Вениамин Семенович Рудов - Черная Ганьча

Черная Ганьча 527K, 224 с.   (скачать) - Вениамин Семенович Рудов

Рудов Вениамин Семенович
Черная Ганьча

Вениамин Семенович Рудов

Черная Ганьча

Роман

Автор этой книги - бывший пограничник, в течение многих лет (1936-1962) нес службу на различных участках рубежей нашей Родины. Его книгу составили роман "Черная Ганьча": о буднях советских пограничников, о боевых делах солдат и офицеров, о крепкой солдатской дружбе и личной жизни командного состава; документальные повести "Последний зов" и "Вьюга" также посвящены славным пограничникам.

1

Как два изваяния застыли на просеке по ту сторону вспаханной полосы красавец-рогаль и безрогая оленуха, постояли, сторожко прислушиваясь, не веря окружавшей их тишине. И вдруг бросились в спасительный лес, откуда вышли минуту назад.

В чаще послышался треск сухого валежника.

Суров и предполагал, что тревога окажется ложной. Но выговаривать молодому солдату не стал.

- Ничего, Назарчук, - сказал, возвращая часовому бинокль. - Ничего страшного. Лучше принять оленя за нарушителя, чем наоборот. Продолжайте службу.

Солдат благодарно улыбнулся в ответ.

Перед тем как спуститься вниз, где слышался зычный голос старшины Холода, Суров оглядел свое небольшое хозяйство. С вышки оно представлялось маленьким, забытым людьми хуторком, затерявшимся посреди огромного лесного массива. Стояли два домика с хозяйственными постройками, и сдавалось, что скоро их захлестнет зеленая прорва, в которой тонули и дорога, касательной к заставе перечертившая узенькую полоску проселка, и выщипанные просеки, и пепельная змейка реки в солнечных зайчиках.

Впервые со дня Вериного отъезда шевельнулось сомнение: может, права она? По-своему, конечно. Но рассуждать Сурову было некогда. Он заспешил, ловко сбегая по гремящей металлической лестнице, чувствуя, как перекладины вибрируют под ногами.

День был солнечным, но сильно парило. За насыпью разобранной леспромхозовской узкоколейки, густея и наливаясь, опять собирались темные облака.

В воздухе над спортгородком, с трех сторон окруженным ольховником, дрожало легкое марево - после вчерашнего ливня земля не успела просохнуть, и над этой отвоеванной у леса узкой полосой глинозема висела вязкая духота, как в заставской бане. Суров то и дело вытирал с лица и шеи испарину, но с окончанием занятий не торопился - близился инспекторский смотр.

Уже по третьему разу солдаты преодолевали полосу препятствий, умело и сноровисто, словно им были нипочем коварные лабиринты и отвесные стенки, широкие рвы и узенькие проломы, и гранаты метали точно по цели - в траншею, ни одной мимо. Старшина в родной стихии будто помолодел, ходил орлом, весело отдавая команды, подкрученные кверху усы стояли торчком. На глазах человек преобразился, не скажешь, что без года - полсотни. Еще молодому даст фору, даром что тяжеловат.

И все же наступила пора закругляться.

- Теперь наш с вами черед, Кондрат Степанович, - сказал Суров подошедшему старшине. - Пошли, что ли?

Холод привычно вскинул к козырьку правую руку:

- Есть, товарищ капитан. Правда, оно...

- Тогда за мной, бегом!..

Не заметив дрогнувших под усами губ старшины, не обратив внимания на мелькнувший в глазах испуг, Суров взял с места бегом, легко одолел первое препятствие, второе, с ходу, красивым броском, перемахнул через третье, ящерицей прополз под низенькой "мышеловкой", ни разу не зацепившись за колючую проволоку.

Не пришло в голову оглянуться назад. Не видел, как трудно дается Холоду полоса. А между тем грузный пожилой человек выбивался из сил. Выдохся старый вояка, будто сто верст отмахал без привала. От воротника до пояса гимнастерка на нем потемнела от пота, и руки висели вдоль тела как плети.

На выходе из спортгородка пограничников накрыла темная туча - полил косой дождь, шумный, веселый, и закипела, пузырясь в мгновенно налившихся лужах, вода.

Выкроив полчаса, Суров забежал домой закончить уборку квартиры. Таз с водой стоял посреди столовой напротив открытого во двор окна, тряпка валялась на недомытом, в грязных потеках, крашенном охрой полу, сухая и покоробленная. Тряпку нагрело солнцем, и Суров, окунув ее в теплую воду, вспомнил привычку жены мыть полы теплой водой с мылом - чтобы ярче блестели.

С пятачка - места для курения, прозванного солдатами "брехаловкой", - в открытое окно тянуло табачным дымом, слышались возбужденные голоса - видно, солдаты о чем-то спорили, как часто между ними случалось, когда расходились во мнениях.

Много раз Суров собирался убрать из-под своих окон врытую в землю железную бочку и две деревянные скамьи на чугунных подножках, да все руки не доходили. Сейчас ему было не до "брехаловки" с ее спорщиками - воспоминание обострило в нем чувство тоски по сыну. Оно теперь часто в нем обострялось, стоило лишь войти в пустую квартиру, отданную во власть пауков - они на удивление быстро заволакивали углы паутиной.

Устоявшаяся тишина нежилых комнат, где каждый звук отдавался как в пустой бочке и каждый предмет напоминал об уехавшем Мишке, гнала Сурова вон - к людям, к работе, которой хватило бы на троих; он и ночевать сюда приходил только изредка, от случая к случаю.

На пятачке становилось не в меру шумно, громче всех звучал голос Шерстнева. Солдат по второму году службы, он любил поговорить и покрасоваться перед другими.

Суров невольно прислушался.

- Шагистика и муштра во все времена и эпохи убивала в человеке талант и живую мысль, - горячился Шерстнев. - Что ты мне доказываешь, старший сержант! Недаром при царе самых талантливых ссылали не только на каторгу, но и в солдаты.

- Надо говорить: "Товарищ старший сержант", - спокойно поправил солдата инструктор розыскной собаки Колосков. - Демагогию разводите.

- Пускай он скажет, кого ссылали в солдаты. Нехай скажет.

К своему удивлению, Суров узнал тонкий голос Бутенко, стеснительного паренька, исполнявшего обязанности повара.

- А хотя бы Шевченко.

- Брехня! Тарас Григорьевич стал еще лучше писать. Не в тот бок поворачиваешь, Шерстнев. Что-то не в ту сторону тянешь.

"Гляди-ка, как расхрабрился! - одобрительно подумал Суров о поваре. Шерстнев сейчас даст ему сдачи".

Но странно, Шерстнев не вскипел.

- В тот самый, Лешенька, поворачиваю, в самый правильный. С мое послужи, разберешься, где правая, где левая. Тут с чем пришел, с тем на гражданку вернешься. А если еще и талантлив, так за два года все растеряешь. Впрочем, тебе это не угрожает.

Стало тихо; в тишине послышался голос Колоскова:

- Вы еще никто, а беретесь судить. Студент-недоучка, а считаете себя умнее всех. Меньше бы языком трепали. Я вам по-товарищески советую.

- При чем тут недоучка? К примеру, я лично мог бы сегодня еще двадцать два раза одолеть полосу. Но зачем? Я хочу послушать концерт, а мне говорят: "Прыгай!" Хочу посмотреть футбол, мне велят: "Беги!" Просто хочется посидеть с книгой в руках, а мне орут: "Ползи!" Зачем?

- На военной службе надо повиноваться. Вот и вся премудрость, - резко сказал кто-то.

- Много тебе хочется, Шерстнев. А служить за тебя дед Макар будет?

Суров поразился, узнав голос сменившегося со службы Назарчука. "Вот тебе и молодо-зелено", - не без удовольствия подумал он.

- Отстань! - с сердцем огрызнулся Шерстнев. - Ты еще тут... За себя послужи... - Наступила короткая пауза. - Я не могу равнодушно смотреть на муштру. Она оболванивает человека. Что ты на меня уставился, старший сержант? Не о себе говорю.

- Другие сами за себя скажут, - резонно заметил Колосков. - Обойдется без адвокатов.

- Нет, ты скажи, зачем он этот цирк устроил над старшиной? Старику полоса нужна как рыбе зонтик. Понял? Старик свое отползал и отпрыгал.

- Тебя меньше всего касается. Кончай треп...

После боевого расчета Суров, подав команду "Вольно", прошелся вдоль строя, не распуская его. В нем бродили противоречивые чувства после услышанного на пятачке. Толком не знал еще, о чем станет сейчас разговаривать с личным составом; одно понимал: оставлять на потом нельзя, реагировать надо немедленно, реагировать точно. И счел за лучшее говорить без обиняков.

- Помимо желания я сегодня послушал, или подслушал, если говорить точнее, ваш, Шерстнев, разговор о таланте и долге - в открытое окно все слышно... Кстати, старшина, прошу сегодня же после ужина оборудовать место для курения в другом пункте. Освобожусь, вместе посмотрим где.

- Есть! - откликнулся Холод.

- Так вот, я думаю, наверное, даже лучше, что так случилось. Знаете, что скажу вам, талант, если он только талант, не убить ни войной, ни тюрьмой, ни, тем более, службой в армии. Вам же, Шерстнев, служба в погранвойсках поубавит зазнайства и спеси. Это полезно даже очень и очень одаренным людям. Почему улыбаетесь? Я что-нибудь смешное сказал?

- Ничего я не улыбаюсь. Это у меня тик... после коклюша. Многим кажется, будто улыбаюсь.

- Пройдет. - Суров не вспылил. - Со временем обязательно пройдет. Это я твердо вам обещаю. И еще, для полной ясности: занятия будем всегда проводить без скидки на мирное время. Положено рыть окоп полного профиля - будем рыть полный, отпущено на стометровку одиннадцать секунд - укладываться в одиннадцать. Пока все. Р-разойдись!

Суров ушел в канцелярию. И только за ним затворилась дверь, как тут же вспыхнул новый спор.

- Какого черта прешь на рожон? - спросил Шерстнева Мурашко, флегматичный паренек, друживший с ним.

- Ай, Моська, знать сильна... - подначил Колесников.

- Старики, - перекричал всех Шерстнев и уколол взглядом сержанта Андреева. - Не заставляйте меня изрекать истины. Начальство любит грубошерстных. Тогда создается иллюзия полнокровной жизни. Дайте капитану потешиться.

- Придержи язык, - посоветовал Андреев, - герой...

- Молчу, командир. Я всегда старательно затыкаюсь, хотя на роду мне написано сеять разумное, доброе...

- Доиграешься, Игорь, - поднял руку Мурашко. - Мало тебе?.. Захотелось добавки? Уймись.

А униматься Шерстнев не хотел. Наступило время отбоя, и в казарме, в проходе между койками, впечатывая босые ступни в крашеный пол, солдат, раздетый до трусов и майки, "рубил" строевым шагом. Подошел к выключателю, в два приема отдал ему честь.

- Товарищ выключатель, разрешите вас выключить?

- Выключайте! - откликнулся с ближайшей койки Мурашко.

- Есть! - Шерстнев погасил свет.

Сдавалось, солдатский смех рассеял тьму. Но это возвращавшийся к своей кровати Шерстнев вошел в полосу света, проникавшего в казарму от лампочки над крыльцом заставы.

Солдат не спешил укладываться, стоял у окна, засунув руки под мышки, смотрел в сторону офицерского домика, где тускло теплилось окно угловой комнаты.

- А капитан свечи жгет, - ни к кому не обращаясь, сказал Шерстнев.

- Пробки перегорели, - бросил кто-то из темноты.

- Нет, - возразил Шерстнев. - Это так, для уюта... Капитан воображает, будто рядом жена, сынишка в колыбельке сосет морковку. Тихо потрескивают свечи - не вечер, а благодать... Нет, бойцы, не переломит он меня... хотя и боюсь, что взаправду у меня появится тик...

- Да, брат, туго тебе с ним придется.

- И вам, уважаемые бойцы, и вам - тоже. Этот все возьмет от жизни... и печку и свечку... Только я не ангел.

- Заткнись, дай поспать, - зло крикнул Колесников. - В наряд идти через два часа.

2

За дверью кто-то крался, ступая на цыпочках с половицы на половицу, и они, рассохшиеся, скрипели занудливо, как тупая пила. Суров без труда узнал грузную походку своего старшины и представил себе его в эту минуту усатого, краснолицего от смущения, с выпирающим вперед животом. Потом шаги стихли, и в канцелярию донесся глуховатый бас Холода:

- И чтоб мне тихо було! Дайте отдохнуть капитану. Раньше трех не будить.

Кондрат Степанович напрасно старался - Суров не спал. Истекал первый час ночи, а сна не было ни в одном глазу, хоть ты что делай. Из головы не шла Вера. Память выхватывала то одно, то другое звено из последних недель их супружеской жизни, суматошно разматывая недавнее прошлое со всеми подробностями, и Суров, в темноте жмуря глаза, вспоминал, вспоминал...

Даже когда стало ясно, что Вера не шутит, он еще пробовал ее успокоить, доказывал, что со временем все образуется, она привыкнет к новому месту, найдет себя здесь, и тогда нисколько не пожалеет о переезде с городской заставы сюда, в глухомань, где ближе десяти километров нет даже захудалого магазина.

- Ты расстроена, я понимаю. Но пойми и меня, Верочка, надо же когда-нибудь испытать себя, проверить, на что ты способен. Конечно, здесь не город. На прежней заставе и люди были получше, ты знаешь почему показательное подразделение. А тут они все разные, есть среди них трудные, не спорю. Но многое уже изменилось к лучшему. Ведь не станешь этого отрицать. Значит, не напрасно трудились.

- Как романтично! - съязвила Вера. - Капитан Суров несет свой тяжелый крест с полным сознанием величия собственного поступка.

- Просто исполняю свой долг. Как тысячи других.

Она посмотрела на него, приподняв бровь:

- Какой же долг ты исполняешь? Ты приехал сюда строить школу коммунизма. Ты построил ее? Если видишь хоть какие-нибудь росточки, покажи их мне, слепенькой. Я вижу одно: хаос после твоих опытов, разлад между твоими подчиненными и нашу разрушающуюся семью. Да, да, разрушающуюся!

Суров слушал жену, и сердце полнилось горечью и обидой. Но дал ей высказать наболевшее, надеялся образумить ее, и чем больше она горячилась, тем спокойнее старался быть сам.

- Я вижу это новое в незначительных на вид поступках, в отношении к делу, отношении еще не таком, как бы мне хотелось, но все же лучшем, чем раньше. Если прежде я приглядывался к себе и своим подчиненным с неуверенностью в собственных силах, то теперь ясно знаю: все будет так, как нам хочется. Я очень верю в добро - в нем сила человека. Все сбудется, жена, потерпи. Тебе сейчас тяжело. Но кому легко? Мне, Кондрату Степановичу, солдатам? - Он заметил ее насмешливую, у кого-то заимствованную, не свою улыбку и будто накололся на гвоздь. Но опять же не дал волю чувствам. Знаю, что скажешь.

- Тем лучше. Избавишь от необходимости повторять твой же рассказ. Но позволь спросить: неужели ты не видишь, что ничего не изменилось и ты напрасно тратишь себя? Ведь как встретили в первый день, так и проводят. Скоро забываешь обиды.

Насчет обиды она сказала напрасно. Суров зла не держал, хоть и помнил первую стычку с Шерстневым... В плотной завесе весеннего ливня газик несся вниз с косогора к мостику, где ярился и хлестал поверх настила мутный поток; сдавалось, машину вот-вот подхватит и кинет в овраг, куда с грохотом обрушивалась вода. Но вдруг шофер резко крутнул баранкой, нажал на акселератор, газик взвыл и стремительно развернулся на сто восемьдесят градусов, в момент оказавшись на вспаханной полосе и зарывшись в нее по самые ступицы. Шум вспухшей речушки слился с гулом дождя и воем перегретого двигателя, стоял такой треск, словно черт знает кто брызгал водой на раскаленную сковородку.

Инстинктивно сгорбившись, Суров выскочил на пахоту, под дождь, подпер газик плечом, почувствовал, как его с головы до ног обдало фонтаном холодной грязи, а колеса продолжали вхолостую вертеться с бешеной скоростью. Суров зло сплюнул, вытер лицо и снова плюхнулся на сиденье, приказав заглушить мотор.

- Будем ждать у моря погоды? - спросил, помолчав.

- До заставы рукой подать. Пускай вытаскивают, - ответил солдат. По всему видать, ему не больно хотелось самому идти за подмогой.

Суров закурил, спрятал сигарету в кулак, с силой захлопнул за собой дверцу и шагнул в пронизанную дождем темноту. Щелчок дверного замка прозвучал как последняя брань.

Минут пятнадцать, если не больше, он шагал в темноте, оскальзываясь, едва не падая, и, когда подошел к ограждению, перед ним возник часовой в накинутом на голову капюшоне, посветил фонарем, направив луч в лицо Сурову, и тогда лишь спросил, как положено по уставу, кто идет.

- Капитан Суров. Ваш новый начальник заставы.

Часовой промолчал, снял телефонную трубку, соединился с дежурным.

- Муравей, ты?.. Дай-ка мне старшину... Нужно... Это вы, товарищ старшина?.. Шерстнев говорит. Что?.. Виноват, докладывает рядовой Шерстнев. Тут я гражданина одного задержал, говорит, что он - наш новый начальник... Что?.. Алё!.. Алё!..

Их разделял проволочный забор. Суров молчал. Лил дождь. С накидки ручьями стекала вода. Часовой медлил отпирать ворота, притворялся, будто не может совладать с замком.

Но от заставы уже кто-то бежал, тяжело шлепая по лужам и громко пыхтя. А через непродолжительное время перед Суровым выструнился крупный человек в солдатском плаще, вскинул руку под козырек:

- Старшина Холод. На участке без происшествий, товарищ капитан. С приездом.

- С приплытием... Там машина застряла у мостика. Распорядитесь вытащить.

- Счас сделаем, товарищ капитан.

Они в молчании миновали калитку, прошли хозяйственный двор. Показалась застава. И тут Суров, удивленный, остановился: на крыше, светя себе фонарями, лазили два солдата. Свет выхватывал то руки, державшие шифер, то вдавленные в крышу тела.

- Зачем они на ночь глядя разбирают крышу?

- Ремонтирують, товарищ капитан. Разгильдяй один голубей, значится, гонял, ну и продавил шихвер. А сейчас текет понемногу, приходится починять.

Слушать дальнейшие объяснения Суров не стал, поднялся на крыльцо, открыл дверь. Ему навстречу вразвалочку двинулся солдат с повязкой дежурного на рукаве незастегнутого на одну пуговицу мятого мундира.

- Дежурный по заставе рядовой Мурашко.

- Неряшко? - переспросил Суров, хотя фамилию разобрал.

- Рядовой Мурашко, второго года службы.

- Вы и есть тот самый... что шифер побил? - глядя на неряшливого солдата, спросил Суров, не скрывая своего недовольства.

- Никак нет. Это Шерстнев, но он не виноват...

- Вы тоже похожи на... Шерстнева. Приведите себя в порядок.

Он не стал смотреть, как покрасневший солдат дрожащими пальцами принялся проталкивать пуговицу во вдруг ставшую узкой петлю мундира, направился в канцелярию и, открыв дверь, будто остолбенел: посреди комнаты, на письменном столе и в углу стояли банные шайки и позванивали от частых ударов дождевой капели.

- М-да... Веничков не хватает, - съехидничал Суров. И не дав Холоду оправдаться, распорядился: - До утра закройте пролом брезентом. А утром, чуть свет, - дождь не дождь - разгильдяю молоток в зубы, пусть сам и чинит...

Да, было такое. И еще многое было. Но разве он должен носить в душе зло на своих подчиненных, хотя бы на того же Шерстнева, с которым по сию пору не сладить?!

- Вчерашним днем жить невозможно. Как ты себе не уяснишь простой истины, Вера? А я не собираюсь отсюда переводиться в ближайшее время. Иначе зачем было огород городить?

- Не обязательно переводиться. Можно просто уволиться. Я предлагала.

- Без армии не могу.

- И ты решил, что я обязана быть твоей тенью?

- Не говорил таких слов. Даже мысленно...

3

Во сне Суров разговаривал с Верой, подбрасывал на коленях сына; Мишка визжал от восторга, запрокидывал назад круглую, как арбуз, голову с черным чубиком и делал вид, будто падает навзничь. Вера со страхом посмотрела на сына и вдруг вскрикнула. От этого крика Суров проснулся. Со двора доносились слова команд, топот солдатских сапог. У вольера нетерпеливо повизгивала собака.

За дверью, по узкому коридору, бежали люди, в комнате у дежурного звонил телефон, слышались голоса, хлопали створки ружейных пирамид.

- Тревога!..

В открытое окно лился сырой от тумана воздух, пахло дымом, жареным салом. Суров подумал, что старания Бутенко сегодня напрасны - завтракать будет некому, если всех вместе с поваром надолго закружит в пограничном поиске.

Открылась дверь. В канцелярию, осторожно ступая и шаря впереди себя вытянутыми руками, вошел старшина, деликатно кашлянул, как бы извиняясь, что приходится будить капитана. Суров лишь недавно узнал, что у Холода слабеет зрение, что от этого старшина мучительно страдает, но лишь сейчас, глядя на беспомощно вытянутые руки, понял, как ему трудно.

- Зажгите свет, - сказал Суров. - Я не сплю.

- Поспать вам не дал, - с сожалением сказал Холод и щелкнул выключателем.

- Что случилось, Кондрат Степанович?

- Обстановка. На тринадцатом след к нам.

- Давно?

- В три семнадцать.

Суров быстро оделся, застегнул портупею.

Настенные часы показывали двадцать вторую минуту четвертого.

В ожидании распоряжений Холод стоял, опершись рукой на угол письменного стола. Грузноватый, немолодой, с седыми висками, виднеющимися из-под зеленой фуражки, с нездоровой краснотой на полном лице, старшина хмуровато наблюдал за Суровым. Ему казалось, что капитан слишком медленно принимает решение, долго думает, уставившись в схему участка.

- Вернулся Колосков?

- Завтракает.

- Шерстнев на тринадцатом?

- Так точно. Як раз аппарат сработал, показал прорыв в наш тыл. Я вызвал Шерстнева, поставил ему задачу. Подготовлена поисковая группа: Колосков, Азимов, Мурашко. За старшего я с ними пойду.

"На тринадцатом, - соображал Суров. - Худо, что на тринадцатом болото, осока, кустарник. А тут еще туман как молоко, попрыгай в тумане через осушительные каналы".

- Азимова отставить. Только из санчасти пришел. Лиходеева вместо него.

- Можно идти?

- Ляха с Матросовым к переезду. Каримова с Ефимовым к шоссейке у старой фермы. Цыбина с Моисеевым - на леспромхозовскую дорогу. Этих подбросьте на полуторке.

- Ясно, товарищ капитан.

- Все пограничные наряды оповестите. На соседние заставы позвоните.

- Позвонил уже.

- Дайте знать участковому уполномоченному.

- Есть. Будет исполнено.

- Кто дежурит на переезде?

- Товарищ Вишнев. Задача ему поставлена. Можно идти?

- Выполняйте.

Суров отослал старшину, еще раз бросил взгляд на схему участка, потом вышел к дежурному, чтобы доложить обстановку в отряд. Из ворот выехала автомашина, пробежал Колосков с собакой, на кого-то накричал старшина:

- Сказано - нельзя, значит, нельзя. Вам понятно?

- Таварищ старшина, мы сапсем здаров. Сматри.

- Марш в отделение!

"Азимов просился", - усмехнулся Суров.

В тумане выжелтилось окно на кухне у Холода, конечно же, проснулась Ганна Сергеевна - тревога ее всегда поднимала.

Вошел Холод. Одетый в брезентовый плащ, он казался чрезмерно грузным, неповоротливым, резиновые сапоги были ему тесны в икрах. Неуклюже вскинул руку к фуражке:

- Товарищ капитан, поисковая группа у составе...

Суров отнял у старшины следовой фонарь.

- Останетесь ва меня, - сказал жестковато. - Следите за обстановкой. Об изменениях докладывайте в отряд.

Холод побагровел:

- Еще ж я не на пенсии.

- А я тем более. Группа готова?

- На выходе. Ждуть.

- Все, старшина, времени мало. - Суров надел на себя короткую куртку, через плечо следовой фонарь. - Подполковник Голов позвонит, доложите мое решение.

- Есть.

- Скажете, что свяжусь с ним прямо со следа, с границы.

- Есть.

Во дворе Сурова поджидала поисковая группа - Колосков с розыскной собакой, Мурашко, Лиходеев. Розыскная собака Альфа сидела у ног Колоскова, насторожив уши, словно и она ожидала команды, которую Суров намеревался подать.

- Таварищ капитан, разреши обратись? - Азимов, одетый, как и все, в брезентовый плащ и резиновые сапоги, при оружии, щелкнул каблуками. Таварищ капитан, сматри, Азимов балной нэт. Нага - маладэц нага. - Притопнул несколько раз. - Харашо ходи. Нарушитель даганяй нада.

- Так и быть, Лиходеев, останетесь на заставе.

За воротами хозяйственного двора группа взяла быстрый темп. Скошенный луг с чернеющими в беспорядке копнушками сена миновали за несколько минут. За лугом, где начиналась прошлогодняя вырубка, туман висел низко и неподвижно, широкими слоистыми полосами. Он по пояс укутывал бегущих. Низкорослого Азимова туман упрятал по самую шею, и над молочной рекой торчала одна голова.

По вырубке первым шел Колосков с Альфой на коротком поводке. Суров двигался несколько правее Мурашко, вглядывался в темноту, светил себе под ноги следовым фонарем. На Шерстнева особенно не надеялся - разжалованный за аварию автомашины и лишенный водительских прав, бывший командир отделения автороты скверно зарекомендовал себя и на пограничной заставе. За ним числилось немало проступков.

На вырубке рос густой и высокий папоротник, холодная роса брызгала в лица бегущим. До места обнаружения следа было недалеко, кратчайший путь к тринадцатому сектору лежал через молодую лесопосадку с хрупкими, еще беззащитными сосенками, похожими при дневном свете на зеленых ежей. Лесопосадку заложили в позапрошлом году на месте давнишней вырубки, где до войны шумел листвой уникальный березник - каждое дерево толщиной в обхват. Немцы от них даже пней не оставили.

Бежать в темноте через лесопосадку было чрезвычайно трудно, мешали борозды пахоты, о них то и дело кто-нибудь спотыкался. Стояла августовская ночь, с черным небом над головой, мерцающими, дрожащими в недоступном бездонье зелеными звездами. Суров прикинул, что группа достигнет следа минут через десять - пятнадцать, не раньше, и если к тому времени Шерстнев не задержит чужого, тогда придется развернуть поиск на большом пространстве, покрытом лесом, кустарником, изрезанном осушительными канавами и обвалившимися окопами минувшей войны. А это очень сложно. Все сейчас зависело от Шерстнева.

Впереди, за осушенным торфянищем, где раскинулся Мокрый луг, начинался тринадцатый сектор. До слуха Сурова оттуда долетел шум, словно кто-то продирался через кустарник. А может, почудилось? Ведь там еще в прошлом году дотла выкорчевали заросли тальника и ольховника, росла только осока. Эта местность получила название Кабаньи тропы - через нее дикие свиньи ходили на водопой.

В тумане смутно виднелась широкая спина Колоскова, за ним легко и неслышно бежал Мурашко, последним - Азимов.

Посадку пересекли в молчании. От границы, гася звезды, полукругом наползала черная туча. Одним концом она заходила в лес, другим охватывала не видный отсюда станционный поселок, погруженный сейчас в темноту.

Тринадцатый сектор был уже близко.

По ту сторону границы взревел паровоз. Эхо катилось над лесом, долго не умолкая. Сурову паровозный гудок напомнил о Вере: в то утро, когда она уезжала, тоже вот так протяжно и немного тоскливо по лесу катилось эхо, и Мишка, не понимая случившегося, восторженно махал на прощанье ручонкой.

Последние недели Суров решительно гнал от себя мысли о Вере, а они, непослушные, назойливо возвращались, приходили незванно-нежданно. Он обрадовался, когда его вдруг окликнули в тишине:

- Товарищ капитан, след!

Колосков, светя фонарем, склонился над отпечатком. Над следом крест-накрест торчали два прутика, воткнутые Шерстневым. И еще два отпечатка Шерстнев накрыл плащом. Эти видны были совершенно отчетливо: крупные, "в елочку", размером сорок четыре.

- Маладэц Шерстынов! - воскликнул Азимов. - Головам думит.

- А то чем же он должен думать? - рассмеялся Мурашко.

- Вай, маладэц! Слэд пылащ адэвал.

- Ну, ты даешь! - рассмеялся и Колосков.

- Канешна, ево маладэц, Шерстынов.

Наивный восторг первогодка на минуту развеселил всех.

Суров сдержал улыбку:

- Ставьте, Колосков, собаку на след. Мурашко, вы прикрываете инструктора. Действуйте.

Колосков размотал поводок, собака с места устремилась вперед, пригнув к земле морду. Мурашко снял с плеча автомат, побежал за старшим сержантом.

Начался поиск по следу.

След уходил в тыл участка, сначала вдоль осушительного канала, затем под прямым углом - налево, в направлении насыпи разобранной узкоколейки старого леспромхоза, что упиралась в шоссейку, не пересекая ее.

Суров задержался, замерил след, записал в блокнот необходимые данные. Азимов стоял рядом, дрожа от нетерпения.

- Бегим, таварищ капитан. Ево догоняй надо, да.

- Как нога?

- Сматри, таварищ капитан!.. Туда сматри, да.

Он всегда вызывает озноб, неживой свет ракеты, с шипением разрывающий темень. Каким бы ты ни был опытным пограничником, в скольких бы ни участвовал схватках, каждый нерв в тебе натянется как струна, и ты бросишься туда, на этот свет, не разбирая дороги, навстречу опасности, на помощь своим...

На другом конце сухого торфянища, за насыпью разобранной узкоколейки, вонзаясь в туман и стремительно его раздвигая, взметнулись в черное небо две зеленые ракеты. И еще одна - красная. Свет опадал и таял в тумане. Темень стала еще плотнее и гуще. У Сурова в глазах прыгали красные искры, зеленая пелена застилала торфянище.

Он бросился в темноту, туда, где недавно погас мертвенный свет, и думал, что случилось неладное: беспорядочные сигналы - о чем они?

4

Если бы тогда не произошло аварии, то знай крути баранку: рейс - туда, рейс - обратно, и кимарь себе потом минуток пятьсот за милую душу. Учеба давалась без особых трудов. За спиной десятилетка, два курса технологического. Как-нибудь политику на "петуха" можно сдать, на четверку определенно. Остальное - что? Немного строевой, немного огневой. Даже иногда интересно. А ребята в автороте - гвозди, штыки ребята, один в одного. Год пролетел как день. И надо же случиться! Нельзя было обгонять лесовоз. Топай теперь своими двоими, ночь в ночь меряй эти самые километры, начиненные романтикой: туда - обратно, туда - обратно, в два конца получается солидненько. Семь часиков отоспал - начинай сначала: строевая, тактическая, противохимическая, противо... Привиделось, что ли? Следы привиделись?..

Шерстнев подсветил фонарем - "елочка". Отчим с самой осени до весны носит теплые, на меху, ботинки с подошвой "в елочку". Драгоценное здоровье бережет товарищ член-корреспондент. Представил себе отчима - грузного животик вперед, голова кверху, - осторожно пробирающегося через границу. Комедия, ей-богу! Как раз на Кабаньих тропах след "в елочку". Кабан в башмачках с узорчатой подошвой! Расскажи ребятам, с хохоту животы надорвут.

На всякий случай, для страховочки, как говорит старшина, посветил вправо, влево, прошел вперед, возвратился назад - ничего, кроме одной этой "елочки". Пошел дальше, к заставе. Мокрый плащ хлестал по резиновым сапогам, роса стекала внутрь голенищ, потому что плащ был короток - чуть пониже колен. В сапогах чавкало. Скорее бы на сухое выйти, на скошенный луг, а там - застава. Каша с салом. Грубоват харч, а ничего, жить можно, калорийный харч. Бутенко шэпэ - швой парень, миску доверху: "Заправляйся, Игорь, добавки дам".

Смешняк парень, наивный селючок, мечтает о нарушителе. Шерстнев представил себя в роли Бутенко: повар, грезящий о подвиге. Прямо смех. Перед Лизкой показаться бы с медалью на груди. С серебряной медалью на зеленой ленточке!.. Который раз на ум приходит Лизка! Ничего особенного, девчонка как девчонка, рыжа, веснушчата, не в меру серьезна. И город не любит. Ей здесь нравится, на границе: дочь старшины. Холодная Лизка - он так ее однажды назвал.

- Неостроумно, - отрезала Лизка.

Поехала Лизка в лесотехнический поступать. Интересно, примут ли. Ганна Сергеевна говорила, во втором потоке сдает. Через пять дней узнают: поступит - не поступит, должна приехать. И еще подумал, что обязательно встретит ее на станции. Вот вытаращится! Думай, парень, чтоб кругом было шестнадцать. Один пишем, два в уме...

Туман, казалось, становился плотнее. Побегай в таком молоке по ямам да колдобинам, среди пней, или скачи по бороздам пахоты как козел. Его внезапно взяла злость на себя: нашел темочку для умственных упражнений! Прибавил шагу. Хотя в сапогах все еще хлюпало, но под ногами уже была сухая земля с песком, шагать стало намного легче. Шерстнев подумал, что пришел на вырубку очень быстро и раньше положенного возвратился со службы - за такое капитан взыщет. Надо дежурному позвонить, включиться в линию связи. На капитана бы не нарваться.

Черт знает что творится после возвращения капитана из города! На прошлой неделе начальник заставы, ездивший в город на какое-то совещание, привез письмо от матери. Ничего не сказав, отдал: на, мол, читай. Известно, какие письма от мамы: полотнище! А тут всего три страницы крупным маминым почерком. Всякие домашние новости, просьбы беречь себя и в конце совершенно немыслимое: "Игорек! Спасибо тебе, сын, порадовал. Хоть раз в жизни. Командир твой, Юрий Васильевич, зашел проведать меня. Уж я-то испугалась: думаю, Игорь набедокурил! Сердце, знаешь, какое у меня - от пустяка замирает. А тут увидела зеленую фуражку, ноги подкосились. "Вы от Игоря?" спрашиваю. "Совершенно верно, я его начальник", - отвечает. Взял меня под руку, на диван усадил. И так хорошо о тебе, так хорошо, что отошло мое сердце. Спасибо ему, хороший он человек..."

Два дня после этого с капитаном играли в жмурки - молчали, делая вид, что ничего особого не случилось. Был, мол, капитан по служебным делам в городе, естественно, зашел проведать родителей своего солдата, передать от него привет, ему привезти весточку, как положено, дескать, так надо.

Первым не выдержал Игорь:

- Разрешите обратиться, товарищ капитан?

- Обращайтесь, товарищ Шерстнев. Слушаю вас.

- Письмо... ну от матери...

- Не имею привычки чужие письма читать.

- Вы ей там наговорили обо мне.

- Допустим...

- А ведь я самый плохой у вас.

- Авансом, товарищ Шерстнев, наговорил. На будущее... И мать вашу не хотелось огорчать - больна. Вы ж ее не баловали примерным поведением и отличной учебой. А у нее, как и у каждого человека, острая потребность хоть в малых радостях. Вы меня поняли?

- Новый метод воспитания?

Капитан промолчал. Свел в одну линию брови над переносицей:

- Кру-гом! Шагом марш.

Воспитательный приемчик применил капитан. Новенький. Не самый блестящий из ста возможных, а все же с прошлой недели что-то перевернулось в подкорковой части черепка...

В тумане едва не угодил прямо в канаву. Осторожно перешел через кладку, воткнул вилку телефонной трубки в потайную розетку линии связи.

Сердитый голос дежурного резанул по уху:

- Шерстнев, ты?

- Я. Здорово, земеля.

- ...Шерстнев, отвечай!..

- Здорово, Сурский.

- Алло... Шерстнев?

- Ну я... Времени сколько?.. Который час?

- Где ты ходишь? Вызываю, вызываю.

- Службу несу. Не знаешь, что ли?

- Проверь тринадцатый быстро! Тринадцатый проверяй... Сигнальный сработал. Понял? Погоди, товарищ старшина хочет...

- Не понял.

- Сейчас товарищ старшина тебе популярно объяснит.

- Чего там старшина! Я проверил тринадцатый. Слышишь, Сурский, я только что с тринадцатого. Нашел там какую-то чертовщину... сам черт без полбутылки...

В трубке загремел бас старшины:

- Гадский бог, што там у вас на тринадцатом, докладывайте. И без хвокусов. Што видели, докладывайте.

- На Кабаньих след, товарищ старшина. "В елочку". Один, к нам в тыл.

- Размер?

- Не мерил.

- Вас, гадский бог, на службу послали или еще куда? Сей момент вертайся назад, на след становись... Проверь все в точности.

- Сейчас возвращаюсь, тут минута ходу.

- Зубами цепляйся!.. Зубами! Покудова не догонишь. Понял?.. Сам к тебе выскочу на подмогу. Только не подведи, Шерстнев! Не дай ему на шоссейку выбраться.

Черт знает что! Он всегда относился к старшине - ну, так себе, не всерьез: блажит старик, пускай себе блажит. А тут вдруг горло перехватило:

- Я мигом, товарищ старшина. Все понял.

Он бежал на своих длинных ногах, во тьме спотыкался и опять бежал, влекомый вперед сознанием вины, и думал теперь об одном: догнать! И еще подумал, что нарушитель прошел на его участке, где он, Игорь Шерстнев, четыре часа подряд нес службу дозора.

После нескольких сотен метров пути с него валил пар, вымокла гимнастерка, а в правый сапог словно набралось песку - жгло пятку, видать, натер подвернувшейся портянкой. На Мокром лугу едва не сорвался в канаву, наполненную до краев болотной водой. Осушительных канав было несколько, он безошибочно находил в темноте переходы - осклизлые от тумана жердевые кладки, одним махом брал их, как конь на скачках. И все же на последней растянулся во всю длину, плашмя. Тут же вскочил: ему послышался шорох раздвигаемых камышей где-то близко, может, в нескольких десятках шагов.

"Кабаны", - подумал он и на всякий случай прижал к боку приклад автомата. Он сделал это неосторожно: звякнул следовой фонарь, ударившись о приклад, и тотчас, вспугнутое металлическим звуком, неподалеку, на Кабаньих тропах, с рохканьем промчалось стадо диких свиней.

Шерстнев прислушивался к шуму и по нему угадывал, куда направились звери. В Дубовую рощу, кормиться, значит, утро недалеко. Не пришло почему-то в голову, что, вспугнутые шумом тревоги, звери просто бросились наутек, покинув лежку.

Небо заволокло темными тучами, и лишь над станцией горели электрические огни. Оттуда слабо слышался размеренный гул - подходил или отправлялся со станции поезд.

Возвратившись на след, Шерстнев обнаружил не только прежний, мимо которого, не разобравшись, прошел, а еще и еще один, рядом, друг за дружкой; через несколько шагов их была цепочка одинаковых "елочек", проложенных в одну линию, по-лисьи. Сорок четвертый размер обуви. Видимо, кеды. Приставил рядом с "елочкой" свой - аккурат сорок четвертый. Снял с себя плащ, накрыл им самые четкие отпечатки и налегке махнул по следу, вдогонку.

"Пижоны, - с насмешкой думал он о ребятах с заставы, что подтрунивали над ним, - несчастные и жалкие романтики. Вот изловлю и доставлю пред ваши прекрасные очи этого самого типчика в кедах. И в позу не стану... Конечно же, будут поздравлять, даже в окружной газете что-нибудь тиснут о бдительном пограничнике Игоре Шерстневе. Очень нужно! Отпуск бы недельки на две, в Минск. Это - дело!"

Он споткнулся о корень, с головы слетела фуражка. Поднял ее, нахлобучил поглубже и побежал; мысли по-прежнему вертелись вокруг нарушителя: "Отпуск неплохо. А если еще и медальку? Как у Колоскова - "За отличие в охране государственной границы?" На зеленой муаровой ленточке. Муаровой! Во-та! Что ж, можно и на муаровой", - подумал с привычной иронией и представил, как он, Игорь Шерстнев, которому служить осталось от силы четыре месяца, возвращается в Минск и однажды вечером приходит к кафе "Весна" на проспекте, где по вечерам прошвыриваются дружки. С муаровой. А медалька до блеска. Колышется на широкой груди и отсвечивает в зеленом свете рекламы. Во таращиться станут длинноволосики!..

У каждого пограничника есть свой нарушитель. Именно "есть" и обязательно "свой", знакомый до мельчайших черточек, изученный настолько подробно, что знаешь, какие слова произнесет он, впервые столкнувшись с тобою и опамятавшись после испуга. От первого до последнего дня пограничной службы ждешь встречи с ним. Постоянно ждешь: "Сегодня!.." Знаешь его повадки. Он - злой, вышколенный. Но тебе не страшно - ты на своей земле.

Игорь Шерстнев полагал, что он являет собой исключение. До сегодняшней ночи так думал, посмеиваясь над теми, кто мечтал задержать нарушителя.

Перед насыпью старой узкоколейки, на сером подзоле, поросшем пыреем, след оборвался. Шерстнев пробовал отыскать знакомую "елочку", кружил поблизости, перемахнул затем через насыпь, возвратился назад, ползал на четвереньках. Пот струился с него: струйки, мерзкие и холодные, сползали с висков, по щекам, на подбородок, к шее.

"Вот тебе, парень, на муаровой. До блеска... Сейчас бы посмотрели длинноволосики, как она достается, на муаровой, "За отличие..."

Следа не было. Пропал след.

Отличился!..

Не будет тебе медальки! Как бы еще взыскание не схлопотать...

В следовом фонаре чуть теплился свет - батарея почти истощилась, села. Тогда Шерстнев стал пускать в небо ракеты, все, какие были при нем, без разбора. Они вспыхивали в высоте, лопались с глухим треском, и разноцветные брызги их падали на темные сосны. Ему заволокло глаза зеленым туманом. В зеленой непроницаемой пелене плясали красные рубчики, наверное, от красной ракеты - она оказалась в сумке последней.

Тьма, казалось, еще больше сгустилась, стала кромешной.

Шерстнев сел на обочину насыпи, на старую истлевшую шпалу, зажал между колен автомат, расстегнул воротник гимнастерки, мокрый от пота и теснивший шею. Усталость сковала руки и ноги - все тело, подняться не было сил. Он знал: надо себя заставить встать на ноги, во что бы то ни стало искать потерянный след.

Сидел опустошенный, слипались веки, под ними в зеленой пелене, все еще закрывавшей глаза, бледнели, становились розовыми красные рубчики. В сыром воздухе пахло гарью сожженных ракет. От леса, как вздох, пришел слитный шум сосен, поколебленных предутренним ветром.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

- Шерстынов, а Шерстынов?

Шерстнев с трудом разодрал веки.

- Ну, чего тебе?

- Спишь!.. Такой врэмя спишь. Тэбэ матрац, па-душкам нада?

- Не мели чепуху.

Лица Азимова не было видно. Шерстнев представил себе черные, как угли, чуть раскосые глаза первогодка.

- Слэдам идем. Капитан слэд идет, Колосков, Мурашко, все идет слэд. Ты спишь. Капитан сказал: "Азимов, узнайте, зачэм Шерстынов стрыляет ракет?" Пачему стрыляет? Скажи.

- Надо было. Капитан тут?

- Канэшна. Сматрэл, ты спишь, слэд пашел там, другой сторона, ты тоже другой. Он сказал: "Разбуди этот караульщик на бахча".

- Свистишь?

- Что такой - свистишь? Я не свистишь. Мала-мала шуткам пускал. Капитан сказал: "Пускай на переезд пайдет, шлагбаум переверка дакумент изделат".

Под ногами Азимова скрипнул песок. Шерстнев не сразу двинулся, ноги словно приросли к месту. Стало обидно: он, старослужащий, в подчиненные к Азимову! Надо же!.. Значит, Шерстнева капитан не ставит рядом с Азимовым.

- Шерстынов! - Азимов был уже по ту сторону насыпи. - Нада бистра. Капитан сказал: бистра.

Шерстнев нехотя пересек насыпь:

- Где тебя такого быстрого сообразили?

- Талышски гара знаешь? Азербайджан?

- Это где козлы?

- Шалтай-балтай потом. Шерстынов, бегом!

- Кончай!.. Еще мне начальник выискался.

- Шерстынов... - Голос Азимова сорвался: - Иди нада.

- А-а, пошел ты... Салаги тут всякие... командовать...

Азимов бросился напрямик, через осушенное торфянище - кратчайшим путем к переезду.

Шерстнев остался. Стоять было холодно. Близился рассвет. Выше тумана чернело холодное небо с множеством звезд, казалось, оттуда тянет морозцем. Звезды медленно блекли, словно поднимались все выше и выше. От леса вместе с легким дыханием ветра доносился тихий гул.

Азимов, видно, ушел далеко, скоро будет на переезде. Шерстнев тоже побежал ленивой рысцой. Пробовал настроить себя иронически - к Азимову, к происшествию, к самому себе. Медали захотелось. На муаровой ленточке. Отпуска на пару недель. "А почему бы и нет, - возражал изнутри другой Шерстнев. - Ты что, какой-нибудь особенный, из другого теста, не из такого, как все эти парни? Да ты же сам последний пижон".

Торфянище оборвалось. Где-то здесь, в редком березнике, пролегала дорога к шоссе. Весной, знакомя молодых солдат с тылом участка, капитан водил по нему и его, Шерстнева, прибывшего на заставу из автороты. Помнится, капитан показывал переезд, к нему вела именно эта лесная дорога, затравенелая, с чуть заметными, тоже заросшими травой полосами колеи - ее и днем не сразу заметишь. До переезда, скрытого сейчас темнотой и туманом, было километра полтора-два, от силы минут десять быстрой ходьбы.

Туман висел плотно и неподвижно. Шерстнев вглядывался вперед, надеясь увидеть огонь фонаря над шлагбаумом, но разглядеть ничего не удавалось. Тогда он вспомнил, что недалеко от дороги, у самого торфянища, растет старый дуб. В густой кроне его на самой высоте сохранилась площадка, на ней много лет назад наблюдатели несли службу.

Дерево он заметил сразу - дуб высился над туманом темной громадиной. Сразу отыскалась дорога, заросшая пыреем и лозняком. Лозняк почему-то вымахал посредине дороги и больно хлестал по лицу, пока Шерстнев не догадался сойти на обочину. Горела нога, стертая подвернувшейся портянкой. Все было в тягость: автомат, бесполезная теперь ракетница с пустой сумкой, телефонная трубка. И даже поясной ремень, под которым зудело потное тело. От усталости Шерстнев готов был свалиться прямо здесь, на дороге, в росный пырей и лежать, вытянувшись, лежать до бесконечности. Ему вдруг подумалось о минских дружках, подумалось со злостью, чего раньше не случалось. Представил себе Жорку Кривицкого с крашеными - до плеч - иссиня-рыжими волосами, Боба Дрынду с Грушевки. Боб ежевечерне, как на работу, в одно и то же время приходил к "Весне" - ровно в девять - в расклешенных вельветовых брюках синего цвета, окантованных понизу латунной полоской, в длинном, до колен, голубом сюртуке с множеством пуговиц...

- Паразиты! - тихо выругался Шерстнев.

Далеко за переездом, где проходило шоссе, слышался однообразный ноющий звук и слабо светилось небо. Было похоже, идут на подъем груженые автомашины.

Шерстнев не думал, чьи машины, куда направляются, сколько их. Едут, значит, нужно. И от этого стало хорошо: в мглистой ночи он не один, вот и другие бодрствуют...

Казалось, дороге не будет конца - она вела его и вела. Он давно перешел на шаг, бежать не было сил. Думал, вот, рукой подать до шлагбаума, где стоять ему на пару с Азимовым и проверять документы, а тут иди да иди.

Гул машин приближался. Тьму разрезало множество желтых полосок, пока еще стертых туманом и расстоянием, - двигалась автоколонна. В голову не пришло, что свои, отрядные машины. В желтом свете клубился туман.

Машины были недалеко, на скате бугра. Моторы урчали ровно и сильно, без перегрузки, как сдавалось вначале. На перекрестке полосы развернулись в разные стороны - вправо и влево, - пошли параллельно границе.

"Наши! - наконец догадался Шерстнев. - Блокируют район".

У него заныло под ложечкой.

Фары одна за другой гасли в тумане, гул становился тише.

Где-то за мостом через Черную Ганьчу хлопнул газом мотор, как выстрелил.

Над лесом легла тишина.

Ветер принес запах бензиновой гари.

...Лозняк больно сек по лицу, но Шерстнев боли не чувствовал. Только гулко и часто стучало сердце, и жар разливался по телу. Минск, дружки, все другое, что совсем недавно приходило на ум, даже Лизка, - все это отодвинулось далеко-далеко. Он бежал, не разбирая дороги. А рядом будто был старшина и покрикивал, как в первые дни: "Давай-давай! Ноги длинные, чего семенишь!"

Переезд показался, как только он выбежал из березника. Освещенные фонарем, у шлагбаума стояли стрелочник Вишнев и Азимов, глядели на него, бегущего. У Вишнева в руках был фонарь с желтыми и красными стеклами.

Вглядываясь вперед, поднял его над собой.

- А мне сдалось, лось через березник ломится. Шуму, грохоту...

Шерстнев не обиделся: старика Вишнева знали в отряде, не одного нарушителя помог задержать, одним из первых был награжден пограничной медалью. Родом с Тамбовщины, он застрял здесь в сорок пятом, обжился, привык.

- Как тут у вас? - спросил Шерстнев.

- Полны парадка. - Азимов снял с плеча автомат. - Шибко бежал?

- Жарко.

- Ми думал, ты, как буйвол - памала хади.

- В мыле. Как лошадь. - Шерстнев расстегнулся, подставил ветру открытую грудь.

Азимов скинул с себя плащ:

- Вазьми.

- Вот чудак!..

- Ты, парень, не хорохорься, - вмешался Вишнев. - Нынче стали ночки того, значится, со сквознячком. В августе, парень, ночка сентябрит. Не петушись зазря.

От повышенного внимания Шерстневу стало не по себе, как-то неловко, к тому же пришло ощущение вины перед Азимовым, но, привыкнув всегда притворяться, изображать из себя парня без сентиментов, сердито рявкнул:

- Кончайте вы! Тоже мне милосердные сестры!

Азимов набросил ему на плечи плащ:

- Очень ты хитры, таварищ Шерстынов. Так дэла нэ пайдет.

- Чего-о-о?

- Ты санчаст лажись, а за тэбэ граница Азимов ходи, да? - Парень по-детски тоненько рассмеялся. - Бери пылащ, Игар.

- Тоже мне...

Благо, было темно.

И, как во время недавнего разговора по телефону со старшиной Холодом, сжало горло, будто перехватило. Отошел подальше от горящего над шлагбаумом фонаря, в темноту.

- Пошарь в будке, чайник там, - сказал в темноту Вишнев. - Хлебни горяченького.

5

Теперь они бежали все трое без плащей, отстав друг от друга на несколько десятков шагов. Суров видел потемневшие на спинах гимнастерки, фуражки, сбитые на затылок. Ребята устали. Колосков теперь шел впереди, ведя Альфу на длинном поводу. За Колосковым бежал Мурашко.

Суров от них поотстал. Все время шел на одном уровне с инструктором, несколько сбоку, до тех пор, пока на лесной поляне не попался ему на глаза отпечаток другого следа, гладкий, без "елочки", но такого же размера, как тот, по которому сейчас шла розыскная собака. Колосков и Мурашко ушли вперед, а он еще пошарил вокруг, но, кроме единственного следа, других отпечатков не находил. Догоняя Колоскова, Суров строил предположения, что на лесной поляне за погранполосой могли наследить колхозники - они вчера убирали сено - или сборщики ягод, грибники.

Но странно, все эти рассуждения не убеждали его, а, наоборот, настораживали: а не самоуспокаиваюсь ли я?..

Рассвело.

За тучей багрово плавилось солнце. Облака висели низко и плотно.

Уже четыре часа без передышки шел поиск. А тут, судя по всему, собака след потеряла, кружит на одном месте - во второй раз привела на сеножать, к окраине ельника.

Суров остановил группу.

- Сбилась? - спросил у Колоскова.

- Альфа не ошибается. Здесь он, товарищ капитан. Вот только не пойму, что кренделя выписывает.

- И я не пойму.

- Пьяный, - высказал догадку Мурашко.

- Не будем топтаться, - сказал Суров инструктору. - Надо искать.

- Где-то близко он. - Колосков поставил Альфу на след.

Облака громоздились одно на другое, далеко за лесом погромыхивало. "Пронесет", - подумал Суров. Вчера тоже захмарилось, густо и фиолетово, а дождя не было.

Альфа бежала, от усталости высунув влажный язык. Суров видел провисший повод и подумал, что пора сделать короткий привал - все вымотались. От тишины или от усталости звенело в ушах. Хотелось курить, хотя во рту и без того разлилась мерзкая горечь и сосало под ложечкой. Нужно потерпеть до привала и тогда уж всласть накуриться, без спешки. До ельничка добежать, а еще лучше до восточной окраины леса, оттуда и обзор отличный почти до шоссе.

Всячески оттягивая привал, Суров возлагал надежды на случай, который еще ни разу в жизни не сослужил ему хорошей службы. Подполковник Голов, тот определенно сказал бы, кривя тонкие губы под короткими рыжими усиками:

- Кончай в камушки играть.

Стоило подумать о Голове, как тут же вспомнил, что до сих пор не доложил обстановку. Он включился в линию связи. Оказалось, что накануне вечером Голов выехал в соседний райцентр на сессию райсовета.

Быков, начальник политотдела, выслушав доклад, сказал спокойно:

- Действуйте по обстановке.

- Понятно, товарищ подполковник, - ответил Суров. - Похоже, скоро завершим.

- Буду рад услышать добрую весть, - отозвался Быков. Помешкав, словно обдумывая еще не окончательно принятое решение, сказал: - Возможно, я подскочу к вам... ну, минуток этак через пятнадцать - двадцать. Вы где сейчас?

- От меня до разъезда километров около трех, рядом с шоссе.

- Приеду.

Пока они разговаривали, Колосков опять ушел далеко, Альфа, перейдя сеножать, повела параллельно шоссе, не пересекая его, возвратилась и стала кружить на сравнительно небольшом пространстве, тычась мордой в траву. И вдруг стремительно, едва не вырвав повод из руки Колоскова, потащила вправо, к видневшейся на пригорке копне потемневшего сена.

Сурова охватило волнение. Сунув телефонную трубку за пояс, пустился вдогонку. Сразу расхотелось курить, прошла усталость. Видел, как Колосков мчался, едва поспевая за вошедшей в азарт собакой, и было не понятно, откуда вдруг взялись силы. Альфа, казалось, летела, не касаясь земли, и тело ее мелькало в сиреневом вереске, как клубок желтого пламени.

За свою в общем-то немалую службу Суров повидал нарушителей. Всякие среди них попадались. И всяко их приходилось вылавливать. Но каждый раз под завершение поиска его охватывало волнение. Это было странное состояние, совершенно отличное от ощущений его товарищей - офицеров границы, с которыми не однажды обменивался мыслями, впечатлениями. Для большинства из них нарушитель как человеческий индивидуум повышенного интереса не представлял; интерес этот скорее являлся чисто профессиональным, преследовались узко служебные цели: изучить маршруты, повадки, ухищрения при переходе границы, проанализировать собственные ошибки.

Для сына погибшего начальника пограничной заставы Юрия Сурова понятие "нарушитель" с самого детства обрело зловещий смысл. Нарушитель стал в его понимании синонимом зла, чужих бед и несчастий, независимо от истинных целей перехода границы. С годами это чувство не притупилось в нем, наоборот, обострилось. Впрочем, сейчас, именно в эти минуты, Суров был далеко от психологических изысков - как раз в эти секунды Колосков спустил Альфу с поводка и та, взвизгнув, кинулась к копне, нырнула в нее.

Оттуда взметнулся испуганный крик.

Суров бросился к копне напрямик через заросли бузины, обогнув встретившуюся на пути скрытую в бурьяне квадратную яму и со всего маху упал на дно глубокой канавы, тоже скрытой в зарослях бурьяна. К счастью, он не ушибся, вскочил на ноги. Канава была ему по грудь, неширокая, с осыпавшимися краями - старая, полукругом загнутая траншея времен минувшей войны. Выбираясь наверх, увидел ржавую, пробитую в двух местах каску, горстку позеленевших гильз, истлевший ящик.

Когда прибежал к копне, Колосков закончил обыскивать нарушителя. Маленький, худосочный, в широких, не по росту, спортивных брюках из серой фланели и больших, с чужой ноги, светлых кедах, нарушитель уже освоился и что-то пьяненько бормотал, похоже на польском. Суров разобрал два слова:

- ...си зблондил...

Заблудился, значит.

Колосков подошел к капитану, как всегда обстоятельно и серьезно доложил, что нарушитель обыскан, никаких документов при себе не имеет, а рисунок подошвы его кед соответствует следам.

- Пьяный он, товарищ капитан. Курить просит.

- Нет у меня сигарет, - сказал Суров сердито.

- У меня целая пачка. - Мурашко вытащил "Приму".

Нарушитель затянулся, поперхнулся дымом и долго кашлял, хватаясь обеими руками за грудь и ловя воздух открытым ртом. Его трясло, как в приступе, лицо налилось кровью. Он являл собою жалкое зрелище, этот тщедушный человек неопределенного возраста. Увидев Сурова, вытянулся, вскинул два пальца к взлохмаченной голове:

- Честь, пане капитане... Од вудки розум крутки, проше пана. Дурашливо захихикал, ткнул себя пальцем в грудь: - Франэк зблондил... Качнулся к Сурову, всхлипнув, протянул руки: - Дай рэнце, пане коханый... Франэк хцэ...*

______________

* - Приветствую, капитан... От водки разум короткий... Франэк заблудился... Дай руку, дорогой... Франэк хочет...

- Угомонись, - прикрикнул на него Колосков. - Тоже мне Швейк выискался!

Пьяный с необыкновенной веселостью подхватил:

- Швейк. Як бога кохам, Швейк... Швейк зблондил... Швейк на забаве дужо вудки выпил... - Ударил себя по тощим ляжкам, пьяненько засмеялся: - Моя жонка не ве, дзе я... ха-ха-ха... жонка...*

______________

* - Швейк. Ей-богу, Швейк... Швейк заблудился... Швейк напился на вечеринке... Жена не знает, где я...

Суров огорчился: в его расчеты входило поговорить с задержанным, если удастся, прояснить вопрос со вторым следом и, пока нет дождя, организовать розыск.

В небе еще висели жаворонки, кричали на озере чибисы, но пахло дождем. Сурову показалось, будто задержанный как-то подтянулся, отрезвел и следил за пограничниками более осмысленным взглядом. Отойдя с Колосковым в сторонку, поставил ему задачу на проверку следа.

Колосков ушел.

Мурашко остался караулить задержанного, отступив от него на пару шагов и не сводя глаз. Нарушитель, свернувшись калачиком, молча лежал на траве, как бы став еще меньше ростом и протрезвев.

От шоссе долетал неумолчный гул, там текла своя жизнь: катили грузовики, мчались автобусы, легковушки - дорога работала.

Для Сурова сегодняшний день повторял пройденное - подобные ситуации складывались на границе не раз, но они не стали привычными, в каждом случае особый дух поиска воспринимался с остротой первого чувства. В поиске своего рода боевой обстановке - по-новому раскрывались характеры его подчиненных, обнаруживались скрытые до сих пор качества людей, которые он, их воспитатель и командир, конечно же, должен был знать и учитывать. Сегодня с удовлетворением думалось об Азимове: до этого парень носился со своей больной ногой так, словно был тяжело ранен, а он просто растянул сухожилие. А нынче вот другой человек предстал. Или тот же Мурашко, тюфяковатый парень, с ленцой, любитель поговорить. Сегодня же не узнать его - куда подевалась сонливость! Сегодня он впустую даже словечка не обронил.

Маленькие эти радости скрашивали Сурову жизнь, делали ее осмысленной. И хоть немного притупляли переживания из-за разрыва с женой.

Быков подъехал не от шоссе, откуда Суров ожидал его появления, а со стороны тыла, не по возрасту легко спрыгнул на землю, поправил ремень, надетый поверх кителя, сдвинул к бедру пистолет. Взгляд его надолго задержался на нарушителе, который тоже с любопытством уставился на приехавшего, однако не изменил позы - лежал как лежал, подтянув к подбородку худые коленки.

- Не велика лошадка, - немного отойдя в сторону и пожав Сурову руку, проговорил Быков с оттенком разочарования в голосе.

Суров удивленно взглянул в смуглое лицо подполковника.

- Не понял, - сказал он.

- Потом объясню. В моем представлении это был верзила двухметрового роста. Першерон! А тут - на тебе. Никогда бы не подумал, что в нем столько силы. - Быков покачал головой, достал из кармана пластмассовый портсигар и выщелкнул папиросу. - Курите.

- Спасибо, во рту от них горько. Закурю сигарету.

Они задымили с такой жадностью, будто не курили целую вечность и теперь наверстывали упущенное. Дым стлался низко, над головой, не поднимаясь кверху, висел сизой лентой - к дождю.

Суров озабоченно посмотрел на захмарившееся небо, где все еще висели жаворонки и тянули свою тонкую, как ниточка, песню, перевел взгляд на застывший в безветрии дальний лес, откуда медленно плыли тяжелые облака, и подумал, что хорошо бы до грозы успеть вернуться в подразделение, дать людям отдых и самому поспать; он прикинул, что вряд ли это удастся: раньше полудня лично он об отдыхе помышлять не должен - дел еще много.

Быков шел медленно, озираясь по сторонам, будто изучал местность.

- Разобрались со следами?

По быстрому взгляду, каким подполковник окинул его из-под густо нависших бровей, и по тому акцентированному "следами", а не "следом", Суров догадался, что подполковнику что-то известно и что оно, это "что-то", имеет прямое отношение к следу, который сейчас Колосков прорабатывает.

- Разбираюсь, товарищ подполковник. Выслал инструктора.

Быков быстро обернулся:

- Нашли второй след?

- Всего один отпечаток, на поляне. - Суров показал рукой вправо.

- Карту, - приказал Быков, садясь на траву. - Давайте по порядку.

Суров присел над расстеленной картой, принялся подробно докладывать, где обнаружил отпечаток другого следа, как шел по первому следу от Кабаньих троп, поделился мыслью относительно того, что задержанный не настолько пьян, как пробует это изобразить.

Быков перенес маршрут на свою карту.

- Совершенно верно, - сказал он. - Я не случайно назвал его лошадкой. И вы правильно решили, прикрыв заслоном выход у старой фермы. Тот, другой, которого он перенес на себе через всю пограничную полосу, как раз вышел на ваш заслон, который мы загодя сняли.

- Как сняли? Вы шутите, товарищ подполковник!

- Отнюдь. Так нужно, Суров. И о том, кроме вас и, разумеется, тех, кто в этом заинтересован из оперативных соображений, никто знать не должен. Так нужно, Суров, - повторил подполковник, поднимаясь. - Для видимости еще минут сколько там поищите - и закругляйтесь. А инструктору прикажите немедленно возвращаться.

Быков еще несколько минут пробыл с Суровым, толкуя о задержании, поинтересовался, как вели себя пограничники. Суров ждал: вот спросит о семье. Прощаясь, Быков еще раз предупредил, что отныне над заставой повиснет серьезная обстановка, потому что тот, кого беспрепятственно пропустили в тыл, может уйти из-под наблюдения.

Что тогда произойдет, Суров понимал без подробных разъяснений. С сегодняшнего дня и неизвестно до каких пор застава будет находиться в состоянии тревоги.

6

Голов не торопил шофера, но солдату как бы передалось его настроение вел машину на большой скорости, обгонял попутные, опасно сближался со встречными: разминаясь, они ударяли друг в дружку тугим спрессованным воздухом, как бы отталкиваясь.

За спиной Голова сидела жена, Ефросинья Селиверстовна, полная, рано состарившаяся женщина, мелкоглазая, с подсурмленными ресницами и модно крашеными перламутровой помадой губами. Голов ощущал на затылке ее взгляд, представлял ходящие ходуном крылья маленького - картошкой - носа между малиновых щек.

Всякий раз, когда его, депутата районного Совета, приглашали на сессию или просто по депутатским делам, у нее в районном городишке отыскивались неотложные, тоже общественные дела, которые не менее успешно решались в областном центре, где они жили. Он понимал наивность ее предлогов - просто ей хочется побыть с ним вместе "на людях". В последние годы они значительно отдалились друг от друга. Он понимал это, однако не пробовал исправить положение, наоборот, всякий раз находил предлог, чтобы не брать ее с собой в поездку. Вчера же, по всей вероятности поддавшись чувству жалости к ней, бездетной и, в сущности, очень одинокой женщине, изменил правилу.

- Три минуты на сборы, - отрезал.

Она после его слов просияла.

- И минутки не надо, я готова. - На ней был надет легкий плащ.

Садясь в машину, мельком взглянул в ее разом помолодевшее лицо, и на секунду припомнилась та, давнишняя Фрося, миловидная и стройная, с блестящими, влюбленными в него глазами.

Наверное, то, давнишнее, что привиделось на короткое время, еще больше его размягчило. Сегодня, после сессии, еще не ведая о случившемся на шестнадцатой, взял два билета на какой-то дивертисмент заезжих артистов. Была суббота, и он разрешил себе развлечься немного...

Билетов было не жаль. Он их просто вышвырнул, когда ему наконец сообщили о событиях на заставе у Сурова. Понимал, что торопиться туда уже незачем - поиск свернут, жизнь, как водится, входит в нормальную колею, нужные решения приняты без него. И тем не менее решил побывать там, на шестнадцатой. Сегодня же, не откладывая, хоть и к шапочному разбору.

Сидел рядом с шофером, молча глядел на серую ленту асфальта, на серое небо, затянутое сизыми облаками. К нему привязалось словечко "дивертисмент", вычитанное в афише, повторял его бессчетное количество раз.

Они постоянно липли к нему, заковыристые слова, и чем мудренее были, тем быстрее запоминал, часто вставляя в свою не очень правильную речь.

- Дивертисмент, - тихо произнес он, будто пробуя на слух новое слово.

Солдат чуть скосил глаза.

- Что ты сказал? - спросила жена.

Он помедлил.

- Погода, говорю, хорошая, - буркнул Голов через плечо.

- Я серьезно, а ты... - Она обиженно замолчала.

- И я не в камушки играю. - Подумал, что домой жену завозить не станет. Пускай добирается автобусом. Девятнадцать километров - не расстояние.

Решив ехать прямо к Сурову, Голов оправдывал себя прежде всего перед женой: что с того, что операция удачно завершена? Лично он, ответственный за пограничный отряд в целом, не уверен, что прошла она без сучка и задоринки. Обрести уверенность или выявить эти самые сучки и задоринки, чтобы, по возможности, больше не повторялись, можно, только лично выехав на место. Именно сегодня и представляется такая возможность. Не завтра или через неделю. Такой обстановки давно не случалось на участке вверенного ему, подполковнику Алексею Михайловичу Голову, пограничного отряда.

При всей убедительности собственных доводов его не оставляло чувство вины перед женой, нет-нет, а мыслями часто возвращался к прожитым совместно с нею годам. Для него они были восхождением по ступеням служебной лестницы не взлетом через две-три ступени сразу, а от одной к другой, но неизменно вверх. Для Фроси - кухней, кухней и еще раз кухней, медленным отсчетом ступеней вниз по общественной лестнице. Была виновата в этом сама она главным образом - и, естественно, он, ее муж и спутник в нелегкой жизни.

С годами чувство собственной вины теряло остроту, смывалось временем и растворялось в водовороте огромного количества дел, прибавлявшихся по мере служебного восхождения.

Вот, размышлял он, подвалило новое дело - у Сурова. Проворонить такую птицу!.. И думать нельзя. Что значит проворонить? Башку долой за такое. И поделом. Безотлагательно к Сурову.

Как гора с плеч свалилась.

Сказал жене о своем решении:

- Извини, лапочка, у меня нет лишнего времени.

Она не сразу нашлась, как-то растерялась, втянула голову в плечи. На миг лицо ее потускнело, сошлись морщины на лбу, сдвинулись к переносице, видимо, осмысливала услышанное.

- А ты как же? - спросила озабоченным голосом. И как бы боясь, что он не поймет вопроса, переспросила: - Как же ты будешь, Леша, вот во всем этом?

- В чем?

- Ну, все ж новое на тебе: китель, брюки... Хоть бы переоделся, полчаса потеряешь. А что полчаса? Они ж не решают ничего. Верно, Леша?

- Не могу! Всяческие дебаты на эту тему - сплошной нонсенс. Абсурд.

Подъезжая к границе, Голов почувствовал себя в родной стихии. Он сразу отвлекся от вспыхнувших в нем угрызений совести перед женой, увидел себя окунувшимся в привычный мир хлопот. Конечно, первым делом он выедет к месту обнаружения следов, сам их изучит, пройдет по маршруту нарушителя шаг за шагом, повторяя все его зигзаги, круженья, - до самой копны, из которой его выволок Колосков... Сурову придется дать вздрючку за эти копны. На границе должен быть хороший обзор - и никаких копен. Скосил - убери. Либеральничать нечего. Слава богу, в колхозе достаточно транспорта и рабочих рук. Да, да, вздрючить! Чтобы помнил и за порядком как должно следил. И чтобы другим неповадно было. Дивертисментики не для границы.

Он тут же, однако, вспомнил, что копны находятся за пределами погранполосы, и, сразу же успокоившись, переключился на другое, подумал, что, конечно же, Быков на месте отдал необходимые распоряжения Сурову и, должно быть, он, Голов, без нужды едет сейчас на шестнадцатую. Но мысль эту отогнал тут же прочь. Как это без нужды?! Не по прихоти ведь. На уязвимом участке он сам обязан организовать охрану границы. Такое не передоверяют своим заместителям, даже Быкову, с которым живут душа в душу и понимают друг друга без слов. Быков не должен обидеться... Уедет в ближайшие дни на учебу, отправится "комиссар" и вряд ли вернется обратно, повыше заберут, в округ.

Голов крепко уважал своего "комиссара", как иногда называл его мысленно, и чувство досады от предстоящего расставания испортило ему настроение. Он даже вполголоса чертыхнулся.

- Остановиться? - Водитель не понял его восклицания.

Голов, уйдя в свои думы, не сразу услышал, о чем спрашивает солдат.

- Зачем?

- Ты же приказал, - напомнила жена. И спросила с надеждой в голосе: Может, домой заедешь? Час роли не играет. Пообедаем вместе.

- Беспредметный разговор. Поем на границе, - сказал он довольно резко. И чтобы ослабить слишком сухие, прозвучавшие грубо слова, добавил: - Гроза собирается. На этой карете по суглинку далеко не уедешь.

Водитель повернул к автобусной остановке, где в ожидании машины стояло несколько пассажиров. Голов помог жене выйти, придерживая ее за локоть, на прощанье сказал, что, вероятно, останется ночевать на границе, а если не справится со всеми делами, то и следующую ночь проведет на заставе.

- Как будто мне привыкать, - вздохнула жена.

- Ну, привет, - сказал он и уселся рядом с шофером. - Поехали на шестнадцатую.

- К капитану Сурину? - показывая свою осведомленность, но застеснявшись, спросил молодой солдат в новенькой гимнастерке.

- К Сурову. Дорогу знаете?

- Так точно, товарищ подполковник, начальника штаба возил.

"Волга" медленно свернула на жавшийся к лесу разбитый грузовиками пыльный проселок, ее сразу заволокло серым облаком, и шофер, не дожидаясь команды, быстренько поднял боковое стекло, сбавил скорость и наклонился вперед, умело лавируя между выбоин.

Голов тоже пригнулся к лобовому стеклу, следя за дорогой и изредка бросая взгляд на солдата - тот словно прикипел руками к баранке, напрягся, ведя машину на малой скорости, оберегая ее от толчков; не ехали - ползли, будто плыли на неровностях исковерканного, переплетенного корневищами лесного проселка.

За очередным поворотом дорога пошла несколько лучше, и Голов, приказав ехать быстрее, опустил со своей стороны боковое стекло, закурил, расстегнув китель, откинулся к спинке сиденья.

- Устал? - спросил он шофера.

- Никак нет, - ответил солдат, не забывая следить за дорогой.

Голову нравился этот паренек, вот уже неделю возивший его. Стеснительный, молчаливый сидел, слегка пригнувшись к баранке, следя за дорогой. Коричневая "Волга" катила мимо припудренных пылью кустов можжевельника, подпрыгивала на переплетениях обнаженных корневищ, чиркала днищем о землю, со скрежетом ныряла в выбоины.

По небу ползли брюхатые облака, над Черной Ганьчей вовсю громыхало; оттуда, от темной стены сосняка, подсвечиваемого вспышками синих молний, ветер приносил прохладу и запах дождя.

- Влипнем мы с тобой, парень. - Голов пригасил окурок.

- Никак нет, товарищ подполковник, машина в полном порядке. Доедем.

- Это хорошо, когда уверен в технике. Сколько лет водил машину на гражданке?

- Три месяца. - Шофер зарделся.

- И то стаж. - Голов погасил улыбку. - А побыстрее можешь?

- Так точно. - Солдат еще ниже пригнулся к рулю.

"Волга" понеслась на большой скорости, и сразу ослабли толчки. Голов расстегнул китель, привалился к спинке сиденья. Он любил вот такие дороги к заставам, глухие, спокойные, с терпким запахом сосняка и тонким ароматом березы. Не глядя на выбоины, въедливую рыжую пыль и корневища, по которым машина иногда прыгает как козел и дрожит крупной дрожью, он отдыхал, думал. Чаще всего в поездке уточнял план своей работы в подразделении, в которое направлялся, перебирал в памяти множество всяких сведений о личном составе, состоянии границы, учебы, службы. У Голова была отличная память, тренированная, вбирающая в себя огромное количество данных, - не станешь же возить с собою несколько общих тетрадей с различными записями.

Его вдруг подбросило, ударило головой о потолок. Слетели очки.

- Тише, - прикрикнул он на смутившегося шофера. Прикрикнул без раздражения. - Шишек, парень, мне без тебя наставят. - Поднял очки и принялся протирать стеклышки.

Темнело не по времени рано. Навстречу машине сплошной завесой двигался ливень. Аспидно-черная туча словно легла на макушки деревьев, низвергая на землю потоки воды.

- Вот те, бабушка, дождичек, - невесело пошутил Голов. - Чистейшая аква дистиляти.

Посуху успели проскочить мост через Черную Ганьчу. И тут, сразу за рекой, на подъеме, их накрыл дождь. Машина, потеряв скорость, натужно взвыла, с трудом карабкаясь на подъем по глинистой почве и оставляя за собой колею. Косой ливень вызванивал по крыше и левым, от шофера, стеклам. Струи дождя кипели в лужах, дымились паром - земля еще не остыла.

Разволновавшись, шофер суетливо вертел баранку, то и дело переключал скорости, хлопал дверцей, оглядывая задние скаты. Голов, кося глазом, видел малиновое ухо шофера. Молчал, покуда не почувствовал, что их сносит куда-то влево и машина сползает назад.

- Сбрось газ, - приказал шоферу.

- Товарищ подполковник...

- Не рассуждать!

Он выскочил из машины и сразу набрал полные ботинки воды. Машина медленно сползала по косогору к одиноко стоящей над обрывом сосне с оголенными, повисшими в воздухе корнями. С землей ее связывало всего несколько измочаленных, лежащих поверху длинных и скрюченных корневищ толкни, упадет. Сильный ветер клонил сосну к обрыву, под которым теперь шумел мутный рыжий поток.

Голову было достаточно одного взгляда, чтобы оценить положение: еще пять-шесть минут, и "Волга" ударится о дерево и с ним вместе рухнет с двухметровой высоты в овраг.

Кинуть под колесо первое, что попалось на глаза - домкрат, - было делом одной секунды; благо, багажник не был заперт на ключ. Потом Голов схватил лопату и стал бросать под колеса комья глины пополам с галькой, наобум, ничего не видя, потому что очки заливало дождем. Между оврагом и "Волгой" постепенно вырастал оградительный валик. С каждым взмахом лопата становилась тяжелее, дышалось трудно, ломило спину. Да, давненько ему не приходилось по-настоящему трудиться.

Шофер, видя, что подполковник выбивается из сил, попытался взять у него лопату, но Голов воткнул ее в землю и, улыбнувшись, сказал:

- Славно мы с тобой поработали.

Теперь машина была в безопасности. Она стояла в метре от обрыва, упершись в предохранительный валик.

Ливень унесся. В разрывах посветлевших и как бы облегченных туч просвечивала синева; впереди, где располагалась застава, образуя над нею арку, сияла огромная радуга.

У Голова поднялось настроение. Критически оглядел себя и, добродушно рассмеявшись, сказал:

- Хорош гусь. Верно, парень?

Солдат охотно откликнулся:

- Известное дело, товарищ подполковник. Поохломонились, работаючи. На заставе подгладимся.

- Чего?

- Поохломонились, значит... Ну, обмундировку сомяли.

- Сомяли, - передразнил Голов. - Архангельский, что ли?

- Никак нет, вологодский.

- Папиросы достань.

Шофер принес из машины пачку "Казбека". Голов взял из коробки одну папиросу, закурил.

- Говоришь, погладимся?

- Так точно, товарищ подполковник. Вот не знаю... Кабы газик, так мигом. "Волга" по такой роздури не потянет.

- Много языком болтаешь, парень.

Сказал беззлобно, как бы между прочим, затянулся и от легкого головокружения зажмурил глаза. Мокрые, перепачканные глиной штанины противно облегали ноги. Он принялся отжимать их. Потом снял китель, остался в одной майке, перекрещенной на спине шлейками старомодных подтяжек, сбил на затылок фуражку.

Солдат следил за ним чуточку встревоженным взглядом.

- Оставайтесь здесь, - приказал Голов. - С заставы пришлю за вами.

Вышел на дорогу и зашагал.

Он знал эту дорогу, как, впрочем, все другие дороги и тропы на своем участке границы, распростертом по территории соседних районов, знал со всеми подробностями, потому что был обязан ориентироваться на них в любую погоду и пору. И потому представлял, как метров через пятьсот свернет строго на запад, на Гнилую тропу, прошагает с полкилометра под густым шатром ельника и попадет на свое детище - дозорную дорогу, отнявшую у него столько нервов и сил.

Лет десять назад ему пришла мысль отказаться от традиционного способа проверки границы - ходить пешком. Вдоль границы нужно строить дороги, чтобы ездить по ним зимой и летом, в погоду и непогодь.

Так и сказал Голов, тогда капитан, на окружном совещании, сказал к неудовольствию большинства. Одни его подняли на смех, дескать, молодо-зелено - вот и мелет, что на ум взбрело, другие высказались еще резче: афера, рассчитанная на внешний эффект, несбыточная фантазия, третьи, зная, что капитан недавно назначен на высокую должность и в эти края прибыл с морской границы, щадили самолюбие молодого начальника пограничного отряда, но тем не менее откровенно высказались против.

И, солидаризуясь с ними, последним выступил генерал Михеев. Говорил более сдержанно, как и полагалось ему по чину, без иронии и излишне энергичных жестов.

- В предложение капитана Голова содержится известная целесообразность. Но, к сожалению, не в наших силах поднять сотни километров дорог. К великому сожалению, - заключил он, давая понять, что продолжать беспредметный разговор не намерен.

Голов ловил на себе откровенно насмешливые взгляды присутствующих, сочувственные и даже соболезнующие, будто понес сегодня бог весть какую потерю. После заключительных слов генерала поднялся шумок, а он, капитан Голов, самый младший по чину, наперекор всем попросил слова.

- Опять о дорогах? - с насмешкой спросил сидевший рядом седой полковник.

- Именно о них. - Голов обернулся к соседу. И при общем молчании отчетливо произнес, адресуясь, однако, не к полковнику, хотя в упор смотрел на него, а к генералу: - Дело в том, что я уже почти вдоль всей полосы трассу пробил.

- Во сне? - кольнул седой полковник, ехидно жмуря глаза и кривя губы в ухмылке.

- Наяву, товарищ полковник. Не понимаю вашей иронии. Зачем вам понадобилось меня перебивать?

Полковник вдруг рассмеялся, добродушно и весело:

- Где уж нам уж выйти замуж...

Генерал шагнул вперед, оборвал полковника:

- Капитан дело говорит, и сарказм ваш неуместен. - Он прошел мимо полковника, к Голову. - Надеюсь, ваши километры можно пощупать?

- Хоть сегодня.

- Отлично! - Генерал пальцем пригладил щеточку усов, с необыкновенной для его возраста легкостью скорым шагом возвратился к столу, взял свою папку с бумагами, фуражку. - Не будем откладывать.

Настоящая машинная дорога, оборудованная мостами и ответвлениями, чтобы разминуться двум встречным машинам, взлетала на бугры и спускалась в лощины - чин по чину, не подкопаешься.

Голов давал пояснения, иллюстрируя их цифровыми выкладками, справочными данными, с таким знанием дела, словно всю жизнь занимался дорожным строительством. Генерал и командиры частей слушали, записывали, уточняли некоторые данные. Один лишь полковник не достал блокнота, даже когда генерал Михеев будто невзначай поинтересовался, не заболел ли он. Прощаясь, Михеев с благодарностью пожал Голову руку:

- Большое дело подняли. Продолжайте...

Гнилая тропа оборвалась у широкой просеки. Взору Голова открылась контрольная полоса, залитая в низинках водой и вспаханная ручьями. Параллельно ей широко и ровно протянулась "дозорка", его, Голова, детище, стоившее многих бессонных ночей, треволнений и таких забот, которые не приходилось испытывать самому изворотливому хозяйственнику. Один он знал, как нелегко было строить дорогу знаменитым "хозспособом", ловчить, выпрашивать тракторы и бульдозеры, добывать бетонные трубы, цемент, перетаскивать через овраги громоздкие скреперы, каждый из которых он, ручаясь головой, обязывался возвратить в целости и сохранности...

Ревностным взглядом Голов окинул дорогу. Ливень лишь подсвежил ее. Подполковник остановился на мостике через неглубокий овраг и, наблюдая, как под ним с веселым журчаньем бежит рыжая дождевая вода, испытывал ни с чем не сравнимое удовлетворение.

Хорошо вот так бездумно стоять после ливня одному в тиши пограничья, стоять и глядеть на бегущую воду, ощущать на спине солнечное тепло. Голов знал, что он не один - с вышки за ним наблюдает часовой. И, наверное, давно сообщил на заставу.

Подполковник надел еще не просохший китель, поправил фуражку - надо шагать дальше.

7

Кряхтя под грузом пятипудового мешка сахара, старшина Холод осторожно поднялся на приступку, передохнул, потом, напрягшись, скинул мешок ушками вперед на стеллаж, рядом с другими. Каких-нибудь полтора часа тому назад на продовольственном складе в беспорядке лежали мешки с крупой и сахаром, ржаной и пшеничной мукой, стол был завален всякими пакетами, кульками, а на самом краешке, ближе к свету, падавшему в склад из открытых дверей, лежали счеты.

Сойдя с приступки и чувствуя во всем теле усталость, Холод удовлетворенным взглядом окинул помещение склада - кругом был порядок, какой он, старшина пограничной заставы, любил во всем и старался поддерживать постоянно. Вот и сегодня один, без чужой помощи, такую гору перелопатил! И это - после бессонной ночи, после тревоги. Осталось кое-что на счетах проверить - и можно отправлять продовольственный отчет.

Холод выглянул на улицу. Небо, чистое, без единой тучки - вроде гроза прошла стороной, а тут и не брызнуло, - сияло голубизной. Заходящее солнце все еще горело во весь накал, никак не хотело угомониться. Наверное, от усталости Холоду день казался безмерно длинным. С тех пор как капитан Суров отправился в лесничество, бог ведает, сколько времени уползло, сколько дел переделано, а стрелки часов еле-еле, как неживые, передвигаются по кругу.

Правда, не особенно давали работать - то и дело дежурный звал к телефону, вроде у старшины только и дел туда-сюда бегать. Кому забота, что продовольственный отчет не составлен, что ждет недостроенное овощехранилище и опять же не в порядке стрельбище - что-то заедает в системе бегущих мишеней. Черт им рад, бегущим!.. Придумали на свою голову. То ли дело лет пятнадцать назад - никаких тебе рельсиков-тросиков, все просто и ясно: "показать", "убрать". Нынче придумали, с техникой чтобы. А она заедает, техника. Хорошо, ежели болтун этот, Шерстнев, в самом деле наладит.

Шерстнев. Штукарь. А руки золотые. Если б не язык да строптивый характер, старшина, может рад был бы, что Лизка тянется к нему, вертопраху.

- Ты, - говорит, - папочка, консерватор.

Это же надо, гадский бог, подхватила у Шерстнева словечко!..

Хорошо ей словечками бросаться - ни заботы, ни работы, знай учись, покамест батька вкалывает, покамест в консерваторах обретается. Правда, плохого о Лизке не скажешь: десятилетку окончила на "хорошо" и "отлично", в институт собралась. Ежели поступит, будет у Холода свой лесовод.

Гоняя костяшки счетов, Холод время от времени поглядывал в открытую дверь, ждал - могут позвать. Склад стоял ниже заставы, отсюда были видны оцинкованная крыша с прикрепленным к коньку красным флагом и верхний срез ворот, увенчанный звездой. Стоило на пару минут оторваться от счетов, как начинали одолевать заботы - отчет отчетом, а старшина заставы - он и хозяйственник, он и строевик, в первую очередь, он и политработник...

Мишень заедает... Мало ли еще где заедает. А осень на носу. А инспекторская проверка не за горами. Говорят, сам генерал Михеев председателем комиссии. А у того строго. Глянет из-под насупленной брови морозец по коже...

Сверху послышался голос дежурного:

- Товарищ старшина, к телефону!

Холод откликнулся не сразу. Снял очки, прежде чем спрятать в синий пластмассовый футляр, подержал на ладони - легкие, в тонкой золотистой оправе, непривычные, он приобрел их недавно.

- Товарищ старшина!

По деревянным ступеням Холод поднялся к заставе, на ходу одернул гимнастерку - топорщится на чертовом брюхе.

- Што там - горит?

- Никак нет. С вышки звонят.

- Колесников?

- Так точно, вас требует.

Холод поднялся на первую ступеньку крыльца:

- Учишь вас, учишь... Требует... Старшего просят. Понятно?

Дежурный, пропуская старшину, отступил от двери.

- Так точно. - Забежал вперед, к столу, уставленному аппаратурой, позвонил. С вышки откликнулись. - Колесников у телефона, товарищ старшина.

Холод приложил к уху телефонную трубку:

- Что у вас?

Лицо старшины, только что выражавшее брюзгливое недовольство, преобразилось.

- Где подполковник?

- Прошел Гнилую, товарищ старшина.

Гнилая... Четыре километра от заставы. В хорошую погоду - час ходу. После дождя - все полтора, если не два. Холод впервые за весь день пожалел, что нет на заставе капитана. Пускай бы сам встречал начальника пограничного отряда, пускай бы докладывал. А свое старшинское дело Холод бы исполнил как надо: чтоб начальство не придралось к внутреннему порядку, чтоб отдохнуть было где и, само собой разумеется, поесть.

Но... надо встретить подполковника как положено, на стыке бы надо лучше всего, однако коль уж миновал его, все равно выехать ему навстречу. Оглядел дежурную комнату, самого дежурного - с головы до носков начищенных сапог, а заодно и себя.

- Машину!

И еще подумалось: надо бы гимнастерку сменить, эта пропылилась, измята порядком. А сапоги обмахнет в пути, в машине сидя.

- Машину невозможно, товарищ старшина.

- Как так? - Холод строго посмотрел на дежурного. - Что значит невозможно? Сполняйте приказ! - И тут как по голове обухом: газик-то неисправный, потому и Колесников на вышке стоит.

Вот так штука!..

Теперь Холоду сдавалось, что время летит бешено. Что-то надо было предпринимать, раздумывать недосуг, коль начальник отряда, считай, одной ногой на пороге.

- Поднять Шерстнева, товарищ старшина? - осторожно спросил дежурный.

- Не знаю такого шофера. Понятно?

- Так другого нету. Шерстнев на полуторке - в момент.

Когда человеку под пятьдесят, иной раз мысли прорываются вслух.

- Нема так нема, - произнес Холод. - Значит, на своих двоих надо. - И про себя подумал, что ни за какие коврижки не посадит на машину Шерстнева приказ есть приказ: сняли с машины, стало быть, и близко к ней подходить не имеешь права.

- Что вы сказали, товарищ старшина?

- Спросят, докладайте: старшина вышел на правый фланг.

- Есть.

- За меня старший сержант Колосков остается.

Холод, оскальзываясь, шел еще влажной дозорной дорогой и думал, что подполковник останется недоволен - по себе чувствовал: трудно шагать после проливного дождя по скользкому суглинку. Однако же, что поделаешь, не нарушать же самим подполковником отданный приказ относительно Шерстнева. Так что, ежели разобраться, старшина действует точно и согласно приказу.

Близился вечер. Солнце висело над задымленным горизонтом - где-то там, далеко впереди, за редким березником, видать, занялся лесной пожар: клубы дыма поднимались снизу от леса и растекались по окаему розового неба; наверное, от молнии загорелось. К вечеру смолкли жаворонки, улетели грачи весь день орали на жнивье. Одни длиннохвостые сороки противно трещали в крушиннике.

Холод прикинул: через каких-нибудь полчаса сядет солнце; прибавил шагу.

Подполковника и старшину разделял двускатный лысый бугор с пограничным столбом на вершине. С высоты был он далеко виден, столб с красно-зелеными полосами - как маяк. От него до заставы ровно три километра.

Холод шел быстро, торопился. Над влажной землей темными тучками толклись комары. Старшина взмок, пот проступил на плечах, у ворота гимнастерки, вокруг пояса, затянутого на тугом животе. Дышалось трудно.

"Таки ж, гадский бог, становлюсь старым, - с горечью думал Холод, глядя на пограничный столб, откуда должен был появиться Голов. - Дед Кондрат, матери его ковинька! Предстанешь перед начальником отряда как мокрая курица".

На весенней поверке Холод впервые почувствовал в себе непривычную тяжесть - еще взобрался на брусья, кое-как кувыркнулся и как куль муки плюхнулся наземь. А какой строевик был! Был! Был да весь вышел. Тогда подполковник и сказал потрясшие Холода слова:

- Расторговался, старшина! С ярмарки, стало быть, едешь.

- Никак нет, товарищ подполковник, я еще при полной силе, - ответил тогда ему Холод.

Слова-дрова. Голова не проняли, не убедили.

- Была сила, когда мама носила. Пора на пенсию, - сказал он.

Разговор на первый взгляд шутейный, мимолетный, но Холод почувствовал: подполковник говорит всерьез, не шутит. Хотел вечером подойти, по-хорошему попросить: так, мол, и так, товарищ подполковник, зараз мне сорок девять, исполнится на будущий год аккурат полсотни - отсылайте тогда на пенсию. Тогда и Лизка в институт пристроится, и мне место обещано в лесничестве, и Ганне дело найдется. Мы ж отсюдова - никуда, приросли, что называется, к границе.

Хотел, да не пошел - гордость, что ли, помешала или из-под подполковничьих очков светились холодом глаза. О чем-то говорил с Головым Суров, вышел от него расстроенный, но так случилось, что ни Холоду ничего не сказал, ни Холод его ни о чем не спросил.

Холод поднялся на вершину. Голов был на полпути к пограничному столбу, и отсюда, с высоты, казался меньше ростом, не таким грозным.

8

Шагать в мокром кителе было неприятно, но Голов думал - так быстрее высохнет. Дорога не была в тягость, ходить пешком он любил. Пожалуй, во всем пограничном отряде никто столько раз не измерил ногами участок границы от стыка до стыка, как он, Голов. И сегодня планировал пойти в ночь на проверку нарядов. Вот, думал он, надо привести в порядок одежду.

Снизу, поднимаясь по склону, Голов увидел старшину Холода, сразу узнал его, освещенного косыми лучами заходящего солнца, краснолицего и неловкого, с заметно выступающим животом и грузной походкой. Его кольнуло, что Суров вместо себя послал старшину. Сам начальник заставы обязан был встретить. Много себе Суров стал позволять. В независимость играет. "Я тебе, уважаемый капитан, дивертисментики эти раз и навсегда - под корень, десятому закажешь. Думаешь, важное задержание, так тебе позволительно вольности допускать. Изволь служить!.."

Гнев мигом прошел, едва Голов вспомнил о своем виде. Внешний вид первым долгом. И не потому, что по одежке встречают. Одежка тут ни при чем. Другое крылось в немаловажной привычке: плохо или небрежно одетый Голов самому себе казался ущербным, неполноценным.

С такими мыслями он преодолевал последние метры к вершине холма, сближаясь со старшиной.

Холод, запыхавшись от быстрой ходьбы, с трудом вскинул руку под козырек фуражки:

- Товарищ подполковник, на участке пограничной заставы... признаков... нарушения государственной границы...

Голов смотрел на поднятую руку, подрагивающую от напряжения, - под мышкой расплылось темное пятно; пот проступил на груди.

Постарел, толком доложить не умеет. Голов прервал доклад:

- Товарищ подполковник от самого стыка ногами прошел. Все видел собственными глазами. Где начальник заставы?

- Капитан Суров ушел в лесничество.

- Нашел время. - Голов щелчком сбил с рукава присохшую глину. - Какие у него дела в лесничестве?

- Не могу знать, товарищ подполковник. Кажись, у нарушителя родня где-то тут имеется. В точности не знаю.

- Ничего вы не знаете. И как встречать старшего начальника, не знаете. Где машина?

- Неисправная...

Холоду хотелось сказать, что второй день просит в отряде запасное сцепление вместо сгоревшего и допроситься не может, а шофера послал на границу, чтобы не болтался без дела.

Голов не позволил ему говорить:

- Разболтались! Скоро к вам зеркальная болезнь привяжется, старшина. Вы меня поняли?

Старшина промолчал, отступил с тропы, пропуская вперед подполковника, отступил с достоинством, без излишней торопливости, давая понять, что волен не отвечать на оскорбительные вопросы, что он на службе и исполняет ее как положено. Голов помешкал. На лице старшины вспухали желваки - то убегали вниз, выглаживая бритые щеки и обнажая широкие скулы, то поднимались над плотно сжатыми челюстями, удлиняя лицо.

"Гляди-ка, с норовом! Характер показывает". Проходя вперед, Голов кольнул старшину косым взглядом из-под очков, широким шагом стал спускаться с бугра. В нем поднималось раздражение, и оно, несмотря на усталость, гнало его вперед с необыкновенной поспешностью. Сзади себя Голов слышал частое дыхание старшины и представлял себе его красное, в испарине, лицо, но ни разу не обернулся, не сбавил шаг.

"Помотаю тебя, хоть ты пополам разорвись, хоть по шву тресни, - с удивляющей самого себя желчностью злорадствовал Голов. - Если ходишь в старшинах, поспевай, а нет - уступи место: помоложе найдутся". Бросил через плечо:

- Календарных сколько?

Холод не сразу сообразил, что подполковник спрашивает, сколько лет выслуги у него, старшины, без зачета льготных, а поняв, догадался, для чего спрошено.

- Ровно четверть.

Наступила очередь Голова удивляться.

- Чего четверть? - Остановился.

- Четверть века, товарищ подполковник.

Разгоряченные быстрой ходьбой, они оба раскраснелись. Голов обмахивался фуражкой. Холод смахнул пот пятерней. Три километра они отмеряли почти вдвое быстрее обычного.

Солнце ушло за лес. Вместе с сумерками из бора стал выползать туман, потянуло прохладой: августовские, долгие сумерки в этих местах всегда дышат осенью. С озера или еще откуда, возможно, с болота за Кабаньими тропами, послышался крик турухтана - надрывный, как плач дитяти.

Голов надел фуражку.

- Сколько до заставы?

- От поворота триста метров. - Холод показал рукой вправо.

- До соседней... - уточнил Голов.

Холод, махнув рукой в направлении соседней заставы, доложил об ее удалении с точностью до метров.

По неписаным традициям гостеприимства старшина должен был сейчас позвать подполковника на заставу или хотя бы осведомиться, не желает ли начальник погранотряда чаю напиться.

Голов ждал приглашения, не допуская мысли, что его не последует.

Холод же полагал, что старшему виднее - следовать на заставу или мимо пройти, например, проверить, как сохраняются погранзнаки. Пути начальства неисповедимы, твердо усвоил старшина, умудренный житейским опытом.

Стоял в ожидании, молча.

Солнце быстро опускалось за вершину дальнего холма с одиноким дубом на самой макушке. Оттуда, из-за озаренной в багрянец листвы, как по команде, один за другим вынеслись четыре утиных выводка. Проводив их взглядом и нарушив затянувшееся молчание, Холод спросил:

- Заночуете у нас, товарищ подполковник?

- А вам этого хочется? - Вопрос прозвучал полушутливо, полусерьезно.

- Полагается знать, товарищ подполковник. Порядок должон быть завсегда.

Голов ответил, что, конечно, проследует на заставу, а если к чаю еще поднесут миску любимой картошки в мундирах да постного масла вдобавок - и совсем ладно. И уже на ходу добавил, что еще не решил, где проведет эту ночь.

- Все ясно, - сказал старшина.

9

Из лесничества на заставу Суров возвращался пешком кратчайшей дорогой. Со всех сторон его обступали сосны, кое-где белели молодые березки, выросшие сами по себе на вырубках. Вдоль затравенелой колесной дороги синел ельник.

Как все люди, часто бывающие в движении, Суров был сухопар, тонок, шел кажущимся со стороны медленным пограничным шагом - четыре километра в час, изредка отмахивался от комаров зеленой фуражкой, которую держал в руке.

Давно перевалило за полдень, Суров торопился на заставу. После окончания поиска он ни минуты не отдыхал - прямо с места задержания нарушителя Быков направил его в лесничество для проверки поступившего сигнала. Сигнал не подтвердился - задержанного в лесничестве не знали и ни одного его родственника там не нашлось.

В лесу пахло сыростью, грибницей. Так пахнет всегда перед дождем. На Гнилой тропе, по которой сейчас шагал Суров, листья пружинили под ногами и чавкали со всхлипом, как на вязком болоте. В лесу висела тяжелая духота. Набегавшись за ночь, Суров не спешил, устал. Ноги гудели, и не мудрено - без отдыха, не присаживаясь, считай, почти сутки.

С запада наползали тучи. В наступившей тишине звенели комары, роилась мошкара. За ельником долбил сосну невидимый дятел, бил часто-часто, с небольшими перерывами. В безветрии застыл запах смолы. И как-то вдруг дятел смолк, загустела тишина, все вокруг замерло в ожидании.

Суров шел прежним неторопким шагом. Вспомнилась Вера, не выходил из головы Мишка. Суров мучительно тосковал по сыну, тосковал скрытно, по-мужски, спасаясь работой.

Сказать, что Вера стала ему совсем безразличной, было бы неправдой. В самом деле, не мог же он вычеркнуть из памяти десять совместно прожитых лет со всем хорошим и плохим, что у них было. Плохого, если вдуматься, все-таки было не так уж много, твердил он себе, стараясь быть справедливым.

Часто он теперь думал, что могло не дойти до разрыва, если бы Вера заботилась не о себе одной, если б, допустим, предложила попросить перевода на юг, на морскую границу, а не настаивала на демобилизации. Вне армии Суров не представлял себе жизни.

Над самыми верхушками деревьев с шумом пронеслась стайка чирков и словно провалилась за лесом у Черной балки - там было глубокое озерко, окаймленное камышом.

В тишине послышались чьи-то шаги.

Суров сошел с тропы под еловый шатер, остановился. Шаги слышались у вывороченной сосны, перегородившей Гнилую тропу. Чуть ли не бегом на дорогу вышла девушка в сапогах и короткой, канареечного цвета, курточке-безрукавке, с сумкой через плечо.

Суров узнал Шиманскую, аспирантку биофака Минского университета, приехавшую в начале лета в лесничество на практику. Вышел из укрытия.

Шиманская в испуге подалась назад, а увидав пограничника, заулыбалась:

- Ой, товарищ капитан, вы?

Суров надел фуражку:

- Здравствуйте.

- Я так рада. - Она подала ему затвердевшую, шершавую ладонь. На запястье кровавилась неприсохшая царапина.

- Где это вас?

- Пустяки. В Дубовой роще. Заработалась, а тут гроза надвигается. Испугалась... Где-то царапнуло. Бог с ним, заживет. Никогда не думала, что в лесу бывает так страшно.

Девушка тараторила без умолку, перескакивая с одного на другое, но больше всего о жуках-короедах. Суров, разумеется, знал о вредителях леса, но Шиманская рассказывала с такой увлеченностью и такие рисовала страхи, что обыкновенные жучки стали казаться ему огромными страшилищами.

Он вдруг вспомнил, что девушку зовут Людой, что ей двадцать восемь лет, вспомнил и другие записи в паспорте, который она предъявила, придя на заставу за разрешением работать в Дубовой роще, близ границы.

Люда говорила, и у нее пламенели щеки, светились коричневые глаза.

Несколько раз Суров порывался уйти. Люда не умолкала, ему было неудобно ее прерывать.

- Знаете, я собрала столько материала для своей кандидатской диссертации, что даже на докторскую хватило бы. - Она рассмеялась, обнажив два ряда мелких и острых, как у белки, зубов. - Зимой буду защищаться. Приезжайте.

- Это еще для какой надобности я там?

- Просто так. Разве нельзя? Жена не приревнует.

Его покоробило.

Она не заметила его недовольства:

- В самом деле, приезжайте, я напишу вам. Девчонки от зависти иссохнут.

Люда заговорила о своей научной работе. В ее словах не было того уважения, какое питал к науке Суров, говорила просто, буднично, как о заурядном житейском деле. И еще - что жизнь здесь куда интереснее суетной бестолковщины столичного града Минска, где люди постоянно торопятся, сами не зная зачем и куда. Она употребляла старомодные, вышедшие из употребления слова, и Суров думал, что, по всей вероятности, Люда подражает кому-нибудь из пожилых представителей науки, возможно, своему руководителю.

Несмотря на многословие и кажущуюся развязность девушки, Суров угадывал, что, болтая о всякой всячине, она пытается скрыть мучительную стесненность и страх перед возможностью остаться одной в мрачном лесу. Над головой вились тучи комаров. Они летели несметными полчищами из ельника, из моховин и еще бог знает откуда, из каких потайных мест, назойливо лезли в лицо, жгли руки, шею и нудно звенели. Люда принялась отмахиваться от насекомых, стояла вполоборота к Сурову, поглядывала в сторону лесничества до него было отсюда семь километров.

Непредвиденная встреча была своего рода разрядкой, и Суров не спешил уходить, тем более что приближалась гроза. Издалека с глухим шумом накатывал ливень. Ветер пробежался по верху деревьев. Стало свежо, запахло дождем.

- Кошмар, до чего грозы боюсь! - сказала Люда с испугом. В лесу вдруг потемнело, словно сразу наступил вечер. - Вы ведь меня не оставите, правда?

- А если брошу?

- На вас не похоже.

По листьям орешника ударили первые капли дождя. Молния полоснула небо наискось, загромыхало раскатисто, и вновь синяя молния пополам расколола небо.

Хлынул ливень.

Суров увлек Люду под низкорослую ель, вдвоем они еле уместились там, присев в неудобной позе на корточки. Подул ветер, стало холодно и темно. Сквозь мокрую гимнастерку, прилипшую к телу, Суров ощущал тепло - Люда сидела, плотно прижавшись к нему, прислушивалась к грозе и всякий раз, когда над ними раскалывалось небо и молния озаряла темень, испуганно втягивала голову, словно это могло спасти ее от беды.

Суров, чтобы ее успокоить, положил свою руку ей на плечо, полуобнял. Она, не меняя позы и не противясь, сидела молчаливая, доверчиво прижавшись к нему.

- Во кошмар! - Она пробовала шутить, но шутки не получилось. - Мамочки, как я боюсь!.. Ужас!..

- Живы будете.

Совсем близко с грохотом упала сосна. Ее выворотило порывом ветра, и она, падая, корежила кустарник и молодые деревца.

Люда не вскрикнула, не спросила, что там случилось поблизости. Суров не знал, о чем она подумала в те секунды, но девушка задрожала всем телом, дернулась, как от удара.

- Вывороток, - сказал он. - В бурю еще не такое бывает. Лесоводу полезно знать.

- Разве? Мне показалось, молния...

Он начал сердиться: тоже еще лесовод! Элементарных вещей не знает - и туда же: кандидат наук. Поймал себя на мысли, что видит в Люде не женщину, а нуждающееся в его защите безобидное, беспомощное существо, боящееся грозы, безлюдного леса и одиночества.

По дороге, где они стояли минуту назад, теперь к Черной Ганьче стремительно несся поток мутной воды, она кипела, пенилась и была похожа на разлившуюся в половодье бурливую речку. Раз за разом вспыхивали молнии, вырывая из тьмы кусок леса, прошитого струями косого дождя, скачущие в потоке сучья, палый лист, лесной хлам.

Дождь не переставал. В верхушках сосен ярился ветер. Сквозь ветви цедила вода - то в одном, то в другом месте. Суров, уклоняясь от нее, мотал головой. Люда сидела в прежней позе, не шевелясь, молчала, зажмурив глаза.

Ей было холодно.

Капель над головой участилась, и вдруг, прорвав кровлю, в укрытие хлынула вода, окатила обоих с головы до ног, не оставив сухой нитки.

Они выскочили из-под елки под дождь и ветер. Люда, сгоряча не рассчитав, шагнула к дороге. Поток ударил ее по ногам с такой силой, что они подломились в коленях. Еще секунда-другая, и ее бы понесло вниз, к Черной Ганьче. Она успела ухватиться руками за куст.

Суров же, постояв, огляделся по сторонам, натянул до самых бровей промокшую фуражку, расправил под поясом гимнастерку.

- Пошли, - сказал, крепко взяв Люду за руку, и шагнул на дорогу, в поток. Вода достигала колен.

Люда повисла на нем всей тяжестью:

- Пожалуйста, не надо.

Он сильно и зло рванул ее, подхватил на руки и понес. Люда притихла. Ему же сразу стало жарко и тяжело. Он пересек поток по диагонали, направляясь к развилке троп, откуда, как знал, по косогору дорога ведет к лесничеству и там, на возвышенности, вода не задерживается. Суров шел маленькими шажками, нащупывая почву. Несколько раз споткнулся о скрытые водой корневища.

Когда, изнемогая, вышел к развилке и опустил Люду на землю, с него градом катил жаркий пот, мелко и противно дрожали руки и ноги.

Люда стыдливо одернула задравшуюся вверх и обвившуюся вокруг ног мокрую юбку, рывком головы откинула назад потемневшие от дождя волосы. Вид у нее был жалкий, и в глазах стоял страх, - видно, боялась, что Суров не пойдет с нею дальше. И тем не менее, пролепетав слова благодарности, сказала, что теперь все страхи уже позади и к лесничеству доберется без чужой помощи, одна.

- Как знаете, - сказал Суров.

У него не было ни времени, ни желания проявлять галантность - надо успеть написать и отослать в отряд донесение о действиях по задержанию нарушителя. Да и устал предельно. Какие там еще могут быть проводы! Козырнул и, не оглядываясь, зашагал в обратную сторону, назад.

Люда же, недалеко отбежав, притаилась за дубом и долго глядела ему вслед, пока он не скрылся за очередным поворотом в гуще олешника. Тогда и она что было сил помчалась к поселку.

Когда Суров подошел к заставе, она смутно угадывалась в плотных сумерках, заполнивших двор и все окрест. Дождь давно перестал, вызвездило, и в многочисленных лужах дробились звезды и узенький серп луны. После дождя стало прохладно, попряталась мошкара, забились в моховины надоедавшие днем комары. Но Сурову было жарко. Он очень устал: за день отмахал не меньше тридцати километров. Подумал, что после такого похода не грех взять себе выходной. Сейчас же хотелось немногого: поесть и лечь спать. Ноги гудели. Промокшие сапоги обтягивали их до боли тесно, как обручами, и сильно жали в пальцах; неприятно липло к телу белье, так и не высохшее на нем с минувшей ночи.

10

Во дворе заставы, несколько в стороне от вольера, стояла машина Голова. Проходя через калитку, Суров увидел ее и как-то машинально прибавил шаг, однако, достигнув крыльца, принялся неторопливо очищать сапоги от прилипшей к ним грязи, аккуратно, как привык делать любое дело - споро и обстоятельно.

Появлению на заставе начальника погранотряда Суров не больно обрадовался, это сулило мало приятного. Но нет худа без добра, подумал он, приведя сапоги в порядок и поднявшись на первую ступеньку крыльца: Голов усилит заставу людьми, должно быть, и еще один газик подбросит. Да и службист он опытный, поможет организовать службу соответственно сложившейся обстановке. С такими мыслями взялся за дверную скобу. Через неплотно прикрытый ставень увидел усатое лицо старшины, погон с продетой под него портупеей, очки на носу. Холод с кем-то переговаривался по телефону, что-то записывал в служебный журнал, прижав трубку к поднятому кверху плечу. Потом, захлопнув журнал и положив трубку на рычаг аппарата, старшина вскинул очки на лоб, потер переносицу, широко зевнул и похлопал себя по губам короткопалой ладонью, гася зевок и прогоняя сонливость.

"Подполковник лег спать или отправился на границу, - заключил Суров. Иначе старшина не напялил бы очки. Он и меня боится, чудак человек, будто не знаю". Суров потянул на себя дверь, но раньше его кто-то нажал на нее изнутри.

Вышел Холод.

- Товарищ капитан, в ваше отсутствие происшествий не случилось.

- Хорошо, старшина. - Суров прошел в открытую дверь. - Начальник отряда спит?

- У соседа. Не захотели тут ночевать. Обмундирование в порядок привели, хвонарь взяли. Я поесть зготовил, так даже не посмотрели. К чему это, товарищ капитан? Что у нас - не воинское подразделение, чи мы хуже всех в отряде?

Суров сам подумал что-то подобное. Махнул рукой:

- Ладно, старшина, переживем как-нибудь. Большего горя не было б.

Холод с непонятной поспешностью забежал вперед, к столу, где стояли телефонные аппараты и лежала раскрытая бухгалтерская толстая книга, неловко повернулся и как бы невзначай прикрыл газетой очки.

Суров, сделав вид, будто ничего не заметил, прошел к себе, в тесноватую канцелярию.

Первым делом снял поясной ремень, стянул влажную гимнастерку, хотел снять сапоги, но, раздумав, взял со стола портсигар, закурил и, кладя его на прежнее место, увидел письмо от Веры: знакомый почерк - крупный, с наклоном влево.

После того, что произошло, после ее отъезда, письма жены ему были неприятны. Не читая, сунул конверт в боковой карман брюк, несколько раз кряду затянулся и погасил сигарету.

Вошел старшина. По обе стороны его короткого носа синели две вмятины след от очков. Сейчас острее, чем когда-либо раньше, бросалось в глаза то, что скрывала военная форма: старшина постарел. Новый поясной ремень, надетый поверх кителя по случаю приезда начальства, еще рельефнее обозначил вспухший живот, слишком туго затянутый галстук налил лицо нездоровой багровостью. И тем не менее Кондрат Степанович силился показать, что ему ничуть не стало труднее служить, с наигранной бодростью вскинул руку к козырьку впервые надетой сегодня фуражки:

- Ужинать будете?

- Надо. - Суров снял с вешалки сухой китель.

- А вы тут вечеряйте, в канцелярии. За сутки набегались.

- Сколько за обслуживание на дому?

- С начальства не берем, - улыбнулся Холод, обернулся назад: - Бутенко, давайте.

Небольшого росточка, немного смешной в высоком поварском колпаке и короткой белой куртке, Бутенко держал перед собой поднос с тарелками, чайником и эмалированной кружкой.

- Знимить пробу, товарищ капитан, - краснея и запинаясь, попросил солдат.

Садясь к столу, Суров обратил внимание, что чьей-то заботливой рукой койка застелена чистым бельем, угол одеяла отвернут, приоткрывая белую простынь. И еще увидел Суров букет цветов на приемнике, чисто вымытый пол и свежие занавески на окне.

Вот уже полгода, как уехала Вера, полгода жил он в опустевшей квартире. Все это время он проводил большей частью в канцелярии, днюя в ней и ночуя. И как-то ни разу не приходило в голову задуматься над несложными вещами: когда бы он ни пришел в канцелярию, в ней всегда было уютно и чисто, проветрено.

Поев и приказав разбудить себя в три, Суров отправился спать на квартиру. Он не был в ней больше недели и, когда вошел, на него дохнуло застоявшимся воздухом, табаком и, самую малость, "Красной Москвой", любимыми духами Веры. Флакон в красной высокой коробке стоял непочатый на туалетном столике и источал чуть слышный аромат.

Не зажигая света, Суров разделся, сложив одежду на стуле рядом с диваном - кровать не стал разбирать. Открыл окно, и комната стала наполняться свежим воздухом и прохладой.

Должно быть, от чрезмерной усталости долго не приходил сон. Суров лежал на спине, вытянув руки поверх одеяла. Из окна лился приятный холодок.

В одиночестве пришли всякие мысли. "Соломенный вдовец", - подумал о себе. Наедине иногда подтрунивал над собой, хотя было совсем не смешно. Знал, так дальше нельзя - решать нужно раз и навсегда, в ту или иную сторону. И главное - не расслабиться.

О разном думалось Сурову: застава должна не подкачать на инспекторском смотре, за лето хлопцы основательно подтянулись и в службе и в дисциплине. И задержание сегодняшнее зачтется: люди показали отличную натренированность, знание участка. Даже Шерстнев вроде бы изменился. Или притворяется?

- Один пишем, два в уме, - как-то сказал о Шерстневе старшина.

Наверное, он прав, Холод. Опытный человек, добрый служака, а, видать, придется расстаться: взялся за него Голов еще тогда, на весенней...

Незаметно Суров уснул.

11

Когда старшина Холод, распечатав новую пачку "Памира", закурил двадцать первую за эту ночь сигарету, аккурат пришло время поднимать Колоскова. Холод, однако, не торопился, знал - старший сержант сам, минута в минуту, встанет, накормит собаку, поест и, явившись за получением приказа на охрану границы, в точно назначенный срок зашагает по дозорке неторопливым шагом, фиксируя наметанным глазом любую вмятину на контрольно-вспаханной полосе.

Холод не ошибся: со двора послышалось звяканье рукомойника.

О Колоскове Холоду думалось хорошо: добрый сержант и правильный человек, несмотря на то что всего лишь двадцать первый разменял. Парень рассудительный и с понятием, не чета Шерстневу-ветрогону. Тот от гауптвахты до гауптвахты на заставе гость, у этого благодарности в карточке не умещаются. Вот бы кого Лизке в мужья, уж коль ей замуж приспичило. Тут бы Кондрат Холод не стесняясь сказал: что да, то да! Такого зятя с дорогой душой примет. Так нет же, гадский бог, Шерстнев глупой девке приглянулся.

Сигарета оставила горечь во рту, а мысли о Шерстневе окончательно испортили настроение. Пожелтевшими от табака пальцами раздавил в пепельнице сигарету, высыпал на газетный лоскут окурки, горелые спички, все вместе, выйдя на крыльцо, бросил в урну.

С озера веяло холодом. Сквозь дымку тумана далеко за осинником розово проклевывалось небо. Налетел ветерок, и озеро покрылось рябью, будто сморщилось. Холод повел плечами, вдохнул, набрав полную грудь холодного воздуха, с шумом выдохнул вместе с табачным перегаром и сплюнул с досады: сколько раз зарекался не курить! Сам начальник санслужбы советовал: лучше иной раз, когда на службу не надо, чарку пропусти, а сигарету - ни боже упаси.

Так разве кинешь! Кто в старшинской шкуре не был, тот не нюхал пограничной службы! - ты и строевик, ты и хозяйственник, ты и ветеринар, и каптер, и аптекарь, и еще черт знает кто ты есть. А разве доброе слово от кого услышишь? Как бы не так.

Возвратясь в дежурку, старшина пробовал себя утешить - год остался. Один год отдать, чтоб аккурат пятьдесят стукнуло, а там - строй свою жизнь, бывший старшина Кондрат Холод, с уклоном на старость, но чтоб душа молодой оставалась, чтоб можно если не наверстать упущенное, так пожить с Ганной в свое удовольствие. Ведь заслужили: четверть века на границе. Это тебе не фунт дыма. Говорят, жизнь прожить - не поле перейти. Нехай бы попробовал кто на своих двоих отмерить те километры, что выходил Холод по дозорным тропам за двадцать пять годочков.

А год пролетит... если начальник отряда дозволит. Подполковник запросто может сказать: "Хватит. Выслуга есть, пенсию дадут, собирай, старшина, чемоданы".

Дежурство подходило к концу. Наряды возвращались с границы. Заставу наполняли шум, веселые голоса, в столовой то и дело слышалось:

- Бутенко, добавь.

- Спасибо, Бутенко...

- Бутенко, чаю...

* * *

Сон не приходил. Холод закрыл глаза. Дрожали набухшие бессонницей веки, и неприятно саднил нос в тех местах, где уже сгладились вмятины от очков. Ганна лежала рядом, тихая, со спокойным лицом, еще не тронутым морщинками. В полумраке затемненной комнаты белела подушка, на ней выделялась толстая Ганнина коса, почти такая, какая была двадцать лет назад, когда они только поженились. Холод чувствовал, что Ганна не спит, притворяется, жалеет его, а он ее жалости сейчас никак не принимал. Вздохнул.

Ганна нашарила в темноте его ладонь:

- Чего б человеку не поспать после службы? Кончил дело, спи, набирайся сил. - Теплыми пальцами сжала запястье: - Не вздыхай тяжело, не отдам далеко.

Он отнял ладонь, сел.

- Гадский бог, надо же было те очки цеплять!

Ганна тоже села, перекинула косу за плечо.

- Ну и что? Ты в очках на профессора похож. - Она пробовала шутить, но, видя, что мужу не до шуток, сказала серьезно и успокаивающе: - Пускай видел. Пенсию мы уже выслужили. А года наши такие, что можно очки носить. Пенсионные года наши подошли.

- Пензия, пензия!.. - В ярости обернулся к жене, взъерошенный, злой. Гадский бог, разве с такими руками на пенсию! - Разгорячившись, трахнул сразу обеими по подушке, утопив их по самые кисти.

Ганна скорее с удивлением, чем со страхом взглянула на мужа: никогда до этого выдержка не изменяла ему, а тут бык быком.

- Кондраточко, родный, за што ж ты со мною так? Ах ты ж, боже мой!.. Мы первые... или последние? Все уходят. А мы ж с тобой отсюда никуда, у лесничестве останемся. И дочка по лесному делу хочет... Жить нам и радоваться...

Ганна говорила, говорила, обняв его рукой за шею.

- Старый я уже, Ганно. Песок скоро посыплется.

Она его шлепнула по губам:

- Цыц! Чтоб таких слов не слышала. Для меня ты самый молодой, самый красивый, Кондраточко. А какой для начальства - нехай тебя не печалит. Мы свое отдавали честно.

Под ее шепот его сморил сон. Спал недолго. Ганна его разбудила:

- Посылай за Головым машину. Звонил.

12

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза - человек и зверь. Два ярко-желтых, с зеленоватым отливом зрачка глядели на Сурова со страхом и злым любопытством. И вдруг исчезли так же внезапно, как перед этим вспыхнули в зарослях олешника близ дозорной тропы.

Потом, когда рассвело и Суров возвращался с поверки, он увидел на контрольно-вспаханной полосе цепочку лисьих следов. Рыжая ступала по-хозяйски неторопливо, испятнав мягкую пахоть глубокими отпечатками лап.

Цвет лисьих глаз напомнил о Вере - в день отъезда у нее были точь-в-точь такого цвета зрачки. Одетая подорожному в старенькую, когда-то синюю, теперь выгоревшую, в пятнах, болонью и поношенные, тоже некогда модные туфли на каблучках-шпильках, она держала в одной руке чемодан, в другой - Мишкин игрушечный автомат. У крыльца, урча мотором, подрагивал газик, а Мишка, усевшись рядом с шофером, канючил:

- Вот еще!.. Тоже мне!.. Едем, мамка. Ну, мамочка!

Вера сделала шаг к двери, остановилась. На ее припудренном лице остались следы недавних слез. И слезы звенели в голосе, когда она подняла к Сурову глаза с ярко-желтыми в ту минуту зрачками:

- Неужели тебе безразлично? Мы же сейчас уедем... Совсем. Навсегда!

На нее было жалко смотреть. Она ждала увещеваний, просьб, надеялась, что он станет отговаривать, как, послушавшись генерала Михеева, сделал это на первых порах их совместной жизни.

- Ты сама этого хотела, - сказал он коротко.

- Но я здесь жить не могу... Не могу! Поймешь ты когда-нибудь?

- Тысячи других могут... Впрочем, зачем повторяться? Мы с тобою много говорили на эту тему.

У Веры насмешливо выгнулась левая бровь, криво дернулись небрежно подкрашенные губы:

- И это все, что ты нам можешь сказать?

- Кому - нам?

- Хотя бы мне. И твоему сыну.

Он ответил не сразу. Протянул руку, чтобы взять у нее чемодан, и ровным голосом, каким разговаривал, сдерживая гнев, произнес, глядя поверх ее головы, повязанной белой косынкой:

- Оставайся.

Сначала дрогнули углы косынки под подбородком. Сурову показалось, а может, в самом деле в глазах Веры мелькнул настоящий испуг. Потом в искреннем недоумении взлетели и сразу опустились обе брови. Лицо ее в злости стало тусклым и некрасивым.

- Вот как!.. - сказала глухим голосом. - Он нам делает одолжение, благодетель. - И вдруг истерически прокричала: - Ненавижу! Все: проклятую дыру, дурацкую романтику. И твоего Голова. Можешь ему передать. Не-на-ви-жу!

Выскочила на крыльцо. Газик плавно тронулся.

Обычно в запальчивости - а с Верой в последнее время это часто случалось - она упрекала его, что дружит с начальником пограничного отряда Головым, упрекала таким тоном, словно общение с подполковником порочило Сурова, а заодно и ее, Веру.

С Головым Сурова связывало давнишнее знакомство: он, тогда еще курсант-выпускник пограничного училища, проводил последнюю свою стажировку на заставе, которой командовал старший лейтенант Голов.

Перед отъездом на стажировку командир дивизиона намекнул Сурову, что его, вероятно, откомандируют на заставу, где от бандитской пули погиб старший лейтенант Суров, отец.

И Суров тяготился бесцельным, как он полагал, пребыванием здесь, на юге. В подразделении Голова, охранявшем участок побережья, слово "граница" воспринималось условно. Узкая полоса галечника среди нагромождения ноздреватых ракушечных скал - какая это граница!

В его представлении настоящий рубеж проходил далеко отсюда, в Туркмении, по вершинам и ущельям Копет-Дага, среди безмолвия гор, где тишина часто взрывалась грохотом выстрелов и горы на них откликались сердитым, долго не смолкающим эхом. Оно, как артиллерийская канонада, перекатывалось с вершины на вершину, по каменным осыпям сбегало в ущелья и стремительно взлетало, чтобы потом замереть далеко внизу, в предгорьях, откуда за узкой равнинной полосой начинались горячие Каракумы.

Юрий однажды слышал и на всю жизнь запомнил, как горы умеют сердиться, стонать и плакать: в тот ненастный осенний день отец не возвратился с границы домой.

К Туркмении Суров был очень привязан, и эта его привязанность объяснялась просто: там он родился и рос, в пограничном поселке с поэтическим названием Сахарден до сих пор живет его мать, из Сахардена же она проводила его в училище и ждала возвращения...

Застава, на которой Суров проходил стажировку, располагалась за городом, в курортном районе с нерусским названием. Первые дни Суров ловил себя на том, что мысленно повторяет это название. Оно ему нравилось и вызывало причудливые ассоциации: акрополь, Карфаген, Парфенон... Стоило смежить веки, как начинало казаться, что тот реальный мир, мир настоящего, в котором он живет, мечтает и учится жить, - плод буйной фантазии. Но опять же запах цветущей акации напоминал ему совершенно незнакомый запах олив, а плеск волн манил в дальние дали.

Юрий не умел долго предаваться мечтаниям. Открывал глаза и видел пляж в мозаике тел - загоревшие до черноты, шоколадные и белые, еще не тронутые солнцем, тонкие, грациозные парни и девчонки, располневшие женщины. С утра до поздней ночи людской шум глушил рокот моря.

В бинокль с вышки можно было рассмотреть далекий горизонт и далекие, казавшиеся игрушечными, белые корабли - даль их окрашивала в один цвет. Те, что уходили к берегам Крыма и дальше, к Босфору, исчезали за чертой горизонта, словно проваливались. Другие, что шли в порт, постепенно вырастали в размерах, меняли окраску. И тогда исчезало очарование дали, сужался нарисованный воображением круг - были просто пляж и просто гавань. Юрий отнимал бинокль, переводил взгляд влево, открывалась панорама порта. Там гремели лебедки, весело кричали маневровые паровозики, у причалов отфыркивались океанские лайнеры, толпились люди.

Много интересного повидал Юрий на юге. И тем не менее все увиденное представлялось ему экзотикой, яркой и пестрой, но отнюдь не границей. Настоящее виделось в суровых и скромных тонах, на заставе, куда он стремился с нетерпением влюбленного.

Однажды выдался свободный от занятий воскресный день. На спортивной площадке только начался волейбольный поединок, когда за Юрием пришел дежурный.

- Старший лейтенант вызывает.

В канцелярии Голов встретил Юрия кивком головы, кинул быстрый и цепкий взгляд поверх очков, сразу как бы став значительно старше.

- Подходяще, - сказал он, видимо, для себя. Отпустил дежурного, но вернул с полпути: - Сейчас ровно тринадцать. Передайте заместителю, что вернусь к двадцати одному. - Подумав, добавил: - Выходной возьму. Искать в Черноморке.

Дежурный ушел. Голов открыл дверцу сейфа, достал несколько трехрублевок, одну протянул Сурову:

- Возьми, стажер. На всякий пожарный.

Юрий вспыхнул:

- Зачем?.. Что вы, товарищ старший лейтенант!

- Дают - бери, бьют - беги. Я не бью, даю. Отдыхать поедем. Пошли стажер. Раз к Голову приехал, он тебе все покажет. На том стоим. - Стоял, протянув руку с трехрублевкой между пальцев.

- Мне не нужно, товарищ...

- Характер показываешь? У меня у самого характер. Не хочешь, как хочешь. Была бы честь предложена.

- Не возьму.

Голов, не сердясь, спрятал деньги.

- Уважаю твердость, амбицию - нет. Ладно, время дорого. Жена заждалась. - Захлопнул дверцу сейфа. - Поехали.

За воротами заставы Голова встретила жена, миловидная женщина с завитыми волосами и ярко накрашенным ртом.

- Заждалась! - воскликнула она, побежав мужу навстречу и беря его под руку. - Грандиёзное невнимание к даме.

Голов отнял руку, похлопал жену по спине:

- Надо говорить "грандиозно". Поняла, Фросечка?

- А я что - разве не так сказала?

Он взял ее под руку, она не успела обидеться.

- Вот чудненько! Мировой денечек. И стажер с нами? Вот чудненько!

Поначалу ехали в пустом и громыхающем трамвае через длинный бульвар, мимо санаториев, скрытых в гуще деревьев за оградами, добрались до вокзала, пересели в другой, теперь уже до отказа набитый вагон, в котором и стоять было трудно. Минут сорок спустя, потные и уставшие, высадились у дальнего пляжа, где тоже негде было приткнуться.

Юрий подумал, что не стоило тащиться в такую даль, с равным успехом можно было провести несколько часов близ заставы, у моря.

Стоило Голову появиться в своей зеленой фуражке, и сразу его окликнуло несколько голосов:

- Голов!..

- Алексей...

- Леша... К нам давай. Сюда-а-а!

Ему махали руками, кричали.

- Башку за друга клади, - довольно произнес Голов, обернувшись к Сурову и глядя на него с превосходством. - Дошло, как нужно с народом жить? - Полез в карман и быстро, не спрашивая, сунул Юрию трехрублевку: - Без разговоров.

Юрий не успел ни возразить, ни отдать: Голов, улыбаясь и лавируя между лежащими на пляже, уверенно вел Фросю на голоса, положив ей руку на плечо.

Предоставленный самому себе, Юрий разделся, полежал на песке, непривычно белый среди дочерна загоревших людей. Друзья Голова, люди среднего возраста, видно, тоже военные с женами, расположились кружком, достали снедь, звали Юрия, но он отказался.

- Оригинал, - сказал о нем Голов. - Поди-ка лучше к ребятам, разомнись, - покровительственно предложил он. - С нами, стариками, скучища.

Юрий присоединился к группе ребят, играющих в мяч, и вскоре со всеми перезнакомился. Из всех имен запомнил имя черненькой, коротко остриженной девушки, несколько хмуроватой на вид, - ее звали Верой - и парня, Аркадия, значительно старше ее и оказывавшего ей знаки внимания...

Когда на исходе ночи возвращаешься с границы домой, чуточку гудят уставшие ноги, самую малость кружится голова, в ней шумит и позванивает, а сам ты, хмельной от густого настоя трав, напитавших прохладный воздух, дышишь во всю грудь и никак не надышишься. Перед рассветом запахи трав слабеют. И тогда тебя обволакивает другой запах, запах росы - тонкий, едва уловимый, его разве только и услышишь в неподвижной тишине пограничья, потому что весь ты в росе, будто природа щедро искупала тебя в награду за нелегкую службу.

Идешь и в такие минуты думаешь о кружке горячего чаю, предвкушаешь сладость короткого перекура в продымленной сушилке, где от развешанных плащей и курток пахнет лесом, табаком и солдатским потом, слышишь хруст матраца, на котором вытянешься во всю длину уставшего тела и мгновенно, едва прислонясь головой к твердой подушке, провалишься, невесомый, в бездонную пропасть.

Но иной раз, случается, непослушная память такое подсунет, что и курить не захочешь, и сон отлетит.

...Тогда, рассердясь, он не подумал о возможных последствиях. Изо всей силы ударил Аркадия под ложечку приемом, какому его научил Голов. Вера стояла в стороне, за камнями, всхлипывала, придерживая рукой изорванное на груди платье. Было еще светло, приглушенно долетал гомон многолюдного пляжа. Здесь, среди камней, тишину нарушали Верины всхлипывания.

- Попомнишь у меня, хлюст этакий, - пригрозил Аркадий, вытирая с разбитого лица кровь. - Мы еще встретимся!..

Юрий не оглянулся, достал из фуражки нитку с иголкой, протянул Вере.

- Что вы! - Вера, не поняв жеста, испуганно отстранилась, словно защищаясь, вытянула вперед обе руки, забыв о разорванном платье.

Юрий увидел ее маленькую грудь.

- Извините, - пробормотал он, отойдя в сторону.

Провожая Веру, послушно шел за ней через похожие один на другой городские дворики с темными подворотнями, дворики, мощеные гладкими каменными плитами, где непонятно как пышно рос виноград и ярко рдели цветы. Играли дети, переговаривались старухи, сидя каждая у своей двери на низкой скамеечке; пахло жареными бычками, арбузами. Вера избегала многолюдных улиц.

Юрий думал, что, если обратно придется идти одному, он непременно заплутается в лабиринтах дворов, спусков и узких каменных лестниц, каскадом спускающихся к приморью.

В квартире у Веры пахло цветами и свежевыкрашенным полом. В полутемной комнате на круглом столе, покрытом зеленой плюшевой скатертью, стоял букет ярко-красных роз. Вера, не задерживаясь, провела Юрия в другую, светлую, пустоватую комнату, где вся мебель состояла из узкого диванчика, этажерки с книгами, одного стула и маленького столика, тоже заваленного книгами. Зато стены здесь пестрели множеством красок.

- Пробы, - небрежно сказала Вера. И добавила: - Так, пустяки: этюды, наброски. - Предложила Юрию стул, вышла.

На стул Юрий положил фуражку. Пока не было Веры, принялся рассматривать рисунки. Одни ему нравились главным образом простотой и неприхотливостью красок, другие - нет. Среди нескольких набросков выделялся писанный маслом, почти законченный портрет старика.

Странный портрет. Старик с копной нечесаных волос, безбородый, с короткими усами под крупным горбатым носом. Небольшие острые глаза прищурены, будто в них затаилось ехидство. Всего две краски, два цвета грязно-белый и темно-коричневый, а в них отблеск близкого пламени. Присмотревшись, можно было разглядеть контуры рук, оранжевые пятна в кузнечном горне и фиолетовую наковальню.

Юрий неотрывно смотрел на портрет и не мог понять, что в нем привлекает внимание. Он не заметил, как Вера, возвратившись в комнату, наблюдает за ним, ждет, что он скажет.

- Хорошо, - произнес погодя. - Просто здорово!

- Правда?

Он обернулся на ее голос, немного смутился.

- Я, конечно, не ценитель. Но старик силен. Ваш отец?

Вера рассмеялась, даже руками всплеснула:

- Что вы, Юра! Это мой дедушка. Я его нарисовала, когда еще была вот такой. - Она подняла руку на уровне столика. - Еще в седьмой класс ходила. Посмотрела Юрию в глаза и вздохнула: - Дедушка давно умер. Под Одессой, в Дофиновке, у него был свой домик. Туда на лето мой папа уезжает. Он тоже художник. В следующий раз придете, я вас познакомлю.

Хотелось ответить, что следующего раза не будет, потому что до возвращения в училище осталось три дня, там - производство в офицеры и назначение к новому месту службы. И еще хотелось сказать о многом, что вдруг нахлынуло на него в один сегодняшний день. Но как скажешь? Это же не мяч перебросить через волейбольную сетку.

Вера, не замечая смущения своего гостя, без умолку рассказывала об отце, о подружках, жалела, что окончена учеба в художественном училище и теперь просто придется работать.

- Правда, это скучно - просто работать? - Она рассмеялась: Зарабатывать на пропитание. Какое дурацкое слово, правда? И оставаться в пыльном городе на все время - скучно. Правда?

Он не знал, на какую из ее "правд" ответить, а Вера, по всей вероятности, не ждала разъяснений - ей хорошо было с ним, сильным и мужественным, каким она, очевидно, нарисовала его в своем воображении, когда он защитил ее от домогательств подвыпившего Аркадия. Она опомнилась лишь тогда, когда он собрался уходить. Вскочила с диванчика, одернула на себе платье.

- Заговорила я вас. Извините. - Вера притронулась к его руке.

- Нет, почему же... Было очень хорошо, - пробормотал он, вспыхнув от ее мимолетного прикосновения.

- Приходите завтра. - Вера поправила волосы. - Наверное, папа приедет. Буду ждать.

- Право, не знаю. Вряд ли.

- Служба? - Вера грустновато улыбнулась.

Он подумал, нужно ей сказать правду: девушка так доверчиво смотрела ему прямо в глаза, в наступивших сумерках они будто светились.

- Послезавтра уезжаю.

- Надолго?

- Совсем. Сначала в училище, потом на границу.

- И больше никогда, никогда сюда не приедете? - Потупив глаза, Вера теребила пряжку пояса на своем платье. Он видел ее нервные пальцы, и ему захотелось взять их в свою ладонь, легонько сжать...

- Вам хочется, чтобы я снова приехал?..

Через три месяца они поженились...

13

Суров шагал вдоль вспаханной контрольной полосы и пробовал выбросить мысли о Вере из головы, как поступал всегда, когда не хотел думать о ней. Раньше ему это удавалось: стоило пожелать, и он без особых усилий переключался на другое. Благо, работы хватало.

Перед рассветом налетел ветерок - несильный, по-августовски прохладный, принес запахи хвои, перестоявшегося клевера и моря. Почудилось, будто не сосны, а море шумит, посылая волну за волной на усыпанный галькой пологий берег. Двигаясь от наряда к наряду, Суров слышал шепоток заплутавшего ветра и шум морского прибоя.

Море он, конечно, придумал. И с горечью усмехнулся: откуда быть ему среди белорусских лесов, раскинувшихся вокруг на многие километры! Море там, на юге, где Вера с Мишкой...

О жене думал без злости и без особой печали. Первые полгода накатывала тоска, особенно в дни, когда приходили письма. Вера писала часто и много, настаивала на демобилизации, звала к себе. Он отвечал ей реже, чем она писала ему, отвечал скупо. О демобилизации не могло быть и речи. Теперь письма приходили раз в месяц, короткие и сухие, - все о Мишке. Вера писала, что сын плохо переносит жару, похудел и просится на заставу. А в конце Мишкиной рукой нацарапано: "Папчка прыжай".

Суров передвинул на бок сползший к животу пистолет и зашагал быстрее. Занималось августовское утро. Край дозорной дороги вдоль контрольной полосы зарос высокой травой. Сегодня же нужно обкосить траву, навести здесь порядок. Он с удивлением отметил про себя, как быстро вымахала трава, почти в пояс. Ведь совсем недавно прокашивали.

Было тихо - ветерок унесся. На границе стояла густая, почти плотная тишина, какая устанавливается перед восходом солнца, когда одни лишь жаворонки поднимаются в небо и оттуда серебряным колокольчиком звенит их песня.

Суров любил эти минуты тишины. И сам не мог объяснить, чем они пленяют его. Перед восходом в лес уползают последние тени, и, кажется, слышишь их крадущиеся шаги. На вспаханной полосе виден каждый след. Вот пробежала мышь-полевка. Чуть заметное кружево ее лапок пересекло полосу по диагонали, повернуло назад и на середине исчезло: здесь полевку, не касаясь земли, накрыла сова. Чуть поодаль наследил разжиревший крот-слепыш: прогулялся немного и нырнул обратно в нору, видать, не понравилась мягкая как пух земля под ногами.

За поворотом, у горелого дуба, Суров остановился: дикие свиньи испахали полосу безобразными черными воронками. Сладу нет с этими тварями, редкий день обходится без того, чтобы не приходилось после них боронить полосу. И еще заметил Суров подгнивший столбик на кладке через ручей, столбик придется менять, а заодно уж и доски.

Тропа поднималась на бугор, его вершина, будто подкрашенная, светилась оранжевым светом - по ту сторону бугра всходило солнце. Когда Суров поднялся на вершину, сноп ярких лучей ударил в глаза. Отсюда, с вершины, Суров, как на макете, увидел весь правый фланг своего участка до самого стыка с соседней заставой. Лес до горизонта стоял зубчатой стеной, а вдоль него, как часовые, - пограничные столбы: красно-зеленые - свои и бело-красные соседей. Контрольно-следовая полоса то взбегала на пригорки, то спускалась в лощинки, иногда огибая выступы леса и поросшие ольхой и березой овраги. В одном из них, самом глубоком, лежал белый туман, туда еще не успело заглянуть солнце, и потому деревья, поднимавшиеся со дна его, казалось, висели в воздухе поверх молочной пелены, чуть касаясь ее.

Суров так хорошо изучил участок границы, что мог пройти по нему с завязанными глазами - в любую погоду, в самую глухую и ненастную ночь. Он, как и его солдаты, великолепно ориентировался на местности, фонарем пользовался в крайних случаях, если приходилось обнаружить следы.

И тем не менее, когда бы он ни возвращался с границы, всякий раз, останавливаясь на вершине холма и оглядывая с высоты свой участок, как бы заново открывал для себя прелесть края, в который приехал из Туркмении полтора года назад. Туркмения со своими суровыми неброскими красками имела свои прелести, была по-своему привлекательна, там и сейчас жила его мать, Анастасия Сергеевна, остались друзья и знакомые. Но после безлесных гор Копет-Дага и зноя пустыни он не мог налюбоваться зеленой Беларусью, ее лесами и реками, ее тихими голубыми озерами, мягким климатом.

Суров возвращался домой, чувствуя во всем теле приятную усталость. С обратного ската холма увидел заставу и крышу домика, который занимал вдвоем со старшиной Холодом. Над домом летали голуби - их для Мишки еще в позапрошлом году завел Бутенко. Голубей развелось много, и старшина жаловался, что голубиный стон лишил его сна.

За время службы Бутенко окреп, раздался в плечах, но оставался тем же деревенским пареньком, каким приехал с первогодками на заставу непосредственным, стеснительным, но с природным тактом, хотя и наивным. Иногда, бывая с Суровым один на один, спрашивал:

- Колы ж Мышко приидэ, товарыш капитан? Ото ж йому радости будэ голубив, бачыте, скильки!

А в дни, когда приходило письмо от Веры, спрашивал, напуская на себя безразличие:

- Ну, што там Мышко пышэ? Скоро вернется?

Городок заставы был рядом. Суров видел, как прачка выгнала из сарая корову и та, переваливаясь, лениво побрела в сторону луга, что начинался сразу же за забором. Бычок ее, к удовольствию старшины, из ласкового увальня, любимца солдат, вырос в огромного бугая, и теперь его приходилось держать на цепи. Не бугай - зверь вымахал. Суров приказал старшине избавиться от него. Холод, однако, медлил.

До отъезда Веры Суров на полпути к заставе включался в телефонную линию, выяснял у дежурного обстановку и, если все было в порядке, не заходя в канцелярию, шел к себе на квартиру, чтобы, не теряя времени, поспать несколько часов дома.

Без Веры все изменилось.

Обогнув спортгородок и пройдя через калитку за высокую ограду заставы, Суров хотел было направиться в канцелярию, где теперь отдыхал, возвращаясь с границы. Он посмотрел в сторону домика, просто так, механически. И замер, остановясь. У него вдруг пересохло во рту и по спине пробежал холодок. С ним всегда так случалось в минуты волнения. Окна квартиры были настежь раскрыты, на веревке, натянутой от стойки крыльца до старой груши перед домом, сушились его, Сурова, одежда и домашние вещи - ватное одеяло, коврик, два кителя и шинель. Еще какие-то вещи были развешаны под навесом крыльца, но Сурова они не интересовали, как, впрочем, и все имущество.

"Вера приехала!" - обожгла догадка.

Ему стало жарко. Он, обычно спокойный, а по определению Веры, даже и флегматичный, как "каракумский верблюд", вдруг растерялся. Нежданное возвращение - не похоже на рассудительную Веру: она бы телеграммой предупредила.

Растерянность длилась недолго. От калитки, где он остановился, до дома было ровно сто пять шагов. Сто пять "пограничных" шагов по выложенной кирпичом и посыпанной желтым песком дорожке. В обычной обстановке расстояние покрывалось в полторы неторопливых минуты. Суров пробежал их за пятнадцать секунд и с бьющимся сердцем взлетел на крыльцо, проскочил в переднюю. И увидел седую голову матери.

Она обернулась к нему, вытерла руки о передник, пошла навстречу, пряча счастливую улыбку.

- Здравствуй, Юрочка. - Поздоровалась так, будто рассталась с сыном вчера. И чмокнула его в щеку.

Суров обнял ее и, отступив, хотел спросить, почему вдруг она приехала, не предупредив. Мать, упреждая вопрос, сказала:

- Что меня встречать - я не генерал.

Плескаясь под рукомойником, Суров думал о матери. Приезд ее, безусловно, Юрия обрадовал, он любил мать, как любят только мать, с нею было по-домашнему спокойно, уютно. Он поймал себя на том, что предвкушает удовольствие от приготовленного матерью завтрака - это тебе не стряпня заставского повара из солдат-первогодков. И при всем этом ощущал некое чувство досады, что ли. И неловкости одновременно. Неловкости перед матерью, потому что ошибка его огорчила. Если бы Вера с Мишкой...

За завтраком он и мать избегали разговора о Вере. Мать подкладывала ему жареного мяса, картошки, приправленной чесноком и перцем - по-туркменски. Приятно было сидеть за столом, накрытым хрустящей накрахмаленной скатертью. И она, эта скатерть, и под цвет ей льняные, тоже накрахмаленные салфетки Сурова нисколько не удивили: он помнил их с детства, привык к ним. И то, что мать привезла сейчас эти немудреные вещи, чтобы как-то скрасить ему быт, он воспринял как должное.

Вот если бы такое внимание оказала ему Вера! Он бы, конечно, похвалил ее за вкусный завтрак и нарядно убранный стол. Такие мысли его рассердили: "Вера, Вера". Будто она весь свет застила. Досадуя на себя, отодвинул тарелку, поднялся, поцеловал мать. Поцелуй получился не очень искренним мать не обманешь. Она легонько шлепнула его по губам своей мягкой и теплой ладошкой, почему-то потерла щеку в том месте, к которому он только что прикоснулся губами.

- Поди-ка ты лучше спать, - сказала она.

- И то правда. Ты, как всегда, права, мама.

- Не подлизывайся.

14

Его разбудил рев быка. Жорж - так прозвали быка солдаты - ревел протяжно, со всхлипом, страшно, до тех пор пока на лугу не отозвалась корова.

Суров больше уснуть не мог. И снова, в который раз за день, пришли мысли о Вере. Он пробовал избавиться от них, не видеть лица жены, не вспоминать ее имени. И не мог. Тогда заставил себя думать о служебных делах, но уже через несколько минут снова вернулось старое. Проще всего было подняться, помочь матери. Только сейчас подумал, что толком и не поговорил с нею.

Она вошла сама, принялась стирать пыль со стола и буфета, потом стала наводить порядок на книжной полке. Суров, приоткрыв глаза, видел спину матери с выступающими из-под блузки лопатками, тонкую шею и поседевший пучок волос на затылке. Старость давно подкрадывалась к ней, но Суров обнаружил ее вдруг, только сейчас, и ему стало больно. Он чувствовал свою непонятную вину перед матерью, хотя всегда был хорошим сыном, и она им откровенно гордилась.

Он лежал тихо, не шевелясь. Мать по-прежнему стояла к нему спиной, и он смотрел на ее быстрые руки. Вот она вытерла пыль с корешков книг на верхней полке, принялась за вторую, где стояли шесть томиков Паустовского - подарок Веры ко дню рождения. Вера, влюбленная в свой город, пробовала привить эту свою влюбленность и мужу, а поскольку Паустовский когда-то жил и писал на ее родине, полагала, что прочтя хотя бы "Время больших ожиданий", Юрий переменится.

Суров прочитал все шесть томов - от первого до последнего. Ему особенно понравились "Кара-Бугаз" и "Северная повесть", понравились суровостью сюжета и мужеством героев. Он всегда относился с уважением к мужественным людям. Так благодаря Вере "открыл" для себя и полюбил Паустовского, к югу же остался по-прежнему равнодушен.

Суров знал, что к книгам Паустовского отношение матери нельзя было назвать простой влюбленностью. Она их боготворила. Он представлял себе, как мать преобразится, когда увидит шеститомник в коричневом переплете: замедлится мелькание ее рук, осторожно, будто касаясь хрупкой вещи, возьмет ближайший к ней томик, слегка откинет назад седую голову и, близоруко щурясь, начнет читать безразлично с какой страницы, чуть пришепетывая губами, будто молясь. Он улыбнулся этой ее, знакомой ему еще с детства, привычке - читать, шевеля губами.

- Зачем рот кривить? - не оборачиваясь, вдруг громко спросила мать, возвратив томик на полку.

- Фантазируешь, мамочка. Я спал.

- Полно врать-то. Вставай.

- Слушаюсь, товарищ мама, - дурашливо прокричал Суров и спрыгнул на холодный, еще влажный после мытья крашеный пол.

- Сколько тебе годиков, маленький? - насмешливо спросила мать.

- Все мои.

Несколько приседаний прогнали остатки ленивой сонливости. Потом Суров стал одеваться. Натянув сапоги, обратил внимание, что они до блеска начищены, перевел взгляд на отглаженные гимнастерку и брюки. Обернулся к матери. Она встретила его укоризненным взглядом, теперь уже строгим и - он знал - беспощадным:

- Думаешь, пожалела хилого, жалконького?

- Не надо, ма. И вообще...

- Вообще, - передразнила она. - Опускаешься, капитан. Что себе думаешь! На тебя солдаты смотрят. И все подмечают.

- Прошу тебя... - Он перебил ее, чего никогда себе раньше не позволял. И оттого, что в непонятной раздражительности допустил бестактность, стало неловко. - Извини, ты, как всегда, права. И давай больше не будем. Лады?

Она скупо улыбнулась.

- Лады. Чаю выпьешь?

- Забегу потом. Пора на заставу.

- Успеешь. Выпей. Обед не скоро.

- Давай.

Присел к столу, мимоходом взглянул на стенные часы, они показывали двенадцать. Времени оставалось в обрез: скоро приедет Голов.

15

После обеда коричневая "Волга" вкатила на сверкающий чистотой двор заставы, остановилась у посыпанной свежим песком неширокой дорожки; из машины вылез шофер, гимнастерка на его спине дыбилась, на животе собралась гармошкой, неуклюже поднял руку к фуражке:

- Подполковник идет по дозорке, приказано передать, что ему встречатых-провожатых не надо.

Суров возвратился к себе в канцелярию.

Холода внешний вид солдата привел в неистовство:

- Вы на кого похожи, га? Чамайдан! Солдат должен быть - во! Гвоздь! Чи вы не солдат?

Шофер растерянно оглядел себя:

- А что?.. Я ничего...

- Пустое место - "ничего". Приведите себя в порядок.

Старшина прочитал солдату мораль, стал тренировать в отдавании чести, "гонял" мимо себя:

- Выше ножку! Выше, ровней. Ручку на уровне плеча... Полный взмах!.. Полный, сказано...

Добившись своего, подобрел, спросил шофера, успел ли на соседней пообедать.

- Подполковник приказал ехать, я, значит...

- По глазам видать - голодный. Конечно, молодой, необученный. Зараз покормим. Солдат должен сытым Сыть. Ничего, войдешь у шоферское понятие, так за день три раза пообедаешь. Пойдем.

Привел солдата на кухню, приказал Бутенко накормить досыта.

Голов пришел после боевого расчета, сдержанно поздоровался с Суровым и старшиной, почистился с дороги, чаю попил, ужинать не стал.

- Показывайте хозяйство, - сказал Холоду. - Вы, капитан, занимайтесь своим делом.

Ходили по отделениям между ровных рядов аккуратно заправленных коек, по еще влажному полу. Закат сквозь чисто вымытые окна ложился на белые стены розово-красными полосами. Голов открывал тумбочки, в них не было ничего лишнего, а то, чему полагалось в них быть, сложено.

- К приезду начальства? - Голов блеснул очками.

- У нас завсегда воинский порядок! - Холод открыл дверь в следующее отделение.

- Как знать... Посмотрим, что на складе творится.

- Не хуже, чем у людей, товарищ подполковник.

- Скромностью не страдаете. - Голов направился к складу.

Здесь он дотошно проверял, все ли продукты в наличии, выговорил, что сухофруктов осталось мало.

- Привезем. Солдат у нас завсегда накормлен и получает, что по раскладке.

Из-за стекол очков на старшину воззрились две острые льдинки:

- Вы мне фантасмагорию не разводите! Старшина подразделения обязан держать хозяйство в перманентном восполнении запасов. Поняли?

- Насчет пополнения - стараемся. Остальное не понял.

Голов не стал объяснять значение "перманента", пошел к хозяйственному двору, Холод - в полушаге за ним. Здесь подполковнику не придраться, размышлял старшина, комар носа не подточит. В самом деле, кругом заметна хозяйская рука: сено сложено в стог и накрыто от дождей, под навесом каждая вещь на своем месте - сани-розвальни, ладный возок, штабель дров - полено к поленцу. Самый взыскательный инспектор не придерется.

В глазах Голова таяли льдинки - военный человек, он был доволен настоящим воинским порядком.

"Есть еще порох в пороховницах", - удовлетворенно думал о самом себе Холод. Если б мог проникнуть в мысли начальника отряда, прочел бы что-то схожее с собственными.

"Не так плох старшина, - размышлял подполковник. - Совсем не плох. Человек порядка, старая пограничная закваска, не то что нынешние молодо-зелено, тыр-пыр".

- Дров хватит? - Голов остановился у полуоткрытых дверей коровника.

- Так точно. Завсегда с запасом, товарищ подполковник. В тепле.

- Вы и Суров?

- Зачем? Личный состав. А мы - тоже. В лесу живем.

- Сами заготавливаете?

- Где хозспособом, где отряд доставляет. А больше хозспособом. Оно, правда, вроде не дело всякий раз побираться.

Видно, последние слова Голову не понравились, не дослушав, но промолчав, вошел в коровник, в полутьме долго вглядывался во что-то огромное, лежащее на настиле и хрумкающее, а когда глаза привыкли к полутьме, этим огромным и хрумкающим существом оказался бык, зверь с глазами навыкате; Голову стало нехорошо от этих глаз, устремленных на него и налитых злобой. Он инстинктивно подался назад, стараясь не обнаруживать страха. Стоило ему сделать движение, как огромная туша с необыкновенной легкостью подскочила, загремев цепью.

"Убьет!" - в страхе подумал Голов. И в ту же секунду, пригнув голову к самому полу, бык ринулся к нему, заблестев лоснящейся кожей.

Голов отскочил в сторону, наперерез быку бросился Холод.

- Жорж, назад! - закричал старшина. - Назад, щоб тэбе розирвало!

Поджидая старшину, Голов еле сдерживал бешенство. Из хлева слышалось сердитое бормотание, лязг цепи. Давно надо было уволить этого пастуха, думал Голов, негодуя на себя. Пожалел его, Сурова, филантропа, послушал. А ведь еще летом приказал: быка - на мясо, вспомнил он. Почему не выполнен приказ? Ждут, пока зверюга кого-нибудь на рога поднимет? Он, поговаривают, и сейчас гоняется за солдатами. Счастье, что не убил до сих пор никого.

- Старшина, ко мне! - крикнул в раскрытые двери.

- Тут я, товарищ подполковник. - Холод остановился рядом. - Извините, я виноват. Не зацепил он вас?

- Раньше о том думать следовало. Я приказал пустить этого... этого... на довольствие личному составу. Почему не выполнили? Ждете большого ЧП? Пока убьет?

- Так мы ж его на привязи держим...

- Что? Вы за кого меня принимаете!..

- Виноват... Недосмотрел.

Голов досадливо отмахнулся:

- Виноватых бьют. - Чувствуя, что иссякает запальчивость, приказал строгим голосом: - Быка зарезать. Мясо на довольствие вам и соседним заставам. Об исполнении доложите. - Голов, не желая слушать возражений, быстрым шагом направился к заставе.

Холод, взволновавшись, отстал. Слова подполковника сбили с толку, если не сказать больше - ошеломили. Такого производителя под нож! Где это видано? За него двух коров отдает колхоз. Своя, заставская, уже ни на что не годна. И как резать - с маленького выращен, с сосунка. Разве ж поднимется рука? Подполковник, конечно, прав: Жорж зверюгой стал, не догляди привязать, покалечит, а то и жизни решит. Завтра ж надо в колхоз подскочить, нехай берут бугая. И ни за какие бублики - под нож. Такую животину губить преступление.

С убитым видом Холод вошел в канцелярию.

Голов сидел на стуле у открытого во двор окна. Суров стоял у письменного стола, и вид у него был хмуроватый. Высокий, худощавый, он сверху вниз смотрел на начальника пограничного отряда, слушал, не возражая.

Когда вошел старшина, Голов не обернулся, продолжал говорить отрывисто, с короткими паузами:

- ...непорядок. Какие еще такие фермы в воинском подразделении? На линейной заставе! Парадокс!..

- На заставе единственная корова, - сдержанно возразил Суров. - И та выбракованная. А быка солдаты вырастили. Откуда ферма?

- Образных выражений не понимаете?

Я все понимаю, товарищ подполковник, понимаю, что бык стал опасен для личного состава. И тем не менее гиперболизации не нужно.

Начальник отряда заинтересованно взглянул в лицо Сурову, приподнял голову:

- Как вы сказали? Ах, гипербола вспомнилась? А если этот бычище брюхо вспорет кому из солдат?.. Вы свободны, старшина. - Голов поднялся.

Холод вышел.

Подполковник сразу заговорил о другом:

- Граница у вас в порядке. Приедет генерал, показать не стыдно. Дай бог каждому такую полосу и такую дозорку. За порядок - хвалю. И поощряю.

Суров позволил себе усмехнуться:

- Уж вы расщедритесь!..

- А что?

- На границу пойдете? - Суров попробовал переменить разговор.

- Нет уж, договаривайте, - настоял Голов.

- Я так, к слову.

- Будем в камушки играть? - Голов нервным движением извлек портсигар из брючного кармана. - Суров, я не люблю околичностей. Что вы имели в виду? Считаете, вас мало поощряли?

- Оставим этот разговор, товарищ подполковник. А если вам хочется знать, что я имел...

- Очень хочется. Люблю точки над "i".

- Пожалуйста. Самое большое поощрение за два года службы под вашим началом - "снять ранее наложенное взыскание".

Оба замолчали. Курили. Канцелярия сразу наполнилась дымом, он, как из трубы, повалил в открытое окно, в темноту. Давно наступил вечер, за разговором Суров не удосужился зажечь свет.

- Будем сидеть в потемках? - спросил Голов.

Суров повернул выключатель, закрыл окно. В стекла стали биться ночные мотыльки.

Весь разговор с самого начала был Сурову неприятен - начальник отряда явно был сегодня несправедлив, излишне придирчив, чем до этого не отличался Голов и слыл справедливым, хотя и требовательным начальником, конечно, не без изъянов, как всякий смертный.

Кто знает, что почувствовал Голов, может, сам заметил, что перешагнул черту дозволенного, когда сознание служебного превосходства притупляет чувство самоконтроля. Он пригасил папиросу и сразу же раскурил новую, чего никогда не позволял себе.

- Садись, Юрий Васильевич, - сказал, расхаживая по канцелярии. - "Снять ранее наложенное взыскание". Здорово подметил! А я прозевал. - Он невесело рассмеялся: - Не в бровь, а в глаз. - Сел на стул, заложил ногу за ногу, играя начищенным носком ботинка. - Насколько мне помнится, Юрий Васильевич, в академию собирались?

- Собираюсь, - уточнил Суров. - Рапорт подал весной.

- Помню ваш рапорт, его отослали в округ. Штаб у меня четко работает. А вот что из округа ответили, запамятовал. Проявление раннего склероза. Короткий смешок приподнял рыжие усики. - Сколько вам лет, Суров?

У Голова была отличная память, Суров это знал и в обращенном к себе вопросе усмотрел скрытый подвох.

- Двадцать девять.

- Стало быть, еще немного. Это я так, между прочим. И между прочим, хочу предостеречь от излишней филантропии. Распустили вы старшину. А он людей. Кто он, этот Холод? Пастух бычий. И солдат раскормил, скоро ходить разучатся.

- Старшина на своем месте.

- Что? - Голов привстал.

- К старшине у меня нет претензий. Я им доволен.

- А я нет! - отчеканил Голов, поднявшись и подойдя к столу. - Мне не нравится ваша манера разговора со старшим начальником.

Он подошел к прикрепленной на стене схеме участка границы, отдернув шторку, принялся внимательно разглядывать ее правую часть.

Суров был убежден, что мыслями подполковник далек от схемы, от топографических и условных знаков на ней, - просто делает над собой усилие, чтобы несколько успокоиться.

От схемы Голов возвратился к столу, достал из портфеля блокнот, полистал до чистой странички и стал записывать что-то ровным бисерным почерком.

- Так вот, капитан. - Он поднялся, кончив записывать. - Возьмите бумагу и карандаш... Пишите. Первое: на старшину представить характеристику на увольнение... Причину сами сформулируйте... Вам нужен расторопный старшина, огонь, чтобы с полуслова. С Колосковым поговорите. Чем не старшина? Отличный командир. Я правильно говорю?

- Хороший.

- Так в чем дело? Спросите. Даст согласие, присылайте подписку, и мы его немедленно на сверхсрочную. Армия - сложный механизм, дорогой капитан. Деталь сработалась, меняй решительно. Новую ставь, неизношенную. Твой старшина для строевой работы не гож, выдохся. Тут никакая трансплантация не поможет. Сочиняйте характеристику, и дадим ей ход. Ну, что вы молчите?

Суров понимал, что в словах Голова значительно больше здравого смысла, нежели жестокости, которую он усмотрел в распоряжении. При всем этом в мыслях не укладывалось, как можно человеку, отдавшему армии молодость, здоровье - всего себя, отказать в небольшом - сравнять какую-то важную для него одного круглую дату?

Он ответил, не уклоняясь от пронизывающего взгляда подполковника, устремленного на него поверх очков и как бы изучающего:

- На старшину Холода я могу представить только отличную характеристику. Такую он заслужил.

Брови у Сурова сошлись в одну линию.

- Ах, Суров, Суров. - Голов укоризненно, как бы журя, покачал головой с ежиком рыжих волос. - Эмоции. Прекраснодушие. Слезой прошибает. - Он решительно махнул рукой, как отрубил: - После инспекторской решу с Холодом. Записывайте. Второе: особо отличившихся на строительстве дозорной дороги представить к поощрению моими правами - независимо от результатов инспекторской. Это само собой. Записал? Моему заместителю по тылу выслать заявку на потребные материалы для окончания ремонта заставы и овощехранилища. На носу осень, а старшина мух ловит. Записал?

- Старшина как черный вол вкалывает, - бросил Суров, записывая. Разрешите вопрос?

- Слушаю.

- Когда нас освободят от всяких заготовок хозспособом? Я не могу без конца отрывать людей на заготовку дров, на рытье котлована под овощехранилище. Полгода прошу у хозяйственников.

Голов не вспылил, несмотря на то что тон Сурова был резким.

- Тыл все ругают, кому не лень. А где возьмут они, ежели нет. От промышленности не поступило вовремя, на складе пусто, а на то, чего нет, и суда нет, - скаламбурил он. - Я правильно говорю?

- Нам от этого легче не становится.

- Почему такая тишина? - удивился Голов. - Спать всех уложил, что ли? Взглянул на часы. - Рано еще совсем, начало двадцать первого часа. Где личный состав заставы?

Суров не успел ответить, вошел дежурный, доложил, что начальника отряда зовут к телефону. Голов вышел, а возвратясь, заговорил о другом.

- Устал я, Суров, - снова переходя на "ты", с несомненной искренностью сказал Голов и принялся снимать обувь. - Поверишь, могу проспать двадцать четыре часа на одном боку, как пожарник. Вздремну пару часиков на этой самой, со скрипом. - Присел на койку, и она под ним взвизгнула. - Минорные звуки издает коечка. И жестковата. - Он сладко зевнул, снимая китель, потянулся. - Ты ведь домой пойдешь, мать приехала. Анастасии Сергеевне поклон от меня.

- Спасибо. Передам завтра. Сегодня дежурю. Отдыхайте, я пойду в дежурку.

- Не помешаешь. - Залезая под одеяло, Голов посмотрел на наручные часы: - На границу пойдем в пять. Накажи, чтоб подняли.

- Ложиться не буду.

Суров зажег настольную лампу, погасил верхний свет. Зеленый конус лег на письменный стол, на лист белой бумаги и остро отточенный карандаш. Около часа работал, время от времени оборачиваясь к схеме участка, сверял свои записи с данными местности, прикидывал, где и что можно выкроить, чтобы усилить свой правый фланг. Именно он, наиболее трудный участок, и являлся уязвимым в смысле возможного нарушения. Вчерашнее задержание обнажило ошибки в планировании охраны границы, которых до минувшей ночи не видел ни он, ни те, что приезжали с проверкой.

Над заставой повисла серьезная обстановка, и он, начальник этой заставы, принимая на себя всю ответственность, не помышлял хоть частицу ее перекладывать на других. Вот и Голов приехал с тою же целью - как наилучшим образом закрыть границу. Разумеется, Суров в душе был ему благодарен. Голов - опытный пограничник - умел заглядывать наперед, думать и за себя и за противника, как искусный шахматист. Сурову это нравилось, он не мог не отдать ему должного. "Интересно, как бы подполковник распорядился техникой и людьми, сядь он сейчас на мое место?" - спрашивал себя Суров. Возникали другие вопросы, мысленно адресованные Голову.

План охраны границы в новых условиях еще не был готов, а Суров вдруг подумал о другом: не проходи он когда-то стажировку у Голова, не была бы Вера его женой. Вероятно, надо после инспекторской брать отпуск и отправляться к ней. От себя не убежишь: жить между небом и землей - не дело. Вера по-своему права, если исходить с позиций сугубо личных, эгоистических.

По правомерной ассоциации тотчас возникло иное: а каково же многим сотням жен офицеров других застав или тех же старшин?

Голов не спал, давно следил за Суровым, не беспокоя его и не мешая работать. Он глядел на Сурова, переводя взгляд со смуглого с крупными чертами лица на большие руки с длинными сильными пальцами, и не мог толком разобраться в своих чувствах к нему. На ум пришло слово "чувства", и он улыбнулся этому слову, такому далекому от того смысла, который он в него вкладывал. Свое отношение к Сурову Голов, сам того не замечая, то излишне упрощал - подчас до панибратства, то усложнял. Он считал Сурова одним из лучших офицеров застав и, странно, то, что прощал другим офицерам, не прощал Сурову.

Думая, что Голов спит, Суров расстегнул ворот гимнастерки, снял с себя поясной ремень с портупеей, повесил на спинку стула, украдкой и с какою-то мальчишеской озорной хитринкой взглянул в угол, где стояла кровать.

Голов не сдержал смешок и с непонятным злорадством, будто уличил Сурова в нехорошем поступке, рассмеялся:

- Форму нарушаем, товарищ капитан?

- Вы не спите?

- Как видишь. Не приходит товарищ Морфей с раскрытыми объятиями. Голов откинул одеяло, сел. - Слушай-ка, как этот охламон сейчас служит?

- Шерстнев?

- Да.

- Сложный солдат.

- Я предупредил его: еще одно происшествие - под суд отдам. Напомни ему, коли что.

- К нему другой ключ нужен, товарищ подполковник. Трибунал - не мера. Я вот...

Голов не дал ему договорить:

- Подумаешь, проблема века - воспитание одного разгильдяя! - И почувствовал, что снова находится во власти той непонятной двойственности по отношению к начальнику шестнадцатой, что раздражение берет верх над здравым смыслом. - Мелко ты плаваешь, Суров. Временами. Извини, Суров, не могу молчать. Я твоего Шерстнева вот сюда! - Он с силой сжал пальцы. - В бараний рог. А нужно, и в трибунал отправлю. Во мне жалости нет и не будет. Потому что я один за всех в ответе. И еще потому, что не для себя - для пользы дела стараюсь. А ты, еще в курсантах будучи, либеральничал.

Чем резче и более запальчиво говорил Голов, сидя на койке и дымя папиросой, тем быстрее успокаивался Суров. Он не пробовал возражать. Голов некстати вспомнил курсантские годы, а он, Суров, никогда не забывал их, то была самая беззаботная пора его жизни. Теперь же обязанностей уйма, дела никогда не кончаются. Единственное, что может себе позволить в бесконечном круговороте, - это сказать: "На сегодня хватит". Он перестал раздражаться от того, что одна исполненная работа влекла за собой новую. Вероятно, так оно и должно быть, потому что в бесконечном и напряженном темпе жила граница и все, кто к ней имел отношение. Необходимость исполнения всевозможных дел определялась одним словом "надо".

Надо было учить и воспитывать людей, чтобы они могли выполнять свой воинский долг, следить за хозяйством, организовывать службу, поддерживать постоянный контакт с дружинниками и сотнями других активистов, учиться самому, чтобы не отставать от требований, держать в голове сотни статей различных инструкций, параграфы уставов, частных и общих приказов...

По натуре незлопамятный, Голов и сейчас не мог держать зла. Продолжать разговор, сидя на развороченной койке в одних трусах, было и неудобно и неприлично. Он принялся натягивать брюки, обул ботинки. Привычные, заученные движения возвратили утраченную сдержанность.

- Стакан чаю, если можно, - попросил он и стал заправлять койку.

За стаканом крепкого чая Голов совсем отошел. Чаевничали за письменным столом. Голов намазал маслом ломоть черного хлеба, круто посолил. Чай он всегда пил без сахара, однажды скопировав чью-то привычку и сам к ней привыкнув. В сорок с небольшим лет он был в меру плотен, умерен в еде, не страдал отсутствием аппетита и сейчас не спеша откусывал от ломтя, усердно жевал, читая недописанный Суровым вариант охраны границы в усложненных условиях.

- Как вариант - приемлемо, - согласился он, наливая себе чаю из синего, литров на пять чайника. - Утром на местности уточним. - Отхлебнул глоток. А вот здесь не так надо. - Ткнул карандашом в скелет схемы участка. - Мы ведь не на зрителя работаем. Дивертисментики не для нас. Техникой здесь прикройся, МЗП* используй. И не надо людям танчики устраивать на болоте, бегать взад-вперед. Я правильно говорю?

______________

* МЗП - малозаметное препятствие.

- Правильно. - Замечание было верным, и Суров его принял безоговорочно.

- Начальник заставы должен, как талантливый режиссер, использовать с наибольшей выгодой свои силы и средства. - Голов обнажил в смешке два ряда редких зубов с большой щербинкой между двумя верхними. - Видал, и я начинаю философствовать! А ведь сержусь, когда приезжает какой-нибудь щелкопер и начинает меня поучать, как охранять границу. А сам ни бум-бум, границу только и видел, что в древней юности, и то издали. Терпеть таких не могу.

Некоторое время говорили о делах. Дважды Суров отлучался выпускать на границу наряды. Когда он возвратился во второй раз, на Голове был застегнут китель, убрана со стола посуда. Подполковник стоял у открытого окна, курил. Полоса света лежала дорожкой на ветвях старой ольхи за окном. Ветви качались под ветром, и с ними вместе тень Голова.

- Слушай, Юрий Васильевич, извини, что вторгаюсь, но, поверь, не из праздного любопытства. Я о Вере. Как ты решаешь?

В первое мгновение Суров поразился: одни и те же мысли занимают его, мужа, и совершенно чужого человека, которого Вера почему-то терпеть не могла! Жена еще не стала для него отрезанным ломтем, он еще ничего окончательно не решил, и потому чересчур интимное "Вера" его покоробило.

- Увидим.

- А что Анастасия Сергеевна по этому поводу, каково ее мнение?

- Не знаю.

- Как так?

- Очень просто: это ее не касается.

- Не решил. Не успел. Не знаю. Мне кажется, ты просто-напросто убегаешь от ответа на вопрос. Мы в отряде щадим тебя. И напрасно. Быков хотел специально приехать сюда, да вот я повременить просил. А чего годить-то? Вопрос ясен: после инспекторской бери отпуск и отправляйся за женой. Сам виноват...

Сурову многое хотелось сказать Голову, сказать резко и прямо. Например, о том, что значительную часть вины за Верин отъезд начальник отряда мог бы взять на себя. В самом деле, что предпринял он, чтобы скрасить быт женам офицеров пограничных застав? За два года единожды свозили в областной центр на спектакль.

Но говорить о Вере ему не хотелось.

Свет настольной лампы вызеленил Сурову лицо. Он чувствовал на себе ожидающий, требовательный взгляд подполковника, но упрямо молчал, считая, что Вера - его собственная боль и его личное, никого не касающееся дело. Он так и ответил:

- С этим разберусь сам.

Голов подавил в себе вспышку. Его вывело из себя долгое молчание капитана и непочтительный тон ответа. Он подумал, что вложи Суров тот же смысл в другие слова - и ладно. Семейное дело - путаное. Чужая семья потемки. Сию минуту, когда он подавлял в себе раздражение, вспомнился давний случай из его собственной жизни, так сказать, на первой ступеньке карьеры. Тогда вот так же, как Суров сейчас, он, молодой начальник заставы, ненаученный обходить телеграфный столб, все пробовал через него перепрыгнуть - заелся с комендантом погранучастка. Дело было в конце лета, как сейчас, на лесном участке границы, куда комендант привел Голова для отдачи приказа на местности.

"Я сын прачки, - выходил из себя комендант. - Я мозолями, горбом добился своего положения".

"Бывшие прачки давно выучились и кафедрами заведуют, - парировал Голов. - Нашли чем козырять".

"Как ты со мною разговариваешь!" - закричал комендант и в изумлении остановился.

На глаза ему попалась усохшая березка. Он сильно рванул ее, и она с треском переломилась.

"Видал! - Комендант повертел в руке отломавшийся ствол. - Сухостой ломается. Живое - гнется, а стоит. Понял?"

"Не впечатляет", - ответил тогда ему Голов. И вынужден был просить о переводе на другой участок.

"Наверное, становлюсь похожим на того коменданта, - подумал о себе Голов. - Вот и припомнит когда-нибудь обо мне Суров, как я сейчас о коменданте, и хорошего слова не скажет".

Он велел Сурову дать ему карту и схему участка.

- Давайте работать, капитан, - сказал официально с той сухостью, какая напрочь и прежде всего у самого себя отсекала желание заниматься другим делом.

Суров тоже обрадовался окончанию беспредметной, по его мнению, говориловки, официальность ему больше была по душе, нежели покровительственно-дружеское дерганье нервов. В работе они понимали друг друга без лишних слов.

- Правильное решение, - скупо похвалил Голов.

Окончили поздней ночью. Голов уснул. Ему не мешали звонки, топот ног в коридоре. Так засыпает здоровый человек, хорошо поработав.

16

Завтракая, отец упрямо молчал, уставившись в тарелку с гречневой кашей, прихлебывал холодное молоко прямо из глечика.

Было около семи утра, Мишка спал на диване в соседней комнате. Со двора доносился хриплый визг граммофона - его с раннего утра завел дядя Кеша, инвалид, живший в деревянном флигеле во дворе. И граммофон и пластинки Вера помнила с детских лет. От частого употребления они износились, издавали царапающие, хриплые звуки. Отец всегда улыбался, как только музыка начинала звучать. Сегодня сидел, угрюмо насупившись.

Не доев, он вдруг отодвинул тарелку, кольнул дочь взглядом из-под седоватых бровей, сказал как выстрелил:

- Взгляни на себя со стороны! Хорошенько взгляни!

Вера взметнула левую бровь:

- Что я должна увидеть со стороны?

Он поднялся с зажатой в руке салфеткой. В тишине слышалось учащенное дыхание - давала себя знать застарелая астма. Отец всегда так трудно дышал, когда волновался.

- Мне стыдно за тебя. Стыдно-с! - сказал через силу. - И больно. Да-с. - Ссутулил плечи и вышел.

Веру переполнила обида: родной отец не понял! Он, всегда такой чуткий, отзывчивый, понимавший каждое движение ее души, как мог он незаслуженно причинить ей боль?

Потом кормила Мишку, убирала со стола, а обида не проходила. До ухода на работу оставалось часа полтора.

Универмаг, куда Хилюк, бывший сокурсник, устроил ее оформительницей, открывался в одиннадцать. Она приходила на час раньше. Не ахти какая работа, но на первых порах и это хорошо.

Из головы не выходили слова отца... За что он так?

Теперь чаще, нежели в девичестве, стала подолгу простаивать у зеркала в маминой комнате, где вот уже более десяти лет стояли нетронутыми мамина пудреница из мельхиора, мамины духи, пилочки для ногтей, лак. Ее вещи папа раз и навсегда запретил трогать.

В зеркале Вера видела себя в полный рост: не очень полная, но и не худенькая женщина с гладко зачесанными черными волосами, собранными на затылке узлом. На заставе Вера несколько раз собиралась обрезать косы, но Юрий не разрешил. Теперь, вдали от границы, не раз с благодарностью вспоминала мужа именно в связи с косами. И пока ни с чем больше. "Черная Ганьча", как прозвал ее Юрий, смотрела из зеркала и, к своему удовлетворению, отмечала исчезновение тонких морщинок у глаз, видела свою загоревшую шею. Загар шел, и она, зная это, часто стала бывать на пляже. Там на прошлой неделе случайно встретился ей Валерий.

- Вегка, ты? Боже, какая кгасавица! - Он, прокричав эти слова, ужасно картавя, стремительно бросился к ней, обнял и троекратно поцеловал.

Она была в одном купальном костюме, рядом стоял Мишка, ревниво глядел на чужого, незнакомого человека. Вера смутилась, оттолкнула Валерия:

- Что вы!

Валерий отступил:

- Ты посмотги, она мне выкает!.. Впгочем, ты всегда была маминой дочкой. Хотя, постой... папиной дочкой ты была. Вегно?

- Ты все, оказывается, помнишь.

- Железно. - Валерий и Вера одновременно рассмеялись этому его словечку. - Как стагик, все носится по заводам в поисках талантов?

- Он все такой же.

- Стагые люди консегвативны.

Валерий перешел на спокойный товарищеский тон старого друга и однокашника, каким он, если не быть очень взыскательной к этим определениям, в самом деле являлся - четыре года в художественном они изо дня в день посещали одну аудиторию, работали в одной студии.

Позднее, лежа на горячем песке, Валерий рассказал о себе, не утаив неудачной женитьбы и недавнего развода.

- До чего схоже! - воскликнула Вера.

- Газве и ты? - Валерий поспешил извиниться за бестактность.

Он стал приходить к ней домой ежедневно, всякий раз приносил ей цветы, Мишке мороженое или шоколадных конфет и очень сердился, если его благодарили. А вчера приволок торт, фруктов, бутылку "плиски", целый ворох всякой снеди, еле уместившейся в объемистом портфеле из желтой кожи.

Дома были все в сборе - отец, Мишка, Вера. Она удивленно спросила, по какому случаю затевается пиршество.

- Сегодня суббота, завтга - выходной. За хогоший выходной, Вега Константиновна. Надеюсь, Константин Петгович газделит наш скгомный ужин?

Отец растерялся:

- Да, конечно, разумеется... Но, видите...

Хилюк ненавязчиво распоряжался и в приготовлении ужина сам принимал деятельное участие. Мишка, и тот перетирал посуду. Один отец, сидя на узком диванчике, безучастно наблюдал со стороны. Вера знала: он сердится, скрывая настроение за молчаливой сдержанностью. За ужином пригубил чуть-чуть коньяка, вежливо поблагодарил, ушел, уведя с собой внука.

Казалось, Валерий ничего не заметил. Или просто не обращал внимания на причуды старого человека. Вера чувствовала себя неловко, и пока за столом сидел отец, скованность не покидала ее, будто она не была самостоятельным человеком - матерью и женой, ни от кого теперь не зависимой. Очевидно, Валерий понимал ее.

- Не обгащай внимания, - сказал он, когда они остались вдвоем. - И к нам стагость пгидет. А пока, - он налил две полные рюмки, - пока не пгомелькнули года, выпьем. За нашу синюю птицу.

- Хоть за журавля в небе.

Мелодично звякнули хрустальные рюмки, Вера с испугу втянула голову в плечи, но тут же прыснула - на нее напало веселье.

- Влетит нам обоим, - Валерий предупреждающе поднял палец.

- И пускай.

- Ты даешь! - Валерий покачал головой, засмеялся: - Фогменная выпивоха. Не дам больше. - Отнял у нее рюмку, поставил на край стола.

Вера ловким движением руки, таким точным, что Валерий глазом не успел моргнуть, завладела бутылкой и отнятой рюмкой, наполнила до половины и отставила в сторону.

- Давай без насилия.

- Я - всего лишь непгошенный гость в твоем доме.

- В отцовском, - поправила Вера.

В окне напротив погасли огни. Было поздно. В соседней комнате ворочался на постели отец - не спал. Вера знала, что Валерий живет далеко от центра, где-то на восемнадцатой станции Большого Фонтана, куда даже трамваем нужно добираться около часа. От одного предположения, что Валерий рассчитывает остаться, ее бросило в жар.

- Дорогие гости, не надоели ли вам хозяева? - Развязной этой шуткой пробовала сгладить и резкость и собственную неловкость.

Она попала в самую точку: Валерий растерянно засуетился, лицо его выражало и гнев, и обиду, и осуждение. Стал искать свой пиджак - он висел на спинке стула, - бормотать что-то наподобие того, что после доброй порции коньяка он предпочитает пройтись пешком.

Ушел, с трудом скрывая обиду.

...Вечером, когда Вера возвратилась с работы, отец высказался гораздо определеннее:

- Верочка, ты загостилась. Пора возвращаться домой.

Если бы накричал, как утром, или хотя бы сказал резче, а не так сдержанно, с той корректностью старого интеллигента, которую она в нем любила с детства и всегда уважала, было бы легче.

- Разве я не дома? - спросила тихо. И добавила, зная, что причинит ему боль: - Я уже взрослый человек, папа.

Тогда, как утром, он часто задышал, голос у него срывался:

- Ты забыла, что у тебя есть муж... Ты дезертир!.. Вот ты кто!.. Да-с. - И вышел, ссутулившись.

Ночью Вера лежала без сна в столовой на узком диванчике, подставив к ногам стул. Впервые за полгода, прошедших со дня ее приезда к отцу, не мимолетно, а всерьез и с грустью вспомнилась жизнь на границе. О Туркмении подумалось мельком и как-то стерто, без той выпуклости, с какой она глазом художника увидела Белоруссию. Ее поразило обилие зелени - лес и трава, куда ни кинь глазом. Позднее, несколько пообвыкнув, глаз выхватывал в зеленом море иные цвета - оранжевый, синий, иногда фиолетовый, красный, но одинаково приятные и ласкающие.

Где-то стороной сознания отмечалось, что граница вспоминается вне связи с мужем, и только изредка, словно неким штрихом на полотне, появляется Юрий. Он ошибался, когда упрекал Веру, что Белоруссия ей чужда. Как художник она была переполнена ею: каждую свободную минуту писала - на натуре или у себя на веранде, которую по ее просьбе старшина превратил в настоящую мастерскую с обилием света и воздуха.

Один за другим появлялись этюды - фрагменты большого полотна о границе, задуманного Верой еще в Туркмении. Там не писалось, а здесь, на новом месте, очевидно, сама природа послужила толчком.

Работалось вдохновенно и с упоением лето и осень, до самой зимы.

Однажды, поднявшись утром, она увидела первый в том году снег. Было бело и тихо. Снег раздвинул привычные глазу границы, выбелил землю и лес до самого горизонта. Застава с ее полудесятком хозяйственных строений представилась Вере заброшенным островком, где в одиночестве коротали дни, месяцы, годы она и Мишка. Ей горько подумалось: сама - так и быть. Долг и прочее. Но Мишка, он за какие грехи должен жить один в лесу, без сверстников, без детских игр?

Такое пришло впервые.

В ней поднялся внутренний протест: а сама разве в чем провинилась? С двадцати шести лет прозябать в глуши, пока мужа отсюда не переведут?.. Живым примером для себя видела Ганну, жену Холода. Жизнь прошла, и жизни не видела. Теперь только у нее и разговоров о пенсии. На кой все это нужно?.. В то зимнее утро ей очень хотелось, чтобы Юрий был с нею, утешил, а она, быть может, поплакав, поохав, успокоилась бы с ним рядом. Как назло, приехал Быков, и Юрий даже обедать домой не пришел.

Позже, выпроводив Мишку, пробовала писать зимний пейзаж. В окно было видно озеро, схваченное ледком и окаймленное с севера строем облетевших рябин. На них отчетливо выделялись кисти рубиновых ягод, тоже опаленных морозцем. Вера начала писать снег, казавшийся ей не белым, а голубым, берег озера с торчавшим над обрывом огромным валуном в шапке розового снега, розового потому, что низко над ним нависали тяжелые темно-красные гроздья рябины, почти касаясь его.

Писалось легко, но мерзли пальцы. Вера изредка согревала их дыханием и снова писала, быстро и четко, с тем особенно обостренным восприятием, какое приходит в минуты настоящего вдохновения. Ненадолго ее выбил из колеи птичий щебет. Ничего подобного в жизни еще не видала. В разгар работы к рябинам устремилось множество птиц. Налетели вихрем, как шквал, и, как под шквалом, закачались рябины. На снег дождем просыпались ягоды, сучки. Сотни птиц: красногрудые снегири, розовато-коричневые свиристели, малиновые клесты, красные щуры - все это птичье сонмище, словно клубы пламени, набросилось на ягоды с писком и клекотом.

Веру будто подхлестнули: на полотно ложились лихорадочные мазки радужных цветов - стая разбойников, грабившая сейчас рябину на берегу озера. На белом фоне первого снега клубилось пламя, и маленькие язычки его падающие ягоды - загорались на снегу. Работалось с незнакомой приподнятостью, слегка кружилась голова, и сердце учащенно билось, будто после быстрого бега...

Когда улетели птицы, Вера устало прислонилась к стене, смежила веки. Перед глазами плыли красные круги. Все клетки были до предела напряжены, и казалось, что прикосновение пальцев к твердой стене отдается звоном во всем теле. В таком состоянии она постояла некоторое время, как бы наново переживая радостные минуты творческого вдохновения, мысленно представляя схваченное на полотне. Должно быть, хорошо получилось - жизнерадостно и светло. "Рябиновый пир" - так назовет свою новую работу. Название вычитала в "Неделе", оно ей понравилось.

- Рябиновый пир, - повторила громко и открыла глаза.

Рябины стояли голые, и снег под ними, кое-где расцвеченный красными ягодами, замусоренный ветками, палым листом и взрыхленный птицами, потерял свою прелесть. Деревья, еще недавно нарядные, как приодетые девчата, стояли жалкие - серые стволы, серые ветви. И птичий помет на снегу.

Перевела взгляд на озеро. И вдруг ее словно ударило в самое сердце, стало страшно и одиноко: на берегу озера в обнимку с Пушком в снегу барахтался Мишка.

Одни на всем озере - ребенок и собака.

Все яркое, радужное померкло в короткое мгновение. Вера распахнула дверь, раздетая выбежала наружу, в холод, к сыну. Он не видел ее, занятый игрой.

- Миша!.. Мишенька! - позвала она со стоном. - Сынок!.. - Всю боль вложила в одно это слово.

Мальчик вскочил, оглянулся:

- Что, мама?

Она сама не знала, зачем окликнула сына. В самом деле, что могла ему предложить взамен этой нехитрой игры?

- Ну что? - спросил он нетерпеливо.

- Играй, сынок.

Вряд ли он расслышал ее слова: Пушок, четырехмесячная овчарка, с разбегу ударил лапами в Мишкину спину и повалил его в снег. Оба барахтались, покрикивал Мишка, визжал Пушок, обоим не было дела до ее переживаний и боли, они резвились, и возня доставляла им огромное удовольствие. Снег и раздолье - они полонили маленького человечка.

До возвращения сына Вера несколько раз принималась писать. Но перед глазами возникал Мишка в обнимку с собакой - один на белом снегу.

Мишка пришел домой будто искупанный.

Она не встретила его обычным: "А-а, солдатик!" Стояла молча, жадно вглядываясь в дорогое личико, и он, как взрослый, спросил:

- Следы? Да, мама?

Она вздрогнула от его вопроса, от прозвучавшей в нем недетской тревоги. Еще пунцовели щеки и восторгом сияли черные, как у Юрия, глаза, еще хранился в них след первого снега, а мальчишечье лицо уже теряло детские черты взрослело. Перед Верой стоял маленький старичок в мокрых валенках, готовый бежать на помощь отцу, потому что имел несчастье родиться и расти на заставе, впитать в себя постоянно живущую рядом тревогу. В эти секунды Вера была непоколебимо убеждена, что застава для Мишки - несчастье.

Поспешила его успокоить:

- Что ты, сыночек! Раздевайся, будем обедать.

Хотела ему помочь.

- Я сам. - Он отстранился, стал снимать валенки. Раздеваясь, спросил: Папа придет?

Она вспыхнула, будто ее уличили в нехорошем поступке: Мишка помнил об отце, она - нет. Ей просто не пришло в голову подумать о Юрии.

- Хочешь ему позвонить?

- Он же ушел без завтрака. - Мишка снял телефонную трубку. - Папу позовите, - попросил он. - Обедать. Что, что? - Не отнимая от уха трубку, скорчил недоуменную рожицу, зашептал: - Дядя Быков спрашивает, можно ли ему у нас обедать.

Быкова Вера видела только дважды, и то издали. И потому удивилась: как так можно?

- Ну что, ма? - торопил Мишка.

Она взяла телефонную трубку, откинула прядь волос, закрывшую ухо, невнятно поздоровалась и, когда Быков ответил ей, сухо проговорила, что не ждала гостей, что очень извиняется перед товарищем подполковником, но, к сожалению, принять его не может.

Сейчас, полгода спустя, позабылось, что еще она ему тогда говорила. Он выслушал и сказал с возмутившей ее настойчивостью:

- И тем не менее позвольте зайти к вам, Вера Константиновна. Не на обед, конечно.

Внутренний толчок заставил Веру мгновенно сообразить, зачем с нею хочет видеться начальник политотдела. Хотела решительно возразить, но тот уже положил трубку. Тогда подумала: раз уж так, выложит ему все, что на душе, без прикрас, без виляния вокруг да около, пускай и он знает, как живут жены офицеров границы.

Начальник политотдела пришел через час. Седоватый, горбоносый, немолодой. В передней долго вытирал ноги, поискал глазами, куда повесить шинель, не найдя вешалки, аккуратно положил ее тут же, в передней, на табурет. Вера через кухонное окно наблюдала за ним, вышла, когда он взялся за ручку двери.

- Здравствуйте, - сухо сказала.

Он посмотрел ей прямо в лицо:

- Вот и я, незваный. Извините.

Вера насторожилась, пропуская гостя. Быков легонько взял ее за плечи, подтолкнул к дверям. Она быстро провела его через неубранную кухню в комнату, на ходу подала стул, сама стала спиною к печке. На ней был старенький домашний халат из красной, в горошек, фланели. Сейчас она пожалела, что не надела платье, - как-никак чужой человек.

Быков пригладил волосы, огляделся по сторонам и увидел ее работы портреты солдат, пейзажи, несколько натюрмортов, развешенные на стене напротив окна.

- У вас настоящая картинная галерея! - словно обрадовавшись, сказал подполковник. - Похвастали б когда-нибудь, Вера Константиновна. Такое богатство!

- Так уж и богатство, - возразила она, хотя комплимент был ей приятен. Тут же себя упрекнула, что поддалась лести, нарочитой, сказанной, лишь бы что-нибудь сказать для затравки. Нет, она не позволит себе распуститься. Вы ведь не за этим пришли, я думаю.

Быков неохотно, как показалось ей, переменил разговор:

- Разумеется. Я в самом деле не знал, что вы прекрасная художница. Вдвойне убежден, что правильно поступил, напросившись.

- Уговаривать?

Он провел пальцем под воротником гимнастерки, расправляя его, повернул стул спинкой к себе, как бы подчеркивая, что не намерен засиживаться.

- Да, уговаривать, если вам это слово нравится. Я ведь политработник, мое дело - уговаривать.

- Трудная у вас работа, - сорвалось у нее. - Неблагодарная.

- Мне она нравится. - Быков отодвинул стул, подошел к Вере, остановился в шаге от нее. - Давайте не пикироваться. Ей-богу, не надо.

- Вам легко говорить. Пожили бы в моей шкуре... А то все наездом, наскоком. И восторгаются: "Ох, какая природа! Ох, грибов-то сколько!" Смахнула набежавшую слезу. - А у меня эта природа вот где сидит! Задыхаюсь в этой природе. - Провела по горлу ладонью. Хотелось плакать. И даже нагрубить этому человеку. Но что-то мешало - открытый взгляд его или еще что. Она замолчала.

В другой комнате, куда отослала Мишку, было тихо: сын уснул или мастерил что-нибудь.

- Вы мне не ответили, - напомнил Быков.

- О чем говорить!.. Мы друг друга все равно не поймем. Вы там, в городе...

Он ее перебил:

- Из двадцати пяти лет службы в погранвойсках я восемнадцать провел в Туркмении и Таджикистане, семь - на заставах, и на таких, что вам и во сне не снились, моя хорошая. По два ведра опресненной воды в сутки. И ту привозили из Красноводска в цистернах... Вы знаете, что такое пиндинская язва? Слышали? А мы всей семьей вкусили ее. У жены их восемьдесят штук было. Ровно восемьдесят. Ни стоять, ни сидеть, ни лежать. А меня жена ни разу не упрекнула, понимала, зачем мы там.

Она ответила с вызовом:

- А я вот не понимаю. За какую провинность нужно убивать здесь лучшие годы? Что такого предосудительного сделали я, мой сын? Ему уже шесть лет, а что он видит здесь?..

Вера чувствовала, что разревется.

Быков пододвинул ей стул, но она из упрямства не села.

В окно стучала снежная крупка. Быков, обернувшись, глядел в мутные стекла. Сквозь них в комнату проникал тусклый свет ранних сумерек. Стоя вполоборота к Вере, он скупо сказал:

- На заставе трудно, слов нет. И при всем этом вы не дело затеяли, Вера Константиновна. Поверьте, я говорю от души.

Она не хотела слушать и бросила грубо:

- Это меня одной касается.

- Не только.

- Я о себе говорю.

- А я о многих.

Вера не поняла, какой смысл Быков вложил в последнюю фразу.

- Нынче каждый думает о себе, - возразила она подполковнику. - Такой сейчас век.

Он изумленно на нее посмотрел:

- Откуда это у вас!.. В двадцать шесть лет...

- Откуда у всех.

- Скажите, ваш муж уже был пограничником, когда вы поженились?

- Хотите сказать: "Видели очи..."?

- Не считаю ее мудрой, эту поговорку. Человек может ошибиться.

- Вы меня имеете в виду?

- И вас.

- Значит, теперь я должна нести свой крест до конца. Вы это хотите сказать?

По тому, как вспыхнули его скулы и загорелись глаза, Вера поняла, что Быков рассержен. Он заговорил, приподняв голову и рассматривая ее в упор.

- О каком кресте вы говорите! Не нужно становиться в позу. Зачем вы кокетничаете, товарищ Сурова? Ну зачем? Я на протяжении всего нашего разговора щажу ваше самолюбие. И напрасно. Галантность не всегда, знаете, уместна.

- Сожалеете, что не грубили? Подбирали слова... для вящей убедительности.

- Да, подбирал, Вера Константиновна. Подбирал потому, что надеялся на желание понять их. А вы все о себе, о себе. Можно подумать, что вы единственная, великомученица, жертва, так сказать. А давайте в открытую: кому-то нужно выносить дурнопахнущие горшки из больничных палат, кому-то нужно добывать уголь в районах вечной мерзлоты, где дети страдают от недостатка кислорода и света. Обыкновенного дневного света лишены в течение многих месяцев! Вы знаете, какие они?.. Или думаете, легко в геологических партиях, на арктических станциях? Да я вам могу до бесконечности продолжить перечень таких мест. Кому-то нужно быть и там. Это называется исполнять гражданский долг. Вот и вы его исполняйте. Надо же! А на заставе не так уж плохо.

Она подумала, что он прощается, протянула ему руку:

- Может быть, вы правы. Не знаю.

- Хорошенько все взвесьте. - Он пожал ее пальцы. - Не стоит голову забивать пустяками. Вы художница, а здесь непочатый край тем. Работайте, а мы подумаем, как развеять ваше одиночество. Вот скоро пришлем заместителя. Обязательно женатого и обязательно с дитенком Мишкиных лет. Устраивает?

Вера не знала, что ему ответить. Лгать не хотелось. Быков говорил искренне, без рисовки, такую манеру разговаривать она отмечала у своего отца - он не ходил вокруг да около и не заботился о том, как собеседник воспримет его слова.

Быков собрался уходить, прощаясь, сказал:

- Обязательно организуем выставку ваших картин. Да, да, не возражайте. Пускай народ посмотрит, какие таланты прячет граница. - Уже в дверях задержался: - Мысль одна пришла: быть хорошей матерью и женой - тоже почетная должность. Ей-богу, правда.

Он ушел. Вера осталась одна со своими встревоженными мыслями. Быков не убедил, не развеял ее настроения. Наоборот, в голове теперь был полный сумбур.

Юрий забежал поздно вечером. Еще с порога на Веру дохнуло табаком. Если бы посмотрела мужу в лицо, могла бы увидеть на нем предельную усталость, пожелтевшие от табака губы - все то, что в ней раньше вызывало болезненную жалость.

Она встретила его потухшим взглядом и спросила равнодушно:

- Ужинать будешь?

- Мы с подполковником недавно обедали. - Стуча сапогами, прошел в соседнюю комнату, где спал сын.

Она ему прошипела вдогонку:

- Пожалуйста, тише.

Злой этот шепот заставил Юрия взглянуть на жену с удивлением: такою он еще не видел ее.

- Что с тобой, Вера?

- Ничего со мной. Громыхаешь сапожищами.

Юрий подошел к ней, заглянул в лицо:

- Ты здорова, лапочка?

Он прикоснулся губами к ее виску. Как от удара, она отшатнулась.

- Лапочку поищешь в другом месте. Для тебя я просто дурочка. Дурочка, которую ты ни во что не ставишь. - В запальчивости она наговорила ему много несправедливых и горьких слов.

Он стоял в дверях в наброшенной на плечи шинели и смотрел на нее, хотя вряд ли слушал и вникал в смысл слов.

- Мы с Мишкой уедем от тебя, слышишь?

Юрий разминал между пальцев сигарету и глядел, строго поджав губы и самую малость нахмурясь. Вера выдохлась, все наболевшее выстрелила на одном дыхании, ждала упреков, просьб, была готова услышать угрозы. Но он, дав ей выговориться, просто сказал:

- Ложись спать. Ты устала.

Юрий ушел. За окном, по снегу, удаляясь, скрипели его неторопливые шаги.

"Истукан", - подумала Вера и машинально посмотрела на часы - они стояли на книжной полке, несуразные, в аляповатой оправе из красного плексигласа, тикали громко, с раздражающим звоном.

Было без двадцати минут восемь.

Какой там сон! И до сна ли сейчас? Только Юрий может спать в десяти пятнадцатиминутном разрыве между отправкой двух пограничных нарядов. Прислонился к подушке и готов. Как сноп.

Вера прислушалась - тихо. Видать, Юрий открывает калитку. Точно: взвизгнули ржавые петли. Сейчас он поднимется на крыльцо и скроется до утра в своей канцелярии. Что ему до ее мук и терзаний!

Вера не пробовала, как это делала раньше, упрекнуть себя в необъективности. Еще вчера, неделю назад, год, три, пять она по утрам с острой жалостью, с чувством боли и непонятной вины глядела на усталое лицо Юрия, когда после бессонной ночи он приходил домой. Так бывало... Ее взгляд наткнулся на Мишкины шерстяные носки. Укладывая сына, она положила их сушиться на теплую плиту. Пятки будто собаки начисто выгрызли - сплошные дыры от ступни до щиколотки. Как к ним подступиться?

Кажется, пустяк - носки, а добавили горечи, вызвали слезы.

Плачь не плачь - чинить нужно. Нужны ножницы, немного шерстяных ниток, крючок. Нужно, а нет. Как и нет уюта в этой пустоватой кухне с голым крашеным полом, колючим кактусом на подоконнике и веревкой, с угла на угол, через всю кухню, - для белья... Стол, три табурета. И буфет с горкой дешевой посуды...

Вера держала в руке носки - они еще хранили тепло неостывшей плиты - и не знала, что с ними делать. Легче всего - выбросить. А взамен где взять? Но ведь носки Мишке потребуются завтра же. Придется у Ганны одалживать. Всякий раз по любому пустяку - к Ганне.

За стеной, на кухне у Холодов, приятным негромким голосом пела Ганна, ей подтягивал муж. Отчетливо слышались слова песни, словно две кухни не были разгорожены стеной. Ганна выводила печальным голосом:

Чорнii бровы, карii очi,

Тэмнi, як нiчка, яснi, як дэнь...

Подхватывал Холод мягким, берущим за душу баритоном:

О, очi, очi, очi дiвочi,

Дэ ж вы навчылысь зводыть людэй?..

Хорошо, слаженно пели Холоды.

Вере было не до песни - тоскливо и пусто, хоть криком кричи. Из глаз хлынули слезы, горячие, неуемные, оросили щеки, губы.

Чы вас цыганка прычарувала,

Чы вам ворожка чарiв дала...

Печальный Ганнин голос брал за сердце.

Вера рыдала, и некому ее было утешить.

- Я пийшов, Ганно, - услышала Вера голос старшины.

- Иды щаслыво, иды, Кондраточко, - не сказала, пропела Ганна.

Песня умолкла. Хлопнула дверь. Старшина ушел на заставу. Вера безотчетно поднесла к глазам Мишкины носки, чтобы вытереть слезы. Вспомнила: утром сыну не дашь рванье.

Когда она вошла к соседке, ее объяло теплом жарко натопленной плиты. Пахло чем-то вкусным. Ганна, прихватив губами несколько шпилек, раскрасневшись, скручивала на затылке распустившуюся косу. Кивнула Вере головой. Вера не раз здесь бывала, но лишь сейчас не то с завистью, а скорее с неприязнью охватила взглядом веселенькую кухню с домашней работы половичками, затейливыми вышивками на занавесках, батареей цветов на лавке и другими нехитрыми атрибутами, от которых кухня, как и ее хозяйка, выглядела приветливой и нарядной.

Ганна заколола косу.

- Аккурат ко времени пришла, Вера Константиновна, - певуче сказала она.

Вера увидела на кухонном столе сотни полторы пирожков, поджаристых, румяных, - от них исходил вкусный запах.

- Пробуйте на здоровье, - Ганна стала угощать гостью.

- Спасибо, не хочется.

- Хоть парочку. - Ганна так просила, что Вере стало неловко.

- Вот пришла... Посмотрите, что мой постреленок с носками сделал! Вера отложила в сторону недоеденный пирожок и с горечью призналась: - Я же никогда таких вещей не делала. Ну, не умею.

Ганна рассмеялась:

- Чтоб в вашей жизни большей беды не было, Вера Константиновна. Вот сейчас последние достану, и тогда носками займемся.

Из духовки пахнуло жареным мясом. Ганна, достав противень, принялась выкладывать на стол пирожки, всякий раз потирая пальцы и приговаривая:

- Ух и горячие!.. Как огонь... Они ж как набросятся на них, так не то что двух, пять сотен не хватит. С мясом и грибами. Знаете, как они по домашнему изголодались!

"Ничего себе аппетит! - неприязненно подумалось Вере. - Весь смысл жизни в том, чтобы жирно поесть, сладко поспать, и никаких идеалов, ничего возвышенного".

И, словно в унисон ее мыслям, Ганна спросила, взяв у Веры носки:

- Почему вы грибы не собирали, соседка?

- А ну их...

- Напрасно. Сейчас бы... К картошке или еще к чему. На заставе жить грех не заготовить грибов или ягод. - Разговаривая, Ганна ловко обрезала ножницами рваные края носков и принялась штопать. - Вы еще не привыкли к нашей лесной жизни, а привыкнете, обживетесь - хорошо будет.

Из-за стены послышался голос Юрия - он, наверное, по какой-то надобности забежал домой.

- Через пару минут буду, - сказал Юрий по телефону.

- Все слыхать, Вера Константиновна, - вздохнула Ганна, когда за стеной умолк голос Юрия. - Все, от слова до слова. - Ганна на секунду запнулась, но лгать она не умела и продолжала с бабьей жалостливой участливостью: - Близко к сердцу не берите. Мой, бывало, тоже...

- О чем вы?

С деланным удивлением Вера кольнула Ганну недоумевающим взглядом из-под изломанной брови, чувствуя, что самой становится мерзковато и гадко от ненужного притворства, от фальшивой позы, понимала, что Ганна не подслушивала, а невольно стала свидетельницей ее ссоры с Юрием тонкостенный финский домик плохо изолировал звуки.

Ганна же опустила руки с недоштопанным носком:

- Простите...

Вера спохватилась - нужно было как-то исправить бестактность, ведь Ганна бесхитростно сказала о том, что слышала разговор с Юрием, Ганна - не сплетница.

- Мне так одиноко, Ганна. Если б вы знали! Всегда одна, одна... Глазам стало горячо от слез.

Могла ли Ганна не откликнуться! Принялась успокаивать Веру:

- Ой, голубонько, чего в слезы ударилась! Разве ж так можно? По такому случаю плакать?.. В ваших годах, бывало, затоскую в одиночестве, смутно на сердце станет, так шукаю рукам занятие. В доме всегда хозяйке работа найдется. А как дите появилось, Лизочка, значит, наша, так не успею оглянуться - день пробежал. - Ганна снова принялась штопать. В ее руке быстро мелькал медный крючок, все меньше становилась дыра в Мишкином носке. - Мой Кондрат с солдатами - как та квочка: он им за мамку, за няньку, за папку. Гляну на него - одни усы остались, он их смолоду носит, а сам костлявый. Это последние годы раздобрел: подходит старость.

Вере подумалось, что хочешь не хочешь - раздобреешь: столько есть пирожков всяких...

Ганна, разделавшись с одним носком, взялась за другой.

- Вы завтра пойдете молодых встречать? - спросила, откусывая нитку.

- Каких молодых?

- С учебного. Первый раз на заставу попадут, так им к пирожкам и ласковое слово нужно. Тут мамы нема.

"Значит, пирожки молодым солдатам!" - невольно с уважением подумала о Ганне Вера. Ганна живет одними с мужем заботами, его дела трогают и ее, и в меру своих сил она старается ему во всем быть полезной.

- Хорошо вам, - сказала она с доброй завистью.

Ганна быстро откликнулась:

- А вам чего плохо? Муж такой славный, сынок, Мишенька, у вас, как та куколка, сама молодая. Не заметите, как Мишенька школу кончит, на человека выучится - главное, чтоб человеком стал, а не вертопрахом, чтоб дома помощник был и людям пользу приносил. Им же очень трудно, нашим мужьям. Ганна замолчала, сделала еще несколько стежков и передала Вере недоштопанный носок: - Сами доделайте. Надо и такое уметь.

Вера взяла носок, сделала пару неумелых стежков и опустила руки. Теперь, когда у Ганны освободились руки и покоились на коленях, Вера обратила внимание на ее толстые, огрубевшие от работы пальцы с коротко остриженными ногтями, на пышущее здоровьем, еще моложавое лицо. Представила себя в ее годы с такими же вот огрубевшими руками, и снова на нее накатило раздражение. Все, о чем говорила до сих пор Ганна, ее советы и мысли, радости и надежды представлялись никчемными.

- Важно, голубонько, себя найти, - наставляла Ганна, не замечая или делая вид, что не замечает в гостье неожиданной перемены. - Тогда года как один день пройдут. А вы к тому ж художница. Видела ваши картины. Правда, не все понимаю, у меня всего пять классов. Кабы мне такой талант, я бы рисовала и дарила людям, чтоб им тепло делалось, всю заставу бы в веселые краски размалевала. Может, я по малограмотности глупости говорю, не знаю, как словами высказать то, что на сердце. Вы уж не обижайтесь.

Вера слушала, ждала: сейчас Ганна, умудренная жизненным опытом жена пограничника, на простом и понятном языке произнесет несколько слов, после которых все станет на свое место - она этого так хотела! Ведь Юрий для нее не просто отец Мишеньки и ее, Верин, муж. Юрий так много для нее значит! Может, в самом деле прав Быков?

Ганна же продолжала свое:

- А еще скажу вам, что и на границе жить можно. Мы с Кондратом привыкли. Города нам раз в году хватает - когда в отпуск. А тут тебе и ягода, и гриб, и воздух какой!..

Боже, о чем она говорит, эта женщина! Всю жизнь - здесь?!. У Веры было такое ощущение, словно ее безжалостно обманули, украли самое дорогое. Она поднялась с табурета, почти не владея собой:

- Куцые у вас мысли, извините меня. Я хочу жи-и-ить! Жить! А не прозябать. Вы же влачите существование, би-о-ло-ги-ческое! Можете это понять?

Ганна, будто ей плеснули в лицо кипятку, покраснела, в немом удивлении подняла к гостье глаза, вспыхнувшие обидой. Она тоже встала. Из комнаты девять раз прозвонили часы.

- Чего извиняться! - через силу сказала она. - Кому как, а я, Вера Константиновна, убеждена, что ваши мысли короче моих. Боже избавь, я не к тому, чтобы вас обидеть или злое сказать в отместку. Только вы - жена пограничника! Как же вы можете все одно и одно: о себе, о себе? А о них, о наших мужьях, кто подумает?

Вера ответила с холодным бешенством:

- Сейчас приведете в пример Волконскую... Впрочем, это я зря вам...

Ганна гордо подняла голову, от резкого движения выпали шпильки и раскрутилась коса.

- Я читала о декабристках. Благородно. Красиво. - Ганна сказала это просто, без рисовки и не в укор Вере, но с тем неброским достоинством, какое привело Веру в крайнее замешательство.

- Извините, Ганна. Нервы ни к чему. Это пройдет.

- Все проходит, - согласилась Ганна и села на табурет. - Сидайте и вы. Может, не скоро придется еще раз вместе посидеть. - Выждала, пока села гостья. - За своим мужем я всегда без слов - куда он, туда и я. Не потому, что иголка вместе с ниткой. Мы же люди!.. А мой "гадский бог", - Ганна улыбнулась, лицо ее посветлело, словно под летним солнцем, - он никогда не ловчил, как и ваш Юрий Васильевич, не искал, где легче. Одним словом, не жалею я, Вера Константиновна, что года мои прошли на границе. - Она перебросила косу на грудь. - Вот и косу мою трошки снегом припорошило, а я считаю, что прожила не хуже людей... Не знаю, что вам еще сказать. Вы образованнее меня.

Вера сидела с опущенной головой.

- Я поступаю безнравственно, подло, - пробормотала она. - Но я хочу жить...

Ганна отняла у нее носок, в молчании закончила штопку.

- Вот и все. Пускай Мишенька носит на здоровье.

Провожая Веру, Ганна задержалась у порога.

- Не мне вас учить, Вера Константиновна, извините меня, коли что не так сказала.

Два человека, каждый по-своему, говорили Вере одно и то же. Но не убедили ее.

Через неделю она уехала.

17

С рассвета и до отъезда Голов дотошно, будто при первом знакомстве, изучал участок шестнадцатой, спускался в овражки, спрятанные в кустарниках, взбирался на пригорки, заходил в лес, а под конец залез на вышку и больше часа вел наблюдение за Кабаньими тропами и за соседней деревенькой. Спустившись, потащил с собою Сурова на Кабаньи тропы, к месту, где Шерстнев обнаружил след нарушителя.

- Вот здесь прикройся, - приказал он. - Кто знает, каким путем он с тыла пойдет, за тыл мы с тобой не в ответе, а сюда всенепременно будет стараться пролезть.

Суров и сам был такого мнения, это и высказал, добавив:

- Польские друзья мне говорили, что в первый послевоенный год на Кабаньих тропах держали нелегальную переправу через границу националистические отряды лондонцев*.

______________

* Лондонцы - польское эмигрантское правительство в Лондоне в годы второй мировой войны. Проводило антидемократическую политику.

- Совершенно верно. В следующий раз приеду, повидаемся с польскими товарищами. А покуда не дай себя врасплох застать. Силенок хватит?

- Хватит не хватит, все равно не добавите.

- Угадал. Обходись своими.

У Сурова, когда он слушал указания подполковника и когда провожал его до машины, все время на языке вертелся вопрос: почему нужно обходиться своими, не такими уж большими силами? Граница всегда остается границей, и незачем на ней экономить, техникой на границе людей не подменишь. Вопрос так и остался невысказанным.

Прощаясь, Голов, словно не было между ними ночной перепалки, тепло пожал руку.

- Кто старое помянет... Поговорку небось помнишь. И об инспекторской не забывай.

Забудешь! Инспекторская вот-вот - на носу. Август на исходе, в сентябре жди комиссию. За свою заставу Суров не беспокоился.

- Не подкачаем.

Голов, садясь в машину, пожурил, погрозив пальцем:

- Еще не перескочил, а кричишь "гоп".

Возвращаясь с границы, Суров думал, что до инспекторской немного осталось - десяток дней, от силы недели две. Он был готов во всеоружии встретить комиссию, которую, знал, возглавляет сам генерал Михеев, человек строгий, но справедливый и всеми уважаемый, несмотря на резкий характер. "Оставшиеся дни надо полностью использовать на учебу личного состава", думал Суров, поворачивая к заставе.

День выдался ветреный. Ветер гнал опавшие листья. Они еще были почти зеленые, и редко среди них попадались совсем пожелтевшие. Подступала осень. Небо с писком и шумом стригли стаи ласточек - то взмоют кверху, то пронесутся над самой землей.

На заставе, когда приближался к дому, Сурова встретил Холод.

- Все в порядке, товарищ капитан, - доложил он.

- Люди отдыхают?

- Так точно.

- Что у вас сегодня по расписанию?

- Инструкция по службе.

- Отставить инструкцию. Проведите сегодня строевую. А к огневой и я подоспею. Стрельбище готово?

- Для спецстрельб, як вы приказали. Грудных мишеней не хватало, так сами сделали. Все готово, товарищ капитан. Чуть не забыл сказать, девушка звонила, спрашивала вас, вечером опять позвонит.

- Девушка? - с улыбкой переспросил Суров. - Может, женщина?

- И девушка может, вы же еще не старый... - Он осекся, не досказав. Виноват, товарищ капитан, в чужое полез. - Холод сконфуженно переступил с ноги на ногу. - Своего хватает. Со своим не знаешь, куда подеться. - За два дня лицо его постарело, осунулось, под глазами образовались отеки. - Не знаю, как сказать вам, слов нема...

- Пойдем в сад, поговорим.

Сели на скамейку над врытым в землю железным баком. Яблоки в этом году уродили на славу, ветви прогнулись под их тяжестью, и их пришлось подпереть. Ветер срывал плоды, и они глухо ударялись о землю.

- Беда, - Холод сокрушенно покачал головой. - Сколько он их накидает, гадский бог! Придется сушить.

Сквозь поредевшую листву яблонь виднелся спортгородок с обведенными известью квадратами вокруг спортивных снарядов. И сад, и спортгородок были частичкой Холода, созданы его трудом и заботами. И баню строил он, и резные ворота - его рук дело. Сурову бросился в глаза подавленный вид старшины, и что-то заскребло внутри.

- Рассказывайте, Кондрат Степанович! Я пойму вас. С Лизкой нелады, провалилась?

Землистого цвета лицо старшины искривила гримаса, дрогнули седоватые, опущенные книзу усы:

- Дочка на уровне, последний экзамен сдает. Приедет послезавтра. Ох, товарищ капитан, Юрий Васильевич!..

- Разохались!.. Вы же не барышня. - И пожалел, что, не подумав, бросил обидные слова.

Холод молчал.

Из квартиры старшины был слышен Ганнин голос - она напевала что-то свое, украинское, приятным мягким голосом, без слов. Оба с минуту прислушивались к мелодии.

- Хорошо поет Ганна Сергеевна, - сказал Суров.

- Скоро отпоет.

- Что так?

Они поглядели друг на друга, у Холода повлажнели глаза, и он их не прятал, поднялся, вдруг постаревший, с подрагивающими набрякшими веками. Два года - достаточный срок, чтобы привыкнуть к человеку, познать его сильные и слабые стороны, сработаться или просто отыскать терпимые отношения и дальше этого не идти.

Для Сурова Холод являлся образцом той незаменимой категории помощников, без которых работа не работа, - любящих свое дело, сильных и безотказных. Он искоса наблюдал за этим сорокадевятилетним человеком с крупными чертами лица и добрым взглядом чуточку выпуклых глаз. Куда все подевалось? Перевернуло человека, незаметно, вдруг. Опущенные плечи, убитый взгляд.

Холод расстегнул карман гимнастерки, помешкал, раздумывая, и, будто отрывая от себя что-то живое, протянул сложенный вдвое лист нелинованной бумаги.

- Вот...

- Что это?

- Рапорт... Об увольнении.

Суров оторопело смотрел на листок. И вдруг, рассердясь, сунул его обратно в руки старшине:

- Возьмите и никому больше не показывайте.

- Не, товарищ капитан. Чему быть, того не миновать. - Хрустнул пальцами. - Как говорится, насильно мил не будешь. Отсылайте.

- Да бросьте вы, что за нужда! Кто вас гонит? Служите, как служили.

- Я уже с ярмарки, товарищ капитан, с пустым возом.

- Откуда это взялось, Кондрат Степанович?

- Не моя выдумка. И не моя вина, что подслушиваю все ваши балачки, Юрий Васильевич. Дома - стенки як з хванеры: усё слыхать, з подполковником разговор за меня имели - опять же окно покинули настежь. Слышал, как вы за меня с подполковником... Не заедайтесь с начальством. Это все одно, что против ветра... И подполковник, скажу я вам, правильное рассуждение имеет: для заставы старшина нужон молодой, как гвоздь, штоб искры высекал! А з меня один дым. Скоро и того не будет, порох посыплется.

Смешок у него получился грустноватый.

Суров не мог себе представить заставу без старшины Холода. Не кривя душой сказал, усаживая рядом с собой на скамью:

- Для меня лучшего не надо, Кондрат Степанович.

- Спасибо на добром слове. Но с таким струментом, - вынул из нагрудного кармана очки, потряс ими, - с ним в писари, на гражданку, чтоб заставой и близко не пахло. Для вас новость, правда? А они меня огнем пекли, прячусь от людей, вроде украл чего.

- Все давно знаем, - просто сказал Суров. Положил ему руку на колено: Забирайте свою писулю, Кондрат Степанович. Инспекторская поджимает, работы прорва.

- Не возьму. Думаете, легко было отдавать? Я ее, гадский бог, который раз переписываю! Ношу, ношу, покудова не потрется, новую кремзаю... Отсылайте. Уже перегорело. Кондрат Холод отслужился... А инспекторскую, Юрий Васильевич, здамо. Пока моему рапорту ход дадут, не один хвунт каши сварится. - И как об окончательно решенном: - Для всех так будет лучше.

Сурову расхотелось спать. Рапорт его серьезно расстроил. Разумеется, старшину пришлют или Колосков примет обязанности.

- Значит, окончательно решили, Кондрат Степанович.

- Бесповоротно. Отрезал.

- И куда думаете податься?

- Тут осяду. Привык. И дочка, Лизка, по лесному делу хочет. Пристроимся с Ганной в лесничестве. Место обещано. Пойду в объездчики, и опять же Холод в седле, вроде второй заход в кавалерию. И вы рядом, заскочу иной раз. Пустите?

- Дезертиров знать не желаем. Близко к заставе не подходите. - Суров поднялся.

- А мы втихаря, через забор - скок. - Дрогнули в усмешке крылья широкого носа: - Шутки шутками, а надо делом займаться. Пойду строевой устав штудировать.

Дома Сурова поджидала еще одна неприятность. Минуя заставу, он прошел к себе. Мать встретила ласковой улыбкой:

- Устал, Юрочка. Ну как там? - Она имела в виду Голова.

- А ты как? Все хлопочешь. Угомону, как говорит Кондрат Степанович, нет на тебя. - Мать подшивала новые шторки для кухонного окна. - Отдохни. Насобирай грибов, самая пора начинается.

- Нет уж, - уклончиво ответила мать. - Другим разом, Юрочка. Недосуг сейчас. - Откусила нитку. - Есть хочешь?

- Еще бы!

- Иди умойся. Первое тоже будешь?

- Все подряд. Что есть в печи, на стол мечи.

Не так уж хотелось есть, но он знал: матери будет приятно, она всегда старалась во время своих коротких наездов хорошо и вкусно его покормить. Он думал, что таковы все матери, все они одинаковы в своем стремлении побольше и поплотнее накормить своих детей.

За столом, глядя в исхудавшее материнское лицо, Суров ощутил ту же острую жалость, как и вчера, когда обнаружил, что старость ее не обошла стороной.

- Ешь как следует, Юрочка!

- А ты?

- Напробовалась, пока готовила. Да и завтракала недавно. Захочется, возьму. Пока я здесь, питайся домашним.

Он не обратил внимания на это ее "пока", ел с аппетитом. Такого супа, какой она приготовила сегодня, он действительно давно не пробовал, даже когда Вера была с ним.

- Отличный суп, мама. Добавочка будет?

Она понимала, что он ей хочет сделать приятное, улыбнулась доброй улыбкой, но вместо добавки подала второе, присела к столу.

- Все время о тебе думаю, сын, - сказала она, и ее бледноватые губы слабо передернулись.

- Образуется, - ответил он с напускной беспечностью, отрезая кусочек поджаренного мяса. - Вкуснятина!

- Не надо, Юрочка. Я вполне серьезно.

- Мама...

- Нет уж, потрудись выслушать.

- Разве обязательно сию минуту? Давай перенесем разговор на другой раз, на воскресенье, допустим, раз тебе очень хочется поговорить о моих семейных делах.

- Что значит - "хочется"! И вообще, разве я тебе чужая?

- Самая, самая близкая. Самая родная. - Суров отодвинул тарелку. Спасибо.

- На здоровье. Посидим здесь. Хочешь или не хочешь, а я обязана с тобой поговорить. Сядь, пожалуйста! Ну сядь же! - Она разволновалась, и бледные скулы ее слегка порозовели. - Твой отец тоже был тверд характером, и не думай, что моя жизнь с ним была усыпана розовыми лепестками. Я не оправдываю твою жену и не виню во всем тебя одного. Я всегда была с твоим отцом: в горах, в песках, в карельских болотах и опять в песках. Такая наша женская доля - быть при муже женой, подругой, прачкой, кухаркой, но, главное, другом. Отец твой все делал, старался скрасить мою жизнь. Я же не всегда была старой и некрасивой. - Мать засмущалась и в этом своем смущении выглядела беспомощной. Согнала улыбку. - Я это к тому, Юрочка, что дальше так нельзя.

- Разве я ее гнал?

- Еще этого не хватало! Сын, ты хоть раз попробовал представить себя на ее месте? А я знаю, что такое одиночество. Да, да, одиночество. Ты все время с людьми, в заботе, в работе, на службе. А она? Знаю все слова, которые ты мне скажешь в ответ.

Он попытался смехом разрядить обстановку:

- Вот еще!

- Не юродствуй. Я не могу больше молчать. Ты думаешь, мне сто лет отпущено?

- Я бы тебе отпустил все двести, мамочка, ей-ей.

- Оставь. Мне хочется видеть своего единственного сына счастливым. И внука - тоже. Ты о Мишеньке подумал? За что вы оба, оба вы, я ни с кого вины не снимаю, так жестоко наказываете дитя?

Мать затронула самое больное, и Суров поморщился, как от хлесткой пощечины. Но промолчал.

- Поезжай, сын, за ними и привози. И еще помни, что она молода, что есть у нее жизненные интересы помимо кухонных, прачечных и еще там каких-то. Вот я тебе все и выложила, - сказала она с облегчением. - Послезавтра и уеду.

Суров изумленно взглянул на нее.

- Ты шутишь, мама?

- Вполне серьезно. И ты знаешь почему.

- Не знаю, честное слово. Что за спешка! Поживи, отдохни от жары, от нянькиных хлопот. Надя любит чужими руками.

- Ты не должен так говорить о сестре. Вас у меня всего двое: единственный сын и единственная дочь. И ей я нужнее. Ладно, Юрочка, не будем пререкаться, я старый человек, и меня не переубедить. Дай слово, что после инспекторской отправишься за семьей.

В ожидании ответа она, поднявшись, глядела на него, поджав губы и сжав сухонькие ладони.

Со двора послышался голос Холода:

- Выходи строиться... Шерстнев, вас команда не касается?

- Товарищ старшина, я...

- Последняя буква в азбуке. Марш у строй!

Холод опять в родной стихии, голос его звучит бодро, уверенно, будто не он недавно с убитым видом вручил Сурову рапорт.

- Хорошо, мама, я поеду, - сказал Суров. - Ты пару минут погоди, отправлю людей на занятия, вернусь - поговорим.

- Иди, иди спокойно. Мы уже переговорили. Распорядись о машине к дневному поезду.

- Это еще мы посмотрим, - от двери сказал Суров.

Старшина прохаживался вдоль строя, придирчиво оглядывая солдат от фуражек до носков сапог, делал отдельные замечания, но в целом, видимо, был доволен - выдавали глаза, молодо блестевшие из-под широких бровей. "Ну чем не орел, - думал Суров. - Горят пуговки гимнастерки, носки сапог - хоть смотрись, шея будто удлинилась, голова кверху".

- Застава, равняйсь!

Как бичом щелкнул. За один этот голос пускай бы служил, сколько может.

- Чище, чище выравняться! Еще чище! Шерстнев, носки развернуть. Лиходеев, каблуки вместе.

Стоят, как изваяния, не шелохнутся. И кажется Сурову, что стих ветер. И вроде покрасивел, помолодел, ну прямо преобразился Кондрат Степанович. Не скажешь, что сверхсрочник по двадцать седьмому году службы. Как орел крылья расправил: грудь вперед, плечи развернуты. Увидал капитана. Колоколом загремел баритон:

- Застава, смирно! Равнение на средину!

И пошел командиру навстречу, печатая шаг.

Отрапортовал, торжественным шагом возвратился к строю.

- Застава, ша-а-гом марш!

В тишине дружно щелкнули каблуки сапог, сверкнули надраенные бляхи поясных ремней. Старшина вышел в голову колонны.

Суров всегда с волненьем ждал минуты, когда старшина крикнет "запевай" и первым зазвучит его удивительный баритон.

- Запевай!

Выше сосен взлетела песня.

Шли по степи полки со славой звонкой,

И день и ночь со склона и на склон...

Шла, ведомая пожилым старшиной, горсточка солдат в зеленых фуражках, слегка покачиваясь в такт песне и глядя прямо перед собой. Сурову казалось, что его солдатам подпевает ветер в верхушках сосен, а они, золотом отливающие, рыжие великаны, качаются, послушные поющему ветру.

Он возвратился домой и застал мать в слезах.

- Что с тобой, мамочка? - Он так давно не видел ее плачущей, что сейчас, растерявшись, стал суетливо наливать воду в стакан.

Мать отодвинула стакан, заулыбалась сквозь слезы:

- Не обращай внимания... Нахлынуло... Заслушалась твоего старшину, отца вспомнила. Как он пел!.. А ты в меня пошел - безголосый. - И снова расплакалась.

Чтобы отвлечь ее, Суров стал уточнять, каким поездом думает ехать. Она поняла, отмахнулась:

- Иди, сын.

Холод чувствовал себя именинником.

Еще бы, такая стрельба!

- Отлично!.. От-лич-но... - кричал он в телефонную трубку, сидя на ящике из-под патронов. Ворот его был расстегнут, ремень ослаблен. - До одного. Все молодцы, товарищ капитан... Не поймете? Молодцы, говорю. В самый раз отстрелялись.

Было часов около шести. Разморенное красное солнце заходило за черную тучу, и Холод, кося глазом, подумал, что к ночи опять разразится гроза.

Сухое лето нынешнего года на исходе засверкало молниями, заклокотало потоками дождей. Не успевали просыхать лужи, днем стояла тяжелая духота, и над землей висело марево.

За Суровым в самый разгар стрельбы приехал оперативный сотрудник из области и увез на заставу. Заканчивали без него, и теперь старшина Холод докладывал результаты.

На стрельбище было оживленно. Солдаты подтрунивали друг над дружкой, подначивали Шерстнева, не забывая прислушиваться к тому, что говорит старшина.

- ...Крепкая пятерка... Все до одного. Пишите: Колосков - отлично, Мурашко - отлично, Лиходеев - хорошо. Крепкая четверка у Лиходеева. Азимов отлично, Шерстнев... А что Шерстнев - отлично...

Шерстнев пробовал изобразить на лице снисходительность - если, мол, кому-то доставляет удовольствие называть его в числе отличников пожалуйста. А вообще-то, впервые за службу выполнив упражнение на "отлично", он втайне был горд собой.

- Ну ты мош-шу выдал! - Лиходеев повернулся к нему, и по лицу Шерстнева невольно пробежала улыбка.

- Перевоспитываюсь. Ты как думал, комсомольский бог!

- В люди выходит, - с ехидцей сказал Мурашко, на всякий случай отступив подальше.

- Тянусь, парни. Понимаешь, Лиходей, какая штука: как хочется на Доску отличников! Сплю и вижу: "И.Ф.Шерстнев - гордость подразделения". И портрет в профиль. Посодействуй, Логарифм.

- Проваливай.

Шерстнев подогнул в коленях длинные ноги:

- Ребята, вы слышали, как он со мною! Азимов, будешь моим секундантом. И вы, товарищ старший сержант Колосков. Я этого не оставлю.

Поддавшись общему настроению, Азимов рассмеялся:

- Шалтай-балтай, да? Секунда не думай, минута болтай, да?

Холод закончил разговор, спрятал в планшетку список стрелявших и, все еще сияющий от удовольствия, оправил на себе гимнастерку.

- Добре стрельнули, товарищи. На инспекторской так держать. - Подкрутил усы. - Суровцы должны высший класс показать!

Давно солдаты не видели своего старшину в таком приподнятом настроении. Шерстнев вместе со всеми дивился и думал, что причина тому одна: Лизка выдержала экзамены в лесотехнический и послезавтра приезжает домой за вещами.

- Хвизическую подтягнуть надо, - продолжал Холод. - Шерстнев, вам говорю. Рябошапка, вас тож касается.

Шерстнев ближе всех стоял к старшине, тот взял у него автомат, погладил рукой вороненую сталь. Легкая тучка набежала на бритые щеки, в глазах промелькнула печаль.

- И вы будете стрелять, товарищ старшина? - не без подковырки спросил Шерстнев. - Или на этом кончим?

Холод вытер вспотевший лоб, подбоченился:

- А то як же! Я что, гадский бог, не воин? У старшины порох не весь израсходованный. Про запас держим. Не боись, солдат, старшина еще вдарит...

- ...в белый свет, как в копеечку. - Шерстнев хохотнул. - Вы уже свое отстреляли.

- Это как понимать - отстрелял? Кто такую чепуху сказал?

- Хоть я. - Видно не заметив ни изменившегося лица старшины, ни того, что вдруг стало тихо, Шерстнев куражился: - Ваше дело теперь - табак. Очки с носа - бульк, а пулька за молочком.

У Холода посерело лицо, опустились плечи. Он растерянно оглянулся, обвел солдат затуманенным взглядом, остановился на Шерстневе:

- Спасибо, солдат... Отблагодарил.

- Шутка, товарищ старшина. Честное слово, треп. Ну что вы, я же просто так...

Приволакивая ноги, старшина вышел из круга, побрел тяжелой походкой к окопчику, где стоял в траве коричневый полевой телефон, сел на ящик из-под патронов, поникший, по-стариковски согбенный.

И тогда со всех сторон на Шерстнева посыпалось:

- Подонок...

- За такое по морде надавать.

- В остроумии упражняешься? - тихо спросил Лиходеев.

Шерстнев бросился к нему:

- Логарифм, ты что, меня не знаешь? Ну просто так, для трепа. Не хотел.

Колосков сжал кулачищи:

- Слизняк... Не хочется об дерьмо руки марать.

- Очень разумная мысль, - мрачно пошутил Сизов. - В такую рожу плюнуть жалко.

- Ребята, да я...

Его обступили со всех сторон, он стоял среди них чужой, одинокий и, кажется, впервые в жизни почувствовал, что значит по-настоящему быть одиноким - один против всех. И даже Бутенко, чуть ли не ходивший за ним по пятам, и тот сердито сказал:

- А ты ж таки добра свыня, Игорь.

Шерстнев затравленно оглянулся:

- Ребята, я ведь болтнул... Ну, пойду извинюсь, хотите? Лиходей, хочешь, извинюсь перед стариком?.. Я все прочувствовал и так далее...

- Сам ты старик. Пошли, ребята, что с ним тут разговаривать!

Лиходеев первым разомкнул круг, за ним пошли все.

На заставу возвращались без песни.

Старшина шел по обочине, слегка наклонив голову вправо, будто прислушивался: в подлеске гудели шмели.

Шерстнев шагал в голове колонны, избегая смотреть на старшину и слыша за своей спиной недружный топот.

18

Влип, красавец! Без пересадки на гауптвахту. Газуй на четвертой, и никаких светофоров. Капитан отвалит. А ты Лизке еще трепался: "У меня железно: решил - встречу, значит, кровь из носу".

Ужинать не хотелось. Пришел после всех, позвал Бутенко.

В раздаточном окне отодвинулась заслонка.

- Чого тоби?

- Зачерпни воды.

- У крыныци хоть видром пый... - Бутенко осекся. - Що з тобой, Игорь? Билый, аж свитышся. Захворив, чы що? На вось молока выпый.

- Иди ты со своим молоком!..

- Може, повечеряешь? Ты ж нэ ив. Заходь, покормлю.

- Слушай, Лешка, друг ты мне или не друг?

- А що?

- Смотри в глаза! На меня смотри.

- Кинь дурныка выкомарювать. Чого тоби?

Шерстнев, отделенный от Бутенко перегородкой, смотрел в курносое и худое лицо повара, но видел Лизкино - кроме нее и своего собственного волнения, в эту минуту не было ничего больше. Скажи ему кто раньше, что он по уши втрескается, расхохотался бы или принялся ерничать.

- Лешка, послезавтра она приедет.

- Лиза?

- Расскажи ей, что к чему. Передай, мол, хотел встретить, но, сам знаешь. Про старшину молчи.

Он говорил и не мог понять, что с Бутенко. Еще минуту назад был парень как парень, с румяным от плиты лицом и добрым взглядом карих небольших глаз.

- А на що вона тоби, Лизка? - Голос Бутенко странно дрожал и был еще тише обычного. - Ты ж ии не любышь.

- Лешка!.. - И то главное, чего он в мыслях не допускал, разом пришло с развеселившей его ясностью и даже показалось комичным. - Ну ты даешь! Парень не промах.

Бутенко выбежал к нему, скомкав в руке поварской колпак. С тою же бледностью на лице заговорил умоляющим голосом:

- Не чапай ты дивчыну. На що вона тоби? Лизка така хороша, чыста. У тэбэ их скильки було, дивчат! Для щоту пошукаешь у другим мисци. Чуешь, Игорь?

Такое и слушать не хотелось.

- Иди ты, знаешь... - Повернулся к двери.

- Игорь... - Бутенко выбежал за ним следом.

- Эй, повар, мне провожатых не надо.

Идя двором к казарме, Шерстнев чувствовал на себе умоляющий взгляд. Потом долго не мог освободиться от взгляда, от видения рук, теребивших колпак. Кто мог подумать, что тихоня в Лизку втюрился! Надо будет ей рассказать.

Для смеха.

В отделении повалился на койку, взял в руки книгу, но читать не мог.

Из ленинской комнаты слышалась музыка. Там ребята смотрят сейчас телевизор, крутят пластинки. А ну их, с телевизором, с пластинками вместе! Подумаешь, ополчились. Что, разве неправду старшине сказал? Прячется, чудак, со своими очками, а вся застава давно знает.

- Шерстнев, к капитану!

Дежурный позвал и ушел.

От громкого окрика подхватился с кровати, книга упала на пол. Поднял ее, дольше чем надо разглаживал пальцами примявшиеся листы. По коридору шел медленно, у двери канцелярии постоял. Потом рванул дверь на себя.

- Рядовой Шерстнев по вашему приказанию прибыл.

Капитан показал рукою на стул:

- Садитесь, рядовой Шерстнев.

За окном молнии освещали сад, вспыхивали в зелени кустов, высаженных вдоль дорожки к калитке. По листьям зашлепали первые капли дождя.

- Садитесь, - повторил капитан.

Скверно, когда сидишь, а на тебя сверху глядят, будто сверлят, беспомощного, с присохшим к гортани шершавым языком. И вопросик с подначкой подбросят, не знаешь, к чему клонят.

- Сколько вам лет?

- Вы же знаете.

- Отвечайте!

"Интересно, какое выражение лица у него? Наверное, злое. Хорошему быть неоткуда - жена не возвращается. И я - не сахар, грецкий орех в скорлупе".

- Сорок седьмого... Считайте.

Сейчас он тебе отсчитает до десятка. И, как прошлый раз, направит по границе до самой гауптвахты пешком. От заставы к заставе.

- Иногда мне кажется, что вам меньше ровно наполовину.

От тихого разговора становится не по себе, лицу жарко, и в горле тесно. С трудом вытолкнул слова:

- Это... неинтересный разговор.

- Перестаньте дурака валять! Героя изображаете, а дрожите шкурой, как щенок на морозе.

Поднялся, не спросясь. Встретился глазами со взглядом Сурова.

- Сидеть!..

Хотя бы крикнул. А то шепотом, а у самого лицо - как из камня.

- Вы кому служите? - спросил, как гвоздь в башку вогнал.

- Разрешите...

- Вы мне сапоги чистили?

- Нет.

- Носили воду? Отвечать!

- Нет.

- Рубили дрова?

- Да нет же!

- Встать!

Шерстнев поднялся, старался не глядеть в черные, налитые гневом глаза под черными же, сведенными в одну линию бровями.

- Так вот я спрашиваю: кому вы служите?

От устремленного на него взгляда Шерстневу стало не по себе:

- Родине служу.

- Чего же вы валяете дурака?

- Я ничего...

Капитан ударил ребром ладони по столу:

- Вот именно - ничего, пустое место. А смотрите на всех свысока: я, дескать, сложная натура, у меня извилин не сосчитать. Что мне там какой-то старшина с семью классами образования и все эти селючки вроде Бутенко, Азимова! И хвастунишка отчаянный. Зачем наврали девчонке, что окончили институт? Вас же выгнали со второго курса за непосещаемость.

- Какой девчонке?

Краска бросилась Шерстневу в лицо.

- Лизе.

Капитан покачал головой, разгладилась морщина над переносицей - видно, отошел.

Ветер хлопнул оконной створкой, задребезжали стекла. Вовсю хлестал ливень. Капитан закрыл окно, вернулся к прерванному разговору.

- Сожалею, что ваше хамство не карается Дисциплинарным уставом. Я бы за старшину на всю катушку. Хотел бы знать, какая ржа вас точит. - Он снял фуражку, пригладил рукой ежик. - Идите, Шерстнев, и подумайте хорошенько. И перед старшиной извинитесь. Вам когда на службу?

- В четыре.

- Идите отдыхать.

Случись вызов к капитану по другому поводу, ребята были бы тут как тут - с советами, расспросами, сочувствием.

В ленинской комнате по-прежнему крутили пластинки, и никому не было дела до него, Игоря Шерстнева, будто он сегодня совершил преступление. Прошел пустынным коридором в свое отделение. На койках лежали Мурашко и Цыбин - спали. Или притворялись, чтобы не разговаривать с ним. То и дело комнату освещало вспышками молний.

Шерстнев лег на койку. На капитана не было ни обиды, ни злости. Все слова, какие сказал капитан Суров, он принимал. Они были правильные, и ни изменить их, ни добавить к ним. Что обижаться на Сурова! Это его право. И обязанность. Другой на его месте отвалил бы на всю катуху.

С улицы обдало заревом, грохнуло.

С испугу дурным голосом взревел Жорж.

Мурашко и Цыбин не шелохнулись, спали перед выходом на границу.

Шерстнев подумал, что надо постараться уснуть, и вдруг приглохшая было мысль о Лизке едва не сорвала с постели: ведь он должен встретить ее на станции...

Еще несколько месяцев назад он Лизку, как, впрочем, и других девчат до нее, не принимал всерьез, из озорства называл ее конопатенькой, а она с неприкрытой яростью кидалась к нему с кулаками, бледнела, и веснушки на щеках и носу проступали еще ярче. Он не допускал и мысли, что наступит время и ворвется в его сердце нечто тревожаще новое, что Лизка, если захочет, сможет вить из него веревочку, играть, как ей вздумается, а он готов будет все стерпеть, лишь бы была с ним одним.

...Девчонка повзрослела как-то вдруг, из угловатого подростка превратилась в красивую девушку с правильными, как у матери, чертами лица, отцовскими бровями - вразлет - и рыжей копной волос, которые трудно поддавались гребешку.

А еще не так давно, приезжая из интерната на каникулы, по заставскому двору носилось рыжее существо с двумя косичками, похожими на мышиные хвостики, с выступающими вперед острыми коленками, с которых не сходили царапины. Коричневые глаза, опушенные длинными ресницами, так и стригли по сторонам. Бывало, Лизка сунет конопатенький, в рыжих веснушках, нос туда, где меньше всего ее ждали, скажет тоненьким голоском что-нибудь дерзкое и поминай как звали. Строевые занятия - она тут как тут. Стоит в сторонке, смотрит, молчит. И вдруг пискнет фальцетом:

- Прокопчук, как ходишь, чамайдан! Разверни плечи. Плечи разверни, каланча пожарная.

И уже нарушен ритм шага, строй сбился с ноги. Давится смехом офицер, хохочут солдаты.

А Лизка издалека кричит:

- На левый хланг его, непутевого!

Прокричала, и след простыл. Потом она уже у вольера, куда не каждый солдат осмелится подойти. Сидит на корточках, воркует:

- Рексанька, хороший ты мой... Заперли тебя, бедненького. Рексанька на волю хочет. Что, миленький, плохо тебе?.. У-у-у, гадский бог, я ему дам, инструхтору.

А начальство на заставу нагрянет, Лизка и здесь не опоздает. Правда, когда немного постарше стала, стеснялась. Чужих людей. Солдат - нет. Крутят кино - втиснется между двух солдат, ткнет локтем соседа, чтоб подвинулся:

- Расселся!

И притихнет, будто нет ее. На экране чужой, неведомый Лизке мир. Она погружается в него, как в озеро, когда, купаясь, ныряет. Утопит голову в ладошки, сидит, чуть дышит.

Да-а, Лизка... Шерстнев лежал и вспоминал.

...Лизка собирала землянику. Шла одна лесом. Ягод на пригорке было множество, она быстро наполнила литровую банку, не услышала, как он подкрался к ней.

- Давно ждешь?

Лизка вскочила на ноги - испугалась.

- Тебя, что ли?

- Сама же свиданку назначила. Нехорошо, Елизавета Кондратьевна, слово надо держать. - Он ерничал, поигрывая бровями и приглаживал усики тем игривым приемом, какой действовал безотказно где-нибудь в Минске у кафе "Весна".

- Проходи, кавалер. Небось сиганул в самоволку.

- Догадливая барышня. Сиганул. Заметил среди зелени этакий яркий цветочек... Молодой, интересный мужчина не устоял.

- Воображала. - Сорвала ромашку, и желтая пыльца осела на белой блузке. Пошла, не обращая внимания, безразличная.

Догнал ее, отнял банку.

- Лес кругом, граница рядом. Лизочка, я буду твоим телохранителем. Змей здесь видимо-невидимо.

- Отдай банку, не для тебя собирала. - Рассмеялась: - А ты отличишь ужа от гадюки, телохранитель? Отдай же, Дон-Кихот, ха-ха-ха. Рыцарь печального образа, ха-ха-ха.

Он улучил минуту, когда ее руки были заняты банкой, и поцеловал в смеющийся рот; хотел было еще раз, но она с силой ударила его по лицу:

- Вор!

- Ты что?

- Ворюга, крадешь. - Лизка отпрыгнула в сторону. - Фу, слюнявый.

Его изумила ее хищная ярость - казалось, сделай он шаг ей навстречу и она ударит банкой.

- Ну ты сильна, Лизуха! Выдала.

- Лизухой корову кличут, студент.

Он пропустил мимо ушей это ее "студент", принялся выспрашивать, как окончила десятилетку, думает ли дальше учиться и в каком техникуме или вузе. Сначала Лизка относилась к нему с недоверием, поглядывала искоса, следя за каждым его движением и готовая влепить ему еще одну оплеуху. Но он не дал ей повода подумать о нем плохо, стал рассказывать о себе. Получилось само собой, что до заставы они шли, разговаривая мирно и дружелюбно. Лизка рассказала, что документы отправлены в лесотехнический, что год после окончания десятилетки она пропустила, но ничего страшного, у нее уже год рабочего стажа в лесничестве - теперь примут.

- Все ищут свою синюю птицу, - мечтательно сказала Лизка. - Выдумывают разные фантазии. - Тряхнула рыжей головой: - А мне не надо ее. Вон их сколько, птиц, вокруг - синих, белых, зеленых. - Она доверительно обернулась к нему: - Кончу лесотехнический и сюда: хорошо в лесу, лучше нет...

Как так получилось, что они подружились, сами не могли понять. До самого отъезда на экзамены встречались тайком, редко, болтали о всякой чепухе. Больше говорил он, строил всяческие планы, Лизка безобидно посмеивалась. Притвора...

В день отъезда в Минск у нее дрожали губы. Она их кривила, наверное пробуя изобразить усмешку, какую видела на холеном лице заграничной актрисы в недавно просмотренном фильме. Ледяного равнодушия, как у актрисы, не получалось. К губам приклеилось подобие застывшей улыбки. Лизка стояла за полосой света, бившей из окна в сад.

Опаздывая, он перепрыгнул через низкий штакетник, ограждающий сад, прямо в кусты крыжовника, чертыхнулся вполголоса, продираясь к дорожке.

- Понимаешь, Лизок, никак от твоего папаши не вырваться. Глаз не сводит.

Она отстранилась от его протянутых рук, и тогда он заметил ее кривую, как у актрисы, усмешечку.

- Приветик, - сказала. - И до свидания. Можешь проваливаться, рыцарь печального образа.

- Ты чего?

- Я ничего. Просто так. Нравится.

- Я же не на гражданке.

- Мне какое дело. Вас таких много.

- Завела нового?

- Завела.

- Не Бутенко ли?

- Леша во сто раз лучше тебя.

Он изобразил в голосе удивление, хлопнул себя по лбу:

- Надо же! Темно, а она точно как снайпер! Подумать...

- Кто? - подозрительно спросила Лизка.

- Муха, Лизок.

- Чего?

- Какая муха тебя укусила?

- Дурак.

Он рассмеялся - на Лизку нельзя сердиться, просто невозможно, когда она, как еж, натопыривает иголки.

- Кончим?

- А чего же ты...

- Ничего же я. - Он обнял ее, она пробовала вырваться, правда, не очень настойчиво. - Перестанем ругаться, Лизок. Сегодня опоздал, а будешь возвращаться из Минска, встречу на станции, карету к перрону подам. Ты только не подкачай там на экзаменах.

Вся напускная сердитость с нее слетела:

- Не смей, слышишь! И не вздумай... Ты с ума сошел...

- Будет законный порядок, Лизочка. Черепок чего-нибудь сообразит. - Он постучал себя по лбу. - Ты поступи, а мне служить...

Она прикрыла ему рот ладошкой:

- Т-с-с... Отец!..

Старшина протопал мимо, в нескольких шагах, обернул голову к полосе света в сад, где роились ночные мотыльки и бабочки.

Лизка неумело прильнула губами к его губам. И выскользнула из рук.

19

Сурову показалось, что уже поздно, что проспал чрезмерно долго и мать, наверное, уехала без него. Он мигом сбросил с себя одеяло, вскочил с постели.

- Ты чего, Юрочка? Спал бы. Ляг еще на полчасика.

- На полчасика? - переспросил он, зевая. - Не стоит.

- Как знаешь.

Мать принялась накрывать к завтраку. Термос чаю приготовила с вечера, масло и хлеб стояли на столе под салфеткой. Чемодан наготове под вешалкой у двери.

Застилая кровать, Суров вздрагивал от знобящего холодка. Запахло осенью. Отъезд матери навеял щемящее чувство разлуки и одиночества. Он подумал, что минут через двадцать возвратится с границы газик, на нем он проводит мать и вернется в пустую квартиру, которая запахла жильем за эти несколько дней.

Вытираясь, украдкой посмотрел на нее. Мать будто ждала его взгляда.

- Ты что такой скучный встал? Не выспался?

- Нормально спал. Тебе показалось. - Выглянул в окно. - Не задождило бы. Похоже.

За спортгородком начинался сосняк. Через него пробили тропу к большаку, ведущему в обход лесничества к железнодорожной станции.

Суров сначала не поверил, увидев бегущего по тропе старшину. Кондрат Степанович бежал тяжелой рысцой, переваливаясь с боку на бок и придерживая рукой левый карман гимнастерки, словно там лежало нечто живое. Уже видать было красное от бега лицо, опустившиеся книзу усы и темные пятна пота на хлопчатобумажной гимнастерке. Обогнув спортгородок, Холод перешел на скорый шаг, часто ловя воздух открытым ртом.

Анастасия Сергеевна с чашкой чая в руке остановилась на полпути к столу и тоже смотрела в окно.

- Что же ты, Юрочка! Поторопись.

- Успокойся, мам.

- Какой ты, право.

Суров давно взял себе за правило сдерживать эмоции. Что бы и где ни случилось, держать себя в руках, не показывать, что взволнован. И сейчас, когда Холод, подходя к крыльцу, поправил фуражку, он открыл дверь.

Старшина покосился в сторону Анастасии Сергеевны - она все еще держала в руках чашку чая.

- Чэпэ, товарищ капитан!

Суров натянул гимнастерку.

- Мамочка, завтракай без меня и собирайся.

Пересекая двор, Суров увидел стоящую на выезде, у ворот, грузовую автомашину, толпившихся вокруг нее солдат. Над ними почти на целую голову возвышался Колосков. Ему, жестикулируя в такт словам, что-то доказывал Лиходеев.

- ...Лизка? При чем тут она? - кипятился Лиходеев.

- Кончайте, - сказал Колосков. - Капитан разберется.

- Чего разбираться! Я говорю - Лизка. Знаю, что говорю, - торопливо зачастил тонким голоском Мурашко.

- Видали свистуна! - Руки Лиходеева взлетели кверху, будто он дирижировал хором.

Все это Суров схватил мимоходом, не успев подумать, есть ли связь между солдатским разговором о Лизке и происшествием, о котором, по всему видать, на заставе уже знали.

- Чем порадуете? - спросил, войдя в канцелярию и выждав, пока Холод прикроет за собой дверь.

На усатом, полнощеком лице старшины была боль. Стоял, вытянув руки вдоль тела, забыв оправить на выступающем животе вздувшуюся пузырем гимнастерку, и с какою-то непонятной виной глядел в лицо Сурову.

- Шерстнев звонил с переезда, говорит, машину разбил и человека суродовал.

- Шерстнев? С переезда?

- Так точно.

- Как он там оказался?

- Не знаю, товарищ капитан. Выяснять нужно. С переездом плохая связь.

- Дозванивайтесь.

- Мы скорее доедем.

Раздумывать Суров не стал, надел поглубже фуражку, пристегнул к поясу пистолет, на ходу снял с вешалки плащ.

- Остаетесь за меня, старшина. В отряд доложу сам, когда разберусь. Понятно?

- Товарищ капитан...

В голосе старшины послышались незнакомые нотки. Такого еще не бывало, чтобы Холод, получив приказание, осмелился, пусть и в такой, как сейчас, вежливой форме, уклониться от выполнения.

- Что с вами, старшина! Я ведь ясно сказал: остаетесь.

В кузов машины сели Колосков, Лиходеев, Мурашко и Суров. Анастасию Сергеевну усадили в кабину.

Машина вынеслась за ворота, на грейдер. Суров оглянулся. На крыльце, глядя вслед пылившему грузовику, стоял Холод, приставив ладонь козырьком ко лбу.

Одиннадцать километров до переезда показались как никогда длинными. Суров успел передумать о многом, но пуще всего недоумевал, почему газик оказался на переезде, в тылу участка, куда шофер не имел права выехать самовольно. Для газика, отправленного на дальний фланг за Шерстневым, была одна дорога - по дозорке. Еще большее недоумение вызывали слова старшины, что Шерстнев "суродовал" человека. Не Колесников, шофер, а Шерстнев. Стало быть, Шерстнев сидел за рулем.

Суров понимал, что попытки разобраться в происшедшем, сидя здесь, в кузове автомашины, за несколько километров от переезда, бессмысленны, что подробности выяснятся только на месте, но мысли вертелись вокруг одного и того же: почему шофер поехал тыловой дорогой и в сторону от маршрута?

И еще подумалось, что не видать в ближайший год академии - такое происшествие в канун инспекторского смотра! Голов ни за что не простит.

Анастасия Сергеевна не разрешила себя везти до станции, сошла.

Суров спрыгнул на землю, хотел что-то сказать матери, но она остановила его жестом руки:

- Не надо, сын. Станция близко, дойду. Занимайся своим.

- До свидания.

Поспешное расставание огорчило не меньше, чем происшествие.

Неладно начался день.

За поворотом показался полосатый шлагбаум на переезде, будка стрелочника под красной черепицей, вздыбившийся газик. Было похоже, будто хотел с разгону взобраться на маковку железобетонного столба у шлагбаума, да не хватило силенок. Так и застыл, уткнувшись радиатором в его основание.

Шерстнев, зажав между колен автомат, курил, сидя рядом с Вишневым на лавочке. Автомат смотрел дулом вниз; в стороне, умаявшись, спал на траве шофер, солдат по первому году службы Колесников, тихий, исполнительный парень.

Суров прошел к машине. У нее оказались поврежденным радиатор, разбиты фары и ветровое стекло. Осколки стекла блестели на влажной земле, а немного поодаль темнело успевшее забуреть пятно крови. Наметанный глаз схватил отпечаток башмаков со сбитыми каблуками и длинный, метра в три, след, прочерченный носками, - видно, человека ударило в спину, уже безвольного швырнуло вперед, почти к железнодорожному пути, где темнело пятно.

Шерстнева обступили солдаты. Он стоял, понурясь, неохотно отвечал на вопросы и поглядывал на капитана, ожидая, когда тот заговорит с ним.

- Колесникова ко мне! - приказал Суров, глядя мимо Шерстнева, словно не замечая его.

Лиходеев растолкал шофера. Тот испуганно поднялся, заморгал белесыми ресницами, крутнул в сторону Сурова стриженой головой на тонкой цыплячьей шее и робко приблизился.

- По вашему приказанию рядовой Колесников прибыл. - Шофер не сводил с Сурова испуганных глаз и, как бы ища помощи у Шерстнева, мотнул головой в его сторону.

Шерстнев шагнул вперед:

- Виноват только я, товарищ капитан, - сказал он, приставив к ноге автомат.

- С вами разговор потом. Докладывайте, Колесников.

Сбивчиво, то и дело адресуясь к Шерстневу за подтверждением, Колесников доложил, что, возвращаясь на заставу по дозорной дороге, нечаянно съехал с мостков в вымоину, машина застряла и только Шерстнев сумел ее вырвать и вывести на дорогу.

- На какую дорогу? - уточнил Суров.

- На тыловую, - ответил за шофера Шерстнев.

Суров сдержал готовые сорваться с языка резкие слова.

- Что вы забыли в тылу? - спросил теперь уже у Шерстнева.

- На дозорке у седьмого мостик обрушился, вы же знаете, товарищ капитан.

- Товарищ капитан знает, что там позавчера объезд сделан. Слушайте, Шерстнев, не морочьте мне голову. Говорите правду.

Высокий, почти одного роста с Суровым, но уже в плечах и тоньше в поясе, Шерстнев уставился на носки своих пыльных сапог. Красивое продолговатое лицо со светлыми усиками стало бледным.

- Разрешите не отвечать. Потом объясню, вам лично.

Солдаты и Колосков переглянулись между собой. Лиходеев подмигнул Мурашко, и оба отошли в сторону.

Суров же внимательно посмотрел на Шерстнева. Просьба была необычной, и он не стал настаивать.

- Хорошо, - согласился он. - Кого вы тут сбили?

Тихий до этого, Шерстнев так и вскрикнул в протестующем жесте:

- Не сбивали мы никого. Сам он, несчастный алкаш, под машину попер. Вот человека спросите, на его глазах...

Вишнев только и ждал, когда его позовут. Подошел, поздоровался с Суровым:

- Здраим желаем, товарищ начальник. Взаправду на моих глазах вся происшествия, авария, значится, была. Могу доложить, как оно разыгралось. Первым долгом заверяю: ваши ребята тут не виноватые ни на маковое зерно. А вот ни столечко. - Вишнев выставил кончик обкуренного пальца. - Во всем Васька сам виноватый, потому как натурально был уже набрамшись до завязок. Сам виноватый, и вы никому не верьте, ежели другое скажут. Правильно Шерстнев говорит: алкаш он, Васька, мусорный человечишко.

- Поселковый, со станции?

- Да знаете вы его. Барановский Васька. Запрошлым годом, помните, в полосу врюхался, на самой проволоке повис. Длинный, как каланча. Сцепщиком работал, выгнали.

Суров в самом деле припомнил пьяного верзилу. Когда его задержали, он с перепугу орал истошным голосом: "Пропа-а-а-ло!" - орал, покуда не очутился в пристанционном поселке под замком у участкового.

- "Пропало"? - улыбнулся Суров.

- Он самый, - засмеялся Вишнев.

А только пьяный не пьяный - все равно человек, и за него отвечать надо. Спросил озабоченно:

- Где пострадавший?

И опять стрелочник рассмеялся:

- Васька-то? Вона, в посадке. Без задних ног дрыхнет. Еще в себя не пришел. Вы постойте, товарищ начальник, доскажу для ясности. Васька, значится, с самого ранья тепленький. Пришел ко мне - хоть выкручивай, фляжку, значится, сует: "Хлобыстнем, Христофорыч". Я при деле, на службе, значится, курьерский проводил, иду открывать шлагбаум. Ну, известное дело, послал Ваську куда следует. А тут ваши ребята на газике. Куда едут, я, конечно, не знаю, дело военное. А Васька, тот им наперерез. Ни отвернуть, ни остановиться. Вот Ваське-то и попало.

Пьяный, развалясь на траве под деревьями, лежал кверху лицом, храпел громко, с присвистом. Вся правая сторона Васькиного лица забурела от запекшейся крови, нос и губы распухли.

- Ему не впервой, - пренебрежительно сказал стрелочник. - Об ем не беспокойтесь, как на кобеле засохнет. Алкаш, одним словом. Они, алкаши, как кошки живучие, холера им в печенку! Прошлый год, помню, Васька этот, значится, набрамшись по самую завязку, в сад ко мне припожаловал. В юне дело было, только-только яблок завязался, махонький. А пьяному - что? Трын трава: зачал трясти. Аккурат я обедать пришел, слышу - шум. Выскакиваю - Васька! "Что же ты, сукин сын, - кричу, - вытворяешь! Зенки, - говорю, - открой, яблок зимний, а ты его..." В сердцах долбанул по дурному кумполу, думал, окачурится...

Пьяный застонал, скрежетнул зубами. Все оглянулись.

Был он омерзительно грязен, лежал колода колодой, с опухшим, кирпичного цвета лицом.

Сурову недосуг было слушать байки словоохотливого стрелочника, время перевалило за полдень. Голову о происшествии еще не доложено, не все выяснено, и, главное, неизвестно, отделался ли Барановский одними ссадинами, освидетельствовать надо его. Солдаты, гадливо морщась, подняли безвольное тело. Суров перехватил обращенный к Барановскому взгляд Шерстнева, полный брезгливой презрительности и злобы.

На заставу Суров возвратился с вконец испорченным настроением. Происшествие относилось к категории чрезвычайных, о которых докладывают высшему командованию, и там издают приказы со строгими взысканиями и оргвыводами. Но не столько они волновали Сурова, сколько судьба Шерстнева. У него не было сомнений, что Голов останется верен своему слову: Шерстнева будут судить.

Суров чувствовал себя ответственным за солдата, и в то же время несколько виноватым - полгода прошло, а он, Суров, так и не подобрал к солдату нужного ключика.

Что авария произошла без человеческих жертв и увечий, служило небольшим утешением. И все же надо спасти солдата от трибунала. В конце концов, машину можно восстановить за сутки. А Шерстнева, если осудят, потом трудно исправить. Еще в первые недели его службы на заставе Суров понял, что это один из тех молодых людей, которых не сразу раскусишь: скрытные они, настороженные.

Впрочем, что касается Шерстнева, то с течением времени стало ясно: скрытность - всего-навсего оболочка, однажды он вдруг покажется из нее совсем другим, неизвестным.

Думая о Шерстневе, Суров вспомнил еще об одном столкновении с ним, уже давнишнем.

"Почему вы вступили со старшиной в пререкания?" - спросил Суров, вызвав новичка в канцелярию.

"Мы просто не поняли друг друга. Товарищ старшина велел картошку почистить, а я подумал: для этого повар существует. Правильно я говорил, товарищ капитан? Я полагаю: правильно. А взгляд товарища старшины диаметрально противоположен моему, и мы друг друга не поняли".

Присутствовавший при разговоре Холод то белел от гнева, то наливался нездоровой краснотой от шеи до лба. Не выдержал, вмешался:

"Вас для чего сюда откомандировали, знаете?"

"Перевоспитываться. Я, товарищ старшина, стараюсь. Скажите товарищу капитану".

Сурова возмутил наглый тон солдата, и наглость надо было пресечь в корне. Он не дал волю гневу.

"Старшина о вас плохого мнения", - сказал он, думая, что сейчас для первого раза не станет строго наказывать.

"И я о нем невысокого мнения".

"Черт зна що! - выпалил Холод. - Полдесятка таких охламонов... виноват, разгильдяев, подбросят - и шагом марш в Новинки".

Новинки? Суров впервые услышал название.

"Что это?"

Шерстнев приятно заулыбался:

"Сумасшедший дом, товарищ капитан. В Минске... Там тоже занимаются перевоспитанием".

"С вами мы как-нибудь справимся здесь".

Наверное, лицо Сурова исказило бешенство, потому что, когда он приблизился к Шерстневу, тот отшатнулся:

"Товарищ капитан, честное слово..."

"Слушай, ты, оболтус великовозрастный, или я из тебя солдата сделаю, или смирительную рубаху надену. Уяснил?"

"Понял... Больше не повторится".

"А теперь вон отсюда!"

Ни до, ни после Суров не помнил себя таким.

С газиком на прицепе грузовик подъехал к воротам заставы. Его уже ждал весь личный состав. Суров, приказав Шерстневу следовать за собой, молча прошел мимо солдат. Лица их были хмуры.

- Рассказывайте! - сразу, зайдя в канцелярию, сказал Суров. - И не вилять. Мне некогда вдаваться в психологические исследования, а вам лучше сказать правду здесь, нежели под нажимом - в прокуратуре. Все. Слушаю.

Шерстнев упрямо молчал.

"Черта с два! - думал Суров. - В дисциплинарный батальон не пущу. Не для того полгода нянчусь с тобой. Хоть лопни, а ты у меня все выложишь здесь". И еще появилось, глядя на упрямо поджатые губы, неистребимое желание надавать этому оболтусу по мордасам, чтоб на всю жизнь запомнил. Жаль, положение обязывало не распускать рук.

Суров засунул ладони за пояс, словно не верил, что сумеет сдержать себя.

- И как долго вы думаете в молчанку забавляться?

- Товарищ капитан, - Шерстнев через силу разжал зубы. - Вы никому не докладывайте... Я по-честному...

- Такого обещания не могу вам дать.

- Но поймите... не о себе я...

- Не ставьте мне условий. Ответьте прямо: чего вас понесло на переезд? За каким лихом?

Шерстнев снова молчал с тем тупым упрямством, которое вызывает тихую ярость.

"Вот тебе и вся психология, Суров. Танцуй от печки, от реального, а не от прекраснодушных устремлений, как говорит Голов. Не добьешься правды, тогда ее станет добиваться военный следователь".

Посмотрел в окно и увидел входящую во двор дочь старшины. И вдруг осенило.

- Лиза? - спросил удивленно, еще не особенно веря, что это так.

Шерстнев нерешительно поднял голову:

- Да.

Суров сбоку посмотрел на солдата:

- Почему вы вчера не попросились, я бы вас отпустил встретить ее.

- Со старшиной по-дурацки вышло.

- Но я же человек, я бы понял. - Суров по-настоящему рассердился. - Не пойму, на что вы рассчитывали. Ну, обмануть молодого солдата - не велика премудрость: сказали, что можно кружным путем возвращаться с границы, он и поверил. За это я ему всыплю. А остальных, всю заставу, ее вокруг пальца не обведете. Что вы о себе думаете?

- Я же не нарочно. Просто получилось так.

- Миленькая философия! Все просто: разбили машину, остались без друзей и товарищей, задурили девчонке голову.

- Лизку не трогайте, товарищ капитан. Она тут ни при чем.

- То есть как не трогать? Она вас любит.

- Товарищ капитан... - Пальцы Шерстнева, державшие автомат, стали восковыми.

- Не крутите, Шерстнев! Вы - первый враг самому себе. Не задумываясь, подводите себя, товарищей, девушку, которая вас любит.

- Откуда вы знаете?

- Она была у меня перед отъездом в Минск.

- Зачем?

- Просила с родителями поговорить. Она ведь верит вам.

- А я что - обманул ее? Вернусь с гауптвахты - поженимся. И незачем ходить ей к кому-то.

- Хорошо, если одной гауптвахтой отделаетесь. Я в этом не уверен.

Суров прошел к окну, распахнул обе створки. В канцелярию хлынул свежий воздух, послышались голоса. Они доносились из-за склада, от хозяйственного двора, где старшина, наверное, наводил порядок, готовясь к инспекторской.

- Ладно, Шерстнев, идите завтракать, - сказал Суров, возвращаясь к столу и присаживаясь. Сейчас ему некогда было вдаваться в существо отношений солдата с дочерью старшины, и не они были главным именно в эти минуты.

От разговора с солдатом осталась неудовлетворенность. Правда, на этот раз Шерстнев не выкомаривал, ушел явно взъерошенный, не в себе, что-то хотел сказать и не отважился. Что ж, в конце концов, он не маленький, взрослый человек, давно совершеннолетний, которому за свои поступки пора отвечать. Наверное, прав Голов - опыт житейский сказывается - в армии нельзя нянчиться, армия - это армия. Голов, безусловно, не примет во внимание смягчающих обстоятельств: преступил закон - отвечай.

Суров принялся составлять донесение о случившемся. В короткую телеграмму надо было вместить все обстоятельства происшествия, свои выводы, предположения или просьбы. Последнее оказалось самым сложным. Какие просьбы? Вопрос предельно ясен: солдат проявил своеволие, нарушил службу, дисциплину, вольно или невольно причинил травму гражданскому человеку, пускай пьяному, пускай по его вине - неважно.

В дверь тихо постучали и, предводительствуемые старшиной, в канцелярию вошли Лиходеев, Бутенко, Азимов, Колосков, Мурашко.

Суров оторвался от донесения. Удивился:

- Целая делегация! Что случилось?

- Насчет машины, товарищ капитан, - странно морщась, доложил старшина. - Не столько того... як его?.. - Щеки Холода стали наливаться краснотой, на лбу выступила испарина. - В общем, машину к обеду обмундируем. Вот Лиходеев в точности доложит.

Лиходеев уложился в несколько немногословных фраз: машина почти восстановлена, фары имеются в поселковом магазине, газик будет - как новенький.

- Так что? - Суров поднялся из-за стола. - Объявим Шерстневу коллективную благодарность?

Меньше всего Суров ожидал, что вмешается застенчивый Бутенко. Запинаясь от волнения, повар сбивчиво стал просить за Шерстнева:

- Вин же не спорченый, товарищ капитан... Просто вин выкаблучвать любит... И прослужыв стилькы... До того щэ и таке, що, мабуть, всурьёз... Простить его, товарищ капитан... А з ным мы сами поговорым...

- Популярно все растолкуем, - добавил Лиходеев.

Суров как будто впервые увидел своих подчиненных. Он не был сентиментальным и особенно строгим. А тут вдруг подступило к сердцу: захотелось обнять славных ребят и пожать руку пожилому старшине.

- Идите, - сказал всем.

Вероятно, они его поняли с полуслова: вышли, с особой точностью исполнив поворот через плечо и дружно щелкнув каблуками сапог.

Голов слушал, не перебивая. Суров ожидал бурной реакции, повышенного тона и был удивлен, когда Голов помедлив, спросил, какие выводы и предположения у начальника пограничной заставы.

- Наказать.

- Как именно?

- Моими правами, товарищ подполковник.

Голов долго не отвечал.

- Вы шутник, я гляжу, - отозвался наконец Голов. - Боюсь, что и моих прав недостаточно... Ах, Суров, Суров, под корень меня подсекли.

- Прежде всего я себя подсек.

- Такую свинью в канун инспекторской! И ещо снисхождения просите. Знаете, как это называется?

- Не перегибать палки.

- Гипертрофия здравого смысла!.. Вот ему имя, такому мягкосердечию... Разгильдяя под суд военного трибунала! Не погляжу, что сынок члена-корреспондента.

- Пасынок.

- Все едино. И довольно. Довольно, Суров. Завтра съездите в больницу, справитесь о состоянии пострадавшего. Докладывать по телефону не нужно приеду... К вечеру буду у вас.

Суров хотел сказать, что завтра проводит с личным составом важное мероприятие за пределами погранполосы и может случиться, подполковник, кроме дежурной службы, в подразделении никого не застанет. Но, ограничившись коротким "есть!", промолчал.

Он давно задумал это мероприятие, едва увидев полдюжины мертвых деревьев, издали похожих на допотопных зверей. Еще страшнее они выглядели вблизи, избитые снарядами, ошкуренные, словно обглоданные: раздетые донага покойники на фоне бушующей зелени. Еще с той первой рекогносцировки он их запомнил и сохранил в памяти диалог с Холодом.

- Что это, старшина? - Пораженный, Суров остановился.

- Дубы, товарищ капитан. - Холод пнул ногой ближний. - С войны стоять. Ни тени от них, ни, как говорится, желудей... На топку только и годятся.

- На дрова, вы хотели сказать?

- Именно. Як порох горять... Правда, насилу одолели. За десять годов. Зачнешь колоть, так с кажного ствола, считай, пуд осколков. Топоров не напасешься. Тут в сорок четвертом такие бои - страх! Народу полегло - тыщи. Мне товарищ Шустов рассказывал. Командиром орудия был. Нынче в районе, на пенсии.

Еще тогда, смутно представляя для чего, Суров приказал строго-настрого сохранить оставшиеся дубы.

- Так мертвые ж они! - возразил старшина. - С этих еще кубов пять наберется для топки.

- Я сказал: не трогать!

Назавтра под наблюдением Сурова вокруг мертвых дубов пограничники возводили ограду из низенького штакетника, будто вокруг могилы. Солнце висело в зените, жгло, но солдаты в молчании пилили, строгали, красили. И когда по целине от шоссейной дороги напрямую к ним запылил газик, все, как один, прекратили работу. Машина остановилась неподалеку.

- Прибыл с товарищем Шустовым, - доложил старшина.

Из газика вслед за Холодом сошел маленький, плотно сбитый человек пожилого возраста, с коротко остриженными волосами, седина которых успела позеленеть; но волос не истончился, остался прямым и непокорным, очевидно, как в юности. Эти подробности Суров заметил позднее, сразу же обратил внимание на глаза: выцветшие от времени, навыкате, они были сильно увеличены стеклами очков, старых и круглых.

Выйдя из машины, Шустов машинально хотел надеть фуражку, которую держал в руках, - старую, военных времен фуражку защитного цвета, - но так и не донес ее до головы - увидел оградку, и дрогнула рука, он непроизвольно прижал ее к телу.

Суров хотел сказать Шустову несколько слов, но промолчал. Недвижимо стояли солдаты, боясь помешать совершавшемуся у них на глазах высокому и чистому человеческому чувству.

Шустов медленно подошел к ограде и с каким-то страдающим удивлением разглядывал искалеченные дубы, дергающейся рукой поправил сползшие с носа очки. Потом вдруг резко оглянулся, но не на стоявших за его спиной пограничников, а как бы глядел сквозь них в прошедшее, мучительно отыскивая в памяти оборвавшееся воспоминание. Ничего не замечая, пошел по вырубленному участку, разыскивая в прошлогодней траве лишь одному ему знакомый предмет.

Он нашел его.

Еще раньше Суров видел ложбинки, впадинки, ямы, обжитые временем, и если он и его солдаты могли лишь догадываться, что это - окопы, траншеи, ходы сообщения, оставшиеся от войны, то теперь они были в этом уверены.

Шустов опустился на замшелый валун рядом с большой зацветшей лужей, огляделся вокруг, медленно ворочая головой. И неожиданно вздрогнул всем телом. Потом еще и еще раз.

Пограничники посмотрели на Сурова, а тот и сам растерялся, не знал, как в таких случаях поступают, как утешить плачущего навзрыд старого человека.

Холод шумно вздохнул и трудным шагом пошел к Шустову, стал похлопывать его по спине короткопалой плотной ладонью.

Случилось так, как Суров предполагал - Голов прибыл в его отсутствие, долго ждал, наверное, нервничал. И вот теперь, с трудом сдерживая себя, ходил из угла в угол с незажженной сигаретой в руке, молчал. В канцелярии будильник отщелкивал секунды.

- Сейчас не до экспериментов, Суров. Сейчас людей нужно учить военному делу, воспитывать в них сознательных граждан. Я не ретроград. - Голов остановился в шаге от Сурова. - Я не против нового. Но есть годами выверенные формы воспитания, и незачем выдумывать новые. Политзанятия на местности! Это же ни в какие ворота не лезет. Сказать кому-нибудь - засмеют.

- Форма не догма, товарищ подполковник.

- Я сказал: засмеют! Что за манера возражать по каждому поводу?.. Зажгите свет.

Канцелярию наполнили сумерки.

Суров щелкнул выключателем, загорелся яркий свет, и Голов зажмурился. Лицо его взялось морщинами, стало видно нездоровую одутловатость и припухшие веки, опущенные книзу уголки губ - лицо усталого человека.

Вот не понимаю, Суров, - заговорил Голов без раздражительности. - Не понимаю, как в вас совмещаются жесткость и беспочвенный альтруизм, лишенный всякой логики. Я объясню свою мысль. Вот хотя бы с занятиями по строевой и физической подготовке. Даже я, человек жесточайшей требовательности, не стал бы гонять людей до изнурения, как это делаете вы. И в то же время всячески опекать Шерстнева. Я слушать о нем не могу спокойно. В армии есть одна справедливость. Для всех одна: отличился - поощри, нарушил - взыщи. Иначе в один прекрасный день спросят: "Ноги не болят, Суров?.. Нет? Тогда иди, иди к едрене-фене!" Вы поняли?

- Понял, но не согласен.

- С чем?

- Со многим.

Голов закурил сигарету. Было видно, как у него дрожат пальцы и подбородок, - видно, гневался, но не давал выхода чувствам.

- Уточни, пожалуйста, если не секрет. Постарайся ответить, зачем людей изводишь. И другие вопросы освети. А я попробую понять тебя.

"Что ж, скажу, - решил Суров мысленно. - Человек же он, должен понять".

- Можно курить? - спросил. И, получив разрешение, затянулся с жадностью, как всегда, когда волновался. - Людей я не извожу, товарищ подполковник, - сказал он наконец, ощущая на себе пытливый взгляд Голова. Учу их тому, что может потребоваться на войне.

- Стало быть, для физической закалки. Я так понимаю.

- Больше для духовной.

- Вот как?! Для духовной закалки принуждаешь их по нескольку раз преодолевать полосу препятствий, тратить время на отрывку окопов полного профиля, окопов, которых нарыто достаточно.

- Вы поставили вопрос, я на него отвечаю. - Суров начал сердиться и, сердясь, не обращал внимания, нравится ли Голову его речь и тон или не нравятся. - Если здесь, на границе, мы не научим своих подчиненных выполнять свой долг с максимальной отдачей, то где в другом месте они наверстают пробелы духовного воспитания? Иначе какие мы к черту командиры! Просто тогда мы служаки... Вот я, офицер семидесятых годов, спрашиваю себя: "Чем ты, Суров, отличаешься от командиров тридцатых, сороковых и даже шестидесятых?" Более глубокими военными и общими знаниями? Хорошо. Но это - не твоя заслуга. Умением отличить Пикассо от Рембрандта или фуги Баха от Бетховенского рока? Неплохо. Но опять же тебя этому научили...

- Ну и что? - нетерпеливо перебил Голов и в нетерпении похлопал ладонью по столешнице. - Чего ты добиваешься?

- Малого. В моем понимании, служба, дисциплина, учеба для личного состава должны стать делом совести, да таким малым, чтобы за него стыдно было хвалить.

- И каков твой КПД?

- Есть сдвиги к лучшему. Небольшие, но ясно видимые.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Давно отлетело эхо салюта над могилой мертвых дубов и утонуло в тумане над болотами, рассеялось в мерцающем лесном сумраке, уже давно дневной свет стал потихоньку редеть, растворяться в предметах, обретая цвет и глубину, отправился восвояси Голов, а Суров все еще оставался в канцелярии один, машинально погасив свет, сидел в потемках и с сожалением думал, что напрасно разоткровенничался, не надо было обнажать душу. Он с самого утра не был сегодня весел, и излишняя доверчивость окончательно испортила ему настроение.

И вдруг вспомнил, что забыл Голову доложить о состоянии Барановского. И подполковник, видно, запамятовал, не проявил интереса. А Васька-то Барановский отделался ссадинами. "В счастливых портках родился", - сказал о себе Васька, на свой лад перефразировав поговорку.

20

Суров взбежал на крыльцо, остановился перед закрытой дверью своей квартиры, раздумывая, открывать ее или, не заходя, возвратиться в канцелярию, где снова поселился после отъезда матери. Всякий раз, поднимаясь на крыльцо, он как бы замирал у двери, все чудилось: сейчас навстречу кинется Мишка, радостно прокричит: "Папка пришел!" На крик из своей мастерской появится Вера, шагнет к нему, подставив губы для поцелуя...

Он открыл дверь, и с веранды дохнуло застоявшимся теплым воздухом, пылью и запахом красок. Почти весь день обращенная к солнцу веранда прогревалась, и сосновые доски слезились розовой смолой, оранжево просвечивали сучки. На крашеном полу осела пыль, за Суровым остались следы. Пыль лежала на нескольких этюдах, забытых Верой в предотъездной спешке или оставленных за ненадобностью.

Суров разделся до пояса, нашел метлу, тряпку и принялся за уборку. Она отняла не меньше часа. Когда очередь дошла до веранды, времени почти не осталось. Он позволил себе задержаться всего на несколько минут. Снял с гвоздя этюд, протер влажной тряпкой. Обыкновенный прямоугольник картона, писанный маслом и с виду не примечательный, сейчас привлек его внимание. Свежий снег с несколькими каплями крови. И чуть поодаль - серые, с зеленоватым отливом перышки небольшой птицы.

Раньше Суров никогда особенно не вникал в Верины "художества", как шутя называл ее творчество, и теперь с заметным интересом перевел взгляд на другой, размером побольше, картонный прямоугольник. Тот же снег, кровь и растерзанная птичка, очевидно синица, судя по оперению. Или зимородок.

Странные вкусы появились у Веры. К такому заключению привел третий этюд на эту же тему - акварель, исполненная в той же манере: на первом плане кровь на белом снегу, убитая птица - потом. Этюд висел отдельно от первых двух на боковой стене старого шкафа, в котором Вера держала краски, кисти, картон. Вместе с удивлением у Сурова невольно возникла мысль: маленькая драма на снегу - это у нее не случайно. Что-то личное Вера вынесла на картонный прямоугольник специально для него, для Юрия Сурова, как молчаливый протест. И не случайно, видимо, оставила три этюда...

Углубленный в размышления, он не придал значения донесшимся сюда словам.

- Прямо по дорожке идите, - произнес мужской голос.

- Большое спасибо, - ответил девичий.

Суров, все еще держа в руках снятый со шкафа этюд с досадой подумал, что, занятый служебными делами, он чего-то недосмотрел, не заметил перемен в Вере, не увидел назревающей драмы.

По дощатым ступенькам крыльца простучали легкие каблучки, в дверях остановилась девушка в светлом платье, загорелая, улыбающаяся.

- Здравствуйте, товарищ капитан.

Приход Люды явился для Сурова неожиданностью и был ему неприятен. Он опешил, увидев ее на веранде своей квартиры, и спросил с неприязненной удивленностью:

- Как вы сюда попали?

- Через калитку, - тихо, без прежней приподнятости, ответила Люда.

- Знаю, что не через дымовую трубу, - буркнул Суров. - Я спрашиваю, кто вас сюда пропустил?

С лица девушки сбежала улыбка, будто смыли ее.

- Честное слово, я сама... То есть, не совсем сама. Дежурный проводил. Можете у него спросить. Если нельзя, уйду.

Суров понял, что ведет себя как последний дурак, что еще смешнее выглядит сам, полуголый, с мокрой тряпкой в руке.

- Проходите, - наконец пригласил. - Я сейчас.

Возвратился одетый. Люда стояла посредине веранды, все еще не оправившись от смущения и не зная, куда себя деть. Даже спрятала за спину нарядную сумочку желтой кожи с белой отделкой, так гармонировавшей с белыми туфлями на высоких каблуках.

После неласкового приема Сурову тоже было не по себе.

- Садитесь, - пригласил он и отметил про себя, что она хорошенькая, эта аспирантка.

Сесть было не на что. Люда весело рассмеялась и сказала, озорно блеснув глазами:

- Очень мило: садитесь, на чем стоите.

Тогда и он рассмеялся:

- Верно. Как говорят в Одессе, иди сюда, стой там. Сейчас принесу стул. - Почему ему вспомнилась Одесса, он не подумал.

Она его никуда не пустила, взяла за руку, как тогда в лесу:

- Вы были ко мне так добры и внимательны, я бы сказала, галантны, как рыцарь.

Суров отнял руку:

- Ну, знаете...

- Да, да, да, галантны. Не нужно бояться старинного слова. Вообще не нужно бояться хороших слов. - Это прозвучало немного напыщенно. - Большое вам спасибо.

- Бросьте, девушка! Тоже мне рыцарство. Из-за него мне чуть не влетело по первое число.

- И тем не менее вы себя вели как рыцарь.

- До полуночи провожал девицу, а на заставе не знали, куда запропастился ее начальник.

Люда сделала к нему шаг:

- Пожалуйста, не сердитесь. Честное слово, я не нарочно.

Он поморщился. На очередную галантность не было времени.

- Извините, девушка, меня ждут.

Люда пробормотала что-то невнятное, неловко повернулась и наверняка бы упала, не поддержи ее Суров. Что-то хрустнуло. Люда вскрикнула.

- Что с вами?

- Каблук... Кажется, каблук сломался. - Люда сняла с ноги туфлю. Так и есть: каблук ее новых выходных туфель был сломан.

- Обождите, - сказал Суров. - Я ненадолго схожу на заставу, вернусь, придумаем что-нибудь.

Люда не успела ни возразить, ни согласиться. Суров ушел. Она осталась одна.

Поначалу охватила стесненность - одна в чужой квартире. У почти незнакомого человека, военного тем более. К военным она всегда испытывала непонятное чувство страха и уважения, к пограничникам - особенно. Несколько осмелев, прошлась по веранде, ненадолго задержалась у этюдов - они не произвели на нее впечатления. Во всяком случае, сейчас не привлекли к себе внимания.

Суров долго не возвращался. Было слышно, как открыли заставские ворота, протарахтела повозка и снова ворота закрыли. Люда в одиночестве заскучала, а уйти, не простившись, у нее не хватало духа. Сама не заметила, как прошла в комнату, наверное столовую, где в непривычной строгости, по ранжиру что ли, стояли у стены несколько разнокалиберных стульев, пустоватый буфет и круглый стол посредине, накрытый клеенкой. Стену украшали дешевенькие эстампы...

На столе, под газетой, Люда обнаружила горку немытой посуды и рядом томик Шевалье. "Моя подружка Пом" - прочитала название. Без особого любопытства полистала несколько страничек, ни на одной из них не задерживая внимания. Встретилось знакомое: "Если хотите поближе узнать людей, загляните в те места, где проходит их жизнь".

Слова Шевалье не явились для нее откровением, но заставили призадуматься. Вот пришла она к Сурову, движимая чувством благодарности. Абсолютно не было желания узнавать его ближе, хотя нравился ей черноволосый и строгий капитан. Что из того? Мало ли встречается интересных людей? Хотя бы внешне.

И вот случилось так, что она одна в его пустоватой квартире: пришла с коротким визитом, чтобы сказать несколько приличествующих случаю благодарственных слов, убраться восвояси и, должно быть, никогда больше не встретить этого человека. Визит затянулся неизвестно насколько. Теперь сиди и жди, пока он вернется.

От вдруг пришедшей мысли ее бросило в жар: что солдаты подумают!.. А сам капитан какого мнения о назойливой аспирантке!.. Со стороны как это выглядит?..

Ума не могла приложить, что предпринять, куда деть себя. Проще всего, не дожидаясь хозяина, подняться и побыстрее уйти подальше отсюда, ведь все, что хотелось сказать, сказано, и, как говорится, добавлять больше нечего. Выглянула в окно. В садике, вокруг врытой в землю железной бочки, сидя на скамьях, курили пограничники. Ей казалось, что они судачат о ней.

"Представляю, что они говорят обо мне! - подумала со стыдом, чувствуя, как ее захлестнуло горячей волной. И неожиданно, с незнакомым упрямством, наперекор стыду пришло иное: - Пусть говорят, меня это мало волнует".

Суров застал гостью за мытьем посуды. Все, какие были в доме тарелки, кастрюли и всякая кухонная утварь к его приходу сверкали чистотой как новенькие, а сама Люда, подвязавшись передником, домывала эмалированную сковородку, когда-то белую, теперь забуревшую.

Он хотел рассердиться, отругать за самоуправство и, черт возьми, отбросить в сторону дурацкую галантность - словечко же подобрала - ко всем дьяволам. Но сдержал себя - не хватило духу.

- Вот уж, ей-богу, делать вам нечего! - только и нашелся.

- Не ворчите, Суров, - сказала она. - Бросили на произвол судьбы и ушли. Что мне оставалось делать? Решила отплатить услугой за услугу. Что вы так смотрите?

Люда покраснела от его взгляда, опустила глаза и только сейчас увидела молоток, тюбик клея и тонкий гвоздь, которые он положил на кухонный стол. "Будет чинить туфлю", - догадалась она, продолжая оттирать сковородку.

- Не особенно нажимайте, - грубовато пошут-ил Суров. - До дыр протрете. Картошку не на чем будет жарить.

- Новую купите.

- Шутки шутками, а мне ни к чему ваше хозяйничанье.

Люда ответила резко:

- Я не собираюсь вас женить на себе, товарищ Суров.

Он деланно рассмеялся:

- И в мыслях не имел. Сколько раз можно жениться и замуж выходить! Может, ваш муж тысячу раз лучше меня. Я даже не сомневаюсь, что лучше - не какой-нибудь начальник заставы. Ладно, - прервал он себя. - Зачем пустые разговоры. Давайте примемся за вашу туфельку.

В соседней комнате зазвонил телефон. Суров вышел.

Оставшись во второй раз одна, Люда как-то особо выпукло почувствовала нелепость своего прихода сюда, мытья посуды и вообще всего своего поведения. Хорошо, что он не заметил таза с чистой водой, в котором она хотела перестирать грязные полотенца. Глупо. Боже, до чего глупо!.. Прийти в чужой дом наводить порядки. И это в двадцать восемь лет. Хорошо, что еще не ляпнула о том, что одна, а то бы вне всяких сомнений подумал: позарилась, мол, на потенциального жениха. У нее хватило юмора тут же высмеять самое себя. "Потенциальный жених"! Ну и выраженьице! Идя сюда, Люда знала, что начальник заставы продолжительное время живет один, без семьи. Именно начальник заставы. Не Суров. Не Юрий Васильевич. То есть просто служебное лицо, семейное положение которого ей совсем безразлично. Что ей до семейного человека, тем более живущего в глуши, на границе! Если в двадцать восемь не смогла устроить свою жизнь, так теперь - старуха старухой - о замужестве помышлять нечего.

Ей удалось оттереть сковородку от бурых пятен. Вылила грязную воду. Делать больше ничего не хотелось. И подумала, что прав Суров: нельзя хозяйничать, когда тебя о том не просили. Если бы не сломанный каблук, она ни одной минуты не задержалась бы здесь, ушла еще до прихода Сурова, и пускай он думает о ней, что ему заблагорассудится.

Пока была занята делом, не обращала внимания на звуки, доносившиеся из соседней квартиры. В Минске было не лучше. Панельный дом, в котором ей дали однокомнатную квартиру, очень светлую и уютную, имел один существенный недостаток - повышенную звукопроницаемость. Дом без малого круглые сутки разговаривал, вздыхал, смеялся и плакал, стонал, храпел, музицировал на всевозможных инструментах - от пианино до гитары, без конца полнился звуками, чтобы лишь на короткое время, под утро, затихнуть.

Теперь, когда ей нечего стало делать и она уселась на веранде на принесенный Суровым стул, стал слышен не только звон тарелок и ложек - там обедали, - отчетливо доносились слова. Разговаривали две женщины. Не заткнешь ушей, если за стеной, будто рядом, говорят о какой-то особе, не имеющей ни совести, ни стыда. Дома небось муж есть, и дети наверное, ходят в школу, а только за порог - и затрясла подолом...

- Откуда ты знаешь, мама? Нельзя так о незнакомом человеке.

- Молчи! Что ты понимаешь в таких делах! Пронюхала, паршивка, что Веры Константиновны нема, так и кинулась сюда со всех ног.

- Мама!..

- Не мамай!.. Выфуфырилась, подумаешь... Как они сейчас называются, эти коротенькие, бесстыжие?

- Что тебе до них?

- Мини-шмини. Ляжки напоказ... Тьфу, поганая, глаза б мои не смотрели.

- Ей же все слышно...

"Обо мне говорят! - Кровь бросилась Люде в лицо. Ее сорвало со стула. Боже, дура безмозглая, что натворила! Это же про меня..."

- Ты подумай, - во весь голос кричала женщина за стеной. - До чего бессовестная. Женатому мужику на шею! На квартиру сама... Средь бела дня прибегла!..

Люда вся горела от стыда. Ведь ложь, ложь! Как могли о ней думать так грязно?.. Хотела крикнуть: "Лжете. Вы не смеете так говорить!" Загрохать кулаками в стену или треснуть о нее сковородкой, стулом, чем угодно, но тяжелым.

За стеной хлопнула дверь, и хрипловатый голос мужчины спросил:

- Что за шум, а драки нет?

Женщина отозвалась:

- Ты подумай, Кондрат, какая!

- Лизка чего натворила? - В голосе мужчины послышалась тревога.

- Вот еще! - отозвался с возмущением девчоночий дискант.

- Какая там Лизка! Эта пришла, которая в Дубовой роще жуков собирает. Ты мне скажи, Кондрат, было такое средь нас?

- У капитана своя голова на плечах - мы ему не указ. Хто мы ему такие, сродственники или отец с матерью? И потом, скажу я тебе, мужское дело...

- Мужское дело, мужское дело, - передразнила женщина. - Все одним миром мазаны.

- Ганна! - грозно закричал мужчина. - Я, гадский бог, не посмотрю... Перестань кричать.

- Ты мне рот не затыкай. Раз у самой нема стыда, так я ей помогу, нехай слышит.

Люда, не помня себя, бросилась к выходу. Прочь, дальше от этого дома. Сознание чисто механически регистрировало препятствия на пути: перепрыгнула узкий ровик, обогнула скамейку, на которой сидели солдаты, выбежала на кирпичную дорожку, свернула за угол, к воротам. Кто-то шел ей навстречу по той же дорожке, по которой бежала сейчас, не поднимая головы.

Она, не пожелав взглянуть на него, свернула с дорожки.

- Девушка!.. Постойте... Куда же вы, девушка?..

Крик ее подстегнул. Задохнувшись, проскочила в открытую створку ворот, не задерживаясь, помчалась дальше. Ветер вздувал пузырем ее короткое платье, лохматил волосы. Внутри у нее все оцепенело. По-прежнему сознание срабатывало только на внешние факторы.

- Девушка!.. - еще раз прокричали вдогонку.

Она не оглянулась.

Озадаченный происшедшим, Суров поспешил на веранду. На кухне бросились в глаза оставленные гостьей туфли и сумочка.

- Дела!.. - вслух протянул он. - Не было печали.

Подумал, что надо отвезти или отослать в лесничество Людины вещи. Пожалуй, самому придется ехать. Пойди разберись в женском характере! А ведь у этой аспирантки норов крутой, умеет за себя постоять. Как отбрила: "Я не собираюсь вас женить на себе, товарищ Суров". Во как - товарищ Суров. За словом девица в карман не лезет.

Инцидент оставался загадкой. Впрочем, времени на расшифровку у Сурова не было.

У Холодов обедали - слышались звон посуды, говор. Старшина звякнул ложкой.

- Спасибо, жинко. Наелся.

- На здоровьечко, Кондрат, - отозвалась Ганна. - Може, еще борща насыпать?

Суров не раз пробовал Ганнины борщи - наваристые, с запахом сала и чеснока. У него засосало под ложечкой, когда представил себе налитую до краев тарелку красного борща с плавающими поверху золотистыми блестками жира.

- Годи, наився. - Старшина помолчал. - Расстроила ты меня, Ганна. Крепко расстроила. Передать не могу. Ну как малое дитя - всюду нос суешь.

- Так, Кондраточко, коханый ты мой, разве ж я со злом? Добра хотела и ему и Вере Константиновне.

- А зло, получилось. Нарочно не придумаешь, - прогудел Холод. Сказано: волос долгий, а ум...

- Ну, так вдарь меня, вдарь, раз я такая подлая.

- Лизка, ты чуешь, што твоя мама говорит! Не, ты послухай ее. Вдарь, говорит. А я тебя хочь пальцем тронув за всю жизнь? При дочке скажи вдарыл?

Соседи разговаривали на мешаном русско-украинском диалекте, который выработался у них за многие годы и вошел в обиход. Суров догадывался, что перепалка имеет прямое отношение к сбежавшей гостье. Ему стало смешно и обидно: Ганна блюдет его, Сурова, моральную чистоту! Смех и грех.

За стеной загремели посудой, - видно, составляли тарелки.

- Сейчас ты меня ругаешь, зато Юрий Васильевич потом спасибо скажет. Дяковать богу, я еще свой розум маю.

- Огорчила ты меня, Ганно.

- Як ты не можешь понять простого! А еще старшина заставы. Пораскинь, что солдаты подумают?

- Солдат тоже голову на плечах имеет: разбирается, что к чему. Солдат грязь почует за версту.

- Хорошо, хорошо. У тебя не солдаты, а як их... локаторы: все улавливают, за пять верст чуют. Пускай по-твоему. А что ты о Вере Константиновне скажешь? А о Мишеньке? Он же с нею не в разводе. А сын же его родная кровинушка! Молчишь?

- Тебя сам Плевака, чи як яго, не переговорит.

- Иди на свою службу, Кондраточко. Иди...

- Не подлизывайся. Все равно я капитану сказать должен.

Суров, забыв прикрыть дверь, взбежал на крыльцо к соседям, вошел в кухню. Старшина, собираясь идти на заставу, застегивал тужурку. Рядом стояла Ганна с фуражкой в руке - она всегда провожала мужа.

- Здравствуйте, - поздоровался Суров.

Супруги ему ответили. Холод отнял у жены фуражку, нахлобучил. Ганна посмотрела в глаза Сурову долгим пытливым взглядом.

- Слышали? - спросила низким голосом.

- Слышал.

- И рассердились?

- Сейчас уже успокоился. Знаете что, давайте условимся: каждый из нас за свои поступки... Ну, в общем, вы поняли. Будем жить, как до сих пор, хорошими соседями.

Холод нервно покручивал усы.

Суров потянул носом, от удовольствия зажмурил глаза, подняв голову кверху:

- Пахнет! Славно пахнет.

Ганна все еще стояла немая от смущения. Ей было бы куда легче, наговори вдруг Суров резких и обидных слов: он стоит и улыбается, вроде ничего не случилось.

- Насыпь борща капитану. - Холод снял с полки эмалированную, тарелки на две, белую чашку.

- Так мало? - пошутил Суров.

- Добавим, - отозвался на шутку Холод.

Когда Суров, опорожнив полную чашку борща, отправился на заставу, Ганна со слезами бросилась мужу на шею:

- Ой, что я, дурная, наробила, Кондраточко!..

В оброненной сквозь слезы фразе Холод учуял пугающий смысл. Снял со своих плеч Ганнины руки:

- Выкладай все гамузом. Чего уж... Семь бед...

- Ой, Кондраточко!

- Ой-ой. Раньше б ойкала, так теперь слезы б не лила. Ну, годи, годи плакать.

Ганна всхлипывала, никак не решалась прямо сказать. Ее руки снова обвили шею мужа, мокрой щекой она ткнулась ему в усы:

- Кондраточко!..

Он ее отстранил, бережно, с грубоватой нежностью:

- Тьфу на тебя... Где только той соли в слезы набралось? Ну, чистая соль, хочь огурцы... Жинко, капитан ждет, что ты себе думаешь! Мне с тобой в подкидного нема часу играть. Я покамест еще на военной службе.

- Веру я сюда вызвала, написала, чтоб приехала.

- Ты? - Холод упер руки в бока.

- Я, Кондраточко.

- З розуму зъихала!

- Жалко, семья распадается. - Ганна навзрыд заплакала.

Лизка, сидевшая все время молча, вдруг напрягшись, рывком поднялась из-за стола с горящими от негодования глазами.

- Ух, какие вы... В чужую душу... Мещане! - прокричала и выскочила за дверь.

На кирпичной дорожке процокали каблучки, рыжая как пламень Лизкина голова вспыхнула в проеме калитки, а немного спустя замелькала на фоне зеленых кустов орешника, буйно разросшихся по ту сторону забора. Лизка бежала к лесу, раскинув руки и смешно загребая ногами.

- Ну, гадский бог! Не я буду... - Холод свирепо вытаращился, схватил со стола фуражку, шагнул к Ганне с таким грозным видом, что она в страхе отшатнулась назад.

- Кондраточко, что с тобой?

Он рванул из-под пряжки конец ремня:

- Я эти фокусы!..

Глаза Ганны наполнились ужасом:

- Меня?..

Наливаясь кровью, старшина с большим усилием затянул ремень на одну дырочку.

- Я ей рога обломаю... Подумаешь, студентка... У профессоры все лезут... Дуже ученые все стали. - Нахлобучил фуражку чуть ли не на нос. - Но я дурь выбью... Как рукой снимет. - Шагнул к порогу со сжатыми кулаками.

И тогда Ганна повисла на нем.

- Побойся бога, Кондраточко. Она ж еще дитя горькое, а ты - бить. Лучше меня вдарь. Не жалей. - Отступила в сторону, пряча глаза, в них затаились два черных бесенка. - Ну, бей!

У старшины медленно поползли кверху густые брови, дрогнули кончики усов:

- Сказилась?..

Ганна снова прижалась к нему, заворковала:

- Чи у тебя детей полна хата. Кондраточко? Одна ж, как палец, а ты с кулаками. С ней поласковей, по-хорошему надо. Барышня... Скоро замуж пора.

21

Голов брился на кухне, стоя в одних трусах у открытого в сад окна и поеживаясь. Отсюда, со второго этажа двухэтажного кирпичного особняка, который занимали они вдвоем с Быковым, были видны лес, река в белесом тумане, изгиб шоссе и островерхий шпиль костела под красной черепицей, местами позеленевшей от времени.

Тоненько, с переливами, в саду свистел дрозд. В окно проникали запах антоновки и утренний холодок - было еще рано, часов шесть. Время от времени налетал ветер и срывал с яблонь плоды. Они падали, глухо ударяясь о землю, и тогда дрозд испуганно умолкал.

Кухню наполняло жужжание электрической бритвы. От монотонного гудения клонило ко сну - ночью поднимали по обстановке, и выспаться не пришлось.

Без малого два десятка лет обстановка составляла неотъемлемую часть жизни подполковника Голова. Он не представлял себя вне ее, хотя понимал, что неизбежно наступит день, когда все, что связано с границей и сейчас составляет основной смысл жизни, навсегда останется позади, а он, подполковник или к тому времени полковник, а быть может и генерал, станет никем. Бывшим военным. Бывшим командиром. Старым человеком, доживающим век...

А пока что было все, чему положено быть. И звонки, и тревоги, и другие треволнения, которых не перечесть, а еще труднее предвидеть.

Ох, эти тревожные звонки с дальних застав, звонки среди ночи...

...Городок спит, как в одеяло, закутавшись в темноту. Тихо шелестят тополя. Не видать ни зги. В ночи, за деревьями старого парка, как большущий глаз, светится окно в комнате дежурного по отряду, где почти не смолкают звонки телефонов, все пропахло табачным дымом, вплоть до шторы, прикрывающей оперативную карту, и продавленного дивана с истертой спинкой. На огромном столе неярко светит лампа под абажуром, колеблются тени. Кажется, в каждом углу, дожидаясь своей минуты, затаилась тревога.

У себя дома телефонный звонок, тот самый, что как будто похож на десятки других, Голов узнает сразу же. Он вспарывает тишину спальни, и уже с первого короткого "дзинь" угадываешь - она! Обстановка!..

Сна как не бывало.

И весь ты там, на пятой, семнадцатой или еще где.

Одеваясь точно рассчитанными движениями, прикидываешь, какой дорогой будет пробираться враг, где его можно перехватить, какой блокировать район и хватит ли сил...

Но ты совершенно уверен, что несколько сказанных тобою скупых слов дежурный продублирует еще короче и скупее.

"В ружье!"

И вмиг опустеют казармы.

По улочкам спящего городка застучат сапоги посыльных.

В гараже заурчат моторы дежурных машин.

В разных концах городка засветятся огоньки в окнах офицерских квартир.

Потом все замрет, подчиненное твоей воле, - люди, машины, - как стрела в натянутой тетиве лука.

Твоя команда прозвучит последней:

- По коням!

Хоть никогда ты не был кавалеристом, но привык к ней, привыкли и подчиненные.

В распахнутые ворота одна за одной, раздвигая фарами темноту, уйдут машины, увозя людей к границе, в тревогу, навстречу еще не полностью ясной, но реальной и полной неожиданностей обстановке, которой и ты подвластен.

Воцарится тишина в офицерских квартирах, безмятежно будут спать дети. И лишь у погасших окон еще долго, до самого рассвета, останутся сидеть жены. Как будто глаза их на расстоянии могут увидеть родные лица, а сердца уберечь от опасности...

В последнее время Голова больше всего занимал инспекторский смотр. После его окончания он со спокойной душой отправится в далекое и незнакомое Махинджаури, в субтропики, где всегда лето, растут кипарисы и всякая другая экзотика.

Махинджаури!.. Звучит как! Это тебе не грибной березник, что виден за речкой.

Голов предвкушал прелести отдыха без забот и тревожных звонков. Просто отдыхай, как душеньке твоей хочется, купайся и загорай...

Он, конечно, себя обманывал, великолепно знал: затоскует. От силы через две недели потянет домой, к привычному. И даже к березнику, куда сегодня наконец выберется с женой по грибы. С досадой подумалось, что кончается лето, а ни разу не довелось побыть с нею на природе, вкусить запах ухи, приправленной чесноком, полежать без забот у костра.

- Алексей, Леша... Оглох, что ли?

Размечтавшись, не сразу расслышал голос жены.

Обернулся и увидел ее, рассерженную, в ночной до пят прозрачной сорочке, с десятком металлических бигуди, которых терпеть не мог.

- Чего тебе? - спросил недовольно и выдернул вилку электрической бритвы.

Она изобразила страдальческое лицо:

- Суров звонит.

Разом выветрились мысли об отпуске и сегодняшнем отдыхе - Суров так просто не позвонит. А ведь уже было настроился на отдых, в мыслях видел себя с лукошком желтых моховиков, которых хоть косой коси в сыроватом приречном лесу, на больших моховинах.

Он прошел в боковушку, служившую кабинетом, взял трубку.

- Вас слушают, - произнес спокойно, с ноткой властной уверенности, которая сама по себе выработалась за долгие годы.

- Капитан Суров докладывает. На участке без происшествий. Здравия желаю.

- Здравствуйте, Суров, что у вас?

- На заставу прибыл генерал Михеев.

"Ничего себе новость!.."

Голов выслушал ее с наигранным спокойствием на бритом лице. С письменного стола глядел бронзовый уродец с длинным и хищным носом над черным провалом рта, в котором торчал единственный и зеленый от времени клык. Разговаривая по телефону, Голов постоянно цеплялся взглядом за уродца.

Суров ждал на другом конце провода. Было слышно его дыхание.

Голов недоумевал: зачем приехал Михеев? И прямо на заставу. Инспекторская комиссия, которую он возглавит лично, должна прибыть послезавтра, притом сначала в штаб. Нет, неспроста генерал прикатил на день раньше.

- Где генерал?

- Ушел на озеро.

И снова задумался Голов: генерал вроде бы не увлекался рыбалкой, во всяком случае, Голов не знал за ним такой страсти.

- Хорошо, Суров. Доложите генералу, что выезжаю.

- Он такого приказания не отдавал, товарищ подполковник.

- Я вас об этом не спрашиваю. Доложите. И чтоб на заставе порядок был. Старшину подтяните, пускай не спит на ходу. Вы меня поняли?

Суров тоже помедлил с ответом. Потом сказал:

- Вопросов не имею.

"Обнаглел Суров. От рук отбивается".

Голов резко положил трубку.

..."Волга" катила мимо скошенного колхозного поля. Над жнивьем носились ласточки. По ту сторону асфальта, на бугре, рокотал трактор. По свежей борозде за плугом бродили вразвалку грачи.

Подступала осень.

Голов полулежал на заднем сиденье и без особого сожаления думал о несостоявшейся вылазке в лес, знал, не будет ее и в следующее воскресенье, как не было в предыдущее и много раз до этого дня, потому что он не какой-нибудь горожанин с нормированной рабочей неделей и рабочим днем. Граница - особая штука: отнимает всего тебя без остатка.

22

Михеева он застал на берегу озера за чисткой рыбы. Улов был весомый окуньки-двухлетки, плотва, десятка три красноперок, две щуки. Михеев, без кителя, в одной майке, закатав штанины форменных брюк, сидел на мостках, опустив ноги в воду, и ловко разделывал добычу. Голову кивнул, не отрываясь от дела. Немного погодя спросил:

- Дома не сидится или жена прогневалась?

- Не я порядки устанавливал, товарищ генерал. Коль начальство на моем участке...

- Нож есть? - Генерал бросил в стоящую рядом кастрюлю очищенную рыбешку.

- Найдется, - ответил Голов, снимая с себя китель и вешая его на ветку рябины.

Играл транзистор. Молоденький лейтенант лежал на разостланной плащ-накидке. Под треногой, потрескивая, весело горел костерок, пламя лизало закопченную посудину.

Голов достал из полевой сумки нож, понаблюдал, как чистит рыбу Михеев. Вот он пальцами левой руки прижал рыбью голову, правой резко дернул за хвост, несколькими взмахами ножа без особых усилий снял чешую. Быстро и просто.

- Вы с нею, как повар с картошкой.

Михеев скосил прищуренный глаз:

- Подхалимаж чистейшей воды. Тоже мне рыбак! Это ведь элементарно. Смотрите. - Он точно рассчитанными движениями повторил те же манипуляции, какие уже наблюдал Голов, и переменил тему: - К проверке готовы?

"Отхлестал, как мальчишку, а теперь сдабривает пилюлю". Голов бросил в кастрюлю недочищенного окунька.

- Всегда готов. Держу отряд на боевом взводе.

И снова получил по щекам:

- Что это вы расхвастались, подполковник?

- Уверен в людях.

- Цыплят по осени считают. А с рыбкой вы зря так худо.

- С какой?

- Которую с чешуей...

Голов выудил из кастрюли крупную красноперку.

- На совесть работаю.

Михеев, не глядя, пробурчал:

- Может быть. Зрение не то.

- Время никого не щадит. - Голов притворно вздохнул и тут же понял, что новую глупость сморозил.

Свободного разговора не получалось. Михеев, казалось, целиком отдался приготовлению ухи.

Голов был зол на себя: вроде бы никогда за словом не лазил в карман, а тут - надо же! - сплоховал, как дошкольник. Хорошего мнения останется о нем генерал! В ожесточении прижал к доске рыбью голову, рванул за хвост... Конфуз. Один за другим. Прямо напасть какая-то. Не глядя куда швырнул разорванного пополам окунишку, едва не угодил в собственный китель с пятью сияющими, как маленькие солнца, латунными пуговицами.

- Нервишки пошаливают. - Михеев покачал бритой головой. - Рано бы вроде.

- Устал. Сплошная нервотрепка. Откуда быть спокойствию?

Михеев рассмеялся, по-стариковски мелко и безобидно:

- Вы устали, а окунишко виноват. Железная логика! Что и говорить!.. Между прочим, дорогой подполковник, я заметил, вы приехали взвинченным.

- Поднимали ночью.

- На границе как на границе. - Михеев бросил в кастрюлю последнюю рыбку. - Могли не поднимать.

- Не понял.

- На одиннадцатой отвратительный следовой режим. Там бы поработали несколько дней, а то и недельку, да присмотрелись, в чем дело. Навалились на шестнадцатую, уселись верхом. Мне потемкинской деревни не надо... А ну вас, в кои веки выбрался к воде... - Неожиданно вскинул руку: - Вот и Суров. Хороший хозяин нюхом чует, когда ему приходить.

Суров козырнул Голову без небрежности, но и без подчеркнутой почтительности, какая нравилась Голову, откликнулся на реплику генерала:

- Плохой хозяин. Хороший поджидает гостей с готовой ухой.

- А вы в самый раз, капитан. - Генерал взял за ушки кастрюлю с очищенной рыбой. - Милости прошу, займитесь, а то уважаемый адъютант сведущ лишь в настройке транзистора.

Суров взял кастрюлю, высыпал содержимое в котелок над треножкой - там уже кипела вода и принялся колдовать над ухой.

Солнце то выглядывало, то скрывалось за облака. Когда оно пряталось, налетал ветер, становилось прохладно, на озерную гладь набегала легкая рябь.

Пахло сентябрем.

Михеев драил песком закопченный котелок, адъютанта заставил перетирать тарелки и ложки, Голову велел зарыть мусор, оставшийся после трапезы, - всем работу нашел.

"Блажит старик, - с сарказмом подумал Голов. - Аккурат генеральское занятие куховарить да прибирать посуду!"

- Теперь и отдохнуть можно. Михеев тяжело опустился на плащ-накидку.

- И вздремнуть не грех, - подхватил Голов.

- Лишний вес вреден, особенно в нашем возрасте, подполковник. Вот им, молодым, - генерал показал на Сурова, - можно.

Закончив приборку, Суров отправился на заставу, адъютант залез в машину.

- Удивительный мир, - неожиданно заговорил Михеев. - Этакая красотища!.. И все мимо... Мимо тебя. Стороной проходит... Нет, мимо проходим мы, как нарочно, вроде от хорошего бежим. - Он полулежал, опершись на руку, а тут вдруг сел, глаза молодо заблестели - они у него были ярко-голубые, - и если бы не седая щеточка усов, слово "старик" к нему, пожалуй, было бы неприменимо. - Знаете, подполковник, иногда задумываюсь: вот я, генерал, как говорится, солидный начальник, мне и почет, и уважение, и квартира, скажу, прямо завидная. Ну и что? Что с того?

Не откликнуться Голов не мог:

- Как - что? Положено. По должности хотя бы. У нас уравниловки нет. Каждому по труду. Я так понимаю. - Ему захотелось курить, и он попросил разрешения.

- Ради бога.

Голов закурил жадно, частыми затяжками - всякий раз просить разрешения ему надоело. Сам он неизменно требовал, чтобы подчиненные без его согласия при нем не курили.

- Слушайте, Голов, а ведь вам и во сне видятся генеральские погоны. Только без вывертов - прямо.

Такого вопроса Голов не ожидал. Поперхнулся дымом.

- Гм-м... Так сказать...

- А без так сказать - честно? Мечтаете. Тот не солдат... и так далее... А вот зачем вам генеральское звание, честное слово, не подумали.

Стих на старика нашел. Рюмку коньяка выпил, и развезло. Разводит турусы на колесах.

Голов пригасил окурок и выбросил. Почему-то вспомнилась, казалось без всякого к тому повода, давнишняя встреча на юге с капитаном буксирного пароходишка, человеком со старым, изморщиненным смуглым лицом. Капитан в молодости командовал большим теплоходом, бороздил океанские просторы и с завидной, какой-то подкупающей простотой рассказывал о былом, пересыпая речь названиями всемирно известных портов почти на всех континентах необъятного мира. Слушая старика, Голов невольно пробовал сравнивать себя с ним и приходил к выводу, что сам вряд ли мог бы примириться, попади он в его положение - на склоне лет довольствоваться мелкой посудиной, не выходившей за акваторию порта.

- Большому кораблю - большое плавание, - запоздало ответил на каверзный вопрос генерала. И добавил еще туманнее: - Важно, чтоб капитан в нужную минуту был на мостике. - И поправился: - На своем месте. Тогда ничто от его глаза не спрячется.

- Вы убеждены, что справитесь с океанским лайнером, подполковник? Михеев словно отгадал его мысли.

Подковырка задела, и Голов ответил сердито:

- Высшей должности я не просил. А с этой, что мне доверили, покамест справляюсь. Во всяком случае, до сего дня таких упреков не слышал... даже от вас, товарищ генерал. И вообще я не понимаю, для чего затеян этот разговор. Отряд выглядит не хуже других пограничных частей, вот уже который год числится в передовых. Не само по себе это пришло, наверное, и я руку приложил к достижениям. - Он понял, что последнее слово сорвалось с языка бесконтрольно и некстати, хотел было исправить промашку, но опоздал.

Михеев едко откликнулся:

- Я бы не сказал, что вы страдаете избытком скромности. - Он выпростал ноги из-под накидки, оперся руками о землю и молодо, незаметным рывком, поднялся на ноги. - Пройдемтесь, вон в тот дубнячок. Это, кажется, и есть Дубовая роща?

- Так точно, товарищ генерал, она.

- Кабаньи тропы дальше и влево? - Михеев одернул на себе тужурку.

- Полтора километра до Кабаньих.

Они вошли в Дубовую рощу, пропахшую грибами, ржавеющим к осени папоротником. Но сильнее всего пахло дубовым листом - как спиртом.

- Люблю лес, - сказал Михеев. - Особенно в эту пору. А вы, Алексей Михайлович?

Голов тоже понимал и любил лес, его пьянящий медвяный воздух, прогретый нежарким солнцем, - дыши не надышишься. Медленно идешь, боясь потревожить лохматых пчел в сиреневом вереске или нечаянно наступить на красавца красноголовика. Сейчас он не примечал окружающего, в нем говорила обида, слова Михеева задели за живое.

- Как всякий нормальный человек, - ответил он на вопрос.

После обильных дождей дружно пошли грибы.

Михеев часто останавливался, ахал, чуть не стонал.

- Какое чудо! - Нагибался над боровиком, трогал пальцем коричневую шляпку. - Сколько их! Природа дарит, а мы - мимо. Что же вы, Алексей Михайлович, не прикажете организовать сбор, насушить к зиме? Отличный приварок к солдатскому котлу.

- Еще успеется. Такого добра до первых заморозков... - Он неприязненно посмотрел на тощий генеральский затылок и подумал, что восторгаться природой мог бы сегодня и без высокого начальства.

- Необыкновенно!

Лирика, хотел сказать Голов. Хорошо ему рассуждать. А влез бы в шкуру начальника погранотряда, полазил бы по красотище этой суток двое-трое, падая от усталости сам и людей доводя до изнеможения, вот тогда бы поглядеть, каков ты "на природе".

Михеев же не замечал или умело притворялся, что не видит угрюмости спутника, восторгался природой с присущей горожанину, редко покидающему дом, увлеченностью.

- Завидую вам, - обронил генерал и описал рукой полукруг.

Шли узкой тропой. Михеев руками раздвигал можжевельник. Голов позади приподнимал на уровень глаз то одну, то другую руку, защищая лицо. Вскоре тропа оборвалась у неширокой вырубки, видно давнишней, с потемневшими от времени, но еще крепкими пнями. Поляну окружали коренастые дубы с густой и широкой кроной - деревья одно в одно, как близнецы.

У Голова была своя, выверенная практикой "теория вероятностей", которая редко его подводила. Пользуясь ею, он безошибочно угадывал, когда и с какой стороны ему угрожает опасность, и принимал меры защиты, сообразуясь с обстановкой и собственными возможностями, редко полагаясь на других, так как, в общем, влиятельных друзей не имел.

Недавние разговоры за ухой оставались за гранью сознания, просеиваясь через него, будто сквозь сито, они воспринимались как преамбула к большой и важной беседе, ради которой Михеев предпринял неблизкий вояж из округа на заставу, а сейчас - и эту прогулку в Дубовую рощу.

Голов перебирал жизненные и служебные ситуации последних дней, чтобы определить, какая из них послужила причиной внезапного приезда Михеева и сегодня повлечет неприятную беседу. О том, что именно такой будет беседа, подсказывало чутье.

Человек самолюбивый, ревнительно оберегавший авторитет собственного служебного положения, он часто не замечал своих ошибок и промахов. На это уже не однажды ему намекал Быков.

"Я работаю, - отвечал он. - И того же требую от других. Вот и вся философия. Сгоряча, может, кого и задену, но это для пользы дела...

Работал он много, не считаясь со временем. И философию свою, как и "теорию вероятностей", пересматривать не был намерен.

Вслед за Михеевым он свернул налево, к Кабаньим тропам.

Михеев теперь не задерживался возле грибов, шел вперед, слегка наклонив голову, будто вслушиваясь в размеренные, с небольшими перерывами звуки - в осиннике стучал дятел. День так и не разгулялся, но было тепло и парило. Михеев расстегнул тужурку.

- Вы часто бываете на шестнадцатой, - не оборачиваясь, заметил генерал.

- Приходится. Застава дальняя... И все такое... Лес кругом. - Голов подумал, что Суров нажаловался.

- Туманно. - Михеев остановился, обождал Голова. - Я заглядывал в погранкнигу. Пространно пишете, часто повторяетесь. Лучше бы реже.

- Не люблю оставлять подчиненных без догляда, товарищ генерал.

Генерал достал из кармана массивные золотые часы, взглянул, спрятал.

- Все мы чего-то не любим в других, взыскиваем, учим. - Он строго взглянул в лицо Голову: - А вы и в себе не любите того, чего не терпите в подчиненных, а?

- Чужое со стороны виднее, - быстро нашелся Голов. - А как себя сбоку узреть? Задачка, товарищ генерал. Даже вы не можете.

- Не обо мне речь.

Михеев пошел дальше.

Уже ему в спину Голов сказал:

- Со стороны себя не увидишь, невозможно. А что к Сурову частенько наведываюсь - надо. Я, товарищ генерал, привык все, так сказать, выводить на чистую воду. - И спросил: - Вам Суров докладывал об автопроисшествии?

- Докладывал. Почему вы спросили? - Михеев остановился. - Разве Суров мог или пробовал скрыть происшествие?

- Скрыть - нет, а вот выгородить преступника - да.

- Так уж и преступник. О чем вы говорите, Голов!

- Потенциальный преступник, товарищ генерал, уверяю вас.

- Посмотрим.

- Я предупреждал: под суд отдам. Вы уже разбили одну машину. А сейчас ЧП, вторая автоавария! Так что, прикажете простить?

- Поглядим, - сказал генерал, продолжая путь.

Они шагали по узкой тропе вдоль проволочного забора. Тропу накануне обкашивали, и она выглядела непривычно домашней. Впрочем, за состояние границы Голов не беспокоился, граница на шестнадцатой находилась в полном порядке, как положено, а уж что до контрольной - земля как пух.

Голов наконец понял, что Михеев приехал не для назиданий и накачек, как казалось, но додуматься до истинных его намерений все же не мог. После ухи мучила жажда - хоть из болота пей бурую, как чай воду. Если б не присутствие Михеева, принялся б собирать бруснику, которая краснела на каждом шагу.

С заставы слышалась музыка, видно, в ленинской комнате раскрыли окна и вынесли усилитель на подоконник. Нашли время, подумал Голов. Но тут же и урезонил себя: молодежь. К тому же выходной день, когда и повеселиться, как не сегодня!

Михеев шел медленно, глядя по сторонам. Под ногами пружинил податливый влажный грунт, чавкало, иногда брызгала черная жижа, скопившаяся после дождей в скрытых под травой неровностях почвы. Голов подумал, что дорога генералу не по нутру. "Это тебе не по асфальту на "Волге". И тут же устыдился этой мыслишки - паскудной и недостойной. Что до Михеева, то все в округе знали: генерал не любитель просиживать брюки в кабинете.

На развилке троп Михеев спросил:

- Вербицкий здесь прошел?

Это была фамилия нарушителя границы, которого недавно задержал Колосков.

- Здесь.

- Направление выбрал правильное: от КСП все время лощиной до самой насыпи. Грамотный.

Голову показалось, что теперь он понимает причину неожиданного визита Михеева: обстановка настолько волнует генерала, что лично захотел удостовериться, как организована охрана границы на угрожаемом направлении. Голов подробно принялся объяснять, что предпринято. Решение было грамотным.

- Целесообразно, - сказал Михеев. В его устах это звучало похвалой.

Они прошли по маршруту нарушителя до самых копен у шоссе.

- Кончается лето, - сказал Михеев.

- К сожалению. - Голов вытер взмокшую шею.

- А я зиму люблю. Осень на меня грусть наводит. А зиму я уважаю. Хорошая пора. Вы, насколько мне помнится, не служили в Туркмении?

- Не пришлось.

- А я там без малого два десятка провел. Без зимы, без снега. Соскучился. Наверное, потому и нравится зимняя пора.

Михеев еще говорил что-то такое, не имеющее отношения к службе, к предстоящему инспекторскому смотру, к границе вообще. И уходить не торопился. Шоссе было рядом, и по нему беспрерывно бежали машины. Наверное, у проезжих вызывали любопытство высокий худой генерал и плотный приземистый подполковник, бесцельно стоящие на лесной опушке.

- Скажите, Алексей Михайлович, след Вербицкого Шерстнев обнаружил?

- Шерстнев чуть не прошляпил. Хорошо, старшина вернул. Разгильдяй и потенциальный преступник.

Михеев промолчал, а когда снова заговорил, Голов понял, что рассуждения о зиме и иных пустяках не заслоняли главного, что мозг Михеева работает в одном, главном, направлении, не сбиваясь на второстепенное.

- Сурова мы утвердили кандидатом для поступления в военную академию, сказал Михеев, опять вынув часы из брючного кармашка. - Вы ему дайте отпуск, ну, скажем, на юг. Пускай отдохнет и заодно свои семейные дела устраивает.

Голов хотел сказать, что отпуск не ко времени: во-первых, неизвестно, какие результаты покажет застава на осеннем инспекторском смотре, во-вторых, обстановка, в-третьих, нет заместителя, а тут и без старшины останется выдохся старшина, отслужил свое. Но генерал еще не окончил, перебирал в руках цепочку часов.

- Шестнадцатую инспектировать не будем.

Голов удивленно посмотрел на Михеева - не шутит ли? Как так Сурова не проверять? Лучшая застава. И он ее лично готовил к смотру, столько трудов вложил!

- Что его проверять! Как по-вашему, задержание Вербицкого может быть зачтено... в счет смотра?

- Не думал, товарищ генерал.

- Вы считаете это неправильным?

- Нет, почему...

- Значит, зачтем.

Голов нервно пощипал свои рыжие усики. В его расчеты не входило показывать другую заставу, хотя в общем-то на всех, кроме девятнадцатой, состояние службы, боевой подготовки и дисциплины было почти одинаковым.

- Вместо шестнадцатой проверим девятнадцатую. Знаю, что вам не хочется. - Михеев покосился на Голова и улыбнулся: - Кому охота выставлять напоказ свои грехи, верно, Алексей Михайлович?

- Застава как застава. С дисциплиной на ней похуже, а так - нормальное подразделение. Четыре задержания в этом году.

- Что касается обстановки, она, доложу я вам, может висеть и месяц, и три. Никому пока не известно, когда вздумается напарнику Вербицкого идти за границу. Возможно сегодня. Или через полгода. Сурова отпускайте. Найдите ему хорошую замену на месяц.

- Заместителя давно нет.

- С сего дня есть. И вот он, сдается мне, едет.

По асфальту катила черная "Волга", рядом с шофером сидел адъютант.

- Понравилась застава? - спросил Михеев, когда машина остановилась и адъютант, открыв дверцу, выскочил.

- Вы меня, товарищ генерал? - Адъютант козырнул.

- Вас.

- Так точно. На уровне.

Михеев подмигнул Голову:

- Видали - "на уровне"!

Адъютант смутился:

- Я в том смысле, товарищ генерал...

- В любом смысле пограничнику надо служить на границе. Рано с округа начинать.

Обратную дорогу молчали. Голов пробовал привести к общему знаменателю свои впечатления от встречи с Михеевым, определить, с какой все-таки целью тот приехал сюда. Показать адъютанту новое место службы? Только и забот у генерала. Лично проверить организацию службы на участке? Может быть. Но и это весьма сомнительно. Какие у него могут быть основания не доверять Голову? Что же тогда? Отдых? Близ округа есть места не хуже этих. По всему выходило - темнит Михеев. И не случайно не хочет проверять Сурова.

Для Голова Суров был не просто одним из многих начальников подчиненных ему застав: лучше всех стреляют у Сурова, бдительнее всех несут службу у Сурова, лучшая охота - тоже у Сурова, и уху нигде так вкусно, как у Сурова, не готовят.

И при всем этом Голов часто бывал несправедлив к капитану, излишне придирчив и, если положить руку на сердце, просто его недолюбливал безотчетно и беспричинно.

Михеев в отличие от Голова питал к Сурову искренние симпатии, потому что капитан в буквальном смысле этого слова рос у него на глазах и под его началом, как и покойный отец его. Иногда Михеев ловил себя на том, что его отношение к Сурову выходит за рамки служебного, нечто похожее на незримое покровительство вытесняло официальное, шло вразрез с общепринятым. Вот, например, и сейчас, наперекор Голову, он твердо решил: Суров поедет учиться.

Михеев и к Голову относился неплохо, считал его толковым и знающим командиром, правда, несколько переоценивающим себя, непомерно властолюбивым и резким, подчас без оглядки на авторитеты и звания.

Не доезжая заставы, велел остановиться, сошел и сказал, что дальше пойдет один.

Голов не стал спрашивать почему.

- Езжайте, - сказал Михеев.

Хотелось побыть одному. Он направился к озеру, невидимому отсюда за стеной камыша. Легкий ветерок покачивал метелки, уже побуревшие, жестковатые. Было тихо, как всегда в полдень, и, как всегда в эту пору, пригревало, хотя и не было солнца.

Оставшись один, Михеев думал, что давным-давно подошла его осень, а он все еще тщится не замечать ее. Старые люди консервативны, становятся рабами привычек, устоявшихся взглядов, настороженно и с прикидкой принимают все новое. Михеев подвигался к черте, за которой начинается старость, и понимал, что скоро придется уступить место другому, не поменяться, а уйти навсегда с высокого поста, с той ступени, на которую он поднимался всю жизнь, спотыкаясь и набивая себе шишки и синяки. От силы год, два и придет на смену другой человек.

Михеев не случайно решил возглавить инспекторскую комиссию к Голову. Он не хотел лгать себе: не все в Голове ему нравилось. Конечно, он знал о нем все или приблизительно все, и на очередном военном совете не кривя душой можно будет рекомендовать его в свои заместители. Старость консервативна хотелось еще раз отмерить, увидеть Голова за работой, так сказать, в деле.

К так называемым "теоретикам", то есть к людям, большую часть своей службы просидевшим в штабах, Михеев относился предвзято, всех подряд считал шаркунами, без практики и служебного опыта, относился к ним с недоверием и уж никого из них не хотел видеть с собою рядом даже в ближайших, во всем контролируемых им помощниках. У него сложилось непоколебимое мнение, что офицеры штабов по-настоящему границы не нюхали, а если который из них отважится сменить письменный стол в тиши кабинета на беспокойную службу в пограничном отряде, то лишь на короткий срок и исключительно в интересах карьеры, чтобы отсюда, как с трамплина, сделать длинный прыжок.

"Да, осень подкралась ко мне незаметно, предательски", - с горечью думал Михеев, медленными шагами приближаясь к озеру и чувствуя во всем теле усталость. Воздух был насыщен сыростью и запахом увядающих трав сладковатым и терпким. Представил себе прозрачную до дна холодную озерную воду, в которой бы хорошо искупаться, чтобы взбодрить себя и прогнать усталость, однако знал: этого делать не станет. Прошли времена, когда рискованная купель проходила для него безнаказанно.

Придется уйти. Молодому уступить место придется. И скоро. Он это понял, побывав недавно на приеме у начальника войск. Был предварительный разговор о будущем заместителе.

- Вы хотели сказать: преемнике? - напрямик спросил он начальника войск и впервые почувствовал, как болезненно ему будет покинуть свой пост.

- Мы вас не торопим, однако готовить преемника нужно. Не мне вам говорить.

Михеев назвал фамилию Голова. Видно, у командующего был на примете другой человек. Он долго молчал, подперев голову кулаком и уставясь на огромную, во всю стену, карту страны с обозначенной на ней извилистой лентой границы.

- Вам с ним работать, - наконец услышал Михеев. - Представляйте на вашего Голова документы.

23

Он застал Голова в канцелярии. Подполковник стоял у окна, неестественно напряженный, опершись на неширокий, крашенный белилами подоконник. Перед ним вытянулся высокий солдат с несколько бледным лицом и щеголеватыми усиками.

"Шерстнев", - догадался Михеев, садясь в сторонке, у несгораемого шкафа. И вспомнил члена-корреспондента Академии наук Иннокентия Егоровича Шерстнева, маленького, округлого, с тугим животом, прикрытым полами добротно сшитого пиджака.

Сын не походил на отца ни ростом, ни обликом. Интересно, о чем они тут?

- Продолжайте, пожалуйста, - сказал он Голову. - Не смущайтесь, подбодрил солдата.

Голову это и нужно было:

- Нашли скромника! Этот засмущается! Почему на рожон лезете, я вас спрашиваю? Наказания не боитесь?

- Боюсь, товарищ подполковник. - Муха уселась Шерстневу на скулу, он подергивал кожей, силясь согнать ее.

- Мы предупреждали вас: еще одно происшествие, и дисциплинарным взысканием не отделаетесь. Что, прикажете и сейчас простить?

- Несколько месяцев осталось... Я как-нибудь по-пластунски... Если... без суда...

- Что по-пластунски? - Голов поморщился.

- Дослужу.

Плутовское выражение не сходило с лица Шерстнева, и Михеев, наблюдая за ним со своего места в углу, думал: парень-орех, о такого зубы искрошишь. Но решил до конца не вмешиваться - со стороны любопытнее. Вот он, оказывается, какой, сынок Иннокентия Егоровича, с которым встречались на партийных пленумах! Отец не сахар, а этот и вовсе полынь.

Голов усмехнулся в рыжые усики:

- Образно изъясняетесь. Но пластуны, к вашему сведению, были гордостью русской армии, чего о вас сказать нельзя. То, что вы называете "по-пластунски", имеет другое значение, к вам оно ближе, - по лягушачьи.

- Устав запрещает оскорблять подчиненных. - Шерстнев побледнел.

- Устав предписывает нормы поведения военнослужащих. Вы много себе позволяете. И вот что я скажу вам, Шерстнев: вы себя сами вытолкали на край обрыва. А за ним - пропасть!

- А вы тоже образно изъясняетесь! - любезно заметил Шерстнев.

"Норовист, - подумал о Шерстневе Михеев. - Закусил удила и несется, не разбирая дороги. Так и разбиться недолго - Голов-то крут, сейчас вспылит".

Но Голов не вспылил, сдержался и сказал, что, пожалуй, и на этот раз ограничится предоставленными ему правами в пределах Дисциплинарного устава.

Шерстнев, введенный в заблуждение добросердечным тоном, скривил губы, усики выгнулись скобочкой вниз:

- Зачем наказывать солдата гауптвахтой или еще хуже?.. Вы меня, товарищ подполковник, по методу А.Макаренко. Помните "Педагогическую поэму?" Доверие, помноженное на доверие... Безотказная метода. - Произнося дерзкие эти слова, он стоял, вытянув руки вдоль тела, в почтительной позе и ел глазами начальство.

"Он с выдержкой, Голов, - с невольным уважением констатировал Михеев. Не всякий офицер найдет в себе силы промолчать на откровенную издевку, секанул бы с плеча".

Голов знал, что за ним внимательно наблюдают, и с решением не торопился. Присутствие генерала сдерживало и обязывало не выказывать слабости.

Вошел Суров.

Михеев больше молчать не мог. Поднялся и пошел неторопливым коротким шагом на середину комнаты. Голов вопрошающе следил за ним, понимая, что генерал неспроста поднялся. Конечно, не знал, какое решение тот сейчас примет, но что примет - не сомневался. С самого начала его появления в канцелярии Голов всем своим существом ощущал скованность от присутствия этого пожилого человека с умным наблюдательным взглядом, видел его упрямый, гладковыбритый подбородок с ямочкой посредине. И почему-то подумал, что в ямочке всегда остается седая щетина, ее трудно выбрить.

- Вы себе кажетесь большим умником. - Михеев остановился перед Шерстневым. - А ведь вы, молодой человек, стопроцентный балбес.

- Товарищ генерал, разрешите...

- Не разрешаю! - Рука Михеева со сжатой в кулак ладонью взлетела и опустилась: - Идите. Как вас дальше воспитывать, подумаем, а покамест - на гауптвахту отправитесь.

Шерстнев побелел лицом, но виду не подал, что испугался. Четко повернулся через плечо, пошел к дверям.

- Ваше воспитание? - спросил Михеев у Сурова.

- Теперь уже мое, товарищ генерал.

- С марта этого года, - уточнил Голов. - Такого только строжайшее наказание может исправить.

Он замолчал под изучающим взглядом Михеева, повременил и вышел во двор.

24

В коридоре стоял Бутенко. Шерстнев не задумался, почему повар здесь. Шел, углубленный в себя, в голове был сплошной сумбур. Навстречу попались Лиходеев, Азимов, Колосков, Мурашко - у всех вдруг нашлись в коридоре дела. Потом показалось, что под окном пробежала Лизка в светлом платье с короткими рукавами. Взгляд натыкался то на желтый плинтус под голубым маслом стен, то на ярко-красные доски недавно обновленного пола.

Было время обеда. Мучимый жаждой, вышел на улицу. Из столовой слышались голоса ребят, но не раздавалось обычных шуточек, смеха, не звенела посуда. Туда идти не хотелось - сразу начнутся расспросы. Он направился в угол двора, к колодцу, и заметил у офицерского дома Лизку. Она его тоже увидела, пригнулась над клумбой, будто пропалывала траву под рдеющими георгинами.

- Лизок, - позвал он.

- Была Лизок. - Она еще ниже пригнулась.

- Поговорить нужно.

- Иди в столовую, каша простынет.

- Я серьезно. - Он остановился у клумбы.

Она поднялась, тряхнула рыжей прической.

- Проходи... балбес... Генерал правильно сказал: балбес и есть...

- Меня сегодня отправят.

- Туда тебе и дорога.

Он вскипел и, переполненный обидой и злостью, прошел к колодцу. "Поговорили! - подумал с досадой. И с досадой же вспомнились слова генерала. - Я действительно вел себя как последний дурак. "Балбеса" заслужил. Но почему "молодой человек"? Еще куда ни шло "бывший ефрейтор" или просто "солдат". В самом деле, почему?"

Барабан над колодцем визгливо наматывал цепь, из ведра расплескивалась вода и долго падала, снизу слышались звонкие, как пощечины, удары. Поставил ведро на сруб, пил холодную воду, проливая себе на гимнастерку и сапоги. Вода пахла илом и осокой, видно, просачивалась из озера.

- Сбавляешь температуру? - спросила за спиной Лизка.

Обернулся не сразу. Вытер губы, смахнул капли воды с гимнастерки, расправил ее под ремнем.

- Поднимаю пары. - Он ухмыльнулся. - Нам - что в поле ветер, Лизок. Нынче здесь, завтра там.

- Ужас, какой ты боевой парень!

- Смелого пуля боится, смелого штык не берет.

- Шут гороховый, паясничаешь! Думаешь, не знаю?

- А что ты знаешь?

Лизка сглотнула закипевшие слезы:

- Вся застава уже знает... о чем с тобой генерал и... подполковник... Дурак ты несчастный...

Он заправил под фуражку прядь волос.

- Художественный свист. Не слушай никого. Мы с генералом душа в душу. Чай с лимоном пили, культурный разговор имели. Он мне говорит: "Хороший ты парень, товарищ Шерстнев, отличный и вполне современный молодой человек. И к тому же приятной наружности".

- Балбес! Балбес!.. Вот что генерал сказал... Ты и есть балбес. И еще смеешься!

- А что же - плакать?

- Тебе чего!.. - Лизка всхлипнула. - Убивать таких надо!.. Эгоистов... Пойди сейчас же извинись, попроси прощения... Иначе знать тебя не хочу. Слышишь!..

В ее умоляющие глаза он взглянул с усмешечкой:

- А может, мне в тюрьму хочется.

Лиза взглянула на него с жалостью.

- Ты малохольный?

- Представь себе, не подозревал. Пока ты не сказала, я считал себя психически полноценным.

- Чужие слова.

- Своих не напасешься... Выпей воды, Лизок. Такая жара стоит!

- Сам пей. Тебе голову напекло, вот и мелешь...

Она заплакала. Это были первые ее слезы, вызванные страхом за любимого человека. Ткнулась ему лицом в грудь. Он обнял ее за вздрагивающие плечи и, как мог, стал успокаивать.

- Отсижу... Ты за меня не бойся... Поезжай в Минск. А я скоро туда приеду. До мая недолго осталось.

- Тебя же будут судить!

- Кто сказал?

- Ребята...

- Слушай их больше...

- Игорь, ради твоей мамы пойди извинись... И ради меня тоже. - Лизка всхлипывала.

Шерстнев минуту раздумывал, что ей ответить. Кольнуло, что о маме вспомнил не он, а Лизка. Мать он любил. Она, сколько знал, без конца хворала, и отчим постоянно бывал недоволен, что приходится самому по утрам варить кофе, гладить сорочки. Такой ухоженно-розовый отчим, без конца, но всегда к месту и вовремя повторяющий: "Мы, люди интеллигентного труда, обязаны..." Холодно-корректный член-корреспондент в старомодном пенсне на цепочке, пришпиленной к кармашку жилета; пенсне он специально заказывал частнику и очень дорожил им. Игорь ненавидел в нем все: холеные руки с золотым обручальным кольцом на среднем пальце, глаженые сорочки, улыбающиеся тонкие губы... И длинную золотую цепочку, наподобие тех, что носили купцы первой гильдии, только более тонкой ажурной работы...

Он отстранился от Лизки:

- Ты мне на психику не дави.

Девушка стояла тихая, вся напряженная, смотрела не мигая в его побледневшее лицо.

- Игорь...

- Ну что?

- А если я тебя очень попрошу, сильно-крепко, пойдешь?

- Ты - как маленькая!

Лизка заколебалась. Хлопала рыжими ресницами, как крыльями, глядела куда-то мимо него, и яркие искорки загорались и тухли в ее каштановых зрачках.

- Не надо в тюрьму, - промолвила просяще.

От ее просьбы, от всего ее вида у него стало сухо во рту, зашершавел язык.

- Лизка...

- Пойди, Игорь. Ну, пожалуйста.

- Глупая, в чем я должен извиняться?

- Пойдем! - Она решительно взяла его за руку. - Пойдем вместе. Я сама попрошу.

И повела за руку, как маленького, крепко вцепившись в его пальцы, точно боялась, что он убежит. Лизкина ладошка была мягкой и теплой, от волнения чуточку влажной. Шерстнев сбоку видел ее насупленные, как у отца, рыжие брови и короткий вздернутый нос в мелких коричневых веснушках. Он чувствовал себя довольно неловко - попадись кто-нибудь из ребят, не оберешься насмешек. Шел еле-еле.

- Тащишься! - недовольно сказала Лизка. - Чамайдан первого года службы.

Она, разумеется, знала правильное произношение слова, но, видно, сердясь, сказала его по-старому, как в детстве, когда бегала по заставе, голенастая, всюду успевая сунуть конопатенький нос.

Шерстнев вдруг остановился:

- Не пойду. Ты давай не выдумывай.

Лизка отпустила его руку, изумленно вскинула брови.

- Гордость не позволяет?

- Не пойду - и все. Чего пристала: "извинись", "проси прощения"... Кончай с этим. Делать нечего - валяй на кухню, поможешь Алексею картоху чистить... А то купи себе петуха и крути ему голову. Я тебя в адвокаты не нанимал... Тоже мне выискалась защитница!

У Лизки потемнели глаза.

- А я как?

Он не обратил внимания на ее придушенный шепот, ответил с той же резкостью:

- Учиться будешь. Студентка лесотехнического... Когда-нибудь передачку подкинешь бывшему своему знакомому по фамилии Шерстнев.

И тогда она ударила его по лицу, наотмашь, по-мужски. Удар получился сильный. Он мотнул головой, и она его снова ударила:

- Подонок!.. Ты же последний подонок...

Заплакав, побежала.

От гнева его пробила испарина.

Стоял, потирая пылающую щеку. Наверное, под глазом фонарь, и в таком виде на заставе не появиться. Хоть бы в зеркало посмотреть. На озеро, что ли, пойти? До озера было недалеко. Ишь ты, уже с этих пор руки распускает! А если в самом деле они поженятся? Тогда верхом сядет и ножки спустит. Дудки, барышня!.. На Игоре Шерстневе даже отчим не мог усидеть - где садился, там и слезал. А тебя, огонек, фукну - и нет, погаснешь.

"Чамайдан первого года службы".

Щеки у него горели. Две оплеухи врезала, подумал уже без злости. Врезала - и привет родителям, будь здоров, парень.

Теперь, когда ее не было рядом (а завтра она вообще отправится в Минск, в институт), он вдруг остро почувствовал, как ему ее не хватает, бойкой на язык и скорой на руку. Он всегда со злой радостью наблюдал, как она решительно отвергала ухаживанья ребят, не стесняясь в словах, в том числе и его ухаживанья... А вот влюбилась. Никогда не думал, что будет целовать рыжую недотрогу, а она неумело, по-детски наивно подставлять для поцелуя нос, щеки, лоб...

Не то со злостью, не то с болью подумалось, что Лизка ему всерьез вскружила голову - такого с ним еще не бывало. Хотелось, чтобы она сейчас возвратилась и вместе с ним посидела у озера, скрытого от заставы высокими камышами, болтая о всякой всячине - она фантазерка.

Он чуть не споткнулся о выворотень - сосна лежала здесь с самой весны, когда ее бурей вырвало с корнем и бросило наземь; старшина имел на нее какие-то виды и не разрешал пилить на дрова.

Озеро было рядом. Тихое, умиротворенное, без единой морщинки; на гладкой поверхности золотились кленовые листья. Вода была прозрачной до самого дна, где еле заметно колыхались бледно-зеленые водоросли и, лениво шевеля плавниками, несуетливо плавали разжиревшие лини, мирно соседствуя с медными карасями.

Шерстнев пригнулся к воде, посмотрел как в зеркало и увидел свое отражение, слегка искаженное набежавшей морщиной - всплеснулась верховая рыбешка, погнала круги. Потом промчалась, гонимая хищником, стая мальков. Так и не удалось рассмотреть лицо.

Он принялся умываться, раздевшись до пояса. Вода была холодной и чуточку буроватой, пахла рыбой и водорослями.

С севера, где над берегом клонились к воде рябины с уже багряными кистями ягод, прилетела и шлепнулась в воду стайка лысух. Потом озеро зачернело живыми комочками непуганой птицы - садились чирки, шлепали крыльями по воде, поднимая фонтанчики брызг. Озеро как бы ожило, повеселело от всплесков и утиного крика.

От всего того, что случилось сегодня, настроение у Шерстнева было паршивым, попросту говоря, хуже некуда. Сдавалось, он никому не нужен, все ждут не дождутся, когда его отправят на гауптвахту.

- Хрен с вами! - сказал он со злостью и сплюнул.

Стараясь быть равнодушным, повернул обратно. А ведь к вечеру возвратится машина, и на ней его отправят на гауптвахту.

Тогда все разом оборвется - Лизка, Лиходеев, любящий поддеть, малоразговорчивый Колосков и наивняк Бутенко. Возможно, после отсидки переведут на другую заставу. Просто не верилось, что могут под суд отдать.

"Адью, братки, - скажет им, помахав рукой. - Не скучайте, пойте песенки".

Марку надо выдерживать до конца. Что толку распускать влагу. Слезу в жилетку - это только отчим, дорогой и горячо любимый папуньчик, умеет...

25

Не доходя изгороди хозяйственного двора, услышал:

- Пошел вон!.. Ну ты, ты. Смотри у меня... Пошел вон!.. Пошел... Кому сказано!.. Дурачок... Не смей!.. Вон пошел... Назад!..

Шерстнев еще не успел сообразить, что к чему, как дурным голосом взревел Жорж. Яростный рев разнесся по лесу, колыхнул воздух.

"Кого-то прижал, - догадался Шерстнев. - Опять не привязали".

Все мысли о себе разом выскочили из головы. С ходу перемахнул через изгородь, обежал стожок сена, перепрыгнул дощатую загородку и в страхе отпрянул назад, за поленницу дров.

Жорж, подрагивая лоснящейся черной кожей в желтых подпалинах, стоял, пригнув к самой земле лобастую голову с белой звездой, и водил ею из стороны в сторону, словно принюхивался. Шерстнев видел вывороченные ноздри разъяренного зверя, влажные и омерзительно красные, как обнаженное мясо. Жорж шумно дышал, вздувая рыжую пыль.

Подполковника Шерстнев увидел потом. Тот стоял, прижавшись спиной к стене коровника.

Без фуражки, с потным пепельно-серым лицом, начальник отряда испуганно глядел близорукими глазами туда, где хищно сопел огромный бык. На Голове не было очков, видно, убегая от Жоржа, потерял их. Брюки на коленях и локти были испачканы в бурую грязь. Бежать ему было некуда. Он не видел Шерстнева, а тот, укрывшись за поленницей, понимал: стоит офицеру сделать шаг в сторону, и бык тут же поднимет его на рога.

Понимал это и Голов.

- Дурачок... - бормотал он тихо, - иди своей дорогой... Ну, валяй... Давай, давай, зверюга... Чего же ты?.. Успокойся... Уймись, дурачок. Не желаешь?..

Бык рыл копытом мягкую землю, шкура на нем крупно дрожала, как бы перекатывалась мелкими волнами, лоснясь гладкой шерстью.

Страх обуял Шерстнева: сейчас на его глазах бык запросто убьет человека, убьет, и поминай как звали, шаг вправо или влево, и зверюга, как танк, рванется вперед. В сердце Игоря вошел холодок.

Голов пошевелился.

И в то же мгновение бык, со свистом процедив воздух через вывороченные ноздри, яро рыкнул, и черная туша ринулась на таран.

Скрытый поленницей Шерстнев стоял как раз на середине между Головым и обезумевшим быком.

В короткое мгновение представил, как, налитый безудержной силой, свирепый Жорж вонзит в подполковника крутые рога, и машинально схватил увесистое полено. Кинувшись наперерез черной туше, почувствовал, как замерло, будто остановилось, сердце и взмокли ладони. Лицо обдало горячее утробное дыхание Жоржа. Игоря неумолимо швырнуло вправо. Падая, не мог сообразить, успел ли ударить - полено вырвалось из рук, поцарапав ладони.

Через несколько секунд Шерстнев поднялся, шатаясь на дрожащих ногах, и увидел подполковника. Лицо его было по-прежнему пепельно-серым, губы оставались бескровными, но взгляд серых навыкате глаз обрел знакомую строгость.

- Спасибо, солдат, - сказал по-человечески просто. - Вам я многим обязан...

В ушах стоял рев быка, звенело на все лады. Не знал, что ответить подполковнику, брякнул первое, пришедшее на ум:

- Подумаешь...

- Вы не сильно ушиблись? - Подполковник ступил вперед, словно собираясь его ощупать.

- Не имеет значения.

А от заставы бежали уже Колосков, Азимов, Лиходеев и Холод. Старшина трудно и смешно загребал ногами.

Быка Шерстнев свалил ударом по голове. Тот еще жил, силился встать, пятная землю вокруг себя темной кровью. Она струилась с отбитого рога и с того места, где недавно на лбу белела звезда, а теперь была до кости рассечена шкура. Жорж хрипел, пробовал выпростать передние ноги. Потом рванулся, видно вложив в рывок последние силы, сел по-песьи, упираясь передними ногами в землю, приподнял голову, слабо вздохнул, будто всхлипнул, и всей тяжестью рухнул.

- Что с Жоржем? - не понимая пока, что тут случилось, чуть не простонал старшина. - Почему он лежит?

Голов ожег старшину испепеляющим взглядом, застегнул китель и скорым шагом направился к заставе.

И тогда солдаты обступили Шерстнева, стали зубоскалить:

- Ахтунг, ахтунг! В воздухе знаменитый ас Покрышкин.

- Будьте внимательны и осторожны, на хозяйственном дворе человек с дубиной.

- Матадор! - Лиходеев обнял Шерстнева. - Жаль, пропустили великолепную корриду.

- Кончай, Логарифм, - беззлобно отмахнулся Шерстнев. - Ты бы посмотрел... - Он осекся, не досказав. - Дай закурить.

- Чужую марку уважаешь, знаем, давно за тобой водится. - Лиходеев не курил. - Ребята, у кого сигареты, дайте.

Колосков открыл портсигар. Шерстнев достал сигарету:

- Спасибо, старший сержант.

Колосков чиркнул красивой перламутровой зажигалкой:

- Положено говорить: "Товарищ старший сержант". Это, так сказать, к слову. Возьмите.

- То есть?

- В прямом смысле. Дарю.

- За что, товарищ старший сержант?

Лиходеев ответил:

- За то, что здорово по-пластунски даешь. - Подмигнул ребятам, и те засмеялись.

- Слушок пролетел, что ты самому генералу хвастал: по первому, мол, разряду по-пластунски вкалываю. Правда, Игорь? - Мурашко хлопнул его по плечу.

Шерстнев рассмеялся:

- Давай, давай, земеля, ври толще. Сегодня можно.

- А вичара не можна? - Азимов распахнул глазищи. - Зачэм сегодня можна, Игар, скажи, да?

- Детский вопрос, Азимчик. Завтра отчаливаю без пересадки на гауптвахту... На полный пансион с продолжительным отдыхом. Ты меня понял?

- Вах, какой ты трепач, Шерстынов!

- Ладно, парни, вам хорошо на сытый желудок. Кончайте.

Из столовой его вызвали к генералу.

Бледный, настороженный, сел на краешек табуретки, положив руки на худые колени. Лишь сейчас заметил черные шерстинки на гимнастерке - как раз в плечо пришелся удар, благо - касательный.

- Что это вы - как ворона на колу? - Щеточка генеральских седых усов растянулась. Сядьте по-человечески. - Он улыбнулся. - Гауптвахту отменяю.

Шерстнев вскочил.

- Сядьте, - повторил генерал. И долго очень долго не сводил с него глаз. - Вот вы какой!.. Молодчина... Как же вы его, а?

Игорь совсем стушевался под пристальным генеральским взглядом, вдруг ощутил незнакомую горечь во рту, не мог слова промолвить.

- Значит, взяли быка за рога, - улыбнулся генерал. - А мог бы он вас.

Шерстнев вдруг почувствовал себя просто, свободно с этим седым доброжелательным человеком, который немного времени тому назад казался ему страшным и недоступным.

- А мы ему по рогам, товарищ генерал.

- И не жаль?

- Как не жаль! Ребята его с сосунка растили, - сказал виновато. Вспомнил бездыханного Жоржа, теперь дыбившегося горой на хозяйственном дворе, и что-то стиснуло грудь. - Пускай бы жил.

Генерал пожал плечами:

- Как это в вас совмещается? Не пойму.

- Что?

Лицо генерала хранило удивленное выражение. Он прошелся по канцелярии, заложив за спину тощие руки, переплетенные утолщенными синими венами, старый добрый человек, облеченный большой властью и еще большей ответственностью. Возраст подчеркивали опущенная книзу бритая голова, складочка дряблой кожи под подбородком, медленные шаркающие шаги.

- Вот что, солдат. - Михеев остановился перед Шерстневым. - Поступок ваш заслуживает всяческого поощрения. - Лицо генерала потеплело, лучики морщин побежали от глаз к вискам. - Поощряю вас десятью сутками отпуска, без дороги.

- Служу Советскому Союзу!

- Только не по-пластунски...

- Виноват, товарищ генерал, сболтнул.

- Слишком часто сбалтываете. Вели вы себя утром премерзко. Безобразно себя вели и за это наказаны. Неважно служите, Шерстнев. Пройдут годы, а они быстро пролетят, даже не заметите, появятся семья, дети, захочется рассказать им о службе в погранвойсках. Что расскажете? О гауптвахте, непослушании, дерзости? Или о зеленой фуражке, которую обязательно припрячете? Нам всем оказано самое высокое доверие. Подумайте, оправдываете ли его своим поведением. Одной зеленой фуражки недостаточно. Строите вы из себя эдакого шалопая, развеселого вертопраха. А вам совсем невесело, молодой человек. Подстегиваете себя. - Генерал снова мерил канцелярию короткими шагами, но теперь уже четкими, по-военному энергичными. И голову держал прямо.

Вечерело. Из сада долетал тоскливый крик горлинки. Солнце раздвинуло облака, и сияющий поток розового света залил стену канцелярии с висящей на ней топографической картой, письменный стол с надраенной до блеска снарядной гильзой-пепельницей.

Пока генерал ему выговаривал, Шерстнев стоял молча, уставившись куда-то пониже лица со щеточкой седых усов, и плохо соображал, о чем ему говорят. Одно понимал - ругают. В голове мельтешилось разное: отпуск, Лизка...

- Свободны, - сказал Михеев. - Можете идти. Позовите ко мне начальника заставы.

- Есть, позвать начальника заставы!

Когда Суров вошел, генерал его встретил словами:

- Сложный малый.

- Шерстнев?

- Добрые поступки нужно поощрять, товарищ капитан. Я этому отроку разрешил десять суток отпуска... Без дороги... Вот какая петрушка получается, капитан. - Михеев сел на стул у открытого окна, потянул носом: Пахнет как! Маттиолы. Незаметный цветок... Вот тебе и незаметный!.. Боевой расчет провели?

- Так точно, товарищ генерал.

- Садитесь, Суров. За день набегались. - Он усмехнулся: - Не попадайся на глаза начальству - бегать заставит. Оно всегда так, когда начальство нагрянет.

- Куда денешься, товарищ генерал! - Суров уселся на табурет, с которого минуту назад поднялся Шерстнев. И подумал, что генерал неспроста пригласил.

Михеев смотрел в окно. Небо снова заволокли облака. Темнота еще не пришла, но блеклые тени уже закрадывались в углы канцелярии.

- Трудная служба на пограничной заставе, - сказал Михеев, вероятно подытоживая какие-то свои мысли. Взглянул снизу вверх: - Жена пишет?

- На службу не жалуюсь, товарищ генерал.

- А вы?

- Что я?

- Пишете жене?

Нехотя ответил:

- Изредка. - И спросил, переставляя снарядную гильзу на край письменного стола: - Ужин сюда подать?

Михеев взял прут, вырезанный днем в Дубовой роще, похлестал им по ножке стула.

- Пока никуда. Где Голов? - Михеев надел фуражку.

- В ленинской комнате. Проводит беседу с личным составом.

В эту минуту вошел Голов. Побритый, начищенный и наглаженный, слегка возбужденный после беседы с личным составом.

Михеев разрешил Сурову заниматься своими делами. Капитан вышел.

- Ну что, Алексей Михайлович, вам домой пора, - сказал генерал, погладив бритую голову. - Завтра проверку начнем, во второй половине дня. Окружная комиссия приедет утренним поездом. Распорядитесь насчет машины. И вообще, если у вас на шестнадцатой нет других дел, можете отправляться.

- Слушаюсь.

- Поезжайте, подполковник. Да, кстати, - он по-стариковски пожевал губами, - спасителю вашему я разрешил краткосрочный отпуск... Вы сами-то как с ним?..

Голов смешался, вопрос был поставлен прямо, и он, подполковник, не был к нему подготовлен. Слукавил:

- Не понял вопроса.

- Выходит, вы теперь в долгу у солдата - он вам жизнь спас. Если не в буквальном смысле, то во всяком случае избавил от серьезного увечья. Вот и разберись, где здесь собака зарыта! - Михеев сухими, слегка утолщенными в суставах короткими пальцами перебирал звенья часовой цепочки, как четки, быстро.

Голов вопрошающе глядел в бритый генеральский подбородок, начавший к вечеру слегка серебриться, на ряды орденских колодок.

Михеев глядел в окно, в полосу света, где, накапливаясь, роилась всякая мошкара, бились в оконные стекла ночные мотыльки, оставляя пятна пыльцы. Он тоже силился постичь душевные качества своего будущего преемника и не мог понять, то ли подполковник кокетничает, играя в железобетонного, непробиваемого, или он в самом деле так сух.

Тяготясь затянувшимся молчанием, Голов тоже прошел к окну, спросив разрешения, придвинул табурет поближе к Михееву, сел, положив фуражку на край стола.

- Хочу вас спросить, если позволите, - заговорил он, вновь обратив взгляд к генералу.

- Позволяю.

- Как бы вы поступили в подобной ситуации, случись такая околичность с вами? Обо мне говорят, что я слишком резок и скуп на поощрения. Даже Суров... Но такой у меня стиль...

Михеев взял со стола латунную гильзу, принялся ее молча рассматривать даже очки надел, чтобы лучше видеть, - повертел ее в руках и водворил на место.

- Видите ли, Алексей Михайлович, стиль стилю рознь. То, что вы называете этим словом, еще не есть стиль и не есть система взглядов, поступков. Это скорее бессистемность.

- Не понимаю. - Голов покраснел, будто его поймали за списыванием решенной задачки у соседа по парте. - Что значит бессистемность! Можно, разумеется, интерпретировать по-разному, придать тому или иному вопросу вольное толкование...

- Я так понимаю, что во всяком стиле, во всякой системе нужна еще и душа!

- Относительно моей души многие заблуждаются. Я вовсе не обязан обнажать душевных рефлексий перед солдатами. Шерстнева награжу, вернее, отблагодарю от себя лично, прекрасно понимаю, что заслужил он не простой благодарности. - Голов нервно хрустнул пальцами.

- Ну что ж, справедливо, - сказал после раздумья генерал. - И вот что...

Голов поднялся, почувствовав новую интонацию.

- Слушаю вас.

- Мне сдается, что вы сверх меры опекаете несколько застав, в том числе и эту. Сели, образно выражаясь, верхом на несколько подразделений и пришпориваете, гоните вперед. Зачем? Во имя чего? Шестнадцатая, например, лучшее подразделение в вашем отряде.

- У меня иное мнение.

- Позвольте каждому из нас остаться при своем! Суров упрям, но очень честен, к делу ревностен. Вы обратили внимание, как уважительно к нему относится личный состав?

- Либеральничает. Голоса не повысит.

- За то и любят, - живо подхватил Михеев. - За таким командиром люди пойдут, куда поведет. Нравится мне Суров, не скрываю.

Голов поднялся:

- Можно ехать?

Поднялся Михеев.

- Позвольте закончить.

- Слушаю.

- У вас неважно с дисциплиной и службой в нескольких подразделениях. Вот их и будем проверять. Показухи же не нужно ни государству, ни нам.

- Какой показухи! - возмущенно вскрикнул Голов. - Такого за мною не водится.

- Спокойно, Алексей Михайлович. Вас нетрудно понять: после происшествия на хозяйственном дворе, я говорю об этом без иронии, вы в себя еще не пришли. И тем не менее позвольте заметить, что сегодня вы по меньшей мере были необъективны. Кстати, со старшиной вы тоже не проявили достаточной чуткости. Он еще не так стар, как, например, я.

- Он слеп, товарищ генерал. Вы видели сверхсрочника, старшину заставы, в очках?

- Решили уволить?

- Безусловно!

- Знаете, что мне в голову пришло?

- Скажите.

- Давайте условимся: в ближайший свободный день устанавливаем бегущую фигуру, ну, мишень номер восемь. Холода - на огневой рубеж с автоматом Калашникова, ваш китель вешаем на мишень. Если старшина промахнется, без промедления увольняем. Согласны?

- Что вы!

И тогда Михеев захохотал, хлопая себя по бокам и потряхивая плечами:

- Китель жалко... Вот это да!.. А его, старшину... не жалко. Уморили, Алексей Михайлович... Впрочем, - он согнал смех, - все это шутки. Старшина есть старшина, и если вы пришли к решению взять молодого, дело хозяйское. О жилье для него не забудьте побеспокоиться, о работе тоже.

- Разрешите отправляться?

- Всего хорошего.

Поздним вечером Голов возвращался домой. Из головы не выходило пережитое за день. Ему казалось, что генерал, хотя и говорил резко, не все выложил и за сказанным был потаенный смысл, которого он, Голов, не уловил, но угадывал чисто интуитивно. Светила луна. Впереди, над асфальтом, еще хранившим дневное тепло, толклись комары. Время от времени набегавшие тучи закрывали луну, и тогда резче горели фары, далеко впереди себя пробивая темень.

Машина, выбежав на пустынный теперь асфальт, понеслась с большой скоростью. На неровностях покачивало, и мягкие эти толчки успокаивали.

Скоро показались освещенные домики городка. Машина резко свернула вправо, полоснув светом по чьему-то крыльцу, по частоколу штакетника, над которым высились тонкие стебли мальвы.

Как молния, перед машиной пронесся кот, и Голов досадливо чертыхнулся. Возможно, кот был сер или огненно-рыж, все равно настроение сразу испортилось. А до сих пор сам ведь обычно посмеивался над женой, если она иногда с полпути возвращалась только потому, что дорогу перебежала черная кошка или кто-то перешел с пустым ведром.

Дверь веранды Голов рванул на себя так, что обе створки раскрылись и брызнули осколки стекла. И тогда он с еще большей силой грохнул дверью, закрывая ее. Выбежала жена. В темноте он не видел ее лица, знал, что застыло на нем выражение испуга и готовности услужить.

Он прошел в квартиру без слов, прямо на кухню, сбросил с себя гремящий солдатский плащ.

- Приготовь чаю, - сказал, как приказал.

- Сейчас, Леша. Я сейчас. Пока умоешься, все на столе будет.

Холодная вода успокоила. Голов почувствовал бодрость, улыбнулся, повесил полотенце, в предвкушении хорошего ужина подмигнул:

- Однако для плепорции не мешало б...

Жена его поняла с полуслова:

- Я мигом, Леша. - С необыкновенной резвостью достала из холодильника бутылку "Арарата", поставила стограммовую рюмку. - Устал?

- Наливай. Себе тоже, - добавил, давая понять, что не сердится.

Жена просияла. С той же проворностью налила и себе полрюмки, выпила. Ее лицо сразу покраснело, увлажнились глаза.

Голов медленно потягивал коньяк - он знал толк в нем, пил маленькими глотками, стараясь не глядеть на голову жены, утыканную бигуди. Когда-то у нее были прекрасные волосы, каштановые, густые, теперь они поредели, и приходилось прибегать к спасительным завитушкам. Нечто вроде жалости шевельнулось в груди.

Он себе налил еще полрюмки, жене подлил.

- Много, - запротестовала она.

- Пей!.. В малых дозах коньяк - эликсир жизни.

Она деланно засмеялась:

- Ты скажешь.

- Пей!

- Ой, Лешенька...

- Ну!..

Она выпила и поперхнулась. Долго откашливалась, вздрагивая всем телом и выпучив глаза.

- Питух... - сказал насмешливо.

- Ты же заставляешь.

Он смягчился. Его всегда обезоруживала ее покорность.

- Ладно, мамочка, не обращай внимания, я сегодня не в форме. Генерал... А тут еще и Суров, будь он неладен.

- Зачем ты так? Он хороший, Суров.

- От хороших жены не убегают.

- Еще как! - Выпив, она осмелела. - Еще как уезжают! Сдуру, конечно. Потом жалеют. Глупая она, Вера. За Суровым любая с закрытыми глазами на край света...

Голов пить больше не стал, поднялся, засунув руки в карманы, спросил, пряча насмешку:

- Говоришь, любая?

- А то нет?

- И ты?

- А что я?

- Тогда не теряй времени, валяй к Сурову, пока Верка не опомнилась. Давай, давай.

Жена, обычно сносившая все его резкости безропотно, с той покорностью, какая вынуждала его извиняться, с молчаливым удивлением, точно жизнь свела их впервые, заглянула мужу в лицо, поднялась, и горестная улыбка тронула ее еще не старые, строго очерченные губы.

- Годы не те, Алексей. Ушли мои годы не знаю на что. А то бы пошла к Сурову, ей-богу, пошла бы!

- Что с тобой, Фрося?

Убирая со стола, она с тою же не сходящей с уст грустной улыбкой, словно рассуждая с собою вслух, продолжила начатое:

- Другим кажется, что ты меня осчастливил, дом, говорят, полная чаша, денег, известно, хватает, каждый год на курорты...

- На курорт, надо говорить.

- Спасибо, Леша, хоть под старость стал ты меня грамоте учить, бывшую официантку. А то ведь сколько живем - тебе безразлично, как я существую. Выходит, была официанткой в рабочей столовке на Пересыпи, а потом при тебе в той же должности. Ты и привык: Фрося сварит борщ, нажарит котлет, приберет, Фрося постирает - все Фрося...

Сидя на подоконнике у открытого окна, Голов слушал жену, не перебивая, - пускай выговорится. В ее словах было много неприятной для него правды, он хотел быть объективным, но подспудно выпирала обида: чего еще надо ей? Зарплату приносит всю, не пьет, чистоплотен в отношениях с женщинами. Разве виноват, что работа без остатка поглощает все время? Не может же, руководя важным делом, возложить на себя стирку, уборку и еще черт знает какие обязанности. Не сдержался от едкой колкости:

- Складно. Со слезой во взоре.

- Стыдно! - вскрикнула она. - Ты же... - Она уронила чашку, и та со звоном разбилась.

Голов нагнулся за черепками, у него покраснел затылок.

- Скажи на милость, я и не подозревал в тебе столько душевных рефлексий. Уйму лет прожито под одной крышей в неведении, и лишь сегодня, и то волей случайных обстоятельств, просветился. Ну и ну!..

Жена выждала, пока он собрал осколки:

- Думаешь, удивил своим хамством? Давно знаю, что ты меня не уважаешь, одного себя.

Голов сделал протестующий жест рукой:

- Инсинуация! Ложь.

- Не уважаешь, - повторила упрямо. - А я вот уважаю в тебе хорошего командира, с характером. Должность у тебя ответственная, и ты не тряпка, настоящий ты, Алексей. Недаром лучшая часть в округе, и дисциплина строгая, и боевая на высоком уровне.

- Ого! Ты в курсе дела.

- А ты как же думал! В своих женах недаром командиры боевых подруг видят. А я тебе жена, спутник. - Она тяжело вздохнула, спазматический всхлип сотряс ее всю. - Только не люблю тебя, Алексей, - произнесла через силу. Не за что. Для государственного дела - хорош, для меня хуже чужого.

Она хотела уйти, но он ее удержал:

- Постой, Ефросинья, наговорила семь верст до небес - и ходу. Чего ты хочешь?

- Теперь уже ничего.

- Хочешь поменяться ролями?

- Глупости, - устало сказала она. - Поздно. Спать пора.

- Успеешь. Ответь, чего ты хочешь?

- Раньше хотелось, чтоб ты меня человеком считал, боевой подругой, а годы прошли - привыкла. Вроде как на нелюбимой работе, когда уже поздно квалификацию менять. Она смахнула слезу: - Не нужно об этом. Очень тебя прошу.

До сегодняшнего вечера ему особенно не приходилось задумываться над своим отношением к жене. Знал: временами грубоват, невнимателен, подчас незаслуженно обижает. Но всегда старался как-то скрасить ей жизнь. "Ах ты, незадача какая, - подумал с досадой, - откуда она взяла, что я неуважителен к ней? В санаторий - вместе, случается, в гости - с нею, в академии учился она со мной в Москве..."

- Слушай, Фаина...

Из глаз ее брызнули слезы - Фаиной называл в первый год жизни, считая ее собственное имя слишком простым. Теперь вспомнил.

- Помолчи, Алексей... Фаину ты придумал... А я была Фросей и останусь ею... - Она ушла в спальню.

Голов снова уселся на подоконник, курил. Потом прошел в спальню. Жена еще не спала. На тумбочке горел ночник, как всегда, была приготовлена аккуратная стопка газет, которые Голов читал перед сном в постели. Все - как прежде. Внешне не произошло изменений в строгом и педантично хранимом укладе их жизни. Но что-то надломилось, в безмятежную жизнь безжалостно вторглось новое, и Голова одолели угрызения совести. Он присел к жене на кровать.

- У нас есть свободные деньги? - спросил он.

- Рублей сто пятьдесят, - ответила без запинки.

- Маловато. Это должно стоить дороже.

Ей подумалось, что он хочет как-то загладить свою вину дорогим подарком.

- У меня все есть, - сказала невпопад.

- На этот раз ты ошиблась, - ответил мягко. - Подарок имеет другое назначение. Будь добра, узнай, сколько стоит хороший современный магнитофон. И, пожалуйста, приобрети его, ну, что-нибудь в пределах двух - двух с половиною сотен ассигнуй. К концу следующей недели.

- Обождал бы до зарплаты. - Она умышленно не спросила, кому дарит магнитофон.

- Нельзя. - Он погладил ее обнаженную руку.

Поднялся, взял с тумбочки листок бумаги и карандаш, написал несколько слов:

- Закажи граверу.

Придвинув к себе ночник, прочитала написанное, удивилась:

- За что это ты ему?

- Просто так не дам, знаешь ведь.

- Это какой же Шерстнев, что машину разбил?

- Именно.

Ждал, станет расспрашивать, проявит чисто женское любопытство. Поинтересуется, с какой стати он тратит деньги на солдата, свои личные и к тому же немалые.

Она сложила листок, перегнув вдвое, спрятала в ящик тумбочки.

- Хорошо, закажу. Сделаю, как ты хочешь.

Поморщившись, он сдержал себя:

- Не я хочу. Солдат мне спас жизнь.

- Лешенька! - Жена встревоженно поднялась: - Почему ты молчал? - С заботливостью, которая всегда его покоряла, она принялась хлопотать, приговаривая: - Как это я, дурища... Нашла время... Ну вот, ну... что же ты!..

- Уймись ради бога, - ответил со смехом.

Они долго лежали без сна, рядышком, как в молодости, оба взволнованные. В соседней комнате тикали часы. На кухне капала вода из неисправного крана. Голов виновато подумал, что даже это не мог взять на себя - долго ли водопроводчика вызвать? И еще подумал, что пора разгрузить жену от многих забот по дому, которые может выполнить сам.

26

Суров с Людой шли по тому самому косогору, у подножия которого месяц с лишним назад он переносил ее на руках через поток. Люда увлеченно рассказывала о чудо-птице коростеле, который каждую осень пешком отправляется из белорусских лесов на зимовку в Италию, лишь изредка подлетывая у водных преград.

- Легко сказать: пешком! - с жаром говорила Люда. - Попробуйте себе представить: пичуга идет через всю Европу. Колоссально!

Суров нес ее туфли и сумочку, завернутые в газету. Больше месяца Люда за ними не приходила, а сегодня, собираясь в дорогу на юг, он обнаружил их и решил отнести хозяйке. Горячность девушки его забавляла.

- Неужели в такую даль - на своих двоих?

- Как не стыдно, Юрий Васильевич! Я хоть не фенолог, но сии сведения мною почерпнуты из абсолютно достоверных источников.

- Розыгрыш.

- Ну, знаете!.. Не быть компетентным...

- Постойте, Людочка, - Суров прервал ее, - трудно поверить, чтобы какой-то зачуханный дергач... Да что говорить попусту! Не верю.

В негодовании Люда остановилась:

- Почему зачуханный?.. Отличная птица, великий путешественник, и вы так грубо! Стыдно пограничнику не знать лес и его обитателей. Чудовищно! Я была о вас лучшего мнения, Юрий Васильевич.

Не переставая ее поддразнивать, Суров, деланно хмуря брови, сказал:

- Нашли из-за кого хулить! Осмелюсь доложить вам, товарищ начальник Дубовой рощи, что ваш дергач, в сравнении с другими пернатыми, - несчастный и жалкий космополит. Зимородок - птица, снегирь - птица, синица - просто царица, а дятел и вовсе молодец - они родину не покидают. Как можно бросать такую красотищу! Просто ненавижу всяких дергачей.

Люда изумленно взглянула на Сурова и неожиданно рассмеялась:

- Ну вас, я, глупая, принимаю все всерьез и завожусь, а вы разыгрываете. Нашла кому читать лекцию!..

- Было очень интересно, честное слово.

- Ладно, пускай по-вашему.

Лес полыхал яркими красками осени, стоял в неподвижной задумчивости, печально красивый, с желтизною, как проседь, светлевшей в багрянце. С берез и кленов тихо стекала листва, лес полнился звуками - будто издалека плыл колокольный звон.

Люда, умолкнув, шла притихшая, чуточку жмуря глаза от солнца. Оно светило сквозь поредевшую листву, высветливая зеленые островки еще не усохшей травы, озоровало в брусничнике, разбросанном там и сям рубиново-красными брызгами.

- Хорошо здесь! - сказала шепотом, словно от громкого возгласа могла исчезнуть вся эта красота. - Век бы не уезжала. А вы, Юрий Васильевич? Вам здесь нравится?

- Нравится, - ответил тоже вполголоса.

- Ах, какой вы, право, невозможный! Вас серьезно спрашивают.

- А я серьезно отвечаю, Людочка: нра-вит-ся. - У него чуть не сорвалось с языка, что кое-кому здесь не понравилось, не по душе пришлась глушь. Сдержался.

С высоты, из-за облетевших верхушек берез, несся печальный клекот.

Отлет птиц всегда отзывается в сердце печалью. Стояли, провожая взглядом птичьи косяки. Прощальный крик плыл над лесным безмолвием, медленно удаляясь.

- Кончилась моя вольница, - со вздохом сказала Люда. - На днях уеду в Минск и на всю зиму засяду писать. - Отняла у Сурова сверток. - Спасибо за хлопоты, Юрий Васильевич. Дальше не пойду, да и вам пора. - Краснея, достала из кармашка жакета клочок сложенной вдвое бумаги: - Будете в Минске, заходите по этому адресу, если, конечно, появится такое желание.

Он взял адрес, спрятал в карман гимнастерки.

- Буду через три дня.

- Правда? - Ее серые глаза вспыхнули, будто зажглись. - Или снова разыгрываете?

- Нет смысла, Людочка. Еду на юг, а в Минске сажусь в самолет. Ровно через три дня.

Люда не могла скрыть радости:

- Ой, как хорошо! И я через три. Вы каким?

- Каким придется, - ответил, помедлив. - Пожалуй, утренним. - Люда стояла близко возле него, он легонько ее отстранил, разглядывая в упор. Слушайте, Люда, а вам известно, что у меня есть семья?

Краска стыда бросилась ей в лицо, голос дрожал от обиды.

- Мне известно, что вы живете один. Почему вы меня об этом спросили, Юрий Васильевич?

- Просто так.

- Показалось, что я посягаю на вашу свободу?

- Бог в помощь, Людочка. - Суров усмехнулся. - В университете по логике вы, очевидно, отхватывали одни пятерки. Такая тонкая проницательность. Мессинг бы позавидовал.

У Люды дрогнули губы, через силу выдавила из себя несколько слов:

- Извините... Вы в такой форме спросили, что я невольно подумала...

- ...плохое.

- К сожалению, не научилась читать мысли на расстоянии. И по логике получала не самые блестящие отметки. - Люда быстро оправилась от смущения, тряхнула льняными до плеч волосами: - Давайте прощаться. - Протянула ему руку.

Ладошка у нее была маленькой, крепкой. Не отпуская, спросил:

- Приглашение остается в силе?

- Разве было похоже, что я шучу?

- Не спешите, давайте посидим. Сегодня воскресный день и погодка - как по заказу, успеете упаковать своих жуков. - Он потянул ее за руку, усадил напротив себя прямо в траву.

Люда доверчиво села. В воздухе плавали белесые нити паутины, в неотцветшем вереске гудели шмели, было непохоже на осень, просто не верилось, что на исходе сентябрь.

- Как не хочется уезжать, - промолвила Люда.

- Оставайтесь. И работайте на здоровье, хоть всю зиму, а мало будет, весну прихватите. Ну, а вслед за весной, всеобще известно, наступает лето. Трудитесь на благо родной природы. Оставайтесь хоть навсегда.

Она изучающе-пытливо посмотрела на него.

- Сейчас не могу. В Минске мне надо пробыть по меньшей мере год... Да, года хватит. - Задумалась, сорвала травинку и намотала колечком на палец. После защиты я наверняка вернусь сюда, насовсем, как старожил, на правах научного сотрудника в заповедник.

- Вы? Сюда?

- А что удивительного? Вот вы, например, живете на границе, потому что охраняете ее. Ведь нельзя же это делать, живя, скажем, в Киеве. А мне, энтомологу, в городе сидеть нечего тем более...

Она не договорила, поднялась, стряхнула с юбки травинки, сняла с себя курточку и больше не надевала.

Поднявшись вслед за ней, Суров поймал себя на мысли, что на этот раз встреча с Людой была очень приятна и сейчас жаль расставаться.

- Провожу вас немного, - сказал, беря ее за руку, чтобы помочь сойти на тропу с косогора. Он шел сзади нее, видел загорелый полукруг плеч в вырезе платья. От всей ее небольшой тонкой фигурки веяло женственностью. - Можно вас спросить, Людочка?

- Спрашивайте.

- Почему вы не замужем?

- Странный вопрос. - Люда остановилась, обернулась к нему. - С таким же правом и я могу вас спросить, почему вы не женаты.

- Пока еще женат, - уточнил он. - У меня жена и сын. И вот еду к ним.

- После полугодовой разлуки, - вырвалось у нее.

- Откуда вы знаете?

- Знаю.

- Земля слухом полнится?..

Люда внимательно посмотрела:

- Здесь все о всех знают, Юрий Васильевич. И разве это секрет?

- Во всяком случае, в газетах об этом не писали.

- Считайте, что я о вас наводила справки, - сказала она с вызовом. Устраивает?

- Опять кусаемся! - Он крепко взял ее за руку, она пробовала вырвать руку, но не смогла. - Людочка, - спросил, - а если по-честному?

- Не поняла.

- Ради одной работы вам хочется сюда насовсем?

- Допустим. Разве работа - не самое главное в нашей жизни? Мы все ею живем до старости.

- И ничего кроме? - Суров заглянул ей в глаза. - Одна работа, работа... А жить когда же?

Люда отвела взгляд, дернула рукой.

- Пустите.

- Люда...

- Пустите, а то разревусь. - Голос девушки зазвенел. - Вы же все знаете, Юрий Васильевич!..

- Что я знаю? - Отпустил ее руку. - Люда...

- Оставим, - быстро и резко сказала Люда. - До свидания.

Она побежала по косогору, взмахивая курточкой, как черным крылом, похожая на подбитую птицу, что силится взлететь и не может. Сбежала в лощинку, и Суров слышал шелестение опавшей листвы под ее ногами. Выждал, пока показалась на пригорке, замерла, оглянулась. И что силы помчалась дальше, к лесничеству.

"Хорош гусь, - подумал о себе с запоздалым стыдом. - Ничего не скажешь, трезвый ты парень. Ах, какой трезвый и рассудительный, ну прямо тебе святоша".

Захотелось броситься за нею вдогонку, подхватить на руки и нести впереди себя, как самую дорогую ношу, дать волю словам и чувствам, а там черт с ним - как сложится, так и будет. Что греха таить - она ему нравилась и по-настоящему волновала женской статью своей, обнаженными чувствами, которые не пыталась маскировать, бесхитростной доверчивой простотой - всем тем, чем влечет к себе красивая девушка; и даже подумал, что с нею, с Людой, был бы, наверное, счастлив в семейной жизни, и тогда служилось бы легче, и дышалось свободно, и желаннее женщины не надо ему.

И все же трезвость пересилила чувства - он заставил себя отправиться на новую лесосеку в девятом квартале, где давно поджидали Колосков с Лиходеевым.

Шел быстро, кляня себя за чрезмерную рассудительность, не переставая думать о Люде, невольно сравнивая ее с Верой, и находил, что та во многом ей уступает; сейчас ему не больно-то и хотелось на юг, к жене, и если бы не Мишка, по которому тосковал постоянно, кто знает, может, и не ехал бы, может, жизнь сложилась бы по-иному и к лучшему, хотя бы с той же Людой.

Солнце грело Сурову спину, от быстрой ходьбы на лице выступила испарина, но он прибавил шаг, будто скорая ходьба спасала от назойливых мыслей. До лесосеки было добрых три километра, к ней вела затравенелая колея, по бокам которой густо рос папоротник с жухлыми, ржавыми листьями, встречались кустики увядающих розовых колокольцев, тихо шевелящихся под несильным ветром. Над лесом в бледном небе плыли белесые, как дым, облака, по-прежнему в тишине слышались легкий звон и шелест усыхающих листьев.

Осень в этих местах начиналась где-то во второй половине августа, заявляла о себе обжигающе холодными росами по утрам, частыми, стелющимися над самой землей густыми туманами, опадающим желтым листом, от которого рябило в глазах. А на юге, думал Суров, стоят жаркие дни и настоящая осень с журавлиным криком в небесах и густым звездопадом еще не скоро придет. Ни дождей там, ни туманов сейчас, ни холодных рос, лишь все побережье усеяно рыхлыми, как студень, сиреневыми медузами, но все равно пляж по-летнему оккупирован отдыхающими; на Пушкинской улице тоже по-летнему зеленеют каштаны, чуть тронутые дыханием осени.

- Посмотрим, чем нас встретят, - с усмешкой промолвил Суров, и сразу представилась Вера с изломанной в удивлении бровью, нарочито холодная, без улыбки на загорелом лице.

Третьего дня, когда позвонил из отряда начальник санслужбы, Суров хотел наотрез отказаться от путевки. До выезда оставалось ровно неделя, заместитель еще не возвратился из отпуска, а приедет - мало радости оставлять подразделение на незнакомого человека, к тому же без всякого опыта: вчерашний адъютант и дня не служил на границе.

- Отказываюсь, - ответил он начальнику санитарной службы.

- Виноград, всякая южная экзотика, бархатный сезон, - увещевал доктор. - Вы должны мне спасибо сказать за такую путевку.

- Спасибо, товарищ майор медицинской службы, однако бархатный не для нашего брата. Нам что-нибудь пожестче, - пробовал отшутиться Суров.

И тогда начальник санслужбы рассердился:

- Вы из меня дурака не делайте. Путевка выделена, будьте любезны двадцать седьмого сентября быть в санатории. Все!

Рассерженный, майор медицинской службы повесил трубку. Добрейший человек и заботливый врач, майор Померанцев был всеми уважаем. Суров почувствовал себя неловко. Однако путевка могла нарушить все планы. Хотелось хотя бы недели две побыть с заместителем, ввести его в курс дел, ознакомить с участком границы, соседями, показать тыл, передать народную дружину, в общем, без спешки сделать все, что положено в таких случаях.

И еще одно, не менее важное, планировал Суров сделать до наступления холодов: поставить для старшины домик в поселке лесничества.

...Он ожидал увидеть двоих, но с Колосковым и Лиходеевым был и Вишнев.

- Здраим желаем, товарищ капитан... Пришел, значится, с ребятами... На хорошее дело - завсегда с большим удовольствием, потому как валить лес дело нехитрое, а вот который валить, который на корню оставлять, энто с понятием требуется. За инструктора буду.

- Эх вы, конспираторы! - только и нашелся Суров. - Задумано было по-другому...

- Не боись, товарищ капитан, все, значится, будет в ажуре: Кондрат Степанович - а ни бум-бум, покудова домину не отгрохаем под крышу. А там нехай он сам... На свой вкус.

Колосков с Лиходеевым помалкивали, понимали, что проговорились. Лиходеев встрепенулся вдруг и затараторил:

- Разрешите доложить, товарищ капитан... Понимаете, пока мы тут разыскивали наш участок, пока лесник показывал, что к чему, случайно товарищ Вишнев...

- Понимаю, товарищ Вишнев случайно, совершенно неожиданно оказался в лесу. И, что самое важное, две новенькие "дружбы" при нем, и тоже совершенно случайно.

- Ну да... то есть, нет...

- Кончай врать, Лиходей, - пробасил Колосков. - Просили мы Христофорыча, вот и пришел с нами.

- Верно слово, товарищ капитан Юрий Васильевич, так было, - подтвердил Вишнев. - Кончай ребяты, болтовню, работать надо. Лесу вона сколь валить!

Вскоре на весь бор стрекотали "дружбы". У Лиходеева поначалу не ладилось - заедал диск и глохнул моторчик. Вишнев его поучал.

Колосков работал, как заправский лесоруб, сноровисто, без рывков, в его руках "дружба" вызванивала веселую песню, легко врезаясь в комель.

Первое дерево свалил Колосков.

- По-о-берегись! - крикнул он.

Сосна под его плечом медленно, поначалу еле заметно, стала крениться, качнулась верхушка; у комля, где виднелся надрез, затрещало негромко, будто сосна застонала от боли, и быстро, обламывая сучья на соседних деревьях, сосна грохнулась наземь.

- С зачином тебя! - крикнул от другой сосны Вишнев.

- Благодарствую. - Колосков склонил голову.

Нравились Сурову в Колоскове степенность и обстоятельность. Отличная замена старшине Холоду.

- Мне пора, - сказал он, собираясь уходить. - Что сегодня, а что и на завтра оставьте. К боевому чтоб на заставу вернулись.

- Ясно, - отозвался Колосков, снял с себя фуражку, отер пот со лба. Окинул взглядом вокруг. - Может, все и закончим.

- Мы с ними, как Бутенко с картошкой. - Лиходеев был уже потный, гимнастерка не только со спины, но и на груди потемнела. - Нам эти кубики, что семечки.

Прощаясь с Вишневым, Суров просил его присмотреть за ребятами, чтоб чего не случилось.

- Не боись, товарищ капитан, все в аккурате сделаем. Пилы наведены, что твои бритвы, потому как в хозяйских, значится, руках инструмент завсегда в боеготовности. За нонешний день все и свалим. Раз надо, сделаем. - Старик замялся: - Я вот чего хотел спросить, Юрий Васильевич, ежели не обидно...

- Спрашивайте.

- Оно и неловко вроде... А, была не была... Скажите, лес этот, значится, сейчас сырой... Ежели по-хозяйски, так с него не то что дом, сарай грешно строить.

- Понятно, Христофорыч. - Суров полез в карман за портсигаром, закурил, угостил Вишнева. - Завтра подгонят машины, увезем менять.

- Значится, плохо я мозгой пошевелил, Юрий Васильевич, недоучел. Думал, в строительном деле военный человек ни бум-бум, только и знает блиндаж в три наката. Ну, бывайте, время не стоит.

Суров возвращался на заставу и еще долго слышал, как звенят в бору пилы и стрекочут моторчики. Шел и с сожалением прикидывал, что вряд ли до дождей успеют вывести домик под крышу, а с его отъездом в отпуск может вовсе застопориться строительство. Может, отбросить конспирацию, просто сказать Кондрату Степановичу: так, мол, и так, старшина, поскольку к Новому году уволишься на заслуженный отдых, вот тебе сюрприз от заставы - лес, бревно к бревну, доска к доске. За все заплачено. Стройся, Кондрат Степанович, имей за всем хозяйский глаз. Но тут же подумал: не годится, какой же это сюрприз! Ключи от дверей - это да! Был бы на месте Быков, все бы иначе обернулось начальник политотдела и нужные средства достал бы, и бригаду хороших строителей снарядил. А перед Головым заикаться не стоит, тем более что теперь ему не до этого - прошел слух, будто подполковник уходит на повышение, в округ, чуть ли не заместителем к генералу Михееву.

Дорога спускалась вниз, сверху ее закрывал от солнца дубняк с плотной листвой, настолько густой, что под нею не просыхала трава, и Суров, пройдя немного, промочил ноги, но вынужден был идти медленно - всю землю под дубами изрыли дикие свиньи, стадами приходившие сюда на кормежку: с тех пор как запретили охоту, их развелось великое множество.

За дубняком Суров опять заспешил. Было около четырех часов дня, а он обещал старшине возвратиться к семнадцати. Но ходу еще оставалось не меньше часа, даже если идти напрямик, через кусты, мимо озера. Он так и поступил пошел без дороги, собирая на себя сверкающую под солнцем осеннюю паутину; оглянулся, не видит ли кто, и побежал вприпрыжку. Как будто ему было лет пятнадцать-шестнадцать.

Позже сам удивлялся, отчего вдруг напал телячий восторг, и подумал, что причиной тому и теплый осенний день, и свидание с Людой, и предстоящая встреча с сыном. И конечно, доброе дело с домом для старшины, хотя истратил на покупку леса больше половины своих отпускных. Ну и что, размышлял с мальчишеской беззаботностью, проживу как-нибудь.

Показалось озеро, и вскоре он пошел берегом, приближаясь к маленькому причалу, у которого, позванивая цепями, колыхались на воде две заставские лодки. Увидев их, он сначала подумал, что хватит им мокнуть, пора вытащить на берег и подготовить к зиме, перевернуть днищами кверху и оставить здесь же, на берегу. Вон хотя бы на том песчаном взгорочке, возле ельника. Отличное место, уютное. Однажды они отдыхали здесь.

Забыл, что торопится на заставу, и пошел медленнее; забыл и о том, что поучал Веру не жить прошлым, а сам без оглядки погружался в него, в тот прекрасный, как мираж в каракумских барханах, денек...

Как мало таких дней выпадало на их долю после приезда сюда, на шестнадцатую! Воскресенье будто отлили из солнца, как по заказу, потому что Суровы всей семьей вырвались на лоно природы, и над их беззащитно-белыми телами колдовали расплавленное тепло и пропахший травами весенний воздух, плеск легких волн на озере и далекий звон станционного колокола.

- Ты не сгоришь? - спросил Суров, притронувшись к спине Веры.

- Сгорю. От счастья. - Вера не отрывала глаз от противоположного берега, где в одиночестве растянулась на песке Лизка. А когда Суров захотел отнять руку, воспротивилась этому. - Не убирай. Пусть еще немного побудет.

Но лежать с поднятой кверху рукой ему было неловко. Он сел.

- Ну вот, - поморщилась Вера. - Все разрушил.

- Разрушитель семейного счастья? - спросил, усмехнувшись.

Но Вера, будто не слыша, о чем ее спрашивают, сказала:

- Знаешь, как бы я это написала?.. Черная пашня, на ней много птиц злых и добрых. На пашне спит девушка, к примеру Лизка, а мужчина, очень на тебя похожий, ее охраняет - гонит птиц. Но вместе со злыми улетают и добрые. Ну как?

Уже не раз Вера заговаривала с ним, выражаясь слишком неясно, он не понимал, чего она хочет. Сейчас слова жены у него вызвали горечь.

- Раньше я понимал все, о чем ты говорила и что писала, понимал. А сейчас, не обижайся, все твои новые работы вызывают у меня болезненное чувство. Даже последняя, "Трудный день", где на строевом плацу я изображен чуть ли не в роли надсмотрщика на кофейной плантации, а солдаты - загнанных рабов напоминают.

- А ты чего хотел? - Она села.

- Мужества и простоты. А ты пишешь непонятно, болезненно.

- Давай оставим это, - сразу нахмурившись, сказала Вера. - Так было хорошо, а ты впрямь взял да разрушил. - Она тяжело вздохнула, посмотрела на него долгим взглядом, притянула к себе сопротивляющегося ее ласкам сына. Мне страшно недостает каких-то простых вещей, зависящих от тебя... Чтобы за обеденным столом склонялось не две, а три головы; недостает твоего взгляда, оторванного от казенных бумаг, твоей руки на моем теле... Это - мой хлеб. И я его лишена. Не хочу никого учить. Лишь жить тобой, Мишкой, любимой работой. Больше - ничего!

Выговорившись, опять растянулась на песке, сразу как бы отдалившись и став чужой. Он буквально почувствовал это отчуждение, внезапное и неприятное, как ведро студеной воды на разгоряченное тело. Но лишь горько усмехнулся, сказав:

- А ты лишаешь меня моего хлеба.

Восстанавливая в памяти тот день, Суров незаметно одолел путь. На хозяйственном дворе стояла крытая брезентом грузовая машина, от спортплощадки слышались веселые выкрики и удары мяча: приехали поселковые с шефским концертом.

Суров вошел на кухню. Горела плита, пахло борщом и рыбой. Из кладовки в полуоткрытую дверь был слышен бас Холода:

- Чого б тут сидел... Ни в увольнение не попросишься, ни тебе потанцювать. Ты што, Бутенко, у старики записався чи, может, пенсию ждешь, як некоторые? Га?

- Ужин, товарищ старшина...

- Что ты мне про ужин. Готовый твой ужин. Концерт скоро, а там и танцы. Дивчат понаехало!..

Бутенко долго не отзывался, и неожиданно Суров услышал такое, что поразился.

- Некрасивый я... на что сдался девчатам, товарищ старшина...

- Чего-чего?

- Им такой не нужный.

- Кто сказал, плюй на того. Брехня! Человек всегда красивый, если он человек. А ты же славный хлоп-чина, Алексей. - И вдруг загремел басом, как на строевом плацу: - А ну марш мне одеваться! И щоб я таких слов не чув больше. Ач выдумал - некрасивый!..

"Нет, Колоскову не заменить Холода", - невесело подумалось Сурову.

27

От путевки Суров наотрез отказался - она была ему ни к чему. Юг встретил по-летнему знойным днем, пыльной зеленью старых каштанов, обилием фруктов и овощей. Прямо на улицах, похожие на диких поросят, высились за дощатыми загородками горы полосатых херсонских арбузов, носились свирепые осы. По городу гулял ветер, пахло морем и яблоками - они тоже лежали навалом, - их покупали сразу помногу.

Пробираясь от вокзала к трамваю, Суров шел, как сквозь разомкнутый строй, меж двух рядов цветочниц, и от обилия ярких южных красок у него рябило в глазах. Обрызганные водой цветы выглядели только что срезанными, блестели - как от росы, и в каплях сверкало солнце. Его оглушил разнобой выкриков:

- Молодой человек, возьмите.

- Смотрите, какая прелесть!

Отовсюду к Сурову тянулись руки с флоксами, кроваво-красными розами, нежно-белыми астрами и пучками гвоздик.

- Купите, отдаю по дешевке.

- Что вы, бабоньки, он же к нам на заработки приехал, вы же видите!

- Ах, как жаль: бледный, бедный.

Вслед Сурову неслись шуточки, выкрики, не очень колкие, но и не ласковые, не знай он южан, припустил бы от цветочниц бегом или стал огрызаться. Но он, чтобы от них отвязаться, купил букетик гвоздик, и этого оказалось достаточно.

С вокзала до улицы, на которой жила сейчас Вера, было рукой подать, но Суров сразу к ней не поехал, сел на трамвай и отправился к морю - он все еще не был внутренне подготовлен к встрече с родными.

Море лежало внизу выпуклое, безбрежно раздольное. Близ берега прошел прогулочный пароход, огласив воздух резкими звуками какого-то танго, нелепо звучавшего в редкостной красоте окружающего. По горизонту густо чернели лодки, и Суров представил себе флотилию любителей-рыбаков, тишину и взлетающие - то вверх, то вниз - "самодуры" с нанизанными на них крючками, прикрытыми яркими перышками.

По ноздреватым, стертым ступеням сбежал вниз. Пляж, как летом, был устлан купальщиками. С трудом нашел свободное место под выступом ракушечника, нависшим над узкой полосой каменистого пляжа. Суров бегло взглянул на старика с загорелой до черноты лысиной и седыми усами, лежавшего кверху лицом, разделся и бросился в воду.

Купался долго, до озноба. Вода была обжигающе холодной - осенняя. Когда вышел на берег, зуб на зуб не попадал, тело покрылось гусиной кожей.

Старик сосед встретил рассерженно:

- Я, молодой человек, к вам за сторожа нанимался, или что? Хорошенькое дело, бросил одежду и пошел себе. Безобразие! Где вас воспитывают?..

- Извините. - Суров принялся растираться.

- Вот-вот. Сначала они купаются, пока верба не вырастет в одном месте, потом хватают воспаление легких... Хорошенькое дело. - На секунду умолк, отвинтил колпачок термоса, налил чаю: - Пейте.

Суров отказался. Ему уже стало тепло.

- Конечно, чай они не пьют. Зачем молодым людям чай? Они пьют коньяк, они себе хлещут вино, - бормотал старик. - А вино, молодой человек, я бы сам выпил на шармак... или, как говорят воспитанные люди, на дармовщину. Или как?

Забавный старик. Суров прошел к ближайшему ларьку, купил бутылку вина.

Старик для приличия стал отказываться:

- Вы что, молодой человек! Я же пошутил... Надо понимать шутку. Говоря, он тем временем опять отвинчивал от термоса колпачок. - Иди знай, что встречу воспитанного человека. И где? На пляже! Расскажу моей старухе, так она не поверит, опять скажет: "Старый брехун, кому ты заливаешь!" Ну, как говорил тот, дай бы не последняя.

Старик выпил, плотоядно взглянул на бутылку. Суров ему подлил, и тот, смакуя, прихлебывал, шевеля седыми усами и от удовольствия жмуря глаза.

- "Красный камень" - это же напиток богов, чтоб вы таки были живой и здоровый... и я с вами вместе. Почему сами не пьете?

- Успею. - Суров глядел на гряду ракушечных скал.

Он их вспомнил и не поверил: те самые, где первый раз встретился с Верой. Скалы уступом шагнули в море, и теперь меж камней, по пояс в воде, мальчишки удили бычков.

"Неужели десять лет пробежало?" - удивлялся Суров. Все, как раньше: скалы, камни в зеленых бородах водорослей, мальчишки...

- Посмотрите на этих байстрюков, хорошо посмотрите, - сказал старик, приглашая Сурова к разговору. - Им сам черт не брат, и милиция - не пугает. Думаете, их холера возьмет от холодной воды? Как бы не так. Даже не чихнут, извините за выражение.

Суров не слушал - вспомнил то давнее, Веру, все, что прошло, и его неудержно потянуло к ней.

- Уже уходите? - удивился старик. - Тут же еще полбутылки вина.

- Справитесь, - усмехнулся Суров.

- Что поделаешь, - притворно вздохнул старик. - Молодые всегда спешат. И куда, спрашивается? Это нам надо спешить.

С подарком для сына и купленными гвоздиками Суров шел к Вере. Он никогда не дарил ей цветов, и эти, первые в его жизни, обернутые куском целлофана, держал на отлете, с неуклюжестью провинциала, смущаясь и привлекая к себе внимание встречных.

Еще не зажигали огней, и город в предвечерних сумерках выглядел чуточку чопорным, несмотря на массу гуляющих, шум и гул, наполняющие улицы. Волнение, охватившее Сурова на пляже, не улеглось до сих пор. Торопился, как десять лет назад, жадно приглядываясь к домам, улицам, прохожим. Все было как тогда, все, без изменений, оставалось прежним, если не считать новых домов. Как и тогда, стены хранили дневное тепло, в двориках, греясь у стен, сидели старухи на низких скамеечках, и так же пахло жареными бычками, и так же шумно играла детвора, и дикий виноград закрывал веранды и окна.

Подробности эти входили в сознание Сурова чисто автоматически, потому что экзотика ему всегда была если не безразлична, то, во всяком случае, не вызывала сильных эмоций. Знакомые подробности воспринимались в связи с Верой и через расстояние в десять лет.

Когда он вышел на Старо-Портофранковскую, на улицах зажглось электричество, стало светло. Суров зашел в гастроном, взял бутылку шампанского. За углом следующего квартала, вторым, стоял Верин дом, двухэтажный, старой постройки, из камня-ракушечника. Замедлив шаг, Суров зажал между колен коробку с подарками, поправил съехавший набок галстук и решительно двинулся к воротам.

Звонок, как и десять лет назад, не работал. Суров стоял под дверью, не решаясь стучать. Та же темно-коричневая в глубоких трещинах краска лежала неровным слоем на толстой, с резными наличниками, дубовой двери, и все та же медная ручка с головкой хищной птицы тускло поблескивала в полутьме коридора. Но что-то новое и волнующее вошло в Сурова, и он еще долго стоял, пока отважился осторожно потревожить хозяев.

Открыл Константин Петрович, заметно сдавший, седой, с лицом, иссеченным морщинами. Зятя он не сразу узнал:

- Вы к кому?

- Константин Петрович, это я...

- Юра?.. Не может быть... Юрочка... Ах ты, боже мой! - Тесть смешался, по-стариковски неловко стал суетиться: - Проходи, Юрочка... Понимаешь, гость у нас, ну... в общем учились с Верочкой... Вещи сюда положи... Дай чемодан.

Сослепу принял пакет с Мишкиными подарками за чемодан и все бестолково топтался в прихожей, пока Юрий не догадался сам открыть дверь в комнату. На одно короткое мгновение он смутился, увидев Веру, Мишку и молодого, наверное одних с Верой лет, человека в расстегнутой рубашке с закатанными до локтей рукавами.

Молодой человек принялся надевать галстук. Вера, загоревшая дочерна и пополневшая, испуганно посмотрела на Юрия, и было заметно, что не знает, то ли броситься мужу на шею, то ли просто руку подать. Она была в легком цветастом сарафане с глубоким вырезом на груди.

Мишка ринулся к отцу, повис на нем:

- Папка!.. Папочка!..

Суров прижал к себе сына, а тот, целуя куда попало, счастливо твердил одно слово:

- Па-а-почка!.. Папочка!..

У Константина Петровича дрожали руки.

- Видишь... я говорил, - бормотал он, неведомо кому адресуя слова. Предупреждал, да-с.

- Успокойся, папа. Тебе нельзя волноваться.

- Да, разумеется, мне нельзя...

Вера пришла в себя, расцеловалась с Юрием, взяла у него цветы и поставила в вазу, к букету астр.

- Гвоздики!.. Как мило с твоей стороны, Юрочка. Мои любимые. Ты угадал.

В ее словах он почуял фальшивинку и сказал грубовато:

- На вокзале всучили.

Вера пропустила мимо ушей его бестактную фразу и, будто опомнившись, представила молодого человека:

- Мой однокашник по художественному, Валерий. Знакомься, Юра. - И поспешила добавить: - Валерий помог мне устроиться на работу, я писала тебе.

Оба холодно поклонились. Суров мимоходом отметил, что Валерий хоть и смущен, но чувствует себя здесь по-домашнему. И странно, не ощутил ревности, хотя Вера еще была его женой.

Мишка не отходил ни на шаг, весь лучился.

- Ты насовсем, папка? Правда, насовсем?

- Пока не надоем, сынуля. Пока на месяц. А дальше посмотрим... как ты себя будешь вести.

- Больше не дали? - спросила Вера, и Сурову почудилось, что жена с облегчением вздохнула.

- Я же сказал.

- Может, еще скажешь, что уже ужинал? - спросила Вера с иронией. - Мы как раз собирались за стол.

- Что ты! Оголодал как волк.

Вера будто повеселела:

- Тогда прошу всех к столу.

Суров открыл шампанское, разлил в бокалы.

- И мне, - потребовал Мишка.

Ему налили самую малость.

- За здоровье хозяйки. - Первый тост произнес Валерий.

Константин Петрович воспротивился:

- Сначала за гостя, за тебя, Юрочка! С приездом!

- Благодарю, Константин Петрович.

Валерий вспыхнул, оставил фужер, слегка пригубив. Вера выпила до дна, с незнакомой Сурову лихостью.

Ужинали в той самой комнате, где висел портрет деда. Беседовали о всяких пустяках. Вера расспрашивала о Холодах, интересовалась заставой, спросила, не привез ли он оставшиеся этюды, сказав, что хочет продолжить работу над полотном о границе, которое начала на заставе, а узнав, что не привез, тут же забыла о них.

Потом они мило шутили. Валерий рассказал какой-то смешной анекдот с кораблекрушением и людоедами. Все дружно и громко смеялись, но то неприятное, что возникло между ними вначале, продолжало стоять незримой преградой, и ни один из сидящих за чайным столом не знал, как преодолеть его или вовсе разрушить.

Суров делал вид, будто наслаждается домашним вишневым вареньем, усердно черпал его из блюдца и смаковал, не ощущая вкуса и запаха.

Вера комкала салфетку и с какой-то чужой, отсутствующей и незнакомой улыбкой на ярких губах украдкой смотрела на Сурова, словно выискивая на его лице что-то такое, чего раньше не знала.

Константин Петрович напомнил, что внуку пришло время ложиться, но Мишка заартачился, сказал, что пока папа не ляжет, он тоже не отправится спать.

- Можно, папочка?

- Поздно, Мишук. Я еще хочу погулять.

- Возьми с собой, ну, папа!

- Не упрямься, сын.

- Ну, папулечка!..

Он говорил "папа", "папочка", и у Сурова от этих часто повторяемых слов вздрагивало сердце и губы твердели. Чтобы не огорчать мальчика, пообещал назавтра прогулку к морю.

- И маму возьмем?

- Без мамы нельзя тебе. Обязательно с нею.

Помимо воли ответ прозвучал довольно двусмысленно, но мальчик отправился спать, а с ним вместе ушел Константин Петрович.

- Ты в самом деле хочешь гулять? - Вера сделала шаг к нему.

- Да, пройдусь, голова побаливает.

Оба они понимали, что насчет головы он соврал, но ни Суров, ни Вера не стали выяснять правду и отношения.

Суров лишь взглянул на Валерия и, ничего не сказав, вышел из дома.

Шел и думал, что не обманулся в предчувствиях: Вера - отрезанный ломоть, и это, сдавалось ему, стало ясным сейчас со всей очевидностью. Что ж, нет худа без добра, скрытое стало явным, теперь хотя бы не станешь теряться в догадках. Он и мысли не допускал, что в нем говорит обыкновенная ревность, протестует мужская гордость и даже себе он не хочет в этом признаться.

На Пролетарском бульваре было пустынно. Пахло морем и степью. Ветер дул со степи и приносил запах скошенного поля, горьковато-сладкий, как запах миндаля. Прогромыхал трамвай, и вновь воцарилась тишина. Суров подумал, что ему трудно будет провести месяц на юге и, вероятно, он не добудет до конца. Тишина и шумящие под ветром деревья напомнили о заставе и почему-то о сыне. Хорошо бы хоть завтра взять с собой Мишку и укатить назад.

"Как так - Мишку без Веры? Чепуху говоришь, дорогой товарищ Суров. Совершеннейшую чепуху мелешь и выдаешь ее за разумный выход из положения. Твоему сыну нужна мать, и никакая другая женщина, даже Люда, не сумеет ее заменить". От этих мыслей стало не по себе. Вспомнил Люду, и пришло запоздалое сожаление, что не зашел к ней - времени в Минске было достаточно.

И, будто в насмешку над ним, за спиной громко захохотали. Позади, из затененных ворот, вышла парочка: парень, длинный как жердь, и низенькая, по плечо ему, девушка. Смеясь, они пробежали мимо к остановке трамвая.

"Так и мы когда-то с Верой..." - подумал Суров и повернул обратно.

Прогулка в одиночестве и тишине не прошла бесследно - тишина рождала мысли, которые не приходили до сих пор ему в голову, - виновата ли Вера во всем?

Мишка поднял всех ни свет ни заря. Сборы были недолгими. На улице дул ветер, и было свежо. Вера заботливо поправила на Сурове ворот спортивной рубашки.

- Ты слишком легко одет, - сказала с тревогой. - Пойди пиджак накинь, мы обождем.

- Пошли, - он взял ее под руку.

Вера прижалась к нему плечом, ласковая, податливая. Сквозь тонкий спортивный костюм ощущал тепло ее тела, и ему стало хорошо на душе. Показалось невероятным, что кто-то другой мог вот так просто, не таясь людей, шагать, прижавшись к его жене, думать о самом интимном, мысленно ее обнимать.

По камням спустились вниз к тому месту, где выступ ракушечника защищал от ветра, расположились за ним, как за стеной, и Вера сразу захлопотала.

Над морем висела темная дымка, гнало волну, и грядами вспыхивали бурунчики, как белые кружева. Солнце поднялось мутное, без яркого блеска, плохо грело, как будто дымка не пропускала тепло. Пляж был пустынен. Лишь несколько смельчаков качались на волнах.

Пронзительно орали чайки, падая на волну и взметываясь в воздух с выхваченной добычей, в прибрежных скалах стоял неумолчный гул.

Суровым овладело желание искупаться. Пловец из него был не ахти какой, и Вера воспротивилась:

- Пожалуйста, не выдумывай. - Она повисла на нем с одной стороны, Мишка, обезьянничая, с другой.

Он их легко оторвал от себя, отбежал в сторону, мигом разделся, с разгона нырнул под волну - она накрыла его с головой, обожгла, выбросила наверх, снова накрыла, играючи, и с силой понесла мористей.

- Юра-а-а! - в ужасе закричала Вера.

"...а-а-а", - донеслось до него.

Очередной вал стремительно понес его к берегу, прямо на камни ракушечника с острыми как лезвия зазубринами, скрытыми под скользкой зеленью водорослей. Он успел подумать, что надо выгрести чуть левее, в неширокую расщелину между двух каменных круч, и тогда он избежит увечья. Сжало горло от чрезмерных усилий, хотел передохнуть и наглотался воды, рванулся в сторону, и тут его в третий раз накрыло волной, прижало...

Когда он, задохнувшийся, выбрался на берег, на Вере не было лица. Бросилась к нему бледная, окинула жадным взглядом.

- П-полотенце, - попросил, стуча зубами.

Вера его растирала, и слезы сползали у нее по щекам. Сурову было стыдно за мальчишеский свой поступок, ухарство ему едва не стоило жизни, а Вере доставило столько волнений!

- Ух ты, здорово! - восторгался Мишка. - Волна ка-ак даст, а ты р-раз. Это кроль, да, папа?

- Такой стиль называется дуроль, Мишук. Понял?

- Вот и нет, кроль, я знаю.

За завтраком забылось волнующее происшествие. К чаю Вера подала любимый Суровым яблочный пирог.

- Какой пышный! - воскликнул он, принимаясь его разрезать. - Чудо!

- Так уж и чудо, - закраснелась Вера. - Хочешь мне сделать приятное?

- Правда. И сейчас докажу. Хватайте, пока я весь не слопал. Пироги твой коронный номер, Веруня.

- Только ли пироги?

- А что еще?

- Хотя бы живопись.

- Из меня плохой ценитель.

- Прибедняешься. Если бы захотел... Ты всегда легкомысленно относился к моей работе. Вот если бы я всецело отдалась штопанью носков и приготовлению пирогов...

Суров отложил в сторону недоеденный кусок, посмотрел на нее.

- Странные рассуждения... Переменим пластинку. Все же у меня отпуск, и видимся впервые после долгой разлуки.

- Черт с ним, с пирогом, - рассмеялась Вера. - Что это я в самом деле! Ты согрелся? - спросила участливо и хотела набросить ему на плечи свою теплую кофту.

Он перехватил Верины руки, притянул ее к себе и с головой накрыл тою же кофтой.

- Домашний арест, - пошутил.

При желании она бы могла подняться, но, вероятно, ей было хорошо.

- Задушишь, - сказала глухо.

Снял с ее лица кофту и поцеловал в губы.

- Как не стыдно, - закричал Мишка. - Как не стыдно!

Вера поднялась, поправила волосы.

- Марш заниматься, лентяй.

Усадила сына за букварь, приказав читать вслух. Суров посмотрел на нее с удивлением.

- Он у нас уже ученик. - Вера поняла взгляд мужа. - Во вторую смену ходит. И я попросилась во вторую, у себя на работе.

Море по-прежнему волновалось, исчезла темная дымка, и грело солнце. Пляж заполнялся людьми. Суров и Вера разделись, подставили спины под солнечные лучи. Верино тело отливало бронзой, рядом с нею Суров проигрывал.

- О, мой бледнолицый северный брат! - дурашливо воскликнула Вера, хлопнув его по белой спине.

Суров положил ей руку на плечи. Вера молча смотрела ему в глаза, не снимая с плеч его руки, повернула к нему голову, наклонив ее низко-низко, что-то шепнула, что он не расслышал.

- Что ты сказала?

- Я тебя люблю, Суров, - сказала она. - И ты большой, бо-ольшой чудак, мой капитан. Нашел к кому ревновать, к Валерке! Он же мизинчика твоего не стоит, Суров. Посмотри мне в глаза, чего ты их прячешь?

Он посмотрел на нее со смущением и удивленно, словно открыл в ней неведомые раньше черты.

- С чего ты взяла, что прячу? У меня совесть перед тобой чиста.

- Хочешь сказать, что у меня не чиста? Ошибаешься, Юра. Если так думаешь, то ты последний болван. - Она горячечно зашептала: - Дурачок, мне, кроме тебя, никто не нужен, никто на всем белом свете. Валерке скажу, чтоб ноги его больше не было в нашем доме. Он просто хороший парень... Почему ты такой, Юрочка?.. Смотри, как люди живут здесь!.. А мы разве с тобой жили?

Суров хотел оборвать весь этот разговор, но она тесно прижалась к нему плечом.

За время разлуки что-то в Вере переменилось, и он не мог уловить - что. То ли стала женственнее, то ли немного кокетничала, искусно скрывая наигранность. Ее ласка ему туманила голову, он, не привыкший к таким откровениям, со всех сил сдерживал чувства и даже тихонько от нее отстранился, но так, чтобы не обидеть.

От Веры не ускользнуло его состояние:

- Не можешь простить мое бегство, да, Юра? И считаешь, что я, выйдя замуж за пограничника, должна нести свой крест до конца, так, Юра?

- Чего ты хочешь, Вера? - Он сел, поджав под себя ноги.

- Жить, а не прозябать в глуши.

- У тебя нет другой темы?

- С любовником можно говорить о всяких милых глупостях, дурачиться и дурачить его. А с мужем, пойми меня, пожалуйста, надо начистоту, откровенно.

- Сию минуту?

- Юра, не своди все к шутке. Это очень серьезно... Серьезнее, чем ты думаешь.

- Тогда тем более здесь не самое удобное место. У меня впереди еще тридцать суток отпуска, не считая времени на дорогу. Наговоримся, выясним отношения. И если ты сочтешь, что наши дороги должны разминуться, - изволь.

- Что? - Вера повернулась к нему, в ее широко раскрытых черных глазах застыло удивление. - Ты меня не любишь, Юра? - спросила шепотом.

- Выдумка.

- Когда любят, я думаю, такими словами не бросаются.

- Тебе кажется, если любишь, надо об этом орать на всех перекрестках, прыгать без парашюта с пятого этажа и по первому зову любимой бросаться очертя голову? Верочка, мы с тобою десять лет вместе. Тебя природа не обделила наблюдательностью - успела меня изучить, знаешь характер, натуру. У него сошлись брови над переносицей.

Вера знала: не к добру, однако не торопилась оборвать неприятный ему разговор.

- Ты считаешься только со своими желаниями, - сказала упрямо.

- С необходимостью.

- Не поправляй меня, знаю, что говорю.

- Я - военный человек и живу не там, где хочет жена, а где прикажут. Если ты этого не можешь понять, то я никогда не сумею тебя убедить в своей правоте.

Замолчал, потому что Мишка подошел к ним, изменившийся в лице, серьезный, с тою же, как у отца, едва заметной складочкой между бровями. Сурову он напомнил полузабытого Мишку-солдатика, жившего делами заставы.

- Ругаются, ругаются... - сказал он, сморщив нос, будто готовый заплакать.

Суров привлек его к себе:

- Ты что, Мишук, не в духе?

- Ты сам не в духе, - парировал Мишка. Обернулся к матери и сказал с укоризной: - Дедушка что говорил? А ну скажи, мама.

Вера вспыхнула до самых ушей, они у нее стали малиновыми:

- Учи уроки.

- Выучил... Дедушка миллион раз говорил, что...

- Миша! Сколько тебя учить, чтобы ты не вмешивался в разговор старших!.. Молчи, паршивец. - Вера шлепнула его по руке.

У Мишки от обиды исказилось лицо.

- Все равно скажу: деда велел ехать всем на границу. Деда, знаешь, как ругает маму... каждый день.

Суров приподнял Мишку со своих колен, поставил на ноги.

- Фискалить стыдно! - сказал строго. - Чтоб я от тебя такого не слышал больше. Никогда.

Солнце стало здорово припекать. Мишка, успокоившись, вскоре уснул. Суров подумал, что сын уснул не ко времени - пора им собираться в обратный путь, а там - в школу. Сказал об этом Вере.

- Пускай поспит полчасика. Успеем.

Почти каждый день они втроем уезжали на пляж. Суров успел загореть дочерна, выглядел отдохнувшим и часто ловил на себе любопытные взгляды купальщиц, влюбленный взор Веры. Ни он, ни Вера к разговору об увольнении больше не возвращались, между ними установился дух понимания. Вера окружала его неназойливой заботой, он старался платить ей внимательной лаской и делал это с удовольствием. Жена радовалась его маленьким подаркам, вроде флакона духов или заварного пирожного со стаканом фруктовой воды. Ровно в полдень Суров провожал семью до остановки трамвая, вечером возвращался с пляжа, занимался с Мишкой или играл с Константином Петровичем в шахматы, неизменно ему проигрывая. Часто все вместе ходили в кино, возвращаясь домой, пили чай с вареньем.

Рано утром Суров уезжал к морю. Миша еще спал, и его не будили. Вера с ним приезжала потом, после завтрака.

В доме установилась видимость покоя и счастья. Суров понимал, что она иллюзорна и непрочна, держится лишь потому, что и он и Вера обходят стороной острые углы, оставляя самое тяжелое на "потом". И оба понимали, что эта их недомолвленность когда-нибудь, в ближайшие несколько дней, заявит о себе во весь голос, и ни ему, ни ей не уйти от решения трудной для обоих задачи.

А пока шло как шло.

Безмятежно жилось одному Мишке. Окруженный вниманием, лаской, каждый день бывая у моря, он за последние две недели преобразился - редко хмурился, окреп. И все тянулся к отцу.

Однажды Суров надел военную форму, и Мишка попросил его пойти прогуляться.

- Похвастать перед мальчишками? - спросил Суров.

- Очень нужно, - пожал Мишка плечами. - У Витьки - папа капитан дальнего плавания, у Вовика - летчик, а Олюшкин папа - ударник коммунистического труда, его портрет висит на бульваре.

Суров не ожидал, что сын так ответит - как взрослый.

- Мало гулял сегодня?

- Нужно, - серьезно ответил Мишка.

- Деловой разговор?

- Угу.

Вышли на Старо-Портофранковскую. Горели уличные фонари. Мишка шагал, заложив руки за спину, копируя отца и стараясь идти с ним в ногу. Молчал. Суров ждал, не торопил, искоса поглядывал на сына, с тревогой чувствуя, что Мишка неспроста затеял прогулку. Улица была пустынна, редкие прохожие с любопытством поглядывали на молча шествующих офицера в пограничной форме и мальчика.

- Почему ты с нами не хочешь жить? - тихо, не поднимая глаз, спросил Мишка, остановясь у чугунной ограды какого-то дома.

Суров опешил. Мишка произнес очень страшные слова - в его устах они прозвучали именно страшно и обличительно. Сам вопрос был задан в таком тоне, что ни уйти от него, ни отделаться шуткой было нельзя. Но и ответить с тою же прямотой, с какой Мишка спросил, не мог, потому что нужно было взять вину на себя или свалить ее на Веру, Мишкину мать.

- Как тебе объяснить, Мишук? - начал он не совсем уверенно. - Ты уже школьник, а у нас, на границе, поблизости нет школы. Это - всем нам в тягость будет: каждый день отвозить тебя и привозить. И мама здесь устроилась на работу... Сложно, Мишук, ты большой мальчик и должен понимать. А приехать сюда насовсем не могу, служба. Сам понимаешь, парень.

- Другие могут. - Мишка повторил чужие слова.

- Они не пограничники, другие. Или ты хочешь, чтоб папа демобилизовался?

- Что ты!

Разговора не получилось. Повернули обратно и снова до самого дома шли молча. У ворот Мишка спросил:

- Скоро бросишь нас?

- Бросают ненужную вещь, тряпку, окурок, камень. А ты мой сын. Как же я могу тебя бросить?

- Ты не любишь нас.

- Глупости.

Суров взглянул в освещенные окна Вериной квартиры и подумал, что мальчишка, как губка, впитывает в себя разговоры взрослых, что сегодня скажет об этом Вере, скажет недвусмысленно и резко. Да и пора наконец выяснить отношения - до возвращения на границу остается меньше двух недель.

Вера задержалась, ее еще не было дома. Суров отвел Мишку в квартиру и сразу же вышел на улицу встречать жену. Обычно она возвращалась с работы, идя от трамвайной остановки через скверик, пересекала Академическую и выходила прямо к своему дому.

Жену встретил в сквере в компании сослуживцев по универмагу - он уже был с ними знаком. Был там и Валерий, что-то тараторил своим картавым говорком.

- А вот и твой благовегный, Вегочка, - крикнул, первым увидя Сурова.

"И этот хлюст здесь", - с неприязнью подумал Суров.

Все к нему обернулись.

Лицо Веры мгновенно преобразилось, посветлело, она бросилась к нему:

- Юрочка...

От Веры пахло вином, но вся она лучилась от счастья, и злые слова, какие он приготовился ей сказать относительно Мишки и вообще всего, что происходило, разом потеряли значение. Вера принялась объяснять, что отмечали сегодня день рождения одного из сослуживцев, ну, по такому случаю распили две бутылки вина.

Подошли к компании, Суров поздоровался.

Крашеная лет тридцати блондинка бесстыже уставилась на него.

- Я не знала, что у Веры такой интересный муж. Верочка вас прячет от всех.

Вера обожгла ее взглядом:

- Интересный, да не про твою честь, Инна.

Компания натянуто рассмеялась. Вера, подхватив Сурова под руку, распрощалась.

- Ты в форме, - лишь сейчас обратила внимание Вера. - Тебе к лицу, и ты в самом деле в ней выглядишь, я бы сказала, эффектно. У Инки неплохой вкус.

- Кто она?

- Понравилась? Могу познакомить. - Вера с на игранной беспечностью рассмеялась: - Инка любит военных, не зевай.

Ему были неприятны и ее слова, и встреча с подвыпившей компанией.

- Шлюхи мне были всегда противны, - отрезал сухо.

Вера его затормошила:

- Фу, какие гадкие слова! Не смей хмуриться! И вообще не люблю тебя солдафонствующего. Сейчас придем домой, и ты снимешь форму. Да, снимешь, я так хочу.

- С какой стати? Ты стыдишься ее?

- Отвыкла, - сказала Вера, помедлив. - Здесь спокойнее, Юрочка, а я так жажду покоя, представить себе не можешь. И чтобы ты был рядом... штатский.

- Старые песни на новый лад?

- Все те же, мой друг. Вспомню о заставе... Нет, лучше не вспоминать.

Не заметили и прошли мимо дома. От моря шел гул, там слабо светилось небо и ярко горела одинокая звезда - то зеленым, то синим огнем. В тишине шелестели сухие стручки акаций, и было слышно, как внутри них перемещаются затвердевшие зерна.

Суров потянулся за портсигаром.

Вера положила руку на его ладонь:

- Не надо, Юра. Успеешь.

Наверное, понимала его состояние - неудержно потянуло туда, на заставу, где все было близко и дорого, где оставались старшина Холод и Ганна Сергеевна, солдаты - такие разные и хорошие. Молча снял ее руку, открыл портсигар. Зажег спичку, прикуривая, и поймал на себе Верин взгляд, до удивления незнакомый.

28

Холод отдыхал перед выходом на поверку. Ганна Сергеевна засиделась на кухне допоздна: с вечера учила жену заместителя шить детское приданое. Затем, проводив соседку, читала. Поспал Холод не больше двух часов и проснулся, лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Всякие мысли одолевали старшину, непонятное беспокойство томило сердце. Раньше его успокаивал домашний уют: Ганна содержала квартиру в большой чистоте, следила, чтоб муж был досмотрен, накормлен. В доме пахло борщом, пирогами. И еще чебрецом - Ганна с лета запасала его, клала в гардероб, под кровать. Нынче и уют не веселил, не грел.

Неприютный октябрь рвал с деревьев листву, лес раздвинулся, посветлел, редко звучали птичьи голоса, лишь по утрам в бору пинькали синицы, ворчливо трещали сороки да противно орали сойки. На день птицы улетали кормиться ближе к жилью, на жнивье, и тогда на холодную землю, на оголенные деревья и увядшие травы ложилась тишина. Небо закрыли тяжелые тучи, все реже с высоты раздавался прощальный крик птиц, улетающих на юг.

С отъездом Сурова жизнь как бы замедлилась и притихла, будто и ее коснулось холодное дыхание осени. Старослужащие прикидывали, сколько осталось до "финиша". Счет шел на недели и дни, на количество тарелок гречневой и перловой каши, на километры дозорных троп. Сходились в сушилке, курили.

- Земеля, сколько? - хитро подмигивая Бутенко, спрашивал Мурашко.

- Все мои.

- Сто двадцать гречневой - отдай, - шутя требовал Мурашко. - Двести шрапнели себе оставь.

Шрапнелью называли нелюбимую перловку, она уже в горло не лезла, а ее готовили чуть ли не через день.

Солдаты прошлогоднего призыва с полным к тому основанием считали себя "стариками", стали уверенней и ждали прибытия молодых.

- Скоро салаги привалят, - важно говорили между собой и оглядывались, нет ли поблизости старшины: за "салагу" Холод не давал спуску.

На плечах старшины теперь лежала вся тяжесть работы - молодой заместитель медленно вникал в дело, всякий раз перепоручал Холоду то одно, то другое, оставив за собой проведение политических занятий и строевой подготовки, часто выезжал в тыл. Холоду казалось, что ездит он туда чаще, чем на границу. Не завел ли лейтенант деваху на стороне?

Однажды он своими сомнениями поделился с женой.

- Чого цэ тоби збандурылося! - возмутилась Ганна Сергеевна. - Вин же ж з своею Галкой як два голубка жывуть...

- А ты - бух ругаться, - пробубнил, смущенный.

Галина Ипатьевна - совсем еще дитя - была на сносях. Лейтенант не позволял ей шагу ступить без него, все делал сам: стряпал, стирал.

Холод понимал, что его подозрения лишены оснований, и тем более подмывало сказать заместителю, что куда важнее изучить границу в первую очередь, а тыл - потом. И таки сказал.

- Занимайтесь своим делом, старшина, - отрезал лейтенант. - Вопросы есть?

- Нема...

- Надо говорить "нет".

- Поздно меня переучивать, товарищ лейтенант, - обиделся Холод. Крепко обиделся. - Насчет границы я к тому, что обстановка, сами знаете, сурьезная. Нарушителя ждем, а солдат - он солдат и есть: молодежь. Ему свои мозги не вставишь.

- Вопросов нет?

- Нема.

После того Холод к лейтенанту больше не лез с советами, тот по-прежнему ездил в тыл и, что особенно вызывало негодование старшины, - слишком запанибратски обращался с личным составом, держался с солдатами чуть ли не на равной ноге. Холод несколько раз замечал, что лейтенант заговорщически переглядывался то с Колосковым, то с Лиходеевым, умолкал или менял тему разговора, если старшина появлялся рядом с ним.

Что-то переменилось и в отношении личного состава к старшине. Что именно - Холод не мог уловить, и это его тревожило. Что до личного, тут и вовсе сплошной мрак. Два месяца минуло, как подал докладную на увольнение, а все молчат - ни тпру ни ну. И опять же, куда пойдешь с жалобой? Никуда. Кондрат Холод за всю свою службу жалоб не писал, устно их не докладывал. Разве что Ганне, когда через край перейдет, душу откроет.

- Мовчать, мовчать, - как-то поделился с женой своею тревогой. - Осень же, бач, под носом. Может, еще одну докладную? Повторить? Твое какое мнение?

- Жалованье платят?

- Ну!

- Дело свое справно сполняешь?

- Ну!

- Под крышей живешь?

- Чого ты мене допытуешь, Ганно? Время идет, а я промежду небом и землей. Это понимать надо. При чем тут крыша, жалованье? Про завтра думаю. Место в лесничестве пустовать не может до бесконечности. Подержать, подержать и скажуть...

Ганна рукой махнула:

- Была б шыя, хомут будэ. - И рассмеялась необидно: - А шыя, Кондраточко, в тэбэ товста, хоть в плуг запрягай.

Разве на нее рассердишься, на Ганну! Посмеялись вместе, вроде на душе полегчало.

- Скорше б Юрий Васильевич вертался.

- Приедеть. Неделя осталась... Як ты думаешь, Кондраточко, привезет он Веру с Мишкой?

- Кому што, а курке - просо. Захочет, привезет, мы ему не судьи. Ты, Ганно, в это дело не встревай, чужая семья - потемки.

- Ребенка жалко, - вздохнула Ганна. - И Веру Константиновну шкода. От своего счастья сама бежит.

- Не твоя печаль. А убежит, значит, того счастья на два гроша.

- Иди ты, Кондратко, под три чорты.

Возьми ее за рубль двадцать, Ганну. Как дитя несмышленое. Хотел отругать, и рот не раскрылся: у самого нет-нет, а сжималось сердце за семью капитана. Мишка - такой пацанок, до чего чудный мальчишка!

То ли потому, что отсутствовал Суров, или же в самом деле поступили сведения, что нарушитель собрался в обратный путь, из отряда на заставу стали часто наезжать офицеры, дважды наведывался Голов с оперативным сотрудником из области, оба раза ночью, и с ходу отправлялись к границе.

- Постоянный контроль, - требовал Голов, уезжая с заставы. - Чтоб каждую минуту, когда потребуется, могли доложить обстановку. Старшина, я больше на вас надеюсь. Лейтенант - новый человек.

Другой раз бы польстило старшине такое доверие. А после случая с Жоржем, после всех злых слов, что подполковник наговорил тогда, Холод потерял к нему интерес, слова - дрова: говори.

- Будет сполнено, товарищ подполковник.

Холод стал чаще выходить на ночные поверки. Глаза уставали от темноты, и он брал с собой кого-нибудь из старых солдат - с ними увереннее, идешь и по шагам ориентируешься, немного по памяти. Менялись с лейтенантом через ночь, и каждый раз, выходя на границу, Холод вспоминал капитана: скорее бы возвращался - при нем спокойнее, больше уверенности.

Стала одолевать дрема, притупились мысли. Холод сквозь пелену сонной одури слышал, как Ганна захлопнула книгу, звякнула крышкой кастрюли, чиркнула спичкой: готовит завтрак. Сейчас пойдет поднимать. Ганнина рука нашарит в темноте угол подушки, пальцы пробегут по глазам, носу, спустятся к усам, пощекочут под подбородком - сколько живут, так будит его, и он каждый раз с радостным трепетом ждет прикосновения ее огрубевших пальцев.

- Вставай, Кондраточко. Время - два часа.

- Уже? А я разоспался. - Деланно зевая, сбросил с себя одеяло. - Такой сон приверзился, Ганно!..

- Расскажи, послухаю.

- Разное бленталось, потом в кучу перемешалось, зараз и не припомню, что до чего.

Ганна, конечно же, слышала, как он без конца ворочался на скрипучей кровати, вздыхал, и потому сидела на кухне, чтоб не тревожить - жалела.

- Счастливый ты человек, Кондрат. Счастливые снов не запоминают.

- А ты?

- И я. Ничогисинько.

На кухне она ему сливала, пока умывался, подала полотенце. Ему ее было жаль - третий час ночи, а еще не ложилась, все из-за него.

- Иды соби, я ж не маленький. Борща не насыплю соби, чы що?

- У духовке макароны, еще теплые, будешь?

- Раскормила... як того Жоржа.

Молча хлебал подогретый борщ. Его он готов был есть три раза в день, и никакой другой пищи ему больше не требовалось.

Ганна вздохнула, сидя за столом напротив него:

- За Лизку душа болит.

В удивлении он раскрыл рот, не донеся ложку:

- Вчера ж письмо было! Учится девка, не балуваная, як другие...

- Что письмо! Бумага, на ей разное можно написать... Чи ж ты сегодня родился?

Холод отставил тарелку, натопорщил усы:

- Выкладывай, Ганно, што там еще такого?

- Себя вспомни молодым, - тихо ответила Ганна, и слезы навернулись ей на глаза. - Поговорил бы ты с Шерстневым. Лизка ж всерьез.

- Мне кросхворды некогда расшихровывать, служба ждет.

- Якие там кроссворды! Любит она его. Страдает дитя, спрашивает про него в каждом письме. А чи я знаю, можно ему верить, нельзя? Ты з им поговори по-мужчински.

Осколок луны садился за лес. Холод шел, наступая на сосновые шишки и спотыкаясь - ветер их навалил на дозорку вместе с иглицей и сухими ветвями. Метрах в пяти-шести впереди маячил Шерстнев. "Ты з им поговори по-мужчински". Надо бы. Заради Лизки - надо, своя кровь, родное. А как с ним, вертопрахом, о серьезном говорить, сей момент повернет на другое. Уже с поверки идут, а слова застряли.

- Большая Медведица хвост опустила, - ни к селу ни к городу пробубнил Холод. - Скоро светать начнет.

- А мы ей хвост прищемим, товарищ старшина, чтобы не опускала, хохотнул Шерстнев.

Вот и поговори с таким, гадский бог! Ты ему - про вербу, а он - тебе про вареники.

- Глупости. Язык вам надо прищемить. Паскудный у вас язык, рядовой Шерстнев... - Помолчал, сопя себе в усы. - Не пойму, чего в тебе Лизка нашла? Умная ж девка...

- И я не дурак... Кондрат Степанович.

- А ну, стойте мне, рядовой Шерстнев! Это еще што за "Кондрат Степанович?" Вы где - на службе чи на танцах?

- Служба кончилась, товарищ старшина.

В мутных сумерках октябрьского рассвета темнели заставские строения.

- А это еще с какого боку смотреть, кончилась ли.

- Туманно, товарищ старшина. Как говорится, трудное это для моего ума дела. А все потому, что я подтекста не уловил.

- Подтекста он не уловил, недогадливым прикидывается. Знаем мы эту недогадливость... Задурил девчонке голову и довольный... - Остановился у калитки, загораживая вход. - За дочку в случае чего руки-ноги поломаю. Заруби.

- Товарищ старшина...

- Усё! Кончен разговор.

Потом в пустой столовой молча чаевничали вдвоем - Холоду не хотелось будить жену.

Развиднелось. Утро занималось с ветром, осеннее, над землей бежали низкие облака, и заунывно скрипели деревья. Спускаясь к складу, чтобы отвесить Бутенко продукты, Холод услышал, как его тихо окликнули:

- Разрешите обратиться, товарищ старшина?

Опять он, Шерстнев!

- Ну.

- Разрешите в увольнение?

- Так вы ж позавчера были. На четыре часа отпускал.

- Не дозвонился, товарищ старшина, мать была на работе. Вот увольнительная. Вы только подмахните.

"Тут что-то не так", - подумал про себя Холод.

- Якой вы скорый! А я и сам грамотный, отпущу, так и напишу.

Сама святость на лице солдата, под усиками губа не дрогнет - серьезный:

- Не верите? Спросите у Лиходеева. Мы вместе.

Подошел Лиходеев:

- Здравия желаю, товарищ старшина.

- Что забыли в поселке?

- Шефская работа, товарищ старшина.

Ушли - как не отпустить секретаря комсомольской организации! Солдат хороший, общественник ладный, в свободное время готовится в институт.

Пришел Бутенко за продуктами, по обыкновению тихий, послушный. Только за ним закрылась складская дверь, опять петли визжат: Колосков согнулся под притолокой, на дворе Альфа скулит.

- Разрешите на тренировку, товарищ старшина?

- Это как понимать, товарищ Колосков? Вчера тренировка, третьего дня опять же тренировка! Вы что - на усесоюзные соревнования готовитесь?

- К обстановке готовлюсь, товарищ старшина. Двух человек выделите. Азимова и Мурашко.

- В выходной можно дома посидеть, Колосков. Людям отдых нужон.

- Мое дело - попросить, - роняет Колосков.

- Ладно. Разрешаю. - Все-таки он серьезный парень, старший сержант, рассудительный. - Я что спросить хотел, Колосков... насчет Шерстнева, значит... - Перекатываются слова в горле, а вытолкнуть трудно их, как остюки застревают. - Ладно... Отправляйтесь, старший сержант.

День был хмурый, ветреный. У Вишнева от ветра слезились глаза и зябли руки.

- Собачья погодка, - ворчал он, подгоняя последнее стропило. - Что будем робить?

Ветер отнес слова.

Колосков с маху вогнал гвоздь по самую шляпку:

- Лиходеев должен с шифером вернуться. Обождем.

- Ждать - не догонять, - соглашается Вишнев и осторожно спускается вниз по шаткой лесенке, которую сверху придерживает Колосков. И уже внизу, когда старший сержант тоже спустился на землю, заканчивает: - Шифер за так не дадут. Дефицит шифер, все строятся. И к тому же ворья развелось.

- Лиходеев привезет. Вы и в прошлое воскресенье не верили.

В минувшее воскресенье Лиходеев отправился к комсомольцам лесничества.

Прошло десяток минут, и все собрались.

"Старики, требуется дружеский локоть, - сказал он ребятам. - Народная стройка срывается. Есть охотники помочь? Вижу, единодушное одобрение".

Ребята его поняли с полуслова, для них не было секретом, кому предназначается будущий домик.

"Что надо?" - уточнил секретарь лесничан.

"Прибаутку старого солдата знаете? - Лиходеев хитровато оглядел всех. Забыли. Я напомню. Солдат так сказал: "Тетенька, дай воды напиться, а то жрать хочется..."

"...аж переночевать негде", - под всеобщий смех кто-то закончил.

В то воскресенье дом подняли под крышу. Полтора десятка ребят из лесничества отправились с набором плотничьих инструментов, прихватили гвоздей, крючьев. Вишнев ходил именинником и только покрикивал:

"Веселей ходи, ребяты! Эх, матери его конфетку, вот это помочь! Фронт работ".

Сейчас вдвоем с Колосковым сидели на бревнах, курили. У Вишнева ломило суставы, он, кряхтя, потирал их, поглядывал в хмурое небо и кутался в черную форменную шинель, прожженную в нескольких местах и пестрящую изжелта-пегими дырами.

- Кость ломит, ох-хо-хо... Не ко времени... Надень куртку-то, вишь, как оно закрутило.

Октябрьский листовей разгулялся: вихрило палый лист, иглицу. Над крышей лесничества ржаво скрипел жестяной флюгер.

Колосков сидел в одной гимнастерке. Сибиряк, он на такой холод не реагировал. Задумался, ломал голову над сложным для себя вопросом оставаться на сверхсрочную или вместе со всеми демобилизоваться. Капитан дал срок подумать до своего возвращения. В душе решил - оставаться. Не потому, что легкий хлеб искал. Он лучше других знал, почем фунт пограничного хлеба. И старшинская должность - не мед. Другое заботило: дома, в Красноярском крае, ждали мать с отцом. Батя, слов нет, еще крепок, в помощи не нуждается. Однако дело к старости идет. И еще загвоздка - Катя. Тоже ждет. Захочет ли сюда из Сибири?

Кате Колосков отправил обстоятельное письмо: мол, места хорошие, климат мягкий, поласковей сибирского, леса кругом, речка есть и озеро красивое, квартира при заставе - жить можно. А ежели не поленится каждый день километры мерить, то на элеваторе в станционном поселке должность лаборанта свободна.

И еще забота Колоскову: стройка подвигалась туго - не хватало шиферу, гвоздей, трех оконных рам и одной двери. Лейтенант мотался, что-то доставал, да много ли он может - новый человек! Главная надежда на Лиходеева. Поехал, и нет его. А ведь раньше всех вышел с заставы, прихватив на подмогу Шерстнева. Шерстнев - тоже не промах.

- По домам вскорости? - спрашивает Вишнев - ему надоело сидеть в молчании. Не дождавшись ответа, сам отвечает: - К Новому году аккурат поспеешь.

- Будет видно, - лишь бы что-то ответить, говорит Колосков.

- Резина, - подхватывает Вишнев. - Сам служил действительную, знаю, как тянутся последние дни: каждый - что твоя неделя, конца не видать.

Колосков не ответил, и тогда Вишнев, трудно поднявшись с бревна, проворчал что-то о лежачем камне, под который вода не течет. Волоча ноги в старых кирзовых сапогах, пошел внутрь дома и застучал молотком, как дятел, раз по разу. Колосков проводил Христофорыча взглядом. Тот недолго там пробыл, вернулся, стал собирать и складывать свои инструменты в фанерный ящик - каждый в свое гнездо.

- Для порядка, - пояснил он.

Колосков с беспокойством смотрел на дорогу, откуда ждал Лиходеева и Шерстнева. На голых липах чернели вороньи гнезда. Дорога была пустынна. Колосков набросил на плечи куртку, подумал, надел, как положено, подпоясался.

- Пойду навстречу.

- Не маленькие, сами найдут. Значится, вышла задержка. Лиходеев аккуратный парень, не должон подвести.

- День на исходе. Пойду.

- Как хочешь.

Колосков вышел на дорогу. Липы кряхтели под ветром, как больные старухи, отпугивая ворон, стучали голыми ветвями. Вороны с криком взлетали, из гнезд осыпались на землю сухие ветки, помет. Шагая по разбитой лесовозами пыльной дороге, Колосков вглядывался в едва видные отсюда очертания элеватора - самой высокой точки над станционным поселком. Собственно говоря, он очертаний не видел - угадывал. Засмотревшись, сошел на обочину, пока не уткнулся в скрытый за бурьяном муравейник. Поверху была одна пожелтевшая иглица, по ней текла редкая струйка рыжих муравьев. Они еле ползли.

- Доходяги, - сказал Колосков и щелчком сбил с рукава куртки тощего муравья.

У муравейника дорога раздваивалась, образуя угол, - отсюда можно пойти на Гнилую тропу, к заставе. Колосков подумал о старшине, и ему стало совестно: замотался старик один. А тут еще стройка эта: приходится врать, изворачиваться, чтобы хоть что-нибудь успеть до возвращения капитана. И лейтенанта втянули в стройку. Правда, для самого же Холода... А что с того? Перед Холодом Колоскову вдвойне неудобно - знает старик, кто поселится в его квартире.

Незаметно прошел километра два с лишним. От поселка полз, переваливаясь на ухабах, пустой лесовоз, висела пыль, и ветер относил ее влево, на лесосеку. Колосков с надеждой подумал, что, возможно, на этой машине подъедут Лиходеев с Шерстневым, но машина, обдав его гарью выхлопных газов, прошла мимо - в кабине сидел один шофер.

Хотел возвращаться, чтобы отпустить домой Христофорыча, да и наступило время Альфу кормить, и тут от поселка снова вздуло пыль, показалась легковая машина. Коричневая "Волга", провожаемая тучей пыли, прыгала с ухаба на ухаб.

"Начальник отряда!" - испуганно подумал Колосков. Прятаться было некуда. Подполковник, конечно, заметит старшего сержанта и спросит, что он здесь делает.

А что сказать?

Пока раздумывал, что ответить подполковнику Голову, машина притормозила, пыль пронеслась.

Став "смирно", Колосков вскинул руку к фуражке.

Хлопнула дверца "Волги", с хохотом выскочил Шерстнев:

- Вольно! Сам был рядовым. - Козырнул: - Карета подана, товарищ старший сержант. - Сделал широкий приглашающий жест: - Садитесь. Подполковник Голов прислал за вами персональный транспорт. - Под усиками дрожала губа, хитро смотрел прищуренный глаз. - Живем не тужим. А денежки - вот они.

- Вас с Лиходеевым за смертью посылать.

Шофер просигналил, и Шерстнев заторопил:

- Подполковник ждет, едем. Велел всех забрать на заставу.

Обратно ехали в переполненной машине. По дороге Шерстнев стал рассказывать:

- Подполковник нас наколол в поселке, в хозмаге. Я маленько нашумел на продавца. "За деньги, - говорю, - жалко вам, что ли?" Продавец ни в какую, таким товаром, мол, хозмаг не торгует. Ну, заливает, вижу. Расшумелся я, как холодный самовар. А тут - подполковник. Прижал к ногтю: "Что покупаете?" Лиходеев посыпался: "Шифер, товарищ подполковник". А там пошло, слово за слово, припер он нас, мы и признались: старшине дом строим. "Холод знает? спрашивает. - Отвечайте вы, Лиходеев". Мне стало быть, не верит. "Никак нет, товарищ подполковник, сюрприз решили преподнести Кондрату Степановичу к ноябрьским праздникам, да вот нехватка". Начальник отряда молчал, молчал, смотрел на одного, на другого. Ну, думаю, сейчас врежет. "К празднику?.. Нет, ребята, к празднику не успеем, - говорит и протирает очки. - Времени мало. И нарушителя серьезного ждем. Невозможно в такие сжатые сроки". "Сделаем, - докладывает Лиходеев. - Мы капитану Сурову обещали. Дали слово. Как же теперь, товарищ подполковник?" "Сундуки вы, парни, вместе со своим капитаном! На такое дело... - Опять стал очки протирать. - На такое дело... Тоже мне конспираторы! Ладно, кончайте самодеятельность, довершат строители. Сейчас некогда, а на той неделе сам приеду взглянуть, чего вы там соорудили".

- Так и сказал? - переспросил Колосков.

- Еще и похвалил.

- Иди ты! - с несвойственной ему горячностью воскликнул Колосков.

- Честно. - Шерстнев на ухо Колоскову прошептал: - Капитана из отпуска отзывают. Телеграмму послали.

29

Суров никогда не думал, что расставание окажется таким тяжким испытанием для него. Он, причислявший себя к категории в общем-то не слабых духом людей, правда, без претензии на некую исключительность, внезапно почувствовал, что не так просто отгородиться от прошлого, от всего, что было в их жизни. И с болью подумал: "Неужели Вера и Мишка останутся в прошлом?" Такое в голове не укладывалось, показалось до нелепости диким, хотя не раз и не два приходило на ум в довольно отчетливой форме: считая себя мужем и женой, врозь жить нельзя; возвращаться на границу Вера наотрез отказалась. Оставался единственный выход, бескомпромиссный, и никуда от него не уйти.

С такими невеселыми думами Суров рано утром вышел из дома, ничего не зная о телеграмме, вышел без определенной цели и часа два бродил по многолюдным центральным улицам, не замечая толчеи, не обращая внимания на бурлившую вокруг жизнь южного города с его многоязычьем и разноцветьем одежд - ему не было дела до города и городу - до него. Лишь мельком подумалось, что сюда его нисколько не тянет.

Казалось бы, пустячная мысль, но она словно подвела черту под трудными размышлениями, разом прояснив ситуацию и ускорив решение - пора восвояси.

Да, загостился, самому себе мысленно сказал Суров и с видом чрезвычайно занятого человека устремился вперед, перебежал улицу в неположенном месте, едва не угодив под троллейбус, и скорым шагом направился в агенство "Аэрофлота" за билетом в обратный путь.

На ближайшие два дня все места распродали.

На вокзале пришлось долго стоять в длинной очереди, и когда Суров наконец приобрел билет, наступил полдень; солнце грело, как летом, на газонах ярко рдели цветы, сияло небо, и стало еще многолюдней на улицах, но ничего этого Суров не замечал, торопясь домой к возвращению сына из школы. С вокзала до центра доехал троллейбусом, пересел на трамвай, как всегда переполненный, проехал три остановки и выскочил из него распаренный и уставший, как после трудной работы, дальше пошел пешком.

С билетом в кармане Суров быстро шагал к дому, думая, что до возвращения Веры нужно собрать чемодан, сделать для Мишки кое-какие покупки, чтобы завтрашний день оставался свободным. Он даже обдумывал, что скажет Мишке в оправдание преждевременного отъезда, хоть, правда, ни одного сколько-нибудь убедительного аргумента в голову не пришло.

Ладно, утро вечера мудренее, успокоил себя, - вспомнив любимую поговорку. Что-нибудь завтра придумается, а нет, так не станет мудрить скажет как есть.

В скверике неподалеку от дома, где все скамьи были заняты до единой, Сурову встретился тесть. Необыкновенно озабоченный, Константин Петрович шел быстро, не глядя по сторонам и стуча тростью по плитам дорожки. Ветер шевелил его длинные, до плеч, седые волосы. Неизменная коричневая блуза с бабочкой вместо галстука делала его схожим со старым актером.

- Константин Петрович! - Суров окликнул его. - Куда вы?

Старик, изумленный, остановился.

- Юра!.. Ах, как хорошо, что мы не разминулись. Пуще всего боялся, что мы разминемся.

- Что-нибудь с Мишкой?

- Избави бог, что ты!.. Телеграмма вот... Отзывают из отпуска. Выезжать не позднее завтрашнего дня.

У Сурова едва не сорвалось, что без телеграммы приобрел билет и что тоже на завтра, но пощадил старика, взял вчетверо сложенный бланк, пробежал глазами. Полстрочки. Пять лаконичных слов.

- Сразу принесли, как только ты из дому вышел, - счел нужным пояснить тесть. - Верочка на работу не пошла.

- А я билет успел взять, - сорвалось у Сурова. Ему стало ужасно неловко. Хотел было объяснить, почему поспешил с отъездом, но лишь рукой махнул.

Повернули обратно. Константин Петрович деликатно молчал. Суров же думал, что вот наступает его последняя ночь в одном доме с Верой, под одной крышей, и что для всех, кроме Мишки, она будет мучительной, потому что не избежать самого трудного, неотвратимого. Вера любит его, он в этом нисколько не сомневается, жаждет, чтобы их ничто и никогда не разлучало. Но какой ценой! И во имя чего!..

Уехать, не простившись, нельзя. Это было бы бегством, подлым и непорядочным. Представил себе, как Вера встретит сейчас. Со следами слез, которые и пудра не скроет, попробует улыбаться, говорить о милых пустяках и смотреть на него отсутствующим взглядом, вся уйдя в себя. Он со злостью подумал, что Верино упрямство - плод неистребимого эгоизма, заботься она хоть капельку о нем, своем муже, дело приняло б иной оборот. Он злился и ускорял шаг. Константин Петрович едва поспевал. Суров опомнился, когда услышал тяжелое астматическое дыхание.

- Простите, Константин Петрович, задумался. - Пошел медленнее, приноравливаясь к шагу тестя.

- Едешь поездом?

- В половине первого.

Других вопросов Константин Петрович не задавал, лишь сокрушенно вздыхал, постукивая тростью по плитам, наверное, в такт своим нелегким мыслям, которые из вежливости держал при себе. За все эти годы ни разу не позволил себе бестактности или вопроса, на который имел право как отец Веры. Его представления о нормах поведения интеллигентного человека Вера часто высмеивала, упрекая отца в отсталости, консервативности, и самым безапелляционным тоном изрекала:

- Ты, папочка, старорежимен, как пушки на Приморском бульваре.

Вера встретила без слез, без напускной озабоченности. Хлопотала на кухне, где пахло ванилью и сдобой.

- Пирог тебе в дорогу пеку. - Поцеловала его, поправила галстук, не преминув сказать, что он хорошо сочетается цветом с белой рубашкой. Вообще, тебе хорошо в штатском. Есть хочешь?

- Обождем Мишку.

Вера приоткрыла духовку, оттуда пахнуло сладким запахом хорошо пропеченного сдобного теста.

- Какие у тебя планы на сегодня? - Вера прикрыла духовку.

- Никаких. До завтра - вольная птица.

- До завтра, - с грустью повторила Вера. - Здесь очень жарко, иди, Юрочка. Еще минутки две-три, и я приду к тебе решать, как нам провести последний день. - Она раскраснелась у горячей плиты и была, как никогда, привлекательна.

Константин Петрович вышел куда-то из дома. Сурову стало невыносимо тоскливо от сознания, что буквально через несколько часов он отправится отсюда в глушь, на заставу, и этот месяц на юге со всем, что в нем было хорошего, останется лишь воспоминанием.

- Вот и я. - Вера вбежала, по-девчоночьи одетая в короткую модную юбку и легкую белую блузку, села рядом с ним на диван. - Грустим?

- Есть немного, - признался он, обнимая ее и привлекая к себе. - Курорт не в пользу пошел, разлагаться начинаю, потихонечку, понемногу. Еще месяц, и считай - погиб капитан Суров Юрий Васильевич в расцвете сил.

С кокетливой подозрительностью Вера прижмурилась.

- Слушайте, капитан Суров Юрий Васильевич, что с вами происходит?

- В смысле?

- Уж не завели ли вы легкий романчик в городе?.. Грусть и вы, мой суровый капитан, несовместимые вещи.

Суров погладил ее загорелую руку:

- Ты допускаешь, что после тебя мне может понадобиться другая? Плохо ты себя ценишь, Веруня.

- Кто вас, мужчин, разберет! А ты у меня еще и красивый к тому же. Помнишь Инку? До сих пор прохода не дает - пригласи в гости, и никаких.

- Позвала б. Что случится?

- Чтоб я собственного мужа сводила с какой-то брандахлысткой! За кого ты меня принимаешь, Суров?

Так, пустословя, сидели близко, избегая коснуться главного, того, что обоих отпугивало, откладывали на "потом", на последние минуты. Суров сделал попытку:

- Ты даже не спросишь, когда мой поезд.

- Завтра. Ты же сказал. Я наводила справки, и мне ответили, что в 12.30 отправление.

Суров поднялся с диванчика, стал перед женой, положил ей руки на плечи:

- Пора возвращаться... Всем!

Она быстро встала, мягко сняла с плеч его руки, своей ладошкой прикрыла ему рот:

- Помолчи, Юра.

- Месяц молчим. Скоро месяц, - поправился он.

- Прошу тебя.

- Изволь.

- Фи, не люблю зто словцо. У папы позаимствовал.

Он промолчал, принялся ходить взад-вперед. Вера вышла на кухню, гремела кухонной посудой. От нечего делать Суров принялся рассматривать уже знакомые этюды на стене. Появилось несколько новых. Особое внимание вызывал один море, пляж, узкая полоса галечника с нависающим выступом - то самое место, где старик пил вино и которое потом они оккупировали до конца его отпуска. Этот кусочек пляжа был схвачен Верой с удивительной точностью, казалось, виден летящий воздух и слышно, как плещется море в камнях.

В таланте Вере не отказать - отличная рисовальщица, особенно ей удаются пейзажи, и всегда от них веет едва уловимой грустью. Так, стоя спиною к двери, размышлял Суров, раздираемый противоречивыми чувствами.

Пришли Константин Петрович с Мишкой. Сын был по-взрослому сумрачен. Положил ранец с книгами, снял с себя курточку и лишь потом подошел.

- Уезжаешь? - спросил.

- Да, Мишенька, завтра. Отозвали. Я бы, конечно, еще побыл с тобой, но... служба, сынок. Потом потолкуем. Иди мой руки, будем обедать.

- Пап...

Суров вздрогнул от тихого оклика, от недетски придушенного голоса:

- Что, Миш?

- Возьми меня туда. Честное-честное, буду в школу ходить пешком, увидишь, я не надоем... Возьми, пап, а?

Мишка смотрел на него такими глазами, что у Сурова похолодело сердце. Взяв себя в руки, сказал:

- Разве тебе дедушка не говорил, что меня отзывают из отпуска? Раньше срока, ну, как тебе объяснить, чтобы ты понял?.. У меня еще неделя отдыха, а вот вызвали.

- Ну и что?

- А то, сын, что, может быть, переведут меня куда-нибудь на новый участок границы. И вдруг там ни школы близко, ни квартиры не будет. Понял?

Мишкино лицо потускнело:

- Все с папами...

Обедали с большим опозданием - в шесть. Мишка пошел гулять и долго не возвращался. Пришел со двора таким же сумрачным, каким вернулся из школы. Константин Петрович раздобыл бутылку марочного вина, разлил всем в фужеры, не обделил и внука, но Мишка пить не стал, даже не улыбнулся.

- Не надо, деда, - сказал тихо.

Сурову было мучительно больно. Вера держалась лучше всех, пробовала шутить, ласкала сына. Мишка уклонялся от ее ласк, наскоро поел и ушел в свою комнату. Вскоре к нему ушел и Константин Петрович. Обед был скомкан.

Ранняя темнота подступила к окнам. Вера зажгла свет, повертелась перед зеркалом, вышла и снова вернулась с подкрашенными губами и припудренным носом. Сурова не покидало тягостное состояние, перед глазами стоял Мишка, сумрачный, с тоскливым недетским взглядом. Хотелось пойти к нему. Но что сказать? Где найти слова, чтобы утешить мальчишку?

- Ну ты хоть можешь не киснуть? Что с тобой, Юра? - Вера взяла его за локоть. - Атмосферочка, скажу я тебе, великолепнейшая, как на похоронах.

- Что ты предлагаешь?

- Вылазку в кафе. Потанцуем, на публику поглазеем. Ты будешь джентльменом и угостишь вкусненьким. Поехали, Суров.

Предложение было не из худших, во всяком случае, куда интереснее, нежели сидеть дома, прислушиваться к себе самому, втихомолку беситься от неопределенности.

- У меня десятка осталась, - признался, краснея и думая, что сейчас Вера спросит, где его деньги, а он не сможет сказать, что большую часть их отдал на строительные материалы для Холода.

- Пустяки! Трешки хватит. - Вера беспечно рассмеялась. - Легли на курс.

Где она подхватила это выражение, он не знал, хотя из ее уст слышал впервые. На Вере был белый гольф и черная юбка. Волосы у нее отросли, лежали на плечах, черные, слегка курчавившиеся, тускло отливая неровным блеском.

В кафе, куда они приехали спустя полчаса, играл джаз, было много свободных столиков, горели, переливаясь, неоновые огни.

Суров давно не танцевал, ощущал скованность, было неприятно, что на Веру мужчины пялят глаза - она в самом деле привлекательна, Суров это видел, но не чувствовал той приятной приподнятости, как раньше, когда она, нарядная, приезжала к нему на пляж или встречала дома. Раздражали постоянно меняющие цвет неоновые огни. Танцуя, он без конца ловил на себе завистливые взгляды. Что до Веры, то она была в своей стихии. По ее виду трудно было предположить, что в ней сейчас происходит борение чувств.

Лишь много позднее, в вагоне, Суров понял, что вылазка в кафе была маленькой Вериной хитростью, тактическим ходом: "Сравни, дескать, город и твою глушь".

Домой возвращались поздно, где-то в первом часу ночи, но, как и днем, на улицах было полно гуляющих, горели огни реклам, слышался смех. Вера шла, возбужденная танцами, тяжело опираясь на локоть Сурова. Глаза ее блестели, в них вспыхивали, отражаясь, неоновые огни световых реклам. Небо заволокло тучами. Трамваи шли редко, и Суров спешил, чтобы успеть до дождя.

Дождь хлынул, когда они уже были в квартире.

- Вот и кончился наш прощальный вечер, - сказала Вера, стаскивая через голову гольф. - Все, Суров. - В ее голосе зазвенели долго сдерживаемые слезы. Сняла гольф, не освободив из рукавов руки, села, будто связанная, на диванчик в горестной позе. - Скажи что-нибудь.

Он высвободил ее руки, сложил гольф.

- Все, как прежде, Верочка. Я не могу здесь, ты не можешь там. Где же выход?

- Если бы ты хотел...

- Только без слез. И тише, пожалуйста. Спят ведь.

Глотая слезы, принялась раздеваться. Обычно она стыдливо поворачивалась к нему спиной, и он видел ее загоревшие до бронзового оттенка плечи с белыми полосами от лифчика. Сейчас Вера стояла к нему лицом, всхлипывала. Вышла в спальню, и оттуда послышались ее рыдания.

Суров порывался войти. Но сдержался: сто раз об одном и том же! Надоело. Да и бесполезно. Никаких веских доводов, абсолютно никаких причин отказываться от возвращения на заставу у Веры не было. В этой уверенности ее никто и ничто поколебать не могло. Он прислушивался к шуму дождя, сидя на подоконнике.

- Юра! - из спальни послышался голос Веры.

- Сейчас.

Жена сидела в халате на разобранной постели, опустив ноги на коврик. Ее лицо было в слезах, она их не вытирала.

- Хочешь, я поеду с тобою... ненадолго?

- Зачем?

- Не знаю... Юра... Юрочка... Помоги нам всем.

- Ты говоришь глупости. - Я - военный человек. Куда прикажут. А на время... Что значит на время?..

Сел рядом, стал втолковывать, как маленькой, что жить дальше вот такой раздвоенной жизнью нельзя ни ему, ни ей, что он собирается в академию и три года, если примут его, будут жить в столице. Что после - увидим, время покажет. После, конечно, тоже будет граница, но, вероятно, не на заставе.

Когда он умолк, она отстранилась:

- Нет, Юра, я здесь останусь. Не могу и не хочу. Хочется немного счастья. Не могу быть просто хорошей женой и просто хорошей матерью. И ты от меня не требуй.

- Такого я не требовал.

Вера упрямо тряхнула головой:

- Какая разница - ты, другой ли? Быков сказал. Он - политработник, и ему по штату положено следить за нашей нравственностью, хранить в святости семейный очаг офицерского кор-р-р-пуса.

Она легла, накрывшись одеялом до подбородка.

Суров вышел в другую комнату, закурил, стряхивая пепел себе в ладонь. Дождь перестал, и было слышно, как срываются и шлепают по лужам отдельные капли. "Что ж, - думал Суров, - все ясно: Вера требует невозможного, а он не только не хочет, но и не может уволиться, чтобы быть мужем при жене. Кто отпустит из армии совершенно здорового человека, офицера с перспективой на служебный рост, как принято говорить? Абсурд!"

Докурив, разделся, прошел в спальню, лег, зная, что Вера не спит.

Она беззвучно плакала, уткнувшись в подушку.

Суров молчал, чувствуя, как постепенно им овладевает ожесточение против тупого ее упрямства. Так они лежали, отчужденные, и час и два - долго. Ему казалось, что жена наконец уснула. Самого клонило в сон.

- Юра...

Дрема с него слетела.

- Что?

Она порывисто поднялась, обхватила рукой его шею, пробуя заглянуть в лицо.

- Почему бы тебе не попроситься сюда! Какая разница, где служить?..

- Чепуху мелешь, - сказал он сердито.

- Ради Мишки.

Видно, она и сама почувствовала, что получилось неискренне, но остановиться уже не могла. Разве не любит он сына? Не желает ему счастья? Она, разумеется, уверена, что он Мишку любит больше всего. Так в чем же дело? Надо подать рапорт. В конце концов, можно попросить генерала Михеева он посодействует. Разве не так?

Он лежал, не реагируя на ее горячечные слова, пока она не заметила, что муж не слушает.

- Я не права?

- Спи, тебе нужно уснуть.

- Юра...

- Надоело. Одно и то же. - Принялся одеваться, торопливо, как по тревоге, не думая, что на дворе ночь и что до утра хотя бы он никуда не может уйти.

Она наблюдала за ним, обхватив свои плечи руками и съежившись. Ночник отбрасывал красный свет на ее голые руки, лицо. В глазах застыли красные точки, и вдрагивали ресницы.

- Куда ты?..

Рев пароходного гудка ворвался в тишину комнаты. Вера запнулась.

Он вышел в другую комнату, сел на диванчик и курил, курил безостановочно и только взвинчивал себя до предела, до головной боли. Второй раз за этот месяц на юге он, как бы подводя черту, мысленно твердил: Вера отрезанный ломоть.

На свою станцию Суров приехал хмурым полуднем. Первым желанием было вызвать машину, чтобы сразу, не канителясь, без раскачки, какая обычно длится несколько дней после отпуска, окунуться в привычное. Он погасил в себе этот порыв, решил добираться до заставы пешком.

Было пасмурно и прохладно, над головой нависало серое небо, дул порывистый ветер. Принимался накрапывать дождь, но ветер расталкивал облака, временами проглядывала синева.

Суров шел налегке, с небольшим чемоданом в руке. Издалека, вероятно от поворота к лесничеству, долетал однообразный ноющий звук - похоже, на высоких оборотах работал мотор: где-то в колдобине застрял лесовоз. Суров пытался и не мог представить себе поселок лесничества с новым домом на самой окраине, но был уверен, что дом успели выстроить. Суров был еще во власти последних волнений, всего того, что происходило позапрошлой ночью на квартире у Веры, ни о чем другом думать не мог. Снова и снова повторял про себя слова: "Вера - отрезанный ломоть".

Снова принялся накрапывать дождь, опять ярился ветер, выл, как пес, и гнал облака. Суров пожалел, что не переоделся в военную форму. На нем была лишь короткая куртка. Форму и плащ положил в чемодан. Ветер трепал ему волосы. Он подумал, что переоденется у Вишнева в будке.

Вишнева Суров увидел еще издалека. Стрелочник стоял у шлагбаума в неизменной своей черной шинели с треплющимися по ветру обтрепанными полами, смотрел из-под ладони приставленной козырьком к глазам.

- Богатым будете, товарищ капитан. Спервоначалу за чужого принял. С приездом вас, Юрий Васильевич. Заходите, будете гостем.

- Спасибо, Христофорыч.

В будку Суров вошел как в парилку. В углу пылала печурка, исходил паром огромный пузатый чайник. На единственном табурете, пригревшись, дремал откормленный рыжий кот.

- Брысь! - Вишнев смахнул рыжего с табурета. - Садитесь, Юрий Васильевич. Чайку?

- В другой раз. Тороплюсь. Надо к вечеру домой успеть.

- Машину б вызвали. Чего ж с ходу-то на своих двоих? Находитесь. Нынче на вашей заставе делов хватает, товарищ капитан, - сказал он загадочно.

- У кого их мало!

- Не скажите, товарищ капитан. Завчерась был у меня подполковник товарищ Голов, так строго наказывал: "Смотри, Христофорыч, на тебя вся надежда, потому как ты вроде передовой пост. Мимо твоей будки нарушителю никак не пройти. Глаз имей. Должон пройти высокий здоровый мужчина, за сорок лет. Появится, глаз держи, а нам - немедля". Ну, а вы, гляжу, тоже в штатском, так сказать, ростом господь бог не обидел. Надо, думаю, посмотреть, кто да что. Выходит, на поверку-то маху я дал, товарищ капитан. - И вдруг всплеснул руками: - Да что это я, старый хрен, мелю: "капитан", "капитан"! Со званьем вас, товарищ майор! Поздравляем, и, как говорится, чтоб не последняя звездочка.

Сурова приятно удивило известие.

- Кто сказал?

- Аккурат завчерась приезжал Кондрат Степанович. Заехал, думал, может, угадает вас встретить. Он сказал. - Вишнев налил себе кружку бурого чая. Оно бы по такому случаю не чай пить, товарищ капитан... Тьфу ты, будь она неладная!.. товарищ майор. Вы уж того, не заначьте стариковскую порцию. Вишнев потряс Сурову руку: - Поздравляю.

Суров стал переодеваться. Вишнев наблюдал за ним, прихлебывая из кружки кипяток.

- Заждались ребяты, - сказал, ставя кружку на подоконник. - Дом кончали, так каждый раз вспоминали вас. Хлопцы строгие стали. Я вон, считай, с сорок пятого тут живу, возле границы, значится, и примечаю: чуть обстановка сурьезная, пограничники сразу меняются, вроде другие парни. Значится, у них своя ответственность, только до поры до времени спрятанная... Уходите? Посидели б.

- В другой раз, Христофорыч. Всего хорошего.

"Я такой же офицер, как любой другой, - размышлял он, помахивая полупустым чемоданом и углубляясь в лес. - Очередное звание для меня большая радость, не скрываю. И была б она втрое больше, если б можно было разделить ее с Верой и сыном".

На вокзале Мишка держался молодцом, но Суров не мог смотреть в его глаза, которые сын то поднимал к нему, то прятал за длинными, как у Веры, ресницами. Не заплакал при расставании, Вера рассеянно поцеловала Сурова в щеку, холодно простилась и, только поезд тронулся, в ту же секунду покинула перрон...

Знакомая обстановка постепенно возвращала Сурова к будничным заботам, к работе, в какую он окунется, едва появится на заставе. То постороннее, что прилипло за месяц пребывания на курорте в большом южном городе, слетит, как пыль на ветру. И пускай не останется времени даже для нормального сна, а иногда в одиночестве и взгрустнется, не пожалеет, что остался непреклонным в своих отношениях с Верой.

- С приездом, товарищ майор! - сказал он вслух, впервые произнеся свое новое звание и косясь на капитанский погон.

"Мальчишка! - урезонил себя. - Радуешься. Ни капли солидности нет в тебе, Суров. Взбрыкни давай, лес кругом - никто не увидит".

На леспромхозовской дороге показался газик, и Суров еще издали увидел усатое лицо старшины, близко наклоненное к ветровому стеклу.

- С приездом, товарищ майор, - Холод молодцевато козырнул.

- Здравствуйте, Кондрат Степанович, - Суров пожал старшине руку. Откуда и куда?

У старшины увлажнились глаза, дрогнуло лицо:

- Подполковник посылал хату смотреть... Спасибо, товарищ майор... Мы з Ганной, товарищ майор, навек ваши должники... Да за такое, Юрий Васильевич...

- Заладили, - недовольно протянул Суров. - Садитесь и рассказывайте, что у нас нового. Поехали, Колесников.

Холод грузно сел на боковую скамейку и долго не отвечал.

- Неспокойно у нас, - сказал после длительного молчания. - Чужой збирается уходить.

30

Вторую неделю чужой держал заставу в напряжении и тревоге. Его ждали из ночи в ночь, изо дня в день, и хуже всего была неизвестность.

На боевом расчете начальник заставы каждый день повторял обстановку:

- Нарушение границы возможно на правом фланге участка, в районе Кабаньих троп, агентом вражеской разведки Соломаниным Александром Мироновичем, сорока шести лет...

Кроме внешних примет Соломанина, в прошлом советского гражданина, пограничники знали, что он - опасный государственный преступник: инженер по образованию, специалист в области ядерной физики, он полтора десятка лет тому назад, находясь в заграничной командировке, отказался возвратиться на Родину; в Советский Союз заброшен для сбора сведений о новом виде оружия, перед засылкой прошел длительную подготовку, обучен приемам маскировки и преодолению заграждений.

С наблюдательной вышки Бутенко просматривал весь свой участок - от Кабаньих троп до тупика леспромхозовской узкоколейки, что обрывалась у заграждения. Соломанин мог, маскируясь кустарником, выйти именно в тот район. Пограничникам стало известно, что Соломанин в канун октябрьских праздников прибыл в областной центр с Урала, на случайной машине проехал из аэропорта в город и там скрылся от наблюдения. Прошли праздники, еще пробежали дни, чужого так и не отыскали...

Бутенко, время от времени поднося бинокль к глазам, просматривал участок. Погода менялась. С утра дул ветер, холодно светило солнце. Временами набегали тучи, и тогда на задубевшую землю сеялась колючая крупка, стучала по стеклам вышки, по крыше. Ветер сгонял ее в лес, в придорожные канавы, в борозды вспаханной полосы. Без снега контрольная полоса казалась Бутенко беззащитной - хоть скачи по ней, следа не останется. Третьего дня, когда ударил первый мороз, ему все обрадовались, надоело топать по грязи - с самой осени шли дожди.

Глядя сейчас с высоты на большой массив озими, зеленевшей по ту сторону границы, Бутенко думал, что без снега могут вымерзнуть так дружно взошедшие зеленя. Может быть, снег выпадет ночью. До полудня светило солнце, потом скрылось за тучей, и стал слабеть мороз. Ветер переменился, подул с запада поверху осин над незамерзшим болотом. Пускай бы снег пошел!..

Ранние сумерки застали Бутенко в пути на заставу. День прошел нормально, служба немного утомила, отяжелели ноги в валенках, автомат оттягивал плечо, и в том месте, где ремень давил на ключицу, ощущалась неприятная тяжесть. Из-за чрезмерной нагрузки последних дней ребята заметно осунулись, думалось Бутенко, и сам майор сдал, будто в отпуске не был. Наверное, одному старшине сейчас стало полегче - перебрался в новую хату и скоро на гражданку уйдет - насовсем. Колосков останется старшиной.

"Будет старшина Холод внуков нянчить, - невесело усмехнулся Бутенко, поправляя на плече ремень автомата. - К лету Лизка привезет ему внука. Такая див-чинка была славная, девятнадцать лет всего, а поспешила замуж. Их не поймешь, девчат, торопятся, как бабочки на огонь, будто боятся, что замуж не выйдут. И Лизка туда же. Ей-то в вековухах не остаться - так зачем было спешить, спрашивается? А, что ни говори, хлопче, прохлопал ты Лизку. Такую дивчину прозевал! И все из-за дурацкой робости".

Лизка... Что теперь себя понапрасну растравливать! Замужем. И нужен ей Алексей Бутенко, как рыбе зонтик. Или, говорит Лиходеев, как зайцу стоп-сигнал... Бессовестный Логарифм. Ему - что...

Сумерки ползли из осинника, хоронились в подлеске, смывая его очертания, будто накапливались для решительного броска. Из лесу тянуло серым воздухом, горьковато-сладким запахом палых листьев - видать, к оттепели. До Кабаньих троп, откуда Бутенко намеревался позвонить на заставу, оставалось немного. Он на минуту представил себе дежурку, где перед боевым расчетом становится оживленно, всегда веселого, а теперь на дежурстве построжевшего Лиходеева.

Из вязи событий память выдернула Лизкино замужество. Его и выдергивать было нечего - лежало поверху, неотстоявшееся, болючее.

...Лизка прикатила на позапрошлой неделе домой, на каникулы - сказала. Каникулы так каникулы. Кому дело? Перед ужином неожиданно зашла на кухню, вызвала в боковушку, где хранились продукты и стоял умывальник.

- Здравствуй, Лешенька.

- Привет. Дальше что скажешь? - Всегда он так с нею. От робости.

- Бирюк! - Она протянула ладонь. Он сжал ее теплые пальцы, отпустил. Не успел опомниться, как Лизка обхватила его за плечи: - Ты меня любишь, Лешенька? Правду скажи. И смотри мне в глаза.

Кровь ему бросилась в голову.

- Чего мелешь? - промычал. - Отчепись, чертяка.

- Отвечай, когда спрашивают! Любишь?

У Лизки пьяно пахли волосы. Ее губы были близко-близко. Он отвернулся. В голове зашумело, кровь сильно стучала в виски. Он не понимал, куда клонит Лизка, к чему затеян разговор.

- Пусти, сумасшедшая...

- Сумасшедшая? - рассмеялась она. - Ты ж говорил: "Люблю"? - Смех ее звучал странно.

- Тебя другой любит, - пробурчал обиженно.

Она заглядывала ему в глаза, ждала ответа. Ему было стыдно оттого, что она грудью прижималась к нему. И жарко до невозможности.

- А я думала... - Лизка отняла руку.

- Ну тебя...

- Лешенька...

- Давай скорше говори, чего тебе надо, ужин скоро, ребята придут.

- Ты друг или нет?

Он попятился.

- Говори, чего надо.

- Пойдешь в свидетели? С Лиходеевым. Мы с Игорем расписываемся.

Сначала подумал: разыгрывает. Какой такой свидетель ей нужен, чтоб окрутиться с Шерстневым? И почему тайно от родителей? Разве ж такое можно скрыть!..

- Попросишь у отца увольнительную. Сделай для меня. Ты же золотой парень, Лешенька! Сам не знаешь, какой ты человечище! - Припечатала поцелуй. - Лады?

Поцелуй подействовал мало, Алексей приподнял голову, соображая. И разом перестал чувствовать биение крови в висках. Уже не Лизкина рука - чужая слегка сдавила сердце и отпустила.

- Добре.

Она засмеялась и выскользнула, как ящерка...

Из-за холма по ту сторону проволоки показалась луна. Тучи перекатывались через нее, становились плотнее. Вот бег их замедлился, не стало видно луну.

На Кабаньих тропах Бутенко настигла темнота. И, как всегда, когда сразу наступит вечер, тишина стала полниться множеством звуков. Вот низко над головой прошелестела крыльями галочья стая - к вечеру галки возвращались к жилью; лес, было задремавший перед наступлением темноты, ожил: слышался треск сучьев, таинственные шорохи; прокричала птица, похоже, сорока; в глубине леса дробно застучали по мерзлой земле копытца животного - видать, спугнутая косуля.

С немым удивлением Бутенко внимал хаосу звуков, пробуя осмыслить, откуда они навалились. Ему стало немного тревожно, как всегда, когда остаешься один в темноте, далеко от жилья. Вокруг ухало, попискивало, звенело, трещали сучки, со звоном лопались льдинки.

И вдруг - как отрезало.

Густо и крупно повалил снег. Скрыло лес. Не стало видно тропу.

Бутенко шел Мокрым лугом по берегу осушительного канала, до половины наполненного водой. Сейчас вокруг было белым-бело, снегопад смыл очертания, и не разобраться, где обрывается берег.

Прошлый год тут наворотили канав. До самых морозов надсадно ревели тракторы и бульдозеры, грызли торфянище экскаваторы, хрумкали кусторезы, ползали канавокопатели.

В этом году мелиораторы не приехали. В осиннике гнездились птицы, по-прежнему мокло болото, а на осушенном участке погнало осоку и лозняк, повсюду пробился хвощ...

Кончался тринадцатый сектор, за ним начиналась вырубка. До заставы оставалось полпути. Лишь сейчас Бутенко вспомнил, что хотел позвонить. Свернул с тропы к заграждению, нащупал розетку, включился в линию связи.

Застава откликнулась сразу. Послышался сипловатый голос дежурного:

- Алексей, ты?

- Ну.

- Что у тебя?

- Порядок. Снег идет. Не видать ничего. Як в молоке иду.

- А у нас дождик. - Лиходеев не мог без подначки. - Хотел чего? Давай быстрее, некогда.

- Як там дела, Лиходей? Ну, обстановочка як?

- Нормально. Давай, годок, не тяни...

По ту сторону, за проволочным забором, неистово заорали гуси.

В их крике потонул голос Лиходеева.

Бутенко чертыхнулся. Днем с вышки были видны избы маленькой деревеньки, что раскинулась у самой границы; ближе всех к проволоке стояла на отшибе деревянная изба под красной жестью, огороженная с трех сторон хворостяной изгородью. В усадьбе было полно гусей. Видно, хозяйка их только сейчас загоняла.

Бутенко возвратился на тропу. Снег заметал следы, его набросало много, по щиколотку, идти становилось труднее - вязли ноги. Умолкли гуси, стало тихо, казалось, слышится шелест падающих снежинок.

Первый снег всегда веселит душу. Даже сейчас, облепленный с головы до ног, Бутенко ощущал в себе знакомую приподнятость, чуть ли не мальчишечий восторг его обуял, захотелось слепить увесистый снежок да запустить им... в белый свет, что ли?

Он подходил к кладкам через ручей, когда ему почудилось, будто в стороне кто-то громко вздохнул. Остановился, послушал.

"Юрында", - сказал про себя.

Как и до армии, говорил "юрында", "чамайдан", "хвонарь". И еще сотни слов произносил на свой манер, так привык с детства, не задумываясь над их звучанием. Под кладками, за тонким покровом льда, лопотал, вздыхая, ручей.

- Юрында, - еще раз, вслух уже, произнес он.

И замер.

Странно, сколько раз проходил через кладки, и ни разу не появлялось желания послушать тихую разноголосую песню ручья. А сейчас обостренный слух улавливал все оттенки звучания, и звуки казались удивительно слаженными...

Тропа вывела к вырубке, где торчали из снега молодые сосенки и темнели поверху старые трухлявые пни.

До заставы было полчаса ходу.

Бутенко шел медленно, опустив воротник полушубка и расстегнув верхний крючок, часто оглядывался, словно мог что-нибудь различить в снежной кутерьме. Порой начинало казаться, что вздох ему вовсе не померещился, что, пользуясь снегопадом, кто-то пробрался через границу на участке, за который несет ответственность он, Алексей Бутенко, старослужащий, опытный пограничник. Глядеть вдаль не имело смысла - снег падал и падал, устилал землю. Хорошо, когда снег уляжется на вспаханной полосе. Снег - он большое подспорье в охране границы.

Предчувствие редко обманывает - оно приходит от опыта, а на границе еще от знания обстановки.

Влекомый сомнениями, Бутенко возвратился назад, вышел на кладки, миновал деревеньку - теперь оттуда не раздавалось и звука, словно жилье похоронилось под снегом, - пересек Кабаньи тропы. Шел быстро, подсвечивая по сторонам следовым фонарем. Скоро разогрелся, пересохло во рту, зашершавели губы. Хотелось пить. Снег падал реже, не так обильно, но все еще густо и крупно - мокрый. Он напитал полушубок и валенки, мокрые, они стали неимоверно тяжелыми. Теперь, думалось Бутенко, до утра не высохнут даже в жаркой сушилке, а завтра не в чем будет идти на границу, если, конечно, майор снова уважит и отправит в наряд. Второй месяц Бутенко себе готовит замену, парень попался толковый, с ходу схватывает что к чему, самостоятельно научился готовить.

Если не принимать во внимание неразделенную любовь к Лизке, то до этого дня, до сей минуты, когда достиг пересечения троп и собрался в обратный путь, жизнь Алексея Бутенко протекала без крутых подъемов и опасных спусков, нормально протекала: известно, не то чтобы совсем как на ровной дороге, но без потрясений, которые в считанные секунды или возвеличивают человека, или сбивают с ног и отшвыривают в сторону.

Сам Бутенко, пожалуй, затруднился б ответить, храбр он или труслив, готов ли к самопожертвованию, к героическим поступкам, о которых наслышан, читал, видел в кино. Привычный к труду с малых лет, он и в армии не ощущал тягот службы, хотя в душе иногда сетовал на поварское свое положение.

В первые мгновения стоял потрясенный, не знал, что предпринять - как прирос к месту над припорошенными следами. Не сразу разобрал, что следы ведут к границе, до которой рукой подать, что счет идет на секунды, а тот, кого ждали так долго и в постоянной тревоге, - уйдет.

От волнения взмокла спина и свело челюсти. Полтора года ждал Бутенко "своего" нарушителя, все продумал - от первого оклика "стой!" до самого трудного...

А сейчас растерялся. От неожиданности. Стоял над следами, теряя драгоценное время.

Много часов спустя, когда времени было вдоволь и не надо было спешить, он перебирал в памяти каждый свой шаг, все свои мысли, поступки.

Что-то еще удерживало на месте, еще продолжалось оцепенение. Непослушными пальцами достал из сумки ракету. Зеленый свет залил глаза слепотой.

Прежде чем в глазах окончательно потемнело, успел в зеленом хаосе выхватить взглядом чужого. Выстрел ракеты заставил того обернуться, пригвоздил к месту, неправдоподобно огромного в неверном мелькании, будто впаянного в зеленую круговерть.

- Стой! - Вместо грозного окрика из горла Бутенко вырвался придушенный писк. - Стой, стрелять буду!

Чужой рванулся в обратную сторону, к заграждению, взял с ходу КСП одним прыжком. И исчез в снегопаде. Позднее при обыске местности под снегом нашли упругий пластмассовый шест.

Бутенко на заграждении чуть было не повис. Когда, располосовав полушубок от воротника до низа и поранив ладонь, перебрался на другую сторону заграждения, чужой оторвался.

Оставались следы. Снег их уже успел припорошить - крупные, размером приблизительно сорок четыре.

Бутенко кинулся вслед. Ноги по колено вязли в снегу, снег набивался в валенки.

Чужой шел в полную силу - широко и сильно.

Бутенко отставал от него. Шаг его с каждым метром становился короче. На пригорке пограничник упал - то ли споткнулся о рытвину, то ли задохнулся. Сунул в рот горсть снега, другую. Не было сил подняться.

Сквозь белую мглу приплыли отзвуки станционного колокола: видно, отправлялся пассажирский. Бутенко представил себе заснеженный состав, полосы света из окон вагонов, нетерпеливо пофыркивающий тепловоз. И Лизку на подножке одного из вагонов. Стояла в кофтенке и короткой юбке и махала рукой. Как тогда, после регистрации в поселковом Совете...

Ему не было холодно. Без валенок бежалось легко, как сто пудов скинул. Ноги в шерстяных носках будто всю жизнь так бегали. Только пылало лицо. Лицу было очень жарко, как у раскаленной плиты, с пригорка летел - как на крыльях. С каждым шагом отчетливей становились следы - их не успевало заносить снегом.

- Ты у меня поскачешь! - шептал на бегу Бутенко. - Уйти захотел? А дулю с маком не хочешь? Все равно, гад, догоню.

Скоро должна показаться насыпь. Чужой еще не успел добежать... Где-то здесь он. По следам видать - близко... Нельзя его пустить к лазу, наверх погнать, на насыпь... Черт, полушубок мешает... Лиходей давно, знать, поднял тревогу... Скоро свои подойдут... Как-нибудь перетерплю полчаса...

Сбросил полушубок. Без сожаления. Даже не оглянулся.

Снегопад убывал. Становилось прохладно. Слабый ветер обдувал спину, ее остужало, сгоняло пот. Стало совсем хорошо. Налегке дышалось свободно, не так мучила жажда, и бежалось легко.

- Ты у меня поскачешь... до горы ногами... Поскачешь, - шептал Бутенко.

От волнения и быстрого бега часто стучало сердце. Немного саднило ступни. Как о маловажном, подумал, что ноги он все-таки изрядно побил и, наверное, чуток приморозил. Придется с недельку полежать в санчасти, всякие примочки, мази. Что поделаешь - надо. Потерпеть надо. До насыпи пустяк остался.

Насыпь перед ним выросла неожиданно, вдруг. Сначала увидел черный зев акведука, или, как он его называл, лаз, потом откос насыпи. Инстинктивно остановился. Следы нарушителя вели вправо, где синел лес и верхушки сосен сливались с серым, низко нависающим небом. Падали редкие хлопья - как пух.

Внутренне Бутенко себя подготовил к встрече с чужим, к схватке: надо отрезать путь к лазу, выгнать чужого на открытое место, к противоположному концу насыпи - там ему деться некуда. Только бы со своими не разминуться. Надо дать осветительную, ее издалека видать.

Остановился, переступил с ноги на ногу. Носки измочалились, стоять на снегу босому невтерпеж. Особенно правая мерзнет. Как не своя, правая онемела, а пальцы прямо выламывает, одни пальцы болят. Зажмурившись, выбросил кверху руку с ракетницей.

Он во второй раз увидел нарушителя, на этот раз так близко и ясно, что оторопел - их разделяло ничтожное расстояние. Чужой огромными зигзагами бежал к насыпи, до лаза оставалось всего ничего - пустяк.

- Стой! - не своим голосом закричал Бутенко.

Чужой вдруг подпрыгнул, как взлетел, упал на бок и покатился по белой от снега земле к акведуку.

В руках Бутенко лязгнул затвор автомата, короткая очередь рассекла ночь, эхо покатилось по лесу и смолкло.

В наступившей тишине слышалось частое дыхание нарушителя. Он залег где-то близко, за валуном - их много лежало вдоль насыпи, округлых и плоских, похожих на диковинных животных.

Там дважды щелкнуло, будто пес клацнул зубами.

"Сейчас саданет, - подумал Бутенко. - Из двух стволов сразу". Лег плашмя прямо в снег, положил автомат на руку.

- А ну вылазь!

И в ту секунду увидел две оранжевые вспышки, над головой тоненько просвистели дробинки. Сверху посыпалась снежная пыль. Подумал, как о неизбежном, что, наверное, обморозится. Ветер леденил спину, набил в волосы полно снегу. Снег от ветра стал колючим и, смерзаясь, сухим. Бутенко чувствовал, как волосы поднимаются кверху и их вырывает с корнями - в темя вонзались сотни иголок.

"Подохнуть недолго, - подумал со злостью. - Надо заставить себя подняться. И того поднять, черт бы его побрал!"

Попробовал встать, но сначала перекатился за куст, чтобы не оказаться мишенью. Подтянул под себя одну ногу, левую, в колене она плохо сгибалась, одубела, хотел подтянуть и правую - так легче будет подняться на четвереньках. Правая не слушалась, не поддавалась его усилиям. И руки, которыми он уперся в снег, стали мерзнуть.

Его охватило отчаяние.

У насыпи зашуршал песок, видно, чужой тоже готовился прыгнуть к лазу.

- Эй, ты!.. - крикнул Бутенко.

- Э-ы-ы-ы-ы... - повторил лес. Будто в насмешку над его бессилием.

Мимолетно подумалось: нельзя было снимать валенки и полушубок, что-то нужно было оставить, может, полушубок...

По телу прошел озноб. Челюсти, которые он минуту назад с трудом расцепил, чтобы окликнуть чужого, помешать его перебежке, теперь дробно стучали, и он не мог унять противную дрожь. От челюстей она передалась мышцам рук, спины. Его колотил озноб, и в уголках глаз закипали слезы. Сглотнул слюну, судорожно всхлипнув, вздохнул.

Чужой рванулся.

Бутенко показалось, что над ним опрокинулось небо, когда рванулся вслед за чужим и послал дрожащей рукой нескончаемо длинную очередь. Автомат колотился в руках.

- Та-та-та-та-та... - вторило эхо.

Лес наполнился грохотом. И, словно из грохота, с земли стал подниматься Бутенко... Чужой снова залег, притаившись за валуном и готовясь к спасительному прыжку, лежал, видно выжидая момента и держа наготове заряженное ружье. Но Бутенко всем своим существом чувствовал, что сейчас поднимет его, как поднимают из берлоги медведя, и наперекор всем чертям погонит впереди себя. Пускай даже камни падают с неба, никакая сила не сможет этому помешать.

Сейчас. Или никогда. Через несколько минут может быть поздно... Надо сейчас же броситься к валуну, как в атаку, чтоб тот не опомнился...

Автомат перестал биться в руках.

С берез еще осыпалась снежная пыль, холодная и колючая, а не ласкающая, как показалось ему вначале, когда тело, разгоряченное бегом, с благодарностью ощущало прохладу.

Он прислушался к тишине. Вроде бы позади, на Кабаньих тропах, кто-то бежит, слышны голоса. Возможно, свои. Как долго они идут!.. Поднял руку к глазам, посмотрел и не поверил: часы показывали без десяти минут восемнадцать. Прошло полчаса от начала погони.

"Хватит рассуждать! - приказал себе. - Скоро ребята подойдут. И майор Суров. Теперь будет хорошо, раз майор Суров... Поднимайся".

Голова пошла кругом, качнулась земля под ногами, и стали клониться сосны.

"Потерпи, хлопче, - убеждал он себя. - Еще немного... Так. Поболит и перестанет". - Он едва различал собственный шепот и вряд ли понимал, что говорит.

Ноги дрожали. Стоял, как пьяный, покачиваясь, и не мог совладать с дыханием. Пришла страшная слабость, перед глазами запрыгали светлячки множество искрящихся светлячков плясало, кружилось в сумасшедшем вихре, в голове звонили колокола, как на пожар. Он почувствовал - сейчас упадет и никогда больше не встанет, если не переборет слабость.

"Продержись. Немножечко продержись, - внушал он себе. - Самую малость. Что - так трудно устоять на ногах? Или сделать короткий рывок к валуну? Каких-нибудь несчастных десять метров. Приж-ми приклад автомата... Правой прижми, тюха. Да не левой же, правой, говорят тебе... Так... Пальцы не гнутся? Эх ты, макаронный бог. Значит, тебя правильно определили в стряпухи. Только и способен - борщ варить и жарить на ужин треску!.. Повар... Кухонный".

Сильный порыв ветра обрушил ему на голову снежную шапку.

С противоположного конца насыпи ветер принес топот ног.

За валуном шевельнулся чужой.

И тогда Бутенко рванулся вперед с силой, вдруг вспыхнувшей в нем, вскинул автомат и до отказа прижал спусковой крючок.

- Поднимайсь... Кидай оружие, гад!..

Голос потонул в грохоте выстрелов.

- Тах-та-та-тах... - Лес полнился грохотом, треском, повторял слова Бутенко, обращенные к нарушителю, - будто хотел поддержать в солдате уходящие силы.

...Он вел чужого к противоположному концу насыпи, навстречу своим, неправдоподобно большого рядом с ним, щуплым, невысоким, одетого в теплый спортивный костюм и добротные, наверное на меху, ботинки.

Ноги сейчас уже не ощущали холода. Кружилась голова, и поташнивало. И кто-то невидимый пробовал взгромоздиться на спину. Спина тоже притерпелась к холоду и больше не зябла.

Бутенко слышал голоса и шаги, но был не в состоянии разобрать, чьи они: свои ли на подходе или бубнит чужой. Тот, опамятовавшись, бубнит всю дорогу, выдыхая слова вместе с клубами пара.

- ...дадут, спрашиваю? За одного сколько? - Это он все про медаль. Дешево у вас человек ценится.

- П-п-ошел!..

- Питекантроп, ископаемое.

Незнакомое слово. Впервые услышал. Впрочем, какая разница? Слова уже не имеют значения, и мозг их не принимает так же, как тело не чувствует холода.

- Защитник Родины...

- Заткнись! - Передернул затвором. В магазине не оставалось патронов. Он о том знал один, но сгоряча дал волю копившейся в нем ненависти. - Иди.

- Иду.

Шли в молчании. Соломанин часто дышал. Ветер относил назад пар изо рта. Бутенко видел черную покачивающуюся спину и клубы белого пара. И отчетливо слышал торопливые шаги своих...

31

За окном вагона по-весеннему светило очень яркое солнце, навстречу поезду бежала снежная целина с торчащими из нее телефонными столбами. Над лесом ошалело носились грачи. Вера стояла, прислонясь лбом к стеклу, ушла в себя, переживая, что так нелепо обернулся ее порыв. Весенний день, грачи и искрящийся голубой снег после всего случившегося тоже ей казались нелепыми.

Если б можно было предвидеть!..

Голове было жарко, стекло не остужало горячий лоб. Поезд шел томительно тихо, останавливался на каждом разъезде. Вере не хотелось никого видеть, слышать. Как назло, в ее купе на второй от границы станции село три пассажира - две пожилые женщины и молодой парень со светлыми, гладко зачесанными назад волосами. Он беспрерывно дымил, словно в купе был один.

Вера знала, что до самого Минска не уснет и минуты и, возможно, вот так простоит у окна всю ночь напролет, заново переживая происшедшее с нею за последние дни.

Соседки по купе звали обедать, но она отказалась, два часа спустя приглашали к чаю, но она и на этот раз не пошла.

- Гордая барышня, - изрек молодой человек.

Ему никто не ответил.

Накануне вечером Вера даже не помышляла лететь к Юрию на границу. С ним кончено навсегда, казалось ей. Да что там казалось! Возврата к старому не будет, пора начинать новую жизнь. У Николая Тихонова читала недавно о человеке, четырежды начинавшем сначала. Практически еще на прошлой неделе она к этому приступила. Первым долгом расправилась с фотографиями Сурова: раз-два, и на мелкие кусочки. Правда, от этого легче не стало, даже наоборот. Фотографии - одно, чувства - другое, их не изорвешь в лоскутки.

Вера не торопила события. Куда спешить? Ее синяя птица не за морями, не за горами, где-то рядом витает. Валерий?.. Возможно.

От Юрия давно не было вестей. Со дня отъезда он прислал один раз письмо, звал к себе, другой раз открытку. Оба раза, выдерживая характер, она не ответила, и он замолчал. Поначалу его молчание очень тревожило, позднее заговорило уязвленное самолюбие... Что ж, не хочет, не надо.

Так размышляла Вера в свободный от работы день, убирая квартиру. Здесь уже было тепло, люди ходили в демисезонных пальто и в плащах. Ранняя весна принесла вместе с теплом тревожное, как в девичестве, ожидание необыкновенного и волнительного.

В открытое окно, надувая парусом нейлоновую гардину, тянул ветер, пахнущий морем, приглушенно шумела улица. А мысли текли своим чередом и в одном направлении - думалось о Валерии. Его ухаживания она сначала не принимала всерьез, но он, как и Вера, не торопил со свадьбой, не искал близости, и это ее подкупало. Судя по всему, отец примирился и больше не осуждает ее за разрыв с Юрием, стал более благосклонно относиться к Валерию, хотя по-прежнему избегает его. Вот и сегодня с утра укатил в Дофиновку, где, наверное, заночует лишь потому, что по субботам приходит Валерий. Судьба, что ли?..

Да, может быть, Валерий... Даже очень возможно. Пожалуй, она правильно поступила, не поддавшись эмоциям. Мало ли что советовали Быков и Ганна Сергеевна! Не велика радость - граница. Опять все сначала, снова бесприютное одиночество.

Вспомнила о письме, что прислала жена старшины, и стало неловко: пять месяцев как получила его, надо было ответить, хотя бы ради приличия. Ведь Ганна Сергеевна безо всякой корысти написала.

Во дворе закричал Мишка, и она тут же забыла о письме, о Валерии, швырнула в угол метлу и, как была в переднике, надетом на старый, прожженный на правом боку халат, метнулась к двери.

Мишка вбежал запыхавшийся от быстрого бега, румяный, с сияющими глазами, настежь распахнул дверь:

- Мам, смотри, что у меня!

Она живо обернулась к сыну, он весь лучился от счастья и протягивал ей картонную коробку.

- Что это? - спросила она.

- "Конструктор", - важно ответил Мишка. - Из него что хочешь можно собрать. Не веришь?

- Верю, Мишенька. Ты же у меня самый правдивый человек на свете. Притянула сына к себе, обняла. - Инженерик мой!

Мишка освободился из ее объятий, раскрыл коробку, и на пол посыпались металлические детали. Наклонясь, стал собирать их.

- Я, мам, сначала вышку построю, высокую-высокую, как всамделишную. Потом заставу соберу. Тут хватит на все. - Мишка важно постучал пальчиком по коробке. - Я пошел, ма. Работать буду. - Он взобрался на диванчик и принялся мастерить.

Бесхитростные Мишкины слова больно укололи Веру. Не спросила, откуда у него "конструктор", не разделила хотя бы для вида его радость. Вышка. Застава. Они у него из головы не выходят...

Вечером пришел Валерий. В строгом черном костюме и сверкающей белизной нейлоновой сорочке он выглядел очень эффектно.

- Здгавствуй, Вегочка. - Поставил на стол большущий торт, несколько бумажных кульков, Вере подал завернутую в целлофан розу: - Тебе.

- Какая прелесть! Где ты ее раздобыл?

- По случаю, как говогят в Пгивозе. Константин Петгович дома?

- В Дофиновке. Как всегда, - ответила Вера, освобождая розу из целлофана.

Валерий понимающе качнул головой:

- Ему тгудно смигиться. Не будем его осуждать. Стагики, они в своем большинстве с пунктиком. - Он только сейчас увидал Мишку, занятого серьезным делом. - Тгудишься, стагик?

Мишка не ответил, и Вера удивленно на него посмотрела:

- Ты почему не отвечаешь дяде Валерию?

- Занят, - буркнул Мишка в ответ.

Вера хотела прикрикнуть, сделала шаг к Мишке. Валерий полуобнял ее за плечи:

- Не будем ему мешать. У каждого свои интегесы.

- Ну, знаешь...

- Оставь его, Вегочка.

- Пожалуйста, не заступайся.

- Обязан. - Он освободил ее плечи. - Видишь ли, догогая, если быть искгенним, то часть вины за Мишкину невежливость ложится на меня "констгуктог" я ему пгезентовал.

- Очень педагогично!

- Ты находишь, что я непгавильно поступил?

- Все мы его понемногу портим. А возиться мне с ним одной.

- Мне сдавалось... я надеялся, что ты наконец пгоизнесешь "нам". Мне и тебе. - Валерий легко вздохнул. - Я бы не сказал, что мы наилучшим обгазом начинаем субботний вечег. Теплынь на двоге, пгелесть, а у нас осенним ненастьем запахло, Вегочка. Газве мы у бога теля съели? Или что, как говогят на Пгивозе?

В другой раз она бы весело посмеялась над этим его базарным юмором. Сейчас же грустно усмехнулась:

- Я сегодня не в своей тарелке.

- Вполне попгавимо, хоть ты сегодня безмегно егшиста. - Он снял с себя пиджак, подал Вере: - Пожалуйста, куда-нибудь пгистгой, а я начну хозяйничать, чтоб к пгиходу папахена все было в ажуге. Не возгажаешь, Вегочка?

- Если тебе доставляет удовольствие хозяйничать в чужом доме, изволь.

Она не выделила слово "чужом", но Валерий спохватился:

- Пгости, я, кажется, смогозил глупость. Извини, годная. Я действительно забыл, что не имею никаких пгав здесь...

- Что ты, Валерий! Ради бога... Наоборот, мне приятно, что в доме пахнет, что ли, мужчиной, табаком, ну, сам понимаешь...

Мишка, казалось, всецело был поглощен "конструктором", на него не обращали внимания.

- А мне неприятно, - вдруг подал голос из своего угла. - У нас не курят. Понятно? Дедушка не любит, когда курят. И я не выношу.

Вера поначалу растерялась. Наступила неловкая пауза. Мальчик с вызовом смотрел на Валерия, и тот готов был под недетским этим испытующим взглядом провалиться сквозь землю. Кто знает, чем бы окончился маленький инцидент, не вмешайся Вера самым решительным образом.

- Марш спать! - приказала сыну, беря его за руку, чтобы отвести в спальню.

Тот вырвал руку:

- Мне еще рано. Дедушка придет, тогда.

- Я кому сказала!

- А я папе обо всем расскажу. Думаешь, нет? Запросто.

- Ах ты, негодный мальчишка! - Вконец рассерженная Вера силой повела Мишку в спальню, там надавала ему шлепков: - Вот тебе, вот тебе! Будешь всю жизнь помнить, как с мамой разговаривать, паршивец ты этакий.

Мишка опять вырвался, отбежал в угол и, сдерживая слезы, прокричал:

- Мне не больно, не больно!

- Ну, так я тебе еще добавлю, - сказала Вера и подбежала к сыну.

Удирать Мишке было некуда, он забился в угол между кроватью и книжной полкой, откуда на Веру воззрились два уголька, жарких и вздрагивающих.

- Ладно, Миш, - Вера поправила волосы, - давай мириться. Мы с тобою друзья. Давай пальчик. Ну, мирись, мирись...

Он пробурчал в ответ невнятное, и что-то суровское почудилось Вере в насупленном взгляде сына. Она велела ему раздеваться и лечь спать. Когда возвратилась к Валерию, тот сидел на стуле верхом, пилочкой поправлял ногти. Вера отметила, какие у него красивые пальцы - длинные, с крупными и тоже удлиненными ногтями.

Валерий тотчас поднялся, как только она вошла, приставил стул к столу, поправил съехавший на сторону галстук, молчал, давая понять, что замечание о чужом доме принял как должное и ждет, что ему скажет хозяйка. Вере стало неловко: как-никак Валерий был пока единственным человеком, пришедшим ей на помощь в трудную минуту. Пускай рисовальщица в универмаге, или, как называется по штату ее работа, оформительница, но устроиться туда ей помог он, и благодаря ему нет нужды одалживаться у отца.

- Будем кутить, - как можно веселее сказала, - давай накрывать на стол. Папа, возможно, заночует в своей Дофиновке.

Они оба принялись хлопотать у стола. Вера принесла очень красивые фарфоровые тарелки и чашки - остатки сервиза, которым покойная мама всегда очень гордилась и дорожила.

"Императорские заводы в Санкт-Петербурге", - иронически, но с ноткой плохо скрытой гордости говорила мама своим знакомым.

Валерий ловко орудовал ножом, со знанием дела, как истый кулинар, нарезал тонкие ломти розовой ветчины, сыра. В кульке оказались и свежие огурцы, яблоки и одна-единственная неправдоподобно огромная, лимонного цвета, груша. Ею Валерий увенчал горку яблок. Потом удовлетворенно оглядел творение своих рук, отступил, любуясь:

- Ну как?

- Превосходно! Ты просто молодец.

- М-да, не густо. За такое...

- Ты рассчитывал на большее? - Вера тут же поняла двусмысленность своих слов, покраснела. - Я ж говорю: превосходно!

- Я пошутил, - пришел ей на помощь Валерий. - Кутить так кутить. Садись, пускай сегодняшний вечег будет нашим... газ Константин Петгович задегжался.

Веру подкупала обходительность Валерия, он был сегодня неподражаемо галантен, а отец сказал бы, наверное, интеллигентен. Они сели друг против друга, и стол, разделявший их, не казался обоим преградой. Так, по крайней мере, думалось Вере. Они выпивали на равных, Вере было хорошо и легко на душе. Казалось, что не пьянела, лишь жарко горело лицо, особенно щеки. Бутылка наполовину опустела, Валерий ее не убирал, но и подливать не торопился. Несколько раз Вера устремляла к нему изучающий взгляд и ловила себя на том, что сравнивает его с Юрием.

Видно, она долго молчала, предавшись раздумьям, потому что Валерий, протянув к ней через стол руку, погладил по голове.

- О чем ты, Вегочка?

Она резко тряхнула головой, резче, чем хотелось. На нее вдруг нахлынуло состояние смутной тревоги.

- Оставь! - сказала. И подумала, что Валерий начинает забываться, не мальчик он, пора ему знать, что можно и чего нельзя. И папа намекает на какие-то ее, Верины, неблаговидные поступки. Интересно, какие?

Валерий убрал руку, озабоченно спросил:

- Тебе плохо?

- Мне сверхотлично. - Деланно рассмеялась. - Налей еще.

Он не стал ее отговаривать, налил рюмку до краев:

- Если тебе хочется, пей. И я за компанию.

Выпили, и нахлынувшая тревога оставила, Вера снова была весела и приветлива. Потом ей захотелось кофе. Валерий вызвался сварить, ушел на кухню.

Вера откинулась на стуле, задрала голову кверху, зажмурилась. Слышалось шипение газовой плиты, оно убаюкивало, как шуршание листьев под непосильным осенним ветром. В монотонный шум, исподволь приближаясь, вплелся новый, бунтующий звук. Вера открыла глаза. В плафоне, обжигаясь о раскаленную лампочку, билась большущая черная муха. Вера наблюдала за бессмысленными усилиями теряющей силы мухи. Она то бросалась на раскаленную лампочку, то, ожегшись, отскакивала, чтобы снова кинуться на защищенный горячим стеклом белый пламень. Сверху, с плафона, на торт, покрытый розовым кремом, сыпалась пыль. Вера брезгливо поморщилась и в эту минуту заметила Валерия.

Он вошел неслышно и, приподняв голову, тоже стал наблюдать. На его бледноватых губах мелькала невыразительная улыбка.

Вере стало невмоготу от его улыбки и взгляда:

- Противно!

- Что, Вегочка?

Быстрее, чем вызывалось необходимостью, отвернулся и торопливо проговорил что-то насчет глупой мухи и еще более глупых ночных бабочек, которых всегда губит яркий свет. И добавил, что сейчас будет кофе и что варит его по-турецки.

Кофе Вере показался безвкусным, горьким. Она пару раз отхлебнула и отставила чашку, хотела взять грушу, но передумала, вспомнила о сыне: Мишка-то лег спать голодным. И отшлепала она его ни за что ни про что. Как тогда, на заставе, когда писался "Рябиновый пир", вдруг болезненно сжалось сердце. Сейчас бы лечь рядом с Мишкой, прижать к себе его худенькое тельце. Спит уже. Пускай. Утром отдаст ему грушу. Славный мой, хороший и родненький Сурчик. Сурченок. И в который раз за сегодняшний вечер на ум пришел муж. Как он там? Еще, наверное, белым-бело вокруг, и тихо, и по ночам луна заливает нетронутый снег мерцающим светом. А тишина какая! Какая там тишина, на границе! Вера подумала, что на заставу весна еще не пришла и там по-зимнему холодно и спокойно.

Захотелось одиночества и тишины. И чтобы Мишка тихонько сопел за печкой. И провода чтобы монотонно и убаюкивающе гудели. И пусть Юрий хоть за полночь, но явится домой усталый, пахнущий табаком... Нет-нет, это она выдумывает о Юрии. Не нужен он ей. Пускай себе остается там, на своей любимой границе, раз она ему дороже семьи.

Вера, будто проснувшись, оглядела комнату, стол, взглянула на Валерия, он молчаливо стоял у окна, выпускал в форточку дым сигареты.

- Ну что, Валера, больше не будем? - спросила.

- Закгугляемся, - поспешно и с плохо скрытой радостью откликнулся он. Да, пгизнаться, засиделись мы. - Валерий стал убирать со стола, вынес грязную посуду на кухню, быстро перемыл ее и, словно давным-давно жил в этом доме, расставил все по местам. С кухни возвратился в одной майке, держа на вытянутых руках нейлоновую рубашку. С нее стекали на пол редкие капли. Пгишлось полоскать, - объяснил он. - Недоглядел и пятно посадил.

Была глубокая ночь. Они еще бодрствовали. Валерий много и торопливо говорил, строил планы на будущее.

Она слушала вполуха, сидя рядом на диванчике, где Мишка недавно сооружал свои постройки.

- Квагтигную пгоблему гешим наилучшим обгазом. Стагикам по комнате. Нам - двухкомнатную. - Валерий поднялся, достал сигарету и закурил.

- Поздно, - сказала Вера, вставая за ним вслед.

Она постелила ему отдельно, на папиной постели, напротив Мишки, и ушла к себе.

Валерий пришел минут через пять, остановился в дверях.

- Можно?

- Что можно? - спросила, ожесточаясь.

- Ты напгасно так. Гано или поздно должно случиться то, что бывает между близкими людьми. Я не подбигаю слов, Вегочка, да и не нужно их, пустых.

- Ты в своем уме! Уходи сейчас же.

Ее слова не возымели на него действия. Он прошел от двери в глубь комнаты, к самой постели.

- Не понимаю твоего возмущения, - сказал ровно. - Что я пгедложил стгашного? Повтогяю: будь моей женой. Квагтигный вопгос мы обсудили, эту гухлять выбгосим, обзаведемся пгиличной мебелью, на обстановку я кое-что подкопил.

Вера слушала и не верила: как могла она не заметить всей ничтожности его маленькой душонки. "Я кое-что подкопил". Плюшкин! Гобсек с напускным рыцарством! Ей стало тошно оттого, что он здесь, а на улице глухая ночь, расстелена постель и взбита подушка, и он, в одной майке, смотрит на нее с нетерпением, как на свою собственную жену, которой вздумалось с ним поиграть, а она, полураздетая, стоит перед ним, в сущности чужим ей человеком, в бесстыдно распахнутом халате.

Гнев, стыд и отчаяние - все разом - в ней взбунтовались, в голову бросилась кровь. Вера с силой запахнула халат, отступила к самой двери.

- Убирайся! - На большее не хватило дыхания.

- Но, Вегочка... Нам же не по семнадцать... Надо же мегу знать... - Его рука потянулась к выключателю.

И тогда она истерически закричала:

- Вон...

Когда Валерий ушел, она до утра глаз не сомкнула. Еще не знала, что будет делать через час, завтра, неделю спустя, но одно знала совершенно определенно, с тою отчетливой ясностью, какая приходит в короткие мгновения внутренней ломки и обжигает, как вспышка горячего пламени: надо немедленно и без жалости разрушить до основания карточный домишко, который сама возвела в эти месяцы беззаботной птичьей жизни. Не для нее он, домик на песке.

Не могла улежать и бегала одна по квартире, металась из комнаты в кухню, возвращалась обратно, что-то пробовала вязать, но не получалось, стала готовить завтрак для сына и порезала палец - руки ни к чему не лежали.

"Карточный домик не для меня, - мысленно повторяла она, не отдавая себе отчета, что дело не в домике на песке, что суть в ее чувствах к Юрию, к мужу, которого продолжала любить. - С домиком покончено навсегда", твердила себе.

"А что для тебя? Разве знаешь, чего хочешь в сию минуту?"

"К Юрию, к мужу, к Мишкиному отцу".

"А если ты опоздала?.."

В отцовской комнате, прервав течение мыслей, прозвонили часы и вернули к действительности, к обыденному: пора идти на работу. "Оформительница, - с насмешкой подумала Вера, продолжая начатый диалог с собой. - Что и говорить, взобралась на вершину мечты! Стоило ради такой работы учиться четыре года, бросать мужа и убивать талант на всякие халтурные безделицы".

Но другой работы не было, а эта кормила.

"Важно не остановиться, - уговаривала себя Вера. - Отрубить одним махом, не рассуждая".

Не покидала навязчивая мысль, что сию минуту она, Вера, должна сделать очень важный шаг. Только не остановиться, не передумать, иначе случится непоправимое.

Ей не хотелось, а может быть, она не в состоянии была проанализировать свое поведение после разрыва с Юрием, но оно так походило на сумасшествие, что она, опомнившись, хлопнула крышкой чемодана, вошла в комнату к Мишке. И оторопела.

Сын, сидя на кровати, развинчивал детальки сторожевой вышки, которую соорудил вчера вечером перед сном.

Вместо того чтобы поинтересоваться, почему он не спит в такую раннюю пору, спросила о другом, как будто оно было для нее и для Мишки самым главным вопросом жизни:

- Зачем ты разобрал ее?

- У папы всамделишная, - сказал он печально.

Бросилась к нему, стала целовать губы, такие же, как у Сурова, твердые, лоб со сведенными в одну линию, тоже как у Сурова, черными бровями, глаза, худенькую шею. Задыхаясь, Мишка уперся ей в грудь худыми ручонками:

- Ты что, мамочка! Пусти, не надо.

- Надо, мой золотой. Мы поедем к твоему папе, поедем немедленно.

Он не понял ни одного ее слова.

Вера вдруг почувствовала ответственность за сына. Нужно спасать Мишку, твердила она себе. Да, вот именно, спасать. Она знает, что делать. Противно вспоминать прошедшую ночь, но, возможно, она, кошмарная ночь без сна, послужит спасительным толчком.

- Сегодня уезжаем на границу. - Она поднялась с Мишкиной постели.

- К папе? - Сын недоверчиво посмотрел на нее.

- К твоему отцу.

- Ура-а-а!.. - Мишка закричал не своим голосом, сорвался с постели. И вдруг притих, посмотрел, чуть прищурясь: - Не обманываешь?

- Что ты, сынок?

- Дай честное слово.

- Какой ты, право. Ну, честное слово, сегодня летим.

Он с разбегу бросился к ней, ткнулся, как маленький бычок, обнял ее колени.

Приняв решение, Вера не стала тянуть со сборами. Чмокнув сына, съездила за билетом и вскоре вернулась, довольная собственной распорядительностью. Начало складывалось как нельзя лучше.

На укладку чемодана ушло ничтожно малое время.

Зазвонил телефон. Вера не сразу взяла трубку, и звонки продолжались, короткие, раздражающие. Когда ответила, узнала голос Валерия:

- Успокоилась? Извини меня, пгосто...

Она перебила:

- Что тебе нужно?

- Стганный вопгос. Ты же понимаешь, что так не обгащаются с близкими. Не глупи, Вегочка, пгиведи себя в погядок, а я за вами сгазу же после габоты заеду. Денек какой!

Солнце заливало комнату, теплое и ласковое солнце. На секунду привиделся Приморский парк над морем, масса гуляющих, смех, веселье и они втроем - Вера, Валерий и Мишка, - фланирующие по главной аллее среди разодетой публики.

Ее долгое молчание Валерий, видно, принял за женскую причуду - надо, мол, чуточку поломаться для видимости.

- Ладно, Вегочка, я не злопамятен. Собигайся.

Тогда она сообщила ему о решений.

- Ты сегьезно?

- Серьезнее быть не может.

- Зачем же тогда... ну, ты понимаешь?..

- Прощай, Валерий.

- Постой... как же так?..

Она повесила трубку. Он звонил еще и еще. Телефонные звонки будоражили тишину. Потом прекратились.

Самолет отправился в сумерках. Вера летела одна, без Мишки. Не помогли ни Мишкины слезы, ни ее, Верины, увещания. Отец уперся - и ни в какую:

- Тебе хочется ехать, отправляйся. Внука не пущу.

- Ты понимаешь, он к своему отцу едет! И, в конце концов, он мой сын, доказывала она, чуть не плача.

- Дочь, этот разговор беспредметен.

Увез Мишку в Дофиновку, и был таков.

Вера сидела у иллюминатора, прикрыв глаза и борясь с подступающей тошнотой. Ей всегда становилось худо, когда самолет набирал высоту, закладывало уши и к горлу подступал тугой ком. Что-то говорила стюардесса, предлагала воду в стаканчиках, леденцы. Вера не шелохнулась, сидела, будто вросла в глубокое кресло, накрепко привязав себя к нему.

Потом все прошло. В голове остался непривычный шум, и слабо звенело в ушах. Гул моторов заполнил салон. Вера выглянула в иллюминатор. За круглым стеклом, в бездонной глубине, как звезды, мерцали электрические огни. Потом и они исчезли.

Сосед по креслу, пожилой седеющий человек, тихо постанывал, прижав к груди ладонь. Вера лишь мельком взглянула в его бледное, без кровинки лицо.

- Вам плохо? - спросила.

Он не ответил, прикрыл глаза набрякшими веками.

Навязываться с помощью Вера не стала. Ушла в свои мысли. Думалось главным образом о встрече с Юрием, не могла себе представить ее. Встреча эта и радовала ее и страшила, как всегда приносит тревогу неведомое - муж представлялся ей смутно и почему-то начисто изменившимся человеком...

Поезд шел быстро. Вера глядела в окно, не видя ничего, глухая к окружающему. Весенний день был пронизан солнцем, снег искрился, слепил глаза. В вагоне стояла жара, двери купе были настежь раскрыты, и оттуда слышались говор, стук домино, играл транзистор.

Память возвращала Вере пережитое за вчерашний день, возвращала с безжалостно излишними подробностями, причиняя боль, - Вера лишь теперь поняла, как много для нее значит Юрий.

Обрадовалась, когда, после двухчасового ожидания на станции, за нею приехал Холод, усадил в газик, и они помчались по накатанной до блеска санной дороге. Вера хотела спросить, где Юрий, почему сам не приехал, но промолчала. Холод тоже не многословил, задал пару вопросов - больше для приличия. Когда, минуя поворот к заставе, шофер поехал прямо по дороге в лесничество, почуяла неладное.

- Куда вы меня везете? - удивленно спросила Вера.

- До дому, Вера Константиновна. У нас же новый дом. Ганна вам так будет рада. Вы б хоть телеграмму дали, так она и наварила б, и напекла. Мы ж, дяковать майору, теперь собственну хату маем.

- Какому майору?

- Юрию Васильевичу. Ще ж перед Октябрьскими присвоили.

- Юре?

- Я думал, знаете.

- Первый раз слышу. - Вера отметила про себя, каким скрытным стал Юрий. Или чужим?..

- Не прописал, значит. - Холод головой покачал, не то осуждая майора, не то жалея его жену. - А мы думали, сразу телеграмму отбил Юрий Васильевич.

Хотела спросить, почему Юрий сам не приехал встречать, но как-то не повернулся язык. Спросила о другом, в надежде, что так или иначе зайдет разговор о муже.

- Как вам тут всем живется?

- Нормально.

- Юра здоров?

- В его годы болезни не пристают, Вера Константиновна. Молодые его года. А вот до нас с Ганной уже чепляются. Я по зрению глаз на пенсию выхожу. Ганна, видать, вскорости, кто знает когда, бабкой станет. Вот оно и крутится-мелется...

Холод сидел со сложенными на животе руками в теплых меховых рукавицах. Вокруг лежал белый нетронутый снег, и дорога бежала среди голубых сугробов, мимо заснеженных сосен, тянувшихся в холодное небо, сверкала на солнце снежная пыль, и была тишина - все так, как Вера представляла себе, отправляясь сюда. Все так, кроме одного: думала, Юрий встретит, и сразу прояснятся их отношения.

От первоначальной самоуверенности, с какой она отправлялась в дорогу, следа не осталось. Зябли пальцы, и в душу медленно входил страх. Чтобы не застонать, сцепила зубы и поднесла ладони ко рту. Шофер закурил сигарету, едкий дым заполнил машину, и Вера закашлялась.

- Кинь эту дрянь! - рассвирепел старшина. - Учишь, учишь вас, а понятия на ломаный грош нема.

Холод приоткрыл дверцу, проветривая внутри, и все бубнил про невоспитанную молодежь, которую не научить ничему, хоть ты им кол теши на пустой башке, хоть разорвись пополам.

Он говорил, но Вера понимала, что ругань - предлог для оттяжки какого-то неприятного ей сообщения. Дипломат из Кондрата Степановича, конечно, неважный - старается, из кожи вон лезет, а догадаться нетрудно: самое худшее ее ждет впереди. Охваченная горькими мыслями, вздрогнула, испуганно подняла голову, когда машина внезапно остановилась.

- Приехали, - сказал Холод, протискиваясь сквозь дверцу. - Просим до хаты, Вера Константиновна... Вон и Ганна моя. Принимай гостью, жинка.

Ганна в накинутом на плечи платке бросилась к Вере:

- Моя вы голубонько, здравствуйте. С приездом вас. - Троекратно поцеловала: - А моя вы хорошая, а моя вы красавица! Дайте на себя поглядеть... Хороша, красива... Пойдем в хату.

От неожиданной ласки Вера расплакалась, мокрым лицом прижалась к Ганниному плечу, и та повела ее, плачущую, крикнув мужу, чтобы нес чемодан.

- А то сам не знаю, - огрызнулся он.

Холод тут же уехал.

На кухне было тепло, даже жарко, потели заиндевелые стекла. Ганна принялась хлопотать у плиты, такая же, как и раньше, красивая, с румяными от плиты щеками и переброшенной через плечо толстой косой.

- Борща горяченького сейчас покушаем, - приговаривала она. - Пирожков тут напекла на скорую руку... Вы б хоть телеграмму дали, а то врасплох. Мы только кухню успели сделать. В ней и живем пока. Спасибо Юрию Васильевичу подумал о нас...

Вере хотелось плакать от неприкаянного своего одиночества, от жалости к самой себе и обиды.

- Где Юра? - спросила, отчаявшись. - Почему все молчат: вы, Кондрат Степанович, почему?

Ганна к ней обернулась:

- Разве Кондрат не сказал?

- Все молчат...

- Ну и человек! Наказывала ж: "Встретишь Веру Константиновну, сразу скажи правду, как есть, скажи".

- Какую? - У Веры замерло сердце.

- Юрий Васильевич месяц как уехал на новую границу.

Еще что-то говорила Ганна, и Вера улавливала пятое через десятое. Ее мало волновало, что Юра поехал туда с повышением.

"Уехал и словом не обмолвился. Один. Без нас. Не нужны мы ему".

Вера дала себя раздеть, умылась кое-как, села за стол, но не чувствовала вкуса еды - будто ела траву. Ранние мартовские сумерки наполнили Ганнину кухню пугливыми тенями. Ганна продолжала говорить успокоительные слова, Вера заставляла себя внимать им.

- Ничего, Верочка, будет у вас хорошо. Образуется, как говорил Лев Толстой. А у нас такая есть поговорка: "На веку - как на длинной ниве". Все бывает, Верочка, всякое случается. И, знаете, что скажу: забирайте Мишеньку и - айда к нему, к Юрию Васильевичу, прямо туда, на новое место поезжайте. Не все устроено там, ну так что?.. Живут же люди... И вы не пропадете. Любит он вас обоих, со стороны мне видать. Уезжал, места не находил себе... Я так думаю: с радостью встретит.

Немного оттаяв душой, Вера воспрянула. Было приятно узнать, что Юрий не совсем отказался от академии, а поступил на заочный, благодаря Голову, которого перевели в округ.

- Голов прощаться к нам приезжал, - сообщила хозяйка о Голове с одобрением. - Обещался приехать на новоселье, на тот год, как достроимся.

Ганна еще рассказывала всякие новости, говорила без умолку ровным ласковым голосом, и Вера понимала ее нехитрые хитрости: Ганна старалась смягчить удар, внезапно обрушившийся как снег на голову. Отчасти ей это удалось.

Легли поздно. И, как водится, переговорили обо всем, что интересовало обоих, перебрали всех общих знакомых - солдат и сержантов, потолковали о детях. Незаметно, потихоньку Ганна увлекла гостью в русло тихой ее, Ганниной, жизни и на время отвлекла от горестных мыслей.

И все же Вера провела ночь без сна. Думалось о разном, лежала, уткнув в подушку лицо, прислушивалась к ночным шорохам за окном - должно быть, ветер шуршал в прошлогодней листве на росших позади дома дубах. Иногда наваливалась короткая дрема, но тотчас же исчезала. Вера в испуге открывала глаза, словно боялась прозевать что-то очень важное для себя. Ни одной связной законченной мысли не приходило. Одни обрывки, как горячечный бред, туманили голову. Пробовала бранить себя за необдуманный свой поступок, за то, что приехала, не спросясь, ничего предварительно не узнав. Но тут же перед глазами возникал Юрий, внимательный, любящий, каким приехал к ней в минувшую осень; под его ласковый говор она задремала, и во сне ей мерещилось, что они снова вместе.

Она проснулась и, лежа с открытыми глазами, мысленно твердила себе, что, не откладывая, поедет к Юрию, куда угодно поедет за ним, хоть на край света, если только то место, где он служит сейчас, еще не край вселенной. И пускай Юра сердится, пускай потом выговаривает, она поедет без спросу, без предварительной телеграммы, как примчалась сюда...

Ранним утром Вера уехала. Уже на станции Холод отдал ей завернутый в газету и аккуратно перевязанный тонкой бечевкой пакет.

- Юрий Васильевич велели вам переслать.

- Что это? - спросила Вера, принимая пакет.

- Рисунки, что вы тут забыли.

С солнечной стороны основательно припекало: нагретые доски дымились паром и остро пахли смолой, словно их только что обстрогали.

А на теневой части вышки, обращенной к границе, апрельский ветерок щипал за нос, покусывая щеки, норовил пробраться за поднятый воротник полушубка, толкался в маленькие окошки закрытой кабины и позванивал стеклами, заставляя дрожать телефонные провода и подвывая в них на все лады.

Под аккомпанемент ветра, как на испорченной патефонной пластинке, в голове Шерстнева много часов подряд назойливо повторялись одни и те же слова из услышанной вчера вечером песни:

Я так давно не видел маму...

С вышки местность просматривалась далеко - от пригорка за горелым дубом до стыка с соседней заставой, весь правый фланг участка лежал под снегом, и лишь кое-где на возвышенностях солнце оголило латки земли, да вдоль контрольной полосы местами оттаяли черные борозды.

Для Шерстнева охраняемый участок давно перестал быть просто куском земли с КСП, которую надо проверять круглосуточно, с лесом, осушенным болотом, заставскими строениями, насыпью леспромхозовской узкоколейки и еще какими-то предметами, которые по долгу службы полагалось знать для лучшей ориентации в любую пору суток, при любой погоде; за всем этим давно возникло нечто куда более значительное, он не пробовал разобраться в нем, но знал: наступит время разлуки, и он долго будет потом вспоминать "предметы на местности" и тосковать по ним, как тоскует сейчас по Лизке, мысленно возвращаться к военной службе на Н-ском участке границы, хотя она отнюдь не была легкой.

Звонок телефона нарушил ход мыслей. Шерстнев, войдя в будку, снял трубку, не спеша приложил к уху:

- Шерстнев слушает.

- Дежурный говорит, да?

- Ты, Азимчик?

- Надо говорить: "товарищ Азимов". Понятно, да? - строго поправил дежурный.

- Ладно тебе. Такой денек сегодня...

- Сейчас вас сменит рядовой Давиденко, - тщательно выговаривая слова, сказал Азимов. - Вам приказано прибыть на заставу. Ясно, да?

- Понятно. А чего там случилось, Азимчик?

- Вернешься, узнаешь, - последовал ответ на другом конце провода.

Шерстнев нехотя повесил трубку, вышел на площадку, постоял против солнца, взявшись рукой за нагретые перила и жмуря глаза. Представил себе Азимова, повзрослевшего, с широкими плечами и строгим взглядом большущих глаз. "Гляди какой конспиратор выискался!" - подумал с усмешкой.

Вскоре пришел Давиденко. Высокий, худой и чуточку неуклюжий первогодок взобрался по лестнице наверх. Запыхавшись от быстрой ходьбы, вытянулся перед Шерстневым, переложил автомат из правой руки в левую, качнулся.

- Вольно! Сам рядовым был, - в шутку сказал Шерстнев. - Ну, чего там случилось?

- Товарищ старшина приказали подменить, - Давиденко утер ладонью лицо.

- И все?

- Н-но.

- Важные новости ты принес!.. А еще?..

- Товарищ старшина передают склад новому старшине Колоскову. Я им помогал.

- Закуришь?

- Некурящий я, - покраснев, сказал Давиденко.

Шерстнев спустился с вышки и направился на заставу по дозорной тропе. Внизу было намного теплее. С запада набегали рыхлые тучки, смыкались в одно огромное облако, сизое и брюхатое, с желтым отливом по неровным краям - к снегопаду. В крушиннике по ту сторону границы к непогоде орали сизоворонки, на озере щелкал и потрескивал лед, позванивали, лопаясь под ногами, тонкие и прозрачные, как стекло, льдинки, затянувшие лужицы талой воды.

Солдат торопился, думал: раз сняли с границы, чтобы ехать на станцию, надо засветло проверить машину, возни с ней предостаточно - за пополнением придется гнать грузовую, на ней всю неделю из леспромхоза возили кругляк, основательно потрепали кузов и ходовую часть. Будет над чем попотеть, до самой ночки хватит.

На старой вырубке тропу развезло, под валенками стало чавкать и хлюпать снежное крошево, разжиженное талой водой. Пришлось идти целиной, в обход черных пней, торчавших из-под кочковатого снега.

Кондрат Степанович тем временем, пока зять возвращался на заставу, кромсая наст, сдавал Колоскову хозяйство и думал о себе... Бывший старшина!.. Никак невозможно Кондрату Степановичу представить себя бывшим. Что значит - "бывший?" Это на манер старого обмундирования, о котором кратко говорят "БУ" - бывшее в употреблении, использованное, значит, надеть можно, а долго не проносишь. Во, гадский бог, до чего дослужился старшина Холод!..

Подумал и невесело рассмеялся. И тотчас отдалось болью в затылке. Вот уже третий день гвоздем точит, не повернуть головы. "Плохой из меня помощник командиру подразделения. Пока командовал Суров, держался. А с новым, кто знает, какой он, новый-то, говорят, молоденький, с такими трудно, сам как сноп в молотилке и подчиненных вымотает. Ладно, после драки кулаками не машут". Так размышлял Кондрат Степанович, сидя за столиком в продуктовом складе и перебрасывая косточки счетов.

На складе, как всегда, царил полный порядок - на стеллажах лежали кули с мукой и крупой - один к одному, ушками вперед, похожие на раскормленных боровов, ниже - банки с томатами, огурцами, грибами, на крюках, накрытые марлей, бараньи тушки, а чуть поодаль - тоже под марлей - стоял чурбак, на котором рубили мясо.

Вошел Колосков.

- Наряд готов, товарищ старшина, - доложил простуженным голосом, козырнув.

- Добре, старшина. Зараз отдам приказ и вернусь, надо сегодня кончать прием-передачу, - взглянул из-под очков.

- Кончим.

Вышли из склада. Колосков, идя рядом, приноравливался к короткому шагу бывшего старшины. Тот трудно поднимался наверх, глядя перед собой и думая, что завтрашний день - последний в его военной биографии, завтра в последний раз встретит новое пополнение... А там новые люди сменят старых и опытных служак и, пока сами обретут жизненный опыт, много дров наломают... С языка вдруг едва не сорвалось привычное "гадский бог!", когда увидел валявшуюся в снегу желтую эмалированную кружку в синих цветочках и с горечью подумал: вот он, беспорядок! Вот уже тебе и цветочки, с малого началось... Хотел свернуть в снег, и неожиданно изнутри толкнулось: "Не спеши, Кондрат, ты ж теперь, считай, бывший. Погляди, поднимет ли настоящий, тот самый Колосков, которого воспитал и кому хозяйство сдаешь".

Замедлив шаги и весь напрягшись, Холод еле-еле полз на гору, стараясь не глядеть на злополучную находку и искоса посматривая на Колоскова. Тот шел, глядя прямо перед собой, тоже замедлив шаг, кружку, видать, не заметил. На спокойном бритом лице его не было и хмуринки. "С тебя старшина, как с меня православный поп! - зло подумалось Холоду, и глазам под очками вдруг стало влажно и горячо. - Это же, гадский бог, казенное имущество! А ты ноль внимания..."

Еще пару шагов - и оба пройдут мимо. Такого старый служака не мог допустить. Нацелился, прикинул, как изогнуться, чтоб не отдалось болью в затылке, подумал, надо сойти с дорожки в снег - будет удобней. В ту секунду, когда, покраснев от досады, хотел шагнуть в снег, молодой старшина ловким движением изогнулся, подхватил кружку и спокойно продолжал шагать, на ходу смахивая с нее снег.

Казалось бы - пустяк. А в Холоде разом внутри все оттаяло. Исчезли горестные и сердитые мысли, и радость уже не покидала его ни во время отдачи боевого приказа, ни после. И хоть с границы надвигалась снеговая глыбища, настроение оставалось хорошим, приподнятым. Значит, недаром отданы годы. Сколько их, таких Колосковых, Бутенко и Лиходеевых, прошло через старшинские руки, через его, Кондрата Холода, суровые университеты!.. Бывало, кулаки чешутся и сердце стучит, как движок, от вывертов какого-нибудь охламона, который тебе всю душу вывернет наизнанку. А пройдет несколько лет, и от того же разгильдяя - письмо: так и так, дорогой Кондрат Степанович, за науку спасибо... Кончаю университет... Да одно ли такое письмо! Целая связка хранится у Ганны... От Героя Социалистического Труда, знатных людей, даже от ученых есть письма... Черт те что с глазами творится - опять им горячо... А хлопцы ладными становятся под конец службы, ах, добрые ж хлопцы; как зачнут разъезжаться по окончании срока, будто родные покидают - хоть стой, хоть плачь, хоть с ними уезжай...

Прием-передача пошла веселее. Колосков по обыкновению больше помалкивал, пересчитывал шанцевый инструмент - для порядка сверял, как того требовал от него сдающий. Пустая формальность - тут без подсчета видать все хорошо.

Холод же разговорился, без спешки, медленно, зная цену словам:

- Вы за порядком следите, старшина Колосков, потому как он на военной службе - первое дело. Спуску разгильдяям не давайте. Я вам что еще скажу, старшина, порядок - порядком, само по себе понятно, а к людям с разбором: к кому с добром, по-хорошему, а к которому в полной строгости. Ежели по правде, так я завсегда охотнее - с добром. Они к нам сосунками приезжают, желторотыми, что хочешь лепи. Известное дело, с одним больше повозишься, с другим меньше, раз на раз не приходится - люди. Пальцы на руке - и то разные. - Кондрат Степанович для вящей убедительности поднял растопыренную ладонь, посмотрел на свои толстые пальцы с коротко остриженными ногтями. Всех пять, а одинаковых нема... Вот жинка моя, Ганна, значится, хлебом не корми - книгу дай, так она у писателя Пришвина вычитала и завсегда мне повторяет: "Выправить можно и погнутый гвоздь, только потом колотить по нему надобно осторожно - в погнутом месте может сломаться". Понял? Гвоздь!.. А тут - люди... Вы, когда не все понятно, спрашивайте. Посоветоваться завсегда полезно, бо на горячую голову наделаешь делов - не расхлебаешь...

Многое хотелось передать новому старшине, да вроде неловко - человек тоже не первый день служит, своя голова на плечах.

Замолчал, углубившись в подсчеты и поправив очки на носу - теперь носил их, не хоронясь, когда писал, считал. Далеко видел отлично - самый раз для лесного объездчика.

- Сниму хомут. - Холод расстегнул и сразу же застегнул пуговицу на гимнастерке, - и козакуй на здоровье, Кондрат, сын Степана, отдыхай, сил набирайся для новой службы, потому как на военной - устал, считай, до ручки дошел.

Колосков простуженно кашлянул:

- Досталось вам.

- Было дело... На нашей должности тихоходом жить невозможно. Успевай, значится, юлой крутись, чтоб, как говорит начальник отряда, завсегда в струе находиться... - Прервал себя, повернулся к запертой двери. - Эт-то еще что за гармидер?

- Шерстнев пришел.

- Вот, гадский бог, не может без шуму, - покачал головой и сам не понял, одобряет зятька или нет. До сих пор не определились их отношения, наверное, не раз думал Холод, мешает разность их служебной дистанции, возраст. - Зараз угомоню его, разгильдяя. Ото ж моду взяв - мертвых побудит. - Снял очки, положил на счеты дужками кверху.

Нахмуренный и недовольный вышел наружу, на ходу расправил под поясом гимнастерку, надвинул на брови шапку-ушанку, подпушил пальцем усы.

Шерстнев, окруженный погодками, разорвал круг, подмигнул, кинувшись навстречу начальству:

- Товарищ старшина, пограничный наряд...

- Тише, тут глухих нема.

- ...в составе ефрейтора Шерстнева...

- Я сказал - тише!

- ...за время несения службы по охране государственной границы... признаков...

- Вы что, ефрейтор, русский не понимаете?

- Такой я громогласный, товарищ старшина, не получается иначе.

- Безобразие!..

- Виноват, исправлюсь.

- Оружие разрядил?

- Так точно.

Впервые глянул Кондрат Степанович зятю в лицо, и что-то незнакомо теплое шевельнулось в груди. Усталый, в потеках пота на покрасневшем лице, навытяжку перед ним стоял шумливый зятек, сосредоточенный, слегка согнув плечи, и было видно - вымотался, спеша на заставу, а виду не показывает гордый.

- Обедай и готовь грузовую, смотаешься на станцию.

- За молодняком?

- Н-но... К утреннему надо поспеть. Подъем в пять. Дежурному накажу разбудить.

Шерстнев смотрел тестю в глаза и вдруг, сам того не желая, спросил сипловатым голосом:

- Лизка не звонила? - Спросил и весь передернулся: глазами Лизки обласкал его старшина, точь-в-точь такими, как у нее, темно-коричневыми и теплыми.

- Позвонит еще. Не боись, парень.

Минут десять прошло с тех пор, как лейтенанты стали прощаться и, видно, разойтись не могли, похлопывали друг друга по плечам, смеялись. Редкие прохожие с любопытством оглядывались на молодых офицеров в новых шинелях. Один из них - с левой рукой на перевязи - пробовал вырвать правую из ладони приятеля.

- Кончай, люди ждут.

- Обождут. Ну, смотри, Борька, не зазнавайся. Выйдешь в генералы, меня вспомни.

- Благодарю, лейтенант, - чопорно поклонился тот, кого звали Борькой. Обещаю вас взять к себе в адъютанты. По этой части имеете недюжинные способности. Ну, поехали. - Рванулся и освободил свою руку. - Прощай, Сергей. Неудобно.

- Брось, неудобно, когда ботинки жмут, - хохотнул Сергей и притопнул обутой в щегольский сапог длинной ногой. - Что за мода: "солдат ждет"... Ему положено, раз офицеры заняты. Не по-командирски ты поступаешь. Их распусти, дай им послабление...

Шерстнев сидел в кабине грузовика, открыв дверцу. В кузове на скамьях разместились молодые солдаты. Разговор офицеров был слышен от слова до слова.

"Который наш?" - любопытствовал шофер, разглядывая обоих.

Борис, высокий и темноволосый, подхватив здоровой рукой чемодан, широким шагом пошел к машине, на ходу еще раз обернулся к приятелю, кивнул.

"Выходит, Боречка - наш!" - с иронией подумал Шерстнев и остался сидеть, когда лейтенант подошел и, назвавшись Синиловым, поставил чемодан в кабину и сел рядом.

- Легли на курс? - шофер нажал на стартер, не дождавшись разрешения лейтенанта.

- Да, поедем. - Синилов осторожно шевельнул рукой на перевязи. - Вы раньше служили в авиационных частях?

"А Боречка, оказывается, с зубками", - подумал и назло ему, с нарочито обидной ухмылочкой, какая, знал, могла вывести из себя даже старшину Колоскова, сказал, мол, с пеленок мечтает об авиационном училище и собирается туда поступать.

- Хорошее дело, - не рассердясь, одобрил Синилов. - И мне хотелось быть летчиком, да вот пришлось пограничником стать.

"Стать!.. Ты еще не один пуд соли слопаешь, маменькин сынок, пока станешь им. На ручке прыщик вскочил, ты ее скорее подвязал". Невольно сравнил этого с Суровым и коротко про себя окрестил: "Сосунок!" Надавил на акселератор, машину рвануло вперед.

Синилова отбросило к спинке сиденья, он инстинктивно вобрал голову в плечи, прижал больную руку к груди, здоровой ухватился за дверную скобу.

- Сбавьте скорость, - сказал тихим и неожиданно жестким голосом. Сел поудобнее, достал портсигар из кармана, ловко, одной рукой, зажег спичку, прикурил. - Угощайтесь, - протянул портсигар.

Шерстнев скользнул взглядом по папиросам, достал мятую, полупустую пачку "Памира":

- Ефрейторский горлодер слаще.

И снова лейтенант его удивил.

- Верно, - согласился. - Я, правда, люблю "Приму". А папиросы взял в станционном буфете, моих не было. - Затянулся дымом подряд пару раз, скосил глаза влево. - Шинель своя?

- А чья ж! На мне - значит, моя.

- Новая, еще не обмялась.

"Глазастый Боречка! Заметил новую шинельку. Только здесь ты ошибся, красавчик, - шинельку-то выдали мне взамен старой, сожженной не по моей вине в леспромхозе, когда тралевали кругляк... Хотел бы на твою поглядеть через полгода, граница ее подутюжит и тебя самого просолит".

Возможно, не спроси лейтенант о шинели, Шерстнев перестал бы юродствовать, скоротал бы недолгий путь до заставы за разговором с новым начальником; да вот ожесточился, захлестнула обида - не успел сказать ни "здравствуй", ни "до свидания", а уже заподозрил, что поменялся шинелью с первогодком. Вот как обидел, красавчик.

А Синилов и впрямь был хорош собой. Широкоплечий, высокий, со спокойным взглядом небольших серых глаз и открытым бледноватым лицом, он, должно быть, редко выходил из себя. Улыбчивый, сидел, глядя вперед на дорогу, изъезженную санями до нестерпимого блеска, и озирался по сторонам на высокие сосны вдоль большака.

Погода вопреки ожиданиям стояла отличная. Светило солнце. С вечера недолго валил мокрый снег, но вскоре ветер разогнал тучи. Ночью слегка подморозило, и машина взялась слоем инея. Теперь, как по заказу, специально для встречи нового пополнения, разгулялся денек, медно отсвечивали высоченные сосны, сверху на дорогу падали с деревьев шапки подтаявшего снега, распугивая сорок. Было тепло, а в кабине - и душно.

Шерстнев незаметно прибавлял скорость, машина неслась по ровному большаку, в приспущенное стекло встречный поток вгонял свежий воздух, пропахший горьковатым запахом прошлогодней листвы, хвои и талого снега. Ветер жег щеки и выдувал из глаза слезу.

Перед поворотом к лесничеству, на развилке, сбавив скорость, поехал тише. Дорога тут была разбита лесовозами. Осторожно спускаясь в колдобины и выбираясь из них, шофер думал, что метров через пятьсот снова прибавит газу, там до заставы - рукой подать, там встречать молодых выскочат все, обступят прибывших, и те, стеснительно и неловко переминаясь с ноги на ногу, будут доверчиво смотреть в глаза "старикам", опасливо глядеть на начальников и ждать окончания встречи, речей, чтобы своими глазами увидеть не учебную настоящую пограничную заставу на овеянных романтикой последних метрах советской земли, которые им отныне предстоит охранять долгие-долгие месяцы, подержать в руках автоматы, потрогать солдатскую койку - стать настоящими и полноправными пограничниками.

- Здорово, годки!

- Привет, годок, - дружелюбно кивнул Мурашко.

- Привет, орел.

- Здравия желаю, - заученно поздоровался Давиденко и приподнялся на стуле.

Азимов в знак приветствия постучал ложкой по графину с водой.

Кроме Давиденко в столовой сидели одни "старики", вернувшиеся с границы, чаевничали, еще не сняв с себя валенок, теплых стеганых брюк, раскрасневшиеся в тепле, с кое-как приведенными в порядок слежавшимися под шапками и отросшими волосами.

- Привез начальника? - спросил Лиходеев.

- Доставил Боречку в целости. - Шерстнев прошел к раздаточному окну: Повар, дай порубать.

- Сокыра на вулици... И дрова там. - Бутенко просунул голову в раздаточное окно, плутовато мигнул: - Там, там сокыра. Рубай соби, скильки хочэшь.

За столами весело хохотнули.

- А ты прогрессируешь, Леха, - отозвался Шерстнев без обиды. - Пошутил, хватит...

Хотел сказать еще несколько слов, но повар сам вышел ему навстречу с полной миской картофеля и жареной рыбы, поставил на стол:

- Сидай, Игорь.

Шерстнев ел и между делом рассказывал о лейтенанте Синилове, дескать, молодо-зелено, а воображает бог весть что, не преминув повторить в подробностях, как лейтенант заподозрил его в обмене шинели у молодого солдата, будто он какой-нибудь жмот, а не старослужащий, пограничник...

- А Боречка что вам? - полюбопытствовал Давиденко.

И тогда Шерстнев наколол первогодка сердитым взглядом.

- Для кого - Боречка, для тебя - товарищ лейтенант! Запомни, молодой человек.

- Так вы же...

- Не я, папа с мамой... Хватит травить, парни. Пошли спать. Наше дело теперь простое - мы свое отслужили.

- Ще два мисяца, а там... - Бутенко похлопал себя по груди, на которой поблескивала медаль "За отличие в охране Государственной границы" на муаровой ленте. - Два мисяца прослужим, Игорь...

Шерстнев не понял, почему парни вдруг, как один, не дослушав Бутенко, с ним вместе поднялись на ноги. Небрежно обернулся к дверям, хотел привычно сунуть руки в карманы и, не донеся, кинул вдоль туловища.

В столовую, сопровождаемый Колосковым и Холодом, вошел новый начальник заставы.

- Лейтенант Синилов, - представился, вскинув руку к фуражке. - Сидите, товарищи.

Был он в новенькой, с иголочки, габардиновой гимнастерке, в щегольских бриджах, левую руку держал на перевязи, а повыше, над клапаном кармана на гимнастерке, - новенький орден Красной Звезды.

"Вот тебе и Боречка!" - только и подумал Шерстнев.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В полночь лейтенант Синилов поднял заставу "в ружье".

X