр иностранных дел Петр Шафиров. Но надежды не было никакой. Шафиров уехал и пропал.

Шли вторые сутки. Петр жег документы, чтобы не достались в руки врагу. Он заранее переживал невероятный позор: попасть в плен к туркам! И это после того, как он столь блистательно разгромил шведов под Полтавой!

Офицерский совет постановил: императору не сдаваться ни под каким видом. Прорываться вдоль реки!

Только один человек не падал духом – царица Екатерина. Она была, как всегда, весела, добродушна и уверена в себе. Как могла она утешала подавленного мужа.

А тем временем после суточного ожидания Шафирова привели в шатер великого визиря, который командовал турецкой армией.

Шафиров был поражен – визирь предложил ему сесть. Турки никогда не вели себя подобным образом с побежденными.

Значит, случилось нечто, неизвестное Шафирову. И хитрый русский дипломат уверенно уселся на подушки.

Грозным голосом турецкий визирь стал перечислять требования к заключению перемирия. И они оказались куда мягче тех, на которые готов был согласиться Петр.

Правда, визирь требовал за это гигантской взятки. Причем лично себе. Сейчас же и секретно.

Таких денег у Петра не было. Но Шафиров соглашался на все. Он сказал, что привезет деньги, и отправился обратно в лагерь, где его уже не ждали.

Петр передал Шафирову армейскую кассу. Мало.

И тогда императрица принесла свою заветную шкатулку, где хранились все ее драгоценности, которые она ценила так высоко, что гордый Петр и не помышлял попросить их у жены.

Шафиров отвез визирю взятку.

Договор о мирном уходе русской армии был подписан. Это было поражением. Но не разгромом.

Узнав о мире, в лагерь прискакал Карл Шведский. Он кричал на визиря и требовал хотя бы часть армии, чтобы взять русский лагерь штурмом. Он-то, опытный полководец, понимал, что положение русских безнадежно.

А визирь знал, что его армия ненадежна и штурмовать русский лагерь слишком опасно. Можно потерять время, и с тыла ударят враги.

Говорят, что Карл рассказал в Стамбуле о ненадежности визиря, и тот за жадность был казнен.

Может быть.

Вернувшись в Петербург, Петр учредил орден в благодарность своей жене.

Знаки ордена богаты символикой. И если ты не глуп, то сообразишь, что скрывается за его девизами.

На овальном, наложенном на алмазный крест медальоне нарисована великомученица Екатерина, держащая в руках белый крест. На лучах креста первые буквы девиза: «Господи, спаси царя!» Как вы понимаете, настоящая великомученица, которой будто был посвящен орден, ни о каких царях не заботилась.

На оборотной стороне латинская надпись: «Трудами сравнится с супругом». Это тоже не могло относиться к девственной великомученице. А на орденской ленте был вышит девиз ордена: «За любовь и Отечество». И он также не имел никакого отношения к великомученице Екатерине.

Этот орден – благодарность жене.

В XVIII веке был еще один таинственный орден.

У Петра было две дочери – Анна и Елизавета. Как мы знаем, Елизавета захватила престол в 1741 году. Племянника Петра, сына рано умершей Анны, Елизавета привезла в Петербург и поселила рядом с собой, чтобы после ее смерти монархом стал он.

Когда Петр дождался смерти тетки, он занял престол под именем Петра III. Через полтора года его жена, Екатерина Алексеевна, свергла мужа с престола, а гвардейцы задушили его подушкой.

Сын Петра и Екатерины ненавидел мать-убийцу. Он считал, что престол по праву принадлежит ему, как наследнику Петра.

Муж Анны был герцогом Голштинским. И в честь своей покойной жены он учредил орден Святой Анны. Петр III считал его своим, домашним орденом, и Павел, его сын, также почитал этот орден куда выше, чем ордена нелюбимой матери.

Но орден Святой Анны был включен в капитул русских орденов, и Павел не имел права награждать им даже своих друзей.

Павел мучился, мучился и придумал хитрый шаг.

Он вызвал к себе своих приближенных (приставленных к нему шпионов матери) Растопчина и Свечина и показал им секретно изготовленные маленькие красные крестики. Павел сказал, что возводит их в звание кавалеров ордена Святой Анны, но, так как мать не должна об этой тайне узнать, он велел прикрепить крестики к внутренней стороне эфеса шпаг.

Придворные сердечно поблагодарили наследника престола и крепко задумались, что делать дальше. И орден нельзя выбросить – завтра Павел спросит, где он, – и императрица может сильно осерчать.

Свечин выбрал Павла и привинтил орден к эфесу шпаги, а Растопчин кинулся к Екатерине и во всем признался.

Императрица лишь вздохнула и сказала:

– Ах он, горе-богатырь! Мог бы и лучше чего придумать. Носи, Растопчин, орден, не бойся, а я этого не буду замечать.

Тогда Растопчин решил стать героем. Он привинтил свой крестик на внешнюю сторону эфеса, чтобы любой мог его увидеть.

– Что ты делаешь! – воскликнул Павел. – Ты себя погубишь!

На что Растопчин ответил, что готов погибнуть ради царевича, чем Павла сердечно растрогал.

А когда Павел стал императором, он ввел для ордена Святой Анны третью степень, знак которой крепится к эфесу шпаги или сабли. Это была память о собственной находчивости. И об отчаянной «храбрости» верного Растопчина.



НЕВЬЯНСКИЕ ПОДЗЕМЕЛЬЯ. ИМПЕРИЯ ДЕМИДОВЫХ

Сегодня от Екатеринбурга до Невьянска – два часа на поезде. А когда-то по хорошей дороге добирались за день.

Невьянск был столицей промышленного царства Демидовых. Основатель ее, Акинфий Демидов, полюбился Петру Великому, который в начале XVIII века искал предприимчивых деловых людей. В Архангельске он отыскивал кораблестроителей, в Туле – оружейников, а приехавший с Урала Демидов, обещавший наладить современное по тем временам рудничное дело и выплавлять металлы, угадал заветные мечты Петра. Император понимал, что без таких заводов ему никогда не осуществить своих планов.

Демидов получил не только права на строительство шахт и заводов на Урале, но и немало крепостных крестьян. К тому же на Урал уходили обнищавшие и разоренные крестьяне из России, привлеченные слухами о вольной и безбедной жизни в тех краях. Они тут же попадали на каторгу Демидова, потому что прилично у него жили только мастера, умельцы, а простые рабочие бедствовали и погибали.

Демидов и его сыновья стали строить свое таежное и горное дело столь быстро и рьяно, что им не хватало ни рабочих рук, ни наличных денег. Они шли на любые прегрешения, чтобы укрепить свою власть на Урале.

Результат их трудов – двадцать пять чугуноплавильных, железоделательных и медных заводов в первой четверти XVIII века. А к середине века – еще десять. А жителей в их царстве насчитывалось больше десяти тысяч человек.

Петр знал цену своим соратникам. Воровали, грабили и безобразничали они нещадно, почти все, начиная со второго лица в государстве, Александра Меншикова. Порой царь строго наказывал вельмож и торговцев, промышленников и генералов, а чаще им все сходило с рук, так как император рассуждал по принципу, придуманному иезуитами: «Цель оправдывает средства». Именно под таким лозунгом католический орден интригами, обманом, жестокостью и ложью продвигал католицизм во всем мире.

Так что известны случаи, когда те же Демидовы выходили победителями в спорах, хотя правда, очевидно, была не на их стороне.

В 1720 году горным начальником казенных заводов на Урал приехал известный в будущем историк Татищев. К нему стекались сотни жалоб на жестокость, притеснения и жульничество Демидова. Он занялся расследованием и этим сильно напугал Демидова, который не желал расставаться с империей. А вдруг император поверит Татищеву?

В Петербург посыпались жалобы от Демидова. Они звучали стандартно: «Татищев из корысти срывает государственное дело. Татищева подкупили соперники и завистники. Татищев – вор и мздоимец».

Скорее всего, Петр понимал, что Демидов лукавит, но его заводы играли столь важную роль в жизни империи, что Татищева отозвали, и Демидов мог дальше работать в безопасности. А если и приезжала комиссия из столицы, то он всегда находил способы с ней разобраться. Кого надо, купить, кого надо – запугать… Мало ли способов у царька в лесном королевстве?

Я помню, как много лет назад был в Хорезме. Это оазис на краю пустыни Каракумы на берегу Амударьи. И там я побывал в колхозе, председатель которого был дважды Героем Социалистического Труда и депутатом всех сессий Верховных Советов, то есть персоной неприкасаемой.

Местные журналисты под большим секретом рассказали мне, что когда в колхозе-миллионере появляется какой-нибудь бунтовщик или несогласный с делами и поведением председателя, то он «уходит в пустыню», которая начинается за последним кишлаком оазиса, и пропадает там без вести.

Нечто подобное делал и Демидов.

И одно из его преступлений связано с Невьянской башней. Невьянская башня – сооружение во многом загадочное.

Она была выстроена, очевидно, в середине 20-х годов XVIII века и до сих пор возвышается посреди Невьянска.

Высотой башня достигает почти 60 метров – то есть двадцатиэтажного дома. Нижние этажи ее – гигантский куб. Внизу размещались архивы Демидовых. На втором этаже – касса, на третьем – странного назначения комната, в которой любой шепот становится слышен в противоположном углу.

Выше куба начинаются восьмигранные ярусы. Один вмещает часы-куранты. Куранты Демидов купил в Англии за пять тысяч золотых рублей, что было дороже постройки всей башни. Башня обошлась промышленнику в 4207 рублей 60 копеек.

Заводили эти часы вручную, их маятник весил чуть меньше двадцати килограммов, а гири – от двух до двенадцати пудов каждая. Заведя часы, вы запускаете громадный медный барабан, на котором сложной системой дырочек записаны различные мелодии. Вначале куранты могли исполнять по желанию звонаря двадцать английских народных мелодий и маршей. Со временем барабан износился, и уральские мастера изготовили новый, на котором можно было исполнить российский гимн «Боже, царя храни».

Пришли к власти большевики. Гимн отменили. Несколько лет куранты молчали, но потом уральцы выковали еще один медный барабан. Какую же мелодию записали на нем? Вы угадали – песню «Широка страна моя родная». Эту мелодию часы играли до 1970 года, а затем снова замолчали. И еще через несколько лет их научили исполнять песнь «Славься» из оперы Глинки «Иван Сусанин». Ее они играют и по сей день, хоть она и не стала российским гимном. Возможно, куранты научат играть и гимн Советского Союза, но это в будущем.

Неизвестно, кто проектировал башню, кто ее возводил. Ни в одной амбарной книге не сохранилось ни строчки о расчетах с мастерами – словно кто-то нарочно вычистил любое упоминание о том, как возводилась башня. Ведь хоть мы и считаем, что ее построили в 20-е годы XVIII века, есть мнение, что случилось это двадцатью годами позже.

Главная черта Невьянской башни – это ее сходство с башней Пизанской.

Полагаю, вам известно, что в итальянском городе Пизе есть знаменитая падающая башня. Из-за неправильной осадки за много веков башня постепенно отклонилась от вертикали, и теперь идут споры о том, как ее укрепить, так как есть опасность ее полного обрушения.

Раньше полагали, что Невьянская башня так и была построена кривой. Но в книге академика Гмелина «Путешествие по Сибири», опубликованной в середине XVIII века, говорится, что башня покосилась из-за того, что у Демидовых не нашлось геологов. Строители неправильно рассчитали давление на почву. Сегодня отклонение Невьянской башни от вертикали составляет два с половиной метра. Но так как она, в отличие от Пизанской башни, пирамидальная, падение ей не угрожает.

Тайна заключается не только в именах строителей. Кое-что из истории башни было показано в довоенном фильме «Петр Первый». По сценарию фильма в Невьянск приезжает государственная комиссия, ибо есть подозрения, что Демидов в подвалах под Невьянской башней плавит серебро.

Комиссия приказывает Демидову пустить ее в подвалы, но заводчик утверждает, будто подвалов-то и нет – там вода.

Пока идут переговоры, открываются перемычки между рекой и подземельями, вода хлещет внутрь, и там, где тайно от всех трудятся беглые крестьяне, чеканящие фальшивую монету, воцаряется мертвая тишина – подвалы затоплены, люди погублены. И комиссия уезжает ни с чем.

Этот эпизод был придуман сценаристами. Но на самом деле родился он не на пустом месте.

Подозрения, а потом и уверенность в том, что Демидовы добывают себе деньги тайными путями, существовали в Петербурге уже с середины XVIII века. В 1763 году в Невьянск прибыла комиссия во главе с князем Вяземским. Ведь пока Демидовы воровали и убивали, это мало кого беспокоило. Но вот воровать у государыни, чеканить поддельную монету – это уже преступление, за которое Демидовы должны были ответить.

Говорят, что Демидов, узнав о комиссии, приказал управляющему Невьянскими заводами: «Держать разряд беглых в кучу, как только прибудет следователь, запрятать в подземелье и, если обстоятельства потребуют, оставить их там на веки вечные».

Шли годы, и слухи о том, что Невьянская башня скрывает «палатки», то есть подземелья, в которых чеканят монету, все усиливались. В документах Екатеринбургского суда по делу о бунте на Невьянском заводе в 1824 году есть показания одного из бунтовщиков, которого Демидовы посадили «под строжайший караул в такую ужасную палатку под башнею, где не только ночью, но и днем быть одному опасно».

Эту версию подтверждает и известная в тех краях легенда, по которой Демидов играл в карты с петербургским чиновником и сильно ему проигрался. Тогда он велел партнеру подождать, а сам кинулся в подвал под Невьянскую башню и вернулся оттуда с мешком новеньких серебряных рублей.

Уже в наши дни геолог С. Люсик решил проверить слухи о демидовских подвалах. Он набрал сажи из старого заваленного дымохода, который, по слухам, некогда вел в подземелья под башней.

В саже обнаружилось содержание серебра – 3 грамма на тонну. И это немало. Сомнений в том, что где-то в недрах горы под башней плавили серебро, почти не оставалось.

Свердловский архитектурный институт в 1977 году организовал экспедицию по поиску подземелий.

Исследовались магнитные аномалии вокруг башни. В результате экспедиции удалось установить, что рядом с башней есть заполненные водой пустоты, то есть подземелья размерами четыре на шесть и шесть на шесть метров.

Начали проводить пробное бурение.

Во всех скважинах на глубине двух с половиной метров бур упирался в твердый камень, слой которого достигал сорока сантиметров в толщину. Когда подняли керн – образец камня, – оказалось, что это кирпич. Затем бур проваливался вниз, потому что полость была заполнена водой. А на дне подземелья нашли слой старого доменного шлака.

Кроме того, исследователи нашли немало подземных ходов, засыпанных за многие века. И это напоминает о словах писателя В. Немировича-Данченко, который в книге о Демидовых писал: «Скрытыми подземными ходами он соединил мастерские со своим домом. Из-под башни продлил эту черную жилу к домне, от домны – под то место, где стоит нынешняя полиция…»

Вернее всего, весь старый Невьянск стоит на лабиринте подземных ходов и подвалов. И уж конечно не исключено, что в каких-то из них можно найти не только плавильные печи, но и скелеты погибших рабов.



МАЛЬЧИК ИЗ МИШАНИНСКОЙ. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЛОМОНОСОВА

Если тайны нет, мы ее придумаем. Тайна всегда сначала соответствует своей эпохе. Из нее вырастает легенда и порой становится настолько правдоподобной, что заменяет собой правду. И становится частью истории.

И с каждым годом все труднее провести грань между реальностью и выдумкой.

Порой с человеком или событием может быть связано несколько тайн. Я помню, например, как читал «Как закалялась сталь» и потом изучал в школе биографию создателя этой книжки, Николая Островского. Я не понимал, как классовое чутье вело в бой юного бедняка, который не жалел здоровья и жизни ради победы пролетариата.

Это была легенда об Островском, герое классовых боев, который своим романом сделал последний подарок республике.

А несколько лет назад я по делам попал в музей Николая Островского, который некогда находился на улице Горького, коллеги писателя. Он и теперь сохранился, но стоит уже на Тверской улице.

Большая часть музея нынче отдана восковым фигурам, а то, что раньше принадлежало Островскому, называется музеем «Преодоление». То есть там рассказывается о людях, которые преодолевали свою боль, свою немощь и творили.

Первый среди равных – Николай Островский.

Меня провели в зал музея, и я подумал, что мне никогда не доводилось видеть фотографий босоногого детства революционера из Шепетовки.

– А теперь поглядите, – показала на витрину сопровождавшая меня дама. – Это дом Островских.

Дом оказался солидным, вовсе не пролетарским. Возле дома стоял солидный экипаж, у экипажа солидная семья…

– Их папа был владельцем винокуренного завода, – сообщили мне. – Дети получили отличное образование.

Так рухнул образ бедняка-босяка.

И в том нет ничего удивительного, потому что среди профессиональных революционеров босяков не встречалось. Их папы были губернаторами, фабрикантами или штатскими генералами. А дети в университете читали Маркса и рассуждали о социальной справедливости.

Я вырос во времена, когда желательно было, чтобы великий человек «вышел из народа». А если кто-то из великих ошибся происхождением, то его отдавали в руки няни Арины Родионовны, искупая грехи генетики. Поэтому биография великого русского ученого Ломоносова была простой, как телега.

Родился в крестьянской семье. Стремясь к знаниям, ушел пешком в Москву. Там, невзирая на наветы знати и немцев, стал академиком и открыл закон сохранения веществ, не говоря о прочих законах науки.

А оказывается, происхождение и биография Ломоносова, основоположника всех русских наук, полны белых пятен. Серьезные историки, изучающие сегодня его жизнь, пребывают в растерянности. Оказывается, крестьянский сын – человек загадочный.

Впрочем, о том, что Ломоносов – человек- тайна, на родине гения, в Архангельске, все знают и полагают, что остальной мир лишь из зависти забывает о том, кто же Ломоносов на самом деле.

Оказывается, судьба Николая Островского – не исключение.

Правда, «благородная» версия происхождения Ломоносова родилась еще до революции, когда крестьянское происхождение не считалось личным достижением великого человека. Сейчас она появилась вновь и овладела умами некоторых журналистов и архангельских патриотов.


Известно, что Ломоносов не всегда был последовательным, когда говорил о своих родителях. Он как-то написал о себе: «Меня оставил мой отец еще в младенчестве». Хотя вроде бы отец Михаила утонул в море в пожилом возрасте. В другом случае он именует себя «сыном холмогорского дворянина». А есть сведения и о том, что его отцом был священник.

Что же заставляло Ломоносова противоречить себе самому?

Придя в Москву, недоросль Ломоносов, которому было уже двадцать лет, поступил в Славяно-греко-латинскую академию, куда крестьянских детей не принимали вообще. Он назвался сыном дворянским. Однако вскоре обман раскрылся. Вы думаете, что Михаила с позором выпороли и отправили домой? Ничего подобного. Недоросля оставляют в академии, а после ее окончания в 1736 году, уже как студента Петербургской академии наук, отправляют обучаться в Германию. По возвращении из Германии императрица Елизавета Петровна принимает молодого человека во дворце и жалует ему потомственное дворянство – чин коллежского советника. Более того, откуда-то, судя по всему от императрицы, Ломоносов получил деньги, чтобы построить себе в городе обширную усадьбу с прудом, астрономической обсерваторией на хорошем европейском уровне, мозаичной мастерской и домом для мастеров.

Президент Академии Шувалов дружил с Ломоносовым, а когда в 1762 году на престол взошла Екатерина Великая, она по-домашнему заезжала к крестьянину на огонек. Она же дала ему чин генерала по гражданской части и подарила чуть ли не целый уезд с деревнями для устройства стекольной мануфактуры.

Все эти и другие подобные факты ведут к версии о том, что в начале 1711 года Петр Великий встретил холмогорских купцов Бажениных, у которых была прекрасная служанка Елена. Император влюбился в Елену. А когда уезжал, то приказал выдать возлюбленную замуж за знакомого ей холмогорского крестьянина Ломоносова. Потом у нее родился мальчик, настоящим отцом которого был конечно же Петр Великий. А к свадьбе за Еленой было дано приданое. Перед смертью, в 1725 году, Петр начал спрашивать, а как живет его сын. И велел епископу Феофану Прокоповичу позаботиться о мальчике, так как его мать, судя по всему, уже умерла.

Поэтому-то Ломоносов и пользовался в Москве правами и возможностями, совершенно недоступными крестьянину, даже очень талантливому.

И все же действительность не так романтична. Она гораздо сложнее и лежит между двумя полюсами: на одном – бедный, но способный крестьянский сын, на другом – незаконный принц Российской империи, о чем все, оказывается, знают, но молчат.

Заведующий государственным архивом Архангельской области Николай Шумилов написал книгу «Род Ломоносовых», в которой проследил жизнь 470 представителей этого рода! От новгородцев XVI века до княгини Марии Волконской и братьев Раевских. Автор книги признается в том, что даже после нескольких лет изысканий Ломоносов остается для него загадочной фигурой. Но некоторые вопросы удалось разрешить.

Никаких подтверждений родства с императором найти не удалось, и надежды их найти нет никакой. Зато точно известно, что родился Ломоносов не в ноябре 1711 года, как принято было считать, а в самом начале сентября. Вернее всего, настоящая фамилия ученого Дорофеев, а Ломонос – это прозвище, данное одному из предков из-за увечья, полученного в драке. Родился он не в Архангельске и не в Холмогорах, как написано во всех учебниках, а в деревне Мишанинской на Северной Двине.

Отец Ломоносова был человеком состоятельным и солидным (как и отец Николая Островского). Он первым на Белом море построил двухмачтовый парусник европейского типа водоизмещением сто тонн – вдвое больше каравеллы Колумба!

Такие суда по возвращении из Голландии велел строить царь Петр. Суда Василия Ломоносова торговали по всему Северу. Мать Ломоносова, красавица Елена, никогда ни у кого в служанках не была, хотя бы потому, что происходила из семьи дьякона. Она и в самом деле умерла молодой, и после ее смерти отец часто брал Михаила в плавание, благо мальчика научили грамоте и счету. С девяти лет он вел торговые книги и помогал отцу в расчетах. Вернее всего, Михайло учился в холмогорской славяно-латинской школе – предтече гимназии. Просвещение быстро распространялось по России. В Москву Ломоносов ушел не один, а его повез туда брат мачехи, Семен Корельский, знатный купец.

Так что среда, из которой произошел наш гений, – это мир свободных северных промышленников и торговцев, моряков и охотников. Эти люди обладали немалыми связями в старой столице среди купцов и иных состоятельных выходцев с Севера.

А уж когда Ломоносов поступил учиться, таланты его оказались столь очевидны, что даже люди, зараженные сословными пережитками, не смели возразить против его возвышения.

А ведь в России власть имущие всегда любили показаться рядом с талантом и даже демократично подчеркнуть дружбу с ним. И Ломоносов, который был не только великим ученым, но и славился независимым характером, импонировал Елизавете. Царица любила подчеркнуть, что не только немцы на Руси что-то могут сделать – у нас и свои есть! А что касается Екатерины, то она сама обладала выдающимся характером и была человеком большого государственного ума. Недаром в ее друзьях полагали себя и Вольтер, и Дидро.



В ОБМЕН НА ВЕЛИКАНОВ. ЯНТАРНАЯ КОМНАТА

Говорили, что тайна, которую решено не разгадывать, окончательно будет раскрыта 31 мая 2003 года. Во время торжеств, связанных с трехсотлетием нашей Северной столицы, со стен Янтарной комнаты будут сняты занавеси. И, купив билет в Екатерининский дворец в Царском Селе под Петербургом, вы сможете полюбоваться одним из «восьмых чудес света».

Хотя его не нашли и вряд ли найдут.

А теперь давайте разберемся во всем по порядку.


Как известно, Петр Великий свозил в свою столицу чудеса со всего света: странные вещи, произведения искусства – в общем, все, что его удивляло или забавляло.

Ему очень хотелось увидеть чудесный, как говорили тогда в Европе, кабинет, сделанный из янтаря по приказу прусского короля Фридриха Первого для его дворца в Шарлоттенбурге.

Работа эта была многотрудной и долгой. Мастера распиливали куски янтаря на тонкие пластинки, подбирали их по цвету и рисунку и наклеивали на деревянные панели.

Несколько лет продолжалась эта работа. Постепенно кабинет посещали все больше гостей короля Фридриха, дипломата, великого хитреца и интригана, который умудрялся заигрывать с Россией против Швеции, со Швецией – против Польши, с поляками – против Турции… В общем, знаменитый был король, хоть страна у него была невелика. Русский посол в Голландии Матвеев писал о прусском короле в Петербург: «Ко мне он чрезвычайно милостив и разговаривает со мной часто по-латыни. О Вас отзывается с великим почтением, как Вы изволили сами видеть свет не по прежнему обычаю, а потом государство во всем мудро обновили и науку позволили, что прежде под смертной казнью было заказано, и повелели своим подданным ездить по свету свободно…»

Петру хотелось поглядеть на янтарную комнату, но все было недосуг снова поехать в Европу. А тут и прусский король умер, а вместо него на трон взошел Фридрих-Вильгельм I, совсем другого склада человек, типичный солдафон, грубиян, но экономный, расчетливый хозяин, во всем искавший выгоду.

Наконец в 1716 году Петр Первый собрался с государственным визитом во Францию и по дороге, разумеется, побывал в Берлине, где гостил у Фридриха-Вильгельма.

И тут Петр узнал, что янтарный кабинет так и не закончен, что после смерти отца новый король не пожелал тратить деньги на такую ненужную в хозяйстве вещь, и три большие панели (четвертую так и не завершили) сняли со стен и отправили на армейский склад – цейхгауз.

Петру удалось уговорить Фридриха-Вильгельма показать ему янтарные панели, которые русского царя восхитили, и он тут же предложил их купить. Со своей стороны он подарил прусскому королю пятьдесят пять великанов, из которых тот составил свою личную охрану.

Солдаты-великаны были модой XVIII века. Каждая армия старалась создать у себя хотя бы гренадерскую роту из «баскетболистов». Но в маленькой Пруссии таких гренадеров катастрофически не хватало, в России же было все что угодно, даже великанов сколько пожелаете. Впрочем, все на свете условно. В начале XVIII века европейцы были сантиметров на двадцать ниже, чем сегодня. Так что тогдашних великанов никто бы сегодня в нормальную баскетбольную команду не взял. Настоящим гигантом был лишь сам Петр Первый, ростом под два

метра.

Любопытно отметить, что когда гренадеров дарили, то пруссакам поставили условие: великаны будут сменяться, как на полярной станции зимовщики. Через несколько лет они возвращались домой, а вместо них присылали новую роту гренадеров-переростков.

И вот наконец поезд из восьми специальных длинных телег, на которые были установлены восемнадцать ящиков с панелями, отправился в Петербург. Там Янтарная комната ждала возвращения царя. Царь велел немедленно начинать работы по восстановлению и установке панелей.

И вот тут несчастная судьба Янтарной комнаты проявилась в ее печальном, мерцающем блеске. Я сейчас буду вам рассказывать о том, каково ей пришлось за трехсотлетнюю жизнь, а вы посчитайте, сколько же лет она исполняла свою роль – то есть украшала стены какой-либо комнаты.

Посмотрите: в самом начале XVIII века ее сделали, хоть и не полностью, немецкие резчики. Не успели прикрепить панели к стенам кабинета прусского короля, как тот умер, а панели сорвали со стен и отправили на склад, где они несколько лет ждали, пока их увидит русский император. И вот в 1716 году панели попали в Петербург.

Собрали камнерезов, художников и стали держать совет – как довести это чудо света до ума, подклеить, а главное – дополнить недостающие детали. И тут-то обнаружилось, что ни знающих мастеров, ни янтаря нужного размера и качества – ничего в России нет. Надо отправлять послов в Восточную Пруссию, где на пляжах под Кенигсбергом добывается янтарь, и, наверное, звать оттуда мастеров, хотя бы учителей для наших резчиков.

И знаете, что произошло? Можно догадаться. Художники и чиновники, которым было поручено собрать и доделать Янтарную комнату, побоялись доложить царю горькую правду. А тот за недосугом несколько лет не вспоминал о подарке. Потом вспомнил, кого- то наказал, кого-то выгнал, кому-то, может, и голову отрубил – этот царь был скор на расправу. Но ничего хорошего из этого не вышло – комната как была в ящиках, так и осталась.

В 1725 году Петр умер. О Янтарной комнате позабыли.

Еще через двадцать лет, в 1745 году, по какой-то теперь неизвестной причине о сокровище вспомнила дочка Петра, Елизавета, которая уже пять лет как занимала Российский престол.

Вернее всего, такой причиной стало сооружение Зимнего дворца, которым ведал великий архитектор Растрелли. Растрелли и предложил превратить в Янтарную комнату один из залов основной анфилады этого дворца.

Растрелли забрался в подвалы и отыскал ящики. И понял, что, даже если бы панели были в порядке, их слишком мало для зала – комнаты во дворце прусского короля были куда скромнее размерами. К тому же явно не хватало четвертой панели, которая была не закончена и осталась в Берлине.

Узнав об этом, Елизавета направила послу в Пруссии указание любой ценой, но, разумеется, подешевле раздобыть недостающую панель.

Чтобы вам было понятнее, я поясню: панелью мы называем здесь янтарное полотно, похожее по форме на дверцу шкафа. По высоте она доставала до потолка зала, а по ширине в стене от угла до двери их помещалось две. То есть Янтарная комната состояла из четырех «дверок»: по две на боковых стенах, а третья стена, дальняя от окна, оставалась без янтаря, так же как и стена, занятая окнами.

Янтарной комнате повезло. Очередной прусский король счел полезным дружить с Россией, отыскал недостающую панель, нашел мастеров, чтобы ее доделать, и через год отправил в Петербург.

Теперь задача Растрелли облегчилась. Но не настолько, как вы думаете. Раз кабинет в Берлине был куда меньше зала в Петербурге, то янтарь пришлось дополнять всякого рода вставками, а также укрепить между панелями высокие, в высоту панелей, зеркала. А когда и этого не хватило, то Растрелли вставил посреди каждой панели по мозаичной картине флорентийского художника Дзокки, которые символически изображали разные чувства человека – осязание, зрение, вкус и т.д.

Итак, в 1746 году Янтарная комната наконец-то была окончательно готова, и ее выставили в Зимнем дворце. То есть она стала официальным залом приемов.

Прошло девять лет, и, так как в Царском Селе строился новый дворец, царица пожелала перенести туда Янтарную комнату.

Зал разобрали. Растрелли уже этим не занимался, а других охотников не нашлось, да и залы в Царском Селе были совсем другими. И тогда решили обойтись вовсе без Янтарной комнаты. Она снова отправилась в подвал. В третий раз за свою недолгую жизнь.

Трудно поверить, но на этот раз Янтарная комната пролежала в подвалах 125 лет! Ее снова восстановили и открыли в Екатерининском дворце Царского Села лишь в 1870 году.

Воистину несчастная комната!

Янтарная комната просуществовала до 1941 года.

За семьдесят лет панели пришли в полную ветхость, и потому было решено осенью 1941 года снять их со стен и капитально отреставрировать.

Но не успели… Началась война.

К Царскому Селу, переименованному тогда в город Пушкин, подошли фашисты.

Срочно шла эвакуация ценностей. Но когда панели стали снимать со стен, янтарь посыпался. Времени было в образ. Музейщики успели только заклеить панели бумагой и закопать в надежде, что немцы их не найдут.

Но нашелся предатель, и оккупанты извлекли панели на белый свет.

Для немцев эти панели являлись германской ценностью, временно уступленной России. Так что их срочно подклеили, подправили и увезли в столицу Восточной Пруссии Кенигсберг, где они оказались в городском музее. Там панели были выставлены на обозрение.

С 1941 года больше трех лет панели находились в музее. Но когда фронт стал приближаться к городу, немецкие власти обеспокоились, и решено было Янтарную комнату снова эвакуировать.

Какая невезучая комната!

Известно, что гауляйтер (губернатор) Восточной Пруссии Эрих Кох 4 марта 1945 года отправил хранителю Янтарной комнаты Альфреду Роде циркуляр с выговором за промедление с эвакуацией.

Но, судя по всему, эвакуация продолжала задерживаться. Это же не одна картина или скульптура – это десятки громоздких ящиков!

Сам Роде после войны утверждал, что коллекция сгорела во время бомбежки в августе 1944 года. Тогда за что же он получил выговор от Коха?

В любом случае мартовская записка Коха – последнее документальное подтверждение существования Янтарной комнаты.

Дальше комната как в воду канула.

Вместо Янтарной комнаты пошли плодиться свидетели, очевидцы и авантюристы всех мастей. И уж конечно журналисты, совершенно незнакомые со словами «совесть», «порядочность» или «логика».

То появлялся советский майор Грубо, который якобы пустил ко дну обоз немцев, двигавшийся по льду Вислинского залива. Майор вспомнил о своем подвиге через тридцать лет. Специальная экспедиция прочесала все дно залива, не думая о том, что майор разбомбил обоз в феврале, а в марте Янтарная комната еще была в Кенигсберге.

Мне нравится своим абсолютным идиотизмом версия, выдвинутая одним из наших журналов о том, что вроде бы Сталин приказал сделать две Янтарные комнаты. Советские реставраторы тут же отрапортовали: «Готово!» Копию почему-то подарили американскому миллионеру Хаммеру, и она тоже исчезла. Пропил ее миллионер, что ли?

Исчезновение Янтарной комнаты – одна из основных тайн XX века.

Любимая тайна журналистов.

Если посчитать, сколько было написано статей, очерков, книг, диссертаций и монографий по этому поводу, соберется солидная библиотека,

Существует несколько основных версий. И вокруг каждой из них клубится по нескольку вариантов.

Наиболее правдоподобная и самая нелюбимая журналистами версия заключается в том, что во время бомбежек и обстрелов Кенигсберга нашими войсками музей сгорел и Янтарную комнату не успели спрятать в подвалах или эвакуировать. Ведь янтарь – это не камень, а смола. При относительно невысокой температуре смола плавится и даже испаряется. Что и случилось с шедевром прусских мастеров. Эта версия не оставляет никаких надежд.

Вторая, также малоприятная для романтиков, версия заключается в том, что Янтарную комнату успели демонтировать и погрузить на транспорт, который вышел в море и был торпедирован нашей подводной лодкой. И даже называется наиболее вероятный кандидат на эту роль – транспорт «Густав», утопленный нашим подводником Маринеско.

Если в Вислинском заливе, небольшом и мелководном, можно вести подводные поиски, то разыскивать потонувшие сокровища на основной акватории Балтийского моря все равно, что искать иголку в стоге сена.

Куда как соблазнительней для кладоискателей версия, по которой Янтарная комната и сейчас таится в подземельях Кенигсберга. Дело в том, что перед войной Кенигсберг был одним из крупнейших и древних городов Европы с населением больше миллиона, в нем было метро, а также множество различных подземных ходов и туннелей. Во время штурма они большей частью были затоплены или разрушены, но это не означает, что все сохранившиеся исследованы или хотя бы обнаружены.

Наконец, самая популярная версия заключается в том, что сокровища успели добраться до Германии. И там их схоронили либо в неизвестном озере, либо в заброшенных рудниках, либо в каких-то саксонских пещерах.

Вот тут-то и возникают экспедиции, открытия и громкие возгласы, что Янтарную комнату уже завтра найдут, если очередной эсэсовский дедушка не успеет раньше помереть.

Если бы вы знали, сколько появлялось и исчезало очевидцев, которые собственноручно запаковывали или вывозили эти ящики с янтарными панелями, сколько отыскивалось бывших хранителей и смотрителей, которые обещали обязательно найти комнату…

И вот у нескольких ленинградских реставраторов примерно двадцать лет назад родилась смелая, почти сумасшедшая идея. А зачем ждать, пока Янтарную комнату найдут? А если ее никогда не найдут? Не лучше ли самим ее восстановить, то есть повторить труд прусских мастеров, которые триста лет назад собрали ее из кусочков янтаря?

Сначала к этим людям относились снисходительно, как к шутникам или сумасшедшим. Но они были упорны. Была собрана деталь площадью несколько сантиметров, затем часть панели… Работа осложнялась тем, что не сохранилось цветных фотографий или акварелей, которые точно передавали бы переливчатые цвета панелей. К тому же если у прусского короля в распоряжении было все Балтийское море, откуда за бесценок привозили большие куски янтаря, сейчас янтаря стало меньше и добывать его куда дороже и сложнее.

Тем не менее, после того, как и музейщики и художники поверили в умение реставраторов и слухи об их работе распространились не только по нашей стране, но и по всему миру, было принято решение полностью повторить Янтарную комнату. И это стало делом государственным.

И вдруг недавно, когда работа шла полным ходом, из Германии пришла сенсационная весть. В одном доме обнаружилась мозаичная картина «Осязание и обоняние», сделанная в XVIII веке во Флоренции и использованная Растрелли, чтобы увеличить Янтарную комнату. Якобы отец владельца картины привез ее с войны и спрятал на чердаке.

Находка вызвала новый всплеск догадок и гипотез. Но сейчас исследователи склоняются к мнению, что немецкий солдат, привезший картину, просто украл ее в панике отступления в апреле 1945 года. Благо она невелика. К тому же мозаика куда более огнеустойчива, чем янтарь.

Эта картина, как и нашедшийся также в Германии комод – две подлинных детали Янтарной комнаты, – уже переданы России и находятся на своих местах.

И еще один любопытный штрих: сегодня в завершении восстановления Янтарной комнаты участвует немецкая фирма, которая взяла на себя основные расходы.

Итак, можно подвести итоги биографии Янтарной комнаты.

родилась в начале XVIII века. Примерно девяносто лет провела в основном своем качестве. Двести с лишним лет пролежала в подвалах или вообще пропадала без вести.

Готова родиться вновь.

Странная, несчастливая, но в то же время интереснейшая судьба.



ДАЛЕКО ЛИ ДО МАДАГАСКАРА? МОРСКОЙ ПУТЬ В ИНДИЮ

Петр Великий был самоучкой. Где ему было учиться в России? У иностранных педагогов, которые попадали к московскому двору? Впрочем, ему повезло – он нашел Лефорта, умного, образованного и привязавшегося к русскому царю.

Но настоящего, систематического образования Петр не получил и всю жизнь старался узнать что-нибудь новое. Не важно, что это было – анатомия отрубленной головы, устройство лягушки или военного корабля.

И как у не очень образованного, но талантливого человека, у Петра были свои «закидоны». Например, ему очень хотелось дойти до Индии, торговать там, а может, и присоединить ее к российским владениям. Ведь Александр Македонский чуть было не завоевал ту чудесную страну.

А когда Петр принимал какую-нибудь проблему близко к сердцу, он начинал двигаться к ее разрешению гигантскими шагами. Причем решал ее с разных сторон, словно штурмовал вражескую крепость.

Более других известна несчастная экспедиция в Хиву и далее в Индию полковника Бековича-Черкасского. С большим отрядом его послали в Среднюю Азию склонить к дружбе и покорности хивинского хана, а если выйдет, и бухарского эмира. А уж потом посылать разведчиков в Индию.

Для начала Бекович-Черкасский стал строить крепости по восточному берегу Каспийского моря, для чего находил гиблые места, так что уже очень скоро у него около тысячи человек из пяти тысяч были больны или умерли от заразы.

Затем он взял шестьсот человек и отправился в Хиву с дружеским визитом. Однако хивинцы ему не поверили, хотя притворились гостеприимными хозяевами. Встретили Бековича-Черкасского как любезного русского посла, пригласили в город. По дороге хан сказал, что, к сожалению, прокормить такое большое войско Хива не в состоянии и придется отряд разделить на пять частей и разослать по разным местам. Почему-то Бекович-Черкасский согласился.

И бесследно пропал. Как и весь его отряд.

Тайна немного приоткрылась лишь через полгода, когда до Астрахани добрался единственный оставшийся в живых член отряда.

Он рассказал, как хивинский хан заманил офицеров отряда на ужин, а потом Бековича-Черкасского и его заместителя Заманова убили, головы отрезали и выставили на зубцах крепостной стены. А потом до Петербурга добралось и издевательское письмо хана, в котором он писал, что очень обижен русским царем и строительством крепостей на землях, подвластных хану.

Хивинского посла с этим письмом привезли в Петербург и там посадили в Шлиссельбургскую крепость, а хану направили письмо с требованием отдать пленных и сообщением, что посол хивинцев в крепости умер.

Итак, оказалось, что самый короткий (по глобусу) путь в Индию закрыт хивинцами и бухарцами, а сил для их покорения нет. Следовало искать обходные пути.

И тут пришли вести из Швеции.

Оказывается, в 1713 году в Европе появился посол от странной пиратской вольницы – базы на севере Мадагаскара.

В начале XVIII века англичане всерьез взялись за очистку океана от пиратов, и обитатели мадагаскарского сообщества стали искать себе покровителей. В Европе им сказали, что самый смелый и необычный король – шведский монарх Карл XII.

Посол пиратов обещал Карлу все, что тот пожелает. Строить фактории, торговать пряностями и даже передать королю все клады, которые накопились на острове, да вывезти и употребить их невозможно.

В июне 1718 года Карл объявляет о том, что берет пиратов Мадагаскара под свое покровительство, а предводитель пиратов Морган назначается наместником Шведского Мадагаскара.

Затем начинаются фантастические сборы в фантастическое плавание. Карл объявляет сбор средств и кораблей, а пираты со своей стороны обещают королю тридцать своих судов. Ибо в те времена, как и в наш век, право

на владение страной надо было доказывать силой.

Карл договорился с пиратами, что примет их несметные сокровища в свою казну и будет их беречь, а пиратам выплачивать проценты. Такого в истории человечества еще не было.

В самый разгар подготовки экспедиции, которая в случае удачи (а энергия Карла вполне могла этой удаче способствовать) должна была решительно изменить судьбу Индийского океана, Карл XII погиб. И смерть его была неожиданной и нелепой. Его поразила случайная пуля, когда он осматривал позиции своих войск при осаде крепости в Норвегии. В его смерти есть загадка, так как очень многие ученые и журналисты уверены, что Карла убили сами же шведы. Пуля от крепости до него вряд ли долетела бы. А вот в Швеции бесконечные войны и авантюры короля, который и дома-то появлялся только для того, чтобы собрать снова деньги на войну, надоели многим влиятельным людям. А Карл был еще не стар и, очевидно, намеревался воевать еще лет двадцать – тридцать. Так что Швеции грозило удручающее будущее.

Подготовка к путешествию сразу же прекратилась, и прошло несколько лет, прежде чем в Стокгольме вспомнили о договоре с пиратами.

Тогда престол занимала королева Ульрика-Элеонора. О войнах Карла уже забыли, а вот шведские купцы и мореплаватели жаждали добычи и новых земель. И тогда в страшной тайне подготовка к морской экспедиции на Мадагаскар возобновилась.

Во главе экспедиции шведы поставили генерала Ульриха из «эстонских» шведов. И пока все это происходило, русские разведчики прознали про шведские планы. Это и неудивительно. Подумайте – Россия и Швеция воюют уже около двадцати лет. Только-только наступил мир. За эти годы одних военнопленных как в Швеции, так и в России скопилось сотни и тысячи. Многие шведы добровольно или по принуждению служили в России, а уж верхушка общества России и Швеции была отлично знакома между собой.

Представьте себе ситуацию: экспедиция Бековича-Черкасского трагически провалилась, разведчики Петра до Индии добраться не смогли. И вдруг оказывается, что соседи- шведы уже договорились с владетелями Мадагаскара и вот-вот туда отправится шведская эскадра!

Петр мог примириться с тем, что Индийский океан – вотчина англичан, португальцев, голландцев, наконец! Но чтобы и шведы туда прорвались раньше его?! Этого Петр не вынес.

И тут Петру, как ему показалось, повезло.

К нему приехал шаутенбахт Вильстер.

Шаутенбахт – означает контр-адмирал. Этот Вильстер уже бывал в России, был знаком с царем, потом воевал со шведами против датчан, а с датчанами против шведов – этакий солдат удачи.

Посидели они с Петром, выпили, поговорили. И оказалось, что Вильстер немало прознал про экспедицию на Мадагаскар, его даже звали командовать кораблем, но он решил, что это дело малоприбыльное.

«Хорошо, – предложил тогда Петр, – переходи ко мне на службу, и я дам тебе высокий чин и секретное задание».

Вильстер стал русским вице-адмиралом и был отправлен в Ревель, на базу русского балтийского флота, чтобы наблюдать за оснасткой и вооружением кораблей, которые Петр заказывал в других странах.

А тем временем шведская эскадра, вооруженная до зубов, но в то же время замаскированная под торговый караван, достигла Испании, где должна была встретить посла пиратов. В порту Кадис шведы провели несколько месяцев.

Наступило лето, жара стояла несусветная, пища никуда не годилась, начались ссоры и дрязги, дух моряков упал донельзя. Матросы бежали и дезертировали. Сведения с Мадагаскара от проходивших кораблей были самыми неутешительными. Говорили, что англичане разгромили пиратскую вольницу.

Наконец Ульрих понял, что успокоить свои экипажи не сможет и, если не хочет потерять эскадру, пора возвращаться.

Что он и сделал.

Когда он возвратился в Швецию, его судили. За развал экспедиции, за то, что пустил по ветру колоссальные деньги, за то, что не дошел до Мадагаскара, а полгода стоял на якоре… Так что Ульриха разжаловали и уволили со службы.

Разведка Петра не дремала. Не успели потрепанные корабли Ульриха бросить якоря в Стокгольме, как донесение о провале тайной экспедиции уже неслось в Петербург.

И тогда Петр принимает решение.

Он вызывает из Ревеля адмирала Вильстера и велит ему подготовить полный свод сведений о пиратах Индийского океана и шведской экспедиции. Вильстер положил свой доклад на стол Петру 4 июня 1723 года. Секретная подготовка к экспедиции в Индийский океан тем временем шла полным ходом. Тому есть такое свидетельство: на списке офицеров, которых Вильстер отобрал для путешествия, Петр написал: «Офицеров перемешать с русскими, как говорено». То есть они уже обсуждали состав команд. Вильстер вернулся в Ревель. Наступает долгая пауза. Только в ноябре 1723 года Петр посылает начальнику Ревельской эскадры приказ срочно оснастить и подготовить к дальнему плаванию два новых, только что пришедших из Голландии фрегата «Амстердам Галей» и «Деконделинде».

Погода стоит ужасная, штормы, снег! Правда, ревельский рейд не замерзает и зимой, и можно вести подготовку круглый год.

Но при русском дворе также не без шпионов.

Слухи о таинственном начинании распространились довольно быстро. Зимой голландский посол в Петербурге доносил своему правительству, что Петр готовит секретное плавание в Испанию, а может быть, и в Индию. Секретность все же была настолько глубокой, что о целях экспедиции не знали офицеры и командиры кораблей, и даже два правительственных комиссара, Мясной и Кошелев, назначенных на фрегаты. Им Вильстер объявит о цели путешествия, только когда корабли будут в Атлантическом океане.

Во всей России о секретном плавании знали три человека – царь, Вильстер и генерал-адмирал Апраксин. Как раз ему и было приказано подготовить фрегаты за десять дней.

Конечно, в десять дней не уложились, но 8 ноября началась погрузка провианта и боеприпасов, а затем фрегаты исчезли. И объявились в бухте Рогервик в полусотне верст от Ревеля. Дело в том, что Петру в то время хотелось сделать Рогервик главным портом России. Бухта не замерзала зимой и, в отличие от ревельского рейда, была достаточно глубокой.

15 декабря фрегаты появились в Рогервике, и в тот же день туда приехал Вильстер, которому нельзя было появляться возле кораблей, чтобы кто-нибудь не догадался о его участии в плавании. Вот и просидел адмирал три недели безвылазно в портовом домике, читал документы, присланные Петром, и осыпал царя жалобами.

В документах Петр приказывал Вильстеру: «Объявите о себе владеющему королю, что имеете от нас к нему комиссию посольства, и верющую грамоту, при сем приложенную, ему отдайте… А потом всяким образом тщитесь, чтобы оного короля склонить к езде в Россию».

А в собственной грамоте королю пиратов Петр сообщал, что знает о желании пиратов «получить протекцию от шведского короля», и ежели «король Мадагаскарский склонность имеет у какой державы протекцию искать», то лучше России ему не найти. И если пожелает, король сможет переехать в Россию и там поселиться со своими подданными.

Но главной целью путешествия был, конечно, не Мадагаскар. Петр смотрел дальше. В инструкции Вильстеру было сказано, что следует стремиться дальше, основав на Мадагаскаре базу, чтобы не зависеть от других европейских держав. И когда экспедиция доберется до Индии, «тогда явитесь там к Великомочному Моголу и всякими мерами старайтесь склонить, чтобы с Россией позволил производить коммерцию».

22 декабря Вильстер поднялся на борт фрегатов и осмотрел их. И пришел в ужас.

Он тут же написал Петру: «Трудно поверить, что морской человек оные отправлял».

Он был убежден, что корабли снаряжены так бездарно, что далеко от порта им не отойти.

Море было бурным, и зимние штормы обещали еще усилиться. В трюмы фрегатов насыпали столько песка, что некуда было складывать припасы. Но, как ни серчал Вильстер, менять ничего не стали. Лучше так, чем переворот оверкиль – кверху брюхом.

Сразу после Нового года фрегаты взяли курс на запад, но далеко уйти не смогли.

Встречные ветры гнали их обратно. В кораблях обнаружились течи. «Амстердам Галей» тек так, что помпы не справлялись с водой. Пришлось вернуться в порт.

8 января корабли уже были в Ревеле.

Вильстер был убежден, что этим фрегатам никогда не добраться до Индийского океана, и он написал донесение царю, в котором сообщил, что потребуются другие, более надежные корабли.

Петр не стал серчать, хотя, казалось бы, должен был разгневаться. Он приказал не жалеть ничего – только поскорее отправиться в плавание.

Выбрали фрегат «Принц Евгений», а с ним и еще один корабль. И тут кто-то сообразил, что для плавания в тропических водах днища кораблей следует обшивать шерстью, чтобы не приставали ракушки. А шерсти в Ревеле не оказалось.

Всю вторую половину января перегружали припасы на новые фрегаты и искали повсюду подходящую шерсть.

И тут Петра посетил один известный ему человек. Страшно обиженный на выгнавшее его шведское правительство генерал Ульрих. Он поведал Петру о действительной обстановке в шведской экспедиции, которой он командовал.

Тогда только Петр узнал о бесплодном стоянии у Кадиса, о том, что мадагаскарский посол так и не добрался до Испании, и о том, что пиратской вольницы на Мадагаскаре, скорее всего, уже не существует. По крайней мере, рассчитывать на создание своей базы в Индийском океане не следует.

Поэтому, хоть и успели обшить шерстью днища новых фрегатов, в море корабли не вышли.

И прошло почти сто лет, прежде чем русские корабли появились в Индийском океане. Но из той экспедиции под командованием Федора Крузенштерна никто тайны не делал.



ОПАСНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ. СТАРЕЦ ФЕДОС

Никто точно не скажет, кому же хотел оставить свое царство самодержец российский Петр Первый. Сначала никто не принял болезнь императора всерьез. Простуда, горячка, потом вроде бы послабление болезни. Вдруг императору стало очень плохо, и его близкие всполошились. Особенно те, кто боялся, что после смерти Петра их собственная карьера рухнет.

А ситуация была сложной. Умирать Петру было никак нельзя.

Его отношения с женой Екатериной в последнее время испортились, и, видно, их уже не исправить. Но у Екатерины при дворе сильные друзья, и главный из них – второй человек в империи светлейший князь Меншиков. Ждут своего часа родственники первой жены царя – Лопухиной. Сына Алексея Петр казнил, заподозрив в измене, но остался Петя, внучонок, семя лопухинское. Внука Петр не любил. Живы были и племянницы – дочки слабоумного Ивана, брата и соправителя Петра. И никому из них Петр не хотел оставлять свое царство, свое хозяйство, свою Россию.

Но если это так, зачем за год до смерти Петр короновал Екатерину? До этого его вторая жена не считалась императрицей. Отныне она превратилась в императрицу, хотя и осталась в душе «портомойкой», простоватой толстухой, потерявшей былую красоту.

Мало кто при дворе верил, что, коронуя Екатерину, Петр хотел отдать ей престол. Ведь это означало оставить страну в руках ее любимчиков и наглых льстецов. Но за коронацией Екатерины мог скрываться и, скорее всего, скрывался точный расчет.

Петр не собирался так вот, в расцвете лет, умирать. Он хотел еще пожить, чтобы вырастить любимых дочек, Аню и Лизу. Он видел в старшей дочке, Анне, достойную себе преемницу и готовил девушку к этому. Но пока их мать не была императрицей, права Анны на престол можно было оспорить.

Сомнения в браке государя с матерью наследника в истории не раз становились помехой к законному наследованию трона. Можно вспомнить, как в конце XV века в Англии внезапно умер король Эдуард IV, у которого осталось два сына. Никаких сомнений вроде бы не было. Регентом при них стал младший брат короля Ричард. И этот подлый Ричард воспользовался тем, что брак Эдуарда с Елизаветой, матерью мальчиков, был заключен втайне, так как король боялся гнева придворных. Теперь же, после смерти короля, Ричард заявил, что Елизавета не была законной королевой, заточил своих племянников в Тауэр и убил их, а сам захватил трон и правил почти два года, прежде чем знатные бароны в союзе с матерью мальчиков не победили и не убили этого Ричарда.

Петр неплохо знал историю. Еще лучше знал он российские обычаи. И поэтому короновал свою жену Екатерину не ради нее, а для того, чтобы трон достался Анне.

Это наиболее вероятный ход мыслей царя.

Такого рода решения не принимаются в одиночку. На кого-то царь должен был опираться. Кто был его союзником?

А так как мысли Петра были тайными и остались тайными, так как его завещание исчезло, значит, тот человек, доверенный соратник Петра, промолчал и не раскрыл этой тайны.

Кто он? Почему промолчал?

Давайте сначала поглядим, что происходило в день смерти императора.

Петр мучается от боли, вокруг шепчутся родственники и придворные. Все понимают, что император уже не встанет, но делают вид, что ему вот-вот станет лучше. Многие спрашивают осведомленных людей: а где завещание Петра? Кого он назначит своим наследником? На что кабинет-секретарь Петра Алексей Макаров отвечает, что завещание было, но государем разорвано. Новое он написать не успел.

Кто-то верит секретарю, кто-то нет…

Вдруг Петр требует аспидную доску и кусок мела. Он пишет на ней: «Все отдать…»

И рука отказывается писать дальше. Из последних сил Петр приказывает:

– Позовите ко мне мою дочь Анну!

Бегут за Анной. Ее никак не могут найти.

Тогда поднимается первый священник в государстве, архиепископ Новгородский Феодосий. Он не хочет оставлять царя, но опасается, что Анну не успеют привести.

Он находит ее. Оказывается, Анне ничего не сказали о воле отца. Начинаются смертельно опасные интриги.

Феодосий буквально тащит девушку к спальне императора. И опаздывает на минуту. Петр теряет сознание. И он больше не придет в себя до самой смерти.

Меншиков и его подруга императрица Екатерина вздыхают свободно.

Когда после смерти Петра вельможи государства собрались решать, кому быть государем, Меншиков заявил вслух, что Петр хотел все оставить жене и написать на аспидной доске ее имя. Но не успел.

Реакция вельмож была сдержанной. Все они понимали, что в случае победы Екатерины действительным царем России станет Меншиков. А это было приятно далеко не всем. Хотя и у Меншикова немало сторонников – он все же близкий к Петру человек и, вернее всего, будет продолжать дело и политику императора.

Меншиков заявляет, что незадолго до болезни на вечеринке у английского купца Петр по секрету сообщил ему, Меншикову, что пишет новое завещание, по которому оставляет все Екатерине.

Вельможи пожимали плечами. Уж очень откровенно шит белыми нитками этот английский купец. Кто может подтвердить? Очевидно, архиепископ Феодосий.

Но Феодосий, с одной стороны, дает понять, что знает нечто очень важное, с другой – отмалчивается, уклоняясь от прямого ответа.

Такая политика выгодна Меншикову. Но ему нужно большее – откровенное выступление Феодосия на его стороне. Значит, взамен архиепископу надо что-то обещать.

Обещание было дано. Потому что внезапно Феодосий прервал молчание и официально заявил, что Петр желал оставить все своей супруге Екатерине.

Итак, Церковь сказала свое слово.

Наступил мир.

Все предпочли сделать вид, что поверили Феодосию, хотя никто не верил.

Тем более что сам архиепископ был далек от церковных идеалов.

По происхождению он был поляком, сыном бедного шляхтича, который нанялся рейтаром – наемным солдатом в армию царя Алексея Михайловича.

Служба в студеной Московии богатств ему не принесла. По переписи 1680 года было в собственности у рейтара два крестьянских двора – что из них выжмешь? А в семье росли четверо сыновей.

Сыновей надо было кормить.

И младшего пристроили в Симонов монастырь послушником. Хоть будет накормлен, а при случае и выучится чему-нибудь.

Парень он был способный, но уж слишком независимый. Отпросился у игумена на несколько дней в Заиконоспасский монастырь, где монахов учили грамоте и счету, стал всерьез учиться и отказался возвращаться. Игумен его под стражей обратно притащил. Ну и молчал бы чернец Федос! А он всю свою грамотность обратил на жалобу. Самому патриарху Адриану письмо написал, челобитную: «Хочу учиться, а меня игумен голодом морит и порет».

Вы думаете, что патриарх умилился желанию молодого чернеца и велел возвращаться к учебе? Да ничего подобного! В те дни патриарх доживал последние дни, ненавидел ябедников и грамотеев, как ненавидел и нового царя Петра Алексеевича за его богопротивные порядки.

Результат челобитной был плачевен.

Федоса заковали в железы и послали на принудительные работы в Троице-Сергиеву лавру, где он продолжал бунтовать.

Все шло к тому, что запорют монашка, но тут приехал в лавру Петр и узнал про упрямого грамотея. А ведь именно таких людей – независимых и стремящихся к знаниям – он и разыскивал по всей России.

Федоса освободили от оков, стал он игуменом вместо своего врага, а потом шаг за шагом дослужился до первого поста в империи – ведь после смерти Адриана патриаршество на Руси было отменено, и церковью стал управлять Священный Синод, который подчинялся правительству. Вот во главе Синода и стал близкий к царю человек – архиепископ Новгородский Феодосий.

Он упорно боролся за просвещение юношества, даже сам писал учебники, умел выполнять приказы и поручения царя, тем более конфиденциальные, и делал это как никто другой. А Петр прощал грешных соратников, пока они шли вместе с ним.

С 1716 года они были практически неразлучны, и в течение последнего года жизни царя Феодосий Новгородский впитал в себя столько государственных тайн, что странно было, почему его до сих пор никто не попытался убить.

Когда Петр умер, Феодосий остался без опоры, без человека, которого почитал и боялся. К Екатерине он относился без всякого уважения, хотя они были весьма близки. По крайней мере, сохранились его длинные, ласковые письма к императрице, когда Феодосий чувствовал, что над ним занесена царская дубинка и надо выручать себя, драгоценного. Феодосий стал первым человеком в Церкви и Священном Синоде, а раз патриархию Петр не стал восстанавливать, то архиепископ представлял собой Церковь при императоре. И уж что-что, а завещание Петр ему наверняка показывал и причины, по которым порвал его, также были Феодосию известны.

Но как бы ни складывались отношения с императрицей, как бы ни являлся он соперником Меншикову, все же страшнее всего был бы для Феодосия приход к власти семейства Лопухиных. Ведь именно Феодосий был в числе самых упорных и безжалостных обвинителей царевича Алексея. Этого ему никто не простил бы.

И надо понимать, что Петр не успел подготовить почву для того, чтобы передать власть Анне, да и не спешил, пока был здоров. Он даже просватал ее за герцога Голштинского – партия знатная, но брак удалял Анну от двора, хотя ее дети принадлежали бы к сливкам европейской знати.

Так или иначе, но Феодосий промолчал и не сказал, знает ли он об истинной воле Петра, И видно, ему обещали за это сохранить его пост, а может, и возродить пост патриарха.

После воцарения Екатерины архиепископ начал вести себя вызывающе, будто Екатерина и Меншиков у него в руках. Феодосия и раньше заносило, когда он давал волю своей гордыне, но теперь он повел себя так, как будто правил Россией.

Борьба вокруг русского трона, занятого Екатериной, но фактически принадлежавшего Меншикову, велась по большей части «под ковром». Следы ее просматриваются в документах того времени. Но угадать ход событий невозможно – враги документов не оставляли. Лишь по последствиям борьбы, по ее завершению можно было догадаться о том, что же происходило раньше.

Феодосий выступил в Священном Синоде, намекая на то, что раз уж нет на свете могущественного Петра, то для обуздания императрицы и ее любимцев следует вновь ввести чин патриарха… И всем стало ясно, что имеет в виду Феодосий и кто именно должен стать патриархом. Но это же было ясно и его могущественным врагам.

Вернее всего, с момента вступления Екатерины на престол шла кропотливая и спешная работа по сбору обвинений против Феодосия. Если он об этом и знал, то не придавал должного значения. Почему-то он думал, что императрица его не тронет.

А в Зимнем дворце только и ждали повода.

И вот однажды ранним утром он ехал в карете мимо царского дворца. Его остановил часовой, который сказал, что утром здесь ездить не положено, потому что можно разбудить императрицу.

Почему-то эти слова вывели Феодосия из себя.

Он начал кричать, что он не хуже светлейшего князя Меншикова, которому все можно. Затем архиепископ отшвырнул солдата и ворвался в переднюю, где стал говорить дежурному офицеру: «Зачем меня не пускают? При Его Величестве мне везде был свободный вход. Вы боитесь только палки, которая вас бьет, а наши палки бьют больнее».

Екатерине сообщили об этом случае. Но, видно, дело еще не было подготовлено, и страх перед Феодосием перевесил.

Прошла неделя. 20 апреля 1725 года должна была состояться панихида по усопшему царю. Феодосию прислали приглашение. Он ответил: «Я опасаюсь ездить ко дворцу Ее Величества, чтобы и впредь также не обругали часовые».

На следующий день к Феодосию явился придворный вельможа Олсуфьев с приглашением на обед к императрице. «Мне в доме ее быть негоже, – отмахнулся архиепископ, – понеже я обесчещен».

Вся эта история, казалось бы, и выеденного яйца не стоит, но за инцидентом с часовым стояли судьбы империи.

После отказа Феодосия отобедать у Екатерины к ней на прием явилась мощная депутация от церкви во главе с епископом Феофаном Прокоповичем, которая принесла ворох жалоб на Феодосия.

И чего только там не было! И воровство, и хамство, и даже дурные высказывания в адрес императрицы, записанные так подробно, словно над этими цитатами трудились десятки мастеров художественного слова.

Казалось, прорвало плотину. Только ленивый в те дни не написал доноса на архиепископа.

Шакалы чувствуют, когда дозволено кусать льва.

А Феодосий продолжал упорствовать. Он утверждал, что все это – наветы завистников, а сам он чист, как божья роса. «Никогда, – твердил он, – в доме Вашего Величества и нигде слов, касающихся до высокой чести Вашего Величества и до целостности государственной, не говорил».

Набор обвинений удручает своей русской стандартностью. Оказывается, Феодосий сдирал с икон серебряные оклады и переплавлял их в слитки, срезал с одеяний жемчуг, но главное – денно и нощно оскорблял императрицу.

В результате уже через неделю после начала следствия Феодосию сообщили, что с него снимается архиепископский сан, все его имущество конфискуется, а сам он ссылается в Корельский монастырь в устье Двины. А тех же из чиновников и пастырей, кто помогал отцу Феодосию грабить державу, тут же сослали в Сибирь.

Никак не ожидавшего такой судьбы Феодосия, который до объявления приговора продолжал вести себя как ни в чем не бывало и обливал ябедников презрением, схватили у него же дома и, не дав ни с кем попрощаться, не дозволив и слова сказать, отвели в карету. И карета тут же покатила на север.

Главная цель Меншикова и царицы состояла в том, чтобы не дать Феодосию сказать нечто страшное и опасное.

Удалось.


…Карета не спеша ехала к Архангельску, а за ней следовали кареты со слугами, припасами и даже библиотекой, которую архиепископу дозволили взять с собой.

Но на третий день пути кортеж догнал офицер с приветом от императрицы и ящиком дорогого вина от Меншикова. Феодосий провел вечер за разговорами с гонцом и лег спать.

Когда же он проснулся, оказалось, что, кроме кареты, совершенно пустой, ничего не осталось – вся его свита, библиотека, припасы, одежды были ночью отправлены обратно.

А в те же дни тайно казнили всех близких к Феодосию людей, которые могли от него что-то слышать о завещании императора. Причем в приговоре секретарю Феодосия Герасиму Семенову говорилось, что он обвиняется в том, что «имел ты, Герасим, с ним, Федосом, на все Российское государство зловредительский умысел».

Ни больше, ни меньше!

Голову ему отрубили сразу, как кончили читать приговор.

Но Феодосий этого не знал.

Он поселился в келье монастыря. Казнить его не решались. Должно было пройти время – не выплывет ли где-то документ, который, может, утаил бывший архиепископ?

Его выпускали из кельи только для молитвы в церкви.

И тут из Петербурга приехал новый курьер, граф Мусин-Пушкин. Он ведет неизвестный нам разговор с Феодосием и остается им недоволен. И пока Феодосий молится в церкви, из его кельи по приказу посланца императрицы выносят все вещи, окно закладывают кирпичом, а в двери оставляют лишь дырку 18 на 18 сантиметров, чтобы можно было сунуть туда миску с супом или водой.

Феодосия заперли в этом каменном мешке, который не чистился и не проветривался. С ним было запрещено разговаривать. Притом в камере проводился такой обыск, что даже сняли деревянный пол и разобрали печку. Впрочем, они узнику и не понадобились.

Через несколько дней после отъезда Мусина-Пушкина архиепископ Новгородский умер, задохнулся в миазмах камеры.

Ему устроили казнь пострашнее любой другой. И уж конечно не за то, что повздорил с часовым.

Главное было убедиться, что он никогда ни с кем не заговорит. О чем он мог заговорить – осталось секретом.

Но догадаться нетрудно.

Феодосий знал тайну смерти царя и его завещания.

После смерти Феодосия пришел приказ: положить тело в обычный ящик под видом «некоторых вещей». Навстречу выслали посланца, который должен был обследовать тело – нет ли на нем следов побоев или мучений.

Видно, хотели похоронить архиепископа со всеми почестями, как скончавшегося от простуды. Но потом передумали. Еще через два дня другой гонец из Петербурга приказал похоронить чернеца Федоса в ближайшем монастыре. Им оказался Кирилло-Белозерский. Могила была без имени.

Возможно, скажи Феодосий правду на Тайном совете, мог бы остаться в живых. А так – пошел на сделку с Меншиковым и стал слишком опасным свидетелем. Такие долго не живут…



ОТКРЫТИЕ АМЕРИКИ. МОРЕХОДЫ ПЕТРА

Петр Великий был человеком жестоким, неуравновешенным, пугающим. Борясь с дикостью России, он сам порой шел на такие дикости, что и Ивану Грозному не снились. И народу он погубил куда больше, чем тот деспот. Но народная память, которая редко ошибается, запомнила его как Петра Великого. Бывали прозвища официальные – их придумывали придворные льстецы. Это они назвали Александра II «Освободителем», потому что при нем прошла крестьянская реформа. Екатерина II звалась «Великой» тоже вполне официально. Александр I, полководцы которого, Кутузов, Багратион, Барклай де Толли и другие, участвовали в разгроме французской армии, получил прозвище «Благословенный».

Это официально. А неофициально?

Владимир Красное Солнышко. Так его называли за то, что принес на Русь христианство.

Святополк Окаянный. Убийца княжичей Бориса и Глеба, первых русских святых мучеников, хотя, честно говоря, в чем их святость, я не знаю.

Иван Грозный. О нем мы уже говорили. Садист и деспот.

Петр Великий был велик в том, что посвятил свою жизнь возвеличиванию России. Да, он боролся за новую страну варварскими методами, но других он не знал, и его враги тоже не знали.

Иван Грозный был страшной крысой, которая сидела на троне и видела вокруг сплошных врагов и заговоры. И не страшен он был внешним врагам, страшен Иван Грозный был внутри собственного государства, потому что убивал ради своей власти, а страна за годы его правления прискорбно обеднела, разорилась, ослабла. Недаром вскоре после его смерти и наступило Смутное время.

А Петр просыпался утром и думал: чем мы сегодня займемся для России? Может, пошлем фрегаты в Индию, чтобы торговать с той страной? А может быть, учредим газету? А не поехать ли нам во Францию, не поучиться ли уму-разуму?

Не удивительно, что такой человек, как только кончилась Северная война, и освободились средства и люди для путешествий и открытий, решил выяснить, а каковы пределы России. Где кончается она? Кто живет в ней? Соединяется ли она с Америкой?

Хоть и были до того отдельные завоеватели и путешественники, такие, как Ермак, повоевавший в Сибири, или Дежнев, достигший северо-восточных пределов России, но планомерно, на основе современных способов измерения рек и суши, никто собственной страной в России не интересовался. Да и нужно ли было боярам это знание? Куда как спокойнее лежать на печи и лапу сосать.

А Петр в последние годы жизни потратил значительные средства на создание великой северной экспедиции – предприятия, в котором участвовали сотни судов, тысячи человек, и в число этих исследователей, как и положено в просвещенном XVIII веке, входили геодезисты, геологи, картографы, ботаники, художники. Не хватало собственных – брал на службу иностранцев. Не всегда везло с теми или иными, иностранцы порой оказывались самозванцами, охотниками за деньгами, а наши – неучами и пьяницами. Но среди людей Петра всегда находились персоны выдающиеся, даже гениальные. К сожалению, события тех лет лежат в трехстах годах от нас, и русские капитаны, штурманы, геологи, отважные путешественники погибали неизвестно где, и никто не вспоминал о них. Всякое бывало…

Петр не сразу нашел руководителя великой экспедиции.

Потом решил, что лучше Витуса Беринга ему не отыскать.

Капитан-командор Иван Иванович всю молодость провел на море, плавая на кораблях датской Ост-Индской компании. Ему было 24 года, когда в 1704 году он нанялся на русский флот унтер-лейтенантом и участвовал в боях, начиная с Азовского похода Петра. Не раз он попадал в переделки на Балтике и был известен в России не только как опытный и знающий моряк, но и как абсолютно честный и порядочный человек. Петр Великий доверял Берингу сложные секретные поручения. К примеру, он вывел из Архангельска, провел Белым морем, а потом вокруг Скандинавии корабль «Селафаил», который благополучно добрался до Кронштадта. Берингу шел сорок пятый год, морские походы стали его утомлять, и он подал в отставку. Случилось это в 1724 году.

Петр узнал об отставке Беринга, когда искал начальника экспедиции.

Он вызвал Ивана Ивановича к себе и уговорил вернуться на флот, чтобы возглавить большое дело. А именно определить, где пределы Российской империи на севере и востоке, какова граница с Китаем, каковы пути в Японию. А главное – он велел Берингу найти Америку.

То есть, разумеется, о месте, где положено быть Америке, было давно известно. Некоторые из землепроходцев утверждали, что видели с Камчатки американские горы, а с Чукотки – острова. Но одно дело видеть и рассказывать, другое – снять планы, определить координаты, зарисовать и поставить пограничные столбы. А то и наладить выгодную для России торговлю.

Можете представить себе масштабы экспедиции Беринга! А ведь она подразумевала не только путешествие, но и наем людей, строительство кораблей, опасные плавания, дрязги с местным начальством Сибири и восточных пределов России. Проворовавшимся и спившимся князькам «государево око» да еще и лишние заботы были как нож по сердцу. И Петру и самому Витусу Берингу было ясно, что найдется немало людей, которые сделают все, чтобы сорвать экспедицию и остаться жителями мест таинственных и малодоступных. И для них совершенно не важно, есть ли Америка, соединяется ли она с Сибирью или ее вообще нехристи выдумали.

Была и еще одна важная проблема. По крайней мере, в те годы она представлялась очень важной.

Дело в том, что в Европе сидели профессора- географы, которые внимательно изучали отчеты путешественников, составляли карты и в тиши своих кабинетов предавались совершенно необузданным фантазиям. В основном эти фантазии выражались в придумывании неведомых земель. Скажем, не совсем придумывании, а додумывании.

А малоизвестное Охотское море и водное пространство между Курильскими островами и Америкой хотелось чем-то заполнить. Ведь где кончается Сибирь, а где начинается Америка, в сущности, никто еще не знал.

И тогда появились сказочники, которые и остались бы сказочниками, если бы не кабинетные географы.

В 1640 году испанцы послали адмирала Бартоломео де Фонте перехватывать английские корабли, которые шли из Бостона, ища пути в Индию. Де Фонте пошел на север вдоль побережья Калифорнии. Там он нашел много островов и гигантскую реку, которая стремилась к океану, пересекая большие озера. Спутники де Фонте якобы плавали по этой реке и поняли, что Америку с Сибирью разделяет Анианский пролив, а по его ответвлениям нетрудно добраться вдоль северных берегов Америки до Атлантического океана.

Были карты, на которые умельцы нанесли землю, будто бы открытую португальским мореходом Жуаном да Гамой, который шел к Америке со стороны Китая. Посреди океана к северу от Японии он отыскал колоссальный остров, которому дал название земли да Гамы. Как назло, в те же годы голландец де Фриз, плававший в Тихом океане, видимо, натолкнулся на один из крупных Курильских островов, а так как погода была плохая, туманы и шторм, то обследовать его он не стал, а подтвердил, вернувшись домой, что видел западную оконечность земли да Гамы. А может быть, и Америку.

Так на сказки де Фонте и да Гамы наложилось сообщение серьезного капитана.

Теперь представьте себе, как размышляли далее европейские короли.

Весь Индийский океан поделен между англичанами, французами, португальцами и голландцами. Они уже добрались до Китая и Японии. С другой стороны Тихого океана протянулась Калифорния – обустроенная и вполне цивилизованная колония Испании. А вот треугольник, лежащий к северу от Калифорнии и Японии, абсолютно белое пятно! Португальцы и испанцы не смогли туда добраться, ведь это холодные, негостеприимные воды, царство туманов и штормов. Русские до Петра тоже не углублялись в океан, потому что их ладьи и кочи были хороши для каботажного плавания, но для океанского путешествия они не годились.

Поэтому все морские державы Европы, включая Россию, стремились обследовать неизвестное море, определить, где же кончается Америка и соединяется ли она с Сибирью. Ведь хоть и были сведения об обратном, доказательств пока не нашлось.

Но все участники «гонки за Америкой» заблуждались, потому что верили в существование земли да Гамы и Анианского пролива, которые из фантастических отчетов перекочевали на карты. А когда тот же Петр Великий расстилал на столе карту, взор его утыкался в уверенно начертанную береговую линию земли да Гамы, которая площадью превышала Францию. Уж что-что, а эту землю следовало обязательно найти и присоединить, если получится, к Российской империи.

На этот счет Витус Беринг получил строжайшие указания.

Главным пропагандистом земли да Гамы и Анианского пролива был некий господин Делиль, французский географ, профессор, человек крайне предприимчивый, тщеславный и, в общем, невежественный, хотя ему и удалось остаться крупной фигурой в истории географических открытий. Ведь именно его картами пользовались моряки в своих плаваниях. Он хорошо ими торговал.

К тому же у Делиля было два брата. Одного из них он потом пристроит в экспедицию Беринга, что сыграет трагическую роль в ее судьбе.

Но это будет уже вторая экспедиция.

А первая экспедиция формально началась в 1724 году, хотя на самом деле Беринг вышел в море только в 1726 году. До того шла подготовка к ней в Сибири.

Последние месяцы прошли на Камчатке. Там, в Нижне-Камчатске, команда Беринга и данные ей в помощь местные жители строили большой бот «Святой Гавриил», одномачтовый корабль размером с каравеллу Колумба. Для него притаскивали выброшенные на берег стволы больших кедров и сосен, принесенные волнами с востока. Некоторые из них были совсем еще свежими, даже кора сохранилась. Командор Беринг предположил, что земля, где растут эти кедры, недалеко, милях в ста – двухстах.

С ним соглашался второй помощник, молодой еще Алексей Чириков из нового петровского поколения моряков. Предприимчивый, горячий спорщик, постоянно дискутирующий то с первым помощником Шпанбергом, то с самим Иваном Ивановичем. Тесно им было на борту такой крошки, как «Святой Гавриил».

В июле, в царстве вечного золотого дня, «Святой Гавриил» покинул Нижне-Камчатск и взял курс на север. Задача путешественников была в том, чтобы дойти до края русской земли и посмотреть, что там дальше. Через две недели миновали устье реки Анадырь. Погода стояла славная, льдов не видно, плыви да плыви.

Затем «Святой Гавриил» вошел в пролив, который теперь именуется Беринговым. Берег Америки был совсем близко, но за туманом мореплаватели его не заметили. Три дня обходили Чукотский нос и оказались в Ледовитом океане.

Еще три дня шли на северо-запад, а потом командор приказал поворачивать обратно. Он боялся, что появятся льды и отрежут путь к возвращению. Чириков же полагал, что если льды и холода застанут экспедицию в Ледовитом океане, надо будет зимовать. А если удастся дойти до Колымы, где русские уже не раз бывали, значит, задача будет выполнена.

Но Беринг не захотел зимовать так далеко на севере. Он боялся голода и цинги. Чирикову было всего двадцать пять лет. Они с Берингом двигались вперед, как вол и гончая. Они не понимали и недолюбливали друг друга, но когда сегодня некоторые журналисты и писатели пытаются противопоставить двух мореплавателей, талантливых и не очень счастливых, когда сегодня наши патриоты стараются доказать, что датчанин Витус Беринг, всю жизнь отдавший России, был дурным капитаном, а юный Чириков – оппозиционным ему талантом, это глупо, хотя и находит отклик в душе мещанина.

Различия между Берингом и Чириковым заключались в основном в том, что Беринг был человеком крайне рассудительным и дисциплинированным. И если Адмиралтейство приказало ему в первую очередь искать землю да Гамы и для помощи в этом великом начинании даже выделило любимого брата Делиля, невежественного и бестолкового, он должен был ее найти. Чириков же с пылом молодости и презрением к географическим теоретикам стремился к Америке. Никаких сомнительных земель – их нет!

Беринг соглашался. Вернее всего, их нет, но мы обязаны проверить.

Так одна тайна губила раскрытие другой и в конце концов привела к трагедии.

Америка не давалась в руки.

Перезимовав в Нижне-Камчатском остроге, мореходы починили, как могли, свой бот и совершили еще одну попытку достичь Америки. Ведь камчадалы говорили им, что в хорошие дни от устья реки Камчатки видна Америка. Летом 1729 года Беринг, который предположил, что они видели оконечность земли да Гамы, пошел к востоку. Три дня двигались на восток и чуть было не достигли Командорских островов. Но спустился густой туман, волнение было велико. «Святой Гавриил» дал течь, и Беринг отдал приказ поворачивать к Охотску. К концу года все они были уже в Якутске, где Беринг принимал рапорты от разных партий своей экспедиции.

Карты похода Беринга достигли столицы раньше, чем командор вернулся в Петербург. Они не опровергли существования земли да Гамы и пролива Аниан, но показали, что Америка с Сибирью не сообщается.

Пока командор и Чириков проводили время в столице и готовились к продолжению плаваний, экспедиция притормозила, но не была закрыта. Однако времена изменились к худшему. Престол заняла Анна Иоанновна, которая была географии не учена. Впрочем, судьбу экспедиции решала не сама императрица. При ее дворе были разумные люди.

Тем временем был сделан еще один шаг к открытию Америки. На том же неутомимом «Святом Гаврииле» Федоров и Машков повернули от Чукотского носа к востоку и вскоре увидели американский берег, да так близко, что «когда пошли подле земли… видели юрты жилые». Но подойти ближе к берегу и высадиться на него моряки не смогли. Мешал встречный ветер и течение.

Так «Святому Гавриилу» и не удалось причалить у таинственных берегов.

Вторая экспедиция началась в конце 30-х годов. Первым в море ушел заместитель Беринга, суровый Мартын Шпанберг. Он пошел искать землю да Гамы к югу и добрался до Японии. Между Камчаткой и Японией он никакой большой земли не нашел. Только Курильские острова.

Ко второй экспедиции Чириков стал старше. Ему уже под сорок, но характер не изменился. Свободна бригантина, на которой Шпанберг ходил в Японию. Чириков взмолился: «Иван Иванович, дай мне судно, пойду на восток до американского берега».

Беринг отказал. Порядок есть порядок. В Петербурге дана строгая инструкция: сна- Чала найти землю да Гамы!

К тому же у Беринга на борту сокровище – Людовик Делиль де ля Кройер. Братец великого парижского географа. Биография у него складывалась просто – несколько лет службы офицером в Канаде. Но в России он появился в звании профессора астрономии, хотя никогда на небо не глядел. В России он определял широту Вологды и Тотьмы и напорол диких ошибок. На Камчатке де ля Кройер приторговывал мехами, пил, не просыхая, местные настойки. У него была секретная «истинная карта» океана, врученная ему в Париже братом. На ней против южной оконечности Камчатки находилась Земля Компании, далее простиралась громадная земля да Гамы, а севернее – земля Пезо. Океан был буквально нашпигован высосанными из пальца землями.

Беринг не хуже Чирикова знал, что в тех местах никаких больших земель нет – там уже не раз проходили корабли его экспедиции. Но волшебная карта Делиля полностью одурманила сухопутные мозги петербургских адмиралов, а шестидесятилетний дряхлеющий Беринг не хотел идти на конфликт со столицей. Если он не найдет Америки, но выполнит указания Адмиралтейства, ничего плохого не случится. Если же он ослушается, станет искать Америку и в результате землю да Гамы откроет и присоединит к своей стране какой-нибудь француз, в Петербурге этого не перенесут.

В постоянном конфликте с Чириковым Беринг собрал совет офицеров своей экспедиции. На этом совете де ля Кройер расстелил на столе секретную карту, а Беринг подчеркнул серьезность намерений петербургского начальства. Все офицеры, за исключением Чирикова, проголосовали за адмиралтейский вариант.

При этом и Свен Ваксель, и Шпанберг, не стесняясь, высмеивали Делиля и его братца и косвенно – свое же начальство. До нас дошли такие слова Свена Вакселя: «Не нужно особых усилий и не требуется большой учености, чтобы, сидя в теплом кабинете, на основании отрывочных сведений, сообщений и произвольных догадок, вычертить подобные карты».

Чтобы подавить бунт показательной поркой, Беринг приказал Чирикову взять на борт пакетбота «Святой Павел» астрономии профессора с его секретной картой «для показывания лейтенанту Чирикову верного пути». Сам Беринг следовал в пределах видимости на корабле «Святой Петр».

Погода была сносной, видимость – допустимой. Больше месяца корабли шли на юг. Они пересекли громадное «белое пятно». Ни одной из таинственных земель корабли не обнаружили.

После этого экспедиция повернула к северу. Шел июль. Времени для исследования Америки оставалось более чем достаточно. Беринг выполнил приказ Адмиралтейства и Убедился в том, что земли, придуманные Делилем, не существуют. И этот результат для экспедиции был наиважнейшим. Вопрос о достижении Америки оставался частностью, хоть и важной. Ведь уже несколько кораблей проходило вдоль ее берегов, но важно было, кто первый. Чириков хотел быть первым. Он как Скотт и Амундсен стремился к Южному полюсу…

Как только грустная эпопея с легендарной землей да Гамы завершилась, Чириков первым пошел на север. Обогнав Беринга на сутки, он достиг берегов Аляски 15 июля 1741 года.

Трое суток Чириков вел корабль на север между островами, пока не увидел материк. Но 18 июля злая судьба положила конец столь знаменательному плаванию.

В тот день Чириков поручил боцману Дементьеву собрать образцы у залива Таканас на острове Якоби. Дементьев взял с собой десять матросов, медную пушку, сигнальные ракеты и отплыл.

До вечера шлюпка не вернулась.

Чириков послал на поиски Дементьева вторую шлюпку с четырьмя матросами.

Вторая шлюпка исчезла, как и первая.

Море было спокойно. Острова пустынны. Ни звука, ни выстрела на «Святом Павле» не услышали. Пять дней ждали возвращения товарищей. Третьей шлюпки на борту не было.

25 июля из залива, где скрылся Дементьев, вышли две пироги с индейцами, которые кричали: «Агай! Агай!» – а потом повернули назад.

Двести лет о судьбе моряков ничего не было известно. Лишь в 1922 году историк Аляски Т. Эндрюс сообщил, что «у племени ситка имеется предание о людях, выброшенных на берег много лет назад. Вождь Аннахуц, чтобы заманить гостей, оделся в медвежью шкуру и вышел на берег. Он так точно изображал повадки зверя, что русские кинулись за ним в лес, где их ждали воины, которые всех их перебили».

Далее Чириков повел свой пакетбот к северу вдоль материка. Корабль прошел четыреста миль, но высадиться нигде не удалось, даже пресной воды набрать не смогли.

Надо было возвращаться. Припасы совсем кончились, воды не было, на корабле началась цинга. Она не пощадила и Чирикова, который был настолько близок к смерти, что его исповедали. Но тогда он выжил, хотя многие погибли. Последним за день до возвращения на Камчатку скончался неугомонный и бестолковый де ля Кройер.

Отчет Чирикова ушел в Петербург, а сам он остался на Камчатке, потому что сильно хворал.

Корабль Беринга «Святой Петр» добрался до Америки 16 июля, на день позже, чем пакетбот Чирикова. Погода была ужасной, корабль Беринга забрался далеко на север, и возвращаться пришлось вдоль гряды Алеутских островов. На команду напала цинга, а неблагоприятные ветры и штормы гнали корабль обратно.

На третий месяц мучений, когда половина команды уже умерла, а остальные сильно болели, показалась земля. Беринг решил было, что это Камчатка. Оказалось – один из Командорских островов. Лежат эти острова совсем близко от Камчатки – идти оставалось два-три дня. Снова выйти в море они уже не смогли, корабль штормом забросило в лагуну и выбраться было невозможно. Командор Беринг умер от цинги. Последние дни он лежал в яме, по грудь засыпанный песком, и говорил, что так ему теплее. От роду ему было шестьдесят два года.

Чириков все же добрался до Петербурга и за болезнями попросился в отставку от экспедиции, для которой он так много сделал.

Когда Чириков сдал все дела, Адмиралтейство назначило его начальником всех учебных заведений флота, а новая императрица Елизавета определила ему чин командора. Чирикова любили и ценили, что редко случается с великими моряками. Вместо того чтобы судить, гнать и погубить в бедности, правительство постановило перевести его в здоровый климат Москвы, чтобы он не мучился чахоткой в сыром Петербурге. Ему в Москве даже придумали синекуру, то есть легкую, но почетную должность: представитель морского флота. Командор недолго протянул и скончался в Москве.

Но по следам двух командоров к Америке уже шли корабли. Не сегодня-завтра будет организована Российско-американская компания, и на сто лет Аляска станет русской. Но это уже другая история.



НЕИЗБЕЖНОЕ УБИЙСТВО. СМЕРТЬ ИМПЕРАТОРА ИОАННА

В России трон нередко переходил к следующему царю не как положено, не мирно, а путем переворота, порою – даже убийства. И зачастую не потому, что новый царь или царица были какими-то уж особенными извергами. Просто они знали, что пришли к власти нечестно, вот и ждали, что с ними поступят так же,

И чем больше они злобствовали, тем больше боялись. А такие русские правители, как Елизавета и Павел, вообще не ночевали две ночи подряд в одной комнате.

В особенности этим отличался XVIII век. Это был очень бурный век, «женский век» русской истории. В то столетие трон занимали Екатерина I (1725-1727 гг.), Анна Иоанновна (1730-1740 гг.), Елизавета Пет- ровна (1741-1760 гг.), Екатерина Великая (1762–1796 гг.) А теперь сложите эти годы, и получится, что две трети века правили Россией императрицы.

Из них две последние взошли на престол с помощью насилия. С помощью гвардейцев, которые всегда были рады вознести на своих шпагах царицу, которая им потом по гроб жизни будет обязана.

Елизавета свергла императора Иоанна Антоновича. Теперь даже мало кто помнит, что больше года Россией правил младенец, который и говорить-то еще не умел. А вокруг него кипели страсти, боролись придворные партии, совершались дворцовые перевороты. Мать Иоанна, Анна Леопольдовна, была племянницей умершей императрицы Анны Иоанновны, и о ней, как и о ее муже, герцоге Брауншвейгском, почти ничего не известно. Их привезли в снежную Россию, и они стали делать вид, что ею правят. Хотя даже языка не знали. И окружали их большей частью приезжие немцы.

Все это возмущало российскую знать. И взоры вельмож обратились к дочери Петра Великого, Елизавете, женщине веселой, подвижной, моднице и хохотушке, такой доброй и простой, что ни Анна Иоанновна, ни Анна Леопольдовна ее и в расчет не брали.

Но вот придворный медик, хитрющий Лес- ток, и гвардейские гренадеры уговорили ее показать всему миру, что она, дочь Петра, и есть настоящая российская царица. Хватит тут немцам хозяйствовать!

В ночь на 25 ноября 1741 года к ее подъезду подали двое саней. Она с Лестоком села в первые, заговорщики – во вторые.

У казармы гренадеров часовой хотел было поднять тревогу, но Лесток кинулся к нему и распорол кинжалом барабан.

Через несколько минут к Зимнему дворцу мчались уже двести гренадеров. Анну Леопольдовну и ее мужа арестовали, а младенца императора Елизавета взяла на руки, стала убаюкивать и жалеть. Понимала ведь, что судьба его будет горькой.

В тот день Елизавета, молясь перед иконой, пообещала, что никогда никого не осудит на смерть.

А это важно для нашего дальнейшего рассказа.

Сначала было решено выслать семью Иоанна на родину. Им дали сани, разрешили взять с собой драгоценности и теплые вещи, но на подъезде к Риге их догнал другой приказ Елизаветы: задержать и отправить под строжайший надзор.

И понятно: умные люди сообразили, что за границей окажется русский император, мальчик, игрушка в чужих руках. А врагов ведь немало: и австрийцы, и пруссаки, и поляки – все готовы воспользоваться этим России во вред.

Представьте теперь Россию XVIII века – страна и народ пребывали в растерянности. Громадная, темная, крепостная страна разлеглась на тысячи верст, а на ней, подобно огонькам, разгорались города, в которых люди и одевались иначе, и жили в других домах. Там скапливались колоссальные богатства и Царила нищета. А сколько было там недовольных и готовых к бунту людей! Им казалось, что сегодняшняя власть никуда не годится, а вот придет другой царь, и всем станет лучше, восстановится справедливость и закон.

Уже летом следующего года был раскрыт первый в цепи заговоров. Три заговорщика хотели низложить Елизавету и передать трон Иоанну. Их разоблачили, но не казнили, а били кнутом и сослали в Сибирь. Такого ни раньше, ни потом в России не водилось. В живых бунтовщиков не оставляли. Но императрица после этого находилась «в страшной боязни и смятении» и проводила ночи в компании друзей, а днем пряталась где-нибудь в дальней комнате дворца и кое- как высыпалась.

Ровно через год – новый заговор. На этот раз куда более серьезный, потому что за полковником Лопухиным и двумя светскими дамами, у которых просто оказались слишком длинные языки, стоял австрийский посланник.

Правда, когда виновников наказали, посланника посадила в крепость сама австрийская императрица. Наверное, не столько за то, что интриговал против Елизаветы, как за то, что попался. Вот этого дипломатам никак не положено.

И так чуть ли не каждый год. Тем более что, кроме настоящих заговорщиков, всегда находились просто сумасшедшие.

В конце концов, страх перевесил соображения доброты, и в 1744 году брауншвейгскую фамилию перевезли в Холмогоры. Остаток жизни они провели в тамошней крепости, за деревянным тыном, копались в огородике, читали Библию. У Анны и Антона родились другие дети. И если Анна умерла нестарой, то Антон провел в заточении тридцать лет и скончался глубоким стариком. Как только он умер, четверых младших детей выслали в Данию, к их родственнице, тамошней королеве. Но Иоанна Антоновича никто на волю отпускать не собирался, тем более что истинная судьба мальчика оставалась никому не ведомой. Чем дальше шло время, тем больше в России и Европе распространялось слухов о том, что Иоанн пытался бежать, что он кипит местью и ждет освобождения, которое уже не за горами.

Можете представить, как сердилась на эти слухи императрица!

Ведь она захватила власть силой, она посадила в тюрьму законного императора и отняла свободу у его матери и отца. Как же было не бояться такой же судьбы? Благо достаточно людей в империи, которые желали ее смерти.

И вот тогда Елизавета нарушила свой обет.

Она отдала секретный приказ офицерам, которые денно и нощно стерегли Иоанна: если возникнет опасность освобождения, то они обязаны его сразу убить.

Шли годы. Заговоры рождались и погибали, сплетни плодились, при европейских Дворах плели интриги, тем более что Елизавета участвовала в Семилетней войне против Пруссии и русские войска даже занимали

Берлин.

И вот в 1760 году Елизавета умерла. На престол взошел Петр III, патриот Пруссии, презиравший все русское. В России ждали, что Иоанна немедленно освободят.

Новый император по секрету собрался в Шлиссельбургскую крепость – новое место тайного заточения Иоанна – и велел пропустить его к узнику.

Его встретил бледный, невнятно говоривший, робкий молодой человек. Не раскрывая своего имени, Петр пообедал с ним, а потом, ничего не сказав, уехал.

И решил пленника не выпускать.

Да, он неразвит, почти слабоумен, но зато может стать послушной игрушкой в руках любого недруга!

Пусть лучше все останется как есть.

И тайный приказ Елизаветы продолжал действовать. Правда, никто, за исключением узкого круга посвященных, не подозревал, где прячут узника-императора.

Так прошло еще два года.

Свергнув своего мужа, Екатерина унаследовала и живого императора, который томился в Шлиссельбургской крепости.

Но в отличие от Елизаветы Петровны, Екатерина никаких обетов не давала и, если нужно, казнила, кого потребуется.

А ведь императору Иоанну уже перевалило за двадцать. Совершеннолетний мужчина.

Значит, по всем законам божеским и человеческим императрица Екатерина Алексеевна, недавно убившая собственного мужа, чтобы захватить престол, должна была с этого престола мирно и покорно сойти. Но с престолов мирно не сходят.

И чем старше становился император, тем его тщательней берегли, чтобы никто не догадался о Шлиссельбурге. Но ведь императора охраняли солдаты, а солдат кормили интенданты, к тому же требовались мастеровые для всяких текущих надобностей. А секрет, который известен трем дюжинам служивых людей, уже вовсе не секрет для города Санкт-Петербурга.

Город буквально полнился слухами о близком перевороте и возвращении на трон настоящего мужчины, а не узурпаторши неизвестно каких кровей.

Екатерина сама писала в письме об этих заговорах: «Со святой Недели много о сем происшествии почти точные доносы были».

Как она боялась узника! Ей ежедневно приносили доклады – как он спит и ест, о чем говорит, не искал ли кто-нибудь встречи с императором?

Нет, так долго продолжаться не могло! Не могла женщина с больной совестью жить рядом с законным государем России. А раз Иоанн был безоружен, а на стороне царицы была и армия, и сыск, и верные слуги, то исход можно было предугадать заранее. Но надо сказать, что хотя в последующих событиях и чувствуется рука императрицы, но доказательств этому нет.

За шестьсот лет до тех событий в Англии правил король Генрих II и отчаянно враждовал со своим бывшим лучшим другом, архиепископом Кентерберийским Фомой Беке- том. Настолько сильно он его ненавидел, что как-то за столом в компании близких рыцарей воскликнул:

– Неужели никто не избавит меня от этого святоши?!

И тогда четыре рыцаря поднялись из-за стола, сели на коней и помчались к проливу Ла-Манш. Дело в том, что возглас короля раздался во Франции, где он тогда с кем-то воевал, а архиепископ жил в Англии.

Через несколько дней, переплыв пролив, рыцари высадились на английском берегу, доскакали до собора в Кентербери, нашли там архиепископа и зарубили его мечами.

Затем вернулись к королю и доложили:

– Задание выполнено!

– Как вы посмели?! – кричал король, который сильно испугался общественного мнения. – Я вам не приказывал!

– Не приказывали, – согласились рыцари. – Но намекнули.

Прошло несколько лет. Король потерпел ряд поражений, родные сыновья восстали против него. Тогда он кинулся в Англию и на коленях прополз несколько миль до Кентербери, а потом спрятался от всех в подвале, где была могила Бекета. Он просил у него прощения. Но, конечно, не получил. Мертвые не прощают.

Подобная ситуация, вернее всего, сложилась и в России в 1764 году.

Надо было устроить провокацию. То есть найти человека, который попытается освободить Иоанна, думая, что это – воля сильных мира сего.

Но доехать до своей столицы пленный император не должен.

Документы молчат, но такой человек нашелся.

Звали его Василием Мировичем. Его дед был помощником гетмана Мазепы и вместе с ним был наказан. У Мировичей отобрали в казну богатое поместье.

Мирович был молод, озлоблен и полагал, что Екатерина и ее помощники виновны и в его бедах, и в бедах Украины.

И вот такого человека назначают офицером в караульную команду Шлиссельбургской крепости. Нет, он не охраняет саму камеру императора, а всего лишь стережет территорию.

А самого Иоанна бессменно охраняли два обер-офицера, Власьев и Чекин, которые жили рядом с камерой императора и должны были глаз с него не спускать ни днем, ни ночью.

Пока шли поиски подходящего «бунтовщика», чем, по некоторым сведениям, занимался некий Теплов, человек грубый и жестокий, Власьеву с товарищем пришел срок увольняться со службы. Но приближенный Екатерины Панин, судя по документам, вызвал офицеров к себе и дал по тысяче рублей каждому взамен обещания служить и дальше возле камеры Иоанна. Притом Панин попросил офицеров «потерпеть». И они терпели до 5 июля – полгода.

Связь с Мировичем держали через офицера Ушакова. Этот Ушаков, в частности, сообщил Мировичу, когда надо предпринять нападение на охрану императора, и велел ему ждать ночью двух шлюпок, которые должны будут взять на борт императора и его спасителей.

И вот 4 июля все готово. В тот день загадочно исчезает Ушаков – посредник, знавший и Мировича, и Теплова, и всех организаторов похищения. Труп его нашли ночью. Без Ушакова, как посредника между Зимним дворцом и Мировичем, отыскать связи почти невозможно.

Но Мирович не знал, что основного свидетеля убрали.

Он верил в то, что за его спиной стоят тысячи недовольных, что его нападение на караул и освобождение Иоанна подготовлено большими силами. Он верил, что вернется в Петербург триумфатором!

По сигналу Мировича его команда выстроилась на небольшом крепостном плацу. Мирович произнес страстную речь о том, что российский трон попал в руки авантюристки, не имеющей на него прав, а законный император сидит в тюрьме.

Солдаты были подготовлены заранее и знали о таинственном узнике. Арестовав своего командира, они во главе с Мировичем кинулись на штурм тюрьмы. Охрана сражалась неохотно. Кому хочется помирать ради неизвестной цели? Тем более что команда Мировича выкатила пушку и направила ее на дверь каземата.

Дело решали секунды. Выстрели пушка секундой раньше, Власьев не успел бы отпереть камеру императора, а Чекин выхватить пистолет.

Император стоял у дверей. Он был напуган, он слышал выстрелы и не понимал, что они означают. Чекин выстрелил от двери прямо в голову Иоанну. Император упал и сразу умер. И буквально тут же в каземат ворвался Мирович с солдатами.

Но было поздно – они освободили труп.

Когда же Мирович хотел расстрелять офицеров, убивших императора, те показали ему грамоту 50-го года с приказом убить узника, если его захотят освободить.

И Мирович сдался. Тем более что помощи извне он так и не дождался.

Суд над Мировичем длился два с небольшим месяца. Барон Черкасов, один из судей, в своей речи сказал: «Мне невероятно, что Мирович не имел сообщников в своем злом умысле, кроме Аполлона Ушакова». Но никто на эти слова внимания не обратил.

Мировича казнили 14 сентября. И он до самого последнего мгновения улыбался и был спокоен. Он был убежден в том, что власти притворяются. Ему же обещали жизнь и даже свободу.

Есть теория, что Мирович был не столько российским, сколько прусским агентом.

Но вернее всего, дело ограничилось Зимним дворцом. Екатерине был нужен мертвый император.



КАК МЕТЕОР НА ВЕЧЕРНЕМ НЕБЕ… КНЯЖНА ТАРАКАНОВА

Бывают художники, которые прославились одной картиной. Чаще всего они неизвестны за пределами своей страны, но на родине репродукции их единственной картины приводятся во всех учебниках и даже на конфетных коробках. Был такой художник Пуки- рев. Написал он картину «Неравный брак», где изобразил себя в глубокой печали на свадьбе молоденькой своей подружки, которую выдали за глубокого старика. К таким же художникам относится и Флавицкий. Он написал большое и очень трогательное полотно «Смерть княжны Таракановой». Может, помните? Прекрасная молодая женщина заточена в тюремном подвале. За окном наводнение. Холодная вода хлещет в камеру. Спасаясь от нее, женщина стоит на кровати, прижавшись спиной к каменной стене. А крысы, которые тоже боятся утонуть, лезут к ней на кровать. Страшная картина!

Загадочная картина. Сейчас я постараюсь вам объяснить, в чем загадка и неправда этого полотна.

Я уже рассказывал о том, как узурпаторши XVIII века Елизавета и Екатерина, свергнувшие законных государей России, боялись за свой трон и за саму свою жизнь. Они понимали, что если ты поступаешь дурно с человеком, то другой человек может поступить с тобой еще хуже. И Елизавете и Екатерине всю жизнь мерещились заговоры, всю жизнь они никому не доверяли. Екатерина трепетала даже перед собственным сыном Павлом, который имел право выгнать ее из Зимнего дворца.

Благие пожелания превратить Россию в европейскую державу, где царит уважение к человеку, в царство закона и даже демократии, вылились у Екатерины в созыв комиссии по составлению Нового уложения. Это был первый русский парламент.

Но судьба словно испытывала серьезность намерений императрицы. Совершается попытка освобождения Иоанна Антоновича, которого приходится убить. Так что после 1764 года Екатерина стала дважды убийцей. Сначала погиб ее муж, Петр III, а потом Иоанн Антонович. Где еще в истории человечества вы отыщете столь страшную женщину – убийцу двух императоров? И все же Екатерину все славили, как просвещенную и добрую Царицу. Она даже пьесы писала и сказки для внуков…

А тут появился еще один опасный «император». Казак Пугачев объявил себя спасшимся Петром III. И вдруг оказалось, что любящий Екатерину народ не так уж сильно ее любит. За Пугачевым пошли десятки тысяч казаков и крестьян. Зашатался трон.

Екатерина испугалась так, что страха хватило до конца жизни. То, что случилось в 1773 году, изменило не только политику императрицы, но и ее понимание России.

Все время быть настороже!

Никому не верить!

Уничтожать всех, кто хочет отобрать у нее власть! Или хотя бы говорит об этом вслух.

Именно этим страхом и объясняется ненависть, которую питала Екатерина к Елизавете Таракановой, женщине, никогда даже не слышавшей фамилии Таракановой.

Именно этим можно объяснить, почему охота за таинственной авантюристкой стала для России государственным делом.

Со времен охоты за Алексеем, сыном Петра, которого отец приказал любой ценой вытащить из Европы на родину, подобной операции Россия не проводила. Но тогда речь шла о настоящем наследнике престола и возможном сопернике Петра. Теперь же охотились неизвестно за кем.


Вся карьера прекрасной принцессы Володимер уместилась в три года. А они как раз наложились на годы крестьянской войны в России и годы безумного страха императрицы.

Впервые таинственная незнакомка появилась в Париже осенью 1772 года. Представлялась она по-разному. Словно пробовала разные биографии и легенды, чтобы понять, какая лучше подойдет.

Чаще всего она называла себя султаншей Али Эметти.

Возникнув из небытия, она сразу же вспыхнула яркой звездой парижского света.

Своим гостям она рассказывала, что по национальности она черкешенка, но ее фантастически богатый дядя живет в Персии и со дня на день намерен помереть, чтобы оставить ей громадное состояние.

Было ей чуть больше двадцати лет, хотя насколько больше, так никто и не узнал. Главным, но не единственным достоинством Али Эметти, которая вскоре решила изменить имя на Элеонору, была ее красота. Граф Валишевский писал о ней: «Она юна, прекрасна и удивительно грациозна. У нее пепельные волосы… цвет глаз постоянно меняется – они то синие, то иссиня-черные, что придает ее лицу загадочность и мечтательность, и кажется, будто вся она соткана из грез. У нее благородные манеры, похоже, что она получила прекрасное воспитание». Другой современник вторит Валишевскому: «Она очень хорошо сотворена Богом, и, если бы не немного косые глаза, она могла бы соперничать с настоящими красавицами».

Соперничать ей не приходилось, потому что в Париже она уже всех затмила. Ведь вполне достоверный и совсем не влюбленный в нее свидетель, фельдмаршал князь Голицын, признавал: «У нее живой ум, она обладает широкими познаниями, свободно владеет французским и немецким и говорит на них без всякого акцента. По ее словам, эту удивительную способность к языкам она открыла в себе, когда странствовала по разным странам. За довольно короткий срок ей удалось выучить английский и итальянский, а будучи в Персии, она выучилась говорить по-персидски и по-арабски».

Другие современники утверждали, что она играет на арфе, рисует и отлично знает архитектуру.

Даже если эти рассказы о молодой девушке правдивы лишь наполовину, несомненно, мы имеем дело с необыкновенным человеком.

Среди других поклонников Элеоноры появился польский вельможа, граф Огинский, прибывший в Париж просить помощи Польше, которую разрывали на части злобные соседи. У Элеоноры возник с ним роман. Другим ее романтическим поклонником стал граф де Рошфор, придворный маршал мелкого немецкого князя Лимбургского.

Элеонора жила на такую широкую ногу, закатывала такие пиры, шила себе такие наряды, что вечно сидела в долгах. И через некоторое время ей даже пришлось бежать из Парижа в Германию. Но там ее уже поджидал влюбленный Рошфор, который познакомил ее со своим князем. И представляете, князь так влюбился в девушку, что оплатил все ее долги из своей казны!

Больше того, потерявший голову князь решил жениться на Элеоноре. Наверное, ее жизнь могла сложиться иначе, если бы не министр князя, фон Горнштейн. Он усомнился в происхождении невесты. Отвечая на вопросы министра, Элеонора сообщила, что владеет городом Азовом на Азовском море и принадлежит к княжескому роду Володимеров. Правда, такого княжеского рода в России не существовало, но в Лимбурге в этом не разбирались.

Князь Лимбург уже был готов вести свою невесту к алтарю, но она не спешила расставаться с вольной жизнью. Ей нравилось, подобно бабочке, порхать над Европой, опускаться на цветки и лететь дальше. Ей уже было тесно в роли мелкой немецкой княгини. Как рыбака в пушкинской «Сказке о золотой рыбке», она после каждой своей победы замахивалась на большее.

И тут ее занесло.

Да так высоко, что Элеонора сделала первый шаг к гибели.

Она не поняла, что представлявшееся ей забавной игрой для других было более чем серьезной политикой.

Девушка, наверное, не знала о том, что в 1773 году Емельян Пугачев обнародовал манифест о своем вступлении на русский престол.

И буквально через несколько недель Элеонора не придумала ничего лучшего, как заявить во всеуслышание, что она – дочь русской императрицы Елизаветы и казака Разумовского.

Разумовского императрица Елизавета и на самом деле любила без памяти. Он появился при дворе как певчий -уж очень у него был хорош голос. А когда императрица влюбилась в него, он стал одним из самых знатных людей в империи. И даже фельдмаршалом, хотя ничем на поле боя не прославился. Правда, он остался человеком простым, добродушным и сам над собой посмеивался. Но то, что Елизавета заключила с ним тайный, но законный брак, сомнений не вызывает.

Историки считают, что у Елизаветы с Разумовским было двое детей, которым при рождении дали титулы князя и княжны Таракановых. О сыне ничего толком неизвестно, а вот дочку, Августу, родившуюся в 1744 году, отец отправил учиться за границу. А может, и не просто учиться. Разумовский должен был опасаться за ее дальнейшую судьбу. Ведь она могла стать наследницей престола, а это угрожало бы ее жизни.

Потом судьба таинственной Августы тесно переплетется с судьбой Элеоноры.

Элеоноре стало скучно в Лимбурге. А тут в Польше закончилась военная кампания, и ее знатные польские друзья, потерпев поражение, убежали в Париж. Там оказались и Огинский, и князь Радзивилл, и красивый пан Доманский, в которого Элеонора влюбилась.

Польские эмигранты знали об истории, которую придумала Элеонора. И эта история им очень понравилась. Ведь они воюют с Екатериной, а если Элеонора, или Елизавета, как стала себя называть красавица, станет на их сторону, то у них появится знамя, вокруг которого можно объединить и поляков и русских.

Так случилось, что из девочки – искательницы приключений – Элеонора превратилась в политическую фигуру. Ей наносили официальные визиты польские князья, ее стали использовать в своих интересах европейские недруги России. А ей все это конечно же нравилось, тем более что польские шляхтичи были такими вежливыми, элегантными, бесшабашными, под стать ей самой.

Глава польских повстанцев, князь Радзивилл, даже писал Элеоноре: «Я рассматриваю предприятие, задуманное Вашим Высочеством, как некое чудо, дарованное нам Провидением, которое, желая уберечь нашу многострадальную отчизну от гибели, посылает ей столь великую героиню».

Мне кажется, что не так уж верили поляки в то, что Елизавета на самом деле имеет права на русский престол. Но любая неприятность для Екатерины была для них радостью.

Елизавета собралась в Венецию, где ее ждали поляки, а оттуда, как она сообщила несчастному князю Лимбургу, в Константинополь, потому что султан обещал дать ей армию для освобождения родины.

Наверное, в решении уехать в Венецию главную роль сыграли дела денежные. Поклонники и друзья Елизаветы были небогаты. И хоть князь Лимбург, обливаясь слезами, в момент разлуки завещал ей свое княжество и подарил имение Пиннеберг, это не могло покрыть наделанных ею долгов.

А большая политика эту девочку продолжала использовать на полную катушку.

Встретив Елизавету в Венеции, князь Радзивилл повез ее во французское посольство. Франция разделяла планы поляков отправить ее в Стамбул, там объявить о ее правах на русский престол и поднять восстание против Екатерины сразу и в России, и в Польше. Турки же помогут войсками.

И поляки и французы в те дни придавали большое значение восстанию Пугачева и полагали, что власть Екатерины держится еле- еле. Пока шла подготовка к путешествию, Елизавета ударилась в развлечения. Она нашла себе друга – итальянского банкира, который платил за все ее наряды и драгоценности. Но через несколько недель банкир сбежал от красавицы, пока она его окончательно не разорила.

Поляки денег не давали, а только говорили, говорили, говорили.

Пришлось убираться из Венеции. Елизавета переехала в Рагузу, город-республику на берегу Адриатического моря (ныне Дубровник), подальше от кредиторов, но неподалеку от Венеции. Там ее приветил французский консул – Франция все еще разыгрывала польскую карту.

До путешествия в Турцию оставались считанные дни…

И вдруг из России пришли вести, которые оказались для заговорщиков холодным душем.

4 июля фельдмаршал Румянцев заключил с Турцией Кучук-Кайнарджийский мирный договор. Турция вышла из политической игры. Поражение было слишком серьезно, чтобы снова нападать на Россию. В те же недели, летом, Пугачев, который после взятия Казани многого достиг, вместо того чтобы развить успех и идти на Москву, повернул на юг, в привычные для себя края Нижней Волги, и его судьба была решена. Он сам себя загнал в угол, где его в августе добил Михельсон.

Екатерина устояла.

Никакого вторжения из Турции, никакого восстания в России не будет.

Поляки как-то рассосались, деньги катастрофически исчезли, французы потеряли к девушке интерес.

И тут умная, но бесшабашная Елизавета стала метаться, как муха в паутине. Каждый ее последующий шаг был еще более убийственным, чем предыдущий.

До Елизаветы дошли сведения о том, что в Средиземном море находится русская эскадра под командованием графа Алексея Орлова, близкого к императрице человека. Кто-то убедил Елизавету, что Алексей Орлов находится в немилости у императрицы, что он спит и видит, как бы ее свергнуть.

И тогда наша героиня не нашла ничего лучшего, как послать Орлову письмо, в котором призналась, что она – сестра Пугачева! А турецкий султан готов посадить ее на русский престол. Орлову же она обещала, что сделает его вторым человеком в государстве.

Ответа она не получила, потому что Орлов первым же курьером отправил ее письмо императрице в Петербург.

А тем временем Елизавета металась по городам и странам. То она кинулась в Неаполь, подружилась там с сэром и леди Гамильтон и гостила у них. Потом сбежала в Рим, хотела получить помощь от Папы Римского, но тот ее не принял.

А в Петербурге ее письмо прочла Екатерина. Давно уже императрица не была в таком гневе.

Только-только удалось расправиться с роковыми угрозами империи, как появляется собачонка, которая смеет показывать зубки!

Екатерина отправила Орлову грозное письмо: «Повелеваю послать несколько кораблей и потребовать выдачи этого ничтожества. Разрешаю, если возникнет необходимость, обстрелять город из пушек…»

Вывод был такой: «Схватить самозваную внучку Петра Великого любой ценой – хитростью или силой».

Императрица была готова на все!

А сумасбродная претендентка на русский престол сидела в тот момент без денег в Пизе и вдруг получила письмо от русского графа Орлова, которому писала сама несколько месяцев назад. Он едет к ней собственной персоной!

Орлов был само обаяние. Он Елизавете понравился, она ему тоже. Елизавета вообразила, что у них начался бурный роман. Она даже подарила Орлову свой портрет.

Кстати, ни одного ее портрета, насколько мне известно, не сохранилось. А жаль…

Орлов, изображая преданность и горячие чувства, сообщил Елизавете, что поднимает флот на восстание против Екатерины, и они штурмом возьмут Петербург. Ни больше, ни меньше! Елизавета была в восторге.

Орлов предложил покататься на своем флагманском корабле и поглядеть, как послушны ему моряки и как они будут приветствовать свою будущую императрицу. Конечно же Елизавета согласилась.

А когда флагманский корабль поднял паруса, два офицера по знаку Орлова заломили ей руки за спину и без всяких церемоний потащили в каюту, где она взаперти провела несколько недель до возвращения в Россию.

Так и неизвестно, было ли это путешествие ее первым визитом в Россию или она действительно происходила из этой страны.

Когда Елизавету привезли в Петербург и посадили в Шлиссельбургскую крепость, ее допрашивал фельдмаршал Голицын. По всему судя, он проникся к ней симпатией и в своих донесениях уверял, что она не представляет никакой угрозы для императрицы.

Елизавета подробно описывала свою жизнь, скитания по приемным родителям. Из ее показаний следовало, что она все-таки была вывезена из России. Но, как утверждала Елизавета, она никогда не называла себя претенденткой на русский престол. Это делали за нее поклонники и политики.

Подходил к концу год заключения Елизаветы в Шлиссельбурге.

Здоровье ее становилось все хуже. В двадцать три года Елизавета была больна далеко зашедшим туберкулезом. Она была слаба, кашляла кровью. Голицын уверял императрицу, что она долго не проживет, и давал понять, что гуманнее было бы отпустить девушку на волю.

Но две причины помешали этому.

Первая – письмо, которое несчастная девушка написала императрице. Она просила о милости и обещала в личной беседе развеять все подозрения императрицы.

Но надо же ей было подписаться «Елизавета»! Именем, под которым ее все знали как соперницу Екатерины.

Екатерина написала Голицыну: «Соблаговолите передать небезызвестной особе, что, если ей угодно облегчить свою участь, пусть прекратит ломать комедию и выбросит спесь из головы, ибо, судя по письмам ее, подписанным именем Елизаветы, она до сих пор не образумилась».

А вторая причина, связанная с первой, была куда серьезнее.

Екатерина сама не могла отделаться от сомнений. Ведь в Германии, по ее сведениям, жила дочь Елизаветы Августа Тараканова. Как бы двойник Елизаветы.

Елизавета же никогда себя Таракановой не называла и, возможно, вообще не знала о такой фамилии. У Елизаветы Петровны было двое детей от Разумовского. Вроде бы мальчик и девочка. А был ли мальчик? А что, если была еще одна девочка? Именно та, что умирает от чахотки в Шлиссельбургской крепости?

Поэтому ни к каким просьбам узницы и Голицына императрица не прислушалась.

3 декабря, как писал Голицын, «упомянутая особа испустила дух, так ни в чем не сознавшись и никого не выдав».

Тайна так и не была разрешена.

И хоть Елизавета была объявлена повсюду самозванкой, княжной Таракановой, сомнения у императрицы оставались.

Иначе почему после смерти Елизаветы не прекратились попытки вернуть в Россию Августу Тараканову? Почему в 1785 году ее все же вывезли силой, постригли насильно в монахини и заточили в Ивановский монастырь?

Екатерина не перестала бояться. И сомнения оставались. Ведь если могли отправить в Германию Августу, почему бы отцу не сделать то же самое для младшей дочки?

Но сам Разумовский умер как раз перед началом истории с Елизаветой, в 1771 году. А его младший брат Кирилл, последний гетман Украины, был жив, но делал вид, что ничего не знает о делах старшего брата.

Вот и осталась от княжны Таракановой лишь полностью придуманная картина Флавицкого. Не было никакого наводнения, не было и крыс, которые лезли на кровать…

Все в этой картине придумано, так же как и сама жизнь Елизаветы, или Али Эметти, черкесской султанши.



МОШЕННИЧАЛ ДЕННО И НОЩНО. ВАНЬКА КАИН

Загадки, связанные с этим разбойником, многочисленны и разнообразны. Распутывать их приходится, опираясь на очень скудные источники, которые можно назвать достоверными.

Во-первых, найдены некоторые документы, рассказывающие о карьере Ивана Осипова и о его разоблачении. Но из них многого не почерпнешь. Наконец, существует целый ряд книг о нашем герое, некоторые даже претендуют на то, чтобы быть автобиографиями. Например, «Жизнь и похождения российского Картуша, именуемого Каином. Писана им самим при Балтийском порте, в 1764 году». Правда, документы говорят о том, что Каин-Осипов был неграмотным и на протоколах допросов, где следовало, ставил крест вместо подписи. Хотя за десять лет каторги можно было и научиться, ведь он был очень способным человеком.

XVIII век в России, даже больше, чем в Европе, где уже давно существовали городская полиция, сыщики и тайные агенты, был царством беззакония. Бурно развивались и росли города и городское население. А ведь в город попадали бедняки, которые оторвались от своих деревенских корней. В деревне ты на виду, к тому же надо всеми есть помещик, твой полный господин. А в городе ты пропал, растворился в массе народа. В городах, особенно таких больших, как Москва и Петербург, люди быстро и сказочно богатели, а другие, которых было куда больше, помирали от голода. А чтобы не помереть, пускались во все тяжкие. Так что неудивительно, что в Петербурге и Москве действовали большие, хорошо организованные банды, а еще более крупные банды «шалили» на Волге, главной водной дороге России.

Ваня Осипов был из крепостных. Родители привезли его в Москву и отдали в услужение купцу Филатьеву, человеку богатому, суровому, законов не почитающему. Не дай бог перечить ему – можно и жизни лишиться. На феодальном дворе Филатьевых разыгралось немало трагедий, и Ване даже пришлось увидеть, как там убили и кинули в заброшенный колодец какого-то пьяного солдата. То ли не поделил что с дворовыми Филатьева, то ли был ограблен.

Судя по всему, Ванька пробыл у купца довольно долго. Он был мальчиком на побегушках, потом стал помогать на складах и в лавках. В общем, кое-чему по торговой части научился, и в будущем ему это пригодилось. Заодно он узнал многое и о доме Филатьева, о его порядках и секретах.

Об этом, видно, шли беседы с его знакомыми. Он свел сомнительные знакомства на улицах, в трактирах и притонах. Сколько ему было лет, когда Ваня решил ограбить хозяина и бежать, неизвестно, но он явно уже был не мальчиком, а молодым человеком. Хотя, впрочем, мы с вами должны помнить, что в те времена люди намного раньше взрослели, но и меньше жили. В пятнадцать лет девушка выходила замуж, а в тридцать считалась уже старухой. Будем считать, что Ивану было тогда лет семнадцать. Дело происходило в 1735 году.

Вернее всего, не без помощи друзей, и в первую очередь своего воровского учителя Петьки Смирного по прозвищу Камчатка, Ванька утащил кассу – выручку купца – и скрылся с добычей под Каменным мостом через Москву-реку. Там кучковалась банда Камчатки. Вот, по словам книжки XVIII века, которую приписывали самому Ваньке, как приветствовали его воры: «Поживи здесь в нашем доме, в котором всего довольно: наготы и босоты понавешены мосты, а голоду и холоду анбары стоят, пыль да копоть, притом нечего лопать».

Вряд ли воры были такими уж несчастненькими, но себя не пожалеешь, кто тебя пожалеет?

Карьера молодого грабителя быстро и печально завершилась. Как можно догадаться, купец Филатьев не желал расставаться с добром. Бывшие соратники Вани, купеческие слуги, рыскали по всему городу. А сам грабитель, купив на краденые деньги шикарную, по его мнению, одежду, вышел покрасоваться на Тверскую.

Что делать – он всю жизнь зарывался! Взлетал до высот на своей смекалке и бессовестности, а потом обязательно падал в глубокую яму.

Вот и теперь его притащили к воротам дома Филатьева, и сам хозяин, не скрывая удовольствия, вышел туда его встретить, чему была дополнительная причина. Убегая, Ванька уговорил своего грамотного дружка написать на этих воротах наглые слова: «Пей воду, как гусь, жри, как свинья, а работает на тебя пусть черт, а не я».

Во дворе за высоким забором Ваньку ждало страшное наказание. Там вместо собаки к столбу был привязан цепной медведь, злой и вечно голодный. К этому же столбу приковали и беглеца. На два дня. Без еды и воды. Если медведь разорвет Ваньку – туда ему и дорога, а пожалеет – запорем плетьми!

Ум у Ваньки работал быстро.

Впрочем, видно, ночь была в его распоряжении.

Он сильно рисковал.

Ванька дождался, когда утром из своих покоев полюбоваться на мучения вора выйдет сам хозяин, выберутся слуги и домочадцы, пожалует кто-то из соседей-купцов, которым Филатьев хвалился пойманным бандитом.

Зрители измывались над Ванькой, дразнили его и медведя, в надежде на то, что зверь разорвет вора. Но медведь пленника хорошо знал и не трогал.

Вроде бы подходящий момент наступил: зрителей полон двор.

И Ванька завопил:

– Слово и дело государево!

Во дворе наступила гробовая тишина.

Такой крик был самым опасным в России обвинением. Если узник, подозреваемый, а то и просто прохожий при народе закричал «слово и дело», значит, ему известна страшная тайна, вернее всего, государственная. «Слово и дело» кричали редко, потому что оборачивалось это против самого человека. Ведь если ты закричишь «слово и дело», то прибегают стрельцы или сыскари и тащат тебя в пыточную. А там пытают жестоко, правду ли крикнул. И если даже после пытки ты будешь настаивать на своих обвинениях, то хватают того человека, которого ты обвинил в государственном преступлении, и тоже пытают. Кто-то да сознается.

Ванька закричал «слово и дело» на купца Филатьева.

И когда его стали пытать, признался, что в имении купца в заброшенном колодце лежит тело убитого им солдата. И есть за высоким забором еще немало страшных тайн.

Залезли в колодец и в самом деле нашли там останки солдата.

Солдат же не просто прохожий – это государственный человек.

Начали пытать купца, и тот признался в своих преступлениях и был осужден на смерть. Ваньку выпустили на свободу за «основательный», то есть правдивый, донос. Он открыто отправился к своим друзьям, под Каменный мост.

С тех пор Ванька стал грабителем, а потом и главарем шайки. Он был нагл, умен и предприимчив.

Грабил он по большей части в Москве, но совершал и гастрольные поездки. Например, ездил на Макарьевскую ярмарку в Нижний Новгород и там грабил приезжих армянских купцов.

Ванька был славен тем, что умел соблазнить служанку в богатом доме, заморочить голову приказчику – главное, проникнуть в дом, а там уж бесчинствовать, как захочется.

Умел он также забраться вечером на склад или в большой магазин и затаиться, ожидая, пока уйдут хозяева. А потом впускал внутрь своих подельников.

Пришлось Ваньке как-то снова кричать «слово и дело», но это ему не помогло. Он полез в один богатый дом, зная, что там много серебра, но попался, был бит железными прутьями и, чтобы его не забили до смерти, крикнул «слово и дело» на хозяина дома, о котором ничего и не знал.

Ваньку отправили в тюрьму, а оттуда повезли по этапу в Петербург, чтобы разобраться с его делом в Тайной канцелярии.

Друзья догнали карету с узником на одном из постоялых дворов и подкупили стражника, который отомкнул кандалы.

Ванька убежал, но недалеко. Он ведь оказался в небольшом городке, где и укрыться толком нельзя.

И тогда он придумал великолепный ход.

Ванька кинулся в баню. Там разделся и умудрился так спрятать одежду, что ее и не отыскали. Сам же совершенно голый выскочил на улицу с криком: «Ограбили!»

Собралась толпа обывателей. Пришли полицейские. Голый человек кинулся к ним за помощью.

Полицейские прониклись сочувствием к ограбленному, помогли ему с одеждой, а затем бесплатно выправили новый паспорт.

Так что в Москву Ванька возвратился на законных основаниях, не таясь.

Но в Москве было тесно, и Ванька решил уйти на Волгу. Там он примкнул к шайке атамана Зори. Шайка была большой, в семьдесят человек, и славилась своей жестокостью и стремительностью нападений. Напали бандиты на винный завод, где перебили всю охрану, ограбили несколько торговых судов, что поднимались на ярмарку в Нижний, а также целое село.

Узнав о том, что за ними снаряжена воинская команда, разбойники, не отличавшиеся смелостью в открытом бою, напали на татарский табун и верхами ушли к Владимиру. Стояла глухая осень, и надо было как-то пристраиваться на мертвый сезон.

Так что к концу 1741 года Иван Осипов, двадцати трех лет от роду, знаменитый уже разбойник, прибыл в старую столицу и стал размышлять, как бы пожить спокойно, не ожидая пыток и избиений. И он отыскал популярный тогда (как и теперь) способ обогащения: заняться тем же, чем занимается государство, но делать это лучше и энергичнее.

Как раз в те годы произошло событие, отмеченное в документах и очень похожее на авантюру Ваньки. Два белгородских купца, Ворожейкин и Турчанинов, написали в Сенат, что, несмотря на строгий указ Петра Великого, многие в городе и губернии носят запрещенные бороды и старинные кафтаны. Турчанинов и Ворожейкин сообщили, что если борьба с бородами будет передана им на откуп, то они будут платить в казну пятьдесят тысяч рублей ежегодно.

Значит, они рассчитали, что сами заработают по крайней мере вдвое.

Сенат господам борцам за западные веяния отказал и напомнил, что с бородами должны бороться губернаторы и отдавать государству все, а не только комиссионные.

Авантюра Ивана Осипова была в чем-то схожей. В декабре 1741 года он явился в Сыскной приказ, то есть отдел Министерства внутренних дел, и подал челобитную, в которой признавался, что, «будучи в Москве и прочих городах, мошенничал денно и нощно», а теперь раскаялся и готов мошенников «искоренить, и для сыску и поимки моих товарищей прошу дать конвой».

Тут же он сдал список из тридцати двух известных воров и грабителей, которых он лично знал и был готов изловить в любой момент.

Московское полицейское начальство согласно было пойти на союз с самим чертом, чтобы как-то обуздать волну насилия, захлестнувшую Москву. И логика чиновников была проста: давайте мы поймаем воров руками вора, а потом с ним самим расправимся.

Однако чиновники жестоко просчитались.

Не для того Иван Осипов шел в доносчики и сыскари, чтобы попасть, как муха в паутину. Нет, он сам хотел всех использовать!

Для начала ему дали четырнадцать солдат и чиновника для ведения документации. И началась новая жизнь.

Подобно сказочной Шахерезаде, Ванька, получивший от своих бывших друзей нелестное прозвище «Каин», никогда не вычерпывал своих закромов до дна. За два года почти ежедневных походов по малинам и убежищам он выловил, судя по документам, 298 преступников. Сам же он не появлялся на людях без охраны, правда, вскоре предпочел иметь собственных охранников, некое подобие «государственной шайки». И чиновники в Сыскном приказе уже и не помышляли о том, чтобы избавиться от доносчика и сдать его. По двум простым причинам. Во-первых, тюрьмы в Москве ломились от заключенных, а это означало, что чиновники славно трудятся на ниве искоренения безобразий и им шли награды и поощрения. А во-вторых, Ванька Каин никогда не забывал благодарить своих благодетелей. Причем, как потом обнаружилось, на его содержании находилось буквально все московское городское начальство, включая городского голову.

Деятельность «доносителя» была разнообразной и очень прибыльной. Он показал себя замечательным организатором. Главная задача заключалась не в поимке воров – со временем он их все меньше трогал, тем более что они ему верно служили. Зато с помощью тех же воров Каин вымогал деньги у раскольников, которые упорствовали в своей ереси, у иностранных купцов, не желавших платить деньги полиции. Его люди выясняли, где грабители скрывают ворованное, а потом Каин отнимал это добро и отдавал пострадавшим за значительную мзду. Масса была возможностей…

Конечно же чем богаче и знаменитей становился Ванька, с некоторой гордостью носивший гадкую кличку и никогда от нее не отрекавшийся, тем больше на него поступало доносов. И когда даже покорные полицейские чины в Сыскном приказе зашевелились, чуя конец Каина, он обратился с прошением в Сенат вообще не рассматривать доносы на него. По принципу: «А кто на меня пишет? Мерзавцы и преступники!» Сенат согласился с главным сыскарем Москвы, и отныне все доносы клались под сукно, а то и сжигались.

Получив охранную грамоту Сената, Каин обнаглел. Ведь он был всего-навсего неграмотным вором, вознесшимся до положения безродного вельможи. Но время безродных вельмож миновало вместе с эпохой Петра Великого.

И тут он, купив большой дом в Зарядье и освоив лучших портных и парикмахеров города, решил жениться на Арине, дочери соседа по новому имению.

Арина Каина не полюбила. Не нравился ей этот грязный бандит. Она ему отказала.

Но Каин был бандитом, а они одинаковы во все времена. Ах, она мной брезгует?! Мы ей отомстим и своего добьемся!

Очередная операция была проведена подло, но эффективно.

Каин посадил в подвал молодого вора и предложил ему жизнь в обмен на признание в том, что Арина воровка и его помощница.

Затем он уехал по делам, чтобы никто не заметил связи между двумя событиями, а когда через три дня вернулся, ему сообщили, что Арина была подвергнута пыткам и лежит при последнем издыхании.

Вот тут-то Каин поспешил в подвал, гневно выгнал всех палачей. И сказал примерно так:

– Просто так спасти тебя, моя красавица, я не могу. Никто тебя не выпустит. Уж больно страшные против тебя обвинения. Но если ты согласишься выйти за меня, то, как свою жену, невинно оклеветанную, я тебя отсюда вытащу.

Говорят, что Арина держалась еще два или три дня. А потом, подлечив ее, Каин устроил свадьбу.

Правда, священник в церкви не испугался сыскаря и отказался его венчать – многие знали, как оказалась под венцом красавица Арина. Тогда Каин послал своих молодцов на улицу, они схватили первого попавшегося попа, избили его для верности, и тот послушно обвенчал молодых. Потом начался свадебный пир.

Чтобы показать свою силу, Каин велел хватать всех проезжающих мимо его дома и затаскивать в зал. Там стояла Арина с миской сухого гороха. Трясущейся рукой она протягивала «гостям» пригоршню гороха, и если они отказывались его грызть, то должны были тут же платить отступного.

В своем доме Каин устроил пыточный подвал, куда затаскивал как своих братьев воров, чтобы они были сговорчивей, так и богатых горожан.

Каин настолько ушел в грабежи и то, что теперь именуется «рэкетом», что забыл о своих прямых обязанностях. И в Москве началась вакханалия преступлений. Шли войны между шайками за раздел сфер влияния.

Тревожные слухи доходили до императрицы. Некоторые письма вырывались из Москвы и вызывали тревогу в Петербурге. А в 1749 году Елизавета Петровна собралась посетить старую столицу. В Москву направили князя Татищева и сделали его обер-полицмейстером, дабы он искоренил воровство и взяточничество.

Татищев был сподвижником Петра, в Москве у него не было связей и обязательств, и к своей задаче он отнесся серьезно.

Вскоре Татищев понял, что за многими преступлениями стоит неприкасаемый Иван Осипов. Татищев несколько недель выжидал, подбирая материалы, а затем дождался повода схватить сыскаря. Случай оказался и в самом деле возмутительным. Каин украл пятнадцатилетнюю дочку солдата Тараса Зевакина, потому что ему понадобилась вторая жена.

Татищев не стал тянуть с беседами, а сразу приказал вздернуть Каина на дыбу. Пытка эта была ужасной, и Каин, промучившись несколько часов, начал кричать: «Слово и дело!» На этот раз выкрутиться ему не удалось. Татищев не услышал криков Каина и продолжил пытки.

И тогда Каин заговорил.

Но заговорил так, что даже Татищева испугал. Вернее всего, на содержании Каина было столько высоких лиц города, что никакого открытого суда и быть не могло. Когда Елизавета узнала о показаниях Каина, она велела продолжить следствие и выяснить всех причастных к вымогательствам и взяткам. Но Елизавета никого не казнила смертью. Поэтому, пока разворачивалось следствие, Каина перевели в тюрьму, где он просидел больше пяти лет. Причем у него осталось немало дружков, были и припрятанные деньги. Так что в тюрьме Каин жил в отдельной камере, играл в карты, пил водку, у него бывали различные гости – конечно, это не лафа для недавнего хозяина Москвы, но жить можно…

По истечении шести лет начался суд. Довольно скорый и весьма закрытый. К тому времени тихо и негласно вся верхушка московского Сыскного приказа сменилась, чиновники ушли в отставку, так что на суде Каину было не к кому обращаться за помощью. И неудивительно, что суд приговорил его к самой страшной казни – к четвертованию. Но так как в России существовал «мораторий» на смертную казнь, то ему заменили ее вечной каторгой, а на лбу выжгли клеймо «вор».

В мае 1755 года Ивана Осипова отправили в Балтийский порт, затем есть сведения, что его перевели в Сибирь. Где и когда он умер, неизвестно.



СТАТС-ДАМА ЕКАТЕРИНЫ. ЧЭДЛИ-БРИСТОЛЬ-КИНГСТОН

Наверное, такую женщину следует осуждать и даже проклинать. Но ее мало кто проклинал. Наверное, ее вполне заслуженно можно было называть обманщицей и авантюристкой, но, несмотря ни на что, ее друзья оставались ей друзьями даже в беде.

Она была загадкой. Но загадка происходила от ее характера. Она всю жизнь придумывала великие проекты, авантюры и планы, но они часто проваливались, а со стороны казалось: вот еще одна странная загадка связана с этой женщиной!

В середине 70-х годов XVIII века в Неву вошла роскошная двухмачтовая яхта под английским флагом. Вскоре к ней подошла шлюпка командира Петербургского порта, а также неких известных придворных государыни-императрицы Екатерины Алексеевны. На набережную стекался народ: такого судна на Неве еще не видели, даже у самой императрицы не было ничего подобного.

Вскоре на берег сошла единственная пассажирка яхты, дама в летах, но красоты необычайной и преисполненная горделивого изящества. Окруженные зеваками, на набережной даму ждали кареты, и кортеж немедленно двинулся ко дворцу могущественного друга императрицы Екатерины – князя Потемкина.

А тем временем под пристальным наблюдением присланных к яхте гвардейцев на берег стали сносить многочисленные сундуки, ящики и свертки.

Не надо было объяснять, кто пожаловал в Санкт-Петербург. Газеты заранее оповестили жителей столицы, что к государыне с визитом направляется герцогиня Кингстон, дама удивительной красоты и несусветного богатства.

Более того, прекрасная герцогиня еще в Лондоне заявила во всеуслышание, что поражена талантами и мудростью российской императрицы и мечтает сделать ей подарок, достойный ее величества.

А так как подарок для столь великой особы сделать нелегко, она решила представить императрице список картин, имеющихся в замке герцогини. Может быть, русская царица захочет взять себе на память какого-нибудь небольшого Тинторетто или Веласкеса? А может быть, она склоняется к Эль Греко или Тициану?

И в самом деле, в Петербург прибыл список шедевров из коллекции этой неизвестной и загадочной дамы. Сперва императрица через своего посла ответила, что в подарках не нуждается, но затем передумала и, заинтригованная, дала согласие на встречу. Вот герцогиня и приплыла в Россию, пойдя на колоссальные расходы, чтобы поразить воображение русских.

Ожидая, пока императрица ее примет, герцогиня приглашала на борт своей яхты сливки русской знати, задавала балы, благо яхта была вместительной, а французские повара герцогини поразили воображение гостей.

Герцогиня и сама наносила визиты и особо сблизилась, как рассказывают, с князем Потемкиным и графом Чернышевым, которому подарила полотно Рафаэля.

Сама герцогиня была обворожительна и мила, несмотря на свой зрелый возраст. Ее окружали поклонники, среди которых были весьма молодые люди.

Наконец императрица приняла герцогиню, хоть и с большим запозданием – в России никак не могли раскусить эту даму. Не авантюристка ли она? Не поставит ли она императрицу в ложное положение? Ведь не было еще случая в истории, чтобы некто дарил ценнейшие полотна русской царице просто так, из уважения к ней.

Должен же быть какой-то подвох, какая-то дьявольская хитрость!

А пока что герцогиня пользовалась в Петербурге всеобщей любовью и почтением. Все знали, что она богата, щедра, весела и любит нас, русских, бескорыстно. Уверяет, что ее родственники, англичане, нам и в подметки не годятся. А мы такие слова ой как любим!

«В торжественных случаях, – пишет исследователь XVIII века Карнович, – и на дворцовых выходах она являлась с осыпанною драгоценными камнями герцогскою короной на голове, следуя существующему среди английских дам обычаю надевать вместо модных шляп геральдические короны, соответствующие титулам их мужей. В Петербурге говорили, что она близкая родственница королевскому дому… Императрица приказала отвести герцогине один из лучших домов в столице, а когда сильная буря повредила стоящую на якоре ее яхту, императрица… без ведома герцогини велела произвести исправление на казенный счет».

На самом-то деле корысть у герцогини была, хотя, на мой взгляд, не столь преступная, как ожидается. А корысть была связана не только и не столько с тайной рождения герцогини, как с отношением к ней в Англии.

Для того чтобы получше разобраться в этой тайне, придется возвратиться на сорок лет назад.

Елизавета Чэдли была дочкой отставного английского полковника, жившего на скромную пенсию в графстве Девоншир. Полковник Чэдли гордился тем, что его предок, адмирал флота, отважно сражался с испанской Непобедимой армадой в конце XVI века.

Дочь полковника (назовем ее Лизочкой, потому что все в графстве называли бы ее так, если бы в английском языке нашлось такое ласковое слово) была одним из тех прелестных созданий, которых природа дарит человечеству, чтобы ему было чем восхищаться.

Во-первых, она уже в двенадцать лет считалась первой красавицей Девоншира, а может, и всей Англии. Во-вторых, она была так умна и остроумна, что ставила в тупик даже бакалавров из Оксфорда. В-третьих, Лизочка была добра настолько, что все верили в ее умение говорить с домашними животными, а то и с дикими оленями.

Когда Лизочке исполнилось шестнадцать, ее отвезли в Лондон и там, пользуясь связями отца, а также растущей известностью красавицы, пристроили фрейлиной при дворе принцессы Уэльской. Это был не главный двор королевства, но все же самый настоящий двор.

Все нравилось Лизочке в столице. И нравы двора, и дома, и люди, и, главное, сонм почитателей, окруживших ее.

А среди них выделялся некий лорд Гамильтон. Фамилия в Англии известная, хоть и не самая знатная. Представительница этой семьи прославится тем, что ее полюбит знаменитый адмирал Нельсон.

Лизочка без памяти влюбилась в красавца вдвое ее старше, и, как пишет историк, «неопытная девушка скоро попала в сети, расставленные ей ловким волокитой, и предалась ему со всем пылом первой любви».

Лорд Гамильтон поклялся жениться на Лизочке, но потом оказалось, что ему недосуг связывать себя узами Гименея. Правда, Лизочка позже утверждала, что доброжелатели рассказали ей о романе Гамильтона с другой девицей. Разгневанная красавица разорвала помолвку, но всю жизнь любила соблазнителя.

В состоянии грусти и разочарования фрейлина назло всем вышла замуж за графа Бристоля, но сделала это в глубоком секрете, потому что иначе лишилась бы места при дворе.

Брак, заключенный назло возлюбленному, к тому же секретный, не сложился. Небогатый граф и Лизочка непрестанно ссорились. Наконец наступил день, когда Лизочка поняла: больше терпеть графа ей невмоготу. Собрав все деньги, заняв у папы, она взяла отпуск и отправилась путешествовать по Европе.

Представьте себе, на дворе середина XVIII века. Совершенно одна, без спутников, лишь со служанкой и лакеем по Европе не спеша едет молодая красавица, сказочно обольстительная и удивительно остроумная. Фигура совершенно загадочная, тем более что ни в каких сомнительных знакомствах или поступках она не замечена. У нее рекомендательные письма от особ благородного происхождения, да и ведет она себя безукоризненно.

За несколько месяцев Лизочка завела себе влиятельных друзей. К примеру, она подружилась с королем Пруссии Фридрихом Великим, который до конца жизни остался ее верным другом и состоял с ней в переписке. Король польский Август с женой считали Лизочку приемной дочкой. О простых герцогах и графах и говорить нечего.

Но у Лизочки была одна проблема: деньги. Доходы у нее были небольшие, жалованье фрейлины и все, что ей удалось сэкономить, она истратила. А у друзей она денег не брала и богатых любовников не заводила. Чем удивляла всю Европу.

Недостаток денег заставил ее оторваться от милого общества королей и лицезрения чудес архитектуры и вернуться в Англию. Там ее встретил наглый муж, который требовал денег, иначе он грозил открыть принцессе Уэльской тайну их брака. Тут уже никакая красота и остроумие не спасут. А Лизочке так понравилась светская жизнь!

После того как муж несколько раз ее избил, требуя денег, Лизочка поняла, что за свободу надо бороться. И графиня Бристоль отправилась в церковь, где она венчалась.

Там ей сообщили, что пастор, венчавший их, умер, а книги пока что находятся у его племянника, очаровать которого было делом пяти мгновений.

Елизавета попросила молодого человека дать ей на несколько минут церковную книгу, чтобы поглядеть дату рождения вымышленного дедушки. Дальнейшее было делом техники.

Лизочка вырвала из церковной книги страницу с записью о своем браке, а затем сообщила графу Бристолю, что их брака больше не существует и доказать ничего нельзя. Если же он хоть раз поднимет на нее руку – на постороннюю женщину, фрейлину принцессы и дочь полковника, – то пойдет в тюрьму.

Граф малость поторговался, надеясь хоть что-то получить за молчание, но ничего, конечно, не получил.

Лизочка была свободна! Но тут же она совершила глупость. Надо же было случиться, что вскоре беспутный граф Бристоль получил наследство, а Лизочка осталась бедной как церковная мышь!

И нервы у красавицы не выдержали.

Она принялась рассказывать во всех лондонских салонах, что она – тайная жена Бристоля и у нее даже был сын от графа.

Бристоль был возмущен, и теперь уж он сам повсюду доказывал, что никакого брака не было.

А нашу героиню полюбил герцог Кингстон.

Было ему уже под семьдесят, но он оставался добродушным и любвеобильным человеком и искренне полюбил Лизочку.

Тогда Лизочка плюнула на проклятого графа, вышла замуж за герцога, и они мирно прожили несколько лет, несмотря на сорокалетнюю разницу в возрасте.

Наконец герцог умер на руках у вдовы средних лет и несказанной красоты, которая и унаследовала все его состояние.

Остальные родственники герцога объявили его завещание недействительным именно на основании необдуманных заявлений Лизочки о ее тайном браке с Бристолем.

По старинному английскому закону двоемужнице полагалась смертная казнь. В лучшем случае ей должны были выжечь клеймо на руке и посадить в тюрьму лет на десять.

И хоть граф Бристоль подтвердил показания Лизочки о том, что они никогда и близко друг к другу не подходили, родственники герцога вытащили на свет горничную графа, которая, оказывается, была свидетельницей в церкви.

В результате Лизочка проиграла процесс и на всю жизнь была заклеймена высшим светом Англии как авантюристка и охотница за деньгами. Хотя вина ее относительна. По крайней мере, даже самые злейшие ее враги не смогли утверждать, что она дурно относилась к старику герцогу и не любила его. Что же касается проходимца Бристоля, то он сам с пеной у рта доказывал, что Лизочки не знал и не знает, но его за это никто не осудил, хотя он тоже был женат вторично.

Дело спустили на тормозах, сажать в тюрьму никого не стали, но брак с герцогом Кингстоном признали недействительным и вернули Лизочке графский титул! «Санкт-Петербургские ведомости», которые печатали отчеты с заседаний нагремевшего тогда суда, сообщали: «…лорд-канцлер объявил, что ей не будет назначено никакого телесного наказания, так как собственная совесть заменит ей жестокость кары, и отныне она в наказание будет именоваться графиней Бристольской».

Кстати, Елизавета не собиралась отказываться от герцогского титула, и никто не мешал ей так поступать. Но самое главное заключалось в том, что родственники герцога остались с носом, потому что старик из могилы хорошо посмеялся над ними. Понимая, что они, как стервятники, накинутся на Елизавету, он завещал свое состояние не герцогине Кингстон, а просто мисс Елизавете Чэдли. А уж имени, данного при рождении, у Лизочки отнять никто не мог. Родственники добились того, что завещание в пользу герцогини Кингстон было отменено, а когда так случилось, Елизавета Чэдли, несмотря ни на что, спокойно получила все деньги, дворцы и картины.

Вот такая женщина и приехала в Петербург, чтобы увидеть мудрую русскую императрицу, что ей и удалось.

Наконец, прожив в Петербурге несколько месяцев, бывшая Лизочка, а ныне вдовствующая герцогиня Кингстон, приглашенная на вечернюю партию в карты в обществе императрицы, высказала свое главное желание.

Она хотела стать статс-дамой русского императорского двора.

И тут наступила долгая неловкая пауза.

Одно дело – принимать герцогиню как частное лицо и даже чинить ее яхту. Совсем иное – дать ей высокий придворный чин, ставящий Лизочку в привилегированное положение не только в России, но и во всей Европе.

Ведь Екатерина и все серьезные люди в Петербурге отлично знали о процессе, проигранном Лизочкой, и о том, что титул герцогини достался ей, так скажем, условно.

И хоть сказочное состояние, оставленное герцогом, было серьезным аргументом, а картины Рубенса тоже обладали весом, чистота репутации и высота происхождения были важнее.

На следующий день к герцогине приехал ее русский друг, князь Потемкин, и в приватной беседе объяснил гостье, что статс-дамой не может стать иностранка, не имеющая в России земельной собственности.

– Что ж, – ответила Лизочка, – будет и собственность.

Через несколько дней была совершена сделка, и герцогиня купила в Эстляндии имение барона Фитингофа за 74 тысячи рублей серебром. Но и это не помогло. Екатерина мягко, без нажима, сказала герцогине, что все же иностранку, даже с собственностью в Российской империи, она сделать статс-дамой не может.

А тут еще нанятый герцогиней управляющий гигантским имением заявил, что оно не приносит дохода и, чтобы изменить ситуацию, надо открыть там винокуренный завод.

Что и было сделано.

Винокуренные заводы были и у других князей российских. Однако недоброжелатели герцогини, которых уже немало накопилось в Петербурге, распустили слух об этом заводе по всей столице. «Ах, – говорили они, – не может эта мадам Кингстон быть настоящей герцогиней, она же заводчица!»

И когда ее упрекнула этим сама императрица, Лизочка не выдержала, сказала нечто не весьма вежливое, взошла на борт своей яхты и отплыла во Францию, в город Кале, где намеревалась поселиться, чтобы потратить свои немалые средства на воспитание подрастающего поколения города.

Прожив в Кале несколько лет, герцогиня попыталась вернуться в Англию, но ее встретили там столь холодно и столь плотно закрыли перед ней двери всех приличных домов, что Елизавете пришлось вернуться во Францию. Оттуда она поехала в Германию, а потом к своим друзьям в Польшу, где ее торжественно встречал старый друг – князь Радзивилл, покровитель уже известной нам княжны Таракановой.

Елизавета приехала к Радзивиллу в сопровождении молодого друга Зановича, который именовал себя албанским королем, но был простым проходимцем.

Радзивилл построил к приезду подруги дворец в чистом поле и, когда герцогиня там остановилась, явился туда на сорока каретах, каждая из которых была запряжена шестеркой лошадей. На поляне у дворца гремел оркестр, и сверкали фейерверки, на озере разыгрывались морские сражения. На встречу герцогини и пиры Радзивилл истратил более пятидесяти тысяч талеров.

Несмотря на ее солидный уже возраст, князь Радзивилл, влюбленный в Елизавету уже лет тридцать, снова просил ее руки, но герцогиня ему отказала и, как сама пишет в своих «Записках», «не пожелала оставаться в дикой стране среди сарматов, которые одеваются в звериные шкуры».

Интересно, где она заметила звериные шкуры? Не на маскараде ли, который в ее честь устроил князь?

Из Польши герцогиня снова приехала в Петербург, но была встречена там без интереса – нельзя возвращаться в места бывшего счастья.

Ее имения не приносили доходов, винокуренный завод прогорел. Друга ее Потемкина в Петербурге не оказалось, императрица уклонилась от встречи… Елизавета вернулась во Францию, где купила замок Сент-Ассиз под Парижем и небольшой дворец в городе. За замок она заплатила полтора миллиона франков, но прожила в нем лишь неделю – 28 августа 1788 года, немного не дожив до семидесяти лет, герцогиня скончалась…

Подруга Елизаветы, баронесса Оберкирх, писала о ее последних днях: «Несмотря на глубокую старость… она сохраняла следы поразительной красоты».

Состояние Лизочки к моменту смерти достигало трех миллионов фунтов стерлингов, то есть было одним из крупнейших в Европе. Она до смерти сохранила нежность к России и Петербургу и просила, если ей приведется умереть недалеко от России, чтобы ее похоронили в Петербурге.

Но статс-дамой она не стала, и похоронили ее в Париже.

Екатерине она завещала герцогскую корону, усыпанную бриллиантами.

Несколько лет после ее смерти шли отчаянные свары между душеприказчиками и иными темными персонами за ее наследство в России, которое было велико и включало в себя имение и дворец в Петербурге с коллекцией картин. Но пришедший к власти Павел I, не любивший друзей матери, приказал все конфисковать в казну. Что и было сделано…



БУНТ НА КАМЧАТКЕ. ПУТЕШЕСТВИЕ БЕНЬОВСКОГО

Бывают же талантливые авантюристы! Искатели приключений, полные фантазии и энергии. Их бы приспособить динамо-машину крутить, вся деревня электрическим светом залилась бы. Если обстоятельства сложатся благоприятно, такой человек может захватить власть в государстве и даже прославиться как завоеватель или тиран. Но никогда ему не прослыть гением доброты или мудрецом. Некогда ему заниматься добром или умнеть.

Барон Мориц Беньовский был из таких авантюристов. Только не самым везучим. Лишь одно из его начинаний удалось почти до конца, но и его было достаточно, чтобы имя Беньовского осталось и в истории России, и в истории Франции.

А начиналось все в богатом имении в Венгрии, которым владел отец Морица, кавалерийский генерал. Дядя Морица жил в Польше.

Обычно люди предпочитают уменьшить свой возраст, а вот Беньовский всегда прибавлял себе пять лет, потому что, родившись в 1741 году, он успел бы юношей отличиться в сражениях Семилетней войны, а затем уйти в море и совершить несколько морских плаваний.

Уже в наши дни историки проверили документы Беньовского, и оказалось, что, родившись в 1746 году, венгерский дворянин поступил на службу в австрийский кавалерийский полк, где стал известен своим буйством, дуэлями, оскорблениями товарищей. В конце концов его уволили из армии, и он вернулся в родовое имение. И тут оказалось, что отец его скончался, лишив притом Морица наследства. Все отошло к зятьям – мужьям двух сестер Морица. Возмущенный Мориц сколотил банду головорезов, напал на зятьев, выгнал их из имения и воцарился в родовом поместье.

Но зятья, получившие наследство законным образом, добрались до Вены, и их выслушала сама императрица Мария-Терезия. Все-таки Беньовские были не последними людьми в державе. А выслушав их, императрица послала к Морицу полицейских, и его с позором выставили из дома. Против него было возбуждено уголовное дело, и Беньовскому ничего не оставалось, как бежать в Польшу. Там его деятельная натура заставила Морица примкнуть к польским повстанцам – начиналась эпоха раздела Польши между соседями. Он служил в армии Пулавского, сражался с русскими войсками и умудрился два раза угодить в плен.

В первый раз Беньовского выпустили, а вот во второй сослали в Киев, но там он вел себя так буйно, что решено было отправить его подальше. Так он очутился в Казани.

Из Казани Беньовский бежал и решил вместе со своим напарником, шведом Винбландом, на каком-нибудь корабле вернуться в Европу. Но хоть до Петербурга они и добрались, там их выдал властям голландский капитан, присвоивший себе плату за проезд. И уж на этот раз Беньовский и Винбланд очутились на Камчатке.

После долгого путешествия, в ходе которого Беньовский чуть было не захватил корабль, на котором его везли, он оказался в Болыперецком остроге, маленьком по любым, кроме камчатских, меркам поселении, где обитало семьдесят человек гарнизона и девяносто ссыльных, не считая нескольких местных жителей.

Ссыльные жили одной надеждой вернуться домой, и эта надежда была призрачной. Ведь некоторые провели в Болыперецке лет тридцать, как, например, бывший камер-лакей Турчанинов, который еще в 1742 году состоял в заговоре за возвращение на престол Иоанна Антоновича. Это был страшный на вид старик с вырванными ноздрями, отрезанным языком и выжженным на лбу клеймом. Чуть меньше провел там подпоручик Батурин, который хотел в 1749 году поднять восстание мастеровых, чтобы свергнуть Елизавету.

В общем бараке – «обывательском доме» – жили гвардейские офицеры Хрущев, Панов и Гурьев, а также бывшие депутаты первого русского парламента – комиссии о Новом уложении, взгляды которых оказались слишком радикальными.

Беньовский, несмотря на молодость и малый срок заточения, был признан лидером. Постепенно все стали его слушаться, и составился заговор: бежать!

Но бежать по суше некуда и невозможно. А вот если достать корабль и поплыть на нем на юг, к Японии или Китаю, то можно получить свободу.

В заговор было вовлечено около половины ссыльных, которые поверили Беньовскому. Всем хотелось выбраться из безвыходного лабиринта. Сначала было решено воспользоваться зверобойным ботом купца Холодилова, но оказалось, что для дальнего путешествия он негоден. Эти переговоры и поездки способствовали распространению слухов о том, что Беньовский замыслил дерзкий побег. Стало об этом известно и коменданту Болыперецка Нилову, но тот только отмахивался от слухов, пил горькую и жил в свое удовольствие.

С ботом не вышло. Надо было захватывать галеон – единственный, хоть и небольшой, океанский корабль в Болыперецке.

Беньовскому были нужны союзники, причем опытные и знающие море. Для этой цели лучше всего подходили промышленники- зверобои, которых занесла в Болыперецк случайность, а теперь они уж и не чаяли, как отсюда выбраться.

Вот к ним Беньовский и заявился с бумагой в запечатанном конверте. И рассказал, что это письмо сверхсекретное – от Павла Петровича к римскому кесарю. В нем Павел просит руки кесаревой дочери. Императрица Екатерина, которая собственного сына не выносит, прознала про письмо и самого наследника престола посадила под караул, а его ближайшего друга Беньовского сослала на Камчатку. К счастью, ему удалось сохранить письмо Павла, и если удастся доставить его в Вену, все будут сказочно награждены. Само собой разумеется, что император Павел простит им все прегрешения.

Зверобои были потрясены открытой им страшной тайной.

И тут же пообещали следовать за Морицем Августовичем, куда он прикажет. Еще бы – посол наследника престола! А если учесть, что остальные ссыльные сидели там по милости той же нелюбимой императрицы, можно понять, с какой надеждой все смотрели на посла.

Тут протрезвел комендант Нилов и понял, что бунт может разразиться не сегодня-завтра. Прежде чем открыть новую бутылку самогона, комендант послал караул арестовать Беньовского.

Отступать было некуда. Беньовский приказал своим сторонникам заключить солдат под стражу, а когда стемнело, повел своих людей в дом коменданта.

Комендант проснулся и в злобе накинулся на Беньовского. Они начали драться, и тогда Панов выстрелил в Нилова и смертельно его ранил.

После этого повстанцы захватили весь поселок, открыли церковь, где Беньовский заставил всех присягнуть на верность новому императору Павлу Петровичу.

Существует романтическая, но ничем не подкрепленная история о том, что у Беньовского случился страстный роман с дочкой Нилова. Отец отказал ему в руке своей дочери и погиб как бы на дуэли.

На самом деле все было куда проще.

Беньовский объявил себя комендантом Болыперецка, обещал всем желающим доставить их в теплые и добрые испанские колонии и вместе с ссыльными депутатами принялся писать «Объявление» императрице, в котором перечислялись все ее преступления и грехи и объяснялось, почему они не желают более считать себя ее подданными. А когда все повстанцы подписались под «Объявлением», Беньовский мог быть спокоен – деваться им было некуда. Все они автоматически стали государственными преступниками и отъявленными бунтовщиками.

Всего на борту небольшого галеона «Святой Петр» разместилось семьдесят человек да припасы на два месяца пути.

Галеон плыл в неизвестность. Капитан Чурин с помощниками имел только самое общее представление о том, что их ждет впереди. На борту оказалась книга английского пирата Энсона, который бывал в этих местах. Вот и старались вычитать из книги, сколько верст плыть и в каком направлении надо двигаться.

Вскоре причалили у Курильского острова Кунашир. Оттуда недалеко было и до Японии, берега которой показались вскоре.

Японцы, правда, не разрешили беглецам спуститься на берег, хоть Беньовский и велел выдавать себя за голландцев – он слышал, что японцы разрешают голландцам в виде исключения высаживаться на своих берегах.

Зато беглецов замечательно встретили на Формозе (ныне остров Тайвань). Жители привезли морякам свежие фрукты, овощи, мясо. Продукты они обменивали на иголки и материю. Но Беньовскому было невдомек, что этот берег Формозы часто посещали пираты и голландские работорговцы. Так что к пришельцам с моря там относились настороженно.

И когда на следующий день на берег отправились за водой два вельбота, туземцы заподозрили их в каких-то злых намерениях и сами напали на фуражиров. Двоих, в том числе депутата Панова, ближайшего помощника Беньовского, убили, а нескольких ранили.

Беньовский был в страшном гневе. Он должен был отомстить коварным предателям!

Пушки «Святого Петра» принялись палить по лодкам, а потом и по деревне. Много народу погибло. Но Панова не вернешь…

Спутники Беньовского потопили несколько лодок, разбомбили из пушек деревню. В общем, уходя, оставили туземцев в убеждении, что те правильно сделали, напав на гостей. Иначе они и вовсе захватили бы и разграбили их поселения, подобно голландским работорговцам.

До португальского порта Макао в Южном Китае «Святой Петр» добрался 12 сентября.

За четыре месяца перегруженный небольшой корабль, как сельдями в бочке набитый разномастными беглецами, преодолел несколько тысяч миль без карт и справочников. И руководил этим походом не профессионал, а тридцатилетний офицер, языком своей команды владевший лишь в умеренных пределах. И все же в Беньовском была некая сила, уверенность в себе и умение убеждать людей. За такой срок у Колумба и Магеллана, не говоря о других мореплавателях рангом пониже, вспыхивали кровавые бунты, корабли расставались, следовали казни и наказания.

Как бы потом ни клеймили историки и писатели Беньовского, называя его авантюристом, тираном и злобным бездельником, он со своими обязанностями вождя справился вполне достойно, всю команду сохранил и привел, как обещал, в португальские (чем не испанские!) владения.

Стояла жара. Под набережной португальского колониального города покачивались пальмы, дальше тянулись белые стены католических монастырей и крепости, в тени скрывались дворцы богатых купцов и знатных вельмож. Местная знать, как только спала жара, потянулась к набережной, где высадились странные гости из неведомой страны. Губернатор прислал карету за господином капитаном.

Барон Беньовский объявил себя католиком, генералом польской королевской армии, который попал в плен к русским, вынужден был бежать, а теперь просит помощи и защиты у единоверца. Впрочем, есть и другая версия. Из нее следует, что Беньовский выдал себя за путешественника с мирными целями, стремящегося открыть новые земли для своей польской родины.

Губернатор поверил гостю, команда смогла сойти на берег и наконец-то поселиться в просторном доме, который предоставили Беньовскому португальцы. Единственное, о чем Беньовский попросил своих спутников, чтобы они не крестились на людях, а то догадаются, что они не католики.

Первый серьезный конфликт разгорелся именно в Макао.

Все отъелись, отдохнули. Пришла пора задуматься о будущем. А мысли были тревожными. Зверобои хотели бы вернуться на север, политические преступники думали, как бы получить прощение – ведь русские плохо приживаются за границей. Как правило, и язык не могут одолеть, и иностранных обычаев не понимают. К тому же Беньовский воспользовался случаем и согласился продать родной корабль португальскому губернатору, которому вооруженный галеон был нужен для охраны порта и побережья. А ведь для дальнего плавания «Святой Петр» уже не годился. Одряхлел за последние месяцы. Команда галеона во главе с капитаном Чуриным была возмущена – словно продали живого человека. Они чувствовали себя ограбленными – ведь никто не договаривался об этом!

Сначала Беньовский вступил в переписку со своими людьми. Он писал им утешительные прокламации: «Если искренне любите меня и почитать будете, то вам клянусь Богом, что моя искренность ежедневно доказана будет. Если же, напротив, увижу, что ваши сердца затвердели, то сами заключить можете, что от меня того же ожидать надлежит ».

Прокламации установить мир не помогли.

Депутат Степанов даже написал донос китайскому императору, требуя посадить Беньовского в тюрьму, как самозванца. Беньовский тоже не вытерпел. Он понимал, что вот-вот вспыхнет настоящий бунт, который погубит не только его, но и всех путешественников.

И он заявил губернатору Макао, что у него на борту раскрыт заговор, и он просит посадить бунтовщиков в тюрьму.

Что ж, просят так просят, надо помочь хорошему человеку. И спутники Беньовского, несогласные плыть с ним дальше и требовавшие отправить их обратно на Камчатку, чтобы, как у нас положено, пасть кому надо в ноги и во всем покаяться, снова оказались в тюрьме.

В тюрьме было душно и грязно. Заключенные болели и стали умирать. А тем временем Беньовский на деньги, полученные от португальцев, зафрахтовал два французских судна, чтобы они отвезли беглецов в Европу.

Все, кроме Степанова, согласились плыть с Беньовским. Ругай его или нет, но он позаботился о своих спутниках и проезд до Франции оплатил всем. А тем временем весть о восстании на Камчатке и таинственном исчезновении опасных государственных преступников докатилась до Петербурга. Но так как никаких иных новостей не последовало, то в столице решили, что беглецы потонули. Или отправились в испанскую провинцию Калифорнию.

Беньовский же на двух французских фрегатах «Дофин» и «Делаверди» отплыл в Индийский океан. У него уже созрела в голове новая авантюра, в которую ему хотелось втянуть своих спутников, а именно – колонизировать остров Формозу, то есть Тайвань, где погиб его друг Панов, подарить эту колонию французскому королю, а самому стать там губернатором.

16 марта 1772 года корабли остановились у острова Маврикий, который тогда назывался Иль-де-Франс, и запаслись свежей водой и продуктами. Иль-де-Франс принадлежал Франции, и тут Беньовский почувствовал себя как дома. Встречался он и с французским губернатором острова. Тот рассказал ему о большой земле, лежащей к югу. Беньовский в своем дневнике вспоминал: «Своими рассказами об особенностях этого огромного прекрасного острова губернатор Иль-де-Франса вызвал у меня огромное желание ближе познакомиться с ним».

В те дни на Мадагаскаре им побывать не пришлось, они даже не видели острова. 7 июля 1772 года путники высадились во Франции. Им, как пишет в воспоминаниях один из них, «была определена квартира и пища, и вина красного по бутылке в день».

Из семидесяти человек, начавших путешествие, до Франции добралось тридцать семь мужчин и три женщины. Девять человек остались по дороге: депутат Степанов в Китае, где он вел переписку с императором Китая о разоблачении Беньовского, остальные – кто на Курилах, а кто на Иль-де-Франсе в госпитале.

Все в том плавании было первым. Это был первый приход русского корабля в Макао, первое пересечение русской командой экватора и высадка на Иль-де-Франсе, первый переход русских через Индийский океан, первое русское путешествие от Камчатки до Парижа, занявшее чуть больше года.

Светская жизнь Беньовского и переговоры с французским правительством заняли в общей сложности восемь месяцев. Русские совсем извелись, деньги у них кончились, вино им приелось, и все им уже надоело безмерно.

Беньовский сообщил друзьям, что отныне каждый волен избирать свое будущее. Сам он едет завоевывать Мадагаскар. Французы знают, что у Беньовского уже есть свой отряд, и потому он предлагает всем плыть с ним, за что им будут награды. Но если кому невтерпеж, они вольны возвратиться домой на свой страх и риск. Он выдаст им деньги, чтобы добраться до Парижа, где они должны пасть в ноги русскому послу.

16 марта 1773 года семнадцать человек пошли пешком в Париж, и через месяц их принял русский посол. Екатерина уже имела сведения о том, что исчезнувшие на Камчатке беглецы появились во Франции, и горела нетерпением узнать, как же сложилось их невероятное путешествие. Она приказала послу в Париже быть с беглецами милостивым, всех их от имени императрицы простить и доставить в Петербург живыми и здоровыми.

Посол выполнил это приказание, а журнал, который вел один из путешественников, он отправил с курьером прежде людей, так что к прибытию их Екатерина была в курсе всех приключений.

Нет сведений о том, что Екатерина встречалась с беглецами. Но никто не был наказан. Всем разрешили поселиться, где пожелают, правда, не в столицах. Из семнадцати «возвращенцев» часть поехала в Тобольск, другие – в Иркутск. А вот штурман Бочаров вновь поступил на службу, вышел в море и даже встречался с капитаном Куком, которому рассказал о своей эпопее.

Двенадцать человек в составе отряда Беньовского отправились завоевывать Мадагаскар. Представляете, какие это были люди! Славная команда подобралась у Беньовского.

Русские спутники Беньовского стали волонтерами французской армии, а те, кто служил в России офицерами, получили офицерские чины. Хрущев стал капитаном, в Кузнецов – поручиком французской армии.

Беньовский получил под командование небольшую эскадру с войсками и переселенцами, и они прибыли к северной оконечности острова в феврале 1774 года. Прошло меньше трех лет с начала путешествия, и вот они снова в Индийском океане!

Около двух лет Беньовский провел на острове. Он основал там город Луисбург, он совершал поездки по острову, он сумел убедить мальгашей, что является потомком мальгашских королей. По крайней мере, в своей биографии Беньовский сообщал, что старейшины мальгашских племен объявили его верховным правителем острова.

Как бы то ни было, но мальгаши относились к Беньовскому куда лучше, чем французские правительственные комиссары, проверявшие его деятельность и конечно же нашедшие массу упущений. Тут важную роль сыграла административная ревность – не только «настоящих» французов против венгерского выскочки, но и властей Иль-де-Франса, которые хотели оставаться монополистами во французской торговле в Индийском океане.

В конце концов, Беньовскому, чтобы избежать крупных неприятностей, пришлось уехать с острова.

Во Францию ему посоветовали не возвращаться – против него завели уголовные дела за нарушение дисциплины, ссоры с комиссарами и конечно же за денежные траты.

И он уехал в Америку. А вот как сложилась судьба русско-французских волонтеров и офицеров, неизвестно.

Известна лишь судьба Ивана Устюжинова, юнги и оруженосца Беньовского, который остался ему верен и не расставался с ним до самой смерти.

За последующие годы Беньовский побывал в Австрии. И любопытно, что в его бумагах после смерти нашли рескрипт австрийского императора Иосифа II, который поручал Беньовскому завоевать Мадагаскар и отдать его под покровительство Австрии. Хотя ни настоящего флота, ни торговых интересов у Австрии в Индийском океане не было.

В 80-е годы Беньовский жил в Америке, где соблазнил своими речами о Мадагаскаре богатого коммерсанта из Балтимора, и тот решил финансировать экспедицию для завоевания острова.

Так Беньовский в 1785 году снова высадился на Мадагаскаре, прибыв туда с несколькими спутниками на торговом судне. И тут его погубила слава.

Беньовский высадился на берег и двинулся вглубь острова. И вдруг на корабле услышали выстрелы. Много выстрелов.

Затем наступила глухая тишина.

Беньовский попал в засаду, решили на корабле. Его убили, и лучше убраться с острова подобру-поздорову!

Корабль благополучно поднял паруса и исчез. Кстати, увезя сундук Беньовского с одеждой, личными вещами и деньгами.

А оказалось, что Беньовского встречали в деревне салютом из всех ружей, а потом его вместе со спутниками посадили пировать.

Когда стемнело и пир закончился, хозяева повели своего знатного гостя обратно на берег. А там никакого судна не оказалось. Так Беньовский стал пленником острова.

Правда, он времени даром не терял и на этот раз объявил остров независимым королевством, а себя – королем. Он начал готовить армию и учил мальгашей современному бою…

Но в мае 1786 года, через год с небольшим после того, как Беньовский стал королем Восточного Мадагаскара, там высадилась французская карательная экспедиция. Французы, колонию которых на севере Мадагаскара основал именно Беньовский, решили изгнать независимого барона. Они напали на его резиденцию – поселок Мауриций, и вскоре после начала боя армия Беньовского побросала ружья и разбежалась по лесу.

Беньовский сражался до последнего патрона. Его убили французы. Такой уж был у них приказ.

А Ваню Устюжинова взяли в плен, и он через несколько лет вернулся в Россию, где служил, стал крупным чиновником, но, к сожалению, не оставил ни записок, ни дневников.

Так что все тайны, связанные с бунтом на Камчатке, со временем были раскрыты. Или почти все…



«НЕНАВИСТНОЕ ДЕЛО». ЗАГОВОР КОРОЛЯ ПОЛЬШИ

В нескольких письмах императрицы Екатерины Великой есть упоминания о «ненавистном деле известной Угрюмовой». Оно связано с Польшей и отношениями с Австрией. Екатерина в переписке своей была женщиной сдержанной и рассудительной, но «известная Угрюмова» вывела ее из себя и грозила, как боялась императрица, разрушить всю польскую политику России. Империя стремилась завершить раздел Польши и вообще стереть это государство с лица Европы.

Дело Угрюмовой так и осталось во многом неразгаданным и сгинуло в глубинах архивов. За пределами Польши об Угрюмовой мало что известно, даже нет уверенности в том, какой она была национальности. Вернее всего, она происходила из Голландии, и ее фамилия была де Нери.

Поиски мужа Угрюмовой в Польше, где разворачивалась эта эпопея, дали некоторые результаты, но нельзя сказать, что они окончательны. Удалось отыскать майора Угрюмова, который служил в одном из русских полков, расквартированных в Польше после предыдущего ее раздела, когда значительная часть страны отошла к России.

Героиня нашей истории вышла за него замуж в начале 80-х годов и жила, скорее всего, в бедности. В любом случае на жизнь ей явно не хватало.

Неизвестно, чем пленил ее русский офицер, но на суде над ней удалось выяснить, что до приезда в Варшаву Угрюмова вела бурную жизнь и, по словам прокурора, «везде оставляла она по себе следы глубокого разврата, которому не было ни начала, ни конца». Прокурор утверждал также, что, пользуясь своей красотой как оружием, эта дама подвела одного из своих мужей, а именно Леклерка, под виселицу, а ее любовник был убит в Гамбурге, причем сама дама подозревалась в этом убийстве, и лишь ловкость и изворотливость помогли ей спастись от правосудия.

На том же суде появилась и другая версия, которую излагал адвокат майорши. Он утверждал, что она была всего лишь робкой и нежной девушкой, которую мужчины использовали в своих гнусных целях, но, так как ее всю жизнь преследовала незаслуженная нужда, госпожа Угрюмова была вынуждена порой нарушать правила поведения. Вернее всего, эта загадочная дама была авантюристкой, в меру изобретательной, в меру умной и нахальной, но скорее тактиком, чем стратегом. Дальние последствия своих авантюр она планировать не умела.

Итак, началось все в 1782 году, когда к знатному польскому вельможе, приближенному короля Станислава-Августа, явилась жена русского офицера и потребовала свидания с королем. Вельможа отказался помочь ей, пока она не объяснит, в чем дело.

После некоторых уговоров красивая незнакомка сообщила, что против короля образовался заговор. Тогда король согласился выслушать Угрюмову. Она показалась ему забавной, и после окончания беседы король распорядился выдать ей пятьдесят золотых дукатов. К удивлению короля, Угрюмова отказалась от денег. Главой заговора она назвала великого гетмана Браницкого, союзника и доверенное лицо Екатерины Великой. И это было очень правдоподобно, к тому же за Браницким конечно же стояла русская царица.

Все-таки на прощанье король заставил Угрюмову принять тяжелый кошелек.

Через несколько недель Угрюмова возникла вновь. На этот раз она передала королю, что едет в Литву, чтобы подробнее узнать о заговорщиках, и на поездку ей потребуется двести дукатов. Это Станиславу- Августу уже не понравилось, и денег он ей не дал.

Тогда Угрюмова успокоилась, но через год сообщила королю, что открыла новый заговор против него, на этот раз во главе с могущественным вельможей, князем Адамом Чарторижским. Короля хотят отравить, а может быть, зарезать.

Шел 1784 год, и вскоре о доносах Угрюмовой узнала Екатерина. Оба «заговора» ей были неприятны. И первый, в котором участвовал ее человек – Браницкий, и второй, во главе которого стоял Чарторижский, ненавистный Екатерине вельможа, претендент на польский трон, соперник Станислава-Августа, посаженного на этот трон Екатериной.

Конечно, верить Угрюмовой не хотелось, но, зная о сложностях польской политики, Екатерина подумала: а что, если это и в самом деле так? Ведь если отравят Станислава- Августа, трон может перейти к Чарторижскому!

Так что Екатерина запомнила фамилию доносчицы, но ничего предпринимать пока не стала, лишь посоветовала корою усилить охрану.

Красавец Станислав только рассмеялся. Он в заговор не поверил.

А мадам Угрюмова понимала, что за три года она заработала только пятьдесят дукатов. Надо было ковать заговоры дальше, иначе жизнь пройдет, а умрешь в бедности. Тем более что она была сердита на пана Рыкса, начальника охраны короля, за то, что тот вообще не желал с ней общаться.

Так что неудивительно, что майорша явилась к князю Адаму Чарторижскому, «руководителю» заговора против короля, и заявила, что теперь уже на него созрел заговор отравителей во главе с Рыксом! Больше того, она предъявила Чарторижскому пакетик с порошком и сказала, что ей велели соблазнить князя и, когда он расслабится, подсыпать порошок ему в бокал. Чарторижский решил проверить, правда ли это. И он сказал:

– Голубушка, вот тебе двести дукатов. Ты получишь их, если откажешься от своих слов и признаешься, что пошутила.

Угрюмова возмутилась и попыталась уйти.

Тогда князь спросил: а согласится ли она написать все на бумаге и подписаться? Не испугается ли, что ее осудят за клевету?

Ни секунды не колеблясь, Угрюмова села за стол и принялась писать. Кстати, из сохранившегося признания видно, что звали ее Марией-Терезой майоршей де Угрюмов.

Тогда Чарторижский попросил майоршу позвать пана Рыкса к себе в гости, при условии, что люди князя должны сидеть в соседней комнате.

Мария-Тереза согласилась, и в назначенный час Рыкс к ней приехал.

Майорша объявила, что согласна соблазнить и отравить Чарторижского, на что Рыкс почему-то закричал:

– Браво! Браво!

Тогда приближенные Чарторижского вышли из соседней комнаты, держа заряженные пистолеты, и арестовали его. Задержали они и Угрюмову, которую отвезли в замок княгини Любомирской. Княгиня обращалась с Марией-Терезой очень ласково и даже подарила ей пятьсот дукатов.

А тем временем Чарторижский подал в суд на приближенных короля за попытку его убить.

Вот это был скандал на всю Европу!

Екатерина была в бешенстве. В глазах поляков, да и всей Европы, король Польши, посаженный ею на трон, выглядел убийцей своего двоюродного брата Адама.

Судя по всему, Чарторижский искренне верил Угрюмовой. Больше того, он написал королю резкое письмо и покинул Польшу навсегда, переселившись в Вену.

В то время как Екатерина называла всю эту историю «ненавистным делом», положение Угрюмовой было несладким.

Если Чарторижскому сочувствовали, по отношению к королю страна раскололась, то Угрюмову никто не жалел. Была она иностранкой с дурной репутацией и то ли русской шпионкой, то ли просто вымогательницей. Среди множества брошюр и листовок, напечатанных в те дни в Польше, есть и такие, в которых утверждалось, что она – профессиональная отравительница и уже погубила ядами шестнадцать человек.

Так что процесс против Рыкса и других королевских сановников стал скорее процессом самой Угрюмовой.

Защитники Рыкса доказывали, что слова «браво» были произнесены в насмешку, и никого травить пан Рыкс не собирался, а приближенные Чарторижского не имели никакого права хватать и арестовывать сановника королевства.

Адвокат Угрюмовой и сама Угрюмова доказывали, что она говорила чистую правду и более того, Рыке обещал ей пятьсот дукатов пожизненной пенсии, если ей удастся выполнить поручение короля.

Вызывали на процесс и майора Угрюмова.

Майор признался, что подсудимые, в частности Рыкс, приходили к ним в дом дважды и вели переговоры с его женой. Но говорили она по-французски, а майор языкам не был учен.

Кстати, это свидетельствует о том, что с женой он говорил по-польски или по-русски. А может, только по-русски? Почему-то никто и никогда не предполагал, что госпожа Мария-Тереза могла быть русской авантюристкой и действовать вместе с мужем.

Но суд не стал углубляться в показания майора и поверил Рыксу, который сказал, что приходил к Угрюмовым потому, что майорша предлагала купить у нее какие-то документы.

Вердикт суда можно было предсказать заранее.

Так как люди Чарторижского неправильно истолковали возглас Рыкса, а порошок, якобы переданный майорше, не был ядом, королевских вельмож следует полностью оправдать, как оклеветанных иностранкой. Чарторижского приговорить к штрафу в шестьдесят польских злотых, а Марию Угрюмову признать виновной в мошенничестве, клевете на благородных шляхтичей и десятке других преступлений, выставить ее у позорного столба, заклеймить и заточить навечно в самую строгую тюрьму.

Русская царица потребовала также, чтобы все упоминания о Браницком исчезли из дела, что и было исполнено.

Приговор был приведен в исполнение 21 апреля 1785 года, притом публично были сожжены все бумаги Угрюмовой и документы, которые фигурировали на процессе, чтобы и памяти о «мнимом заговоре» не осталось. Марию-Терезу же препроводили в крепость Данцига.

Мало кто в Польше поверил в то, что Угрюмова все выдумала и окружение короля состоит из невинных барашков. Тем более что антироссийские настроения в Польше были очень сильны.

Под давлением Екатерины польский сейм принял несколько необычное постановление: «Предать дело Угрюмовой вечному забвению».

У этого дела есть эпилог. Через три года после исполнения приговора в самом конце 80-х годов в имении Чарторижского появилась молодая красивая женщина, молчаливая и замкнутая. Горничные, приставленные к ней, утверждали, что на левой руке у нее есть клеймо в виде виселицы, которым метили самых опасных преступников.

По приказанию князя Чарторижского эта женщина могла пользоваться в имении всем, чем пожелает, и ни в чем ей не было отказа. Звали ее пани Марией. Но покинуть имение она не могла. И не желала.

Это была майорша Угрюмова.

В 1830 году она была еще жива и, говорят, написала мемуары, которые после ее смерти исчезли.

Из этого, как мне кажется, можно сделать два умозаключения. Во-первых, польские, а потом и русские власти знали о том, что Угрюмова живет на свободе, но ее не трогали. Видно, о том была договоренность с князем Адамом Чарторижским. И во-вторых, логично предположить, что сам князь был за что- то благодарен майорше.



ЦАРЬ ГАМЛЕТ. МАЛЬТИЙСКИЙ ОРДЕН

В детстве у императора Павла был добрый воспитатель, господин Порошин. Он любил цесаревича, и тот отвечал ему взаимностью. Потом по навету кого-то из соглядатаев Порошина от наследника престола убрали, и многие годы никто не догадывался, что учитель вел подробный дневник.

Павлу было уже под сорок, когда друг его детства Александр Куракин узнал, что по смерти Порошина остались бумаги. Он просмотрел их, приказал купить, переписать и поднес наследнику.

Павел запирался у себя, читал и плакал. Он вспоминал себя мальчиком и полагал самым несчастным существом на земле. 28 февраля 1765 года Порошин записал в дневнике: «Читал я Его Высочеству Вертотову историю об ордене Мальтийских кавалеров. Изволил он потом забавляться и, привязав к кавалерии своей флаг адмиральский, представлять себя кавалером Мальтийским».

Через несколько дней Павел снова вспомнил об игре, и Порошин записал: «Представлял себя послом Мальтийским и говорил перед маленьким Куракиным речь».

Так с детства Мальтийский орден был для Павла источником романтического преклонения. Уже в десять лет Павел считал себя кавалером Мальтийским.

В разных документах в различные периоды своей деятельности этот орден именовался Иоаннитским, Мальтийским или орденом госпитальеров.

Последнее название было первым по времени.

В раннем Средневековье связи Европы с Ближним Востоком и далее с Индией поддерживались итальянскими торговцами. Багдадские халифы, терпимые к иным религиям, разрешали венецианцам, пизанцам и прочим торговым гостям иметь в Иерусалиме свои убежища и церкви.

В 1048 году купцы из города Амальфи испросили у халифа разрешения построить близ Гроба Господня странноприимный дом для паломников по святым местам. Дело было богоугодным и сулило купцам приличные барыши. Халиф дал согласие. Постепенно хозяйство купцов, назвавших свой дом, церковь возле него и служебные помещения в честь святого Иоанна Крестителя, росло. И все привыкли называть служителей дома ионнитами.

А затем события стали развиваться бурно и в пользу иоаннитов. Во главе их встал энергичный монах Жерар де Торн. Он принялся привлекать к делам своей общины не только монахов, но и мирян, рыцарей, которые охраняли госпиталь, устроенный там же. И госпиталь этот прославился во всем христианском мире. Иоанниты получили новое имя – госпитальеры.

В 1099 году к Иерусалиму подошло измученное бесконечным походом по засушливым землям и боями с сарацинами войско крестоносцев. Началась осада, а затем штурм. И оказалось, что в кельях и палатах госпитальеров скопилось множество вооруженных бойцов, которые в решающий момент ударили в спину защитникам города и немало способствовали падению Иерусалима. Когда Иерусалим перешел под власть христиан, новые его хозяева щедро отблагодарили иоаннитов. Тем были переданы земли, церкви, а папа римский объявил их орденом как монашеским, так и рыцарским. Отныне у иоаннитов были не только монахи и санитары, но и знатные рыцари со своим войском.

Сто лет иоанниты были первыми в Иерусалиме, и их армия успешно соперничала не только с неверными, но и с конкурентами среди крестоносцев. По примеру иоаннитов возник орден тамплиеров, или храмовников, – таинственный и трагически погибший. И если вы помните роман Вальтера Скотта «Айвенго», то там храмовник выступает далеко не в самой благородной роли. А всего орденов на Ближнем Востоке было по крайней мере с полдюжины.

Когда в конце XII века для крестоносцев наступили тяжкие времена и армия талантливого арабского полководца султана Салах ад-Дина начала теснить христианское воинство, то Иерусалим пал. Арабы возвратили город себе, и ордену пришлось в 1187 году искать новое пристанище. После ряда скитаний орден захватил остров Родос и перенес туда свой штаб.

Такая судьба постигла не только иоаннитов. Их главные соперники – тамплиеры – скупили земли и замки во Франции, что их и погубило. Поиздержавшийся французский король решил за счет сокровищ ордена поправить положение державы, обвинил тамплиеров в ереси и сжег множество рыцарей на кострах. А еще один орден, и об этом полезно помнить, обратил свои взоры на север и решил выкроить себе державу на берегах Балтийского моря. Это был Немецкий, или Тевтонский, орден. С ним пришлось вести отчаянную борьбу славянам. В конце концов объединенные силы славян разгромили «псов-рыцарей» при Грюнвальде в 1410 году.

Иоанниты благополучно сидели на Родосе 213 лет. Лишь в 1521 году гигантский турецкий флот, возглавляемый самим султаном Сулейманом, после многомесячной осады взял остров штурмом. Рыцарям удалось выторговать себе жизнь и часть сокровищ. И они вновь стали бездомными.

Несколько лет они скитались по Европе, пока в 1530 году римский папа не подарил рыцарям остров Мальту.

Не надо думать, что римский папа так уж любил иоаннитов, что сделал им подарок из чужого кармана – ведь формально остров принадлежал императору Карлу V. Ордену пришлось раскошелиться и передать папе и императору обширные владения в Италии и Франции.

Формально остров Мальта стал собственностью короля Сицилии. Но не более чем формально. Орден должен был ежегодно присылать королю белого сокола. Говорят, что этот сокол не всегда был живым, в некоторых случаях его изготавливали из серебра или хрусталя и украшали драгоценными камнями.

Обосновавшись на большом острове Мальта, орден устроил там независимое государство, в котором местное население – несколько сот тысяч мальтийцев – платило ордену налоги, служило солдатами в армии и матросами на галерах и парусниках.

Монахи ордена, который с момента переезда на Мальту стали называть Мальтийским, носили черные рясы с нашитым на них большим белым «мальтийским» крестом, составленным как бы из ласточкиных хвостов. Такого же цвета были одежды командоров и магистров ордена. Они ходили в черных кафтанах с белым крестом на груди, в черных чулках и башмаках.

А вот военная ветвь ордена одевалась иначе. Мундир у рыцарей был красным с мальтийским крестом на груди, а лосины белыми. В торжественных случаях поверх камзола рыцари надевали красную накидку с прямым белым крестом.

Белый мальтийский крест, который нашивали на рясу, плащ или камзол, со временем уменьшался, пока не превратился в серебряный, покрытый белой эмалью крестик, который крепился к груди либо носился на черной ленте на шее.

Если ты не член Мальтийского ордена, но оказал ему услуги или помог деньгами, то мог получить специальный знак ордена, предназначавшийся для добрых друзей.

Шли века, орден не вмешивался активно в европейскую политику и стал просто одним из небольших европейских государств. Однако память о его славном боевом прошлом оставалась и авторитет ордена был высок.

О Мальтийском ордене знал Петр Первый.

Видно, ему рассказывали о нем во время путешествия по Европе.

Когда в 1697 году он отправил за границу с важными дипломатическими поручениями своего ближнего боярина Бориса Шереметева, то велел ему после визитов к королю польскому, императору Леопольду и венецианскому дожу обязательно посетить остров Мальту и наладить с ним добрые отношения, особенно для того, чтобы вместе воевать с турками.

До Мальты Шереметев добрался без особых приключений, и ему очень понравилась тамошняя встреча. Вот что он записал в дневнике: «Ив тот день трактовали в обед и ужин преизрядными яствами и питием, и конфектами разными… и трубач трубил».

На следующий день русского посла принял великий гроссмейстер ордена, и Шереметев передал ему «Любительскую грамоту» царя Петра. В этой грамоте Петр обращался к гроссмейстеру как к другу и союзнику и сообщал ему, что удачно воюет с общим врагом – турецким султаном и разгромил крымского хана. Он выражал надежду на то, что Мальта будет вместе с Россией воевать против врагов христианства.

Шереметев мальтийцев очаровал. Этот русский оказался вовсе не гипербореем медвежьего вида, как можно было ожидать, а господином воспитанным, важным и солидным.

В войну орден ввязываться не стал, благо Петр говорил о ней в общих чертах, но о будущем сотрудничестве договорились.

Так у России появился союзник в центре Средиземного моря.

Кроме официальной переписки и поздравлений с торжественными событиями, эта дружба имела и практический смысл: Екатерина Великая отправила на Мальту учиться морскому делу нескольких офицеров, которые три года служили на мальтийских военных кораблях. Вернувшись, они получили корабли в русском флоте и проявили себя достойными командирами.

Когда же Россия воевала с Турцией, гроссмейстер ордена тайно пересылал в Россию сведения о турецких планах и действиях в Средиземном море, а также о передвижениях французского флота.

Позицию Мальтийского ордена, казалось бы безнадежно далекого от России, понять можно: Россия была единственной великой державой, которая не зарилась на остров Мальту и богатства иоаннитов.

Благородные принципы рыцарства были тем более близки наследнику русского престола Павлу, что детство и юность его были несчастными. Екатерина чуяла в нем соперника, может быть, даже потенциального убийцу, и в том нет ничего странного, ведь она сама в 1762 году захватила престол, убив собственного мужа. Хоть Павел был тогда маленьким, но образ отца и его судьба постоянно напоминали ему о собственных страхах.

Когда Павел вступил в совершеннолетие, его женили на дармштадтской принцессе, в православии Наталии Алексеевне. Он полюбил ее безумно, доверял ей во всем. Принцесса конечно же знала о том, как при опальном дворе наследника вызрел заговор против Екатерины. Считается, что Павел даже подписал конституцию, разработанную его ближайшим советником Паниным. Душой заговора была Наталья – энергичная, умная, стремившаяся к императорской власти.

Мать узнала о заговоре, но, чтобы не смущать мир неладами в семействе, тем более после войны с Пугачевым, она лишь убрала от Павла его товарищей и окружила его втрое более строгим надзором.

Далее происходит история темная и таинственная, но почему-то в российской истории почти не отмеченная. Екатерина вызывает к себе сына и открывает ему глаза на то, что Наталья любит лучшего друга Павла – Андрея Разумовского. Разумовского немедленно высылают на Украину к отцу, а Наталья тут же умирает. Смерть ее была настолько неожиданна, что мало кто сомневается в том, что Екатерина была в этом замешана.

С тех пор Павел уже никому и никогда не верил. Смерть жены он матери не простил. Но молчал. Его тут же женили на вюртембергской принцессе, крещенной в России под именем Марии Федоровны. Это была женщина невероятной судьбы.

Покорная воле свекрови, которая намерена была с ее помощью обеспечить наследование трона, Мария Федоровна родила восьмерых детей. Следовательно, она являлась, во-первых, женой императора Павла, во-вторых, матерью императора Александра, в-третьих, матерью императора Константина, хоть и процарствовавшего всего несколько дней, но успевшего оставить след в династической истории, и, в-четвертых, матерью императора Николая I. Я не помню еще подобного рекорда – быть матерью трех императоров.

И притом Мария Федоровна была крайне несчастной.

Двадцать лет, лучшие годы жизни, она провела фактически в ссылке, в бедности, в изгнании.

Затем ее муж пять лет занимал престол и был убит с ведома старшего сына, ставшего императором. Этого Мария Федоровна сыну не простила до конца жизни и провела оставшиеся десятилетия в добровольном изгнании в Павловске.

В 1782 году Екатерина приказала Павлу отправиться в заграничное путешествие.

Павел испугался. Он понял, что мать хочет, пользуясь его отсутствием, назначить наследником престола его сына Александра, которому только что исполнилось пять лет. Своих намерений Екатерина не скрывала и разрабатывала новый закон о престолонаследии.

Но ослушаться матери Павел не посмел. Вместе с Марией Федоровной, но без детей, которых Екатерина не разрешила взять с собой, он поехал в путешествие.

Екатерина была убеждена, что ее тупой, придурковатый сын опозорится при европейских дворах. Но случилось иное. В Европе увидели совсем не того Павла, каким рисовали им дипломаты в своих донесениях. Ведь настоящего цесаревича никто еще не видал.

Неизвестно, кто пустил слух о том, что Павел – современный Гамлет. Но именно так после долгой беседы назвал его великий французский энциклопедист д'Аламбер, а император австрийский Иосиф наградил пятьюдесятью дукатами актера, который в присутствии Павла сыграл шекспировского «Гамлета». «Показав тем, – сказал император, – что в зале находятся два Гамлета».

Павел знал о своей репутации и поддерживал ее. Он даже объявил, что ему явилась тень (только не отца, а прадеда – Петра Великого), которая воскликнула: «Павел, бедный Павел!»

Если есть Гамлет, то есть и мать-убийца.

При всех дворах говорили об одном: благородному рыцарю, русскому Гамлету угрожает смерть от руки собственной матери. В этой обстановке лишить Павла престола в пользу Александра оказалось невозможно. Глупый, тупой, придурковатый наследник замечательно обыграл свою гениальную маму.

Знаменательная деталь: Екатерина запретила представлять «Гамлета» в России, опасаясь параллелей с судьбой ее мужа и сына.

От Гамлета один шаг до рыцарских идеалов. Мальчишеские игры становятся символом жизни. «Когда я приду к власти, я превращу эту распущенную, проворовавшуюся страну в образцовое рыцарское государство». Такова была позиция Павла.

И вдруг на мир обрушивается Великая французская революция, крушение европейского порядка, гибель рыцарства французского. Надо что-то делать!

При известии о падении Бастилии Павел ворвался в кабинет матери, размахивая газетой.

– Что они все там толкуют! – завопил он от дверей. – Надо тотчас же все прекратить пушками!

Мудрая Екатерина осадила сына (этого он ей тоже не простил, хотя слова ее оказались пророческими):

– Ты – жестокая тварь! Неужели ты не понимаешь, что пушками нельзя победить идеи? Если ты так будешь царствовать, то твое царствование продлится недолго.

Известие о воцарении в России Павла, известного масона, врага демократии, ненавистника екатерининского либерализма, было встречено на Мальте с интересом и даже надеждой.

Дела ордена шли из рук вон плохо, а в завоеванной Россией части Польши находились орденские земли, завещанные одним из польских вельмож. И доходы с этих земель на Мальту не поступали.

И тогда на Мальте придумали (явно не без предварительного совета с ближайшими людьми Павла, а может, и с самим императором) удивительное посольство.

Исполнителем представления стал граф Литта – мальтийский рыцарь, уже десять лет живший в России, даже награжденный орденом Святого Георгия 3-й степени за заслуги в обучении морскому делу русских офицеров. Этот граф собрал поезд из тридцати девяти карет, и сначала караван целый день лениво колесил по пыльным дорогам петербургских окраин, пока кареты не покрылись пылью, а кучера и лакеи на запятках не превратились в серых истуканов.

Павел стоял у окна, ожидая прибытия посольства.

Наконец в третьем часу пополудни измученный поезд подъехал к дверям дворца.

Флигель-адъютант, спустившийся к гостям, вернулся доложить, что прибыли странники, объехавшие полмира в поисках защитника и покровителя.

– Кто эти странники? – спросил Павел.

– Рыцари Мальтийского ордена просят аудиенции.

– Зовите их, – ответил Павел и направился в тронный зал, где, сидя на троне, принял послов.

От имени послов говорил единственный среди них настоящий мальтиец, граф Литта, который владел русским языком, что облегчало представление комедии.

– Странствуя по аравийской земле, – произнес граф, – и увидя сей чудесный замок, мы постучали в его ворота, узнав, что в нем обитает величайший господин христианского мира…

За окном светило российское солнце, до аравийской земли было ехать и ехать – тысячи недостижимых верст. Но император был рад – его детские мечтания приобретали форму настоящих рыцарских забав.

Тут же Павел пожаловал Мальтийскому ордену доходы с польских земель, а также соизволил напялить на себя древнюю кольчугу, присланную из Ла-Валетты. Затем Павел призвал к себе наследника престола, юного Александра, и велел стать на колени. Мечом, также подаренным мальтийскими рыцарями, он трижды плашмя ударил сына по плечу, произведя его в первые российские рыцари.

Павел создал в России великие приоратства ордена, выделил средства из казны и не скрывал, что намерен именно в России, ставшей отныне оплотом европейского рыцарства, восстановить истинный порядок, покоящийся на самодержавии и подлинном благородстве.

Россия дала убежище французским роялистам – Павел оставался в убеждении, что пушки могут справиться с идеями.

Людовик XVI обосновался с двором в прибалтийской Митаве, а на Волыни расположился семитысячный корпус роялистов принца Конде, умудрившийся не сыграть ровным счетом никакой роли в грядущих сражениях.

Узнав об этих событиях в России, Наполеон воскликнул:

– Русский император – Дон Кихот… Русский Дон Кихот!

Это прозвище пристало к Павлу даже прочнее, чем имя Гамлета. По России ходили вирши, где Павла называли именно так, и даже через полвека Герцен напишет: «Павел I явил собой отвратительное и смехотворное зрелище коронованного Дон Кихота».

Тем временем владения ордена в России росли. Теперь доходы на содержание его армии поступали в основном из русской казны… И тут случился казус.

Наполеон с французским флотом направлялся на завоевание Египта. По пути корабли остановились у Мальты набрать пресной воды. Не теряя времени даром, Наполеон приказал мальтийским рыцарям капитулировать и отдать ему остров.

У рыцарей на острове была армия, превосходившая наполеоновские силы, у них был флот, у них были неприступные форты Ла-Валетты. Наполеон блефовал. Но это был блеф великого полководца!

Гроссмейстер ордена Фердинанд Гомпеш перепугался и сдал остров французам. За что был судим судом чести, лишен всех званий и наград, но было поздно.

Можно представить себе, что почувствовал Павел, когда ему донесли, что оплот мирового рыцарства, его вотчина попала в руки проклятым республиканцам!

В Средиземном море крейсировала эскадра адмирала Ушакова. Тут же Ушакову был послан рескрипт: «Действовать вместе с турками и англичанами против французов, яко буйного народа, истребляющего в пределах своих веру и Богом установленные законы».

Убежавшие с Мальты и сидевшие в Российской империи мальтийские рыцари тут же принялись умолять Павла принять на себя звание великого магистра. Римский папа, ненавидевший французов, дал согласие на то, чтобы православный государь стал главой католического ордена.

Павел кинулся превращать Россию в отделение Мальтийского ордена. Создавались новые командорства, разрабатывались орденские знаки, далее солдаты теперь вместо анненской медали получали донат Иерусалимского ордена, как Мальтийский орден стали именовать в России, чтобы не дразнить православное духовенство и вообще забыть об этой самой Мальте.

Ежегодно ордену выделялось 216 тысяч рублей серебром на содержание командорств, на которые была поделена Россия.

Интеллигенция, как светская, так и духовная, постаралась, как у нас положено, соответствовать моменту. Величайший поэт Державин создал сладчайшую оду и был награжден знаком ордена в бриллиантах, а архиепископ Амвросий во время торжественного акта заявил: «Приняв звание великого магистра ордена Св. Иоанна Иерусалимского, ты открыл в могущественной особе своей общее для всех верных чад церкви прибежище, покров и заступление!» Словом, понимай, как хочешь.

Помимо деятельности внутренней, Павел придумал и еще одно великолепное действо. Он объявил войну Испании за то, что она тогда находилась с Францией в союзе. Несколько растерянный король Испании вежливо ответил российскому императору, что воевать ему с Россией трудно, так как между ними нигде нет общей границы. Павел взглянул на карту, еще более разгневался и велел отыскать в России нового испанского короля. Срочно нашли отставного офицера испанского происхождения, объявили его полным генералом и законным наследником испанского престола.

Павел отправил в Средиземное море эскадру Ушакова, который вместе с адмиралом Нельсоном громил там французский флот, а его десант взял Рим.

И тут случается полный переворот.

Откройте любой учебник истории или роман о том времени. И вы прочтете, что коварные англичане предательски напали на Мальту, захватили ее, не спросив разрешения у гроссмейстера Павла, и психопат Павел в бешенстве разорвал с Англией всяческие отношения.

Загадка здесь несложная, но она существует. Потому что красивые исторические романы полезно проверять с календарем в руках.

И тогда выяснится, что англичане, имевшие с Россией договоренность о том, что они будут владеть Мальтой совместно, и не собирались эту договоренность нарушать.

А вот Павел пришел к выводу, что англичане используют русских в Средиземноморье в своих интересах, а ему выгоднее объединиться с Наполеоном и сделать то, что не удалось его прадеду, – завоевать Индию.

Ушаков получил приказ покинуть Средиземное море.

Англичане прождали несколько месяцев, прежде чем захватить Мальту, на которую никто, кроме них, не претендовал.

Но романтические решения Павла были неприемлемы для русских вельмож, связанных с англичанами общими делами.

Вот Павла и убили. Точно так же, как и его отца.

И Россия перестала быть столицей католического рыцарского ордена.



ОТКАЗАНО В СМЕРТИ. СТАРЕЦ ФЕДОР КУЗЬМИЧ

России везло на самозванцев. Не было другой страны в мире, где столько персон принимало бы ложно царские имена, причем порой даже не имея никакой надежды поживиться, – самозванство вело к гибели, но было неистребимо.

Наверное, во времена Смуты, в начале XVII века, когда одних Лжедмитриев на русском престоле побывало трое, не считая тех, кто не смог к нему приблизиться, число самозванцев исчислялось десятками, если не сотнями. И когда не хватало на них царских кандидатур, то самозванили от имени князей и публики помельче классом.

Ну чего бы Пугачеву не быть Пугачевым? Нет, он объявляет себя невинно убиенным Петром III! А так как невинно убиенных на Руси всегда было достаточно, то заменить их желающие всегда находились.

Если говорить о царском роде, то последними по времени были принцессы – воскресшие дочери Николая И, особенно Анастасия. Анастасий было несколько.

Порой самозванство в России, достойное того, чтобы его как социальное явление исследовали ученые, не всегда стремилось к деньгам и славе. Зачастую самозванцы были готовы страдать и умирать за свою лживую правду. Они настолько вживались в образ, что умирали, убежденные в том, что они на самом деле принцы и короли.

Самозванство, правда, помельче и покорыстнее, жило и в Советском Союзе. Замечательно отразили его в своих книгах Ильф и Петров, повествуя о детях лейтенанта Шмидта. Я раньше думал, что они придумали этого несчастного «сына», чтобы было смешно – сын лейтенанта Шмидта! Но через много лет мне попалась открытка 1905 года, на которой лейтенант Шмидт снят рядом со своим наголо обритым сыном в гимназическом мундирчике.

Конечно, самым известным и трагическим случаем самозванства надо считать Лжедмитрия, породившего Смутное время. Самозванец занял русский престол, и даже родная мать настоящего царевича признала в нем дорогого сына.

Но есть еще один случай русского самозванства, который толком не разгадан и потому дает возможность до нынешнего дня ставить под сомнение смерть Александра I, русского императора и победителя Наполеона.

Осенью 1825 года император Александр Павлович решил отправиться на юг, чтобы подлечить у моря почки тяжело болевшей жены. А так как он был человеком религиозным, смиренным, с возрастом все более скромным, то и сама поездка должна была проходить без шума и внимания окружающих, не в пример путешествиям на юг его бабушки, императрицы Екатерины.

В последние годы жизни Александр все чаще впадал в депрессию. Многие современники, да и сегодняшние историки, полагают, что он мучился чувством вины – косвенным участием в заговоре против собственного отца. Сегодня патриотические журналисты винят в том масонов, которые заманили бедного ангелочка в сети и не сдержали своего слова: обещали только пугнуть папу, чтобы он добровольно отказался от престола, а в результате под шумок его придушили. Как будто в России императоры когда-нибудь уходили в отставку добровольно! Единственное исключение – Николай II, но у него не было выбора: во всей России не нашлось бы дивизии или даже полка, которые встали бы на его сторону. Впрочем, и его вскоре убили.

Александр I в момент убийства его отца вовсе не был юношей благородных побуждений. Он был мужчиной во цвете лет, и проницательный Пушкин сказал о нем: «Властитель слабый и лукавый над нами царствовал тогда».

И театрализованное представление: «Ах, я этого не хотел, я отказываюсь от престола!» – предназначалось для узкого круга. На самом деле нет ни одного доказательства того, что он действительно сомневался, воспользоваться ли ему плодами деятельности заговорщиков или отказаться от власти.

В первые годы правления Александр начал было проводить либеральные реформы, но вскоре спохватился и с годами становился все более и более консервативен.

Александр всегда подчеркивал свою религиозность и благочестие. Его имя никогда не связывалось с жестокостями или казнями. Как противник Наполеона, он выступал победителем в Отечественной войне, в силу своего положения отобрав многие листья лаврового венка у нелюбимого им Кутузова и совсем уж ограбив Барклая де Толли.

С началом 20-х годов плохое здоровье, меланхолия, разочарование в жизни все более склоняли императора к уходу от дел. Многие в столице знали, что император говаривал: «Я скоро переселюсь в Крым и буду жить частным человеком. Я отслужил двадцать пять лет, и солдату за этот срок дают отставку». Император направился в Таганрог, небольшой городок на берегу Азовского моря, где даже никакого дворца не было, и остановился в доме городничего.

Сначала императрице полегчало. Жили они там мирно, тихо, делами император не интересовался, но внезапно заболел. Поднялась температура, начались боли в животе. И после короткой болезни 19 ноября 1825 года в присутствии жены и придворных император скончался.

Смерть была совершенно неожиданной.

И потому конечно же подозрительной.

Тем более что полное, рыхлое тело императора на следующий же день настолько изменилось, что его набальзамировали, но потом положили в свинцовый гроб.

Перевозкой мертвого императора в Петербург занимался князь Волконский. Вот что он сообщал в столицу: «Хоть тело и бальзамировано, но от здешнего сырого воздуха лицо все почернело, и даже черты лица покойного совсем изменились… Поэтому я думаю, что вскрывать гроб не следует».

Тело императора медленно везли к Москве и, как положено у нас, в атмосфере такой секретности, что, опережая траурный кортеж, по России неслись слухи о том, что императора подменили, что император убежал, что его зарезали и что якобы один дьячок смог поглядеть на тело и теперь ходит по деревням и всем говорит, что в гробу лежал кто-то иной. А в Таганроге объявились родственники фельдъегеря Маскова, умершего там 3 ноября, которые долгие годы твердили, что тело Маскова им не отдали, а положили в гроб вместо императора.

В Москве, продолжая сохранять секретность, усопшего императора положили в Архангельском соборе Кремля, и гроб был раскрыт. Но прощались с Александром лишь близкие родственники. После этого никто больше лица императора не видел. Он был похоронен в Петербурге 13 марта 1826 года. То есть последнее невольное путешествие Александра I продолжалось четыре месяца! Так долго погребальные обряды продолжались лишь в древнем Китае.

Но на этом тайна смерти Александра не завершилась, если вообще можно говорить о завершении какой-нибудь тайны.

Прошло десять лет.

Осенью 1836 года в Красноуфимске Пермской губернии объявился пожилой крепкий мужчина, одетый по-крестьянски, и попросил подковать лошадь. Кузнецу он сказал, что имя его – Федор Кузьмич, а едет он без служебной надобности, просто так, людей посмотреть.

Разумеется, слова Федора Кузьмича были выслушаны с подозрением. В николаевской России просто так ездить было не положено.

Кузнец кинулся доносить в полицию, а городовой потребовал у мужчины паспорт.

Паспорта не оказалось.

Страннику как следует накостыляли в полиции, потом приговорили к двадцати ударам плетью и отправили по этапу в Сибирь. Так относились к неорганизованному туризму наши предки…

В Томской губернии Федора Кузьмича устроили на винокуренный завод, там он проработал пять лет, потом переехал в деревню Зерцалы, где построил себе избушку. Он ходил по соседним деревням, учил детей грамоте, рассказывал всякие исторические случаи, чем приводил в недоумение и восхищение темных крестьян.

Постепенно слава Федора Кузьмича росла, и у него появились друзья и покровители, среди них и священники и даже два епископа, которым тоже хотелось поболтать с интеллигентным человеком.

Многие считали его архиереем-расстригой, а потом один отставной солдат признал в Федоре Кузьмиче императора Александра, и об этом вскоре услышала вся губерния.

В 1858 году Федор Кузьмич переехал в Томск к своему почитателю купцу Хромову, который ему построил комфортабельную келью. Там он и умер в 1864 году.

К этому времени слухи о том, что Федор Кузьмич и есть сбежавший император, достигли Петербурга, а в Сибири сомневающихся почти не осталось.

Перед смертью у постели старца сидел его покровитель Хромов.

Он спросил:

– Молва носится, что вы, Федор Кузьмич, не кто иной, как император Александр Благословенный. Так ли это?

Старец был еще в ясном уме, и он ответил так:

– Чудны дела твои, Господи: нет тайны, которая бы не открылась. Хоть ты и знаешь, кто я, ты меня не величь, схорони просто.

Впрочем, старец к тому времени уже много лет знал, за кого его принимают, и никогда с этим не спорил. Зато плетьми его больше не били. Опасались.

Убеждение в том, что Александр прожил остаток своих дней в Сибири, путешествуя по тем краям, куда его младший брат сослал декабристов (некоторые из них были знакомы императору лично), живет и по сей день. Старец Федор Кузьмич уже стал персонажем альтернативной истории.

Возрождение императора в образе Федора Кузьмича органично входит в систему «заговоров», то есть теории, по которой история, какой мы ее знаем, придумана кем-то со злодейским умыслом.

Ради торжества этой популярной среди не очень образованных, но подозрительных читателей теории можно отметать все соображения здравого смысла.

Следует забыть, что Александр в Таганроге был не один – у его ложа находилось достаточно солидных людей, которых трудно было бы вовлечь в какой-то заговор. Существует даже сделанный с натуры рисунок, выполненный очевидцем и изображающий комнату, кровать, на которой лежит император, и придворных, стоящих вокруг.

Ну хорошо, допустим, все это придумано, чтобы помочь императору убежать в леса и гулять по Сибири в ожидании порки.

Но представьте себе, просто по-человечески, пожилого, больного, грузного человека, любящего жену настолько, что он отправляется с ней в самое сволочное время года – в ноябре – к черту на рога, чтобы не оставлять ее своими заботами…

Но потом он решает: а бог с ней, с женой, все равно скоро помрет!

Бросает ее, болезную, изображает собственную смерть и уходит… В леса?

А расскажите, что этот человек делает потом одиннадцать лет? По лесам восстанавливает здоровье? Ведь он появляется перед народом верхом на коне и производит впечатление человека крепкого и крупного. Не моргнув глазом, выносит наказание плетьми – причем не первое в своей бродячей жизни. А ведь ему уже шестьдесят лет! Александру бы столько не прожить!

Но после этого он живет еще тридцать лет!

Невероятный здоровяк!

И кроме какого-то безумного пьяного солдатика, никто его так и не узнал.

Впрочем, если вам хочется верить в сказочные превращения царя, ваша воля…



НЕСЧАСТНАЯ ЛЮБОВЬ ПОЭТА. ЗАГАДКА Н. Ф. И.

Когда Лермонтову не было еще и семнадцати лет, когда он конечно же не был никому известен как поэт, да и сам еще не думал, что станет таким великим, что дети в школе будут учить его стихи даже через сто с лишним лет после его смерти, он влюбился.

Все юноши влюбляются. Так они устроены. Но когда влюбляются великие поэты, даже птицы затихают, потому что самое трудное на свете – это рассказать о своей любви так, чтобы каждый влюбленный думал, что эти стихи о его любви.

Поэтому тем, кто изучает жизнь и творчество поэта, всегда интересно, кто же та девушка, в которую так отчаянно влюбился поэт. И почему она не поняла, что ей надо прыгать от радости оттого, что Миша Лермонтов исписал целую связку гусиных перьев, чтобы воспеть ее глазки и ушки.

И если неизвестно, кому посвятил свои знаменитые стихи поэт, то многие специалисты, а то и простые читатели начинают переживать.

В жизни Лермонтова была такая загадка, и разгадал ее замечательный человек – Ираклий Андроников. Сначала он прославился тем, что умел изображать разных знаменитых людей.

Его, когда он был юношей, даже приглашали в разные дома, где он изображал артистов, певцов и ученых, и про каждого из них мог его же голосом рассказать любопытную историю.

А потом он стал известным ученым, и его любимым поэтом был Лермонтов. Он знал о Лермонтове больше всех людей на свете и написал о нем несколько интересных книг.

Как-то Андроников задумался вот о чем. Юный Лермонтов написал несколько стихотворений, посвященных, очевидно, одной и той же девушке. Четыре из них были посвящены «Н. Ф. И.», одно – «Н. Ф. Ивой». Потом Лермонтов написал «Романс к И.». Как и в первых стихах, посвященных этой девушке, он называет ее своим вечным другом.

Прошло несколько месяцев, и что-то в отношениях Лермонтова и неизвестной девушки изменилось. Летом 1831 года он написал печальные строчки, названные им «К Н. И.»:


Я не достоин, может быть,
Твоей любви: не мне судить,
Но ты обманом наградила
Мои надежды и мечты.

Месяц за месяцем проходили под знаком несчастной любви. И даже если в названии стихотворения Лермонтов не писал, кому оно посвящено, как, например, в стихотворении «Ночь», можно догадаться, что оно обращено к той же девушке:


Я в силах перенесть мученье
Глубоких дум, сердечных ран.
Все, – только не ее обман.

Примерно два года Лермонтов страдал от любви к этой девушке и переживал ее измену.

Андроников решил, что все стихотворения этих двух лет обращены к одной и той же девушке, хотя до него так не думали. Тем более что уже после смерти Лермонтова напечатали его стихотворение тех месяцев, но в обращении было написано: ,«М. Ф. М…вой». Значит, девушек было две?

В то же время Лермонтов написал свою первую пьесу «Странный человек» о молодом поэте Арбенине, который влюбился в девушку Наталию Федоровну Загоскину, а она изменила ему и вышла замуж за другого человека. Андроников обратил внимание на то, что инициалы героини пьесы Н. Ф., а одно из стихотворений, которое включено в пьесу, известно как «Романс к И.». Притом Лермонтов писал об этой пьесе: «Я решился изложить драматически происшествие истинное, которое долго беспокоило меня».

Андроников решил: а что, если в пьесе сказано куда больше, чем считалось раньше? В драме говорится, что Наташе Загоскиной восемнадцать лет. Допустим, что и действительной Н. Ф. было в 1831 году восемнадцать. Значит, она родилась в 1813 году. В драме говорится, что у нее была сестра. Допустим, что и у настоящей Н. Ф. была сестра. В драме сказано, что у сестер Загоскиных нет отца. Допустим, что и в реальной жизни отец Н. Ф. умер до 1831 года.

Затем Андроников обратил внимание на письмо одного из лермонтовских друзей, который пишет приятелю: «…С Лермонтовым я уж пять дней не видался, он был в нашем соседстве у Ивановых».

Итак, сказал себе Андроников, давайте попробуем искать Федора Иванова, у которого были две дочки. Он владел домом или имением под Москвой и умер до 1831 года.

Долго ли, коротко – ведь Иванова разыскать нелегко, очень уж распространенная фамилия, – Андроников нужного человека нашел. Это был Федор Федорович Иванов, драматург и хлебосольный хозяин, в гостях у которого бывали многие известные люди. Он умер в 1816 году, оставив «в неутешной печали супругу и двух милых малюток».

Андроников сделал еще один шаг. Он сказал себе: мы нашли любовь поэта. Ее звали Наталия Федоровна Иванова, но о ней ничего неизвестно. Почему?

А потому, что она разбила сердце юного поэта, выйдя замуж. И значит, она сменила фамилию.

Еще несколько месяцев поисков увенчались успехом. Н. Ф. Иванова вышла замуж за странного человека – очень богатого помещика Обрескова, которого перед тем разжаловали в солдаты за кражу.

Решив, что отыскал Н. Ф., Андроников не успокоился. Он решил найти ее потомков. А вдруг у них сохранилось что-нибудь, связанное с Лермонтовым?

Неугомонный Андроников стал прослеживать биографии детей и родственников как Н. Ф., так и ее сестры Дарьи (второй «малютки»). И представляете, отыскал внучку Наталии Федоровны!

Внучка, старенькая уже женщина, совсем не удивилась вопросам Андроникова.

– Я отлично знаю, что Михаил Юрьевич Лермонтов был влюблен в мою бабушку, – сказала она. – У бабушки хранилась шкатулка, полная писем и стихов Лермонтова. Наш дед, который всю жизнь ревновал бабушку к поэту, однажды отнял у нее шкатулку и сжег.

– Сжег! – ахнул Андроников.

– Там было много писем… А потом он узнал, что готовится собрание сочинений Лермонтова, где будут опубликованы неизвестные ранее стихи. Дед отправился к господину, который издавал книгу, и под угрозой дуэли потребовал, чтобы в новом собрании посвящения были изменены. Вместо Н. Ф. И. стали писать М. Ф. М.

– Как глупо, – вздохнул Андроников. – А исследователи столько лет ломали голову, кто же такая эта новая, неизвестная М. Ф. М. Но почему же ваша бабушка вышла замуж за такого человека? Ведь он был разжалован в солдаты, затем вообще изгнан из армии и лишен дворянства?

Внучка не ответила. А Андроников потом уж написал: а вдруг сыграло роль богатство семьи Обрескова? Ведь он принадлежал к очень богатой семье…

Удивительным человеком был Андроников. Казалось бы, все теперь известно, и даже известно, что заветную шкатулку уничтожил ревнивец. А он не сдавался, пока не поговорил со всеми потомками Наталии Федоровны.

И представляете, у внуков сестры Н. Ф. он нашел альбом, переписанный почерком Дарьи Федоровны. Ни строчки рукой Лермонтова. Но Андроников, который знал каждое слово, написанное Лермонтовым, стал читать все стихи, посвященные Н. Ф. И ему удалось найти три совершенно никому неизвестных волшебных стихотворения поэта. Они хранились в погибшей шкатулке, и Обресков не знал, что Дарья их тайком переписала.

У всех потомков Наталии Федоровны Андроников спрашивал, нет ли дома портрета этой неизвестной любви поэта? Наконец ему показали ее фотографию 1864 года, когда ей было пятьдесят лет. Лицо ее спокойно и хранит черты былой красоты, а рядом с ней старик Обресков в бакенбардах, с брезгливо выпяченной нижней губой, которая придает его лицу высокомерное выражение.

И вдруг внучка Наталии Федоровны вспомнила, что на старой даче могли сохраниться какие-то вещи ее матери.

Андроников звонил ей чуть ли не каждый день. Наконец они поехали на машине на дачу. И там на чердаке отыскался портрет Наталии Федоровны, какой она была в годы, когда ее полюбил Лермонтов.

«Молодое лицо ее, – писал Андроников, – очаровательно: черты благородны, в уголках красивого рта спрятана любезная улыбка, спокойный взгляд загадочен…»

Всю жизнь она помнила о своей девичьей любви. И наверное, страдала, когда муж так жестоко убил ее память.

Да и была ли она с ним счастлива?

У меня нет никаких фактов – только ощущение того, что этого Обрескова я знал.

Ведь через несколько лет после расставания с Наталией Лермонтов написал его портрет.

Если вы читали повесть «Герой нашего времени», то должны помнить Грушницкого, хлыща, который всюду ходил в солдатской шинели, изображая из себя страдальца.

В солдатской шинели, страдальцем ходил и воришка Обресков. Но никто не знал о действительных причинах его изгнания из армии. Его отец, известный генерал, и влиятельные родственники добились того, что правду скрыли. И девичье сердце Натали дрогнуло от жалости к «Грушницкому».

А от Грушницкого, как мы с вами знаем, один шаг до Мартынова, еще одного хвастунишки и притворщика, который так подло убил Лермонтова на дуэли, хотя Лермонтов свой выстрел сделал в воздух.

Тень Обрескова преследовала Лермонтова всю его короткую жизнь. Разжалованный красавчик отнял любимую девушку, а потом и убил поэта.



ЧУЖАЯ СКАЗКА. ДРАМА СТУДЕНТА ЕРШОВА

Вы никогда не задумывались над тем, какая есть на свете странная порода людей: живет такой человек, живет, ничем от нас с вами не отличается, а вдруг просыпается утром и изобретает паровоз!

Изобретает и забывает об этом.

Я не преувеличиваю. Писатель Стефан Цвейг даже написал цикл новелл под названием «Звездные часы человечества». О таких людях там и говорится.

Ну подумайте только! Жил-был гимназический учитель Гротефенд. Очень интересовался Вавилоном и недавно привезенными с Ближнего Востока глиняными табличками с клинописью. За кружкой пива поспорил с друзьями, знавшими уже, что расшифровать язык табличек невозможно. Через несколько недель сделал то, что не удавалось ни одному академику, а чтобы друзья не посмеивались, написал об этом статью в научный журнал, которую по счастливому стечению обстоятельств не выбросили в мусорную корзину, а опубликовали. Друзья к тому времени забыли о споре, а Гротефенд переехал в другой город и занялся любимой немецкой лингвистикой, в которой нечего было открывать, зато многое еще оставалось систематизировать. Прожил жизнь учителем и умер учителем. А если откроешь энциклопедию, то узнаешь, что этот учитель – великий ученый.

В российской истории есть схожий пример. Нет, даже не Грибоедов! А гимназический учитель, явно стеснявшийся своей славы. Впрочем, жил он в сибирском Тобольске, и славе добраться туда было нелегко.

Я имею в виду Ершова. Петра Ершова. Знаменитого русского писателя, автора одной- единственной сказки «Конек-Горбунок», которую как минимум полторы сотни лет знает каждый русский ребенок.

Ни до этой сказки, ни после нее Ершов ровным счетом ничего не создал. Прожил тихую жизнь, тихо скончался, наверное, писал строчки своей бессмертной сказочной повести в альбомы тобольских дам. Больше нам ничего не известно.

Тайна здесь только одна: почему он не написал ничего больше? Но ведь великий Грибоедов тоже ничего не написал.

Правда, Грибоедов принадлежал к элите русского общества и был вскоре назначен послом в Персию, где его и убили фанатики. Он погиб молодым, может, потом и написал бы…

Честно говоря, еще недавно, если бы меня спросили, когда жил Ершов, я бы задумался. А потом осторожно сказал бы: «Где-то в середине XIX века». Где-то между Пушкиным и Толстым. Вы тоже так думали? И недавно я узнал о происшествиях 1833 года, которые все во мне перевернули, и я очутился на краю тайны, как над пропастью.

Летом 1833 года у восемнадцатилетнего петербургского студента Пети Ершова умер отец. Денег не было, впору бросать университет. А Ершов имел некоторые небольшие знакомства. В частности, ему сочувствовал литератор Плетнев, который пообещал подыскать ему заработок.

Плетнев был знаком с поэтом Александром Пушкиным. Жизнь поэта была нелегкой, потому что император объявил его народным достоянием, окружил царской любовью и заботой, велел приходить на все балы и приводить с собой молодую красавицу жену, сам читал все написанное поэтом и сам все запрещал. Пушкин даже бросил писать стихи, работал в архивах, писал биографию своего деда Ганнибала и историю Пугачевского бунта. Деньги были нужны позарез, а со всех сторон доносилось шипение: «Исписался Александр, исписался! Теперь ему осталось только таскаться за женой по балам и ждать, пока ее у него кто-нибудь отберет».

Если вы знаете гордого и вчера еще веселого Пушкина, то поймете, как он страдал. А может, тогда он еще и проигрался в карты. Это с ним бывало. И боялся он сказать об этом Наташе: детей кормить нечем, а он…

И тут к нему зашел Плетнев и попросил помочь бедному студенту из Сибири, у которого хороший почерк.

– Пускай приходит, – сказал Пушкин. – Я дам ему кое-что перебелить.

В те времена пишущих машинок еще не водилось, писали гусиным пером, а, как вы знаете, у всех великих людей и докторов почерки трудные, наборщику в типографии не разобрать.

Пришел к Пушкину студент. Круглолицый, губастенький, в маленьких очках. Робкий.

Пушкину он понравился.

Оказалось, что Ершов пишет стихи и готов показать их Пушкину. Стихи оказались никуда негодными. Но за первые встречи Пушкин составил себе мнение о студенте: он был не очень умен, стремился к славе, любил деньги и ради того, чтобы поправить свое положение, был готов на все.

Они о многом говорили в те дни, и Ершов вспоминал: «Пушкин сказал: „Вам и нельзя не любить Сибири. Во-первых, это ваша родина, во-вторых, это страна умных людей"».

Ершов не понял, о чем говорил Пушкин. «Мне показалось, что он смеется. Потом уж понял, что он о декабристах напоминает».

Конечно же, близкие друзья Пушкина, особенно Кюхельбекер и Пущин, томились в Сибири, потому что были «умными людьми».

И вот неожиданно Пушкин объявляет всем знакомым, что студент Ершов написал замечательную сказку, которая ему понравилась.

И он, Пушкин, отдал ее первую часть своему приятелю Сенковскому в журнал «Библиотека для чтения». И сам договорился с ним, что тот заплатит студенту очень уж высокий для дебюта гонорар – шестьсот рублей.

Как, когда написал эту сказку Ершов? И никому не показал? Никому не сказал о том, что создает самую лучшую сказочную поэму в России? С ней могли бы соперничать только пушкинские сказки, но ведь Пушкин сказок больше не пишет.

Дальше все происходит с подозрительной быстротой и подозрительно гладко. Сенковский не только ставит первую часть сказки в ближайший номер журнала, но и начинает готовить отдельное полное издание. Причем здесь уж ни о каком гонораре Ершову речь не идет. А тот не возражает. Уже в апреле 1834 года сказка «Конек-Горбунок» печатается в «Библиотеке», цензура пропускает ее совершенно свободно. Да и ничего особенного в первой половине сказки не содержится. Имя автора ничего никому не говорит… Вот если бы это Пушкин написал, сказка наверняка застряла бы у царя, и все враги поэта принялись бы искать и нашли бы в ней опасные намеки.

Еще не вышел номер журнала со сказкой, как профессор Плетнев, тот самый, который познакомил Пушкина с Ершовым, объявляет на лекции в университете, что один из студентов написал чудесную сказку, и вместо лекции читает ее вслух, а в конце награждается громом студенческих аплодисментов. Вопрос только один: когда будет окончание? Бросаются к Ершову, но Петя ничего вразумительного ответить не может и только отмалчивается.

Летом выходит отдельным изданием вся сказка. Ее читают все и всюду, студента зовут в лучшие салоны Петербурга, чтобы высказать восхищение, а тем временем по столице расходится мнение, что сказка вовсе не так безобидна, как казалось после первой публикации. В ней появились и царь-самодур, который плохо кончит, и негодяй-придворный, и кит, который десять лет назад проглотил тридцать кораблей, и не будет ему прощения, пока он не даст узникам свободу.

В стране, где жили и писали намеками и запрещали намеки, такая сказка казалась и была крамольной, а студент Ершов, хоть и был невелик умом, должен был это понимать.

Любопытно, что, посещая салоны и принимая хвалу и поздравления, Петя не подписал ни одной книги. Нет его автографов! Нет черновиков сказки. По словам Ершова, существовал перебеленный им же экземпляр с правкой Пушкина. Но в припадке хандры Ершов сжег эту рукопись. Как сжег и свой петербургский дневник. Откуда такая целенаправленная хандра?

А главный вопрос в том, почему в самом начале славы, когда уже готовились новые издания книги, должные сделать Ершова уже и богатым, Плетнев по просьбе Пушкина (а может, и по собственной инициативе) находит ему место учителя в тобольской гимназии – верный небольшой заработок и надежное место. И никаких гонораров Ершов больше не получит.

Кому же Сенковский заплатил за книгу?

А тем временем слава сказки выросла до высот невиданных и потому опасных. Сказку прочли во дворце. Кому-то она понравилась, а кого-то испугала.

– Кто автор? – спросил государь.

– Какой-то тобольский студент…

– Забыть о нем! И книжку запретить!

И той же осенью книга была запрещена, потому что оказалась не сказкой, а оскорблением власти. И знаете, что было написано в соответствующем указе: «Книга не соответствует современным понятиям и образованности». Тут только руками можно развести. Какие еще понятия? Почему современные?

Если свести воедино все намеки, свидетельства современников, обрывки документов и прочие косвенные улики, то можно прийти к мнению (как и сделал пушкинист Александр Лацис), что сказка написана Пушкиным.

Почему же он тогда не подписал ее своим именем?

Ответ прост. Пушкин понимал, что в таком случае она ни за что не увидит свет. И он был больше чем прав: несмотря на хитрость с разделением книги на две части и появлением в виде автора студента Пети Ершова, «Конек-Горбунок» продержался недолго. Пока во дворце не опомнились.

Вскоре сказка стала редкостью. Мало кто мог похвастаться, что читал «Конька» целиком.

У Пушкина же была еще одна надежда, которая также не сбылась. Он рассчитывал с ее помощью заработать денег, о которых не будет знать переживавшая от их недостатка Ж6НЙ Наташа. Надо же платить карточные долги!

Впрочем, Пушкин не очень расстраивался. Он был уверен, что все образуется, запреты будут сняты, уж он дождется. Ведь Пушкин был молодым, ему только исполнилось тридцать пять лет, вся жизнь была впереди. Если пока нельзя и заикнуться о том, что это он опубликовал сказку под псевдонимом Ершов, потому что власти просто взбесятся, да и друзья, посвященные в эту авантюру, пострадают, то через несколько лет он сделает все как надо.

Но ничего не сбылось.

Пушкин погиб через два с небольшим года. Ершов в своем Тобольске спился, но прожил еще двадцать с лишним лет. Когда с приходом к власти Александра II реакция в России на время отступила, а «кит выпустил на волю тридцать кораблей» и декабристы стали возвращаться домой, то одной из первых запрещенных книг, вновь увидевших свет, стал «Конек-Горбунок». И тут случилось нечто странное и печальное.

Опустившийся, безграмотный Ершов принялся переделывать «Конька» (возможно, с помощью Плетнева), чтобы сделать его банальным и безвредным, видно, сам не понимая, что делает. В издание 1856 года Ершов внес исправления в треть текста, и все они портили сказку! Словно Ершов прочел сказку, сам удивился тому, что выходило под его именем, и решил, с одной стороны, сделать ее безвредной и нестрашной для начальства, а с другой – отомстить Пушкину и доказать, что и он умеет сказки писать! Ничего из этого не вышло. Сказка нынче печатается по пушкинскому тексту.

Я уверенно пишу «по пушкинскому тексту», потому что исследования Лациса и других пушкинистов, считающих, что Ершов отношения к сказке не имел, что Пушкин и его друзья честно рассчитались с бедным студентом – шестьсот рублей, место учителя в гимназии и слава среди губернских барышень, чего еще желать? – эти исследования мне кажутся совершенно убедительными.

Ну не мог наш «гений одной ночи» создать лучшую российскую сказочную поэму! Во всей стране был лишь один человек, который это мог сделать. Пушкин.

И если бы они не были знакомы, если бы жили в разное время, в разных городах… Но за полгода до публикации сказки не ведомый никому студент приходит к Пушкину наниматься в переписчики, а летом следующего года он уже знаменитый автор.

Нет, скажете вы, такие случаи известны! Вернемся к тому же Грибоедову…

Грибоедов писал сатиру. И сатиру он писал как представитель российской элиты, как образованнейший человек своего времени, крупный дипломат. Мы знаем, как рождалось «Горе от ума». Других кандидатов в авторы нам не найти. И даже если нам очень захочется, Пушкина автором «Горя от ума» не сделать. Это разного стиля поэты. Грибоедов во многом привязан к веку просвещения – XVIII веку. Пушкин уже шагает по следующему. Грибоедов, смеясь, расстается с прошлым веком. Пушкин старается заглянуть в следующий.

Ну ладно, скажете вы. Давайте найдем еще кого-нибудь. Например, Шолохов в двадцать с небольшим лет написал «Тихий Дон» и замолчал до конца жизни. Во-первых, отвечу я, Шолохов писал «Тихий Дон» несколько лет, а после него взялся за «Поднятую целину». Эта книга слабее «Тихого Дона», но, без сомнения, написана тем же человеком.

Любопытную деталь подглядел Лацис. В 1834 году Соболевский, лицейский друг Пушкина, помогал ему приводить в порядок библиотеку. Они расставляли книги по полкам не по алфавиту, а по темам – словари к словарям, биографии к биографиям. В описи пушкинской библиотеки, составленной тогда, «Конек-Горбунок» стоял под номером 741. А если обратиться к каталогу, то окажется, что под номерами с 739 по 748 – всего десять книг – стоят книги, написанные под псевдонимами. Если сказку написал Ершов, зачем было Пушкину ставить ее на «псевдонимную» полку?

Но представьте себе мучения учителя Ершова, который знает о пустоте своей славы, готов на все, чтобы добиться признания, и так этого признания страшится! Как он сидит над книгой, как будто написанной им самим, и кромсает ее, только чтобы доказать Пушкину, когда-то благодетелю, а теперь злейшему, хоть и мертвому, врагу, что он, Ершов, писатель посильнее Александра Сергеевича.

Впрочем, эта тайна до конца не разрешена и не будет разрешена, пока не появится на свет с какого-нибудь чердака записка Пушкина или Ершова с признанием…

Тогда Ершов лишится последнего убежища – посмертной славы, улиц и памятников в родных местах.



ДВОРЕЦ В СОФИИ. КОРНЕТ САВИН

Почему эта книга попала в букинистический на углу Моховой и проспекта Калинина, в дом, где располагалась приемная всесоюзного старосты, не понимаю. Ведь на ее титульном листе было написано: «Екатеринослав, 1918 год». Из чувства самосохранения товаровед не должен был ее покупать.

И денег у меня не было, а стоила она дорого – рублей десять.

На первой странице была фотография автора – Николая Савина, пожилого солидного господина. Но написана книга была в третьем лице и, как я понял, надиктована Савиным какому-то местному журналисту.

Вернее всего, когда я листал книгу, то в голове у меня зашевелились воспоминания – где- то я слышал или читал об этом человеке. Что- то необычайное было связано с этим именем.

Если бы эту книгу напечатали в Москве, а не в разгар Гражданской войны в «белой» половине России, я не стал бы тратиться. А так купил. И не жалею.

Жалею лишь о том, что ее у меня потом украли.

Сам же расхваливал и пересказывал главы знакомым…

Уже дома я вспомнил, откуда мне известно это имя.

Я открыл «Записки следователя» Шейнина и прочел очерк «Корнет Савин».

Там рассказывалось о молодом офицере, авантюристе, которому вечно не везло. Какие только великолепные схемы разбогатеть он ни придумывал, в последний момент его планы срывались. Но Савин был неутомим и непотопляем.

Впоследствии я прочел и другие рассказы о Савине. Не знаю уж, откуда авторы их черпали сведения, но я пришел к мнению, что создание действительно исчерпывающей биографии Савина – дело будущего, и оно потребует немалых трудов.

По крайней мере, противоречия между известными мне источниками немалые. И начинаются они с рождения героя.

По одним сведениям, родился он в Калужской губернии в семье богатого помещика. В своей биографии Савин выбрал себе другого отца и другую родину. А именно: он утверждает, что родился на Камчатке, где его отец был губернатором, а мать, урожденная графиня Тулуз-Лотрек, разделяла с отцом все тяготы жизни.

Учился Савин в Петербурге, в военном училище, принадлежал к золотой молодежи и чуть не вылетел из училища, повздорив в театре с градоначальником. Служил он корнетом в Варшаве, где на всю жизнь полюбил польскую танцовщицу, попал в неприятности, потому что нарушил закон, бежал в Бельгию, там был арестован и выдан России, но по пути выпрыгнул из поезда, сломал руку, с трудом добрался до тамошнего монастыря, где сообщил монахам, что руководит борьбой российских католиков против самодержавия, за что и получил в монастыре убежище.

Через некоторое время он возвратился в Россию через Болгарию, так как добровольцем участвовал в войне по освобождению Болгарии от турецкого ига и отличился в сражении под Плевной. Там Савина ранило, и он провел несколько недель в госпитале. Как человек страшно любознательный и восприимчивый, он не только многое узнал о Болгарии, но и научился по-болгарски говорить.

Вернувшись в Петербург, Савин сблизился с великим князем Николаем Константиновичем, с которым вместе учился в военном училище. Бедность мучила Савина, тем более что наследство отца он уже прогулял, а новых доходов не намечалось. И он не придумал ничего лучше, как украсть ризу с иконы в Зимнем дворце – ведь он имел доступ в дворцовую церковь.

И тут бы ему подумать, прежде чем совершать следующий шаг. Но Савин – всегда Савин. На следующий день он отправился с золотой, украшенной драгоценными камнями ризой к ювелиру, чтобы тот взял ее как лом. Ювелир перепугался, сообщил в полицию, и вечером Савина арестовали.

Бравый корнет, при медалях, с аксельбантом, требовал очной ставки с великим князем. Тот не пожелал встречаться со старым другом, и тогда Савин сообщил, что икону он ободрал по приказу великого князя, который нуждался в деньгах, чтобы пользоваться ласками английской танцовщицы.

Во дворце перепугались, потому что великий князь и в самом деле нарушал все правила приличия. Если отдать Савина под суд, то на поверхность выплывет столько грязи, что всему царскому семейству долго не отмыться. Хуже всего это кончилось для великого князя, которого тайный медицинским синклит признал душевнобольным. Его выслали в Ташкент, где в разлуке с англичанкой он вскоре скончался. Савина же уволили из армии и выслали из Петербурга.

Савин переехал в Москву и там провернул еще одну неудачную авантюру.

Он узнал, что туда приедет король саксонский.

Тогда Савин отправился к ведущему московскому ювелиру и от имени градоначальника Москвы заказал драгоценное колье для королевы Саксонии. Заказ был срочным.

Готовое колье следовало принести во дворец градоначальника в торжественный день встречи августейшего гостя. Там ювелира будет ждать представитель власти. После этого Савин купил жандармский мундир и в нужный момент в форме жандармского офицера, повергающей в шок любого обывателя, вышел к ювелиру, взял коробку, отдал расписку в получении и велел явиться за деньгами завтра.

Савина поймали на следующий же день. Он даже не успел ничего сделать с драгоценностями.

В полиции он заявил, что желал сделать личный подарок саксонской королеве и собирался рассчитаться с ювелиром, как только у него появятся деньги.

Никто ему не поверил, но все сделали вид, что почти поверили.

И Савина выслали из России.

Впрочем, выслали или он сам убежал, сегодня неизвестно. Главное, что он оказался в Париже, как всегда, разоренный и в то же время никогда не бедный, ибо между разорением и бедностью громадная разница. Можно быть разоренным, но при этом недурно жить.

В Париже, по воспоминаниям Савина, этот авантюрист встретил старого приятеля, испанского принца Альфонса, который в дружеской беседе рассказал Савину, что в болгарской столице Софии междуцарствие. Интриги в стране и вокруг нее привели к отречению великого князя Александра Батенбергского.

И тогда Савин понял, что ему представляется неплохой шанс. Правда, какой именно, он, видно, не придумал. Порой Савина волновала сама авантюра, а не деньги, не власть и не слава. Как говорил Наполеон, самое важное – это ввязаться в сражение, а там посмотрим!

Савин, судя по его воспоминаниям, отыскал где-то свою любимую певицу, нанял хорошего французского повара и приехал в Софию как частное лицо – граф Тулуз-Лотрек (по маме). Остановился в лучшей гостинице, расписался в книге жильцов как великий князь Константин Николаевич.

Впрочем, как вы видите, здесь очередное противоречие. Так и неизвестно, что и где он написал. Но главное, что в Болгарии поняли – не зря к ним явился великий князь из России, значит, в Петербурге готовят на болгарский трон своего человека.

Прорусская партия в Софии была очень сильной. Но, надо признать, и пронемецкая ей не уступала. Реально же правил страной Николай Стамбулийский, который решил, что в его интересах будет обласкать Тулуз-Лотрека. Если Россия готовит его на болгарский трон, то лучше быть его союзником. В то же время во все заинтересованные столицы Европы понеслись из Софии сообщения и запросы: что все это означает?

А пока что Савин снял с помощью Стамбулийского хороший дом в центре Софии и устраивал вкусные ужины и обеды для болгарской знати, благо у него были и хороший повар, и красавица подруга.

Завершение его крупнейшей авантюры теряется в тумане, потому что и по этому поводу существует несколько версий.

Я буду придерживаться собственной версии Савина.

Он утверждал, что в Турции, формальным вассалом которой Болгария еще оставалась, должен был получить фирман на княжение в Болгарии, после того как Народное собрание избрало его на трон. Он отправился в Стамбул со своей подругой, советником-армянином, который до того был турецким представителем в Софии, и небольшой свитой. Были сняты номера в гостинице «Люксембург». И там завтрашний государь Болгарии дал бал для нужных людей, куда заявилось немало завсегдатаев светских раутов. Среди них оказался и варшавский парикмахер, который некогда стриг Савина. Он не только узнал корнета, но и побежал со своими известиями в турецкую полицию. Там он вспомнил, где на шее у Тулуз-Лотрека есть бородавка.

Турки арестовали Савина, но что делать с ним дальше, не знали. Савин же настаивал на том, что он на самом деле граф Тулуз-Лотрек и прибыл в Софию по велению русского императора.

В конце концов, после долгих дипломатических переговоров Савина отправили в Россию. Но слухи, окружавшие его, были настолько запутанными, что в Одессе к пароходу приехал его встречать сам градоначальник Зеленый.

По книге Савина, его советник и танцовщица остались в Стамбуле, на привезенные из Софии деньги купили себе неплохой особняк на одном из островков в Босфоре и жили бы мирно, если бы не оказались замешанными в младотурецкий заговор. Заговорщики собирались на их вилле.

Армянскому посланнику был прислан шнурок, и ему пришлось удавиться. Танцовщица погибла еще ужаснее. Турецкий султан не выносил женщин, и ее посадили на кол.

Сейчас о Савине уже появились публикации в наших изданиях, правда, не всегда достоверные, так как все, что связано с жизнью этого человека, вызывает сомнение.

Но четверть века назад, когда я прочел воспоминания Савина и очерк Шейнина, больше ничего найти было невозможно. И тогда я стал пролистывать все книги по истории Болгарии. Ведь в Софии в междуцарствие несколько месяцев жил человек, которого Народное собрание даже выбрало на престол. Неужели ни слова ни в одной болгарской книге не найдется? Ни слова!

Тогда я обратился к болгарским историкам. Они смотрели на меня внимательными, ничего не выражающими черными глазами и утверждали, что впервые слышат о таком проходимце.

Думаю, они лукавили. Ведь княжение Савина – не самый славный эпизод в истории гордой страны. Вот этот эпизод и вычеркнули.

После болгарской эпопеи следы Савина теряются надолго.

С середины 80-х годов и до начала XX века о нем нигде нет ни слова. И я думаю, что после Болгарии он все же угодил у нас на каторгу.

Но вот в 1902 году он уже на свободе, правда, в тех самых каторжных дальневосточных краях.

Существует его письмо Николаю II из Бодайбо. Бодайбо начала XIX века – это русский Клондайк. Туда хлынули золотоискатели из России, Китая и иных стран.

В письме Савина говорилось, что под его началом есть три тысячи готовых на все молодцев, которых стоит вооружить, чтобы завоевать Корею, прежде чем ее завоюет Япония, а затем создать русскую колонию и в Маньчжурии. Армия готова. Осталось лишь сказать свое решительное слово императору. Письмо было подписано императором Вольной республики Бодайбо Николаем Савиным.

Судя по всему, Николай II так и не ответил Савину.

Япония первой напала на русские базы в Маньчжурии, затем покорила Корею. Предвидения Савина были точными.

А император тайги, вернее всего, вернулся на родину.

Он опять исчезает из поля зрения журналистов, но вряд ли отказывается от авантюр.

После окончания Гражданской войны Савин эмигрировал и еще двадцать лет прожил в Париже и других европейских столицах. О нем сохранилось немало рассказов, но мне кажется, что далеко не все они относятся именно к Савину. Случилось, на мой взгляд, то же, что и с Робином Гудом. Он был столь популярен, что подвиги, совершенные другими разбойниками, приписывали именно ему.

Подвиги Савина в эмиграции довольно однообразны и исчерпываются вымогательством тысячи франков. К примеру, в ресторане он заказывал роскошный обед, а в конце его подкладывал в мороженое таракана, подзывал метрдотеля и грозил ему скандалом. И в результате уходил, не заплатив.

Говорят, что умер он в Шанхае в 1937 году, бедствовал, почти нищенствовал…

И было ему уже за восемьдесят.



ОДНА ИЗ ТРЕХ. СПИСКИ ЧУДОТВОРНОЙ ИКОНЫ

Этой истории по крайней мере четыреста лет, и до конца ее никто не разгадает, потому что она подобна кочану капусты – сорвал с нее лист, а под ним еще одни. И так до кочерыжки.

О первом листе этого кочана сведения скупы, зато объяснение, на мой взгляд, простое. Итак, в 1552 году войска Ивана Грозного взяли штурмом последний оплот татарского ханства на Верхней Волге – Казань. Это была очень важная победа не только в военном отношении. Она превратила молодого московского государя в известного полководца, а его сравнительно небольшие владения – в державу, с которой стали считаться и в Европе. А главное, с этого момента противостояние мусульманского и христианского миров в России закончилось. Двести с лишним лет татары правили Русью, после стояния на Угре в стране царило равновесие. И вот с падением Казани началось постепенное наступление России на юг и восток, которое завершилось, правда, нескоро, к концу XVIII века при Екатерине Великой, переходом всей территории нынешней России под контроль русского правительства. И последний серьезный противник России – Крымское ханство – перестал существовать.

Но в середине XVI века исход этой борьбы еще не был ясен.

И с присоединением Казани к России татарское ханство не успокоилось. Его еще следовало русифицировать, обратить его народ в христианство. Ведь ислам для покоренных татар был не только религией, но и знаменем в борьбе за независимость. Столько лет за независимость и свою веру боролись русские, теперь же роли переменились.

В Казань срочно переселяли стрельцов и служивых людей из России, помогали укрепиться купцам, строили церкви и монастыри. Но чувствовали себя русские в Казани как в оккупированной стране. Там случались и убийства, и поджоги, и постоянные бунты.

Как и в любой поверженной стране, требовались энергичные, безжалостные миссионеры – агитаторы за новую веру.

И вот в этой обстановке появляется такой священник. Зовут его Ермолаем. Получил он сан поздно, когда ему было уже около пятидесяти лет. В 1578 или 1579 году отец Ермолай получил свой первый приход – Никольскую церковь на Гостином дворе. Прихолсане в ней были большей частью торговые люди, не любящие татар-конкурентов, на рынок которых они вторглись.

Отец Ермолай – человек карьерный. Не так уж много осталось ему жить на свете, и он понимает, что ради святого дела можно пойти и на хитрость. Цель, в его понимании, оправдывает средства.

Очевидно, отец Ермолай к операции готовился загодя, и ему помог большой пожар. То ли татары подожгли, то ли само загорелось от жары и сухости, но 23 июня 1579 года в пожаре сгорела большая часть посада, торговые ряды и склады и половина Кремля. Убытки были страшные. И многие недавно окрещенные татары переходили обратно в ислам, потому что им казалось, что христианский Бог своих подданных защитить не может. Волнения среди татар были так велики, что опасались настоящего бунта. Кстати, он и случился через пять лет, когда казанцы захватили ряд городов и перебили тамошние гарнизоны.

В пожаре сгинул и дом московского стрельца, у которого была десятилетняя дочь Матрена. Пожарище было рядом с церковью отца Ермолая. Девочку с матерью священник пригрел в своем доме, а через несколько дней девочка увидела вещий сон: ей привиделась икона Богоматери, которая велела ей идти в Кремль и объявить о чуде. А икона эта закопана на дворе сгоревшего дома.

Никто не обратил внимания на этот сон, и даже призывы отца Ермолая откопать икону ни на кого впечатления не произвели. Отец Ермолай, единственный, кто поверил девочке, проводит с ней целые дни. И вот днем, во время полуденного сна, девочка снова видит Богородицу, которая уже гневно настаивает на том, чтобы ее икону выкопали из-под земли. Отец Ермолай взывает к своей пастве. Сбегаются соседи, начинают копать, где велит Матрена. И конечно же на пепелище на глубине двух локтей находят икону Божией Матери Одигитрии. Радости людей нет предела! Богородица вспомнила о них и явилась! Теперь дела пойдут лучше.

Конечно же отец Ермолай был рядом и помогал девочке копать, даже направлял ее ручонки, куда надо.

Впоследствии, в книге, написанной по этому поводу, отец Ермолай вспоминал: «…Обаче прослезихся и припадох к Богородицыну образу и к чудотворной иконе, и потом поклонихся архиепископу и благословение испросих».

Разумеется, Ермолай отнес икону, совсем новенькую, себе в церковь, но к вечеру того же дня архиепископ и прочие городские чины сообразили, что негоже оставаться в стороне от такого важного пропагандистского события. Архиепископ велел перенести икону в собор, а затем девочку и ее мать (видно, стрельца не было в живых) отдали в монастырь. Так появилась на свет одна из самых главных икон Русской Православной Церкви – икона Казанской Божией Матери.

Дальнейшая судьба отца Ермолая тесно связана с чудотворной иконой. Правда, ее чудотворность обеспечивалась на другом уровне, нежели приходский священник, но вскоре было отмечено, что от прикосновения к ней прозрели два слепца.

И конечно же популярность иконы росла. Поддерживали ее казанские оккупационные власти.

Вскоре умерла жена Ермолая. Он тут же постригся в монахи под именем Гермогена и начал делать сказочно быструю карьеру. Уже через шесть лет известный всей Казани чернец был поставлен первым митрополитом Казанским и Свияжским. Еще через год он возглавил жесткую кампанию по борьбе с отпавшими от христианства обращенными татарами. В 1593 году Гермоген жалуется царю на таких неверных татар и получает от царя ответ: всех новообращенных татар сселить в одну слободу под надзор, чтобы с бывшими единоверцами не могли встречаться. А тех, кто от христианской веры отрекся, «сажать в железа и бить», а все мечети «вконец извести». Гермоген участвовал в разрушении мечетей и издевательствах над татарами. В столетия татарского ига татары не вмешивались в дела веры русских, но Иван Грозный был не таков!

Отчет о чудесах митрополит Гермоген отослал в столицу с рядом предложений относительно того, как бороться с исламом. В Москве мысли Гермогена пришлись ко двору. Икона, да еще чудотворная, должна была укрепить русскую власть в Татарии.

Царь приказал на месте обретения иконы поставить женский монастырь на сорок монахинь и каменную церковь. В тот же монастырь перевели и Матрену с матерью.

Затем об иконе забыли. Умер Иван Грозный, недолго процарствовал его сын Федор, потом трон занял Борис Годунов… Время шло. Гермоген тоже не стоял на месте. В 1606 году он стал Патриархом всея Руси.

Несмотря на почтенный возраст – в годы польского нашествия Гермогену было уже за восемьдесят, – он смело отстаивал православие, был брошен поляками в тюрьму и в 1612 году умер в застенках за несколько дней до освобождения Москвы.

Может быть, перед смертью он узнал, что его любимая икона Казанской Божией Матери в эти дни прибыла в Москву. Но увидеть икону, скорее всего заказанную и закопанную в подходящем месте им самим, ему было не суждено.

Летом 1611 года к Москве подошло ополчение из Казани, которое привезло с собой чудотворную икону. Но между союзниками происходили ссоры. Пешие ополченцы из Казани ссорились с казаками Заруцкого, что, впрочем, не помешало им совместно взять штурмом и разграбить Новодевичий монастырь. Они не только разграбили монастырь, но и сожгли его дотла, а монахинь взяли к себе в обоз и вдоволь над ними поизмывались.

Казанская икона вынуждена была все это наблюдать. Ведь казаки были украинцами, а для них святость москальских монастырей была условной. Они, хоть и считались единоверцами, на деле вели себя как язычники, как крестоносцы, взявшие штурмом, разграбившие и спалившие Константинополь.

Впрочем, есть мнение, что в войске Заруцкого, которое бесчинствовало в Новодевичьем монастыре, находилась не настоящая Казанская Богородица, а лишь «список» с иконы, то есть ее копия.

В любом случае икона промаялась в Москве до зимы, а потом отбыла в Казань с тамошним протопопом.

Так что если верить летописям, то с этого момента в Казани обреталось две Казанских Богородицы. Одна была написана в конце XVI века, а вторая – через двадцать лет, в самом начале века XVII.

Когда же поляков изгнали из Москвы, то состоялся крестный ход, и несли перед ним икону Богоматери Владимирской, а вот о Казанской в те дни никто и не вспоминал.

Зато когда все успокоилось, Казанской иконой заинтересовался князь Пожарский, и новый русский царь Михаил Романов уже молился у Казанской иконы. До 1636 года икону переносили из церкви в церковь, потому что собственного храма у нее не было. Только непонятно (и летописи тут путаются), о какой иконе идет речь – о настоящей или о списке с нее.

Наконец в 1636 году было выбрано место для храма в честь Казанской Божией Матери. Этот небольшой красивый собор поставили в углу Красной площади, в том месте, где в нее вливается Никольская улица.

Простоял этот собор ровно триста лет. В 1936 году под предлогом того, что собор мешает входу на Красную площадь танковых колонн и бодрых потоков трудящихся, его взорвали. Место разровняли и ничего там строить не стали. Получилась ровная площадка, где собирались экскурсанты, ожидавшие автобусов. Площадка эта всем своим видом доказывала, что никогда собор не мешал советским танкам и стаям комсомольцев.

Праздник иконы отмечали 22 октября. В тот день, по преданию, отряд, шедший с иконой во главе, взял штурмом первую из башен Китай-города. А в 1648 году праздник иконы стал государственным торжеством, потому что в тот день у царя Алексея Михайловича родился сын Дмитрий.

С тех пор Казанская Божия Матерь стала иконой семьи Романовых, царской иконой. Романовы настолько чтили икону, что для нее в Петербурге был построен гигантский Казанский собор. В том соборе висела икона, которую привезла в Петербург невестка царя Петра Прасковья Федоровна в 1710 году. Эту икону почитала императрица Анна Иоанновна, дочь Прасковьи. Так появилась третья икона. И уже никто не мог сказать наверняка, какая из них настоящая. Тем более что владельцы всех трех называли истинной именно свою.

А так как нет уверенности в том, какая из икон «явленная», то даже драма, разыгравшаяся в 1904 году, не смогла этот вопрос прояснить.

Во время революции две иконы пропали, но в 50-е годы одна всплыла в Лондоне. В начале 70-х годов она была куплена униатской церковью и попала в Португалию, в город Фатиму.

Впрочем, сохранился и второй из трех образов. Это петербургский список из Казанского собора. Собор был закрыт в 1933 году. Икону положили в подвал. К счастью, она там пролежала без вреда для себя и после возвращения собора церкви снова заняла свое место. Ученые, которые исследовали ее, уверены, что она была написана именно в начале XVIII века.

Утром летнего дня 1904 года сторожа Кафедрального собора города Казани нашли связанным. Сторож ничего не помнил. Его оглушили в темноте, и пришел в себя он, только когда его освободили.

Когда сторож и звонарь вбежали в храм, они замерли в ужасе: на месте иконы зияла черная дыра. Драгоценную реликвию вместе с ризой, украшенной драгоценными камнями, унесли.

В Казани началось массовое помешательство. Весть о пропаже покровительницы города разнеслась мгновенно. Суеверный ужас перед святотатством был столь велик, что в Казани закрылись магазины и фабрики, на улицах стали собираться люди. Город полнился слухами. Одни говорили, что заступницу выкрали, чтобы отвезти в столицу, другие считали, что она сама ушла из города, потому что ей опротивели творящиеся там безобразия.

А самая простая версия – грабеж ради драгоценного оклада и ризы иконы Казанской Богоматери – прозвучала позже всего. Она была слишком приземленной и даже обидной. Или невероятной, потому что никто не мог представить себе человека, который настолько бы не боялся кары небесной, что посмел поднять руку на святыню.

Примерно через неделю пустых поисков в полицию пришел слесарь и сказал, что когда он увидел в газете фотографию сломанного замка, то подумал, что так сломать его можно было бы с помощью особого ломика, который заказал ему две недели назад черноволосый, широкоплечий господин, принесший рисунок нужного инструмента.

Когда об этом объявили в газетах, в Казани началась настоящая охота на широкоплечих, черноволосых мужчин. Десятки их попадали в руки толпы, и еще счастье, что никто из них не погиб.

Это было дело, которое раскрылось не потому, что полиция оказалась очень сообразительной и по следам на подоконнике раскрыла дьявольские козни. Просто вся Казань знала о преступлении, и все, кто имел голову на плечах, были настороже.

Еще через несколько дней в полицию прибежал ювелир, который сообщил, что утром к нему приходил широкоплечий, черноволосый господин и продал по дешевке несколько бриллиантов. Ювелир заметил важную деталь – на улице господина ждала красивая молодая цыганка с маленькой девочкой.

Тут же вызвали экспертов, и те подтвердили, что бриллианты извлечены из оклада иконы.

Семью из трех человек вычислить и найти куда легче, чем просто черноволосого крепыша. Еще через три дня с помощью доброхотов из числа соседей в дом к господину Чайкину тридцати двух лет от роду, скупщику краденых вещей и мошеннику, явилась полиция. И арестовала не только самого преступника, но и его красивую молодую цыганку-жену.

Сначала обыск в доме Чайкина ничего не дал.

Но полицейский следователь попался дотошный. Он приказал простучать все предметы мебели. И оказалось, что ножки стола – полые. А в них спрятаны драгоценности общей стоимостью шестьдесят тысяч рублей.

Сумма гигантская!

Но полиции было известно, что стоимость всех камней оклада иконы превышала четверть миллиона рублей.

Никаких следов остальных камней обнаружено не было.

Когда на суде Чайкина спросят, где же основная масса драгоценностей, он ответит: «Спросите у тех, кто делал обыск в моем доме. Они об этом знают куда лучше меня».

Ответ наглый и конечно же клеветнический.

Но эту тайну разгадать так и не удалось.

На следствии Чайкин себя виновным не признал и утверждал, что драгоценности ему на продажу дал тот самый ювелир Медведев, который донес на него полиции.

В тюрьму попали Чайкин, его жена, ювелир Медведев и даже церковный сторож, которого заподозрили в сговоре с ворами.

Чайкин был фигурой яркой, выразительной. Огненный взгляд, умение убеждать, откровенная ненависть… Его адвокат вспоминал потом, что все в зале «сразу уверовали, что это человек, у которого не дрогнет рука посягнуть на любую святыню. Такой именно взгляд очевидцы находили у Емельяна Пугачева».

Казань бурлила. И надо сказать, что волновали всех не драгоценности оклада, а судьба самой иконы. Ее у Чайкина не нашли. Чайкин вообще отрицал, что видел ее когда-нибудь. Но ведь все в городе верили, что икона чудотворная, и потому отношение к ней было мистическим, как к божеству. Слухи все множились. Говорили, что Чайкин продал икону старообрядцам. Ведь она была написана и стала чудотворной еще до раскола в православной церкви. Потом пронесся слух, что Чайкин закопал икону у себя во дворе.

Что после этого началось!

Сотни людей с лопатами кинулись к дому Чайкина и начали перекапывать двор. Раскопки ширились. На следующий день копали уже больше тысячи добровольцев. В лунный пейзаж превратился не только двор Чайкина, но и участки вокруг соседних домов.

На Казань обрушилось средневековье. И как положено в таких случаях, экзальтированным людям начали видеться вещие сны. Круг замкнулся. Но если девочка Матрена угадала то, что велел ей угадать отец Ермолай, сейчас такого знающего батюшки не нашлось. Но и без него результаты оказались фантастическими.

Одному монаху привиделся лик Богородицы, словно бы осыпанный чем-то красным. Он проснулся, побежал советоваться к своим коллегам. И тут кто-то воскликнул:

– На холме красная глина! Там Богоматерь!

Адвокат, который жил неподалеку от холма, вспоминал: «Я видел эти поиски, мигание фонарей во мраке, слышал возгласы надежды и отчаяния и чувствовал, что эта толпа фанатиков находилась в опасном состоянии. Полиция не вмешивалась в эту бессмысленную работу».

Перед воротами тюрьмы круглые сутки стояли толпы озлобленных обывателей, требовавших, чтобы им на расправу отдали Чайкина и «эту самую цыганку».

Суд продолжался неделю. В зал суда пропускали только по специальным билетам. Толпа продолжала бушевать за окнами.

Только на суде удалось вытащить из Чайкина хоть малые сведения о его прошлом. Оказывается, он был подкидышем, родителей не знал и с шести лет был подпаском. Единственными его друзьями были пастушьи собаки. В четырнадцать лет он сбежал и прибился к воровской шайке. Несколько лет его колотили не меньше, чем в пастухах, но в конце концов он превратился в умелого и наглого вора. С возрастом поменял специальность на более спокойную – стал скупщиком краденого. Женился. Жену купил в цыганском таборе. Родилась дочка. Чайкин решил сделать из нее настоящую барышню и даже нанял учительницу французского языка. Стал подумывать об эмиграции – уехать куда-нибудь, где не знают о его прошлом. Но для этого надо было иметь много денег.

Защитник произнес трогательную речь о том, как несчастное детство, сиротство и жестокость окружающих превратили в зверя умного и способного человека. Речь адвоката произвела яркое впечатление во всей России, которая следила за этим странным делом. Даже Лев Толстой прислал адвокату письмо с благодарностью за «дух искренности и человечности, которого так мало в адвокатских речах ».

Хоть Чайкин ни в чем не сознался и, кроме драгоценностей, найденных в его доме, против него не было никаких доказательств, ему дали двенадцать лет, а его жене четыре года каторги. Но, как понимаете, вся Казань была возмущена мягкостью приговора. Все рассчитывали, что Чайкина повесят. Повесить было не за что, но осудили Чайкина даже строже, чем предусматривалось законом.

Толпа перед зданием суда хотела растерзать Чайкина, и полицейским с трудом удалось увести его в тюрьму. На прощание он сказал адвокату, что не собирается проводить в тюрьме столько лет. «Читайте обо мне в газетах», – сказал он.

И в самом деле, через полтора года с Урала бежала партия каторжан. Трое беглецов были убиты, троих поймали, а один скрылся. Звали его Семен Чайкин.

Еще через год он пытался ограбить церковь в Ярославле, был пойман, заключен в тамошнюю тюрьму, перебрался через стену, прыгнул вниз, сломал ногу, и, когда за ним гнались, часовые его пристрелили. Вряд ли он убегал на сломанной ноге, но его предпочли застрелить при попытке к бегству, чем ждать новых побегов.

Все время на каторге его постоянно пытали, куда он дел чудотворную икону. Он никому не признался. Официально считается, что он сжег икону в печке. Но все говорит против этого.

Почему Чайкин был так уверен, что его не найдут? Он ведь был неглуп, а спокойно прожил в Казани больше недели после ограбления. За это время он мог бы спокойно уехать на другой край России, и никто бы его не нашел. Но, пожалуй, был он все же не один. Икону и почти двести тысяч рублей в драгоценностях унес сообщник. А Чайкин ждал его сигнала, как действовать дальше.

Но сообщника никто никогда не видел, икону и драгоценностей – тоже. И не исключено, что икона и алмазы лежат где-то и ждут своего часа. И стоимость драгоценных камней сегодня исчисляется миллионами долларов.

Вот только непонятно, какую икону украл Чайкин и какая из них объявилась в Португалии?



ФЛАГ НА ОСТРОВЕ РУДОЛЬФА. СУДЬБА СЕДОВА

Многие из вас слышали о знаменитом русском путешественнике Седове. Георгий Седов решил открыть Северный полюс, но жулики-торговцы и отвратительные царские чиновники погубили его экспедицию, потому что ничего у Седова не было – ни продуктов, ни топлива. Седов и его матросы заболели страшной болезнью полярных стран – цингой, которая случается от нехватки витаминов. Тогда начальник экспедиции велел двум своим матросам, Линнику и Пустошкину, положить себя, умирающего, на нарты и везти к полюсу. Но по дороге он скончался.

Если вам, юный читатель, эта история незнакома, то у меня она буквально вырублена в памяти.

И кроме того, она перепуталась с историей, которую писатель Каверин рассказал в своем романе «Два капитана». Может быть, вы читали этот замечательный роман?

У Каверина рассказано о том, как мальчику в маленьком городке попадаются письма утонувшего почтальона. Оказывается, что одно из писем написано полярным капитаном жене. Капитан рассказывает, как царские чиновники и жулики-снабженцы загубили его экспедицию. Кстати, под видом друга погибшего капитана рядом с его вдовой, как паук, присоседился главный жулик и погубитель экспедиции.

Конечно же Каверин рисовал собирательный образ. В его капитане соединились черты капитана Русанова, который пропал в те годы без вести в полярных льдах, и капитана Седова, экспедицию которого травили и уничтожали враги.

Но оказывается (и это мы узнали только в наши дни, когда стало молено заглянуть в архивы), правда куда сложнее того, чему меня учили в школе, и не всегда похожа на то, что поведал нам Вениамин Каверин.

Георгий Седов конечно же был человеком необычным. Он был сыном рыбака с Азовского моря, самоучкой, малообразованным, но невероятно упрямым и сильным человеком. Представляете, только в шестнадцать лет ему удалось окончить в деревне начальную школу, но он вскоре покинул дом, стал сначала матросом, а потом пробился в морское училище. Седов плавал штурманом и, наконец, был отправлен в экспедицию в Северный Ледовитый океан. Он участвовал во многих экспедициях и завоевал репутацию человека, которого ничто не может свернуть с пути. В Русско-японскую войну Седов командовал военным кораблем Амурской флотилии, а к сорока годам получил чин старшего лейтенанта. Необразованному сыну рыбака было трудно сделать карьеру на флоте.

И тут он встретил молодую красавицу – Веру Май-Маевскую, которая принадлежала к очень знатной русской семье. Генерал Май- Маевский в Гражданскую войну стал одним из командующих Белой армии.

Седов безнадежно влюбился в Веру. Ей он тоже понравился, но родители не соглашались на ее брак с простым офицером, тем более вдвое старше их дочери.

Седов придумал, что надо сделать!

Он объявил, что возглавит первую русскую экспедицию к Северному полюсу. Он достигнет полюса, добьется всемирной славы, и родители Веры будут счастливы отдать ее за героя.

Настойчивости Седову было не занимать. Он давал интервью газетам, выступал в географическом обществе и Академии наук – его уже знали во всей России. Люди начали присылать деньги на экспедицию. Тем более что во всем мире борьба за полюс, за полярные области кипела вовсю, и только Россия оставалась в стороне.

Кончилось тем, что даже сам император Николай II из своих средств пожертвовал на экспедицию десять тысяч рублей – немалую сумму! Так что говорить о том, что несчастного Седова травили и ставили ему палки в колеса, не совсем справедливо.

Вера была готова идти за Георгием хоть на край света, но он не мог взять ее на борт зафрахтованного экспедицией «Святого Фоки». Это была научная экспедиция под покровительством самого императора. Зато Вера согласилась тайно обвенчаться с Седовым в Исаакиевском соборе. И поклялась ждать его до гроба.

Седов получил двухлетний отпуск на службе, разорвал заключение Академии наук (комиссия Академии заявила, что экспедиция плохо подготовлена и потому вряд ли достигнет цели) и на пятый день после свадьбы отправился в Архангельск.

В августе 1912 года «Святой Фока» отправился в плавание, но уже через месяц у Новой Земли его затерло льдами. Первый год своего путешествия судно провело во льдах. На следующий год «Святой Фока» смог добраться только до Земли Франца-Иосифа и снова встал на зимовку. И тут оказалось, что продовольствия взято недостаточно, многие продукты испортились, на борту началась цинга – надо было возвращаться. Но Георгий Седов понимал, что ему такой путь заказан. Этому гордому человеку было немыслимо вернуться побежденным!

И когда стало ясно, что экспедиция проваливается, Седов, уже тяжело больной, решил отправиться дальше пешком.

Два добровольца – матросы Линник и Пустошкин – впряглись в нарты, на которых лежал умирающий, но не сдавшийся лейтенант Седов, и побрели к полюсу.

Через шесть дней этого пути Седов умер. Матросы похоронили своего капитана на берегу в скалах острова Рудольфа, самого северного из островов Земли Франца-Иосифа.

«Святой Фока» возвратился в Архангельск только осенью 1915 года, когда уже вовсю бушевала мировая война и интерес к полярным путешествиям совсем пропал.

Морское министерство, кстати, не бросило участников экспедиции на произвол судьбы. Все они получили жалованье за три года, но Академия наук объявила экспедицию «легкомысленной». Не нам с вами сегодня судить, так ли это.

Версия о том, что Седов умер и похоронен на острове Рудольфа, принята в нашей литературе. А в 1938 году, когда вся страна бредила полярными открытиями и русскими достижениями на севере, на этом острове работала группа поддержки экспедиции Папанина.

Если кто-нибудь забыл, то я напомню, что четыре отважных зимовщика – Папанин, Федоров, Кренкель и Ширшов – были высажены на Северный полюс самолетами и провели на льдине много месяцев, пока их не вынесло в Атлантический океан.

Так вот, готовя аэродром для Папанина, полярники объявили, что отыскали могилу Седова. Они нашли древко от флага, на котором была английская надпись: «Полярная экспедиция Седова». С тех пор каждая советская экспедиция, которая достигала острова Рудольфа, ставила там монумент в честь Седова. Всего их там стоит пять штук.

Прошло много лет, и у сегодняшних исследователей появились серьезные сомнения в том, что Седов мог дойти до острова Рудольфа. Некоторые из них обратились к архивам и нашли там дневники и показания седовских матросов, которые давным-давно никто не изучал. Зачем их изучать, если и без того все известно?

Оказалось, что Линник не только описал местность, где похоронили Седова, но и зарисовал ее.

А такой местности на острове Рудольфа найти не удалось.

На рисунке изображена двуглавая гора, обрыв и залив.

И именно такой пейзаж был обнаружен на южном берегу небольшого острова Гогенлоэ, который лежит как раз на полпути от стоянки «Святого Фоки» к острову Рудольфа. Именно до него и могли за шесть дней дойти два матроса с тяжелыми нартами.

И с 1995 года начались поиски могилы Седова именно на этом острове.

Простите, скажете вы, а как же быть с находками тридцать восьмого года на острове Рудольфа?

Теперь уже появились сомнения: а были ли они действительно сделаны там или латунную полоску с надписью привезли из Москвы?

Дело в том, что Седов не был учен иностранным языкам. И когда он писал текст для флагов, которые собирался ставить на всех открытых им землях, то и название экспедиции, и собственную фамилию написал на «смеси французского с нижегородским». А на том древке, что нашли папанинцы, не было ни одной ошибки!

Линник в своем дневнике скопировал надпись с флага, который они поставили над могилой Седова. И надпись была с ошибками!

Вернее всего, папанинцам велели найти могилу Седова как можно ближе к Северному полюсу. Ведь и они тоже как бы повторяли путь и подвиг Седова, только без жертв.

Так что если эта тайна разрешится, то на свете будет две могилы Седова. Ведь не станут же монументы с острова на остров переносить?



ВЗРЫВ НА РАССВЕТЕ. ГИБЕЛЬ «ИМПЕРАТРИЦЫ МАРИИ»

На флот великой морской державе России вечно не хватало денег. Может, оттого, что мы по происхождению люди лесные и пересекать море – не славянская доля. К тому же до Петра I Московия фактически выхода к морю не имела, и если бы даже начала строить корабли в Холмогорах, направить этот флот было бы некуда.

Петр I искренне желал превратить Россию во владычицу морей. К его времени моря уже были в наличии, и врагов хоть отбавляй. На Балтийском море шустро сражались русские галеры и даже умудрялись брать на абордаж шведские фрегаты. Но как дело доходило до больших кораблей, то подрядчики воровали так энергично, а выписанные из-за границы корабельные мастера так сурово пили русскую водку, что в решающий момент петровские фрегаты давали неуемную течь и не только до Мадагаскара, как того желал государь, но и до Константинополя добраться не могли.

Впоследствии времена изменились. Морей и океанов в России стало так много, что одновременно существовало несколько флотов, рождались умелые адмиралы, но в решающий момент правительство начинало экономить именно на флоте, и командовать им наряжали какого-нибудь дряхлого великого князя, для которого ванна была максимально возможным водоемом. Поэтому следом за отважным рейдом Ушакова всегда наступал долгий период прозябания.

В начале XX века, потеряв несколько добрых броненосцев в Порт-Артуре, правительство решило погубить и все остальные свои корабли единым махом, для чего их собрали вместе и послали через полмира к берегам Японии, чтобы японцам было удобнее и сподручнее их утопить. У небольшого японского острова Цусима русский флот был окончательно ликвидирован, и открылись возможности начать с нуля и стать державой, обладающей самыми новыми и современными кораблями.

После поражения в войне с Японией Морской генеральный штаб собрался на совещание и 19 марта 1907 года решил, что замечательная возможность стать первой в мире морской державой должна быть немедленно осуществлена.

Три года после этого программа строительства восьми линкоров горячо обсуждалась в коридорах русской власти, но ничего ровным счетом не предпринималось, хотя бы потому, что денег не нашлось!

И тут в 1910 году наша разведка донесла, что Турция заказала в Англии три новейших линкора. Не восемь, конечно, но если учесть, что у нас еще не было ни одного – тоже немало.

Перепуганные адмиралы и чиновники наскребли все же денег, но не на восемь, а только на три.

Эти линкоры были заложены на николаевских верфях в 1911 году и вступили в строй только в 1915 году, когда Первая мировая война гремела вовсю и планы изменились. Ни о каком прорыве в Средиземное море и речи быть не могло – оставалось лишь господствовать на Черном.

Пока заканчивались работы над линкорами, турецкие линкоры в войне не участвовали. Но оказалось, что было вполне достаточно одного немецкого крейсера «Гебен», чтобы полностью парализовать судоходство на Черном море.

Стали мы ждать, когда будут закончены линкоры, и дождались. Линкоры вступили в строй, но «Гебен» уже уплыл восвояси.

Тогда начались неспешные приготовления к прорыву через Босфор.

Зачем это нужно, никто толком не знал, так как в Средиземном море господствовали флоты союзников – Англии, Франции и Италии, которые в русской помощи не нуждались.

Но три могучих линкора «Императрица Мария», «Екатерина II» и «Александр III» встали на внешнем рейде Севастополя, готовые к подвигам.

И вот в шесть утра 7 октября 1916 года «Императрица Мария» взорвалась.

Взрыв прогремел в крюйт-камере носовой артиллерийской башни. Сила взрыва была колоссальной, взорвались боеприпасы, хранившиеся в башне, сильный удар разорвал палубу, а затем последовала серия новых взрывов. Свидетели насчитали двадцать пять взрывов, которые продолжались в течение часа. В нескольких местах вспыхнули пожары.

Линкор начал медленно крениться на правый борт.

Команда отчаянно боролась со взрывами и с огнем, но остановить пожары было выше человеческих сил.

В семь часов раздался последний сильный взрыв… Линкор буквально нырнул носом вниз. Крен на правый борт еще более усилился. Крик ужаса пронесся над Севастополем. На глазах у многих тысяч человек линкор медленно перевернулся, показался киль стального кита, и все скрылось под водой. Не успели спастись 130 офицеров и матросов, несколько сот человек было ранено и обожжено.

Разумеется, была назначена высокая комиссия. Причина взрыва оставалась совершенно загадочной.

Комиссия предположила, что следует выбрать одну из трех версий катастрофы, которая не только обезглавила Черноморский флот, но и послужила причиной падения боевого духа. С этой минуты никто уже не планировал наступательных операций.

Комиссия считала, что мог самовозгореться порох, могла иметь место неосторожность в обращении с огнем и могла быть диверсия.

Общественное мнение сразу выбрало последний вариант.

И понятно: идет война, всюду враги, шпионы, и чем хуже дела на фронте, тем сильнее ищут виноватых. Ведь наша славная армия непобедима? Конечно же, непобедима! Значит, ей мешают победить? Мешают!

Одни стали винить царя – он плохо командует. Другие обвиняли царицу – она немка и, конечно же, помогает шпионам. Третьи считали, что шпионы проникли повсюду, нельзя шагу ступить.

Особенно на всех повлияло то, что катастрофа произошла на глазах у всего города, будто кто-то специально хотел показать, что дело России проиграно, что даже дома нельзя чувствовать себя в безопасности.

И все же вначале комиссия принялась исследовать первые версии.

Самовозгорание отвергли почти сразу. Сам по себе мог взорваться только старый порох, а на «Императрице Марии» порох был свежий. Кроме того, температура внутри корабля никогда не поднималась выше нормы.

А что, если виновата небрежность? Небрежности в обращении со снарядами и боеприпасами найти не удалось, однако у всех трех новых линкоров обнаружилась одна странная деталь. Оказывается, из снарядного погреба вел темный узкий ход, по которому можно было выйти на палубу. Эту ошибку допустили инженеры, проектировавшие линкоры.

На всех кораблях о незапланированном лазе знали, но на двух других были сделаны специальные люки, чтобы их перекрыть. А на «Императрице Марии» этого не сделали. О незапертом лазе знали все кто угодно, а матросы прятались там, чтобы покурить или вздремнуть.

Комиссия также установила, что на линкоре было немало посторонних. Корабль еще не был доведен до кондиции. Как у нас водится, его сначала торжественно сдали, приняли, поставили в строй, а потом принялись достраивать.

Каждый день на линкор с берега привозили сто пятьдесят рабочих Путиловского завода, которые трудились именно в орудийных башнях. К примеру, за день до взрыва в передней орудийной башне, где и произошел взрыв, весь день находилось четыре путиловца, которые устанавливали там лебедки для подъема снарядов к орудиям.

Этих четверых рабочих отыскали и допросили.

И вот что выяснилось: рабочие приезжали на борт «Императрицы Марии» в семь утра, а заканчивали рабочий день в четыре. Но так как они спешили уложиться с работой в сроки, то им вечерами приходилось задерживаться. А бывали случаи, когда катер уже уходил на берег. Тогда некоторым рабочим приходилось оставаться ночевать прямо в башне, чтобы с рассветом снова приняться за дело.

Но самое главное и печальное заключалось в том, что рабочих привозили на линкор «по счету». Представитель Путиловского завода сообщал вахтенному офицеру, что сегодня на борт придут сто человек. Никаких документов у рабочих не спрашивали, пересчитывали по головам – и достаточно.

Поэтому никто не был уверен в том, что на борт не пробрался кто-то посторонний и не провел целый день в орудийной башне.

Тогда стали опрашивать мастеровых – не видели ли они чужих или подозрительных лиц. Многие из рабочих сошлись на том, что в день перед взрывом среди них были два незнакомых молчаливых человека. Но где они работали и когда вернулись, узнать так и не удалось.

Комиссия в своем заключении постановила, что на линкоре не соблюдались правила безопасности, и в башню могли проникнуть посторонние. Так что возможность диверсии была признана наиболее вероятной причиной гибели линкора.

В одной из статей об этой катастрофе мне пришлось встретить упоминание о том, что перед Второй мировой войной в Военно-Морском музее Ленинграда побывала группа немецких моряков. Они привезли с собой странный подарок – фотографии гибели «Императрицы Марии» с первого до последнего момента.

То, что в Севастополе были немецкие шпионы, сомнений не вызывает. Но таинственный фотограф оказался на набережной Северной бухты именно в шесть часов утра и в течение часа спокойно, шаг за шагом снимал всю катастрофу. Никто не заметил человека с фотографической камерой и не удивился тому, что он делает. А уж тем более не удивился тому, кто подсказал фотографу, куда прийти, чтобы оказаться в нужный момент на нужном месте.

Хотя всякие случайности бывают. И не исключено, что история с фотографиями – еще одна небольшая легенда нашего века.


Оглавление

  • ВСТУПЛЕНИЕ
  • ЗА ЛЮБОВЬ И ОТЕЧЕСТВО. ЗАГАДКИ РУССКИХ НАГРАД
  • НЕВЬЯНСКИЕ ПОДЗЕМЕЛЬЯ. ИМПЕРИЯ ДЕМИДОВЫХ
  • МАЛЬЧИК ИЗ МИШАНИНСКОЙ. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЛОМОНОСОВА
  • В ОБМЕН НА ВЕЛИКАНОВ. ЯНТАРНАЯ КОМНАТА
  • ДАЛЕКО ЛИ ДО МАДАГАСКАРА? МОРСКОЙ ПУТЬ В ИНДИЮ
  • ОПАСНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ. СТАРЕЦ ФЕДОС
  • ОТКРЫТИЕ АМЕРИКИ. МОРЕХОДЫ ПЕТРА
  • НЕИЗБЕЖНОЕ УБИЙСТВО. СМЕРТЬ ИМПЕРАТОРА ИОАННА
  • КАК МЕТЕОР НА ВЕЧЕРНЕМ НЕБЕ… КНЯЖНА ТАРАКАНОВА
  • МОШЕННИЧАЛ ДЕННО И НОЩНО. ВАНЬКА КАИН
  • СТАТС-ДАМА ЕКАТЕРИНЫ. ЧЭДЛИ-БРИСТОЛЬ-КИНГСТОН
  • БУНТ НА КАМЧАТКЕ. ПУТЕШЕСТВИЕ БЕНЬОВСКОГО
  • «НЕНАВИСТНОЕ ДЕЛО». ЗАГОВОР КОРОЛЯ ПОЛЬШИ
  • ЦАРЬ ГАМЛЕТ. МАЛЬТИЙСКИЙ ОРДЕН
  • ОТКАЗАНО В СМЕРТИ. СТАРЕЦ ФЕДОР КУЗЬМИЧ
  • НЕСЧАСТНАЯ ЛЮБОВЬ ПОЭТА. ЗАГАДКА Н. Ф. И.
  • ЧУЖАЯ СКАЗКА. ДРАМА СТУДЕНТА ЕРШОВА
  • ДВОРЕЦ В СОФИИ. КОРНЕТ САВИН
  • ОДНА ИЗ ТРЕХ. СПИСКИ ЧУДОТВОРНОЙ ИКОНЫ
  • ФЛАГ НА ОСТРОВЕ РУДОЛЬФА. СУДЬБА СЕДОВА
  • ВЗРЫВ НА РАССВЕТЕ. ГИБЕЛЬ «ИМПЕРАТРИЦЫ МАРИИ»
  • X