Кир Булычев - Возвращение из Трапезунда [сборник]

Возвращение из Трапезунда [сборник] (Река Хронос)   (скачать) - Кир Булычев


Кир Булычев
Возвращение из Трапезунда


Наследник

Что войны, что чума? Конец им виден скорый;

Их приговор почти произнесен.

Но как нам быть с тем ужасом, который

Был бегом времени когда-то наречен?

Анна Ахматова


Глава 1
Август 1913 г

Тетя Маня проявляла настойчивость.

— Не мне же ехать к Сергею Серафимовичу. Я ему никто. А тебя он хочет видеть. Ты читал его письмо.

— Я поеду в субботу.

— За день до поезда? Это легкомысленно. Разговор будет касаться твоего будущего. Такое за полчаса не делается.

— Зачем нужны эти церемонии? Если человек хочет мне помочь, можно сделать это без Каноссы.

— При чем тут Каносса? Ты обязан проявить уважение к человеку, который столько для нас сделал.

— Я ему благодарен, да, благодарен! — сказал Андрей с вызовом.

Одна оса, поумнее, снизилась к блюдечку с медом и без помех сосала, приподняв полосатое брюшко. Вторая, глупая, вилась перед лицом Андрея, норовя вцепиться в ломоть намазанного медом хлеба. Мед стекал с ломтя, и приходилось крутить хлеб в руке, чтобы подхватывать языком капли, готовые упасть на колени. Солнце било в маленькое окошко, отражалось от самовара и от стеклышек пенсне тети Мани. Пенсне удивительным образом не шло тете, противоречило ее полному красному лицу и носу-картошке. Но тетя Маня полагала пенсне непременным атрибутом интеллигентной дамы, служащей по симферопольскому ведомству императрицы Марии Федоровны.

— Я вчера поговорила с Керимовым, — продолжала тетя, игнорируя возмущение Андрея. — Все складывается как нельзя лучше. Ахмет сегодня едет в Ялту. Он захватит Колю Беккера. Вы сложитесь, выйдет совсем недорого.

— Ты уже и это организовала? — Андрей хотел скептически усмехнуться, но мед все же капнул с ломтя, к счастью, на скатерть. Андрей взял ложку, чтобы подобрать каплю со скатерти, а глупая оса спикировала вниз, полагая, видно, что капля предназначается ей. — А почему Коля едет в Ялту? — спросил Андрей.

— Об этом спросишь у него, — резонно возразила тетя. — Ты еще будешь пить чай?

— Жарко.

— За перевалом куда прохладнее. Ирина Тимофеевна провожала вчера в Гурзуф Барятинских. Там просто рай земной. Я уложила желтый чемодан.

Андрей поморщился. Его жизнь была предусмотрена тетей в малейших деталях, и Андрей даже опасался, сможет ли управлять ею сам в Москве. Весь восьмой класс он сладостно мечтал о том дне, когда сядет в поезд и свергнет гнет тетушкиной предусмотрительности. А теперь, когда до отъезда остались считаные дни, он начал малодушничать, так как не знал, как сдают белье прачке и что следует говорить кондуктору в поезде.

— Ты отвезешь Сергею Серафимовичу банку моего черешневого варенья, — сказала тетя.

— Еще чего не хватало!

— Он специально просил меня об этом в письме. Ты же знаешь, что мама всегда варила это варенье.

Тетя Маня поглядела на мамину фотографию, висевшую на стене в черной рамке. Мама была в большой шляпе с цветами, и оттого лицо ее казалось маленьким, хотя Андрей запомнил ее как нечто большое и теплое — ему было три года, когда мама умерла. Тетя Маня забрала его из Ялты, где они жили последние годы, потому что у мамы была чахотка. Сергей Серафимович остался там. Настоящего отца Андрей не знал.

Все это было странным. Нина, сестра Коли Беккера, как-то сказала ему:

— Ты, Андрэ, такой загадочный. Я не удивлюсь, если окажется, что твой настоящий отец — Великий князь.

Андрей знал, что маму обесчестил Некто, а Сергей Серафимович женился на ней, когда Андрей был грудным младенцем, но почему-то в отличие от иных семей Сергей Серафимович, дав ему свою фамилию, не пожелал считаться его отцом. Тетя Маня говорила, что эта жестокость по отношению к сироте была одной из причин, приведших маму к ранней смерти. Андрей тоже был обижен на отчима.

…Ему было лет семь, и на лето, как обычно, он поехал к отчиму. В доме были гости. Андрюшу ласкали душистые дамы, а толстый бородатый поэт качал его на упругом колене. В саду, у столика, стройный седой Сергей Серафимович разливал по бокалам шампанское. Андрей увидел, как через дорожку к отчиму семенит громадный тарантул. Андрей испугался, что тарантул укусит Сергея Серафимовича. И он закричал:

— Папа! Папа! Смотри!

Он побежал к тарантулу, чтобы прогнать его, — совсем не испугавшись за себя. Сергей Серафимович подхватил Андрея, держа его на руках, шагнул к тарантулу и быстрым движением раздавил его. Потом сказал:

— Я не твой папа. Ты же знаешь.

Вряд ли многие слышали эти слова, дамы заверещали, поэт пожал Андрюше руку и сказал, что он — наш маленький герой. Но Андрей полагал, что эти слова были громче грома, и возненавидел отчима. Той же ночью он ушел пешком в Симферополь. Он шел всю ночь, а с рассветом заснул у нижней дороги, чуть не доходя до Ай-Даниля. Там его нашли татары, которые ехали в Ялту на базар. Он проснулся, стал вырываться и не хотел никому рассказывать, кто он и как его зовут. Татары смеялись. Один из них, усатый, крепкий, от него пахло луком и потом, держал Андрея на руках. Они довезли его до городового, что стоял у въезда в город, а тот узнал мальчика. Вышла дополнительная обида, потому что никто Андрея не хватился. Сергей Серафимович еще спал, а его экономка Глафира кормила на дворе кур. Она думала, что мальчик в своей комнате.

Глафира начала причитать, куры закудахтали, Сергей Серафимович вышел, кутаясь в длинный халат, дал городовому полтинник и пожал ему руку. Когда городовой ушел, он сказал:

— Мне неприятно думать, что я тебя обидел. Прости меня. Я хотел тебе сказать об этом еще вчера ночью, но решил, что ты ушел спать. Но если бы я позволил тебе называть меня отцом, это была бы неправда.

— Я хочу домой, — сказал Андрей.

— Я не волен тебя задерживать, — сказал Сергей Серафимович. — Глаша, покорми Андрея, а потом позови извозчика. Андрюша возвращается в Симферополь.

Глафира стала спорить, она даже топала крепкой загорелой ногой. Глафира была молодая и красивая, и Андрей был благодарен ей за то, что она ругает Сергея Серафимовича. Но тот закурил свою длинную темную трубку и ушел в кабинет…

* * *

— Ты задумался? — спросила тетя Маня. — Ты меня не слушаешь.

— Я слушаю, — ответил Андрей. — Ты сказала, что на перевале может быть дождь.

— Я сказала, чтобы ты взял с собой зонт. Я бы не хотела, чтобы ты простыл перед самым отъездом в Москву.

— Я не простыну.

— Я написала письмо Сергею Серафимовичу, — сказала тетя Маня. — Этим я избавляю тебя от необходимости самому поднимать вопрос о деньгах, так как полагаю, что тебе это неприятно.

— Спасибо.

Все-таки тетя — замечательная женщина.

Андрей допил остывший чай. Солнце поднялось выше, и квадрат света переместился со стены на пол. У Сошинских, за невысоким каменным забором, лаял Булька. Тетя Маня встала из-за стола и пошла собирать Андрею чемодан. От ее шагов вздрагивали и скрипели половицы. Осы улетели, а над блюдечком вилась муха. Вдруг стало очень тихо. Светло и тихо. Словно закончилась глава и пора перевернуть страницу.

Оставалось занести книги в гимназическую библиотеку. Тетя Маня аккуратно завернула их в голубую бумагу и перевязала шпагатом.

Андрей пошел по Госпитальной, столь многократно исхоженной и избеганной, что сделало ее незамечаемой и будто невидимой. Но тут, расставаясь с ней, Андрей увидел улицу будто впервые.

Улицы в той части Симферополя были схожими, Госпитальная — не исключение. Они состояли большей частью из приземистых одноэтажных домов, сложенных из ракушечника и оштукатуренных, выходивших фасадами в три-четыре окна на тротуары, под сень акаций. Среди этих домов не было особенно богатых или очень бедных: бедность угадывалась по осыпавшейся штукатурке или покосившимся воротам, достаток — по колоннам в два метра высотой, приклеившимся к фасаду. Настоящая жизнь домов скрывалась за высокими воротами, за узкими калитками, в глубине, в садике за домом, куда выходила веранда, где по траве бродили куры, там устраивали стирку или выносили большой стол для свадьбы. Андрей не мог бы сказать, красива улица или нет.

Перистая тень редких акаций не давала прохлады. Дождей давно не было, и город был покрыт серо-желтой пылью, от которой свербило в носу. Улица была пуста: все, у кого были в городе дела, старались сделать их пораньше, по холодку, и уже спрятались в садиках или комнатах.

Ближе к центру, на Екатерининской, вид города изменился. Появились дома в два и даже три этажа, совсем европейского вида. Первые этажи многих домов были заняты магазинами, витрины которых были укрыты от солнца полосатыми, с фестонами, маркизами. Привычному взору Андрея магазины казались бедными и скучными не потому, что были такими на самом деле, а потому, что в мыслях он гулял уже по Тверской или Никольской и симферопольское благополучие было провинциальным и мелким по сравнению со столичной жизнью, которая ожидала Андрея.

Народу и в центре было немного. Редкие покупатели брели от витрины к витрине, скрываясь порой в недрах магазинов.

Андрей зашел в кондитерскую Циппельмана — там всегда было прохладно и подавали кофе глясе со льдом. В кафе было пусто, толстенькая Фира, дочка Циппельмана, обрадовалась Андрею. Они были знакомы — ее младший брат Илья учился в одном классе с Андреем.

Она не спрашивала, что ему подать, — сразу принесла высокий бокал с кофе и отдельно на блюдце наколотого льда.

— Только не глотайте помногу, — сказала она, — может быть ангина. Я слышала, что вы уезжаете в Москву? Это так? Вы будете адвокатом? Мне рассказывал Илья, что вы будете адвокатом, как жаль, что вы нас забудете, но когда вы откроете свою практику, то я буду к вам ходить и жаловаться на соседей.

Андрей смотрел на раскаленную улицу. Как быстро течет жизнь, думал он, не прислушиваясь больше к милой болтовне Фиры, да та и не претендовала на его внимание — был бы слушатель, а слушает он или нет, разве это так важно? Через несколько дней он уже будет в Москве — предусмотрительная тетя сговорилась о недорогой комнате с полным пансионом у своей бывшей сослуживицы, это было правильно, но как бы продолжало тетину опеку даже на расстоянии. Бывают моменты, когда человек в восемнадцать лет чувствует себя страшно старым, прожившим столь долго, что непонятно, зачем жить дальше.

Это не значит, что такие настроения были свойственны характеру Андрея, — еще вчера он находился в возбуждении от предстоящей свободы и новых событий. Но то ли сегодняшняя жара, то ли нужда ехать в Ялту к отчиму стерли завтрашнюю радость. Оказалось, что расставание с Симферополем не столь радостно.

По улице проехал черный длинный открытый автомобиль с такими большими фарами, будто произошел от стрекозы. В автомобиле сидели две немолодые дамы в широкополых белых шляпах и оживленно разговаривали. Еще в прошлом году в гимназии соревновались: надо было угадать, кому из именитых людей принадлежит автомобиль или экипаж. Автомобили стали частыми гостями в городе — их приобрели многие знатные семейства, имения и виллы которых были в Ялте, Гурзуфе, Ливадии, но этот автомобиль был новым, его Андрей раньше не видел. Правда, дама постарше показалась ему похожей на императрицу Марию Федоровну — милое, доброе, домашнее, совсем еще не старушечье лицо.

Андрей подошел к стойке и положил мелочь.

— Ну как вам не стыдно, Андрюша, — сказала Фира. — Завтра вы придете к нам домой и станете давать мне на чай.

— Так вы разоритесь, — сказал Андрей. — Пол-Симферополя будут пить и есть у вас бесплатно.

— Ах, оставьте, — сказала Фира жеманно и сделала ручками движение, как в последней синефильме, которую показывали на той неделе в «Орионе».

Шагая по Екатерининской, Андрей издали увидел купол гимназической церкви, а затем белый фасад Александровской гимназии. Двухэтажное здание было погружено в летнее оцепенение.

Андрей толкнул тяжелую дверь, и она заскрипела. Он подумал, что никогда раньше не слышал, что дверь скрипит, — не было нужды подходить к этому зданию в одиночестве и тишине.

Внутри было прохладно и пусто. Справа собранием рогов охотника на оленей тянулась пустая раздевалка, дверь в швейцарскую была открыта, но комната пуста. Андрей поднялся на второй этаж, заглянул к себе в класс. Его парта была второй в дальнем ряду. На черной доске почему-то написано «Кроликъ опочилъ». Может, пройти и сесть за свою парту? Глупо — а вдруг кто-нибудь зайдет и увидит.

Андрей прошел дальше, заглянул в актовый зал. От пола до потолка возвышался портрет Александра Благословенного, именем которого была названа гимназия. Александр был в высоких ботфортах, белых лосинах и без головного убора. Вид у него был глуповатый, о чем раньше Андрей никогда не смел догадываться. Андрей непроизвольно взглянул вверх. Там висела громадная тяжелая люстра. Именно с ней было связано его преступление в третьем классе. Тогда в зале заседал учительский совет, решавший вопрос об исключении Коли Беккера, друга Андрея, который учился классом старше и был пойман на тяжкой гимназической провинности — он подделал подпись классного наставника в дневнике, потому что трепетал перед своим отцом. Надо было совет сорвать, и они с Колей не придумали ничего лучше, как забраться на чердак, потому что знали, что один из болтов, крепивших люстру к металлической пластине, выпал и сверху можно заглянуть в зал. С собой они взяли пакет нюхательного табака и высыпали его в зал, полагая, что расчихавшиеся педагоги сами прервут роковую встречу.

Именно в тот момент сам директор, толстый низенький Федор Федорович Карабчинский, поднял, скучая, голову и увидел, как порошок тучей опускается вниз. Злоумышленников поймали, а так как Коле Беккеру и без того было достаточно неприятностей, Андрей взял всю вину на себя. Директор отвез его на извозчике домой и, стоя в воротах дома и держа Андрея за руку, кричал выбежавшей тете Мане:

— Больше он в мою гимназию ни ногой!

А отважная тетя отвечала, блестя пенсне:

— Простите, господин Карабчинский. Это не ваша гимназия, а казенная. Я оставляю за собой право обращаться к попечителю…

Андрей вежливо поклонился лукавому императору и сказал:

— Боюсь, что больше нам с вами не встретиться.

Император не ответил. Да и будет ли император отвечать вчерашнему гимназисту?

Андрей прошел в конец коридора и толкнул дверь в библиотеку.

Грудзинский был у себя. Его шаткий стол был придавлен двумя стопками книг, в ущелье между которыми блестела его склоненная лысина. Андрей поздоровался.

— Здравствуйте, Берестов. Я убежден, что ваша тетя заставила вас принести книги. Иначе бы я вас так и не увидел.

Грудзинский поднял голову, отложил школьную ручку и рассмеялся. Кончики длинных усов колыхались от смеха. Грудзинский был из ссыльных поляков, он говорил с мягким польским акцентом и был так стар, что гимназисты верили, будто он стоял когда-то во главе мятежа 1863 года.

Андрей положил книги на стол.

— Вы подали в университет? — спросил Грудзинский.

— В Московский.

— Похвально. На юриспруденцию?

— На исторический.

— Вдвойне похвально. История — мать всех наук, хотя философы рассуждают иначе. Вы будете у Сергея Серафимовича?

— Я сегодня еду в Ялту.

— Тогда не откажите в любезности, передайте ему журналы, которые я обещал, да все нет оказии.

Грудзинский поднялся из-за стола, захромал к полкам, скрылся из глаз, принялся шуршать журналами.

— Я отношусь с почтением к Сергею Серафимовичу, — слышен был голос Грудзинского. — С его умом и образованностью было преступлением заживо похоронить себя в нашей глуши.

— Вы его давно знаете? — спросил Андрей.

— Мы учились вместе в Гейдельбергском университете. В отдаленные времена.

«Странно, — подумал Андрей, — еще вчера Грудзинский был для меня одним из Взрослых. Отныне мы просто знакомы. Отчим никогда не рассказывал, что учился в Гейдельбергском университете».

Грудзинский вынес стопку журналов. Журналы были на немецком языке. В серых шершавых обложках.

— Я завидую вам, — сказал Грудзинский, — что вы имеете возможность беседовать и пополнять свои знания путем общения с паном Берестовым.

— Я пойду, — сказал Андрей. — Ахмет Керимов отвезет нас в Ялту вместе с Беккером.

— Коля Беккер здесь? Жаль, что он не зашел. Я всегда предсказывал ему большое будущее.

Старик проводил Андрея до дверей, словно принимал его в родовом замке.

— Кланяйтесь отчиму. Нижайший поклон.

* * *

Андрей вернулся домой, взял чемодан, собранный тетей. Тетка перекрестила его, передала письмо для Сергея Серафимовича. И тут как раз вошел Ахмет. Он был одет в костюм шоффэра, вернее, костюм, который должен носить шоффэр в понимании Ахмета: кожаная черная куртка, фуражка с очками, прикрепленными к тулье. Но брюки у него были, как у Андрея, — гимназические, правда, заправленные в сапоги.

— Господа, — заявил он с порога, — мотор подан!

— Ахмет, — сказала тетя, — в этой компании я доверяю только вам. Держите корзину. В ней продукты на дорогу. Андрей обязательно что-нибудь разобьет.

— Я в этом уверен, Мария Павловна, — сказал Ахмет, показывая очень белые зубы. Ахмет всегда кого-то играл. — Твоя моя мало-мало пожевать давай, барыня! — Сегодня он был татарским извозчиком.

— Поезжайте с Богом, — сказала тетя. — А то на перевале ночевать придется.

Пролетка стояла у ворот. Андрей дал Тигру кусочек сахара.

— Вы его балуете, милорд, — сказал Ахмет. Он забрался на облучок и передал Андрею корзину. — Беречь пуще ока. Особое задание Ея Императорского Величества. Надеюсь, там нет свинины, которую не переносит моя исламская честь?

— Трогай, — сказал Андрей. — Только не тряси. А то молоко свернется.

Сиденье было раскаленным. Ахмет забыл поднять верх. Андрей поднял верх и стал укреплять его. Ахмет увидел, что он привстал, и стегнул Тигра. Тот сразу взял с места, Андрей упал на сиденье, полотно накрыло голову. Ахмет расхохотался.

Коля Беккер стоял в тени акации у своего дома, держа в руке новенький саквояж. Он был в форме института путей сообщения, полупогончики надраены до блеска, белый китель излучал особое сияние.

— Господам кавалергардам наше почтение! — закричал Ахмет издали.

Коля поднял руку в белой перчатке, принимая парад.

За зиму он отрастил небольшие усики и баки. Андрей полагал, что в Коле появилось нечто фатовское, он всегда был склонен к внешним эффектам. Но человека надо принимать таким, какой он есть. Иначе растеряешь друзей. Это были слова тети, и Андрей сразу угадал их в собственных мыслях.

* * *

Коля Беккер тратил немало усилий, чтобы никто не догадался, как он жестоко, катастрофически беден. Хотя все об этом знали. Его отец работал кондуктором на железной дороге, попал лет пять назад под поезд и остался без ноги. Мать часто хворала. Существовали Беккеры на отцовскую пенсию.

Андрей своей бедности никогда не стеснялся. Может, потому, что она была умеренной бедностью. Вот если бы он сейчас разорвал брюки, это не трагедия. Для Коли такое событие было бы катастрофой.

Андрей учился с Ахметом в одном классе, Коля годом старше. Обычно дружат в своем классе, следующий год скрывается, как за пропастью. Но все трое жили в Глухом переулке, знакомы были с раннего детства. И в их отношениях — может, это и льстило Коле — табель о рангах вовсе не зависела от имущественного положения. Коля был умнее, смелее, элегантнее приятелей. У него были лучше манеры, нежели у сына разбогатевшего возчика Ахмета и обыкновенного Андрея.

* * *

С перевала спускались быстро, пока море еще светилось вечерней синью, а чем ниже, тем более воздух густел и становился парным и шелковым.

Их обогнал автомобиль. Сначала сзади ударили лучи больших фар, затем взвыл клаксон. Автомобиль был длинным, открытым, Андрей успел увидеть двух дам в белом на заднем сиденье и офицера рядом с шоффэром.

— Я знаю, кто это, — сказал Коля.

— И я узнал авто, — сказал Ахмет. — Только ты не прав, думая, что это сама вдовствующая императрица. Это ее фрейлины. Я их видел в городе. Они покупали что-то у Фока.

— А я и не говорил, что это Мария Федоровна. Я бы ее узнал.

Спор был пустым, потому что в темноте нельзя рассмотреть, ехала ли в автомобиле сама императрица. Коля был монархистом, пожалуй, единственным в их классе. Многие, как и Андрей, выступали за парламентаризм и даже склонялись к социализму. Но не Беккер. Политическая позиция Ахмета была неопределенной, то есть ее попросту не было. И Ахмет отлично без нее жил. В классе Андрея было два татарина. Но Исламов был крещеный, а Ахмет — магометанин, что вызывало в младших классах глубокую зависть Андрея, потому что Ахмет не ходил на закон Божий.

За поворотом открылись, потом снова пропали тусклые уютные огоньки Алушты.

— У дяди переночуем, — сказал Ахмет. — Он ждет.

* * *

Видно, скрип колес в доме угадали издали, потому что пролетка еще не успела остановиться, как ворота распахнулись и с фонарем в руке появился хромой дядя Махмуд, за ним пятеро его сыновей, а в глубине двора, за платаном, выстроились, щебеча, женщины и девочки этого семейства, число их превышало всяческое воображение. Ахмет серьезно утверждал, что у дяди три жены и он присматривает себе четвертую, ибо это разрешено Кораном, от всех жен есть дети, к тому же в доме живут вдовая племянница, дальние родственники и, уж конечно, сам Керим-Оглу, общий дедушка в зеленой чалме, потому что он хаджи.

Семейство было бедным и относилось к младшему брату, отцу Ахмета, который занимался в Симферополе извозом и имел каменный дом, с почтением, но, если верить Ахмету, никогда не просило денег, все там трудились — кто на маленьком винограднике, кто торговал, кто разносил фрукты и овощи по виллам и пансионам.

Молодым людям постелили на плоской крыше. Звезды были иными, чем в Симферополе, — ярче и ближе. Воздух был напоен забытыми за год влажными запахами.

К утру стало прохладно. Андрей проснулся от шума прибоя. Он спал на спине, потому, открыв глаза, увидел светлое небо, лишенное еще цвета, но легкие, как рваное кружево, облака уже начали розоветь, подкрашенные невидимым солнцем. Конечно же, подумал Андрей, потягиваясь и ощущая силу и стремление к движению, прибрежным жителям трудно поверить в шарообразность Земли — они ведь ясно видят с берега край моря, обрыв, в который проваливается солнце, чтобы, проплутав ночь в темных подземельях, снова взойти над краем мира.

Коля Беккер еще спал — лишь прямой нос и прядь светлых волос были видны из-под кошмы. А Ахмет уже поднялся — его голос был одним из негромких голосов, гортанно и мягко сплетавшихся внизу, во дворе.

Через час, позавтракав легко — татарской простоквашей с теплыми лепешками, снова пустились в путь. Дорога сначала шла берегом моря, потом поднялась выше, влилась в недавно законченное верхнее шоссе. С его покойным строителем, скандально популярным среди молодежи романами «Гимназисты» и «Студенты» писателем Гариным-Михайловским, дружил отчим.

Верхняя дорога, прямая и широкая, прорезала, не жалея, татарские деревни, виноградники и сады. Деревни еще не пристроились к дороге, словно не заросли рубцы. Зато те, что жили у нижней, теперь значительно опустевшей дороги, остались как бы не у дел. Все, кроме приезжих, были недовольны.

Говорили мало — наговорились вчера. Когда проехали Гурзуф, Ахмет вдруг спросил:

— Коля, а ты чего в Ялте потерял?

— Ничего. — Коля было задремал, привалившись к Андрею.

— Я еду в Ялту по делу, Андрей по делу. А ты почему без дела?

— Отдохнуть хочу, проветриться… Вечером приглашаю. Познакомлю с дамами.

— Ротшильду некуда деть миллион, — сказал Ахмет. — Давай лучше я его в дело вложу.

— В восемь у гостиницы «Мариано», — сказал Беккер. — Форма одежды — выходная.

— Я не смогу, я на службе, — сказал Ахмет.

Дорога стала оживленней. Приближались к Ялте.

У Массандры съехали вниз, почти к самому морю. Среди виноградников мелькали татарские домики.

* * *

Ахмет высадил Андрея у порта.

Андрей пошел не вверх, а по берегу моря, вдоль подпорной стенки за портом. Он смотрел на пароходики и шхуны. Далеко по морю шел миноносец. Андрей когда-то хотел стать гардемарином.

Затем он свернул от моря вверх. Сразу, за первым же поворотом, стало жарче, ветерок не мог одолеть подъема. Андрей остановился и поглядел на экипажи на набережной. В порт входил пароход.

Зеленая, вогнутая, грандиозная, подобная театральному занавесу стена Ай-Петри превращала Ялту в бело-розовую бахрому, лежавшую там, где занавес касался моря.

И тогда Андрей радостно понял: он вернулся. Он и не подозревал о существовании в себе этой радости, а если она возникала в подсознании, гнал ее, стыдясь.

Наверху, замыкая кривую улочку, возникла над темной зеленью черепичная крыша белого дома.

Андрей не был у Сергея Серафимовича больше года, а казалось, что ушел отсюда только вчера. Незыблемость, постоянство этого дома выражались не в стенах или даже растениях сада — они виделись Андрею в деталях, словно он снова, через годы, поглядел на знакомую картинку волшебного фонаря, изображающую ялтинскую набережную с извозчиком, едущим мимо гостиницы «Франция», и той же дамой в черной шляпе, сидящей у чугунной решетки, что отделяет набережную от моря.

Прежде чем одолеть последний крутой подъем улички, Андрей, уморившись, поставил чемодан на плоский камень. Он уже знал, что сейчас в щель под воротами протиснется белый мохнатый Филька и помчится к нему, вертя хвостом так, что хвост станет подобен пропеллеру летящего аэроплана.

Филька выскочил из-под ворот, подбежал к Андрею и принялся прыгать вокруг, стараясь дотянуться языком до лица гостя. Ввиду малого своего размера допрыгнуть он не мог, бил передними лапами по пряжке гимназического ремня и заливался, лаял так, что звенело в ушах. Андрей подобрал чемодан и пошел к калитке. Он знал, что калитка сейчас растворится и в ней появится Глаша, темно-рыжая, белокожая, несмотря на то что весь день проводила на воздухе, налитая здоровьем и спокойным весельем. И скажет…

Калитка распахнулась. Глаша стояла в ней, держа в руке миску с размоченным хлебом, которым кормила кур.

— Андрюша, — пропела она. — Счастье-то какое!

Если тетя Маня Андрея любила, потому что ей больше некого было любить и именно он был центром и смыслом ее жизни, то Глаша видела Андрея, дай Бог, раз в год, но каждая новая встреча начиналась так, словно Андрей вышел на минутку, но даже это минутное расставание для нее — искреннее горе.

Глашу Андрей помнил с раннего детства — когда мать умерла, ему было три годика, и потому он не был уверен, воспоминания о женских белых руках и нежной ласке — воспоминание ли это о руках матери или Глаши, которая тогда была совсем еще юной девушкой, младше, наверное, чем Андрей сегодня. Но за пятнадцать лет, прошедшие с тех пор, она почти не изменилась — только стала статной и даже царственной, если в доме были посторонние. А для своих осталась прежняя Глаша — юбка подобрана, чтобы не испачкать подол в хозяйственной беготне, икры крепкие, ступни широкие, все налитое, круглое, все выпуклости тела норовят разорвать ситцевое платье. Андрей подозревал, что Глаша сожительствует с отчимом, но ревности не испытывал и обиды тоже. Мать умерла слишком давно, и отчим — свободный человек.

— Андрюша, — пропела Глаша. — Заходи, чего ты стоишь.

Она поставила миску на землю и схватила чемодан — Андрей даже не успел удержать его. Свободной рукой притянула к себе его голову, наклонила, поцеловала его в щеку, с чмоком, весело. От нее пахло здоровым телом, солнцем, травой.

— Ты языческая богиня, — сказал Андрей.

— Языческие голые бегали, — засмеялась Глаша. Зубы у нее были ровные, белые, молодые. — А нам нельзя.

— А хотелось бы?

— Андрюша, как не стыдно! Я же старая женщина, я свое отбегала.

Они шли рядом по широкой дорожке. Куры семенили за ними белой процессией, Филька на кур внимания не обращал, он носился вокруг. Сергей Серафимович вышел из двери, остановился на верхней ступеньке. Он держал в зубах длинную трубку, словно не выпустил ее за прошедший год.

— Наконец-то, — сказал он. — Я уж боялся, что ты укатишь в Москву, не попрощавшись.

Сергей Серафимович тоже не изменился. Андрей так и не знал, сколько ему лет. Что за шестьдесят — это точно. Сергей Серафимович совершенно сед, хотя волосы не поредели и даже чуть вьются. А усы, как ни странно, темные, в желтизну, от постоянного курения. В отличие от белокожей Глаши он смуглый, но это от солнца — потому что в глубоких морщинах, идущих от углов рта, и у глаз кожа светлее. Сергей Серафимович всегда чуть щурился, и лицо его было склонно к улыбке, правда, улыбка эта холодная, как бы формальная. По крайней мере Андрею она не нравилась.

На Сергее Серафимовиче была, впрочем как всегда, свободная светлая толстовка и холщовые брюки, однако он умудрялся носить эту цивильную одежду словно мундир преображенца.

— Здравствуйте, Сергей Серафимович.

Глаша рядом горестно вздохнула. Она все надеялась, что любимые ее мужчины сблизятся, найдут нужные слова, чтобы понять — ведь они самые близкие на свете! Глаша покорно и с готовностью подчинялась любому мнению или слову Сергея Серафимовича. Лишь в одном ему перечила вслух: в холодности к пасынку.

Сергей Серафимович пропустил Андрея в дверь. Но следом не пошел, а сказал:

— Иди вымойся, приведи себя в порядок. Жду тебя на веранде.

С широкой веранды второго этажа открывался удивительный вид на Ялтинскую бухту. Правда, сейчас, к середине дня, солнце немилосердно светило с зенита, отчего море выцвело, а дома на набережной скрывались в дымке. С обрыва Ай-Петри выбегали маленькие, робкие, шустрые облачка и тут же таяли от страха, увидев такой жаркий простор. Белый пароходик ошвартовался у мола. Видно было, как муравьишки-матросы сбросили трап и пассажиры спускаются на мол.

— Ну что ж, — сказал Сергей Серафимович, выходя на веранду. В руках его был поднос, на нем серебряная ладья со льдом, в которой покоилась бутылка шампанского, и два бокала. — Давай сначала отметим твое вступление в самостоятельную жизнь.

На веранде стояли плетеные низкие кресла и под стать им круглый стол. Андрей подумал, что и год, и три назад они стояли точно на тех же местах. Только шампанского ему не предлагали.

Отчим ловко открыл пробку и разлил шампанское по бокалам, не пролив ни капли. У него были большие крепкие руки с длинными пальцами. Тетя говорила, что у Сергея Серафимовича руки хирурга.

— Прозит! — сказал Сергей Серафимович.

Шампанское было холодное, шипучее, кислое. Словно специально придуманное для такой жары.

— Теперь давай письмо Марии Павловны, — сказал отчим.

— Как вы догадались?

— Догадываться не надо, — ответил Сергей Серафимович, — надо немного знать людей. Твоя тетя преисполнена гордыни разночинки. И она полагает, что ты также должен быть подвержен этой болезни. Поэтому, чтобы избавить тебя от нужды обращаться ко мне с вопросами имущественными, она предпочла пойти на жертву.

— Я также подвержен этой болезни, — сказал Андрей.

— Следует избавляться, — сказал отчим, принимая узкий голубой конверт.

Он вытащил письмо из конверта, мгновенно пробежал его глазами. Андрей отвернулся к перилам.

— Я мог бы выиграть у тебя пари, — сказал Сергей Серафимович, — пересказав содержание письма, даже не разворачивая его.

— Это нетрудно, — сказал Андрей.

— Могу заверить тебя, — сказал Сергей Серафимович, — что и без трогательного послания Марии Павловны я бы предпринял те шаги, к которым она меня призывает. Если тебя не коробит, давай обговорим эти проблемы, а потом уж с чистым сердцем приступим к обеду.

Андрей кивнул. Сергей Серафимович, который, как понял Андрей, тоже чувствовал себя неловко, старался говорить иронично, как бы показывая, что все это мелочи, не стоящие внимания.

— Мало ли что может со мной случиться, — сказал Сергей Серафимович. — Я немолод и не так здоров, как хотелось бы. К тому же, заглядывая в будущее, я вижу в нем трагические события и перемены.

Андрей удивился, и удивление было очевидно.

— Не поднимай бровей, — холодно улыбнулся Сергей Серафимович. — Я умнее тебя.

Люди в разговоре не говорят таких слов, тем более столь уверенно и просто. Андрей и без того допускал, что отчим умнее его, но тем неприятнее показалась реплика.

— Вы имеете в виду Балканскую войну? — спросил Андрей.

— Глупости, — сказал Сергей Серафимович. — Я имею в виду большую войну, которая начнется не позже чем через год.

— Кого с кем? — спросил Андрей. — Франция с Англией вроде бы поделили свои колонии.

— Это будет мировая война. Но никто не хочет и не может осознать масштабов этого бедствия.

— Для мировой войны, — сказал Андрей, впервые услышавший такое словосочетание, — требуется Наполеон.

— Идиотизм мировой войны заключается в том, что для нее не понадобится Наполеон. Ее будут вести банальные генералы, а в самом деле воевать будут Крупп с Путиловым.

— У нас в классе был Горяинов, — сказал Андрей. — Он называл себя эсдеком, даже ходил на собрания. Он был бы вашим союзником.

— Через год ты будешь шагать по Красной площади с трехцветной кокардой и искренне вопить: «Смерть бошам!»

— Сергей Серафимович, — обиделся Андрей, — вопить вообще не в моих правилах.

— Прости, вопить будет толпа, ты будешь сочувствовать ее позывам.

— Надеюсь, что ваше предсказание не сбудется.

Сергей Серафимович наполнил бокалы. Шампанское уже немного согрелось.

— Каждый остается при своем мнении, мой мальчик, — сказал Сергей Серафимович. — Я делюсь с тобой своими тревогами, но ты вправе счесть их стариковской воркотней.

Андрей вдруг увидел, что у Сергея Серафимовича старая шея. Кожа была не человеческой, а как у пресмыкающегося — словно у исхудавшего хамелеона.

— Я обязан думать о твоем будущем, — продолжал старик, — так как ты пока думать о нем не способен. Ты вообще бы предпочел сейчас фланировать по набережной со знакомой восьмиклассницей семнадцати лет от роду. Год в твоей жизни — дистанция экстраординарная. Для меня это — минута.

— Честное слово, я не могу встать на вашу позицию, — сказал Андрей. — Хоть у меня и нет на примете восьмиклассницы, я бы предпочел сейчас фланировать по набережной.

Возможно, это прозвучало вызовом, но Сергей Серафимович вызова не заметил.

— Не исключено, — сказал он, — что ты изменишь свою точку зрения куда скорее, чем предполагаешь. А я постараюсь тебе помочь.

— Как? Состарив меня?

— Поток времени скор и непостоянен, — сказал Сергей Серафимович, словно не обращался к Андрею, а подумал вслух.

Андрею хотелось еще шампанского, но неловко было самому взять бутылку. А Сергей Серафимович словно забыл о ней.

— Чтобы быть уверенным в том, что ты сможешь завершить образование, — сказал он, — я не хочу ограничиваться лишь денежной помощью, которая может обесцениться скорее, чем мы с тобой этого бы хотели. Однако в любом случае я открыл на твое имя счет в Московском коммерческом банке — завтра я передам тебе все документы. Я вполне доверяю твоему здравомыслию, но все же хотел бы застраховать тебя от неожиданных эскапад, которые столь возможны в твоем возрасте. Ты сможешь распоряжаться этим счетом лишь в определенных пределах.

Андрей подумал: «Как я не люблю этого холодного равнодушного человека. Как я не люблю его хамелеонью шею, его слишком светлые глаза, его выпяченную нижнюю губу, его манеру громко сосать потухшую трубку, его удивительное умение унизить человека. Сейчас я встану и откажусь от этих отвратительных подачек и уйду…»

— Не следует злобиться на меня, — сказал Сергей Серафимович, — все мои действия оправдываются заботой о тебе. Я хочу быть уверенным в том, что у тебя будут все условия для получения образования. Даже если меня не станет. Даже если война обесценит все бумаги. Мне нужно, чтобы ты получил образование.

— Нужно?

— Необходимо, — отрезал Сергей Серафимович.

Всегда, сколько Андрей себя помнил, отчим пытался его образовывать. Но странным образом. Скорее не учил, а испытывал. Каждое очередное испытание занимало от силы месяц. Как-то они излазили весь Карадаг, мокли, мерзли в палатке, дошли яйлой до окрестностей Карасубазара — собирали гербарий горных растений. На следующие каникулы Сергей Серафимович, забыв о ботанике, ползал с ним по скалам от Симеиза до Байдарских ворот в поисках минеральных обнажений, чтобы годом позже встретить его с сачками. Так началось энтомологическое лето, навсегда пропахшее в памяти эфиром и исколотое длинными булавками. Видно, специалиста по жукам в Андрее отчим также не обнаружил…

Андрей не мог бы сказать, что летние испытания внушали ему отвращение. И сам отчим, и все, что он говорил либо делал, были для Андрея притягательны, но, пожалуй, главной причиной постоянных неудач отчима в попытках отыскать и раскрыть дарования пасынка была его собственная внутренняя холодность, всегдашнее сохранение расстояния между всезнающим учителем и обыкновенным учеником.

А ведь Андрею, особенно в первые два года ученичества, так хотелось отличиться, и, конечно, не ради успехов в ботанике. Но отчим ни разу не догадался либо не пожелал догадаться в чем-нибудь уступить: замедлить шаг, не прийти первым. Как-то, после шестого класса, в последней их совместной экспедиции, к счастью недолгой, где они наблюдали и пытались фотографировать жизнь птиц, грызунов и иных обитателей плоскогорий за Чуфуткале, сидя, усталый, под редким дождиком у костра, ловко и быстро разожженного отчимом, он понял, на что все это похоже.

Уже год-два, как в журналах появилась новая игра, которую некоторые именовали крестословицей, а отчим, разумеется, английским словом «кроссворд». В ней надо было вписывать слова в пустые квадратики. Очевидно, его походы с отчимом были как бы совместным разгадыванием кроссворда при условии, что ни единого слова Андрею не дали разгадать первому. Неизвестно, догадался о том Сергей Серафимович или нет, но Андрей-то был наверное убежден, что не станет ни геологом, ни ботаником, ни энтомологом, ни орнитологом. Он подал прошение в Московский императорский университет на историю.

Может, потому, что историей отчим не успел с ним заняться…

Отчим налил еще по бокалу шампанского, и Андрей взял свой бокал скорее, чем следовало, и ему показалось, что отчим опять улыбается.

Андрей поставил бокал на столик.

Сергей Серафимович поднялся легко, словно молодой. В его тренированном теле не было ни капли жира.

— Вставай, — сказал он. — Мне нужно тебе что-то показать.

Они прошли внутрь дома, в кабинет Сергея Серафимовича.

Кабинет Андрею всегда нравился. Он принадлежал не Ялте, а петербургскому профессорскому дому. С высокого потолка свисала на бронзовых цепях люстра с белым матовым абажуром, являвшая собой как бы впятеро увеличенную керосиновую лампу, хотя люстра была электрической. Пол кабинета был застелен огромным, от стены до стены, персидским ковром, и посреди него стоял овальный стол, накрытый шоколадного цвета суконной скатертью. Вокруг стола на неизменных местах стояли венские стулья. У дальней стены располагался большой письменный стол с мраморным прибором и часами: часы были ампирными, с позолоченными сфинксами и малахитовыми колонками. Между столом и голландской печью поместился высокий, красного дерева книжный шкаф, напротив, между двух окон, стояла бочка, в которой росло лимонное дерево, иногда дававшее настоящие плоды, а по обе стороны от него — глубокие черные кожаные кресла. Такой же диван — мягкий и уютный, Андрею приходилось спать на нем, — стоял справа от печи. И ничто в этом кабинете никогда не менялось, не сдвигалось с места.

В кабинете было две картины. Одна, принадлежавшая кисти Айвазовского, изображала бурю на море. Зеленые, подсвеченные прорвавшимся сквозь облака солнцем волны накатывались на зрителя, неся беспомощную, с порванными парусами шхуну. Вторая — Екатерининских времен — была портретом молодого черноволосого человека в зеленом мундире с красными отворотами и узким эполетом на плече. Резкими чертами лица он был похож на отчима.

— Садись, — сказал Сергей Серафимович, указывая на кресло.

Сам же он подошел к письменному столу, вытащил до отказа верхний ящик, нажал, не таясь, на скрытую кнопку в его задней стенке, отчего эта стенка откинулась, и отчим вынул оттуда связку ключей. Действия отчима Андрея заинтересовали, потому что никогда ранее он не предполагал за Сергеем Серафимовичем склонности к секретам, а обстановка светлого уютного кабинета не вязалась с потайными кнопками и двойными стенками.

Взяв ключи, Сергей Серафимович отошел к стене, на которой висел портрет военного, обернулся к Андрею и сказал:

— Подойди ближе. Я хочу, чтобы ты все запомнил.

Андрей послушно поднялся. Сергей Серафимович взял его за руку и провел его указательным пальцем по раме. В одном месте палец ощутил выпуклость. Сергей Серафимович нажал на эту выпуклость пальцем Андрея. Неожиданно картина сдвинулась с места и с помощью какого-то скрытого механизма откинулась, словно дверца шкафа. За картиной образовался серый стальной сейф.

— Возьми ключи, — сказал Сергей Серафимович. — Сначала маленький. Вставь в верхнюю скважину и поверни три раза против часовой стрелки.

Андрей подчинился. Ключ двигался легко и послушно.

— Обедать пойдете? — спросила Глаша, без стука войдя в кабинет.

— Через десять минут, — сказал отчим.

Андрей отметил, что отчима не смутил приход служанки.

— Теперь поверни ручку сейфа вправо. Два раза.

Дверца сейфа, тяжелая и толстая, беззвучно отворилась.

Внутри лежали бумаги: две или три связанные шнурками кожаные тетради, синий пакет и несколько конвертов.

Сергей Серафимович вынул один из конвертов и показал Андрею. На конверте было написано:

Андрею Берестову

Вскрыть в случае моей смерти или исчезновения.

Это была странная надпись. Она звучала словно из настоящего романа, ее последнее слово могло встретиться у Коллинза или Буссенара. Но Андрей ничего не сказал.

Сергей Серафимович положил конверт на место. Затем вытащил с нижней полки толстый синий, запечатанный сургучом пакет.

— Здесь, — сказал он, — шестьдесят тысяч долларов. Я полагаю, что эта валюта имеет больше шансов пережить любую войну, нежели европейская. Здесь же акции швейцарской часовой фирмы «Лонжин». Наверное, и их не коснутся грядущие трагедии. Хотя кто знает… Что касается писем и бумаг, то ты имеешь право прочесть их, но никому, ни при каких обстоятельствах не должен их показывать. Впрочем, если у меня будет время и возможности, я постараюсь их уничтожить.

Сергей Серафимович поглядел на оторопевшего Андрея и улыбнулся, как всегда холодно, одними губами:

— Их давно надо было уничтожить — всего с собой не возьмешь. Я слишком здесь зажился.

С этими словами он закрыл сейф, взял у Андрея ключи, запер его и вернул портрет на место. Молодой офицер глядел на Андрея строго, даже сурово.

— Ты все запомнил? — спросил отчим.

— Да. — Андрей чувствовал себя неловко.

Он был бы рад уйти. Но нельзя. Чтобы отвлечься от странных поступков отчима, он подмигнул портрету. Портрет, по семейному преданию, изображал прадеда Сергея Серафимовича. «А может, это я сам», — шутил отчим, если кто-нибудь из гостей обращал внимание на сходство офицера и отчима.

— Перейдем ко второму действию семейной мелодрамы, — сказал отчим. Он пересек кабинет и у самого книжного шкафа резким движением откинул угол ковра. Затем присел на корточки.

Паркет под ковром был точно таким же, как и на открытых участках пола. Он был набран квадратами из светлых и темных планок.

— От ножки шкафа, — сказал Сергей Серафимович, ведя указательным пальцем по паркету, — третий квадрат.

Он показал на темный квадрат со стороной примерно в пядь, который ничем не отличался от соседних. Затем раскрыл прикрепленный к цепочке с часами перочинный ножик и, подцепив лезвием, приподнял одну из планок. Под паркетом обнаружилось углубление, дно которого представляло собой металлическую пластину.

— Для этого у тебя есть второй ключ, — сказал Сергей Серафимович. — Открывай.

Андрей присел рядом с отчимом и вставил ключ в отверстие в пластине.

— По часовой стрелке, — сказал Сергей Серафимович. — Два раза.

Раздался щелчок, и крышка легко открылась, обнаружив внутри такой же металлический ящичек, что лежал в сейфе. Он был набит кожаными коробочками. Сергей Серафимович взял верхнюю и раскрыл ее. В коробочке лежала золотая брошь, усеянная изумрудами.

Храня молчание, отчим открыл поочередно еще несколько коробочек, показав Андрею их содержимое — разного рода драгоценности, из которых Андрею запомнился лишь массивный перстень с опаловой камеей.

Затем он молча сложил все обратно, закрыл шкатулку, восстановил паркет и положил на место ковер. На этот раз он поднимался тяжело, ему пришлось опереться на руку Андрея. Отчим поморщился, недовольный собой, и сказал:

— Прости.

Он перевел дух, затем спрятал ключи в ящик стола, закрыл его и окинул взглядом кабинет, чтобы убедиться, что все стоит на своих местах и не напоминает о происшедших там событиях.

— Перейдем на веранду, — сказал отчим. — Здесь душно.

И тут Андрей понял, что в кабинете и впрямь душно, настолько, что у него вспотела спина и по виску стекла струйка пота.

— Обеда-а-ать! — закричала снизу Глаша, когда они вышли на веранду.

— Три минуты, — откликнулся Сергей Серафимович.

— Вы можете секретничать и за столом!

— За столом не секретничают, — отозвался Сергей Серафимович. В голосе его было облегчение, словно он скинул тяжкую ношу.

Он прошел к столику, разлил остатки шампанского, поднял свой бокал и негромко сказал:

— За удачу.

Андрей выпил с наслаждением и жадностью.

— Глаша знает обо всем, — сказал Сергей Серафимович. — Но ей ничего не нужно.

— Я не претендую! — сказал Андрей. — Мне не нужно чужое имущество. Я не имею на это никакого права.

— Господи, он говорит о правах! — сказал Сергей Серафимович.

— Даю честное благородное слово…

— Оставь, Андрей, — сказал Сергей Серафимович. — Я тебе ничего не дарю, ничего не обещаю. Но, отлично зная тебя и полагая, что ты честный человек, я хочу, чтобы ты понимал, что являешься наследником некоторого состояния, которое ты не промотаешь с гимназистками.

— Сергей Серафимович!

— Дослушай меня! Ты пока ничего не понял. Я утверждаю, на основании моего немалого жизненного опыта, что ближайшие времена для нашей державы будут страшными и трудными. Я должен быть уверенным, что в случае нужды, в случае необходимости, о чем решать тебе, когда меня уже не будет, ты получишь резерв, который поможет тебе выжить.

— Спасибо, — сказал Андрей, борясь с растущим в нем раздражением, причины которого он еще не мог понять, — но я постараюсь сам заработать себе на жизнь.

— Дай Бог, — сухо сказал Сергей Серафимович. — А теперь обедать.

И он первым пошел к двери, словно забыл об Андрее.

Андрей спускался за ним по лестнице, глядя на седой, откинутый назад затылок отчима, и уже понял, чем он так рассержен: столько лет они с тетей жили в бедности, тетя поднимала его, Андрея, в основном на свое скромное жалованье, ибо субсидии от отчима были весьма скудны. Оказывается, тот сидел гобсеком на своих богатствах, вовсе не думая о судьбе пасынка. «Никогда в жизни, — твердил Андрей, — никогда в жизни не трону твоих проклятых побрякушек».

Глаша сидела с ними за столом, на ней был сарафан с открытыми плечами и таким низким вырезом, что Андрею были видны ее груди. И это сейчас тоже раздражало.

Глаша суетилась, все уговаривала Андрея поесть окрошки, тот отмалчивался.

— Ты что? — спросила Глаша. — Может, на что обиделся?

— Он обиделся, — сказал Сергей Серафимович, кладя трубку рядом с собой на стол. — Я бы на его месте тоже обиделся.

Андрей посмотрел на него. Сергей Серафимович опять улыбался.

— Не сердись, — сказал отчим. — Ты думаешь сейчас: почему мы с тетей Маней все эти годы жили столь скромно… Не крути головой, я знаю, что говорю. Отвечу тебе: я делал это вполне сознательно. Я знал, что ты не испытываешь нужды в насущном, но главное — не желал, чтобы ты был богаче других. Ты именно таков, как есть, потому что не имел лишнего. Будь ты богат, ты стал бы хуже. Человек должен вырасти вне власти денег.

Андрей не ответил. Ему не хотелось признаться, что мысли его оказались столь просты, что отчим разгадал их сразу, но обида так и не прошла.

— Сегодня я наблюдал за тобой, — продолжал Сергей Серафимович. — И обрадовался, что в тебе не вспыхнула алчность. Обида твоя направлена в прошлое.

Сергей Серафимович отодвинул тарелку с тушеной бараниной и начал набивать трубку.

* * *

— Ты вечером уходишь? — спросил Андрея Сергей Серафимович.

— Да, я договорился встретиться с товарищами.

— Возвращайся не поздно, — сказал отчим. — У меня будут интересные гости. И для тебя интересные.

— Спасибо.

— А сейчас поспи, — сказала Глаша. — Самая жара, чего тебе делать? Я тебе внизу постелила, в детской.

— Сиеста — святой обычай испанцев, — сказал Сергей Серафимович и направился к лестнице, наверх, к себе в кабинет.

Андрей вошел в маленькую комнату, где он всегда останавливался, потому она звалась детской. Андрей присел на кровать, и она так знакомо отозвалась скрипом пружин, словно и не расставалась с ним. Думать ни о чем не хотелось.

На столике рядом с кроватью стояла тарелка с белой черешней и ранними абрикосами. Глаша постаралась.

Андрей скинул ботинки и улегся поверх покрывала. Воздух был неподвижен и тих, только жужжали мухи. «Надо бы раздеться», — подумал Андрей и заснул.

* * *

Андрей проснулся около семи вечера. Солнце ушло из комнаты, прозрачные виноградные листья пологом светились за распахнутым окном, и в него влетал свежий ветер, дергая за занавеску, словно размахивая флагом. Вдали трепетал пронзительный женский голос, по-татарски отчитывая кого-то. Татарский Андрей знал через пень-колоду от соседских мальчишек, с детства. Потом, повзрослев, товарищи детских игр либо исчезли из его мира, либо предпочитали говорить по-русски.

От свежего, пахнущего морем ветра было приятно и лениво.

Сначала Андрей понял, что он в Ялте и это хорошо. Потом в память вторгся голос Сергея Серафимовича, и сразу вспомнилась странная сцена в кабинете, словно из романа тайн и ужасов…

Андрей потянулся и понял вдруг, что ему и дела нет до коробочек под паркетом и писем в сейфе. Этого не было в его жизни вчера, и отлично жилось… А счет в Коммерческом банке? Пускай будет счет в Коммерческом банке. По крайней мере теперь не будет угрызений совести, что ради него отчим вынужден себе в чем-то отказывать. Даже лучше…

Андрей сбросил ноги с постели и обнаружил, что гимназические брюки измялись. Это было плохо — потому что на набережной, куда он собрался, еще совсем светло и там разгуливают франты из Петербурга. Угораздило же его заснуть не раздеваясь…

Но он даже не успел расстроиться, как без стука вошла Глаша. Она несла, держа перед собой, отлично отглаженные, новые черные узкие брюки. Не говоря ни слова, она повесила их на спинку стула. И, сложив руки на высокой груди, склонила голову. Ее зеленые глаза смеялись.

— Хорошо я придумала? — спросила она.

— Ты умница! — воскликнул Андрей, поднимаясь. — Ты ангел — но во плоти.

— Плоти во мне достаточно, — сказала Глаша, уклоняясь от его рук. Но Андрей обнял ее — искренне хотел, чтобы объятия были братскими, но как только его пальцы дотронулись до белых плеч, все в Андрее сжалось от вспыхнувшего желания, и он притянул к себе служанку, перехватил руками, чтобы прижать теснее, и ее смеющееся лицо оказалось совсем рядом, она отклонила голову, чтобы поцелуй не пришелся в губы.

— Полно, — говорила она, смеясь, — ну что ты, Андрю-у-уша…

Андрей искал ее губы, повторяя:

— Надо, надо, надо…

Глаша вздохнула, она умела как-то особенно глубоко и шумно вздыхать, и вдруг повернула к нему лицо, приоткрыла губы и сама начала целовать его, ласкать его губы языком, прижавшись всем телом, отчего у Андрея закружилась голова и рука — сам не понял, как случилось, — отыскала ее грудь, мягкую и большую.

Глаша ахнула и рванулась.

И вот она уже стоит в двух шагах, подняв руки, поправляя прическу и уже не смеясь. Андрей сделал шаг к ней, она отступила к двери.

— Не надо, — сказала она. — Ну зачем так? Я же брюки принесла.

— Спасибо, — сказал Андрей и понял, что нельзя более дотронуться до нее.

— Я тебе в матери гожусь, — заявила вдруг Глаша, словно прочитала эти слова в книге.

— Вряд ли, — сказал Андрей, и ему стало смешно.

Глаша много читала, но только романы, в «Женском журнале», в «Ниве». Романы о любви. Порой она вечером пересказывала их за столом. Пересказывала она очень смешно, со своими комментариями, романы получались еще глупее и наивнее, чем в самом деле.

— Нет, правда, — сказала Глаша неуверенно. — Мне уже тридцать три будет.

— Еще скажешь, что в люльке меня качала.

— Качала, — сказала Глаша. — Это правда. Ей-богу, качала.

Тут Андрей совсем развеселился, а Глаша почему-то обиделась и сказала:

— Ты примерь, может, не подойдут, я тебе еще вчера купила по старым, которые ты в том году здесь оставил. Но с запасом.

Она закрыла за собой дверь.

Андрей сразу примерил брюки — они были в самый раз, даже чуть узковаты. И материал был дорогой. Любопытно, Сергей Серафимович дал ей денег или она сама?

Дом Сергея Серафимовича был комфортабельным. Второго такого в Ялте не найдешь. Даже у высокой знати. К каждой спальне (их было четыре: на первом этаже жила Глаша и пустовали две — детская и гостевая, на втором — обитал лишь Сергей Серафимович) была приспособлена туалетная комната, где были умывальник, душ и фаянсовый унитаз. Андрей привел себя в порядок, помылся, достал свежую сорочку и через три минуты, поглядев в большое зеркало, убедился, что готов к боям и походам, Андрей де Берестов — гроза молодых барышень!

Сергей Серафимович был в саду. Он срезал розы — розарий у него был великолепный; как утверждала Глаша, именно увлечение розами послужило причиной его недолговременной дружбы с покойным Чеховым. Если ждали гостей, отчим готовил букет.

Это занятие столь увлекло Сергея Серафимовича, что он не заметил, как элегантно одет его пасынок. Он лишь рассеянно помахал ему. Но Глаша, которая уже успела убежать на двор, к своим любимым курам, взмахнула руками, изображая восторг и преклонение, чем рассмешила Андрея.

Андрей быстро шел вниз, по крутой улице. Море то показывалось спереди между деревьев или домов, то скрывалось; с каждым шагом становилось теплее и влажней. Уже внизу Андрей замедлил шаги, стало почти жарко. Он остановился возле ларька, в котором мрачный грек торговал сельтерской. Перед ним стояли две толстые дамы, от которых сильно пахло цветочными духами.

И именно в тот момент, когда дамы отошли со стаканами, продолжая громко осуждать какого-то Алексея Львовича, который ведет себя совершенно неприлично, а грек протянул руку к высокому стеклянному сифону, готовый обслужить Андрея, того посетила грустная мысль — его портмоне осталось на столике в детской, а мелочь — в кармане гимназических брюк. И он оказался на набережной совершенно нищим.

— Спасибо, я передумал, — сказал Андрей греку.

Можно было поспешить наверх, домой, за деньгами — но это четверть часа в гору быстрым шагом, а в восемь у гостиницы «Мариано» его ждет Коля. Но остаться без копейки денег…

— Эх, черт! — выругался Андрей и махнул рукой, толкнув девушку, стоявшую за его спиной. Да так неудачно, что у нее слетела белая шляпка.

Человек редко замечает то мгновение, с которого жизнь его изменяет ход и приобретает новое направление. У Андрея случилось иначе. Он точно знал, что переворот в его жизни произошел в тот момент, когда он сказал: «Эх, черт!» — и сбил шляпку с Лиды.

В тот момент он, разумеется, не подозревал, что ту девушку зовут Лидой. Он лишь увидел, как шляпка неровно планирует, словно аэроплан, у которого выключился мотор, намереваясь угодить в лужу, натекшую у ларька с сельтерской. И, сообразив, что, если шляпка не будет поймана, вина его усугубится, Андрей коршуном кинулся вслед за шляпкой, поскользнулся и чуть не сел в лужу, правда, шляпку успел подхватить, хотя помял ее в кулаке.

Еще мало что соображая, Андрей выпрямился и услышал звонкий девичий голос:

— Может быть, вы мне ее вернете?

Андрей обернулся к голосу, все еще думая о невезении, которое преследует его сегодня, и увидел девушку, которая протягивала к нему руку.

Девушка точно сошла с рождественской открытки, ибо была неправдоподобно и ангельски хороша, хотя следует признать, что девицы с рождественских открыток, а также розочки и вазончики оставляли Андрея равнодушным, ибо он был воспитан в правилах хорошего вкуса. Если человек читает футуристов и своим богом в искусстве почитает Гогена, он не может опускаться до мещанских красот.

Вторым ощущением, исходившим от девушки, было ощущение безмерной, неправдоподобной чистоты. Кожа, покрытая легким золотистым загаром, была без единой точки, прыщика или морщинки; она столь совершенно облекала лицо, шею и руки, словно ее сотворила не сама природа, которая всегда допускает неточности и неровности для жизненности и правдоподобия, а мириады фей и Дюймовочек, что выглаживали, вылизывали щеки и наносили на них легкий румянец, так, чтобы не нарушить общей гармонии и ничуть не противоречить цвету нежно-зефирных губ, очерченных с помощью совершенных чертежных инструментов, и подчеркнуть высокогорную белизну белков, в которых сверкали ледниковые голубые озера. Это потом Андрей сообразит, что нос Лиды вовсе не точен, как бы следовало, а мягок к кончику, лоб чуть шире, чем положено по открыточным канонам, а волосы, столь нежно и естественно вьющиеся и локонами спадающие на плечи, в самом деле требуют завивки, иначе распрямляются и тогда красота несколько теряет рождественский стиль. Иных дефектов в Лиде Андрей не обнаружил ни в тот момент, ни в последующие годы.

На девушке было длинное голубое платье, не доходившее до земли на вершок, отчего были видны тонкие щиколотки в белых чулках и башмачки на небольших каблуках. На груди и плечах платья проходили белые полоски, и, не будучи матроской, платье все же создавало ощущение чего-то морского.

Девушка приняла из руки Андрея шляпку и стала ее распрямлять. Шляпка была соломенной с синим бантом, и рука Андрея нанесла ей некоторый ущерб, что огорчило девушку. Она не глядела на Андрея, а водила рукой внутри шляпки, расправляя соломку.

Андрей же, не в силах оторвать от девушки взгляда, стоял столбом, не представляя, что же делать дальше. И только женский голос, произнесший повелительно:

— Простите, но ваши брюки испорчены, — заставил его заметить, что девушка не одна, а с подругой — яркой кареглазой брюнеткой с высокой, собранной в пук прической.

Более ничего заметить во второй девушке Андрей не успел, потому что, повинуясь ее голосу, обратил свой взор к брюкам. Сбоку шла полоса грязи, особенно видная на черной ткани.

— Купите стакан сельтерской, — приказала кареглазая девица, — и смойте грязь.

Андрей почувствовал вспышку ненависти к кареглазой девице, потому что у него не было двух копеек на стакан сельтерской, а сознаться в том было невозможно.

Рождественская девушка на него не смотрела, а все крутила в руках шляпку, локоны закрыли ее лицо, и видно было лишь покрасневшее маленькое ухо. Оттого наваждение покинуло Андрея, и он смог соображать. И понял, что единственный для него выход — вернуться домой, к доброй Глаше.

— Ничего, — сказал он. — Я тут близко живу.

И быстро зашагал прочь, непроизвольно похлопывая и возя ладонью по брючине, чтобы снять с нее грязь. Ему показалось, что сзади засмеялись, и он прибавил шагу.

И в этот момент его ладонь ощутила некую неровность в боковом кармане. У Андрея мелькнула мысль — не положила ли Глаша в карман носовой платок. Глаша могла предусмотреть нужду в платке.

Он угадал. Это было если не спасением, то каким-то выходом из положения. Андрей остановился и стал затирать грязь платком и тут же задумался: не проявила ли Глафира иной сообразительности… Он провел рукой по другому карману. Пусто. По заднему карману. Тоже пусто. Нет, не догадалась… «Постой, — сказал он себе, — есть еще кармашек для часов».

Андрей запустил в него пальцы и извлек на свет — ах, Глаша, умный друг! — завернутые в синюю пятерку три серебряных рубля.

* * *

Когда Андрей вернулся к продавцу сельтерской, возле него никого не было. Андрей кинул на жестяной прилавок серебряный рубль и сказал:

— Два стакана.

Грек посмотрел на рубль с недоверием — видно, у него уже сложилось собственное невысокое мнение об этом молодом человеке — и, налив стакан, начал медленно отсчитывать сдачу медяками. Андрей выпил стакан залпом, затем вытащил платок и второй стакан пустил на спасение брюк, что ему вполне удалось. Мокрое пятно на черном было вовсе незаметно.

Скоро восемь — Коля ждет у «Мариано». Андрей вышел на набережную и быстро пошел по ней, крутя головой, потому что надеялся, что две девушки ушли не так далеко и можно будет их отыскать.

Но тут пришлось остановиться, потому что по набережной навстречу ехала знакомая пролетка. На козлах в образе шоффэра сидел Ахмет, а на сиденье — прелестная и явно знатная девица с молодым человеком с незначительным, но аристократическим лицом. Знатность девицы определялась не только скромностью ее туалета, но и тем, что единственным украшением на ней была чрезвычайно длинная, до пояса, нить жемчужных бус.

— Эй! — окликнул Андрея Ахмет. — Коля там тебя заждался!

Почему-то молодому аристократу не понравилось, что Ахмет разговаривает с прохожим, и он постучал по облучку тросточкой, которую держал на коленях.

— Простите, Ваше Высочество! — сказал Ахмет громче, чем требовалось.

Он легонько стегнул Тигра, и пролетка покатила дальше.

Когда Андрей наконец дошел до «Мариано», Коля уже ждал его там. Вместе со своими знакомыми.

К крайнему удивлению Андрея, ими оказались рождественская девушка, шляпку которой он чуть не погубил, и ее кареглазая приятельница.

При виде Андрея, нерешительно остановившегося в двух шагах, кареглазая девушка вдруг засмеялась, а Коля, не знавший причины смеха, сказал церемонно:

— Разрешите представить: мой друг — Андрей Берестов.

— Мы знакомы, — сказала кареглазая девушка. — Ваш друг совершил на нас нападение.

— Маргарита, не надо, — сказала рождественская девушка. — Андрей не виноват.

Она протянула Андрею руку. Рука была узкой, сухой, с длинными прохладными пальцами.

— Лидия Иваницкая.

— Что за тайны! — воскликнул Коля. — Неужели наш Андрей вел себя недостойно?

— Я у сельтерского киоска… — сказал Андрей. — Толкнул нечаянно.

— Судьба направляет наши действия, — сказал Коля с явным облегчением. Он любил во всем ясность. Киоск и нечаянное столкновение были объяснимы и понятны.

— Маргарита, — протянула Андрею руку вторая девушка.

— Раз уж мы познакомились, — сказал Коля, — предлагаю для начала мороженое. У господина Лагидзе. Там мы сможем неспешно обсудить, что будем делать дальше.

«Воды Лагидзе» — большой открытый павильон — располагались чуть отступив от набережной, за старым, могучим платаном. Они сели за столик у белых перил, совсем рядом журчала речка, за ней были видны окна гостиницы «Ореанда», а напротив — ряд татарских домиков, выстроившийся вдоль пляжа.

— Что будем заказывать? — спросил Коля.

— Мне — грушевую, — сказала Маргарита.

— А мне — мандариновую.

— Мороженое — крем-брюле?

— Ненавижу крем-брюле, — сказала Маргарита. — Попросите шоколадное.

Подошел официант. Коля сделал заказ, Андрей видел профиль Лиды, очерченный закатным солнцем. Лучики пробивались сквозь русые волосы и зажигали их золотом. «Господи, — молил Бога Андрей, понимая всю тщету своей молитвы, — сделай так, чтобы Коля был влюблен в Маргариту, я отдам за это все сокровища Сергея Серафимовича». Это мысленное обещание, словно миллионная ставка в Монте-Карло, сделанная босяком, не имеющим ни су в кармане, лишь свидетельствовало о том, что Андрей смирился с проигрышем. И это было ужасно: именно сегодня, когда он встретил девушку, которая отвечала всем требованиям романтического идеала, она окажется объектом увлечения друга, то есть табу…

— Простите, — Андрей дотронулся до рукава официанта. — И еще бутылку шампанского.

Это было непорядочно, потому что Андрей отлично знал, что у Коли почти нет денег. А ведь приглашал сюда он, значит, и расплачиваться следовало ему.

— У нас только «Клико», — сказал официант, как бы давая понять, что подобные развлечения молодым людям не по карману.

— Не надо шампанского, — сказала Лида. — Зачем это?

Андрей отвел глаза, чтобы не встретить настойчивого взгляда Коли. Ему злорадно захотелось подразнить друга. Но тут же он устыдился, незаметно подмигнул Беккеру, как бы давая понять: все в порядке. Коля понял, но все равно был недоволен и не придумал ничего лучше, как взрослым голосом завсегдатая спросить:

— Сколько же вы за бутылку берете?

«Сейчас он скажет — десять рублей, — подумал Андрей, — и отказываться придется мне».

— Шесть рублей, — сказал официант. — Как везде.

— Несите, — сказал Андрей, — несите, голубчик.

— А я не испугалась, — сказала Маргарита. — Вы не знаете, а по набережной гуляет папин приятель. Когда бы вы разорились, я бы побежала к нему и одолжила.

— Не люблю хвастунов, — сказала Лида.

— Мой папа — купец второй гильдии, — сказал Андрей. — Мы торгуем скобяным товаром.

— А что такое скобяной товар? — спросила Маргарита. Она закусила полную нижнюю губу, стараясь не рассмеяться.

— По-моему, это сковородки, — сказал Андрей таким тоном, чтобы никто не подумал, что он действительно может иметь отношение к скобяному товару.

Принесли мороженое и шампанское. Шампанское было теплым и совсем не таким вкусным, как днем у отчима. Андрей старался не глазеть на Лиду, но не мог не любоваться тем, как она подносит бокал к губам, как держит ложечку с мороженым, даже как откидывает мешающую ей прядь волос.

Маргарита, как выяснилось в разговоре, гостила здесь у Лидочки. Они были знакомы домами, отец Лиды служил в управлении Ялтинского порта, а раньше, много лет назад, жил в Одессе. Там они и подружились с отцом Маргариты, одесским судовладельцем Потаповым.

Коля оказывал Лиде особые подчеркнутые знаки внимания, впрочем, он был любезен и с Маргаритой.

Андрей подумал, что сейчас придет официант и надо сделать так, чтобы не подвести друга. Он поднялся с места, попросил прощения у дам и сказал Коле:

— Мне нужно сказать тебе два слова.

Они отошли к выходу из кафе. Андрей заранее сложил пятерку так, чтобы серебряный рубль лежал внутри. Он протянул деньги Коле. Тот сразу все понял и сказал:

— Не понимаю твоего гусарства. Ты что, получил наследство?

— Прости, нечаянно так вышло.

— Ты мог поставить меня в неловкое положение.

В Колином голосе появились знакомые нравоучительные интонации старшего брата.

— Ты лучше скажи, — спросил Андрей, — которая Татьяна?

— У тебя могли быть сомнения? — Коля достал портмоне, раскрыл его и вложил пятерку в кармашек, где уже лежали три рубля, а монету положил в другое отделение. Только тогда добавил: — Надеюсь, что ты будешь вести себя в рамках хорошего тона.

— Сергей Серафимович просил меня пораньше вернуться домой, — сказал Андрей. — Так что я вас скоро покину.

— И не мечтай, — сказал Коля. — Если ты мне друг, тебе придется остаться. Твое присутствие входит в мои планы.

— Мне честное слово надо…

— Ну полно, Андрюша.

И Коля быстро пошел к столу, так что Андрею ничего не оставалось, как говорить ему в спину. В таком случае лучше промолчать.

Андрей понял Колю однозначно: как и следовало ожидать, его избранница — Лидочка, хоть прямо в том Коля не признался. Происходило это убеждение оттого, что самому Андрею полногрудая, громкая, пышноволосая Маргарита не понравилась и не верилось, что она может понравиться Коле.

Когда они снова вышли на набережную, Коля предложил покататься на пароходике «Анапа», который ждал пассажиров, чтобы сделать круг по Ялтинской бухте. Но девушки воспротивились — уже было темно, десятый час, и им скоро возвращаться домой.

Они пошли по набережной дальше, за «Ореанду», в парк. В ресторане «Голубой залив» играл духовой оркестр, с моря донесся гудок парохода, аллеи были освещены электрическими фонарями. Идти вчетвером в ряд по аллее было трудно. Коля взял Лиду под руку и повел вперед. Маргарита спросила:

— Вы, наверное, пишете стихи?

— Почему вы так думаете? — сказал Андрей.

— Вам никто не говорил, что у вас романтическая внешность?

Андрей смотрел на тонкую фигурку Лидии. Порой она поворачивала голову к Коле, и тот склонялся к ней. Андрею очень хотелось, чтобы Лида отняла у Коли руку.

— Хотите, я почитаю вам Блока? — спросила Маргарита.

— Не знаю, — сказал Андрей.

Они вышли к обрыву над морем. Маргарита схватила Андрея за руку горячими крепкими пальцами и повлекла к Лиде с Колей.

— Послушайте, послушайте! — воскликнула она. — Этот момент требует поэзии!

Она начала быстро, захлебываясь, читать Блока и не отпускала пальцев Андрея, а ему неловко было вырывать руку. Коля скучал, он смотрел на море. Андрей увидел, как он поднял руку и положил ее на плечо Лиде.

«Убери руку, — приказывал мысленно Андрей. — Сейчас же! Лида, убери его руку. Это же неприлично!»

— Я хотела бы летать, — сказала Маргарита. — Давайте посидим здесь, полюбуемся морем.

Она первой села на лавочку и потянула за собой Андрея.

Андрей обернулся. Коля увел Лидию прочь. И ведь не кинешься следом. Ничего не сделаешь.

Маргарита закрыла глаза.

— Какая божественная тишина! — прошептала она.

Совсем рядом взвизгнула кошка, и кто-то выругался в кустах.

Маргарита смотрела перед собой. Нос у нее был крупный, костистый, щеки выдавались остро. Густые ресницы затеняли глаза.

— Они ушли, — сказала она. — Этого следовало ожидать. Вам грустно, потому что вам понравилась моя Лидочка. Моя фарфоровая девочка.

— Нет, напротив, — сказал Андрей.

— Не надо лжи, — сказала Маргарита. — Я чувствую мужчин. Я видела, как вы на нее смотрели. Потерпите и получите свое.

— Ничего подобного!

Человек более всего возражает, когда слышит о себе правду.

— Я вас скоро отпущу, но выполните одну мою просьбу.

— Пожалуйста.

— Посидите здесь со мной хотя бы десять минут и постарайтесь не думать о том, что ваш друг сейчас целуется в темной аллее с простушкой Лидочкой.

Маргарита связала платочек в узел и теперь дергала за концы, затягивая его все туже.

Андрей старался побороть в себе желание кинуться туда, в эти самые темные аллеи, чтобы разлучить Колю и Лиду. Простушка? Какое гадкое слово!

— Это все — кафешантан! — продолжала между тем Маргарита. — Я знаю этому цену!

Платок разорвался — отлетела кружевная кайма.

— Я вас не понимаю!

— В отличие от вас я знаю жизнь, — отрезала Маргарита. — У меня немало недостатков, но глупость к ним не относится. И я не терплю пошлости!

— Сколько вам лет? — не выдержав, спросил Андрей.

— Не важно. Может быть, мы с вами ровесники, но женщина всегда старше мужчины.

Маргарита смотрела в море. Стало совсем темно, и огоньки на море — верно, на рыбачьих лодках, а может, отражения звезд — были редки и неярки. Звук ресторанного оркестра долетал лишь ровным буханьем барабана.

— Лидочка — чудесное существо, — сказала вдруг Маргарита. — Добрая и в то же время эгоистическая, бескорыстная и избалованная, легкомысленная и расчетливая — она кажется себе такой, какой ее представляют влюбленные мужчины. Ей суждено страдать.

— Вы рассуждаете, словно ревнуете, — сказал Андрей.

— Скорее жалею. Ваш друг — настоящий мужчина. Завоеватель. Гунн. Если моя крепость ему не сдалась, он кинулся к другой, слабенькой.

— Коля — обыкновенный человек… Нет, я не хотел сказать — обыкновенный. Он очень способный. Он окончил гимназию с медалью.

— Еще бы, — сказала Маргарита не без злорадства, — с такими родственниками можно было бы учиться и в Александровском лицее.

— С какими родственниками?

— Вы же его друг — вам лучше знать, что его дядя барон фон Беккер один из самых богатых промышленников в Риге.

— Дядя? В Риге?

Андрей осекся. Еще мгновение, и он предаст друга. Конечно же, Коля, который так стесняется своей бедности, придумал для них красивую историю о богатом дяде и даже эту приставку — фон! Нет, он не будет раскрывать глаза Маргарите, но Ахмету он завтра же расскажет… фон Беккер! Надо же!

— Он лгал? — спросила проницательная Маргарита.

— Может быть, и есть дядя, — сказал Андрей, стараясь говорить естественно. — Я не знаю.

— Вы покрываете его.

— А какая разница? — сказал Андрей. — Неужели вы судите о человеке по его родственникам?

— Как вы наивны! — ответила Маргарита. — Я презираю титулы! Я жду восстания, которое сметет эту жалкую мишуру!

— Тогда я вам скажу, что у меня нет никакого богатого дяди в Риге. И вообще у меня никого нет, кроме моей тети, которая трудится на ниве филантропии, за что получает небольшое жалованье. И мне не на кого надеяться…

«Зачем я это говорю? — подумал Андрей. — Ведь это тоже ложь!» Сегодня днем он вместе с отчимом ползал по его кабинету и рассматривал коробочки с драгоценностями.

— Жаль, что вы бедный, — прервала филиппику Андрея Маргарита. — Иначе бы мы с вами каждый вечер пили шампанское на набережной. — Она аффектированно рассмеялась.

— Пойдемте, — сказал Андрей. — Я провожу вас. Уже поздно, и ваши родные будут беспокоиться.

— Простите, если я вас обидела. Это все мой вредный язык. Некрасивой девушке приходится быть умной.

Они шли на расстоянии шага друг от друга, Андрей стал насвистывать. Тетя всегда говорила, что свист — признак дурного воспитания. И Андрею хотелось, чтобы Маргарита убедилась в том, что он плохо воспитан. Как все пошло получилось! Весь мир построен на лжи и лицемерии, и за рождественской открыткой скрывается мушка, которая норовит попасть в сети богатенького паука…

Извозчики стояли у входа в «Ореанду». С моря потянуло подвальной сыростью, поднимался ветер и гнал перед собой волны — они бились в набережную, с каждой минутой все сильнее. Звезды заволокло мглой.

Маргарита остановилась, повернулась к Андрею. Глаза ее в полумраке были огромны и бездонны.

— Спасибо за чудесный вечер, — церемонно сказала она. Протянула ему руку, высоко, для поцелуя.

Андрей поцеловал руку.

— Я вас довезу, — сказал он.

— Прощайте, у меня есть полтинник, — сказала Маргарита.

Она легко вскочила в пролетку. Извозчик крикнул лошади по-татарски, и та легко взяла с места.

Андрей смотрел вслед Маргарите. Она не обернулась.

Настроение было испорчено окончательно. Андрей пошел было к морю, чтобы посмотреть на прибой, но тут увидел под светом далекого фонаря, что из парка идут под руку Беккер и Лида. Они были еще далеко и не могли его увидеть, тем более что были погружены в разговор. Но Андрея охватил страх, что они его заметят. Он подбежал к свободному извозчику, вскочил в пролетку и сказал адрес.

* * *

Последний рубль Андрей разменял, расплатившись с извозчиком. Извозчик ворчал, увидев, что ему придется пятиться под горку: площадка перед домом Сергея Серафимовича была занята. Там стояли три экипажа и длинное черное авто, которое Андрей видел на набережной.

«Ого, какие гости у дяди! — подумал он. — Жаль, что Коля Беккер не знал, а то бы бросил свою рождественскую Лидочку и примчался сюда». Может быть, Андрей был в тот момент несправедлив к другу, но обида и разочарование все еще владели им.

Не только дом был освещен — вдоль аллеи, что вела от ворот, горели гирляндой лампочки. Веранда второго этажа была пуста — значит, гости внизу, где в склоне вырублена широкая терраса, с которой открывается вид на бухту.

— Андрей, — послышалось из темноты. — Андрюша, друг мой!

— Ахмет? Ты что здесь делаешь?

Ахмет стоял возле забора, глядя внутрь сквозь живую изгородь.

В темноте голубым сверкнули его зубы.

— Я подглядываю, ваше превосходительство, — сказал он. — И заслуживаю самой суровой кары.

— В самом деле, скажи!

— Ты что, забыл, кто я? Я извозчик, татарский извозчик, которого, как ты знаешь, наняли высокие господа, потому что их собственный красивый, выписанный из Парижа экипаж приказал долго жить по причине неаккуратности привезенного из Петербурга пьяницы-кучера, каковой лежит в больнице со сломанной ногой.

Ахмет отрапортовал скороговоркой. Он, как всегда, кого-то изображал, но на этот раз Андрей не догадался кого.

— Черт побери, я же забыл, — сказал Андрей. — Они еще долго будут там?

— Куда им спешить?

— Тогда пошли ко мне.

— Ничего, мы здесь постоим, а вдруг господа рассердятся.

— Иногда я готов тебя убить, Керимов.

— Хорошо, пойдем, напоишь меня чаем на кухне.

— Скажи извозчикам, что ты у меня. Если нужно, тебя позовут.

Они вошли в калитку. Электрические лампочки придавали саду карнавальный вид. Со стороны террасы доносились голоса.

В прихожей горел электрический свет. Андрей отворил дверь к себе в комнату и тут же услышал голос Глаши:

— Андрюша, ты куда? Ты к гостям иди.

— Я друга встретил, — сказал Андрей. — Нам с ним поговорить надо.

Глаша держала в руках поднос с маленькими тарталетками.

— Если ты голодный, — сказал Андрей Ахмету, — угощайся.

Он взял с подноса несколько тарталеток, нарушив этим всю композицию. Ахмет не осмелился последовать его примеру.

— Кушайте, — сказала Глаша, — не стесняйтесь. Вы же, наверное, весь день за рулем?

Глаша приняла Ахмета за шоффэра.

— Ахмет, мой приятель по гимназии, — сказал Андрей строго, как бы извлекая этими словами друга из пучины, в которой пребывает прислуга.

Глаша тем временем поставила поднос на столик и привела в порядок горку тарталеток. Андрей протянул тарталетку Ахмету.

— Мы не одеты, — сказал он. — А там знатные гости.

— Что ты, там все попросту! Ты же знаешь, Сергей Серафимович не выносит церемоний.

Но Андрей отрицательно покачал головой, буквально втолкнул Ахмета в свою комнату и показал ему на плетеное кресло.

— Знаешь, что я придумал? Пойду на кухню, согрею чаю, а ты снимай сапоги и ложись поспи.

— Это дело, — согласился Ахмет. — Как хорошо встретить скромного друга в высших сферах российского общества.

Вошел Сергей Серафимович.

— Глафира сказала, что ты пришел с другом, — сказал он.

— Да, Сергей Серафимович, — сказал Андрей. — Мой друг, Ахмет Керимов, мы с ним вместе учились в гимназии.

— Очень приятно. — Сергей Серафимович протянул Ахмету руку, и тому пришлось переложить в левую только что снятый сапог. — Разумеется, если вы устали, я не могу заставлять вас сидеть с гостями.

— Не знаю. — Андрей обернулся к Ахмету.

Тот сказал:

— Я одет не как положено…

— Я наблюдателен, — сказал Сергей Серафимович. — Но советую, для вашего же удобства, — снимите эти кожаные латы, и ваши работодатели не смогут раскрыть ваше инкогнито.

Андрей ничего не сказал, потому что перехватил загоревшийся взгляд Ахмета и увидел, как рука его друга уже тянется к пуговицам кожаного пиджака.

— Мы скоро придем, — сказал Андрей.

* * *

На террасе, очерченной каменным парапетом, над которым виднелись острые вершинки растущих на крутом склоне кипарисов, Глаша обносила гостей, сидевших в соломенных креслах либо стоявших у парапета, подносом с тарталетками. Терраса была освещена такими же фонариками, как аллея в саду. И ощущение карнавала снова овладело Андреем.

— Прошу любить и жаловать, — сказал Сергей Серафимович, увидев Андрея и Ахмета. — Мой пасынок и его гимназический друг.

Гости встретили пришедших негромкими разрозненными возгласами приветствия, впрочем, особого внимания молодые люди не удостоились. Высокий, довольно молодой мужчина с мелкими незначительными чертами красивого лица продолжил свою речь.

— Порядок может быть дурным или хорошим, — говорил он, грассируя. — Но это в любом случае порядок. Александр Михайлович, — кивок в сторону высокого мужчины в белом морском кителе, — говорил здесь о несправедливости нашего строя. Да, я согласен — он несправедлив. Он во многом порочен и требует исправления. Но исправления, господа, а не гибели. Потому что в нашем обществе нет иной силы, кроме самодержавия, которая смогла бы удержать наш народ от бунта. Помните, как сказал Пушкин: «Избави нас, Боже, от русского бунта — кровавого и страшного».

— Вы неточно цитируете, князь, — сказал Александр Михайлович.

— Важна суть. Общество наше, лишь недавно освобожденное от рабства и не избывшее его в душах, сразу же бросится искать нового царя, но царя крестьянского, страшнее Пугачева. Он же начнет косить направо и налево, пока не истребит не только слои господствующие, но и миллионы невинных.

— Мне кажется, что среди думских деятелей, — сказала пожилая дама с очень знакомым, виденным где-то ранее лицом, — есть немало интеллигентных людей, подающих большие надежды. В большинстве своем они хорошего происхождения.

— Только не говорите мне о Пуришкевиче, — улыбнулся Александр Михайлович.

— Зачем же, — обиделась пожилая дама. — Я имею в виду господ Набокова, Некрасова, Львова. Интеллигентных людей.

Она говорила с немецким акцентом. Сидевшая рядом с ней другая дама, того же преклонного возраста и той же немецкой отмытости, встречала каждую фразу соседки энергичным утвердительным кивком.

— В них самая страшная угроза, — сказал высокий господин с военной выправкой, который сидел в кресле прямо, не касаясь спинки. — Им кажется, что они ведут народ к свободе, а в самом деле они разжигают в нем самые страшные инстинкты. И если бы мне была дана возможность карать и миловать по справедливости, в первую очередь я бы покарал ваших интеллигентных протеже. Львов твердит о передаче земли труженикам. А на самом деле они тут же начнут жечь имения и убивать помещичьих детей.

Андрей узнал говорившего по фотографии в «Ниве»: это был Великий князь Николай Николаевич.

— Глаша, — сказал Сергей Серафимович, — подай гостям чаю.

— Да, уже поздно, — сказала пожилая дама. — Пора собираться домой.

— Погодите, тетя, — сказала девушка в розовом платье, — вечер такой чудесный, а у Сергея Серафимовича лучший вид в Ялте.

Девушка стояла у парапета, и Андрей тоже подошел к парапету, словно подчиняясь ее призыву.

— Вы студент? — спросила девушка.

— Я поступаю в Московский университет, — сказал Андрей.

— У Сергея Серафимовича так приятно. Совсем без церемоний. Здесь можно встретить очень интересных людей, правда?

— Я живу в Симферополе, — сказал Андрей. — Я редко здесь бываю.

Девушка взглянула на Ахмета, который подошел к ним, потому что старался держаться ближе к Андрею.

— Ваш друг магометанин? — спросила девушка.

— Я татарин, — сказал Ахмет.

— Я совсем не думала, что татары учатся в гимназиях. Не обижайтесь, я не хотела вас обидеть.

— Я не обижаюсь, — сказал Ахмет.

— И вы будете поступать в университет?

— Отец намерен послать меня в Сорбонну, — сказал Ахмет, и в тоне его прозвучал вызов, который уловила девушка.

— Татьяна! — окликнула ее пожилая дама. Девушка быстро отошла от парапета.

Глаша принесла самовар, поставила его на стол. Самовар смотрелся не на месте среди кипарисов и виноградных листьев.

— А ты правильно ответил, — сказал Андрей.

— Я не знал, сказать ей, что я кучер или о Сорбонне.

— А пожилую даму я где-то видел.

— И не узнал? — Ахмет сверкнул зубами. — Она же два года назад к нам в гимназию приезжала. Помнишь, нас в актовом зале выстроили, а какой-то первоклашка начал проситься пи-пи?

— Вдовствующая императрица?

— Мария Федоровна. А ты не знал, кто здесь в гостях?

— Я мало знаю об отчиме.

— Догадайся, кого я вожу.

— Тоже из Романовых?

— Мои хозяева — Великая княгиня Ирина Александровна и ее муж — князь Юсупов. Вон тот, который о смуте и порядке говорил. Твой отчим тихий-тихий, но что-то в нем есть.

— Что-то есть, — повторил Андрей.

Звезды, такие близкие и яркие, заволокло быстрыми облаками. С Ай-Петри скатился ветер и принялся раскачивать гирлянды фонариков. Цикады сразу примолкли.

Сергей Серафимович наклонился к князю Юсупову.

— Вы хотели поговорить с медиумом? — сказал он негромко.

— Разумеется, — ответил князь, поднимаясь с кресла. Он был скор, аккуратен в движениях, спина слишком прямая, хотелось дать ему в руку хлыст. — Я скоро вернусь, — сказал он своей прекрасной молодой жене, которая лениво, как пантера, подняла к нему античное лицо.

Сергей Серафимович отошел дальше, к вдовствующей императрице. Та кивнула в ответ на его слова и обернулась к своей спутнице:

— Ольга Петровна, вы подождете меня здесь?

Старая императрица улыбнулась добродушно, но непреклонно, и ее спутница вынуждена была подчиниться.

Великий князь Николай Николаевич сам поднялся, не дожидаясь, пока подойдет к нему хозяин дома. За ним — Александр Михайлович.

— Граф Теодор, — произнес тогда отчим.

— Я готов, — откликнулся голос из темноты. Незамеченный прежде человек встал, раздвигая виноградные листья, скрывавшие его лицо. Голос его был глубок и низок. Лицо как бы выплыло из темноты и оказалось длинным и грустным, глубокие морщины еще более вытягивали его. Глаза прятались в таких глубоких глазницах, что казались черными ямами. Спутанные вороные кудри стекали к плечам. Если бы Андрею предложили нарисовать демона, он бы изобразил нечто подобное.

Ветер, как бы испугавшись графа Теодора, взвыл и принялся дергать кусты за тонкие ветви.

Все прислушивались, молчали.

— А чай? — разрушила паузу Глаша.

Она стояла посреди террасы с подносом, уставленным чашками.

— Чай предложите молодежи, — сказал Николай Николаевич. — А мы уж дома напьемся.

— Мы скоро вернемся, — сказал Сергей Серафимович. Он взял под локоть черного человека и повел к дому.

Чаю Андрею не хотелось, и, убедившись, что Ахмет вновь занялся разговором с юной княжной, Андрей прошел в дом, намереваясь почитать у себя в комнате, пока все это не кончится, но, когда проходил мимо лестницы наверх, услышал, что сверху, из кабинета, доносится фортепьянная музыка. Играли Вагнера.

Странно. Зачем они поднялись туда? Чем занимаются?

Разумеется, шпионить дурно. Но Андрей не намеревался этим заниматься — он лишь хотел поглядеть, кто играет на фортепьяно.

Дверь в кабинет была прикрыта неплотно, так что, чуть расширив щель, он смог видеть все, что происходит внутри.

Родственники императора и Сергей Серафимович сидели вокруг стола, положив на скатерть руки. Посреди стола горели необычные свечи — большие, витые, они светились желтым пламенем, но внутри огоньков у кончиков фитилей горели яркие кроваво-красные точки. От этого света лица людей изменились, как под пламенем позднего тревожного заката.

Граф Теодор стоял у стола, и свет свечей, проникая в глубь его глазниц, зажигал там алые точки, словно угольки. Зрелище было зловещим и почти невероятным. Медиум был совершенно неподвижен.

Но Андрея более удивило другое: спиной к нему у пианино сидела Глаша, которая играла столь уверенно и профессионально, столь спокойно и привычно поводила головой, чтобы откинуть с лица пышные, распущенные рыжие волосы, столь царственно прямой была ее спина, что Андрей сразу же усомнился в том, Глаша ли это.

Андрей знал, что Глаша разбирает ноты и иногда (если никто не подглядывает) музицирует. Для себя, наигрывая старинные романсы. Но это было иное…

— Как вам уже известно, — говорил отчим, — господин Теодор обладает даром общения с потусторонними силами, и он любезно согласился помочь тем из нас, кто нуждается в выяснении истины.

По совершенно замкнутой комнате пронесся вдруг порыв воздуха, и пламя свечей метнулось, закружилось, словно кто-то привязал ниточки к верхушкам огоньков и теперь дергал за них.

— Что это? — спросила Мария Федоровна. От волнения в словах прозвучал резкий акцент.

— Я не намерен обращаться к средствам, — сказал медиум, — к которым вы, очевидно, уже привыкли либо слышали о них. Ни погашенного света, ни блюдечек, ни таинственных голосов — этого не будет. Простите, если вы ждете от меня представления.

Медиум также говорил с акцентом. Но акцент был мягок и почти неуловим. Без сомнения, господин Теодор был иностранцем.

— Ну и слава Богу, — сказал Николай Николаевич. — Не выношу фокусников.

— Благодарю, Ваше Высочество, — сказал господин Теодор. — Однако обязан предупредить уважаемых гостей, что они должны будут хранить уважительное молчание, ибо от меня потребуется напряжение всех сил моего организма.

— Тишина, — беззвучно сказал Сергей Серафимович. Музыка звучала странно, и Андрей далее не узнавал Вагнера, словно Глаша импровизировала. Ай да Глаша, простая душа…

Господин Теодор закрыл глаза и чуть откинул голову.

Откуда-то сверху, гармонично смешиваясь с музыкой и перекрывая ее, начал литься тяжелый низкий звук, настолько низкий, контрабасный, что его ощущаешь скорее кожей, чем слухом.

Пальцы господина Теодора вцепились в край стола. Лицо его пожелтело, глаза светились оранжевым.

— Кого вы хотите услышать? — сказал отчим. — Скажите, Ваше Величество.

— О нет, — сказала императрица. — Я буду промолчать.

— Тогда подумайте.

Вдруг они услышали шаги. Тяжелые, приглушенные ковром, близкие шаги. Кто-то невидимый, остановившись у стола, тяжело вздохнул.

Мигнула и погасла одна из свечей.

— Я здесь, — произнес глухой голос.

— Кто? — неожиданно громко спросил Юсупов. — Кто здесь?

Губы господина Теодора были сжаты, глаза закрыты. Андрей мог поклясться, что в двух шагах от него дышит невидимый человек.

— Вы хотели видеть меня, маман? — спросил он.

Вдовствующая императрица потянулась в ту сторону, приподнявшись на стуле. Сидевший с ней рядом Николай Николаевич удержал ее, положив руку на плечо.

— Георгий, — прошептала императрица. — Это ты, Георгий?

И тут в центре тяжелой, непроницаемой тьмы задрожал голубой огонек, как свет далекой звезды. Он растворялся во тьме, рисуя на ней контуры человеческого тела. Все молчали, не в силах оторвать взоров от рождения фантома из тьмы.

И вот уже можно увидеть, а может, скорее почувствовать, чем увидеть, молодого человека, нежно красивого, худого, чуть сутулого. Он был столь бестелесен и хрупок, что видно было, как тяжелы его плечам обер-офицерские эполеты.

Андрей увидел, как императрица зажмурилась, словно прогоняя видение, потом резким движением убрала с плеча ладонь Николая Николаевича.

Все ждали, что она скажет. Как ни странно, центром этой сцены было не видение, не дух давно уже умершего в молодости от чахотки наследника престола Георгия, которого Андрей знал по литографиям, а Мария Федоровна, его мать. Даже в столкновении с потусторонними силами решение принимали августейшие особы.

— Как ты… как тебе там, Георгий? — спросила наконец императрица.

— Спасибо, маман, — ответил тот. — Мне одиноко, мне печально. Но я смирился, как смирились и вы.

— Его голос, — сказал Александр Михайлович. Белый адмиральский мундир казался голубым в этой странной темноте.

— Господа, — произнес Сергей Серафимович, — осмелюсь напомнить вам, что присутствие Великого князя в нашем обществе требует громадного напряжения духовных сил графа Теодора. Лишь считаные минуты покойный будет находиться среди нас. Я прошу вас задавать вопросы. Дух Великого князя может отвечать голосом. Вы готовы, Ваше Высочество?

— Я готов, — ответила тень Великого князя.

— Будет ли счастлива наша семья? — спросила императрица.

— Нет, — коротко ответил Георгий.

— Что грозит ей?

— Война, смута, — последовал ответ.

Неожиданно императрица перешла на немецкий язык. Она заговорила быстро, настойчиво. Андрей тут же потерял нить разговора, так как в их передовой гимназии вместо немецкого учили английский, а на немецкого репетитора, как делали в состоятельных семьях, у Марии Павловны денег не было.

Отчим, раскрыв небольшой блокнот, записывал что-то в него, не видя карандаша. Молодой князь Феликс Юсупов барабанил пальцами по скатерти, что недопустимо при спиритическом сеансе, — он, видно, с нетерпением ждал своей очереди.

Мария Федоровна спросила вновь, и Андрей услышал в конце фамилию Распутин с ударением на последнем слоге.

— Не мне судить о его роковой роли, маман, — сказал дух Георгия. — Лучше пускай члены семьи ответят, к чему они готовы.

— Мы готовы к действиям, — сказал Феликс Юсупов. — И я не одинок. Этот старец губит династию.

— Аликс молится на него, — сказал Николай Николаевич.

— Ники — слабый мальчик, — сказала Мария Федоровна.

— Мой брат должен осознать себя государем великой державы, а не вторым человеком в собственной семье, — произнес Георгий.

— Я уже обращался к племяннику, — сказал Александр Михайлович. — Однако Его Величество тверд.

— Я говорил с Иллиодором, — сказал Феликс Юсупов. Наступила короткая пауза, и Александр Михайлович воспользовался ею неожиданно.

— Георгий, — сказал он, — я нахожусь в недоумении и растерянности. Гурко отказывается передать «Муромцы» в ведение авиационного ведомства. Но если грядет война, это может обернуться катастрофой.

— Сандрик! — крикнула Мария Федоровна. — Ты совершенно не понимаешь, что происходит.

— Мы глядим в лицо вечности, — заявил Николай Николаевич, Мария Федоровна резко возразила ему по-немецки, и разговор опять стал Андрею непонятен.

В комнате тяжело пахло благовониями, и Андрей догадался, что запах исходит от странных свечей. Видно, не один Андрей ощущал тревожный, тяжелый запах — голоса тех, кто был в кабинете, перепутывались, сплетались, поднимались нервно, до крика.

Люди в кабинете не понимали, что их дурачат. Андрей же был в том убежден. Он прикрыл дверь — резко, так, что она хлопнула, и быстро спустился по лестнице вниз. К себе идти не хотелось, он вернулся в сад. Гости, не приглашенные наверх, расположившись вокруг стола, мирно пили чай. Было скучно и тихо.

Ахмет сидел рядом с молоденькой княжной и изображал из себя таинственного контрабандиста.

Ирина Александровна отошла к парапету с незнакомой дамой. Фортепьянная музыка, еле доносившаяся из кабинета, оборвалась.

Пожилая фрейлина Ольга Петровна глядела, запрокинув седую гладкую головку, в небо, словно считала звезды.

Из дома вышла Глаша.

— Чай не остыл? — спросила она, ни к кому не обращаясь.

И тут раздался вопль юной княжны. Она вскочила.

Вскочил и Ахмет.

— Как вы посмели! — кричала она. — Как вы осмелились?

— Пардон, пардон. — Ахмет совершенно владел собой. — Я вас не понимаю.

— Это была ваша рука, — заявила княжна Татьяна. — Вот здесь. — Княжна указала пухлым пальчиком на свое колено.

— Возможно, это был дух. — Андрей показал наверх. — Вызываемые духи тянутся к женской плоти.

— Ах, какие могут быть духи! — возразила пожилая фрейлина. — Впрочем, поздно и пора домой. Там, — она показала в сторону дома, — скоро кончат?

— Идут уже, — сказала Глаша.

Андрей отошел к парапету. Он слушал вечернюю симфонию летней Ялты, состоявшую из громкого стрекота цикад, далекого пароходного гудка, пьяного голоса на улице, скрипа колес, шуршания шагов по камням тротуара и тысячи иных звуков.

Глаша подошла к нему.

— Ты зачем это сделал? — спросила она шепотом. — Я буду сердиться.

— Еще чего не хватало!

— Значит, это твой татарский дружок?

— Это был астральный дух.

— Фу! — сказала Глаша. — Какие еще астральные духи!

— Ты хорошо играешь, — сказал Андрей. — Я не знал, что ты училась.

Глаша подняла брови. Выразив таким образом недоумение, ничего не сказала.

Из дома вышли участники спиритического сеанса.

Первой попрощалась императрица. За ней потянулись остальные.

Андрей подошел к Ахмету.

— Ты что, забыл, что тебе пора на облучок? — спросил Андрей язвительно.

— Ну я схватил, — сказал Ахмет. — Я за то колено схватил, что было с твоей стороны. Ловко?

— Вы негодяй, господин Керимов, — сказал Андрей, которому стало смешно. — Лишь разница в общественном состоянии не позволяет мне бросить вам перчатку.

— Нет у тебя перчаток, — сказал Ахмет. — Но у нее очень гладкое колено, клянусь Аллахом.

— Внукам будешь рассказывать?

— Не исключаю, — согласился Ахмет. И кинулся было к воротам следом за Юсуповыми.

— Куртку не забудь! — крикнул Андрей. — В моей комнате.

Снаружи застучали копыта — первый из экипажей покатил вниз. Громыхнул мотор — шоффэр императрицы крутил ручку, заводя авто.

Сергей Серафимович стоял у ворот, прощаясь с последними из гостей. Господина Теодора не было видно. Андрей остановился на дорожке, смотрел, как Ахмет карабкается на облучок, а князь Юсупов, что уже сидит в экипаже, что-то выговаривает ему.

Андрей прошел к себе в комнату. Он думал, что ляжет и сразу заснет, — день выдался долгим и утомительным. Сел на кровать. Спать совершенно не хотелось. Дом был чужой, даже враждебный. Почему он здесь? Почему этот старый человек считается его отчимом? Что за комедию они разыгрывали перед знатными гостями? Андрей не сомневался, что стал свидетелем именно комедии. И почему он позволяет себе обращаться с Андреем как с мальчишкой?

С каждой секундой раздражение все более овладевало Андреем, и он понял, что избавиться от него сможет, лишь покинув не только эту тесную душную комнату, но и сам дом… Что удерживает его здесь? Проклятые побрякушки под половицей? Он прожил восемнадцать лет без побрякушек и сам найдет себе место в жизни. Черная магия, медиумы — как все это ничтожно! Жалки и те, кто сидел вокруг стола, с индюшачьим доверием слушая голос чревовещателя, и те, кто обманывал этих индюков и индюшек. Словно два дома увидел он за день — один при свете солнца, с мирной уютной Глашей, кормящей курочек, и отчимом, подрезающим розы. И ночной: дом-балаган, дом-обманка, вертеп с Глашей, которая делала вид, что играла на пианино, тогда как, наверное, звук исходил от умело припрятанного граммофона… А молодец Ахмет! Зря Андрей на него рассердился. Ахмет оказался свободнее и смелее всех — что ж, сын извозчика подержал за коленку княжну и убедился, что коленка у нее гладкая. Молодец… «Сейчас поднимусь и уйду отсюда. Выйду на шоссе, к утру доберусь до Алушты. А оттуда до Симферополя ходит линейка». Не вставая с койки, Андрей вытащил из-под нее свой чемодан и открыл его. Потом остановился: у него все равно не осталось ни копейки — придется взять у отчима. Или у Глаши? Лучше у Глаши. И он уйдет. Навсегда. Нет, у Глаши брать нехорошо. Она узнает — начнет отговаривать. Ее обижать неловко. К тому же он как джентльмен должен попрощаться с отчимом. Да, конечно, он поднимется сейчас же наверх и сообщит, что неотложные дела требуют его немедленного присутствия в Симферополе. А жаль, что он не знает, где живет Лидочка. Он бы пробрался на рассвете к ее окнам и положил на подоконник букет полевых цветов. Она услышала бы шорох, подошла к открытому окну, щурясь и протирая еще заспанные голубые глаза, и ахнула: «Вы что здесь делаете так рано, Андрюша?» И тут Андрей поймал себя на том, что Лидочка совсем не одета, и ему стало стыдно, как будто он в самом деле уже подошел к ее окну. «А почему мне не переехать в гостиницу? Я возьму у отчима денег — у него много, скажу, что уехал в Симферополь, а сам переселюсь во «Францию». И завтра пойду на пляж, искупаюсь, а на набережной наверняка встречу Лидочку с Маргаритой». Он начисто забыл о Коле — настолько ему не хотелось о нем думать.

Теперь, когда все было решено, остался пустяк, правда, пустяк весьма неприятный — надо было подняться наверх и сообщить о решении отчиму.

Андрей вышел в коридор и остановился, прислушиваясь. Из-под двери на кухню пробивалась полоска света. Там лилась вода. Глаша мыла посуду. Тусклый свет проникал сверху, со второго этажа. Значит, отчим не спит. Это хорошо, потому что будить его было бы неприлично, а ждать утра — опасно. К утру решимость может выветриться.

Андрей поднялся по лестнице. Наверху горела электрическая лампочка.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Андрей постучал и сразу вошел, не дождавшись приглашения. Он увидел людей, испуганных его неожиданным вторжением. Господин Теодор стоял у стола, перед ним открытый саквояж, который он быстро захлопнул. Но Андрей догадался о том, что видит маэстро Теодора, только по одежде. На самом же деле без парика, лежавшего черной медузой на столе рядом с пиявками-бровями, Теодор превратился в жившего когда-то в этом доме дядю Федю, пегого, почти лысого, нескладного, страшно умного и ученого. Андрею тогда было лет семь-восемь, они гуляли с дядей Федей по берегу моря, дядя Федя был очень добрый и знал много удивительных сказок…

Рука пана Теодора непроизвольно дернулась к парику, схватить его и спрятать, но тут маэстро узнал Андрея и покраснел, словно его застали за постыдным занятием. Только крупный костистый нос остался белым.

— Ты что? — спросил раздраженно Сергей Серафимович. — Что-то случилось?

— Нет. — Андрею было неловко за свое вторжение. — Ничего. Но обстоятельства требуют… — Голос сорвался, пришлось сглотнуть слюну. — Моего немедленного возвращения в Симферополь.

Пан Теодор хмыкнул. Он уже пришел в себя. Парик и брови исчезли со стола.

— Высокий штиль, — сказал он. — Так изъяснялись маркизы.

— Извините, если я не так выразился. — Участие в маскараде дяди Феди еще более превращало все в балаган.

— Прости, что я открылся тебе не сразу, — сказал пан Теодор. — Но сначала тебя не было, а потом уж было поздно…

— Ничего, дядя Федя, — сказал Андрей. — Каждый зарабатывает деньги как знает.

— Пан Теодор сейчас уходит, — резко произнес отчим. — Позволь мне сначала проводить его. Потом поговорим.

— Ты не прав, Андрей, — сказал Теодор. — Ты же не знаешь, а судишь…

Но Андрей уже сбегал вниз по лестнице.

Он вышел в сад. Стрекотали цикады. У непогашенных фонариков беззвучно мелькали летучие мыши. Отчим и медиум прошли к калитке.

— Как говорится, с Богом, — сказал отчим. Медиум обнял его, и оба замерли на секунду.

Потом, когда калитка за господином Теодором закрылась, отчим остался возле нее, глядя на улицу. И даже не скрыл удивления, когда, наконец повернувшись к дому, увидел пасынка.

— Извини, — сказал он. — Я задумался.

Он направился к террасе, не сомневаясь, что Андрей идет за ним. Достигнув парапета, он оперся на него и сказал, глядя на море:

— В кабинете душно… Так что ты так торопился мне сказать? Ты уезжаешь?

— Да, — сказал Андрей. Весь пыл и гнев куда-то испарились.

— Тебя смутил сеанс и моя роль в нем? Сам виноват — никто не просил тебя подглядывать.

Тон отчима не осуждал и не требовал ответа. Сделав паузу, Сергей Серафимович продолжал:

— Смущает неожиданное. За годы наших редких свиданий ты составил обо мне мнение: состоятельный и несколько чудаковатый старик. Не от мира сего, далекий от тебя и неинтересный. Сегодня за день ты дважды удивился. Сначала в моем кабинете… это таинственное и театральное представление сокровищ. Вряд ли тебе оно понравилось, но наверняка нарушило твое душевное равновесие, ибо большие деньги обязательно смущают человека.

— Меня не смутили.

— Ты сам не знаешь себя. На твоем месте я бы обязательно подумал: «Зачем выжившему из ума старику эти побрякушки? Лучше бы отдал их сразу. И я бы снял квартиру в Москве, купил бы хороший дом тете Марии и шил бы у лучшего портного на Петровке».

Андрей не стал возражать, хоть и признавал этим неприятную правоту отчима.

— Не мне тебя упрекать. И ах как глупо упрекать юношу, перед которым раскинулся мир, наполненный столькими соблазнами…

Сергей Серафимович гулко откашлялся, вытащил из внутреннего кармана сюртука трубку и кисет и принялся набивать ее табаком.

— Но, ангел мой, — сказал он, доставая спички, — то, что ты увидел сегодня, — тебе не принадлежит. До тех пор, пока я жив. Я не хочу, чтобы ты превратился в богатого бездельника.

— Я не просил показывать.

— После Глаши ты — самый близкий мне человек. В этом мире, в этот момент… Я отлично знаю, что соблазн завладеть моим богатством никогда не овладеет тобой настолько, чтобы ты потерял честь. И когда я сегодня показывал тебе мои сбережения, я внимательно следил за тобой.

— Я прошел испытание?

— Опять этот задиристый тон! Впрочем, не исключаю, что на твоем месте я вел бы себя так же. Человек ищет защиты от неприятной или необычной обстановки.

— Давайте договоримся, Сергей Серафимович. Я ничего не видел и обо всем забыл. Даю вам честное слово.

— Очень мило. Во-первых, ты ничего не забыл, и я не хочу, чтобы ты забывал. Во-вторых, ты не до конца меня понял…

Сергей Серафимович сделал паузу и вдруг задал вопрос, в котором звучала просьба:

— Лучше было бы сделать это завтра, но ты ведь спешишь?

— Да, — сказал Андрей, — мне надо в Симферополь.

Он испугался, что отчим станет допытываться, с какой целью он спешит домой. Тогда придется что-то придумывать, а он не придумал заранее, и отчим сразу догадается, что Андрей лжет.

— Что же, не могу спорить. Надеюсь, ты проведешь ночь здесь и не пойдешь пешком через горы?

Отчим говорил серьезно, словно в самом деле верил, что Андрей собирается ночью идти в Симферополь, и в этой подчеркнутой серьезности была издевка, которую Андрей постарался не замечать. И напоминание о детском поступке, который, оказалось, не был забыт.

— Я уеду утром, — сказал Андрей.

— Тогда перенесем наш разговор на июнь следующего года.

— На июнь?

— Допускаю, что ты вряд ли найдешь время посетить меня на рождественских каникулах, поэтому жду тебя сразу после весенних экзаменов. Но не позже. Ни в коем случае не позже.

— Ждете катаклизмов?

— Я уверен в катаклизмах, — сказал Сергей Серафимович.

Он глубоко затянулся, и красные искры вырвались из трубки.

— Хорошо, — сказал Андрей.

— Глаша тебе даст денег на дорогу, — сказал Сергей Серафимович.

— Спасибо.

— Вот вроде и все. Ты хотел что-то еще спросить?

— Нет.

— Неправда, Андрюша. Ведь главной причиной, как я понимаю, твоего неожиданного вторжения в мой кабинет, когда ты так испугал моего друга Федора…

— Господина Теодора?

— Вот именно. Тебе не понравилось то действо, которое мы тут устроили. Не так ли?

— Зачем это было?

— Эта комедия была нужна нам для цели достойной.

— Может быть. Я же ничего не сказал.

— Тогда считай, что мы с ним карбонарии, которые таким образом смогли выведать настроения и мнения правящей фамилии.

— Вы не хотите говорить со мной серьезно.

— Нет, не хочу. Между делом ты ничего не поймешь. Глаша рассказала мне о поступке твоего друга…

— Он пошутил.

— Это безобразие, — вдруг рассмеялся Сергей Серафимович. — Хватать за коленку Великую княжну! С ума сойти! Ну и друзья у тебя, Андрюша!

— Он мне не друг. Он приятель по гимназии.

— Не спеши отрекаться. Еще не прокричал петух.

Андрей глядел вниз. Огоньков было куда меньше, чем вечером. Только выделялась цепочкой искр набережная да светились иллюминаторы парохода, что швартовался у мола.

Большая ночная бабочка ударилась о фонарь так, что он закачался, спланировала вниз и уселась на рукав Сергею Серафимовичу.

— Ты все забыл? — спросил отчим.

Андрей пригляделся к бабочке. Толстое мохнатое тело, пеструшкины крылья чуть ли не в пядь.

— Церура винула, — сказал Андрей. Вернее, сказал его язык — он сам не думал, что помнит название этой редкой хохлатки.

— Правильно, большая гарпия. Чудесный экземпляр. У меня в коллекции куда хуже.

Бабочка лениво взмахнула крыльями и поползла по рукаву, набирая разбег. Потом сорвалась и полетела в темноту.

— А славно было в горах, — сказал Сергей Серафимович. И Андрей понял, что отчим ждет подтверждения своим словам.

— Славно, — согласился он.

Небо очистилось от облаков, и звезды на нем были яркими, чистыми, словно между ними и Андреем не было ничего — ни воздуха, ни расстояния. Где-то там внизу спит Лидочка. Ее волосы разметались по подушке, она улыбается во сне…

— Как спокоен и гармоничен этот мир, — произнес отчим. — Он не ведает ни смерти, ни крови. Хотя именно сейчас вон в том доме — видишь огонек — умирает от чахотки красивая молодая женщина. Она задыхается, она просит свою мать спасти ее… Впрочем, даже эти страдания и эта приближающаяся смерть не могут нарушить общей гармонии.

Андрей смотрел на одинокий огонек на склоне горы, ему казалось, что он летит к нему, к той комнате, где распахнуты окна, чтобы впустить ночной воздух, словно он видит, как та женщина приподнялась на локте и тянется к звездам, которые она видит в последний раз…

Огонек мигнул и погас.

— Что? — спросил Андрей вслух.

— Я ошибся, — просто ответил Сергей Серафимович. — Сцена, которую я тебе нарисовал, происходит в другом доме. А там, куда ты смотрел, только что легли спать. И потушили свет.

— Вы не знали? — Андрей почувствовал себя обманутым. Отчим был самым раздражающим человеком на Божьем свете.

— Завтра встанет солнце. Перед отъездом ты еще искупаешься и, может быть, даже увидишь прекрасную незнакомку… если не увидел ее сегодня. Ты находишься в том счастливом романтическом возрасте, когда прекрасное, каким бы хрупким оно ни было, легко находит путь к твоему сердцу. Мне приятно, что ты добрый и честный человек, Андрюша.

— Люди меняются.

— Чепуха. Я тебя отлично знаю. Хотя бы потому, что куда внимательнее наблюдал за твоим ростом и возмужанием, чем тебе кажется. Мне нельзя привязываться к людям, привязанность ведет к страданию. После смерти твоей матери я старался отрешиться от привязанностей. Может быть, я тебя обижал невниманием и кажущимся равнодушием. Когда-нибудь ты поймешь, что я старался это делать ради твоего же блага.

Сергей Серафимович замолчал, словно ждал вопроса, но не дождался и продолжал:

— Неумолимый и быстрый поток времени несет нас вперед, и там, впереди, обязательное расставание. Даже если ты можешь отчасти управлять этим потоком, поправляя курс лодки хрупким веслом, даже если тебе дано убежать от времени, оно все равно догонит тебя и сожрет. У Хроноса ненасытная пасть. Если бы ты знал, сколько мне довелось пережить… Впрочем, тебе это неинтересно, потому что пока ты не замечаешь, как стремителен этот поток. Ты видишь лишь искры, что отражаются от золотых рыбок в глубине… Иди, тебе пора спать.

— Да, я пойду. Спасибо.

Сергей Серафимович чуть приподнял брови, словно удивился быстрому согласию пасынка, потом протянул руку, и Андрей пожал ее. Рука была сильной, прохладной и сухой.

* * *

Андрей ощупью прошел к своей комнате.

У кровати горел ночник, возле него носилась наперегонки ночная мошкара. Андрей задул ночник и думал, что заснет, но сон не шел. В закрытые глаза било солнце, оно ореолом окружало профиль Лидочки. «Господи, до чего я несчастен и одинок!»

Скрипнула половица, затем запели ступеньки. Отчим поднимался к себе в кабинет. Потом за стеной звякнуло, словно ложка о стакан. Значит, Глаша еще не спит. Вдали забрехала собака.

Воображение создало образ Глаши, что раздевается за стенкой, но звуки, доносившиеся оттуда, были непонятны… Все стихло.

Андрей не помнил, как поднялся. Он очнулся у Глашиной двери. Сердце билось, как после бега. Надо было толкнуть дверь, но рука была тяжелой и не подчинялась. Андрей мысленно уговаривал Глашу: ведь ты знаешь, что я здесь, ты должна открыть дверь…

Дверь не открывалась, и, поняв наконец, что стоять далее так невозможно, Андрей толкнул дверь ладонью. Дверь была заперта. Он удивился — от кого бы заперлась Глаша? Потом постучал костяшками пальцев. Никакого ответа. Он постучал снова.

И тогда услышал, как скрипнули пружины кровати и босые ступни зашлепали к двери.

— Ты что, Андрюша? — послышался шепот из-за двери, и Андрею стало сладко оттого, что она догадалась, кто именно пришел к ней ночью, и не сердится.

Андрей с ужасом сообразил, что не подготовил никаких слов, он не знает, что надо сказать и что положено говорить в таких случаях.

— Глаша, мне надо поговорить с тобой.

— Завтра поговоришь, Андрюша, спи.

— Глаша, я на минутку. Я только скажу два слова.

— Поздно.

— Но я тебя умоляю!

Звякнул крючок. Дверь приоткрылась.

Глаша была в длинной ночной рубашке, волосы распущены, глаза казались совсем черными. «Странно, — подумал Андрей. — Здесь совсем темно, а я ее вижу».

Одной рукой Глаша придерживала дверь, другую положила себе на грудь, прикрывая ее.

— Иди спать, — шептала она, удерживая дверь, потому что Андрей тупо нажимал на нее, норовя войти, словно в этом была его основная цель. — Иди спать, ты с ума сошел.

— Глаша, мне очень нужно, на минутку, ты же понимаешь…

— Глупый, глупый, Сергей Серафимович услышит, что же тогда будет?

— Он спит, ты же знаешь.

— Иди, Андрюша, иди, завтра проснешься, тебе стыдно станет.

Видно, сообразив, что так ей Андрея не пересилить, Глаша оторвала руку от груди и толкнула Андрея. Он перехватил ее полную горячую руку и потянул к себе. Но в этот момент наверху скрипнула дверь — то ли от сквозняка, то ли Сергей Серафимович не спал и, услышав шум снизу, вышел из кабинета. Андрей замер, а Глаша, воспользовавшись этим мгновением, захлопнула дверь. Звякнул крючок. Андрей стоял затаив дыхание. Но сверху не доносилось ни звука. А по ту сторону двери стояла Глаша. Андрей знал, что она не уходит.

— Спокойной ночи, — долетел из-за двери шепот. Андрею послышалась в нем усмешка.

Он на цыпочках дошел до своей комнаты, закрыл за собой дверь и остановился у окна. Как все неловко и глупо вышло! Он, как барин Нехлюдов в «Воскресении», пытался овладеть горничной. Это же низко! В нем не было злости на Глашу — только раздражение против своей необузданной плоти — вся унизительность его положения обрушилась на него. Он не должен был так поступать — не имел права. Если бы вчера ему сказали, что он будет ломиться в дверь служанки отчима, он с оправданным презрением взглянул бы на того человека. Что же происходит с ним? Неужели зверь, заточенный в нем, столь силен и бесстыден, что заставляет забыть о высоком чувстве, посетившем его недавно?

В доме и в саду царила тишина. В предрассветный час даже цикады замолкли. «Глупо, глупо, глупо», — повторял Андрей, забираясь под легкое покрывало и накрываясь с головой, чтобы скорее заснуть и забыть обо всем. Ужасный день, постыдный день… Завтра с утра он уедет в Симферополь.

* * *

Утром Андрей проснулся поздно, в десятом часу.

Просыпаясь, он услышал сначала дневные веселые звуки: пение птиц, далекие голоса, квохтанье кур, звон ведра… Открыл глаза, увидел белый потолок, по которому пробежала замысловатая, похожая на Волгу трещина, и вспомнил ее — вспомнил, как в прошлом году так же просыпался в этой комнате и так же смотрел на эту трещину… Он потянулся, понимая, как хороша жизнь, и тут же зажмурился, потому что утро таило в себе обман — оно, такое светлое и невинное, сохранило память о вчерашнем. Скорее уехать… Может, выскочить через окно и, не прощаясь, покинуть дом, только бы не видеть укоризны в глазах Глаши, а то и презрительного выговора? А что, если отчим тоже услышал его ночные мольбы?.. «Господи, за что ты так наказываешь меня?»

Но если выскочить в окно — как доберешься до Симферополя без единой копейки? Искать Беккера? У него ничего нет, да и не хочется видеть его. Ахмет наверняка катает князей по горам…

— Андрю-уша! — сказала Глаша, заглядывая в окно. — Ты все на свете проспишь. Я уж два раза самовар ставила.

Глаша стояла за окном, опершись ладонями о подоконник. Она была в розовом платье с короткими рукавами и переднике, волосы собраны в темно-золотой пук.

— Доброе утро. — Андрей понял, что ничего дурного ночью не случилось. И в этом было возвращение счастья.

— Давай, давай, не залеживайся! — Глаша рассмеялась, показав ровные белые зубы. — Одна нога здесь, другая там!

Андрей вскочил с кровати, Глаша откровенно и весело глядела, как он натягивает брюки.

— Жарища сегодня будет, — сказала она. — Просто ужасно.

— Который час? — спросил Андрей. Ему хотелось как-то выразить благодарность Глаше за то, что она так легко отпустила ему ночные грехи.

— Скоро десять, — сказала Глаша. — Я тебе на кухне накрыла. Не обидишься?

— Да хоть в чулане!

Глаша ушла, и Андрей, умываясь, слышал, как она созывает кур:

— Цыпа, цыпа, цыпа… идите сюда; цыпа, цыпа, цыпа…

Андрей прошел на кухню — прохладную, светлую и чем-то иностранную, может, от белых плиток, которыми были покрыты стены, серебряного блеска кастрюль и золотого сияния тазов. Глаша застелила белой салфеткой край кухонного стола.

— А отчим где? — спросил Андрей.

— Сергей Серафимович с утра уехали, — сказала Глаша. — В Массандру, там какие-то профессора из Парижа собрались поспорить, чей виноград лучше. Ты же знаешь, он у нас большой ботаник.

Это даже к лучшему. В сущности, они уже вчера попрощались.

— Ты молочка сначала выпей, — сказала Глаша. — Знаешь почему? Его нам сверху, с Ай-Петри привозят. Там травы особенные, горные…

Глаша хлопотала, подставляла ему горный мед и черешню — это была обыкновенная, крепкая, налитая силой и здоровьем Глаша, совсем не та желанная, таинственная женщина, столь смутившая Андрея, когда он увидел ее за пианино в полутемном, наполненном жгучим пряным ароматом кабинете отчима.

— Просто чудо, — говорила она, — сегодня утром встаю — все куры, понимаешь, все без исключения снеслись. Ты только посмотри.

Она взяла с широкой полки большую миску, до краев полную яиц.

— Может, возьмешь с собой, Марии Павловне, а?

— Ну куда я с яйцами через перевал? — рассмеялся Андрей. — Я яичницу привезу.

Чай был душистый, темный, Глаша наливала его из заварного чайника с голубыми розами и щербинкой на носике. Андрею чайник был знаком уже много лет.

— Ты дальше что будешь делать? — спросила Глаша. — Сейчас домой или, может, искупаешься? В море хорошо сейчас!

— А в самом деле! — сказал Андрей. — Искупаюсь сначала.

— Только к обеду возвращайся. Я окрошку сделаю, у нас ледник хороший. Пообедаешь, поспишь, а как жара схлынет, поедешь. У нас теперь в Симферополь автобус ходит. Знаешь?

— Нет, не слышал.

— Евстигнеевы, которые раньше линейки держали, автобус купили. Немецкий. Дыму от него — ужас. К ночи дома будешь.

Все устраивалось как нельзя лучше.

— А ты небось купальный костюм не взял? Так в сундучке под твоей кроватью должен быть, еще с того года. Если, конечно, налезет. Уж очень ты широкий стал.

— А когда Сергей Серафимович вернется?

— Он к вечеру приедет. Думаю, к вечеру. Куда спешить?

Было жарко, мухи жужжали у марли, натянутой на окно. Глаша — ах! — смахнула осу, что опустилась на скат груди. И Андрей тут же вспомнил ночь — не умом, а телом вспомнил. И отвернулся.

Когда Андрей, с легкой сумкой, в которой лежали купальный костюм, полотенце и томик Леонида Андреева, спустился вниз к пляжу, мысли его совершенно покинули дом отчима, и возможность свидания с Лидочкой завладела им. С каждым шагом к набережной все большее волнение овладевало Андреем. Жара господствовала на нижних улицах и у моря, набережная как вымерла, лишь левее мола, на городском пляже, слышны были голоса, которые сливались с шумом моря, совершенно спокойного и как будто масляного, но набегавшего на гальку неожиданно пушистыми пенными волнами.

Андрей постоял немного возле того киоска с сельтерской, где впервые увидел Лидочку, словно она должна была вернуться туда, а потом долго торчал на солнцепеке над пляжем, стараясь во множестве людей разглядеть Лидочку, что, конечно же, было невозможно, тем более что в большинстве люди старались, выбравшись из моря, сразу спрятаться под полосатые тенты или зонты.

Почему же он так легкомысленно решил, что увидит Лидочку именно здесь? Ведь не исключено, а даже вероятно, что Беккер мог пригласить ее на Ай-Тодор или к водопаду Учан-Су, чтобы провести с ней время в прохладе гор и леса, а не здесь… И поняв, что Лидочка сейчас находится где-то в обществе Коли, Андрей расстроился. К тому же, вспомнив о Коле, он понял, что ведет себя не как джентльмен, потому что даже в мыслях не должен был желать встречи с Лидочкой, сердце которой принадлежит Беккеру.

Андрей спустился на пляж. Места под тентом ему не нашлось, потому он расстелил полотенце прямо на гальке, разделся и улегся с книгой, которую раскрыл, но читать не намеревался. Купальные трусы, что он отыскал в сундуке, были тесны и старомодны — полосатые, они почти достигали колен, тогда как многие модники ходили по пляжу в куда более коротких одноцветных трусах.

Солнце палило безжалостно, и через несколько минут бесцельного разглядывания купальщиков Андрей поднялся и пошел к воде. Войдя в море по колени, он долго стоял, с удовольствием ощущая, как волны разбиваются о его ноги и брызги холодят тело. В отличие от большинства обитателей сухопутного Симферополя Андрей хорошо плавал. Сергей Серафимович специально, еще в первом классе, научил его плавать, причем разными стилями.

Преодолевая сопротивление воды, Андрей рванулся вперед и нырнул. И стал частью моря, жителем его, для которого вода ничуть не опаснее воздуха.

Андрей поплыл к сверкающей дали. Голоса и шум пляжа остались сзади, вокруг было только море, солнце, небо и он сам.

Андрей перевернулся на спину и закрыл глаза. Солнце обжигало лицо, а телу было прохладно.

И этот покой и простор изгнали из Андрея мелкие печальные мысли. Он был песчинкой в море мироздания, оплодотворенной сознанием и ощущением простора. Река времени, о которой говорил отчим, была бескрайней и чистой, как Черное море, которое никогда не станет грязным и мелким.

Когда Андрей открыл глаза и огляделся, оказалось, что его отнесло довольно далеко от берега. Он не спеша поплыл обратно, преодолевая течение и даже зная заранее, в каком месте пляжа выберется на берег.

Наконец берег приблизился, но Андрею не хотелось вылезать на солнце, и он, лениво поводя руками, замер в воде, разглядывая пляж, белые домики, поднимавшиеся по зеленому откосу к темной щетине леса, из которого торчали скалистые зубы Ай-Петри.

— Коля! — закричал женский голос совсем рядом. — Иди сюда!

Радость и разочарование столкнулись в сердце Андрея.

На берегу, у кромки воды, стоял Коля Беккер, в модных красивых купальных трусах, сложенный как греческий бог, уже успевший легонько, в красноту, загореть, так что не выделялся, подобно Андрею, своей белизной среди прочих купальщиков.

Андрей повернул голову и увидел, что в двух саженях от него по пояс в воде стоят Маргарита и Лидочка. Маргарита машет руками, призывая Колю, а Лидочка поправляет ленту, которой схвачены ее русые волосы. Обе были в красивых купальных костюмах, только на Маргарите он был голубой без узоров, а Лидочка была в зеленом костюме, рисунок на котором представлял собой волнистые линии, словно был продолжением морских волн.

Первым увидел Андрея Коля.

— Смотри, кто к нам пожаловал! — крикнул он, шагнув к воде. — Как ты выследил нас, Посейдон?

В несколько гребков Андрей выплыл на мелкое место и встал.

— Я вас не выслеживал! — ответил он. — Я только что приплыл. Вон оттуда!

Лидочка смотрела на него, рассеянно улыбаясь, как хозяйка гостю, который пришел поздно, а все стулья за столом заняты.

Коля вошел в море, рассекая коленями воду, и остановился между девушками и Андреем.

— А я думал, что ты сегодня утром уедешь.

— Я тоже так думал, — сказал Андрей с некоторым злорадством, ощущая настороженность Беккера. — Но потом решил искупаться. Вы давно здесь?

— Недавно пришли, — сказала Маргарита. Она собрала пышные волосы под специальную купальную шапочку, и оттого обнаружились широкие скулы, а нос и глаза казались куда больше. Она выглядела совсем иначе, чем вчера, — грубее и чувственней, — и это к ней притягивало.

— Ахмета видел? — спросил Коля.

— Он вчера у нас был, — сказал Андрей. И не удержался: — Вместе с Марией Федоровной и Юсуповыми.

— Какой Марией Федоровной? — спросила Маргарита.

— Вдовствующей императрицей.

Коля фыркнул, выказывая недовольство неудачной шуткой приятеля.

— Что же им у вас делать?

— Они знакомы с отчимом, — сказал Андрей. — Он пригласил для них знаменитого медиума.

— Ой! — сказала Лидочка. — Вы вызывали духов?

— Господи, какая чепуха, — сказал Коля. — Мы живем в двадцатом веке, и среди нас все еще бытуют ведьмы, медиумы и хироманты. Я почему-то представлял твоего отчима интеллигентным человеком.

— Вы не правы, — сказала Лидочка. — В потустороннее существование верят известные и уважаемые люди.

— Я не имею в виду религию, — сказал Коля. — И не отрицаю существования высшей силы. Но суеверия — увольте!

— Не знаю, — сказала Лидочка, смутившись, словно стеснялась собственной отсталости. — Но мне кажется, что в этом что-то есть.

— Поплыли! — предложил Андрей. — Чего здесь стоять?

Андрей отлично знал, что Коля не умеет плавать, хотя вряд ли позволит себе в этом признаться.

— Конечно, поплыли, — поддержала его Лидочка.

— Ты же знаешь, что я плаваю, как топор, — раздраженно сказала Маргарита.

— Я вас буду учить, — сказал Андрей, обрадовавшись тому, что Лидочка согласна плыть. Он надеялся на это с самого начала, потому что знал, что в отличие от прочих Лидочка — ялтинская.

— В самом деле, это неэтично, — сказал Коля. — Мы не можем оставить Маргариту одну.

— Спасибо, — сказала Маргарита и благодарно взяла его за руку. — А вы далеко не заплывайте!

Лидочка, изогнувшись назад, неожиданно выскочила из воды и резко, размашисто поднимая тонкие загорелые руки, поплыла на спине от берега. Андрей догнал ее и поплыл рядом.

— Вы не устанете? — спросил он.

— Я могу весь день плыть, — сказала Лидочка. — Я же здесь выросла.

— Меня отчим учил плавать, — сказал Андрей.

— Я его видела, — сказала Лидочка. — Он такой высокий, худой, с трубкой всегда ходит.

— Я не знал, что вы знакомы.

— Мы не знакомы, но зимой Ялта становится совсем пустая, и в ней остаются только постоянные жители. И я всех знаю в лицо, особенно если это необычный человек.

— Он ученый, ботаник, — сказал Андрей.

— Я слышала. А в самом деле у вас была императрица?

— Разве я похож на лжеца?

— А на кого похожи лжецы? — спросила Лидочка. В ней было лукавство столь близкое к наивности, что Андрей не мог, да никогда и не сможет провести между ними грань, да и сама Лидочка порой не отдавала себе отчета в том, шутит ли она либо серьезна в своей деловитой наивности.

— Лжецы носят на себе печать. Посреди лба. Как клеймо.

— Спасибо, а то мне так трудно порой разобраться, кто хочет мне добра, а кто хочет меня обмануть.

Они плыли не спеша, море было как бы продолжением их тел и этим их объединяло.

— И вы тут всегда живете?

— Да, уже шестой год, — сказала Лидочка. — У мамы начался процесс в легких, и врачи посоветовали изменить климат. Папа перевелся сюда из Одессы.

— А как сейчас ваша мама?

— Спасибо, ей лучше.

— У меня мама тоже здесь жила, — сказал Андрей.

— А потом?

— Она умерла от чахотки, — сказал Андрей.

— Здесь? Давно?

— Давно, я был совсем маленький.

— Простите, я не знала.

— Это было давно.

— Как странно встретить человека, у которого такая же беда…

— Но ваша мама выздоровеет.

— Спасибо. Поплывем обратно?

— Давайте еще немного, — сказал Андрей. — Вон до той лодки. Посмотрим, что поймал этот чудак.

— А наши не будут волноваться?

— Волноваться можно, когда что-то угрожает.

— Волнуются, когда кажется, что есть угроза.

— Это называется — пустые хлопоты.

Вблизи лодка оказалась куда больше, чем издали, — ее черный борт навис над пловцами. Толстый человек с темным лицом, в широкополой соломенной шляпе, крикнул:

— Не подплывайте, лески оборвете!

— Мы хотели у вас рыбы купить! — сказал Андрей.

— Ну что за нравы! — рассердился толстяк.

— Поплыли обратно, — сказала Лидочка. — Он ничего не поймал и боится в этом признаться.

Вдруг толстяк резко поднялся в лодке, так что она опасно закачалась, чуть не зачерпнув бортом воды. Он выпрямился, подняв со дна лодки связку крупных скумбрий, и, размахивая ею в воздухе, воскликнул:

— Это называется «не поймал»? Это так называется? Какое вы имеете право обвинять человека, ничего не зная?

Андрей так рассмеялся, что чуть не наглотался воды, а Лидочка заработала руками, как мельница, отплывая от сердитого толстяка. Она тоже смеялась.

— Вам это и не снилось! — кричал рыбак вслед.

Потом уселся на банку и резко потащил из воды одну из удочек. Серебряная рыба взметнулась вверх к солнцу и неудачно упала на шляпу рыболову, шляпа свалилась в воду, он перегнулся, доставая, а потом стал помогать себе веслом, а рыба подпрыгивала в лодке. Это было смешно, они плыли и смеялись. Потом Лидочка обернулась назад и высоко подняла из воды руку, прощаясь с рыбаком, который уже снова склонился над удочками.

— Вы зимой здесь будете жить? — спросил Андрей.

— Я кончаю гимназию, — сказала Лидочка. — А вы куда?

— В университет. В Москву.

— Я жду не дождусь будущего года, — сказала Лидочка. — Мне так надоело здесь жить, как в банке, где все пауки уже знакомые.

— Я думал, что вам здесь нравится.

— Летом бывает интересно, а осенью и зимой ужасно.

— А вы что будете делать после гимназии?

— Я хочу стать художником.

— Вы рисуете?

— Я пишу акварели.

— У меня нет ни одного знакомого художника.

— Если хотите, мы можем зайти к нам. Только вам не понравится. Это только пейзажи и цветы. Я беру уроки у одной дамы.

— Мне обязательно понравится, — убежденно сказал Андрей.

Лидочка посмотрела на него внимательно. Они плыли совсем рядом — можно было протянуть руку и дотронуться.

— Коля фон Беккер ваш друг?

— Он на год раньше кончил нашу гимназию. И сосед. Мы с ним в одном переулке живем.

— В переулке?

— Да, в Глухом переулке.

— Какое смешное название. Почему он Глухой?

— Он маленький и никуда не ведет. И в нем живут небогатые люди.

— Не сердитесь, — сказала Лидочка. — Но я не люблю этих разговоров — кто богатый, кто бедный. Я, наверное, стану социалисткой. Я — сторонница равноправия людей.

Берег был уже совсем близко. Коля и Маргарита стояли по пояс в воде и разговаривали, поглядывая на море. Завидев головы пловцов, Маргарита замахала руками.

— Вы не утонули! — кричала она. — А мы уж хотели искать лодку, чтобы вас спасать.

— Маргарита — без ума от Коли, — сказала Лидочка.

Под ногами было дно. Андрей встал. Коля был мрачен.

— Нельзя заставлять других волноваться, — сказал он.

Они пошли под тент, который загодя занял Беккер.

Под тентом была расстелена циновка, на деревянном лежаке стояла корзина, которую девушки принесли из дому. В ней была снедь и бутыль красного вина, купленная Колей. Девушки сначала отказались пить вино, но за неимением воды согласились пригубить. Стаканов было только два, и пили по очереди. Андрей сделал так, чтобы пить после Лидочки. Он повернул стакан в руке, стараясь отыскать то место, которого касались губы Лидочки. Маргарита заметила это движение и громко сказала:

— Андрей, если вы хотите узнать Лидочкины мысли, не старайтесь.

— Почему?

— Они пока заняты не вами. — И громко засмеялась.

На берегу Коля чувствовал себя куда уверенней, чем в море. Он в основном говорил, и притом остроумно. Андрей бы так не смог.

Вино согрелось, сразу хмельно растворилось в крови, и жара стала сильнее.

Коля рассказал о Петербурге, как они ездили на Черную речку, где убили Пушкина, а потом о другой дуэли, которая случилась у них на курсе. Андрею не о чем было рассказывать — он был младшим. Но помогла Маргарита, которая вдруг вспомнила:

— Андрей, вы обещали рассказать нам, какой дух вчера приходил к вам.

— Сначала был голос, — сказал Андрей. Он не верил в духов и тем более не верил во вчерашний сеанс. Честно говоря, если бы он рассказывал об этом одному Коле, то признался бы, что и сам отчим не настаивает на истинности событий, признавая розыгрыш. Но Маргарита и Лидочка жаждали таинственного, и потому Андрей принялся описывать ночные события так, как если бы он глубоко в них верил.

Коля смотрел по сторонам, показывая всем видом, насколько скучен ему этот бред, Маргарита делала большие глаза и расстраивалась, что ее там не было, потому что она знает немецкий и поняла бы, о чем говорили императрица и дух князя Георгия.

Андрею с Колей досталась почти вся бутыль. В голове шумело, Андрей хотел показать, как он ходит на руках, но упал. Маргарита смотрела на Беккера. Потом получилось неловко, потому что Коля принялся врать о своих предках, утверждая, что его дедушка барон, а у его кузенов в Шварцбурге есть замок.

— Как-то к нам в дом, в Симферополе, приехала старуха. — Коля положил пальцы на кисть Лидочке, и та не убрала их. — И спрашивает моего отца. Я попросил ее подождать в вестибюле и поднялся в библиотеку к отцу.

Андрей еле удержался от смеха. Интересно, куда он поднялся — на крышу, которую они вместе месяц назад латали? Хорош вестибюль. Два шага на два, а в углу отцовские костыли. Но, конечно же, поправить Колю он не мог. Но Лидочка вдруг убрала свою руку и спросила невинно:

— Это где, в Глухом переулке?

— Нет, — быстро нашелся Коля. — Это в другом нашем доме. На Екатерининской.

И так посмотрел на Андрея, словно был его злейшим врагом.

— Продолжайте, — сказала Лидочка милостиво, она не поверила Коле.

Но Коля потерял интерес к рассказу.

— Ничего особенного, — сказал он. — Это было письмо от дедушки.

Полдень прошел, небо стало бесцветным от жары, волны исчезли, и море лениво, из последних сил, лизало гальку.

Коля поднялся и пошел к морю. Остановился, обернулся и сказал:

— Лида, можно вас на минуту? Мне надо вам сказать кое-что.

Лида поднялась, как поднимается пантера, — легко, как будто это движение не требует ровным счетом никаких усилий. Она пошла к Коле, и Андрей из-под тента, снизу, смотрел ей вслед — солнце било в глаза. Коля с Лидочкой были силуэтами. Лишь волосы, пронзенные светом, горели нимбами.

Они встали рядом, потом медленно, беседуя, пошли к воде, и Андрей любовался совершенными в девичьей угловатости линиями ее тела, но в то же время не мог не видеть Колю, тоже стройного и отлично сложенного. Коля всегда следил за своим телом — он был чрезвычайно чистоплотен и более других проводил времени в гимнастическом зале, за что его буквально обожал учитель гимнастики. Дома у Коли были гантели разного веса и даже прыгалки. Как-то на спор он подтянулся шестьдесят раз на турнике. У Андрея больше десяти раз никогда не выходило.

Маргарита тоже смотрела им вслед.

— Мистер Андрей, — сказала она, — бедным духом остаются надежды.

— У меня нет надежд, — сказал Андрей.

— А вот это глупо! Я никогда не теряю надежды. И чаще всего добиваюсь своего.

Андрей пожал плечами. Еще не хватало, чтобы его учили жить.

О чем они говорят? Впрочем, ему нет до того дела. Жаль, что он проговорился случайно — впрочем, случайно ли? — о Глухом переулке. Это же ничего не изменит.

— Удивительно гармоничная пара, — сказала Маргарита. — Но ничего из этого не выйдет. Николя — мой.

— Я окунусь еще разок, — сказал Андрей. — Мне пора уезжать.

Он встал и быстро пошел к морю, чтобы они не подумали, что он хочет участвовать в их разговоре.

В голове шумело, ноги были вялыми, и Андрей сказал себе, что далеко он заплывать не будет — так и утонуть недолго.

Скользя по гальке, он пробежал мимо Коли и Лидочки и ворвался в воду, с наслаждением ощущая, как ее прохлада сопротивляется разгоряченному телу.

Он зашел по бедра, когда, к удивлению, услышал сзади голос Лидочки:

— Андрей, подождите, я с вами!

Он продолжал идти вперед, не оборачиваясь, но все медленнее, может быть, потому, что стало глубоко, по пояс, по грудь… Андрей нырнул и, когда поднялся на поверхность, увидел совсем рядом лицо Лидочки.

— Ужасно жарко, правда? — крикнула она.

— Ужасно, — сказал Андрей, которого охватило беспочвенно пустое и быстротечное ощущение полного счастья.

На этот раз они плавали недолго. Лодки с рыбаком уже не было. Лидочка сама предложила:

— Давайте вернемся, у меня от этого вина голова плохая.

— Вы в него влюблены? — неожиданно для себя спросил Андрей.

— Не задавайте глупых вопросов, — сказала Лидочка.

Коля сидел под тентом, слушал, что говорит ему Маргарита, смотрел на море. Андрей сказал, что ему пора уходить. Маргарита сказала, что, может быть, ему следует подождать; «вместе пообедаем, а потом по холодку поедете».

Коля сказал, что проводит Андрея. Он его, конечно, не задерживал.

Лидочка на прощание протянула ему руку, и Андрей заглянул ей в глаза. Глаза были спокойные, ласковые, но не более. Андрей осторожно пожал ее тонкие пальцы.

Они поднялись на парапет. Коля сказал:

— Я не ожидал от тебя.

— Прости, — сказал Андрей. — Это произошло случайно. Лидочка спросила меня, где я живу, а я ответил, что мы с тобой живем в Глухом переулке.

— Ладно, я не сержусь, — сказал Коля. — Я так и подумал, что не нарочно.

— Я ведь не спорил, когда ты сказал о втором доме, на Екатерининской, господин фон Беккер.

— Еще этого не хватало, — серьезно ответил Коля. — Тогда бы я тебя просто убил.

— Учту на будущее, — сказал Андрей. Коля засмеялся и шлепнул Андрея ладонью по плечу.

У него были очень белые зубы и добрая улыбка.

— Ладно, — сказал Андрей. — Прощай. Теперь долго не увидимся.

— Жаль, что ты поступаешь не в Петербурге, — сказал Коля. — Мы бы могли снимать с тобой комнату на двоих. С другом всегда лучше. И дешевле.

— Увидимся на рождественских каникулах, — сказал Андрей.

— Погоди, — сказал Коля. — У меня к тебе небольшая просьба. Ты не мог бы мне ссудить три рубля? Я тебе вышлю.

— Честное слово, — сказал Андрей. — Честное слово, у меня нет ни копейки. Мне дядя перед отъездом должен дать. Только мелочь…

— Тогда давай мелочь, — согласился Коля.

Андрей полез в карман своих старых брюк, там был рубль и еще шестьдесят копеек, привезенные из Симферополя.

— На безрыбье и рак рыба, — сказал Коля. — Придется искать где-нибудь Ахмета. Ты не знаешь, где он ночует?

— Вернее всего, на вилле у Великих князей. В Ай-Тодоре.

— Да, плохо мое дело.

— А у девушек занять не сможешь?

— Это недопустимо, сам понимаешь.

— Маргарита с радостью одолжит тебе, — сказал Андрей.

— Она влюблена в меня, как кошка, — сказал Коля. — Даже удивительно.

* * *

Андрей поднимался в гору, стараясь держаться узких полосок тени. Он вспотел, потому что воздух был неподвижен, и теперь жалел о том, что пил красное вино. Даже сумка с книжкой и полотенцем казалась тяжелой. В голове царила тупость, он старался думать о чем-нибудь возвышенном, но перед глазами были коленки Лидочки и обтянутая купальным костюмом грудь.

Раза три передохнув, Андрей все же забрался на гору, к дому отчима. Здесь было чуть прохладнее. Филька вышел к воротам, язык его свисал чуть ли не до земли. Филька вежливо помахал хвостом, выказывая таким образом радость, и тут же побрел в тень. Даже кур на дворе не было — попрятались. Листья винограда лениво повисли над дорожкой, только розы гордо тянули к солнцу свои разноцветные головы. Дом был тих и будто покинут.

Андрей вошел в коридор. Там было прохладно и после солнца полутемно. Андрей толкнул дверь к себе в комнату и метнул с порога сумку на кровать. Затем он включил душ и с наслаждением долго стоял под ним, пока не замерз — вода к дому поступала с гор, всегда холодная. Растеревшись полотенцем, Андрей почувствовал, что проголодался.

Он вышел в коридор и позвал Глашу.

— Я здесь, Андрюша, — откликнулась та откуда-то издалека.

Андрей заглянул на кухню. Посреди кухни был открыт люк в подпол, оттуда как раз поднималась Глаша. Она держала в руках большой глиняный горшок, затянутый марлей.

— Держи, — сказала она, протягивая горшок Андрею. — Я обещала тебе холодной окрошки.

— Глаша, ты прелесть, — сказал Андрей. — Ты самая прекрасная и заботливая женщина на свете.

Он поставил горшок на стол, Глаша тем временем вылезла из подпола и захлопнула крышку.

На столе стояла запотевшая бутылка вина, хлеб был уже нарезан.

— Я так и рассчитала, — сказала Глаша, — что наш юный джентльмен явится к трем часам. А как калитка хлопнула — я сразу в подпол.

Она засмеялась.

— Вино будешь пить?

— Я на пляже вино пил.

— Зря, — сказала Глаша. — Там жарко, и вино небось было согретое.

— Почти горячее.

Глаша налила ему окрошки в глубокую тарелку, положила ложку густой сметаны.

— Вино надо пить за обедом, охлажденное, не спеша. Это очень полезно для здоровья. А теплую бурду на пляже пьют только пьяницы и бродяги.

— Ну тогда налей бродяге, — сказал Андрей. — Только вместе с тобой. Я не умею пить вино один.

— Значит, ты не гурман, — сказала Глаша. — Сергей Серафимович пьет вино только самое лучшее и для вкуса. Он считает, что собутыльники только мешают.

Вино выпустило пузырьки, и они побежали вверх, некоторые, ленивые, приклеивались к стенкам бокала. Бокал сразу запотел.

— А где отчим?

— Рано ему еще возвращаться.

— Думаешь, не дождусь его?

— Наверное, не дождешься. Автобус отходит ровно в половине шестого. А тебе туда минут пятнадцать идти.

— Ты что же себе не наливаешь?

— Я не одета совсем, — сказала Глаша. — Неловко вино пить в таком затрапезном виде.

— Никакой не затрапезный, — сказал Андрей. — Ты очень красиво выглядишь.

— Хоть передник сниму, — сказала Глаша.

Она поднялась, взяла из буфета еще один бокал, потом сняла передник, бросила его на табурет у плиты.

Они чокнулись. Бокалы зазвенели празднично и тонко.

Вино было холодное, как родниковая вода.

— Вкусно, — сказала Глаша. — Правда вкусно?

— Вкусно, — признал Андрей.

— Я вообще-то сладкое вино люблю, мадеру, но когда жарко — и такое хорошо.

Она вновь наполнила бокалы.

— Тебе скучно здесь, наверное, — сказал Андрей.

— Мне некогда скучать. Весь дом на мне, — сказала Глаша.

— Я никогда не знал, что ты на пианино играешь. Или это тоже фокус был?

— Играю, — сказала Глаша.

Сказала коротко, так что дальше спрашивать было неудобно.

— Ты ешь окрошку, — сказала она, — я сейчас рыбу разогрею.

Андрей ел окрошку, Глаша отошла к плите, разожгла ее и поставила сковородку. Рыба сразу начала скворчать, потянуло запахом подсолнечного масла.

Андрей хотел что-то сказать Глаше — но, обернувшись, забыл об этом, потому что она стояла близко к нему и глаз его натолкнулся на линию бедер и крепкие лодыжки, видные из-под короткого платья.

— Друзей своих видал? — спросила Глаша, не оборачиваясь.

— Видал, — сказал Андрей. Взгляд его поднялся к ее плечам.

— Небось девушки красивые, да?

— Девушки? Да, девушки красивые.

«Что я делаю? Чего я хочу? Разве я влюблен в Лиду, если я так смотрю на Глашу? Наверное, я очень дурной, испорченный человек».

— Ты что? — Глаша обернулась, почувствовав, что Андрей встал и приблизился к ней.

— Ты красивая, — сказал Андрей хрипло.

— Ну полно тебе. — Глаша улыбнулась. — Опять за старое. Какой ты смешной, Андрюша. Погоди, сейчас рыба согреется, поешь и спать пойдешь. Поспать надо, хоть бы часок после обеда.

— Я не хочу больше есть.

Глаша как-то ловко повернулась, сняв притом сковородку с плиты, и дымящаяся сковородка оказалась между ней и Андрюшей. Андрею пришлось отступить.

Положив ему рыбы, Глаша уселась по ту сторону стола, налила еще по бокалу вина и сказала:

— За твое счастье. Чтобы все у тебя было хорошо и чтобы учился ты лучше всех. И чтобы красавицу встретил, добрую. Выпьем.

От чая Андрей отказался. Второй день подряд получался нервным, неловким, неладным. «Она все понимает и посмеивается над мальчишкой. Мое горе в том, что я непривлекателен для женщин и они сторонятся меня».

— Я пойду к себе, — сказал Андрей, забыв поблагодарить Глашу за обед.

Раздевшись, он улегся на кровать и накрылся простыней. Кисейная занавеска чуть колыхалась — поднялся ветерок. Шмель, залетевший в комнату, бился о кисею, искал выхода. «Где сейчас Лидочка? Они, наверное, пошли обедать в ресторан на горе. Впрочем, нет, где Коле достать денег? Интересно, а если бы у меня были деньги, дал ли бы я их ему? Наверное, пришлось бы дать».

Вошла Глаша. Она несла стакан с компотом.

Поставила на столик. В другой руке у нее был длинный конверт.

— Это от дяди, — сказала она. — Здесь письмо и деньги на дорогу.

Наклонившись, она протянула конверт Андрею, и тот увидел в глубоком вырезе платья темную впадину между ее полных грудей. Он перехватил руку и потянул Глашу к себе. Глаша молча вырвалась, положила письмо на столик, но потом сама протянула руку, дотронулась до его щеки. Она присела на край кровати и сказала:

— Ну зачем же так, Андрю-уша, я же готовила, по хозяйству…

Андрей провел пальцами по обнаженной руке до плеча, и Глаша потянулась, будто ей было щекотно.

Андрей крепко схватил ее плечо, и Глаша послушно наклонилась к нему и позволила поцеловать себя в губы. Правда, губы ее были сухие, неподатливые, и Глаша резко отдернула голову, так что окончание поцелуя пришлось в щеку.

— Ну зачем же, зачем же, — сказала она. Андрей приподнялся, все сильнее привлекая ее к себе, волосы Глаши разметались и закрывали свет, от них уютно пахло то ли ванилью, то ли сдобным тестом.

Глаша, сопротивляясь, старалась не оказаться на кровати, но притом усилия ее были половинчатыми, как будто понарошку, как будто она боролась с Андреем так, чтобы не победить.

Андрей вновь отыскал ее губы, почувствовал, как они раскрываются навстречу его усилиям, и поцелуй получился мягким, влажным, горячим… Голова шла кругом, и мир перестал существовать… Рука Андрея нашла полную мягкую грудь Глаши. Глаша вздохнула, как будто всхлипнула, и тут рванулась так неожиданно, что Андрей отпустил ее.

— Сейчас, — сказала она, — ты подожди, миленький, сейчас…

Она кинулась к окну и быстро, рывками потянула штору.

В комнате сразу стало темнее.

— А то с улицы могут увидеть, — прошептала она, возвращаясь к Андрею, и, повернувшись спиной к нему, сказала: — Ты расстегни сзади, а то пуговки тугие.

Он расстегивал маленькие круглые пуговицы, и с каждой ткань платья расходилась, чуть-чуть более обнажая спину.

— Ну что же ты… ну что же? Ну зачем? — шептала почему-то Глаша, как будто он мог что-то объяснить…

Приподнявшись, она мгновенно, одним движением сняла платье и тут же оказалась рядом с Андреем, обнимая его, прижимая к себе, лаская сильными пальцами его щеки, шею, плечи. И Андрей старался раздеть ее дальше, и это не требовало трудов, потому что Глаша была одета по-домашнему, без корсета и лифа.

А вот что было дальше, как дальше происходило? Этого Андрей не смог бы сказать, потому что он утонул в Глаше, он пропал в горячей сладости, от которой хотелось кричать, и Глаша все время почему-то уговаривала его, будто жалела, и он все слышал:

«Андрю-у-уша, Андрю-уша… Ох, беда моя, Андрю-уша… сладкий ты мой…»

Он хотел бы растерзать ее за то, что она не дает ему взорваться от сладости и желания, и он тоже что-то говорил, даже крикнул… И потом они лежали рядом, совсем мокрые от пота, жутко усталые, и Андрей был полон благодарности к Глаше, Глашеньке, его первой женщине. Хоть и было жарко, Андрей никак не мог оторваться от Глаши, он гладил ее плечи и очень хотел поцеловать ее розовый пухлый сосок, но теперь, когда все кончилось, было неловко это сделать. А Глаша медленно-медленно гладила его по голове. Она молчала.

Потом вздохнула коротко, вздох оборвался, и Андрей понял, что Глаша плачет.

— Ты что? — спросил он. — Ты зачем?

— Ой нехорошо, — сказала она. — Как нехорошо…

— Ну почему! Ты же говорила, что любишь меня.

— Ты же еще мальчик. А я старая…

— Это я сам, я сам просил. Ты не виновата.

— Глупый. Любви не просят. Ее дают и берут.

Глаша смотрела вверх. У нее был красивый четкий профиль — выпуклый круглый лоб, небольшой точеный нос, красиво очерченные полные губы и упрямый, выступающий вперед подбородок. Андрей никогда еще не разглядывал ее так. Он приподнялся на локте.

— Я люблю тебя, — сказал он, глубоко благодарный этой красивой, взрослой, чистой женщине, которая открылась ему, впустила его в себя и теперь лежала рядом, покорная и грустная.

— Это тебе кажется, Андрюша, — чуть улыбнулась Глаша. — Это скоро пройдет. Ты опомнишься и будешь ненавидеть меня.

— Никогда!

Он поцеловал ее в теплый висок. И прошептал:

— Ты моя первая женщина.

— Уж догадалась, — сказала Глаша, — жалко.

— Почему?

— Тебе бы первый раз быть с такой же, как ты, — молодой, красивой.

— Ты самая красивая.

— Никогда я не была красивой, ни сейчас, ни сто лет назад.

— А сколько тебе?

— Я вдвое тебя старше, ты знаешь. А может быть, в десять раз.

— Но я же не хотел, чтобы с другими, — я хотел с тобой…

— Зачем лжешь, мой мальчик? — Она повернула к нему голову, и глаза ее были большие, светлые и влажные. — Просто пришло твое время, а я оказалась рядом. Два дня назад ты об этом и не думал.

Андрей не ответил, потому что Глаша была права. И даже более чем права. Не два дня — три часа назад он не думал, что так будет. Он любовался Лидочкой, никак не полагая, что и ее можно так же обнимать, как Глашу. Любовался, но не желал.

А Глаша заговорила вновь, словно читала текст:

— Я думаю, что ты увидел здесь другую девушку, молодую, нежную, но то чувство, которое ты испытываешь к ней, в тебе еще не связано с любовью плотской. Ты разделил как бы любовь надвое. То, что тебе и помыслить трудно с ней, ты испытал ко мне.

— Ничего подобного, — возмутился Андрей, поражаясь тому, что Глаша прочла его мысли.

— Я не обижаюсь. Если бы я не захотела, ничего бы не было.

Она притянула Андрея к себе и стала целовать. Андрею было душно, ее поцелуи щекотали, и Глаши было слишком много, как будто Андрею дали большой шоколадный торт, первый кусок которого поедаешь с жадностью, но потом задумываешься — протянуть ли руку за вторым. Но сравнение с тортом, так и не успев толком оформиться в голове Андрея, забылось, так как от поцелуев Глаши и тесного прикосновения ее груди, ее бедер, живота в Андрее возникла дрожь вожделения, и он стал отвечать на ее поцелуи, становясь все настойчивее и грубее, и тогда Глаша стала уступать, обволакивать его, раскрываясь навстречу, горячо и влажно…

Когда Андрей лежал, вытянувшись и стараясь не прикасаться к слишком горячему телу Глаши, она лениво поднялась с постели, подобрала с пола брошенное платье и панталоны и сказала, будто ничего не было:

— Отдохни, Андрю-уша, поспи немного. Тебе ехать долго.

— Спасибо, — сказал Андрей. Он был опустошен, не мог шевельнуть пальцем и благодарен Глаше, что она первой поднялась и ушла.

Она выбежала, не одеваясь и прижав к груди свои вещи, босые ноги простучали по коридору. Андрей не знал, хорошо ему или плохо, да и не желалось думать. Кровать тихо покачивалась, словно на волнах. Потом Глаша заглянула снова, она была уже одета. Она принесла влажное махровое полотенце и спросила:

— Можно, я оботру тебя? Будет прохладнее.

— Спасибо, — сказал Андрей.

Глаша обтирала его нежно, быстро, как ребенка. Андрею сразу стало легче дышать. Глаша откинула штору.

— Спасибо, — сказал Андрей.

— Ты спи, спи, милый мой. — Глаша наклонилась и коснулась губами Андрюшиной щеки.

— Спасибо, — повторил он и мгновенно заснул.

* * *

Его разбудила Глаша.

Она сидела на стуле у кровати, видно, давно сидела, глядела на Андрея.

— Андрю-уша, — сказала она тихо, — вставай, через полчаса автобус.

Андрей от ее голоса вскинулся, уселся на кровати, увидел совсем близко ее лицо и сразу все вспомнил. Лицо было таким милым и глаза такими любящими, что Андрей сразу сказал:

— Я останусь здесь. Я с тобой останусь.

— Глупости, — сказала Глаша, чуть улыбнувшись. — Ни к чему тебе здесь оставаться. У тебя своя жизнь.

Андрей резко поднялся, и в голове все пошло крутом. Пришлось опереться на подставленную руку Глаши — та словно знала, что будет, протянула ее.

— Перегрелся ты немножко, — сказала Глаша быстро, словно не хотела, чтобы Андрей возражал ей. — Ну ничего, ветерком продует, придешь в себя.

— Глаша!

— В следующий раз приедешь, поговорим.

И Андрей сразу, с готовностью, подчинился этому решению.

— Я бы чаю выпил, — сказал он. — Можно?

— Ты компот выпей. — Глаша показала на стакан, стоявший на столике у кровати. — Я самовар не поставила, а теперь времени нет. Пора тебе.

— Ты хочешь, чтобы я уехал?

— Да, — сказала Глаша, — хочу. Так всем лучше.

Андрей хотел ее поцеловать, и Глаша покорно подставила ему губы, но отозвалась на его ласку без страсти.

— Не сердись, — сказал Андрей.

— Может, это ты на меня сердиться будешь. Мне-то что сердиться. Что было — то было.

— И все-таки ты жалеешь?

— Господи, ну и приставучий ты! — вдруг рассердилась Глаша. — Я ни о чем не жалею. И если обо мне вспомнишь, так и знай.

Она говорила это упрямо, будто себя убеждала. Будто кому-то еще, невидимому, хотела доказать.

Андрей выпил компот. Компот был слишком сладким.

— Я долго спал? — спросил он, одеваясь. Он не стеснялся своей наготы перед Глашей.

— Полчаса проспал. Ничего, в автобусе доспишь, там сиденья со спинками.

— Ты меня словно гонишь.

— Гоню.

— Почему? Ты меня не любишь?

— Я тебя люблю больше… больше, чем… дозволено. Не удивляйся, потом поймешь. Но и меня постарайся понять.

Глаша помогла сложить в чемодан вещи, даже не забыла, положила туда связку крупного красного лука, который так любит тетя. Потом вдруг спохватилась. А письмо где? Где письмо Сергея Серафимовича? Конверт где? Где конверт с деньгами?

Конверт лежал на полу, у кровати, и Андрей сразу вспомнил, почему он оказался там. «Как странно, — думал он, застегивая сорочку. — Мы разговариваем, словно ничего особенного не произошло. Она даже ворчит. А я сейчас уеду, словно так и надо».

Глаша буквально вытолкала Андрея из дома.

— Ты только-только дойти успеешь. Только-только.

Андрей спустился в сад. Глаша несла чемодан следом. Филька замахал хвостом, но не подошел попрощаться. Он измучился от жары. Легкий теплый ветерок шевелил листья винограда. Велосипед отчима стоял прислоненный к стене, он был в пыли, Глаша довела Андрея до калитки.

— Ну, с Богом, — сказала она.

— Я к тебе приеду, — сказал Андрей. — Зимой приеду. На Рождество. Не к нему, а к тебе, ты понимаешь?

— Посмотрим, — сказала Глаша. — Да и говорить так нехорошо.

Андрей хотел поцеловать ее. Глаша уклонилась.

— Не надо, — сказала она. — Мы с тобой свое отцеловались.

Она стояла в калитке и смотрела вслед, пока он не скрылся за поворотом. Андрей обернулся, увидел, что она стоит, помахал рукой. Глаша подняла руку, и рука упала. Глаша плакала.

— Я вернусь! — крикнул Андрей.

Ветерок с Ай-Петри, скатываясь к морю, принялся разгонять дневной зной. Навстречу попадались люди, проехал в гору извозчик. На нем сидел давешний рыбак в соломенной шляпе. Он узнал Андрея и погрозил ему пальцем. Рыбак был пьян и весел.

И эта встреча как бы ножом отрезала то, что было в доме отчима, потому что рыбак был там, на море, рыбак был тогда, когда рядом плыла Лидочка, и над рыбаком они вместе смеялись. Встреча с ним сейчас была как бы напоминанием свыше, укором, которого Андрей до того не ощущал. Очевидно, если существовали какие-то нити, что связывали его с доброй Глашей, то с каждым шагом они истончались и ослабевали, так что случайная встреча с рыбаком, происшедшая, когда нити превратились в паутинки, оборвала их мгновенно и отбросила Андрея на берег моря.

Это возвращение было неприятным, потому что Андрюша изменил своей прекрасной даме, чего ни один порядочный рыцарь в давние времена себе не позволял. Спасительная формула «Королевам не изменяют с королевами, королевам изменяют со служанками» Андрея не спасала, потому что Глаша, будучи служанкой, конечно же, таковой не была.

Оборвав нити нежности, связывавшие его с Глашей, Андрей постарался рассуждать трезво, что с трудом ему удавалось, так как все события последних двух дней не укладывались в нормальное течение жизни и в памяти как бы громоздились одно на другое, образуя причудливую и неустойчивую пирамиду. Андрей подумал вдруг, что сейчас он может встретить отчима, который должен возвращаться с конференции, но которого он встретить бы не хотел. И от нежелания увидеть Сергея Серафимовича он ускорил шаги и даже свернул потом в небольшой переулок, путь которым был длиннее, чем по улице… Тут он остановился и уронил чемодан прямо в пыль. Он же не сошел с ума! Он своими глазами видел велосипед отчима у дверей дома, когда уходил. И даже обратил внимание на то, что велосипед покрыт пылью. Значит, отчим был дома? И не захотел его увидеть? Он догадался? Он увидел, подслушал, что произошло между ним и Глашей? Или приехал позже, когда Андрей спал? Это было бы счастьем, если позже. Но почему тогда не спустился попрощаться с пасынком? И почему Глаша так странно вела себя?

Спеша и оглядываясь, будто ожидая увидеть за собой погоню, Андрей вышел на площадь, к длинному одноэтажному зданию, возле которого выстроились извозчики и линейки, ожидавшие пассажиров в Алушту, Симферополь и Севастополь. Он остановился в тени старого тополя и стал осматривать площадь, как бы опасаясь все той же погони.

И тут увидел в стороне, в сквере над речкой, Лидочку.

Лидочка кого-то ждала, порой поднимала голову, оглядывая площадь.

Андрей ощутил удар горя. Как он счастлив был бы встретить Лидочку совсем одну, как рад бы он был допустить невероятное: что она захотела его увидеть и потому пришла сюда! Но после того как это случилось с Глашей, он не мог себе позволить посмотреть ей в глаза. Она догадается, что произошло! А он не сможет сказать ни слова в свое оправдание. Горе тут же уступило место злости на Глашу, которая была во всем виновата, — сама же признала, что была во всем виновата! Именно из-за нее он навсегда потерял Лидочку и даже не может сказать ей прощального слова. В состоянии, близком к истерике, Андрей пошел вокруг площади таким образом, чтобы оставаться за спиной Лидочки. Но все время смотрел на нее и даже шел как можно медленнее, чтобы продлить это странное свидание, опасаясь притом, что сейчас откуда-то выйдет Беккер и Лидочка бросится к нему, сделав бессмысленной жертву Андрея и его неправедную злобу на Глашу.

Лидочка поднялась с лавочки и прошла поближе к линейкам. Андрей остановился за киоском, чтобы она, оглянувшись случайно, не заметила его. Но Лидочка, окинув взглядом площадь, вернулась к скамейке.

Андрей возобновил свое неспешное движение к автобусу и, когда до автобуса оставалось шагов сто, случайно увидел, как кондуктор поднимается по высоким ступенькам, а в кучке провожающих у автобуса возникает оживление; люди машут руками, и в ответ с автобуса несутся возгласы. Сзади из-под автобуса вырвался клуб белого дыма, это шоффэр включил двигатель.

Андрей понял, что автобус вот-вот уедет, и, забыв о том, что Лидочка может его увидеть, припустил напрямик к автобусу, размахивая чемоданом. Он успел вскочить на подножку в последнюю минуту. Чемодан застрял, Андрей дергал его, автобус медленно разворачивался на площади, кондуктор твердил что-то укоризненное, но помогал тащить чемодан, и, когда Андрей наконец уселся на место наверху, в империале, и поставил чемодан, он увидел, что автобус уже выезжает с площади, а Лидочка, выбежав на середину ее, неуверенно протянула руку в направлении автобуса, будто хотела остановить его. Но до автобуса было уже далеко, и хоть Андрею показалось, что она что-то кричит, звуки до него не доносились.

Вдруг Андрей понял, что, если он сейчас прикажет остановить автобус, соскочит и побежит обратно, к Лидочке, в его жизни произойдет нечто чрезвычайно важное. Но он не мог заставить себя открыть рот, чтобы крикнуть кондуктору.

И это было не воспоминание о Глаше — о ней в тот момент Андрей не думал, — а то странное чувство смущения, которое заставляет утопленников погибать, не издав ни звука, а жертв насилия молчать, хотя неподалеку проходят люди. Это чувство стыда перед нарушением каких-то въевшихся в кровь правил поведения, чувство настолько сильное, что оказывается сильнее страха смерти. Андрей понимал, что должен крикнуть кондуктору: «Стойте! Остановитесь!» Его губы шевелились, но с них не слетало ни звука.

Автобус выехал на дорогу, и ветви тополей закрыли и площадь, и Лидочку, стоявшую растерянно и сиротливо посреди нее.

Только где-то возле Алушты Андрей перестал клясть себя. Он даже открыл конверт, в котором была записка от отчима и двести рублей. Он вынул из пачки десять рублей, заплатил за билет, остальное положил в карман, даже не прочтя записки.

Пока автобус долго стоял в Алуште и пассажиры шумно и жадно ели горячие чебуреки, Андрей чуть было не решился нанять извозчика и вернуться в Ялту. Он взялся за ручку чемодана и тут понял, что не знает адреса Лидочки. Не бродить же всю ночь по городу? А если он встретит отчима или Глашу? Ведь Ялта — маленький городок, и все там на виду. К тому же теперь, по прошествии времени, Андрей все больше убеждал себя, что появление Лидочки на площади — совпадение, а ее жест — удивление по поводу того, что она так неожиданно увидела Андрея.

Только уже поздно вечером на последней остановке перед Симферополем, пока шоффэр заливал воду в радиатор автобуса, Андрей спустился вниз, к фонарю, что горел у придорожного ресторанчика, и при свете его прочел записку отчима. Записка была короткой. Конечно же, отчим написал ее вчера.

Дорогой Андрей!

Как мы и договаривались, даю тебе денег на дорогу до Москвы. Со счета в Коммерческом банке ты будешь получать ежемесячное пособие. Надеюсь, его хватит на скромный образ жизни. Жду тебя на рождественские каникулы.

Сергей.
* * *

Еще через месяц, уже став студентом университета и снимая комнату в небольшой квартире вдовы Глаголевой на Сретенке, Андрей получил очередное письмо от тети. В него был вложен другой небольшой конверт. Конверт был адресован Андрею Берестову в Симферополь, на Глухой переулок. В тот день Андрей спешил к одному из новых приятелей, на встречу эсдеков, к которым он уже почти примкнул, ибо под влиянием своего однокурсника Погоняйло уверовал в величие Карла Маркса. Он разорвал конверт, ничего не подозревая и даже не затруднив себя размышлением, от кого могло бы прийти письмо.

Дорогой Андрюша!

— начиналось оно. Почерк был крупный, округлый, мягкий, с легким правильным нажимом. —

Думаю, что ты уж забыл обо мне, ведь больше месяца прошло, как ты уехал. Но сегодня мне приснилось, будто ты разговариваешь со мной и хочешь вернуться. Сон — это глупость, я снам редко верю, но я испугалась, что ты надумаешь написать мне, а письмо возьми да попадись на глаза Сергею Серафимовичу. А это его очень огорчит. Так что, пожалуйста, не пиши мне, если захочешь, а если не захочешь, тем лучше. А написать мне можно до востребования на ялтинскую почту.

Ты, может, и не догадался, почему я так холодно попрощалась с тобой, хоть и сердце мое разрывалось. Сергей Серафимович вернулся раньше времени, и что он видел или слышал — одному Богу известно. Он после этого много дней пребывал в горьком состоянии духа и по сей день со мной разговаривает лишь по хозяйственным надобностям, нет между нами былых добрых отношений. Хоть я стараюсь, чтобы все шло по-прежнему. Тебя он не винит, ты не думай. Он во всем винит меня, и поделом, потому что считает тебя заместо сына и видит свою обязанность в твоем благополучии, а меня всегда полагал чем-то вроде твоей мачехи, и в его глазах поэтому мой грех велик и непростителен, как кровосмешение. Он же по-своему любит меня, и мы с ним много лет вместе прожили. Так что если ты хотел приехать к нам на Рождество, то этого делать не надо. Сергей Серафимович может не совладать со своим расстройством и сказать лишнего. Он теперь замкнулся, много пишет, часто уезжает по делам даже в Петербург, на здоровье не жалуется, но знаю, что сердце у него слабое, хотя он никому об этом не скажет.

А я по тебе, Андрюша мой, скучаю. Сейчас осень стоит, дожди, скучно, темнеет рано. И знаю, что грех, а скучаю. Ты, если соберешься написать, напиши на почту, до востребования. Но если все же приедешь на Рождество, вернее всего Сергей Серафимович и виду не покажет.

Надеюсь на щепетильность Марии Павловны, что она письмо не откроет и не прочтет.

С уважением, твоя Глафира.

Андрей стоял у окна, держал письмо в руке и смотрел, как по вечерней улице проезжают пролетки. Вода стекала с зонтов немногочисленных прохожих.

Андрей не пошел в тот вечер на сходку эсдеков. Вдруг ему это стало неинтересно.

За последние два месяца он много раз вспоминал Глашу и скорее жалел, думая, каково ей жить с таким старым человеком, как отчим. Но это днем. Ночью было иначе. Ночами ему снилось, что он вновь обнимается и целуется с ней. Но в этих снах всегда присутствовал кто-то третий, ощутимый то по кашлю, то по скрипу, наблюдающий и гневный. И это присутствие не давало слиться с Глашей.

Андрей хотел написать Глаше, но опасался, что письмо попадет в руки отчима. Он-то уже давно знал, почему их расставание с Глашей было таким странным, он понимал теперь, каково было Глаше прощаться у калитки, зная, что сверху из-за шторы кабинета на них смотрит, молчит и гневается Сергей Серафимович. Письмо возбудило в памяти все, до вздоха, до слова, до стона в страсти. Андрей даже понюхал листок, и ему показалось, что он различает легкий свежий запах Глашиной кожи. Но, конечно же, этого быть не могло, потому что прошло больше месяца с тех пор, как пальцы Глаши касались письма.

В тот же вечер Андрей написал Глаше письмо, очень горячее, полное любви и клятв вернуться. Он так и заснул, не запечатав и не отправив его. И может, к лучшему, потому что, когда перечел утром, испугался собственной нелепой и глупой страсти. Он разорвал письмо, хотел написать новое, но пора было идти на лекцию. Так он Глаше и не ответил, хотя еще не раз собирался. Правда, перед Рождеством, накупив дюжину открыток с детишками у елки, он разослал их по родственникам и знакомым, написал открытку и Глаше. Хотел было послать на адрес отчима, но потом передумал — послал на почту, до востребования. В конце после поздравлений приписал:

Скоро напишу большое письмо.

Но и после этого большого письма не написал.

* * *

В ноябре Андрей получил письмо из Петербурга от Ахмета.

Андрей — кислых щей!

Пребываю в Петербурге в хорошей обстановке, но чует мое сердце, что в Париж судьба меня не закинет, потому что на курсах господина Берлица я занял первое место с конца. Оказывается, французский язык совсем не моя стихия. Ж'не компран па? Ты понимаешь? Я вас не понимаю. Беда другая, деньги куда-то проваливаются, и когда блудный сын вернется в Симферополь, будет громадный скандале, как говорят французы, потому что я истратился на много недель вперед, в том числе на лечение триппера (прости за подробности). Так что у меня один путь — в разбойники или в гусары. Дошло до того, что, встретив на Невском проспекте (это главная улица вашей столицы) нашего друга фон Беккера, я осмелился востребовать с него долг в размере 10 руб. Каковых у него не оказалось. Наш фон Беккер, оказывается, большая шельма. Я напросился к нему в гости, и он со скрипом и скрежетом зубовным меня привел в замечательную квартиру. Сам он снимает комнату у одной генеральши, ведет себя джентльменом и делает вид, что он — настоящий барон, ты же знаешь, как это ему удается. У генеральши есть дочка — хочется немедленно надеть на нее чадру. Нет, ты меня неправильно понял: не от отвращения, а от восхищения, от желания припрятать такое сокровище для себя одного. Нечто нежное, голубое, воздушное со странным именем Альбина. Я готов был жениться на Альбине немедленно и ради этого счастья перебежать в христианство. Но, по-моему, позиции нашего Коли нерушимы. Оказывается, генеральша убеждена, что наш Коля — барон фон Беккер, а ей всю жизнь хотелось породниться с древней знатью. У Коли в комнате на стене висит в рамке герб баронов фон Беккеров (надо бы поглядеть по гербовнику — чей герб наш друг стибрил), так что мне пришлось соответствовать моменту и утверждать, что мой прадедушка — крымский хан Гирей, который построил Бахчисарайский фонтан, возле которого лишал девичьей чести российских невольниц. Ты бы видел, как очаровательно рдели щечки у Альбины и как растерянно поднимала ее мама выщипанные брови и говорила: «Я где-то об этом читала, правда?» Коля надувался и молчал. Коньяк был славный, о ялтинских встречах разговор не поднимался, в общем, я полагаю, что господин фон Беккер из Глухого переулка скоро породнится с состоятельным семейством генерала Чичибасова.

Сам я скоро буду проезжать через Москву и, если останется хоть один лишний рубль, обязательно нанесу тебе визит.

Горячо обнимающий тебя непутевый разбойник

Ахметка.

Письмо показалось Андрею забавным. Настроение его улучшилось, и Андрей не сразу сообразил почему. Неужели он обрадовался благоприятным переменам в жизни Коли?.. Господи, нет же! Лидочка свободна!

Впрочем, радость была отвлеченной и ничем не нарушила распорядок жизни, потому что Лидочка была не более как сладким и томительным летним воспоминанием.

В Москву Ахмет так и не заехал. Видно, у него не осталось ни одного лишнего рубля.


Глава 2
Рождество 1913 г

На рождественские каникулы Андрей приехал в Симферополь.

Тетя Маня встречала его на перроне. Шел мокрый снег. Он не таял на траве и ветках деревьев, а мостовые были черными, мокрыми, и крыши были мокрыми тоже.

Тетя Маня всплакнула.

— Как ты возмужал! — говорила она, протирая пенсне толстыми пальцами. — Ты настоящий мужчина. Как жаль, что Ксения тебя не видит! Она была бы счастлива.

Андрей оставил ее у чемодана, побежал искать носильщика. Когда он пришел с носильщиком, тетя Маня сидела на чемодане под черным зонтом и была серьезна.

— Я сама заплачу ему, — сообщила она Андрею издали.

Тетя не допускала мысли, что Андрей может не нуждаться в деньгах, и, несмотря на его протесты, ежемесячно высылала ему пятнадцать рублей. Андрей складывал ее переводы в конверт.

Пришлось ждать извозчика — они последними из пассажиров вышли на площадь. Андрей держал зонтик, а тетя все разглядывала его, словно хотела запомнить. Тетя умудрялась все превратить в расставание, даже счастливую встречу.

— Что нового? — спросил Андрей.

— Что может быть нового в Симферополе? — сказала тетя. — Мы же глухая провинция. Особенно зимой. С климатом делается что-то страшное. Ты знаешь, даже приметам нельзя верить. Я читала, что наступает перенаселение Земли и скоро грядет страшный голод.

— Кого ты видела из моих приятелей?

— Недавно вернулся Ахмет Керимов. Там произошел скандал.

— Подозреваю, — сказал Андрей.

— Нет, ты даже подозревать такого не можешь. Отец послал его на курсы Берлица, а Ахмет умудрился пуститься во все тяжкие.

Подъехал извозчик. Извозчик был знакомый, из той, давешней жизни. Он приходился родственником Ахмету.

— Андрей! — закричал он, соскакивая с облучка. — С приездом! Совсем офицер стал!

Верх пролетки был поднят — извозчик поставил чемодан перед задним сиденьем, чтобы на него не попадал снег.

— Андрей — студент, — поправила тетя Маня.

— Фуражка вижу, шинель-минель вижу, — сказал извозчик. — Значит, офицер.

Пролетка ехала медленно, извозчик спросил:

— В Петербург живешь?

— В Москве.

— Студент, говоришь? Доктор будешь?

— Андрюша изучает историю, — сказала тетя Маня.

— Правильно! — сказал извозчик. — Изучать нужно.

Он замолчал, видно, старался понять, зачем изучать историю.

— Я не кончила, — сказала тетя Маня. — Произошел страшный скандал. Ахмет связался с сомнительными личностями и истратил деньги. Ты же знаешь, Искендер зарабатывает каждую копейку трудом, и для него это был жестокий удар. Он рассчитывал, что Ахмет получит настоящее образование. И я могу понять его.

— Про Ахметку говоришь? — обрадовался извозчик. — Ахметке голова отрывать мало.

— А что он сейчас делает? — спросил Андрей.

— Не хочешь учиться, извозчик будешь. Я его сегодня на базаре видел. Искендер ему ломовую клячу дал. Он капусту возит, хе! Такие дела.

Придется Ахмету уходить в разбойники, подумал Андрей. Долго он в ломовых возчиках не удержится.

— Коля Беккер приехал, — вспомнила тетя. — Я встретила Нину, она сказала.

— Один?

— А с кем он должен был приехать? Я не понимаю. Он уже заглядывал вчера вечером, тебя спрашивал.

На площади перед гастрономическим магазином Козлова ставили большую елку. Сам Иван Петрович в бобровой шубе стоял в дверях и покрикивал на рабочих.

Пролетка миновала гимназию. На втором этаже горел свет — Андрей понял, что это окошко библиотеки. Тетя велела остановить у кондитерской Циппельмана. Андрей сказал:

— Я куплю. Что нужно?

— Я вчера заказала торт-пралине, твой любимый.

За прилавком стоял старый Циппельман. Он обрадовался Андрею и сразу вынес плоскую коробку.

— С приездом, — сказал он. — Вы стали настоящий мужчина. Может, выпьете чашечку кофе?

— Там тетя ждет, — сказал Андрей. — Сколько я вам должен?

— Мария Павловна заплатила, не беспокойтесь.

— А где Фира?

— Ах, вы же не знаете! Фира уже замужем. Вы представляете, я буду дедушкой.

Циппельман проводил Андрея до двери, помахал оттуда тете Мане и крикнул:

— Может, все же чашечку кофе? По-варшавски!

Когда вошли в дом и Андрей раскрыл чемодан, соображая, куда он положил подарки для тети, тетя спросила:

— А у тебя, Андрюша, есть девушка?

Спросила, как выплюнула вопрос, — видно, заготовила его заранее, готовилась и робела.

— Не бойся, жениться пока не собираюсь.

— Это было бы совершенно легкомысленно.

Андрей достал конверт с тетиными переводами и протянул ей.

— Это что такое? Подарок?

— Открой.

В конверте лежало шестьдесят рублей. Тетя пересчитала их и ничего не поняла. Андрей, гордый самостоятельностью, принялся объяснять, тетя подняла скандал из-за возвращенных денег, потом вспомнила, что Андрей голодный. За обедом она говорила без умолку, все больше о своих делах — с недавних пор она ведала городскими приютами и была преисполнена гордыней, которую старалась не показывать, и оттого гордыня была совершенно очевидна. А об отчиме она ничего не знала. Раз он прислал с оказией мешок миндаля, до которого тетя была большой охотницей. Андрей подумал, что это сделала Глаша.

В комнате было темно, снег все сыпал, тетя зажгла керосиновую лампу — до Глухого переулка электричество еще не добралось.

После обеда Андрей отказался спать, пошел к Беккерам. Их домик покосился еще более, калитка висела на одной петле. Во дворе была грязь, пришлось идти по доске, проложенной до двери.

В прихожей пахло лекарствами и чуждым этому аккуратному дому запахом русской непроветренной избы. Андрей постучал, в ответ кто-то начал кашлять. Потом кашель приблизился, дверь открылась — за ней стоял на костылях старый Беккер. Лицо его было сизым, длинный нос распух, будто он долго плакал. Он не сразу узнал Андрея и сначала даже испугался его форменной шинели, в чем наивно признался.

— Все жду, что описывать имущество придут. Ты — Берестов Андрюша, Марии Павловны сын? Ты к Коле?

Беккер запамятовал, что Андрей приходится племянником Марии Павловне. Он стоял в дверях, забыв, что надо пропустить гостя. За его спиной раздался голос Ниночки — младшей сестры Беккера, такой же длинноносой, бледной и обреченной остаться старой девой, если, конечно, не найдется для нее такого же скучного и непритязательного мужа, как собственный папа.

— Андрей, заходи же, чего ты стоишь. Папа, посторонитесь, вы мешаете.

Нина протянула длинную белую руку и протащила Андрея в щель между замершим отцом и стеной.

— Раздевайтесь, — сказала Нина. — Вы совсем промокли.

— Нет, я только из дома.

Нина забрала у Андрея зонт и шинель. Отец опомнился, подошел ближе.

— Я Колю позову, он будет рад, — сказал он.

И, не дожидаясь ответа, тяжело заковылял в глубь дома.

Нина стояла, безвольно опустив руки, лицо у нее было виноватое.

Андрей украдкой осматривался. Дом Беккеров всегда был беден, но за последние месяцы он пришел к тому же в полное запустение.

— Мама болеет, — сказала Нина, перехватив взгляд Андрея. — И папа совсем плох. А я даю уроки, и все хозяйство на мне, простите, что у нас беспорядок.

— Мы всегда были на «ты», — сказал Андрей.

— Судьба заставляет нас изменять своим правилам, — сказала Нина поучительно. — Она несправедлива к нам.

— Ничего, — сказал Андрей. — Коля скоро кончит университет, будет хорошо зарабатывать, да и ты выйдешь замуж.

— Мы никому не нужны, Андрей, — сказала Нина твердо. — Господь отвернулся от нас.

Это звучало, как в романе из «Нивы».

В комнату вошел Коля.

— Извини, что я не услышал. Я писал письмо.

Некогда красивое, высокое, до потолка, трюмо было засижено мухами, и верхний угол его был затянут паутиной. Сверкающий порядок, что раньше царил в этом доме, поддерживался Елизаветой Юльевной, матерью Коли.

— Что с мамой? — спросил Андрей.

— Плохо, — сказал Коля.

Коля провел его через большую комнату, где на диване уже лежал, посапывая, его отец — непонятно, когда он успел заснуть, — из комнаты вели две двери: одна в спальню, где обитали Нина и Елизавета Юльевна, другая в комнату Коли. Дверь к маме была открыта, оттуда донесся стон, и Ниночка поспешила туда. Коля быстро подтолкнул Андрея к другой двери, закрыл ее за собой.

Комната Коли не изменилась, только была не убрана и казалась нежилой. Коля показал Андрею на стул, а сам сел на кое-как застеленную койку. На письменном столе лежали исписанные цифрами листы бумаги. Полка с книгами, такая знакомая, потому что Коля в свое время давал Андрею стоявшие на ней томики Буссенара и Жаколио, опустела и накренилась.

— Прости, — сказал Коля, — но так вот мы живем. Ты увидел меня в трудный день.

— А что с мамой?

— У нее подозревают рак, — сказал Коля. — Она мучается болями. Но, к сожалению, у нас нет возможности купить лекарств.

— Я постараюсь помочь, — сказал Андрей.

— Я не хотел просить тебя о помощи.

— Я поговорю с тетей Маней. У них в ведомстве есть деньги на такие цели.

— Ни в коем случае, — резко сказал Коля. — Лучше умереть с голоду.

— Что ты говоришь!

— Завтра весь Симферополь будет знать, что мы нищенствуем. Подумай, как это отзовется на Нининой судьбе.

— Ладно, — сказал Андрей, — подумаем. Расскажи о себе. Как твоя Альбина?

— Ахмет рассказал? — Коля насторожился.

— Он мне смешное письмо прислал.

— Ахмет все неправильно понял, — сказал Коля. — Он всегда был шутом и останется им. Но шутить можно за свой счет, но не за счет товарищей.

— Он ничего плохого не написал.

— По глазам твоим вижу, что написал! А мною руководило лишь чистое чувство, клянусь тебе!

Коля вскочил с койки. Старые пружины взвизгнули. Он подошел к окну и отодвинул в сторону горшок с засохшим цветком. Он молчал. Из соседней комнаты донесся стон, потом голоса.

— Тебе, который может пользоваться благодеяниями отчима, не понять, что такое безысходность, — сказал Коля наконец.

Андрей видел его широкую спину, небольшой, хорошо подстриженный затылок и тонкие, алые на просвет уши.

— Мне не к кому обратиться даже за сочувствием, — сказал Коля. — Ахмет ничего не поймет и будет смеяться… Я все потерял! И ты более других можешь презирать меня.

Почему-то Андрей подумал в тот момент о десятке, которую Коля так и не отдал Ахмету. Тетя Маня панически боялась любых долгов. Может, какой-нибудь из ее предков попал в долговую яму, может, она запомнила уроки, вычитанные из французских романов, но она была убеждена и убежденность эту передала Андрею, что порядочный человек скорее умрет, чем не вернет долг.

— Ты же понимаешь, — продолжал Коля, — что я не мог прожить в Петербурге на двадцать рублей, которые присылала мать?

— Не мог.

— Наш наивный друг Ахмет, который умудрился прокутить две тысячи за несколько недель, решил, видно, что я намерен сесть на шею Калерии Иосифовне.

— Какая еще Калерия Иосифовна? — спросил Андрей.

— Дама, у которой я снимал квартиру. Тебе я могу сказать: она была уверена, что я — сын барона и состояние моего отца велико. Она готова была отдать за меня Альбину. Но моя печальная тайна раскрылась, я был изгнан из числа претендентов.

— Ой, горе мое! Ну сделай что-нибудь! — закричала за стенкой мать.

— Пошли к Циппельману, — сказал Коля. — Больше сил нет терпеть.

Андрей был рад уйти.

Нина вышла их проводить и сказала:

— Коля, постарайся, я тебя умоляю, постарайся достать опия. Хоть несколько капель.

— Я спрошу у тети, — сказал Андрей.

Снег перестал, облака разбежались, но сразу похолодало и поднялся пронизывающий ветер. Они шли быстро и почти не разговаривали.

— Ты не был больше в Ялте? — спросил Андрей. Не хотел спрашивать, но вопрос сам сорвался с губ.

— Зачем? — спросил Коля. — И откуда у меня деньги для таких путешествий?

— И девушек больше не видел?

— О, далекое детство! — вдруг засмеялся Коля. — Я помню, как ты пытался уплыть с Лидочкой в Турцию. Какое это было светлое время!

Циппельман встретил их радостно. В кондитерской было жарко, круглый, с залысинами лоб Циппельмана блестел, как смазанный жиром.

— Какая радость! Вторая встреча. Вам понравился мой торт? Я сам его делал.

— Мы его будем есть с чаем, — сказал Андрей. — Вечером.

— Правильно. Это именно вечерний торт. А сейчас будем пить кофе?

— С коньяком, — сказал Андрей. — На улице такая погода.

— Именно что такая погода. Если бы я не был так занят, я бы обязательно сам выпил рюмочку. Я ужасно беспокоюсь за Фиру. Там в Керчи такие ветры, такие ветры!

Они сели в углу, за свой столик. Циппельман принес кофе, коньяк и фотографию Фиры с ее мужем, типичным громилой.

— Вы не думайте, что он грубый, — сказал Циппельман. — У него сердце ягненка.

В кафе вошли замерзшие реалисты. Циппельман побежал делать им чай с вафлями.

Резким театральным движением Коля поднес к губам рюмку и выпил коньяк, как извозчик пьет водку.

— Все время хочется напиться, — сообщил он. — Но я не хмелею.

Андрей отхлебнул кофе. Он понимал, что ему предстоит выслушать исповедь приятеля, втайне мечтая, чтобы случилось небольшое землетрясение, которое отвлекло бы Колю от рассказа. Но землетрясений в Симферополе не бывает…

— Я был слишком доверчив. — Коля поправил прядь, упавшую на лоб. — Я доверился судьбе. Чувство, которое я испытывал к Альбине, было настолько глубоким и чистым, а она сама тянулась ко мне, как лиана тянется к стволу…

Баобаба, чуть не подсказал Андрей и понял, что рискованность сравнений и заставила замолчать Беккера.

— Пальмы, — закончил фразу Коля и помахал пальцами Ципе, словно половому. — Еще коньяк!

Реалисты обернулись как по команде.

— Сейчас, Коля, — отозвался Циппельман, — одну минутку, мой мальчик.

Чем испортил все представление.

Коля смешался, вытащил бумажник с золотой монограммой, из него — маленькую фотографию-визитку смазливой девицы. Андрей понял, что это Альбина, Коля перевернул визитку. Там было написано мелким и аккуратным почерком:

«Дорогому Николаю на добрую память о наших встречах.

Альбина Ч. 12 октября 1913 года».

— Красивая, — сказал Андрей. Ему приходилось так рассматривать фотографии младенцев, которые таскают с собой бабушки — приятельницы тети Мани, но фотографию возлюбленной ему показали впервые.

Циппельман принес коньяк для Коли.

— Свадьба была назначена на ноябрь, — продолжал Коля, когда Ципа отошел. — Мы даже договорились, что от моих родственников приедет только Нина — родители больны. И тут моя потенциальная теща получила анонимный донос.

— О чем?

— О том, что я — нищий, что я не фон Беккер, а сын железнодорожного кондуктора, что у меня нет ни гроша за душой… что я авантюрист и самозванец!

Последние слова Коля, увлекшись, произнес громко, и реалисты вновь обернулись.

— А кто написал? — спросил Андрей, стараясь выразить сочувствие, чтобы ни в коем случае Коля не услышал его внутреннего голоса, который, не скрывая торжества, воскликнул: «И поделом тебе, проходимец!»

— Откуда я знаю? Она мне не показывала.

— А может, не было никакого доноса?

— Как же она тогда узнала?

— Вполне естественно… она навела справки о будущем зяте!

— Здесь? В Симферополе? Почему?

— Это бывает с тещами, — сказал Андрей, и ирония Колю покоробила.

— Есть вещи, над которыми не шутят, — укорил его Коля.

— Не такая уж трагедия, — сказал Андрей. — Мы же не в семнадцатом веке живем. Ты ее любишь?

— Безумно!

Реалисты как раз вереницей покидали кафе, дожевывая вафли. Видно, у них начинался урок. Проходя, они внимательно рассматривали Беккера.

— А она тебя?

— Раньше я полагал, что наши чувства взаимны. — Коля понизил голос.

— Возьмите и обвенчайтесь, — сказал Андрей.

— Исключено.

— Почему же? Вы цивилизованные люди.

— А деньги? Ты не представляешь, в каком я положении!

— Ты знаешь такую древнюю формулу: рай в шалаше?

— Не будь наивным, Андрюша, — сказал Коля. — И не испытывай мое терпение. Альбина воспитана не для того, чтобы жить в шалашах. Впрочем — это все в прошлом…

Циппельман принес горячий кофе. Коля сидел, упрятав голову между кулаками, упершись локтями в стол. Циппельман ничего не сказал, только сокрушенно покачал головой так, чтобы Андрей это видел. Андрей молчал, потому что ему было нечего сказать: он предложил Коле выход из положения, Коля его не принял.

— Жизнь, я тебе скажу, — продолжил свой монолог Коля, — очень сложная и гадкая штука. И я — далеко не идеал. Я мечтал вырваться из нищеты, я мечтал помочь моим родителям, Нине… Для этого я пошел на хитрости. А Альбина, должен тебе сказать, знала правду и разделяла мою точку зрения. Но моя трагедия заключалась в том, что я должен был соответствовать образу состоятельного молодого человека. — Коля криво усмехнулся. — И это требовало денег. Я должен был делать скромные, но недешевые подарки будущим теще и тестю к дню ангела, я должен был покупать билеты в театр… я должен был одеваться по-человечески, наконец!

— И много ты задолжал? — спросил Андрей.

— Не так много… чуть больше тысячи.

— Ого!

— Ужас в другом — ты знаешь, откуда эти деньги?

— Ты их украл? — прошептал Андрей.

— Нет, не бойся. Но я заложил драгоценности мамы. Семейные драгоценности.

Теперь они говорили совсем тихо, сблизив головы, как заговорщики.

— Мама в угрожающем состоянии, — продолжал Коля. — Она ждет смерти. Меня вызвала Нина… Нина требует, чтобы я немедленно выкупил драгоценности.

— Она знала?

— Как бы я это сделал без ее согласия и помощи?

— А теперь мама может их попросить?

— Она уже просила. Она составила завещание, но требует, чтобы мы взяли шкатулку из банка и принесли.

— Когда?

— У меня осталось два или три дня. И нет выхода… Я буду вынужден покончить с собой.

— Ну уж до этого не дойдет! — сказал Андрей.

Коля обиделся:

— Я уйду.

Но никуда не ушел.

Время тянулось медленно — часы над стойкой постукивали маятником. Андрюша считал секунды.

«А он и не думает о Лиде, — сказал себе Андрей. — Ему и дела нет до нее. А я старался быть благородным. И отказывался видеть ее». Андрей не чувствовал, что лукавит перед собой.

— Мне не к кому обратиться, кроме тебя, — неожиданно сказал Коля. — У меня мало друзей, а друзей со средствами нет вовсе.

— Но чем я тебе могу помочь?

— Мне нужна тысяча рублей. Только одна тысяча, Андрюша. На год. Даже меньше, на полгода. Если хочешь, с процентами. Но ведь ты не возьмешь с меня процентов, правда? Только нужна полная, абсолютная тайна!

— Но у меня нет тысячи рублей!

— Ты мне говорил, что отчим открыл счет на твое имя.

— Я не могу распоряжаться счетом до совершеннолетия! Пока что я получаю только проценты. Их мне хватает на жизнь, но, честное слово, ничего не остается. Я сейчас купил билет сюда, кое-какие гостинцы, и все — я чист и гол до Нового года.

— Но твоя тетя…

— Коля, ты же знаешь, что тетя получает жалованье…

— Андрей, ты должен что-то придумать! Если ты этого не сделаешь, я застрелюсь. Это вопрос чести.

Коля обессиленно откинулся на стуле, будто пробежал целую милю. Он закрыл глаза.

— Так я и знал, — сказал он, словно Андрей отнял у него тысячу рублей, вытащил из кармана. — Так я и знал… — Он поднес руку ко лбу. Это было изящно, но Андрею жест показался слишком театральным.

— Вам подать еще чего-нибудь, молодые люди? — спросил Циппельман, не подходя из деликатности близко.

— Нет, спасибо, — сказал Андрей. — Мы сейчас уходим.

Коля поднялся, как будто эти слова были командой. Не глядя на Андрея, подошел к круглой вешалке, взял свою шинель и, не надевая фуражки, пошел к выходу. Андрей задержался, расплачиваясь.

Пасмурный день перешел в тоскливый зимний вечер. На Пушкинской зажглись желтые фонари. Люди спешили домой со службы, и потому магазины на короткое время оживились. Коля стоял у витрины колбасного магазина. Витрина представляла собой рог изобилия, из которого сыто и не спеша вываливались колбасы и рулеты бекона.

Андрей остановился, не зная, что делать дальше. Подойти к Коле? Или тот настолько обижен, что не станет разговаривать?

— Пошли домой, — наконец окликнул он Колю.

— Я не хочу в эту юдоль скорби, — сказал Коля. — И у меня нет рубля, чтобы напиться.

— Рубль у меня найдется, — сказал Андрей, впервые в жизни почувствовав себя старше Беккера. — Но напиваться смысла нет.

— Тебе ли говорить о смысле!

Андрей вынул из бумажника три рубля и протянул их Коле.

Тот посмотрел на деньги, как на мерзкую лягушку, и неожиданно ударил Андрея по руке. Деньги упали на мокрый тротуар.

— До свидания, — сказал Андрей и пошел прочь.

Он не оборачивался и поэтому не видел, поднял ли Беккер эту трехрублевку.

Андрей пришел в себя в семинарском саду. Уже почти стемнело, и здесь фонарей было мало — до ближнего метров пятьдесят. В полутьме голубела мокрая скамья. Андрей дошел до нее и, обессиленный, сел. Его знобило. Он подумал, что в поезде он долго стоял в тамбуре, потому что в вагоне было душно. Его могло продуть. Еще не хватало пролежать в горячке все Рождество.

Два человека шли по грязной, истоптанной за день дорожке. Оба были в глубоко надвинутых на брови картузах и бушлатах, подобных морским, которые любили носить мастеровые. Андрей вдруг испугался — на версту вокруг никого. Если что — не докричишься. От этих фигур веяло угрозой. Андрей понимал — самое разумное встать и уйти. Быстро уйти отсюда. Может, даже убежать. Но с Андреем так бывало в жизни не раз — он понимал, что надо сделать, чтобы спасти себя, но не делал, замирая и стараясь переждать опасность или беду.

Мужчины замедлили шаг, подойдя к скамейке, и Андрей, глядя на них и не различая в сумерках лиц, мысленно молился: пройдите мимо, пройдите, не останавливайтесь.

Мужчины остановились.

Один из них сказал:

— Студент, закурить не найдется?

— Я не курю, — сказал Андрей.

— А ты получше посмотри, — сказал второй со смешком.

— Честное слово, я не курю, — сказал Андрей и поднялся со скамейки.

— Это мы сейчас посмотрим, — сказал первый мужчина. — Выворачивай карманы.

Андрей начал отступать от них. Он боялся повернуться к ним спиной. Мужчины шли за ним следом точно с той же скоростью, как Андрей отступал. Андрей задел каблуком камень.

— Я сказал тебе, — повторил первый мужчина негромко, — показывай, что в карманах.

Андрей запустил руки в карманы и вывернул их. Ключи и мелочь посыпались на дорожку.

— Ну, что нам с ним сделать? — спросил первый. И тут Андрей узнал его голос. Года три назад он служил в гимназии истопником, и гимназисты бегали вниз, в котельную: старшеклассники покурить или сыграть в карты, те, кто помладше, — потому что там было всегда тепло и интересно.

И это узнавание сразу успокоило Андрея. В мире, в котором он существовал, были свои порядки: в нем были и люди законопослушные, и тихие, и разбойники, и жулики, но существовала определенная установленность отношений. И еще не сказав ничего, Андрей понял, что своего эти мужики обижать не будут, даже если «свой» обозначает лишь гимназиста, которого этот истопник и не помнит. Как же его звали? Тихоном?

Теперь, когда они стояли рядом, Андрей разглядел и второго. У него было скуластое крепкое лицо, узкие губы и злые глаза.

— Не буду, — сказал Андрей. — Не буду, Тихон.

— Ты кто? — Тихон приблизил лицо — от него пахнуло водкой. — Ты кто такой?

— Я у вас в котельной все свои лучшие годы пробыл, — сказал Андрей, стараясь улыбнуться. Улыбка, правда, не получилась.

— Ах ты, мать твою! Гимназист! Из Александровской? Много вас было, разве всех упомнишь. А теперь что, в студенты пошел?

— Я в Глухом переулке живу, — сказал Андрей. — С теткой. Может, знаете?

— Кто вас всех знает, — сказал Тихон без злобы. — Они у меня, стервецы, курили. — Последние слова были обращены к спутнику, который стоял — руки в карманах бушлата — и покачивался.

— Если курили, — сказал он со злобой, — чего же он папиросу пожалел?

— А я не курил, — сказал Андрей. — И сейчас не курю. Но если вам деньги нужны, возьмите.

Тут он понял, что нетактично предлагать людям деньги, которые валяются на земле. Он опустился на четвереньки — ключи были большие, они блестели, их он нашел сразу, а монеты попали в грязь.

— Да ты чего, — сказал Тихон. — Ты ничего. Бог с ними.

Он тоже встал на четвереньки, и они с Андреем шарили руками по лужам.

— Во, — говорил Тихон. — Нашел. Двугривенный.

Его спутник стоял над ними. Ему это не нравилось.

— Пошли, — сказал он. — Штаны извозишь, мать твою.

— Не, — говорил Тихон. Он был совсем пьян. — Надо помочь. Гимназисту. Тебя как зовут?

— Андреем. Андрей Берестов.

— Как же, Андрей, Андрюша! Помню. Курносенький такой был.

Конечно же, Тихон Андрея не помнил, но теперь они были заняты общим и, с точки зрения Тихона, полезным делом.

— А много денег-то у тебя было?

— Не знаю, — сказал Андрей. — Около рубля, наверное.

— Дурак ты, гимназист. Если будешь каждому карманы разевать, не напасешься.

Тут он нашел целый полтинник, и на том они поиски прекратили, потому что второй, которого звали Борисом, хотел уйти.

Они пошли к выходу из сада все вместе. Андрей протянул Тихону мокрую ладонь, на ней было два пятиалтынных и гривенник.

— Нет, — сказал Тихон, — это ты себе оставь. У нас уже полтинник есть и двугривенный.

— Давай, — сказал Борис и взял деньги у Андрея. Что Тихону не понравилось. Он стал объяснять Борису:

— Тетка у него, в очках, Марья Павловна, я ее знаю, она к соседу моему приходила, еще на Пасху, благотворительность носила. Я ее, ей-бо, знаю, ты скажи, Андрюш, я ее знаю?

— Точно, знаете, — удивился Андрей.

— Я и говорю. Она женщина справедливая и небогатая, это я точно тебе говорю.

Борис не отвечал. Но и деньги не вернул.

Они вышли на Екатерининскую.

— Слушай, гимназист, — сказал Тихон, — пошли собачьей радости вкусим за твое здоровье. Ты не думай, у нас есть.

— Я не пойду, — сказал Андрей.

— Пойдешь, пойдешь, — сказал Тихон. — Выпьем, посидим. Надо согреться.

Через три минуты они сидели в жарком, душном и, как показалось Андрею, страшно уютном зале трактира. Половой принес штоф водки и горячей жареной чесночной колбасы.

Тихон, оказывается, теперь служил кочегаром на станции, а Борис был приезжий, из Пскова, и работал в депо. К удивлению своему, Андрей понял, что спутники его — совсем молодые, а в гимназии ему казалось, что Тихон велик и стар.

В морщинках вокруг глаз Тихона, под носом, над усами была сажа, под обломанными ногтями тоже чернота. Борис был чище, одет аккуратнее. Он был мрачен и только после второй рюмки попривык к Андрею, разговорился. Они, оказывается, готовили в депо забастовку, все продумали, а приехал из Киева эсдек Мученик и велел все делать иначе. Получилось, что теперь Борис не главный, и это он переживал. А Тихон, который Борису сильно сочувствовал, достал ему выпить, но тут у них кончились деньги, а выпить хотелось — вот и подошли к студенту. Они только и собирались рупь взять, не больше, но когда студент, то есть Андрей, стал кобениться, они на него рассердились. Так что если бы не узнавание, накостыляли бы Андрею.

Потом и Борис оттаял. Он оказался славным парнем, если бы не пил, так объяснил Тихон. Он окончил реальное училище, но потом обстоятельства не сложились, Борис не объяснил — как. Пришлось уйти в механики. Он приехал в Симферополь.

— Женить Борьку надо, — утверждал Тихон. — Ты, Андрюша, нам невесту отыщи, только с образованием. Мы теперь, сам понимаешь, к свету стремимся. Предстоят большие перемены. Ты газеты читаешь? Выберем мы Борьку в Думу от революционеров. А потом, гляди, министром станет. — Тут Тихон развеселился. А Андрей вспомнил, что у него была заначенная пятерка, на самый крайний случай. Они и ее пропили.

Ушли они из трактира, когда он уже закрывался. Все трое совершенно обнищали. Железнодорожники пошли провожать Андрея, и тому было лестно и приятно, что он идет домой с двумя такими славными парнями, которые его понимают.

Когда они вышли к Салгиру, их догнал Ахметка, который возвращался домой. Ахмет отнял его у новых друзей и помог взобраться на ломовую телегу. Тихон отдавать Андрея не желал, потому что поклялся сдать его с рук на руки Марии Павловне, но Ахмет, когда узнал об этом благородном плане, вправду испугался, он представил себе, что подумает тетя Маня.

Андрей заставил Ахмета остановиться, не доезжая до дома, потому что ему надо было излить душу единственному другу, и тот послушно остановился, только заставил сначала Андрея застегнуть шинель и надеть измаранную в грязи фуражку.

Андрей рассказал ему все о Коле Беккере, и своей безответной любви к Лидочке, и о том, что он намерен завтра же ехать к Сергею Серафимовичу и просить тысячу рублей, потому что хоть Коля и подлец, но ему надо помочь, потому что жалко Нину, на которой никто не хочет жениться, и Елизавету Юльевну тоже жалко, Андрей вспомнил, что обещал принести Беккерам опий, но Ахмет сказал, что все возьмет на себя.

Тетя Маня не спала и сидела у окна, в ужасе ожидая вестника, который сообщит ей о гибели Андрюши. Она была так рада тому, что Андрей жив, что вовсе не рассердилась и сказала Ахмету, что каждый мужчина должен несколько раз согрешить таким образом, потому что в этом есть трудности возмужания. Ахмет сказал, что у него такой трудности нет, потому что он правоверный мусульманин.

Ахмет не доставил тете Мане дополнительных страданий и не рассказал о компании, в которой согрешил ее мужающий племянник. Сказал, что тот встретил товарищей по классу, а так как сильно устал с дороги, то оказался слаб.

* * *

Утром Андрей долго лежал, стараясь сообразить, что же вчера произошло. Его мозг, намеренный, видно, оберегать своего хозяина от излишних травм, сначала вспомнил, как тот общался с железнодорожниками, и долго не отдавал ему память о беседе с Беккером. Об этом Андрей вспомнил, лишь когда умывался, и ему стало так гадко, что он чертыхнулся. Тетя Маня услышала и пришла в негодование. Она решила поговорить с племянником, так как догадалась, что в Москве тот подвергается дурным влияниям.

Но Андрей опередил ее просьбой об опиуме для мадам Беккер, чем вызвал к жизни вспышку сочувственной деятельности тети Мани. Оставив Андрея завтракать, она убежала к Беккерам.

Тут появился Ахмет. Он отказался завтракать с Берестовым, но посидел с ним за столом и даже выпил чашку кофе. У Андрея разламывалась голова, но он был рад, что Ахмет пришел.

После завтрака Андрей почувствовал себя лучше. Он увел Ахмета к себе. Тот закурил папиросу «Сафо» и сообщил, что приучился к курению в Петербурге в тяжелые дни трат и загулов, и сказал потом:

— Я тебе друг или не друг?

— Друг, — согласился Андрей.

— Я могу достать тысячу рублей. Правда, не знаю, нужно ли это.

— Ты не веришь Беккеру? — спросил Андрей.

— Я не верю ему, но верю, что Беккеру позарез нужны деньги.

— Но если ты не веришь, зачем ты хочешь это сделать?

— Зачем от татарина логики ждать? — сказал, затягиваясь, Ахмет. — Мы в университетах не обучались.

— Мог бы уже быть в Сорбонне.

— Нет, не это мне на роду написано, — сказал Ахмет. — Образованным будет лишь мой бледнолицый друг. А мы, краснокожие ирокезы, будем темными, но богатыми.

Ахмет поднялся. Маленький, подтянутый, четкий в движениях. Из заморыша первых классов он вырос в красивого мужчину. Андрей чуть не сказал ему об этом. Потом решил, что это глупо. Вместо этого спросил:

— Откуда у тебя тысяча?

— Как ты можешь догадаться — она не единственная. С единственной я не расстался бы даже ради тебя. Адье.

Андрей проводил Ахмета до дверей, вернулся, посмотрел на часы. Было около одиннадцати. Голова болела по-прежнему. Андрей пошел на кухню, сварил еще кофе, но пить его расхотел, а решил полежать, пока не вернется тетя.

Он лег, и его снова начало трясти.

Когда Мария Павловна через час вернулась домой, он даже не смог встать, чтобы ее встретить. Тетя Маня начала рассказывать, как ужасно у Беккеров… потом осеклась, потрогала лоб Андрея и тут же притащила градусник. У Андрея было тридцать восемь и пять. Он все же простудился в поезде — или вчера в семинарском саду.

* * *

К счастью, у Андрея оказалась не пневмония, а просто жестокая простуда, которая прошла через три дня. Тетя Маня никого к нему не пускала, да и чувствовал Андрей себя так дурно, что не хотел никого видеть. Он лежал и думал, снова и снова повторял разговор с Колей и другие разговоры, которые хотел бы повторить иначе.

На третий день он решил поехать в Ялту и даже оделся, но почувствовал такую слабость, что лег снова на диван в гостиной.

Тут вернулась тетя и застала Андрея одетым. Она рассердилась, тем более что снова поднялась температура. Но Андрей так покорно съел все порошки, которые ему было положено есть, что тетя смягчилась. Она рассказала, что была у Беккеров. Елизавете Юльевне лучше не становилось, но боли мучили меньше. Тетя все хвалила Нину — какая она заботливая и несчастная. Она может стать кому-то замечательной спутницей жизни.

— А как Коля? — спросил Андрей.

— Вроде бы собирается уезжать. Ему надо в институт. Он подает большие надежды, и его намереваются оставить при кафедре. Ему очень трудно в Петербурге. Приходится работать вечерами — ведь семья ничем не может ему помочь.

Мария Павловна повторяла слова Нины.

Убедившись в том, что Андрей ухожен, тетя отправилась на какое-то дамское заседание, а к Андрею пожаловали неожиданные гости: Ахмет и Маргарита.

Сочетание было невероятным, но объяснимым.

Оказывается, Ахмет увидел Маргариту на вокзале, узнал ее и отвез до дома Спиридоновых — ее дальних родственников, к которым она приехала погостить. Маргарита, разумеется, Ахмета не признала, но когда он представился, обрадовалась и попросила помочь ей встретиться с Андреем. Уверения Ахмета, что Андрей болен, не были приняты во внимание.

За полгода, что они не виделись, Маргарита похудела, крупный нос еще более выдавался вперед из запавших щек, непослушные вороные волосы выбивались из-под маленькой шляпки, глаза сверкали из глубоких глазниц, окаймленных длинными ресницами и перекрытых куполами бровей.

Маргарита была одета дорого, модно, но неопрятно, с подчеркнутым презрением к одежде, что может позволить себе лишь весьма состоятельный человек.

— Не вставай, — сказала она Андрею.

Шляпу Маргарита снимать не стала, с Андреем она вела себя как старая близкая приятельница и, когда он хотел поцеловать ей руку, сама поцеловала его в щеку и сказала:

— Если я заражусь от вас — придется вам за мной ухаживать.

— Нет, я его не допущу, — сказал Ахмет. — И не надейтесь.

Они уселись вокруг стола в гостиной, Андрей поставил на стол вазу с зимними яблоками.

— Вы бледный, — сказала Маргарита. — Но это вам идет. Это романтично.

— Расскажите о себе, — попросил Андрей. — Мне кажется, что я вас вечность не видел.

— Что со мной станется! — сказала Маргарита. — Все по-прежнему. Живу в Одессе, хожу в эту проклятую гимназию. Вырвалась сюда на каникулы.

— Я не знал, что Спиридоновы ваши родственники.

— Дальние, — сказала Маргарита. — Но я у них уже останавливалась раза два по дороге в Ялту.

Излишняя оживленность Маргариты была неестественна. Как и сам ее приезд в зимний Симферополь. Может, она хочет что-то рассказать Андрею, но стесняется Ахмета?

— Угощайтесь, — сказал Андрей. — Это хорошие яблоки из собственного сада. — Он показал на окно. Под ярким зимним солнцем была видна единственная тетина яблоня. — Вы в Ялту не собираетесь? — спросил Андрей.

— Я еще не решила, — сказала Маргарита. — Это зависит от моих дел.

— Какие еще дела? — возмутился Ахмет. — Какие могут быть дела?

— У каждого человека могут быть дела.

— Вы давно видели Лиду? — спросил Андрей.

— Я ее не видела с лета, — сказала Маргарита. — Но мы регулярно переписываемся. У нее все в порядке. А вы скоро выздоровеете?

— Я уже здоров.

— И намерены выходить на улицу?

— Разумеется, — сказал Андрей. — Не сидеть же мне все каникулы здесь.

— Я очень за вас рада. — Маргарита обернулась к зеркалу, что стояло в углу, критически осмотрела себя и поправила шляпу.

Андрей ждал чего угодно, только не такого светского визита. Ахмет тоже был растерян.

— Ну что ж, мне пора, — сказала Маргарита, поднимаясь. — Я была очень рада вас увидеть. Надеюсь, что до вашего отъезда мы еще увидимся.

— Мы поедем на водопад, мы уже договорились. Послезавтра, — сказал Ахмет, и в его глазах было что-то собачье. В присутствии Маргариты он терял способность балагурить.

Дверь за гостями закрылась, впустив в прихожую жгучий морозный воздух. Андрей прошел к себе в комнату и лег. Все не так, все неладно…

В прихожей хлопнула дверь. Вернулась тетя Маня.

— Ты курил? — спросила она из гостиной. — Разве ты куришь?

Как будто это было немыслимым преступлением Андрея.

— Нет, — отозвался он. — Ахмет приходил.

Тетя возилась в гостиной, потом Андрей услышал, как она убирает со стола вазу с яблоками. Что-то зашуршало.

— Ахмет был один? — спросила тетя.

— А что?

— Он оставил тебе записку. — Тетя вошла в комнату, держа в руке клочок бумаги. — Но почему-то положил ее в вазу с яблоками и подписался буквой «М».

— Дай сюда! — Андрей вскочил с кровати как ужаленный и вырвал записку у тети.

На листке бумаги было написано:

Андрей! Если сможете, я жду вас у кондитерской завтра в четыре часа.

М.

— Значит, Ахмет был не один, — сокрушенно произнесла тетя.

— А я не говорил, что он был один, — сказал Андрей.

Значит, Маргарите надо с ним поговорить. Но без свидетелей. Наверное, о Лиде. Конечно же, о Лиде!

— И не мечтай завтра выходить из дома, — сказала Мария Павловна.

— Ты же знаешь, что я совершенно здоров.

— В тебе таится инфекция. Ты хочешь слечь на месяц?

— Я здоров.

— Эта девушка… Ты с ней давно знаком?

— Давно.

— И она курит? Ты увлечен ею?

— Да нет же! — рассмеялся Андрей.

* * *

На следующий день было куда теплее. Маргарита ждала его на улице, не доходя до кафе. Солнце, хоть и клонилось уже к закату, светило по-весеннему, высушило мостовую, а уже разукрашенная елка возле магазина казалась анахронизмом. Маргарита была в синем расклешенном пальто до щиколоток. Издали она выкликнула подготовленную фразу, так что слышала вся улица:

— Андрей, в Ялте уже цветут розы. Куда мы пойдем?

— В кондитерскую вам не с руки?

— Не надейтесь, что меня можно скомпрометировать. Ваш Ахмет влюбился в меня. Он знает о каждом моем шаге.

— Он очень хороший товарищ, — сказал Андрей.

— Еще чего не хватало! — Маргарита громко рассмеялась. — Это вовсе не достоинство!

Они вышли к семинарскому саду. Тени от деревьев были длинными и черными, а там, где они пересекали сохранившиеся на траве ломти снега, тени казались сиреневыми.

— Чудесная картина. Настоящий Юон, — сказала Маргарита. — Вы любите Юона?

— Я его не знаю, — сказал Андрей.

От Маргариты исходило нервное напряжение. Если она говорила, то авторитетно и умно, если смеялась, то громче и заливистей всех.

— Вы отсталый провинциал, но именно это мне в вас нравится. В вас сохранилась странная чистота, которую не найдешь в столице.

— Я живу в Москве.

— Во-первых, вы живете там без году неделю. А во-вторых, Москва никогда не сможет стать столицей.

Они дошли до лавочки, на которой Андрей сидел три дня назад. Он бы не узнал этой лавочки, но на черной земле возле нее лежал гривенник. Наверняка это был тот гривенник, который они с Тихоном не отыскали. Гривенник лежал на орле, и потому Андрей его поднял.

— Вы, оказывается, бережливый, — сказала Маргарита.

Андрей не стал ей объяснять. Он хотел, чтобы она сама рассказывала. Это важнее.

Они пошли по аллее. Маргарита ступила на жухлую траву, подошла к старому дубу. Она протянула руку и оперлась о него.

— Андрей. — Маргарита вдруг заговорила другим, высоким, нервным голосом, будто все, что было раньше, более не играло роли. — Меня интересует, доверился ли вам Коля Беккер?

— В каком смысле? — Андрея позабавила сама форма вопроса, но Маргарита была серьезна.

— Знаете ли вы о его драме?

Андрей готов был уже ответить положительно, но тут спохватился, что в воображении Маргариты драмой могло именоваться нечто совсем иное, а не разрыв с Альбиной или денежный долг.

— Ваши колебания делают вам честь, — сказала Маргарита, не отрывая от Андрея пронзительного взгляда. — Вы не можете выдать доверенных вам тайн. Тогда я вам помогу. Наш общий друг имел неосторожность увлечься пустоголовой генеральской дочкой, которая, как, впрочем, и ее мамаша, рассчитывала, породнившись с ним, стать баронессой и владелицей замков в Курляндии. Когда они выяснили, что Коля гол как сокол, они безжалостно выбросили его из дома. Он же, истратив на них более тысячи рублей, оказался в безвыходном положении. Как вы видите, я все знаю.

— У Коли тяжело больна мама, — сказал Андрей.

— И это мне тоже известно! — Маргарита резким движением руки в лайковой перчатке отмела это известие, как не имеющее большого значения.

«Какая она красивая некрасивая женщина, — подумал Андрей. — В ней все преувеличено — и черты лица, и формы тела, и чувства, и слова. Но всеобщая несправедливость вмешалась и здесь. Ахмет поражен необычностью Маргариты и готов поклоняться ей, а Коля, в которого Маргарита, без сомнения, влюблена, предпочитает ей белокурую куколку. Колю она пугает… а меня? Меня тоже», — признался себе Андрей.

— Я привезла Коле деньги, — сказала Маргарита. — Но я не могу их ему передать. Он их у меня не примет. Он горд.

Воронье громко кричало в голых ветвях, собираясь на вечернее собрание. Солнце быстро клонилось к вершинам деревьев.

Андрей знал уже, что Маргарита сейчас попросит его передать деньги Беккеру и больше им не о чем будет говорить. Он испугался, что не успеет узнать о главном, и совсем не вовремя спросил:

— А как же Лида?

— Это же средневековая история! — воскликнула Маргарита, не скрывая снисходительной улыбки. — Полгода назад вашему ветреному другу захотелось соблазнить мою подружку, но я этого ему не позволила сделать. Он мог претендовать на ее тело, но никак не на руку. Кстати, она готова была увлечься вами, но вы позорно сбежали от нее на автобусной остановке.

— Где?

— Не лицемерьте, мой друг! Легкомысленное дитя любви проплакало у меня на груди всю ночь, когда вы отвернулись от нее в автобусе.

— Это неправда!

— Ах, не краснейте! Вы становитесь похожим на свеклу, и вам это не идет.

Сравнение со свеклой было неприятным, и Андрей вернулся на грешную землю.

— Вы хотите, чтобы я отдал Коле деньги?

— Да.

— И как я объясню появление у меня такой суммы денег?

— Как вам угодно.

— Он же должен будет вернуть вам этот долг?

Они стояли близко друг к другу, Андрею было видно, что глаза у Маргариты карие, а не черные, как казалось на расстоянии, а над верхней губой — нежный темный пушок.

— Он мне ничего не должен. Я его люблю. Я его люблю с первого взгляда. Вам этого, милостивый государь, не понять.

— Может быть. — Андрей пожал плечами. Ему не хотелось откровенничать. — Но что я ему скажу?

— Вы скажете, что достали эти деньги у вашего отчима. Он же богатый.

— Но я не ездил в Ялту. Он может спросить у моей тети, она скажет, что я болел.

— В Ялту можно обернуться за день. Да и не будет он спрашивать. Он будет вам благодарен на всю жизнь. Вы хотите, чтобы он был вам благодарен на всю жизнь?

— Ни в коем случае!

— Не кокетничайте, Андрей. Каждому человеку приятно быть хорошим. Ведь он просил вас, умолял.

Они покинули семинарский сад и вышли на Пушкинскую.

Смеркалось. Солнце спряталось, зажглись желтые окна в домах. Ощущение весны, столь явное днем, уже пропало. Лужи быстро затягивались хрупкой бумагой льдинок.

— А это наша гимназия, — сказал Андрей. — Мы здесь учились.

— Какая маленькая! — сказала Маргарита. — А это ваша церковь?

— Гимназическая. Но она и приходская.

— Я пойду туда завтра, завтра ночь перед Рождеством. Я люблю Рождество. Даже больше Пасхи. Только не здесь и не в Одессе. Рождество надо встречать в Москве, в настоящей России.

— А что делает ваш отец? — Андрей был рад перевести разговор на иную тему, хоть и понимал, что Маргарита все равно добьется своего, а отступать ему некуда.

— Мой папа, — она сделала ударение на последнем слоге, — судовладелец.

— У него есть собственные пароходы?

— Один пароход. Но у него много грузовых судов. Андрюша, мы с вами отвлеклись от основного. Мне хотелось бы, чтобы вы сделали все сегодня.

— Но уже поздно.

— Не говорите глупостей. Со мной гулять вам не поздно, а спасти друга — вам поздно? Я вот что скажу: Андрюша, вы производите впечатление нерешительного и слабого человека. Я бы никогда не смогла в вас влюбиться. И меня искренне удивляет, что Лидочка увлеклась вами.

Андрей наконец решился. В конце концов, он тоже имеет право на прибыль, раз выступает посредником в сделке.

— Простите, — произнес он хрипло. — Вы не знаете случайно…

Он запнулся, и Маргарита не смогла скрыть иронического торжества.

— Сделайте милость, — сказала она, светски улыбнувшись, — опустите руку в правый карман своей тужурки.

Андрей подчинился и вытащил оттуда сложенный листок с адресом Иваницких в городе Ялте, который незаметно положила Маргарита.

— Не надо благодарить, — сказала Маргарита. — Это в моих интересах. Я не хочу рисковать — мало ли куда бросит судьба моего нестойкого возлюбленного.

Это было признание в бессилии любви к Беккеру. Маргарита поморщилась, будто с отвращением к своей слабости.

— Пойдемте отсюда, — сказала она.

Андрей сделал было первый шаг, но Маргарита молча удержала его за рукав и передала плотный конверт.

— Здесь тысяча, — сказала она.

Они шли по Пушкинской не спеша, будто гуляли. И надо было разговаривать, но они оба были как заговорщики, расплатившиеся за убийство и потому немногословные. Будто разговор в семинарском саду отнял слишком много сил.

— А куда вы намерены поступать после гимназии? — спросил Андрей.

— Я еще не решила, — ответила Маргарита. — И не знаю, буду ли поступать.

Она угадала следующий вопрос Андрея и решительно ответила:

— Нет, я не намерена выходить замуж. Тем более за такого слабого человека, как Николай. Простите, но я знаю ему цену.

— Тогда…

— Тогда я люблю его как мужчина женщину. Как куклу, как наркотик.

Маргарита не притворялась и не кокетничала с Андреем. Так она и думала. Хотя это не означало, понимал Андрей, что она будет следовать собственным правилам в жизни. Она была и ужасно старой, на тысячу лет старше Андрея, и совсем еще девчонкой, которая начиталась сентиментальных современных романов, где царит Эрос.

— Значит, вы намерены сидеть дома и играть в любовь?

— Не будьте пошляком! Мое сердце отдано революции!

Андрей даже остановился от удивления.

— Я никогда бы не догадался.

— А никому об этом не следует знать.

— И Беккеру?

— Беккер знает. Неизбежно, что он знает. И робеет. Если бы я была обыкновенной женщиной, ему было бы легче со мной. Но он понимает, что нас разделяет пропасть. Один ее берег — его бездуховность. Другой — мой высокий идеализм.

Маргарита говорила напыщенно, словно цитировала некий катехизис.

— А зачем вам революция? — спросил Андрей.

— Вы хотите спросить, зачем революция девице из состоятельной семьи? А вспомните о Софье Перовской, об Александре Ульянове, вспомните о графе Кропоткине и Герцене — высочайшие из революционеров те, кто пришел в революцию именно по зову сердца, а не в погоне за куском хлеба.

Они миновали центр и приблизились к району Глухого переулка, когда острый взгляд Маргариты издали, за два квартала, различил Колю.

* * *

Маргарита дернула Андрея за рукав, потянула к глинобитному забору и сразу отыскала какую-то нишу.

— Вот он, — шептала она, наваливаясь на Андрея, — это сам Бог его ведет. Сейчас, сейчас или никогда. Ну иди же… как будто случайно. И сразу скажешь: вот тебя-то я и искал!

Она сильно толкнула Андрея, и тот, еле удержав равновесие, засеменил навстречу Коле. Коля был без фуражки, воротник шинели поднят. Он чуть пошатывался.

— Коля! — окликнул его Андрей. Слова, вложенные в него Маргаритой, сорвались с языка: — Вот тебя-то я и искал!

— Да? — Коля будто не сразу узнал Андрея. — Ты зачем меня искал?

Андрей полез в карман, да не в тот, ошибся. Андрей хлопал себя по карманам. От Коли пахло вином.

— Поздно, — сказал Коля. — Мама умерла.

— Что? Елизавета Юльевна умерла?

— Отмучилась. Что делать… что делать…

— Ты за врачом? Тебе надо помочь?

— Врач там, я не могу… я не могу там быть. Маму жалко.

Коля заплакал и прижался к Андрею. Усы у него были мокрыми, ледяными.

— Тебе нельзя так, — сказал Андрей. — Ты простудишься. Пошли к нам.

— Не хочу, — сказал Коля. — Не хочу. И к тебе не хочу. Ты предатель, ты не захотел мне помочь. Завтра все выяснится. Нам ее даже не на что похоронить. Что ты понимаешь в жизни!

— Коля, я как раз хотел. Я тебя искал для этого… Вот… — Андрей наконец-то нащупал пакет, и ему пришлось отстранить Колю. — Тут тысяча рублей.

— Деньги? Ты достал? Где?

— Не важно, правда же, не важно.

Коля мгновенно протрезвел. Посмотрел на Андрея с узнаванием в смягчившемся взгляде и сказал:

— Спасибо. Конечно же, спасибо. Ты оказался лучше, чем я думал.

Он резко повернулся и пошел, потом побежал обратно.

Андрей сделал шаг следом, но остановился. Маргарита выбежала из укрытия.

— Я все слышала, — громко прошептала она. — Это так ужасно. Вам надо пойти за ним. Вы должны быть рядом. Идите, идите.

И Андрей, хоть и не хотел этого, поспешил за Колей. Он не стал его догонять, а шел на некотором расстоянии, потом, чтобы отсрочить момент визита в дом Беккеров, убедил себя, что ему надо переодеться, и свернул к себе. Тети Мани не было — она-то, конечно, у соседей. Андрей неприкаянно бродил по комнатам, потом стало стыдно — Андрей спохватился, что ведет себя плохо — надо идти к Беккерам. И он пошел туда.

Колю он не видел — тот заперся у себя, в доме появились незнакомые старушки, ждали батюшку, но тот не шел, потому что приближалось Рождество и все были заняты событиями куда более радостными. Андрей помыкался в большой комнате, затем решился и увел тетю Маню, которая также не знала, что ей делать, но не смела уйти.

* * *

На следующий день Андрей не спешил к Ахмету, полагая, что тот появится сам. Но раньше, в полдень, появился Беккер.

Он был бледен, веки распухли от слез, одет он был в поношенный гимназический мундир, который был ему тесен.

Снова набежали сизые облака, грозили снегом. Коля долго вытирал ноги в прихожей, он говорил тихо и вел себя приниженно, словно был князем, давшим обет мыть ноги нищим.

— Мне некуда идти, — сказал он. — А дома нет сил оставаться. Не прогонишь?

— Я поставлю самовар? — спросил Андрей.

— Нет. Я бы сейчас выпил рюмку водки.

— Прости, ты же знаешь отношение тети к спиртным напиткам.

— Знаю, знаю. — Коля вялым движением подтвердил свои слова.

Они прошли в комнату к Андрею. Коля закурил.

— Это жизненное крушение, — сказал он тихо, — которое ниспослано мне в наказание за все…

Андрей молчал. Коле надо было выговориться.

— Я уже никогда не буду таким, как прежде, — сказал Коля. — Тебе не приходилось видеть, как умирает человек: еще мгновение страданий… жизнь не отпускает… и тут же наступает умиротворение. Ей сейчас хорошо, правда?

— Наверное, хорошо. То есть наверняка.

— Всегда нужно помнить, чем завершается жизнь. — Коля поднялся со стула, подошел к окошку. — Все наши терзания, спешка, гонка за счастьем, за деньгами… как это мелко!

— Пока живем, куда денешься, — сказал Андрей, стараясь попасть в тон приятелю. Собственные слова казались Андрею лицемерными и искусственными.

— Мама была единственным связующим звеном между мной и этим городом, — сказал Коля. — Больше меня ничего не удерживает.

— А как же Нина с отцом?

— Раньше мы все жили на пенсию отца. Вдвоем им легче.

Коля не смотрел на Андрея. Он погасил папиросу в ящике с цветком и долго вертел окурком в земле, будто стараясь закопать — с глаз долой.

— Коля, — произнес Андрей, надеясь, что Маргарита хочет, чтобы Беккер узнал правду. — Коля, деньги для тебя достала Маргарита. Она здесь.

— Ты думаешь, я не догадался! — Коля сардонически усмехнулся и произнес: — Ха-ха-ха.

— Она просила меня не говорить тебе.

— Лучше бы ты сдержал слово! Я не просил ее влезать в мои дела. Она отлично знала, что от нее я не принял бы денег, даже если бы умирал от голода. Но теперь поздно…

— За что ты на нее сердит? Она примчалась тебе помочь…

— Она хотела меня купить. Может, ты прикажешь мне теперь на ней жениться?

— Это твое дело.

— Андрей, не сердись. Я пришел к тебе как к другу. — Коля, очевидно, сделал над собой усилие, подавив гнев и вновь прибегнув к оружию смирения. — Я хочу, чтобы ты понял психологию бедного благородного человека, который может грешить и даже преступать закон, но который не может продаться! Вспомни Достоевского, с какой гениальной силой он открыл наш русский характер.

Андрей плохо вслушивался в монолог. В ушах шумело — видно, еще не до конца прошла болезнь.

Андрей думал о том, что их с Лидой ничто теперь не разделяет. Можно сесть в автобус и поехать в Ялту. Прийти по адресу Иваницких и сказать: «Можно позвать Лиду? Я ее добрый знакомый из Москвы». — «К сожалению, — ответит ее мать, — позвать Лиду я не смогу, потому что она уехала в свадебное путешествие с поручиком Банкиным». «Ах!» — воскликнет молодой человек и умрет от разрыва сердца!

Воображаемая картинка неожиданно удручила Андрея, и он понял, что единственная возможность избавиться от сомнений — ехать в Ялту. Но как поедешь, если послезавтра похороны Елизаветы Юльевны, а на следующий день он уезжает в Москву?

Остается единственная возможность — уехать завтра с утренним автобусом, чтобы возвратиться вечером. Это означает — три часа в Ялте. Более чем достаточно, чтобы увидеть человека и услышать от него, что он тебя забыл и знать не желает…

Коля, словно почувствовав, что Андрей не слушает его, замолчал, потом сказал, что ему надо на деловое свидание в город, и ушел. Андрей ощутил облегчение. Он стоял у окна, глядел вслед Коле, который поежился на пороге, кутаясь в шинель, и быстрыми шагами направился к воротам.

Продолжая размышлять о том, как он поедет в Ялту, Андрей рассеянно наблюдал за Колей и равнодушно отметил для себя, что, когда Беккер отворил калитку, за ней кто-то стоял, поджидая Колю. Коля, видно, не ожидал встречи и остановился, придерживая открытую калитку. Андрей узнал человека, который заговорил с Колей, — это был кочегар Тихон, можно сказать, собутыльник Андрея, — более невероятной встречи было не придумать.

После первой секунды удивления Коля явно успокоился и мирно беседовал с кочегаром. Потом опомнился, закрыл за собой калитку. Андрея подмывало пойти следом, но он удержался — это было бы неблагородно.

Он заставил себя взять с полки книгу — попались «Записки охотника», невыносимые еще с гимназических лет. Нет, он не пойдет на улицу, а заставит себя выздороветь, чтобы завтра в Ялте быть молодцом.

Отложив книгу, Андрей пошел на кухню, поставил чайник.

Время текло невероятно медленно.

Хотелось плюнуть на болезнь, выйти на мороз, отвлечься от бестолковых мыслей… Андрей чувствовал, что готов уже сдаться, даже направился к вешалке, но тут постучали, пришел опечаленный Ахмет.

Андрей, обрадованный отвлечению, поил Ахмета чаем, а тот пожаловался, что Маргарита не явилась вчера вечером на свидание, а только что, разыскивая ее, он заглянул на вокзал и там, в станционном буфете, увидел Маргариту с Колей. Они пили кофе с пирожными и мирно беседовали.

— Ты там Тихона не видел? — спросил Андрей.

— Какого Тихона?.. А, с которым ты пил и гулял?

— Да.

— Нет… впрочем, постой! Я его видел! Я его видел у вокзала! Почему ты спросил?

— Так просто, — сказал Андрей, и Ахмет обиделся, потому что понял, что Андрей от него что-то скрывает.

Значит, Маргарита все же захотела увидеться с Колей и вся история с деньгами — не более чем притворство? Впрочем, скорее, Маргарита и в самом деле не была уверена, примет ли ее возлюбленный такой дар. А он принял. И очевидно, Коля, знавший Тихона, подрядил его отыскать Маргариту.

Впрочем, если Коля захочет, сам расскажет. И пускай он любит Маргариту, Альбину, королеву французскую — кого угодно, только забудет о Лидочке…

* * *

Вечером, когда они стояли службу в церкви, где было душно и тесно, Андрей придумал предлог для поездки в Ялту, о чем сообщил тете, когда они по ночному снежку возвращались домой. Андрей сказал, что должен навестить отчима, что тот в письме просил его приехать по причине пошатнувшегося здоровья. Тетя Маня расстроилась, в чем была доля ревности, так как полагала, что о своем слабом здоровье Сергей Серафимович должен был в первую очередь сообщить ей.

А как же похороны? Ведь нельзя не проститься с Елизаветой Юльевной?

Андрей поклялся, что обернется за сутки, — ему пришлось подчиниться требованиям тети и закутаться так, словно он собирался с Амундсеном на Южный полюс. Две фуфайки и фланелевая рубашка превратили его в существо, склонное к полноте, а тужурка с трудом застегнулась на груди. К тому же Андрей волочил кожаный саквояж с подарками дяде, от которых он отказаться не смог, дабы не вызывать подозрений. Там было и черешневое варенье, и целебный мед из Карасубазара, и фунта два особенных сладостей, изготовленных какой-то бабушкой в Джанкое, которые отчим в свой последний приезд в Симферополь изволил похвалить.

Андрей вытерпел все и за свои мучения получил у тети взаймы двадцать пять рублей, которые та, лукаво улыбаясь, вытащила из привезенного Андреем конверта.

— Я рада, что ты отказываешься от развлечений ради больного отчима, — сказала она. — Ты молод и легкомыслен, но ты добрый мальчик.

Она встала на цыпочки, поцеловала Андрея в лоб, перекрестила его и тут же вспомнила, что забыла положить в сумку пакет с припасами Андрею на дорогу.

Был уже девятый час, автобус, если его не отменили из-за снега на перевале, отходит в девять. Саквояж был тяжелым, на улице скользко и еще толком не рассвело. Андрей быстро шел по улице Гоголя, моля Бога, чтобы попался извозчик и довез его до вокзала. Но извозчиков, как назло, не было — кто выходит ранним утром в первый день Рождества? Андрею вдруг показалось, что он идет в гимназию. Именно это утреннее зябкое неуютное чувство охватило его. Саквояж показался тяжелым портфелем, а сам себе Андрей привиделся маленьким, беззащитным перед сегодняшней контрольной по геометрии.

Извозчик попался у Пушкинской. Он, видно, сам не знал, зачем выехал в такую рань, и страшно удивился пассажиру.

Автобус стоял на площади перед вокзалом, и увидеть его было радостно, словно загадал и сбылось. Если бы автобус не поехал, добираться до Ялты линейкой — потерять день.

Автобус был наполовину пуст, хоть и задержался на полчаса, так как ждал, не подойдет ли кто еще из пассажиров. Внутри было страшно холодно — за ночь мороз выспался в автобусе, и Андрей был благодарен предусмотрительной тете Мане. Через час Андрей задремал, но вскоре пришлось проснуться — подъем к перевалу был трудным, шоффэр все грозился повернуть обратно и, может, повернул бы, если бы, на счастье Андрея, среди немногочисленных пассажиров не оказался какой-то официального вида господин в шубе с бобровым воротником, которого ждали в Гурзуфе неотложные дела.

Когда автобус стал буксовать у самого перевала, пришлось всем вылезать и толкать его. Андрей согрелся, потому что толкал честно, а господин в шубе медленно ходил сзади автобуса и давал советы. Автобус пополз назад, и господина чуть не придавило. В этом была высшая справедливость.

За перевалом открылось голубое небо и совсем другая, сказочная страна, в которой господствовал зеленый цвет кипарисов и кустов туи. В Алуште на остановке пахло чебуреками, над площадью вился вкусный дымок, он смешивался с дымом татарских домиков, тянувшихся по склонам, где видны были небольшие стада овец; проехал извозчик, который вез двух франтов в белых пиджаках и канотье. Солнце припекало так, что Андрей, забравшись в автобус, снял с себя фуфайки и попытался заткнуть их в саквояж со снедью, но тот был полон, пришлось размышлять, что делать со всеми этими подарками и припасами. Но выбрасывать банки с драгоценным вареньем и конфетами было неловко.

В Ялте, куда приехали около часа, теплый воздух был напоен морской влагой, на море протяжно гудел пароход, было совершенно непонятно, как где-то еще может быть зима, Андрей проклинал тетю с ее фуфайками — он быстро забыл о стуже на перевале. Автобус должен был возвращаться в Симферополь в четыре часа — кондуктор объяснил, что позже ехать нельзя — надо одолеть перевал до ночи. Значит, у Андрея оставалось всего три часа, чтобы отыскать и увидеть Лидочку.

Так и не решив, куда деть тетины гостинцы, Андрей пошел вниз по берегу речки между одноэтажных сонных домиков. Улица была совсем иной, чем летом, — встречались лишь местные жители, которые не фланировали, а спешили по своим делам, совершенно не ценя сказочного климата своего города и не понимая, как драгоценно зимнее теплое солнце. Лишь изредка эту деловитость нарушали одинокие фигуры в основном пожилых людей, источавшие откровенную скуку, — в Ялте селились состоятельные отставники да оставались на зиму чахоточные.

С каждым шагом запах, влажность и особый свет, исходящий от моря, как бы овладевали городом. И если бы не нелепый громоздкий саквояж, Андрей был бы счастлив.

Андрей плохо знал Ялту, а спрашивать дорогу не умел и не любил, он решил сначала дойти до моря. Может, и потому еще, что хотелось увидеть море.

Он вышел к морю у «Ореанды», и тут ему повезло. Напротив входа, где дремали два извозчика, он увидел будку, в которой читал «Русское слово» пожилой чистильщик сапог. Андрей подошел к нему, сел незамеченным на высокий неудобный стул, поставил ботинок на подставку, и только тогда, видно, почувствовав, что ему заслонили солнце, чистильщик отложил газету и достал щетки. Он был похож на пирата, может, потому, что был одноглазым и почти черным от постоянного загара.

Молча и энергично работая щетками, чистильщик порой поднимал взгляд на Андрея, вздыхал, словно видя нечто печальное, и возвращался к своему делу.

Потом вдруг громко спросил:

— Квартира нужна?

— Нет, спасибо, — сказал Андрей, — я тут по делу.

— Вижу, что по делу, — согласился чистильщик. — Девочка нужна?

Андрей улыбнулся, потому что чистильщик был крайне серьезен.

— У меня есть девочка.

— У тебя для хорошего есть девочка, — сказал чистильщик. — А я тебе для удовольствия найду. Без меня не найдешь. Которые летом приезжают, их нет. Некого ублажать. А я найду. Недорого.

— У меня к вам другая просьба, — сказал Андрей. — Вы здесь долго еще будете?

— До вечера. Куда мне деваться?

— А если я вам мою сумку оставлю? На два часа.

— Не надо, — сказал чистильщик. — От греха подальше.

— Я вам заплачу, вы не беспокойтесь.

— А если там бомба? — спросил чистильщик. Он не шутил.

— Зачем же я бомбу вам оставлю?

— Она с адской машиной, — сообщил чистильщик уверенно. — Когда князь Думбадзе обедать поедут, она и рванет.

Андрей посмотрел на свой саквояж. Чистильщик говорил так уверенно, что даже у Андрея появились сомнения в безопасности тетиных подарков.

— А вы можете посмотреть, — сказал Андрей.

— Оставляй, — сказал чистильщик. — Мне что? Бомба-момба.

Андрей расплатился с ним. Чистильщик подвинул саквояж поближе и тут же, словно Андрея и не было, развернул газету.

Андрей быстро пошел по набережной — ему было так легко, словно с саквояжем у чистильщика остался груз, как свинцовые подошвы водолаза.

— Скажите, а как ближе к армянской церкви пройти?

— За гостиницей «Франция» налево, на Садовую.

На набережной он чуть не столкнулся с отчимом. Отчим ехал на велосипеде. Он сидел в седле прямо и держал в зубах трубку. На отчиме была кожаная куртка и черная шляпа. И весь вид его свидетельствовал о полном пренебрежении к тому, что подумают о нем встречные. Он, Сергей Серафимович, был хозяином Ялты, остальные — временными и прав не имеющими гостями.

Андрей быстро отступил за толстый ствол платана.

Вид отчима сразу разбудил в нем поток воспоминаний о летних днях в Ялте, но, свернув на Садовую, Андрей в предчувствии встречи с Лидочкой сразу об отчиме забыл.

Дойдя до новой армянской церкви Рипсимэ, Андрей остановился у высокой крутой лестницы, ведущей к ее дверям, и перевел дух. Он дышал часто, но не потому, что устал от подъема, — он очень волновался. Вытащил из кармашка серебряные часы, подаренные тетей к окончанию гимназии. Половина второго. Уже полчаса, как он в городе. Осталось лишь два с половиной. И Андрей вдруг понял, как это мало — сто восемьдесят минут. А он еще не нашел Лидочку.

Он свернул на узкую, крутую Загородную улицу и сообразил, что не знает, как ему искать Лидочку. Никакого плана — до этого момента самое важное было приехать в Ялту и найти тот дом… А потом все уладится само собой. Но теперь сомнения начали грызть Андрея. Ведь он не знает — в Ялте ли Лидочка, а может быть, уехала из города. А может, именно сейчас побежала на свидание с каким-нибудь гусаром, который готов носить ее на руках… Почему он не расспросил Маргариту!

Идя по Загородной, Андрей почему-то был уверен, что дом Лидочки Иваницкой должен быть похож на дом отчима — такой же особняк в саду. Оказалось — это двухэтажный скучный дом, по сторонам коричневой, исцарапанной двери которого прикреплены два почтовых ящика. Значит, Иваницкие снимают квартиру. А воображение Андрея рисовало картины уютной виллы, откуда выбегает собачка, а на лай из виллы выглядывает Лидочка…

Оглянувшись, будто совершал нечто недозволенное, Андрей подошел к подъезду и прочел надпись «К.Ф. Иваницкий» на правом почтовом ящике. На левом было написано «Ираклий Згуриди» и номер 1. Логика подсказывала, что Иваницкие снимают второй этаж.

Улица была узкой, по другой стороне тянулся высокий, из каменных плит забор, за которым плотным солдатским строем стояли мрачные кипарисы. Укрыться в этом переулке было негде.

Следовало спокойно войти в подъезд, подняться на второй этаж, позвонить и спросить, дома ли Лидочка. Мало ли кто может прийти к ней по делу? А если ее нет дома? Тогда надо извиниться и спросить у ее мамы, скоро ли Лидочка вернется, так как у него, Андрея, есть поручение к ней от Маргариты и он должен его сегодня же передать. А если она дома? Если она выйдет, окинет его холодным взглядом и не узнает? Нет, она, конечно, узнает его и пригласит в комнату, а рядом будет стоять ее мама, и он будет сидеть как дурак, может, даже выпьет чаю и потом будет спешить на автобус, а Лидочка вежливо попрощается с ним… И все равно глупо стоять на улице — надо подняться на второй этаж.

Андрею показалось, что за занавеской одного из окон второго этажа кто-то стоит. Стоит и удивляется глупейшему зрелищу — молодому человеку, неподвижно глазеющему в окна. Андрей расстегнул шинель, вытащил часы. Без пяти два. Он простоял у дома, так ничего и не предприняв, минут пятнадцать. Это было так невероятно, что Андрей поднес часы к уху, заподозрив их в том, что они спешат, хотя это определить на слух невозможно.

А вдруг тот, кто смотрит на него сверху, подумает, что он не иначе как грабитель, высматривающий добычу? Мысль о том, что о нем так подумают, была столь неприятна, что Андрей быстро пошел прочь от дома. Шагов через сто он остановился, проклиная себя за малодушие. «Зачем ты приехал в Ялту? Чтобы бегать по улицам, скрываясь от собственной тени?»

Андрей снова подошел к подъезду. Дом был тих, будто в нем никто не жил. Время утекало.

Андрей заставил себя подойти к подъезду и открыть дверь. Дверь открылась с трудом и тягостно заныла. Внутри было почти темно. Стены были покрашены в сине-зеленый цвет. Наверх вела узкая деревянная лестница со стесанными ступеньками. Из-за двери первой квартиры послышался детский смех. Андрей поднялся по лестнице. Сначала ноги его двигались быстро, но на последних ступеньках они так ослабли, что он почти остановился.

Верхняя площадка была невелика. Сквозь небольшое окно на нее падал солнечный свет. На двери была табличка: «К.Ф. Иваницкий». Андрей замер, прислушиваясь. Ему показалось, что за дверью Иваницких кто-то ходит. До двери было всего три шага, и он прошел их на цыпочках. Андрей даже протянул руку к звонку, но словно какая-то невидимая стена образовалась между звонком и пальцами Андрея, и эту стену он не мог преодолеть. Андрей никогда не отличался особой робостью, и, пожалуй, такого труса он не праздновал давно. «Ну, — убеждал он себя, — ну давай же, нажимай. Ты не делаешь ничего дурного».

* * *

Рука устала бороться со стеной и упала. За его спиной кто-то приглушенно сказал басом:

— Только безумец может покупать ставриду у Кипаниди.

Андрей слетел вниз по лестнице. Хлопнула за его спиной дверь. Андрей быстро пошел по переулку, так и не сообразив, откуда донеслись так испугавшие его слова. Вернее всего — из нижней квартиры.

У армянской церкви Андрей остановился. Все вышло так по-мальчишески. Мимо прошел, не посмотрев на Андрея, горбун с тяжелой палкой. Больше никого вокруг не было. Из церкви доносилось пение.

Андрей пошел обратно к дому Иваницких, но уже без прежней решимости, потому что не был уверен, осмелится ли вновь подняться на второй этаж. Он даже стал уговаривать себя, что приехал сюда не только ради Лидочки, а хотел увидеть зимнюю Ялту, чудесное синее море. Сейчас он пойдет на набережную, сядет там на скамейку у мола и будет смотреть, как швартуется белый пароход.

С такими невеселыми мыслями Андрей, с каждым шагом идя все медленнее, добрался до дома Лидочки, и тут его окликнули:

— Андрей? Вы что здесь делаете?

Лидочка догнала его.

— Я за вами иду от самой церкви и никак не могу поверить, что это вы. Это в самом деле вы?

Андрей остановился, совершенно спокойно (по крайней мере потом Лидочка утверждала, что он вел себя не только спокойно, но даже холодно) поклонился ей и сказал, будто и не расставался:

— Здравствуйте, Лида. Я приехал.

Андрей знал, что перед ним Лида, он видел Лиду, в переулке было солнечно, но далеко не сразу он сообразил, как Лида одета и как причесана, бледная она или загорелая, — он видел лишь почти мистический факт: Лида стоит перед ним и с ним разговаривает.

— Андрей, я так рада вас видеть! — воскликнула Лида.

— Я тоже.

— Вы в Ялте по делу?

— Нет.

— А почему вы оказались здесь? Я имею в виду — почему вы здесь — я здесь живу, вот совсем рядом — видите двухэтажный дом?

— Я знаю.

— Откуда?

— Мне Маргарита дала ваш адрес.

— Маргарита? А где вы ее видели?

— Я ее вчера видел. Она в Симферополе.

— Вот этого я от нее не ожидала. Она в Симферополе, а ничего мне не сказала. И не приехала.

— А я приехал.

— Проводите меня до дома. Это не займет много времени. А если желаете, мы можем зайти ко мне. Мы с вами так давно не виделись, целую вечность. Помните, как мы к рыбаку плавали?

Нет, Лидочка совершенно не осознавала, что происходит. Она встретила Андрея точно так, как, наверное, встречает на набережной здешних приятелей. И надо было объяснить ей, что это совсем не так, что он не хочет провожать ее до подъезда, а что он не отпустит ее никуда в те два часа, что отмерены ему судьбой.

— Лида, — сказал Андрей, впервые видя, что у нее каштановые ресницы, а на радужке правого светло-зеленого глаза есть черная точка, как родинка, и удивляясь тому, что не видел этого раньше. — Я приехал к вам ради вас, я вас искал. Я приехал, потому что узнал ваш адрес.

* * *

Лидочка уже все поняла, поняла, что он в самом деле приехал ради нее, но нужных слов не нашла, потому что сама была растеряна и даже испугана, и спросила:

— Вы к нам надолго?

Андрей помедлил с ответом, потому что сказать о двух часах было как признаться в меркантильности, в далеком и трезвом расчете. Но сказать было необходимо — иначе время пройдет так быстро, что он не успеет ничего сказать, прежде чем уйдет автобус.

— Автобус уходит с площади в четыре, — сказал он. — Мне завтра на поезд. Я к вам убежал. И никто не знает.

Она не обиделась, чего боялся Андрей.

— Вы так далеко ехали из-за меня? Из Москвы?

— Из Симферополя. Я утром выехал, а вот теперь вас нашел.

— Я так рада, что вы приехали, — сказала она, и Андрей понял, какое слово более всего подходит к Лидочке. Она лучезарная. У нее лучезарные глаза. В глазах по лампочке, и они горят.

— У вас глаза светятся, — сказал Андрей.

— Ну что вы говорите! А вы надолго? Ой, что я говорю — у вас же автобус уходит! Хотите, я вас провожу, да?

— У нас еще есть время. Целых два часа. Мы можем пойти куда-нибудь.

— Тогда вы подождите, я папку домой занесу. Я на уроке рисования была.

Тут Андрей понял, что у Лидочки в руке большая папка, а он ее не заметил. Андрей забрал папку, Лидочка, как и положено, твердила: «Ну что вы, она совсем не тяжелая», а на самом деле боялась, что мама увидит из окна, как она идет с незнакомым студентом.

Потому у самого угла Загородной Лидочка попросила Андрея подождать, пока она положит папку и скажет маме, что уходит, но Андрей не понял, разумеется, ее истинных опасений и твердил, что донесет папку до самой квартиры.

Настояв на своем, Лидочка убежала, оставив Андрея переживать счастливую встречу, а затем волноваться и чуть не сойти с ума, потому что ее отлучка затянулась минут на пятнадцать. Воображая черт знает что, Андрей не мог понять простой вещи: сначала надо было прийти домой и сделать вид, что ничего не произошло. Рассказать о том, что было на уроке, и в ответ выслушать мамин рассказ о том, как опасно жить в Ялте, потому что в городе развелось много подозрительных людей, а один такой сегодня целый час крутился возле дома и что-то высматривал. Потом надо было случайно вспомнить, что Лида обещала отнести Ларе Шушинской учебник Иловайского и вообще замечательная погода и нечего сидеть дома, но мама тут испугалась, вдруг этот странный человек все еще ходит вокруг дома и, может быть, мама проводит Лиду до Шушинских, потому что она сама собиралась в ту сторону. Лида уже догадалась, что подозрительный человек — не кто иной, как Андрюша, и это было очень смешно, но мамины разглагольствования надо было выслушивать с серьезным видом. Потом следовало пробраться в мамину спальню и осторожно, чтобы мама ничего не услышала и не подглядела, чуть-чуть, честное слово, чуть-чуть подкрасить губы и еще чуть-чуть попудрить нос, что дома категорически осуждалось. И только затем, подождав, пока мама отвернется, пройти на цыпочках к входной двери и оттуда, уже открыв дверь, крикнуть маме:

— Ну я пошла, скоро вернусь!

И захлопнуть дверь и убежать, прежде чем мама сообразит, что Лида уже убежала.

Правда, мама на всякий случай подошла к окну и посмотрела в переулок — нет ли там подозрительного молодого человека. К ужасу своему, она увидела, что именно он стоит неподалеку от дома и глазеет на их окна. Только мама собралась бежать вниз на спасение дочери, как Лида показалась из подъезда и на бегу стала махать руками подозрительному типу, показывая, чтобы он уходил. Тот сначала не понял, а потом стал отступать. Лида добежала до него, потащила за руку прочь, взглянув, конечно, на свое окно, и маме пришлось отпрянуть от окна, так как подглядывать неловко. А раз уж Лидина мама имела некоторый житейский опыт, то она позволила себе улыбнуться и вернулась к шитью. Она знала, что поклонники порой ведут себя подозрительно для родительского глаза. И это понятно, потому что любой поклонник в душе своей вор, он надеется похитить самое дорогое в жизни — Лидочку.

Андрей хотел было встретить Лидочку укоризненными упреками, раз она бездумно тратит драгоценное время, но она подбежала к нему так радостно и потащила за руку прочь от дома, что Андрей сдержался — он был справедливым человеком и понимал, что убегающие минуты — это его вина. Он слишком мало времени уделил поездке в Ялту.

Они пошли к набережной, но гулять по ней не стали — им обоим не хотелось, чтобы вокруг были люди, — а прошли дальше за порт, к совершенно пустому городскому пляжу.

Теперь, когда они остались одни и никто не мог подслушать их разговора, они все равно беседовали о всяких пустяках, как добрые знакомые. Лидочка спросила, как выглядит Маргарита и как она себя чувствует — она так кашляла в последнее время! Андрей рассказал, что она себя хорошо чувствует, потом Лидочка принялась расспрашивать о Москве, об университете и занятиях Андрея. Андрей отвечал, и внутри его тикали часы — с каждым шагом шагреневая кожа их свидания сокращалась, а ничего не было сказано. Но вместо того чтобы заговорить о важном, Андрей также задавал вопросы о ялтинской женской гимназии, так заинтересованно, будто сам собирался туда поступить. Потом они увидели смешную хромую собачку, и Лидочка рассказала, как у них месяц назад пропала кошка и мама до сих пор не может прийти в себя.

Но все изменилось в тот момент, когда они спустились по узкой железной лестнице на городской пляж. Высокая каменная подпорная стенка отделила их и море от сухопутного мира. Здесь стояла особенная тишина, которую подчеркивало шуршание зимних волн, оставивших на гальке ночью, когда был сильный ветер, гряды почти черных водорослей. Солнце здесь грело сильнее, чем на набережной, но от воды шел острый пещерный холод. На пляже осталось несколько лавочек и голые остовы от летних тентов. Не сговариваясь, они подошли к ближайшей лавочке и сели.

И замолчали.

Потом Андрей стал смотреть на Лидочку и видел лишь ее точеный профиль. Она смотрела перед собой.

— Лида, — сказал Андрей, — я решился приехать, потому что Маргарита мне рассказала…

Андрей хотел попросить прощения за то, что не подошел к Лиде на площади, летом. Но этого говорить было не надо. И Андрей понял, что не надо. Лидочка сказала первой:

— Я очень рада, что вы приехали. Я даже не надеялась на это.

— Я не знал, где вас искать, — сказал Андрей.

— Если бы я хотела найти человека в маленьком городе, я бы приехала и нашла.

— Вы не правы, — сказал Андрей. — Я же не знал, что вы захотите меня увидеть.

Лидочка обернулась к нему. Она улыбалась, но как-то странно, уголки губ книзу.

— Чтобы узнать, хочет человек увидеть или нет, надо его найти и спросить.

— Я был уверен в другом. Пока я не узнал, я был уверен.

— В чем?

— В том, что у вас роман. С Колей Беккером. Но он мой приятель. И у нас не принято вторгаться в отношения приятеля.

— Это какая-то изящная литература, — сказала Лидочка. — Как будто я уже это читала. Значит, сердце вам ничего не подсказало. Знаете, я вам сейчас расскажу одну ужасную вещь, которую нельзя рассказывать человеку, если его мало знаешь. В тот день, когда вы уезжали, я очень захотела вас увидеть. И сказать вам, что вы неправильно все понимаете. Я знала, что так вести себя нельзя, но я как будто обезумела. Это было давно, полгода назад, я еще была совсем девочкой. Я прибежала на площадь, откуда уходят линейки в Симферополь. Но вы меня не увидели. Хотя тогда я думала, что вы не хотите меня увидеть. Вам смешно?

— Нет, — сказал Андрей. — Я вас тогда видел. Но я решил, что вы ждете кого-то другого.

Андрей взял Лидочку за руку. Пальцы были жутко холодные. Ледяные. Вместо того чтобы вырвать их, как положено юной девице, Лида сказала:

— У меня всегда руки холодные. Это какая-то ненормальность.

— А у меня горячие.

— Значит, у меня сердце горячее, — сказала Лида, потому что надо было говорить, и внешняя пустота разговора никак не соответствовала его внутреннему напряжению.

— Можно, я согрею? — спросил Андрей.

— Это безнадежно, — сказала Лида.

Андрей нагнулся и начал целовать пальцы Лиды. Она понимала, что делать так не положено, она говорила быстро и бессмысленно, словно отвлекала себя от поцелуев Андрея.

— Ну вот, вы же видите, это безнадежно… Они всегда холодные. Это у меня наследственное. У папы тоже всегда холодные руки, а вот мама устроена совсем иначе, она темная и полная, а мы с папой рыжие.

— Ну вы совсем не рыжая, — сказал Андрей, не отпуская пальцев. — Вы скорее пепельная.

— Значит, серая, да?

— Я этого не хотел сказать.

Он поцеловал ее в щеку. Щека была покрыта пушком, таким нежным, что почувствовать его могли лишь губы.

— Мы совсем замерзнем, — сказала Лида. — А вы опоздаете на автобус.

— Ну и пусть.

— Я знаю, что не пусть. Если бы было пусть, вы бы мне с самого начала не сказали. У вас завтра поезд? У вас всегда завтра поезд.

— Нет, послезавтра, — сказал Андрей. — Завтра хоронят маму Коли Беккера.

— У Коли умерла мама? Не может быть!

Лидочка высвободила пальцы и отстранилась, потому что теперь нельзя было и думать о поцелуях.

— Что с ней случилось? Он, наверное, сильно переживает, да? Они ведь были с ней очень близки. Он мне рассказывал.

Андрей не знал, что рассказывал Коля о своей маме, он мог рассказать, что она герцогиня, и Андрею лучше промолчать. Но и отмахнуться от Лидочкиной искренней озабоченности было нельзя, и Андрей сказал, что Елизавета Юльевна умерла от рака и очень мучилась, а Коля приехал из Петербурга к ее смертному одру.

— Пойдемте отсюда, — сказала Лидочка. — Честное слово, я совсем замерзла. Я ведь не думала, что буду сегодня сидеть на лавочке возле моря. Вы тоже совсем легко одеты.

Они поднялись и стояли рядом, потому что уходить обоим не хотелось.

Лидочка сказала:

— Простите, — и застегнула ему верхнюю пуговицу тужурки, — у нас предательский климат, а вы поехали даже без кашне.

— Нет, я все взял, — сказал Андрей. — У меня был тяжеленный саквояж, потому что я обманул мою добрую тетю Маню.

Они пошли с пляжа, и Андрей рассказал, как он придумал визит к отчиму и как волочил из Симферополя банки с черешней, а потом отдал на сохранение чистильщику на набережной.

— Надо все-таки отнести все вашему отчиму, а то, когда он узнает, он расстроится и будет на вас сердиться.

— Еще чего не хватало! У нас с вами остался час, понимаете?

— Понимаю, — сказала Лидочка детским голосом. — Очень жалко.

— Скажите честно, — попросил Андрей. — Мне это важно знать, вы рады, что я приехал, или это вежливость с вашей стороны?

— Какой вы глупый, Андрюша, — сказала Лидочка.

Они уже поднялись наверх и остановились у парапета. Лидочка поцеловала Андрея, но получилось неловко, потому что он как раз в этот момент поворачивал голову, и поцелуй пришелся в подбородок. Андрей потянулся к Лиде, и она ударилась лбом о его нос, притом так сильно, что у Андрея слезы полились из глаз.

Обоим стало смешно, и они стояли рядом, держались за руки, как на картине Репина «Какой простор!».

Потом оба замолчали. И Андрей видел перед собой громадное темное зимнее море, над которым двигалось многообразное небо, где хватило места и грозовым тучам, и кучевым облакам, и синеве. Точно по самой линии горизонта медленно-медленно полз белый пароход с высокой длинной трубой, дым из которой тянулся, расширяясь, будто нарисованный ребенком. Слева поднималась отлогая гора, застроенная домиками и заросшая садами, из которой, как желтый палец, поднималась башня под луковкой, а направо открывался вид на Ялтинскую бухту. Стояла мирная, сказочная, добрая тишина. И Андрей сказал себе: «Вот сейчас я совершенно счастлив. Так счастлив я не был никогда в жизни. И может быть, никогда не буду так счастлив. Я должен запомнить этот момент и помнить его всегда. И это гладкое море, и бурное небо, и зимнюю зелень склона, и колокольню, и Ялтинскую бухту, и девушку рядом со мной. Я могу сейчас повернуть голову и увижу ее и могу дотронуться до ее холодных и самых красивых в мире пальцев».

Андрей повернул голову. Лидочка смотрела на него.

— Вы знаете, что я загадала? — спросила она.

— Знаю, — сказал Андрей. Он был совершенно убежден в том, что она думала о том же, что и он. И точно так же, как он.

А Лидочка загадала совсем другое. Она загадала, что если первой встретится им женщина, то она выйдет замуж за Андрея. А если мужчина, то роман их закончится трагически.

Когда они отошли от парапета, то увидели издали велосипедиста. Андрей резко отвернулся и стал смотреть в море. Велосипедист — высокий худой старик в шляпе и с трубкой в зубах — ехал, глядя прямо перед собой. К багажнику велосипеда была привязана стопка книг. Он кинул рассеянный взгляд на хорошенькую девушку у парапета и отвернувшегося студента, потом свернул в переулок.

— Вы видели, кто это был? — спросила Лидочка. — По-моему, это ваш отчим.

— Да, — сказал Андрей. — Он уехал?

— Да, он уехал. Пошли?

— Вы почему расстроились?

— Я? Расстроилась? Ничего подобного. Мне вас стало жалко. Из-за меня вы вынуждены скрываться от собственного отчима.

Лидочке стало грустно, что их роман завершится трагедией.

Солнце садилось, тени стали длинными. По набережной вяло, как бы выполняя тяжкий долг, гуляли редкие приезжие.

Несколько человек стояли кучкой у мола и глядели, как швартовался пароходик «Алушта». Это был прогулочный пароходик, и его палуба была закрыта от солнца тентом. Зачем ему было ходить по морю в декабре месяце — загадка. Никто с него не сходил, и слышно было, как капитан ругает матроса, который никак не может замотать конец вокруг кнехта.

Гостиница «Мариано» была украшена гирляндами фонариков, и они зажглись, когда Андрей с Лидой поравнялись с гостиницей. Это мог быть чудесный рождественский вечер — неспешный и сладостный вечер с Лидочкой. В пустой зимней Ялте. Но Андрей даже боялся посмотреть на часы. Он понимал, что вот-вот ему придется бежать на автобус. Теперь, когда Лидочка знает, почему Андрей спешит в Симферополь, она никогда не согласится, чтобы он остался. Даже если бы он сам на это решился. В витрине магазина среди игрушек и сувениров стояла небольшая елка, увитая серебряными гирляндами. Из ресторана доносились нестройные звуки — музыканты настраивали инструменты. Зазвонили в церкви.

— И зачем только он там проехал! — сказала Лидочка.

— Я надеюсь, что он меня не узнал. Он не видел моего лица. Хотя, конечно, он такой, что мог узнать, но не остановиться.

— Тогда он тем более на вас обидится.

— Не знаю, — сказал Андрей. — Мы очень далеки.

— Вы его не любите?

— У меня нет к нему чувств.

— А я папу обожаю. Если с ним что-то случится, я не переживу.

— А я не знаю моего отца. Тут какая-то тайна. Даже тетя никогда мне не рассказывала о нем. С ним что-то случилось, и мама вышла замуж за Сергея Серафимовича, когда мне было меньше года.

— А потом?

— Она тоже умерла. И меня взяла тетя. Моя тетя — чудо.

— Вы с ней живете?

— Да. Она служит по ведомству императрицы Марии Федоровны. Она все время о ком-то заботится. Я думаю, что ведомство должно ей дать медаль. На владимирской ленте.

Они поравнялись с громадным платаном.

— Пускай он будет моим свидетелем, — сказал неожиданно Андрей.

— Свидетелем? В чем?

— Этот платан прожил сотни лет. И проживет дольше меня. Он все знает и все видел. Я клянусь ему и вам, Лида, что никогда в жизни не разлюблю вас и не полюблю кого-нибудь другого. Никогда.

Лидочка не ответила. Она смотрела на платан, облетевший, но настолько богатый ветвями, веточками и сучьями, что крона его казалась почти непроницаемой.

Потом пошла вперед.

Андрей, не ожидавший этого, догнал ее через несколько шагов.

— Я не то сказал? Я вас обидел?

— Нет, — сказала Лидочка. — Спасибо. Я вам благодарна за эти слова. И я хотела бы верить. — Пепельная прядь выбилась из-под круглой суконной шапочки, и Лидочка остановилась, поправляя ее. Потом спросила: — А вы у какого чистильщика оставили вещи?

— Который у «Ореанды» сидит, одноглазый, на пирата похожий.

— Ой, я его не люблю! Он в тюрьме сидел. Говорят, что он убийца.

— Ну, нас с вами он не убьет. — Андрею трудно было вернуться к прежнему обыкновенному тону. И его немного покоробило то, что Лидочка, в сущности, ничем не ответила на его торжественную клятву.

Чистильщик сидел на прежнем месте. Лидочка не стала подходить, но он ее увидел.

— Все в порядке, студент? — спросил он. — А я уж думал, домой пойду. Замерз из-за тебя.

— Спасибо вам, — сказал Андрей. — А то мне надо на автобус. Сколько я вам должен?

— Сколько дадите, — сказал чистильщик.

Андрей дал ему рубль. Чистильщик сказал:

— Еще полтинник набрось. Я тут мерз, а ты с ней гулял. Нет на свете справедливости.

Андрей дал ему еще полтинник и получил саквояж. Пока чистильщик доставал его, Андрей посмотрел наконец на часы. Было без десяти четыре. Придется бежать.

Увидев, что саквояж у Андрея в руке, Лидочка пошла наверх по речке. И Андрей поспешил следом. Лидочка была грустная и не смотрела на Андрея.

— Мне самому очень жалко, — сказал Андрей. — Но если я не уеду этим автобусом, то точно не успею на похороны.

— О чем вы говорите! — возмутилась Лидочка. — Разве я вас задерживаю? Я все отлично понимаю. И повторяю — я вам очень благодарна за то, что вы приехали.

Они быстро шли в гору, саквояж с каждым шагом становился все тяжелее. Хоть бросай его. Вообще-то его надо было бросить, конечно, не везти же обратно в Симферополь.

— Лидочка, — сказал Андрей, — вы не откажете мне в просьбе?

— В какой?

— Моя тетя варит чудесное варенье из белой черешни. Я вам отдам его.

— Нет, нельзя, это не для меня.

— Тогда мне придется его выкинуть.

— Если хотите, я отнесу его вашему отчиму.

— Нет, — сказал Андрей, — тогда он поймет, что я был здесь и не зашел к нему.

— Но я скажу, что была в Симферополе и вы мне передали.

— Он поймет, что вы лжете.

— Вы не представляете, какая я замечательная врушка, — засмеялась Лидочка. — Но если вам тяжело, я помогу вам нести. Давайте я тоже возьмусь за ручку.

— Еще чего не хватало, — буркнул Андрей.

Когда они вышли на площадь, было уже пять минут пятого. К счастью, автобус стоял на месте, и кондуктор сказал, что, как только шоффэр, который пошел попить чаю, вернется, автобус поедет. Пассажиров в автобусе было мало — лишь какая-то веселая чиновничья компания, которая специально ездила под Рождество к морю и теперь возвращалась в Симферополь. Чиновники принесли с собой несколько бутылок шампанского и бокалы. Они стояли в круг, чокались, и им было очень весело.

Андрей купил билет, и они с Лидой отошли к той самой скамейке, на которой Лида когда-то его ждала.

— Я оставляю банку здесь, — сказал Андрей. Он открыл сумку и вытащил банку оттуда. Черешни были золотыми на просвет.

— Хорошо, — сказала Лидочка, — я беру этот дар. Только не знаю, что сказать маме.

— Когда она отведает тетиного варенья, она поймет, что я — самый лучший и выгодный жених для ее дочки.

— Не говорите так, — сказала Лидочка.

— А у меня нет выхода, если я буду любить вас всю жизнь.

— Какой вы еще мальчик, — сказала Лида.

Она погладила его щеку, и Андрей хотел перехватить руку, чтобы поцеловать, но Лидочка убрала руку и сказала:

— Я здесь живу.

— Только не вздумайте в самом деле нести это моему отчиму, — сказал Андрей. — Он вас заколдует.

Из-под фуфайки Андрей вытащил пакет со сладостями и тоже положил рядом с Лидой на скамейку.

— Их делает одна бабушка в Джанкое, и секрет будет утерян с ее смертью.

— А почему вы сказали, что ваш отчим колдун?

— Не знаю. Но от него исходит что-то очень чужое, даже страшное. Хотя он ничего плохого мне никогда не сделал. Он помогает нам с тетей, фактически я учусь в университете за его счет. Но почему он живет в Ялте, чем занимается — не понимаю.

— Значит, он богатый?

— С одной стороны, он не очень богатый. Он живет довольно скромно. У него экономка и собака. Он разводит розы и сам давит вино. Удивительно, что мне даже нечего о нем рассказать.

— А почему с одной стороны?

— Я сам до этого лета думал, что он небогатый. А тут он меня провел к себе в кабинет на второй этаж и показал, что под половицей у него лежит шкатулка с драгоценностями. Представляете, он откидывает край ковра, вынимает половицы, и там, как в «Графе Монте-Кристо», — шкатулка и в ней драгоценности!

— А зачем он вам это показал?

— По странной причине — это мое наследство. Если с ним что-нибудь случится. Но мне нет дела до кладов, вы мне верите?

— Конечно, верю, Андрюша, — сказала Лидочка, и в слово «Андрюша» она вложила куда больше, чем подтверждение его незаинтересованности в богатстве Сергея Серафимовича.

Шоффэр поднялся в автобус и нажал на клаксон.

— Ой, — сказала Лидочка, — вам надо уезжать.

— Погодите, — спохватился Андрей, — я же забыл. У вас нет моего адреса.

Он стал шарить по карманам. Карандаша не было. Он побежал к автобусу и стал просить карандаш у чиновников. Они влезали в автобус, не расставаясь с бокалами. Они смеялись и шутили, один из них сказал, что они ненавидят карандаши и ломают, как только увидят. Карандаш Андрею дал кондуктор и пригрозил, что если он через минуту не сядет в автобус, то уедут без него. Андрей написал свой симферопольский и московский адреса. Шоффэр жал на клаксон, чиновники высовывались из автобуса и звали Андрея. Андрей отдал бумажку с адресом. Лидочка подставила губы. Губы были сухие и горячие. Глаза полны слез. Андрей поцеловал ее.

— Я приеду! — крикнул Андрей. — Я обязательно приеду. Скоро!

Лидочка не отвечала. Она стояла, подняв руку.

Андрей на ходу вскочил в автобус и махал Лидочке.

Кондуктор сказал:

— Карандаш не забыл?

Автобус неуклюже уехал с площади. Лидочка стояла неподвижно. Потом автобус гуднул и, набирая скорость, покатил к шоссе.

Андрей смотрел в заднее окно, а потом уселся подальше от чиновников, которые его и не замечали. Они пели «Славное море — священный Байкал». За окнами автобуса пролетали чудесные мирные крымские пейзажи, и Андрей впитывал в себя их покой и красоту, одухотворенную тем, что в городе Ялте живет Лидочка Иваницкая.

Уже за Алуштой Андрей понял, что он страшно голоден, и вспомнил о пакете, который дала тетя. Он съел все, что было в пакете, а потом, когда автобус остановился перед перевалом, он пошел со всеми в трактир, который держал там старый грек, и напился со всеми черного кофе с чебуреками. Чиновники, которые считали его уже своим, купили бутылку коньяка, и пришлось с ними пить.

Вернувшись в автобус, Андрей понял, что стало холодно, и решил надеть фуфайки. И тогда обнаружил, что одна из двух фуфаек, совсем новая, пропала. Оказывается, чистильщик не ограничился рублем с полтиной. Но Андрей не огорчился. А потом он заснул и счастливо, без снов, проспал до самого Симферополя.


Глава 3
Июль — август 1914 г

Весна 1914 года прошла для Андрея незаметно. Он стал членом кружка профессора Авдеева, который читал Средние века и полагал себя наставником молодежи. Старику льстило, когда кто-то из молодых прилюдно называл себя его учеником. Всю свою энергию и небольшие ораторские способности Авдеев обращал в лекции, которые были популярны, хоть и перегружены восклицательными знаками. Вольнослушательница Олечка (впоследствии известная более в академических кругах как «княгиня Ольга») застенографировала курс лекций, а затем женила на себе профессора, чтобы сподручнее было редактировать этот единственный авдеевский опус.

Авдеев не печалился отсутствием у себя иных трудов, потому что увлекался археологическими раскопками стоянок ранних славян. От городища к городищу профессор самозабвенно занимался подсчетом бусинок и дирхемов, надеясь создать общую картину средневековой торговли и родить труд всемирного значения.

Вначале Андрей попал в сферу внимания мадам Авдеевой, которая по старой памяти посещала лекции мужа и подбирала ему неофитов для раскопок. Именно она обратила внимание на голубоглазого привлекательного студента Берестова, и именно по ее подсказке Авдеев велел как-то Андрею задержаться после лекции и, поглаживая аккуратно подстриженную под Столыпина бороду, пригласил в ближайшее воскресенье в Коломенское, где его соратники намеревались раскапывать курган кривичей.

Андрей не подозревал в себе археологической страсти, но отказаться от приглашения было неловко. Он был встречен весело и дружелюбно уже знакомыми между собой археологами, среди которых были студенты старших курсов (не только историки, но и правоведы, и филологи), а также уже не первой молодости энтузиасты, бескорыстно проводившие лето за летом в поле под комариный звон, ночуя в неуютных для горожанина избах, а то и в палатках, причем вовсе не важно было происхождение и имущественное состояние энтузиастов.

С осени до весны они коротали время, как подобало чиновникам, но с первой зеленью начинали ощущать непонятный непосвященному экспедиционный зуд и, презрев выгоды и приятности Гурзуфа или Мариенбада, делили труд и быт с желтопузыми студентами, гордясь не чинами, а экспедиционным старшинством, копались в пыльных недрах заросших ивняком и ельником городищ и оплывших крепостных валов. Это было содружество, подобное клубу для избранных, но куда более спаянное и патриотическое, ибо взгляды Авдеева и выводы из его раскопок не разделялись ни Уваровым, ни Анучиным, ни Готье, а соответственно — их спутниками и сотрудниками. Но авдеевцы были партией, сектой, боевой дружиной, чуждой расколов и внутренних дрязг.

Приобщение Андрея к археологии резко изменило его судьбу, потому что, будучи человеком общительным и податливым чужому мнению, он, без сомнения, примкнул бы к радикальному политическому течению. Как раз перед Рождеством его записали в партию эсдеков. Инициатива в том принадлежала Мише Богомолову, сокурснику, укорявшему Андрея в аполитичности и даже скупердяйстве. Теперь Андрей платил взносы в партийную кассу, но избегал сходок.

Археология внесла смысл и распорядок в жизнь. Каждое воскресенье авдеевцы то выезжали на пригородном поезде в окрестности Москвы, то отправлялись пешком в места, где сносили старые здания. К удивлению Андрея, оказалось, что Москва и губерния напичканы славянскими древностями, которые ждут своего открывателя.

В июле планировалась большая экспедиция в Вологодскую губернию, где были надежды отыскать следы ранних посещений новгородских торговых гостей.

Андрей, поначалу стеснительный, легко привыкал к людям и был неприхотлив. Так что он без труда выдержал негласные испытания весенних поездок, и княгиня Ольга приказала Авдееву взять Берестова в Вологду. Не любя ее и противопоставляя справедливому и доброму старцу Авдееву, все трепетали перед Ольгой, включая даже Иорданского, начальника департамента в Министерстве путей сообщения. И никто из археологов так никогда и не догадался, что в самом деле хитрый Авдеев лишь использовал жену в качестве непопулярного палача, который существует для того, чтобы народ более ценил доброту и справедливость несколько наивного и далекого от мирских мелочей государя.

В экспедиции были две девицы-курсистки, очень прогрессивные, с внутренней готовностью к чему-то высокому, напоминавшие ему тетю Маню. Одна из них, худая, нервная, страшно начитанная Матильда Поливода, влюбилась в Андрея, и ему было неловко, что за ним откровенно ухаживает некрасивая девушка, подавая повод для насмешек. Княгиня Ольга и профессор Авдеев, которые не терпели в экспедициях романов, смотрели на этот казус сквозь пальцы, так как Матильда, иначе Тилли, была замечательной поварихой, что немаловажно в любой экспедиции, а присутствие Андрея действовало на нее воодушевляюще.

Всю весну Андрей переписывался с Лидочкой.

Они договорились, что встретятся сразу, как кончатся занятия, а Лидочка, со своей стороны, сделает все возможное, чтобы уговорить родителей позволить ей подать в Московское училище живописи и ваяния, куда начали принимать девушек. А это значило, что с осени они будут рядом.

Первые письма их были длинными. Андрей и Лида рассказывали о своих друзьях, родителях, маленьких событиях в жизни, Андрей к концу весны уже знал по именам и прозвищам всех учителей восьмого класса Ялтинской женской гимназии, а Лидочка во всех подробностях читала о воскресных вылазках университетских археологов. И обоим было приятно сознавать, что у них есть общая, никому более не ведомая жизнь. Лидочка в письме спрашивала, какую новую каверзу придумала княгиня Ольга, а Андрей интересовался, влюблена ли по-прежнему Оксана Попандопуло в учителя физики. Но ни в одном из писем, будто по взаимной договоренности, не говорилось о любви, даже само это слово как бы находилось под запретом. Люди воспитанные обмениваются письмами для того, чтобы узнать друг о друге; о любви же пишут лишь в изящной литературе. Двадцатый век — не время для Вертеров. Это не значило, что Андрей, ожидая очередного письма, как свидания, не старался по крайней мере отыскать намеки на чувство между строк или в словах вполне обыкновенных.

К лету письма стали короче. Во-первых, все обыденные темы уже были обговорены и известны. У обоих надвигались экзамены, к тому же Лидочке надо было сдать на медаль, чтобы иметь привилегии при поступлении в училище, а Андрей был занят не только занятиями, но и будущей экспедицией, тем более что хитрая княгиня Ольга ввела Андрея в комиссию из трех человек (Берестов, Тилли и Иорданский), которая должна была заниматься снаряжением для вологодского вояжа. А это, как ни покажется странным, требовало немалых усилий и времени.

В мае Андрей уже не с таким вожделением ждал писем Лидочки, сам умещал очередное послание на одной страничке и получал от Лиды открытки. Он не догадывался, что забывает Лидочку, а Лидочка не подозревала, что ее влюбленность в Андрея постепенно уходит, хотя нового достойного поклонника у нее не было, если не считать брата Оксаны, приезжавшего на Пасху в форме гардемарина.

О Маргарите Андрей узнавал из писем Лидочки лишь урывками. Причина тому была объяснима: Маргарита считала Лидочку милой простушкой, которой не положено знать о действительно серьезных делах. Лидочка лишь догадывалась о жизни подруги, но не всегда правильно. Когда она написала Андрею, что Маргарита провела весной две недели в Петербурге, Лидочка предположила, что причина тому — ее роман с Беккером, вернувшимся в Институт инженеров путей сообщения. Андрей же подозревал, что ее поездка могла быть вызвана другими причинами. Для Лидочки было удивительным, почему Маргариту неожиданно исключили в апреле из гимназии — перед самыми экзаменами на аттестат зрелости. Что могло случиться?

Но обошлось — отец Маргариты добился, чтобы его дочь простили. Андрей подумал, как хорошо, что Маргарита не попала в бомбистки, — он явственно представлял себе, как Маргарита, сверкая глазами из-под густых соболиных бровей, поджидает на углу Дерибасовской коляску губернатора или ненавидимого революционерами полицмейстера.

Прочие новости Андрей узнавал из приходивших по средам, а значит, написанным за воскресенье деловым и подробным письмам тети Мани. Беккеры, Нина и ее отец, бедствовали. Тете Мане удалось добиться постоянного им вспомоществования через свое ведомство. Нина, к сожалению, должна была проводить все время дома, так как состояние ее отца было таково, что его нельзя было оставлять без присмотра. Тетя Маня нашла ей надомную работу — шить наволочки и обстегивать простыни для Евгеньевской больницы. От Коли Беккеры вестей почти не получали и были убеждены, что их любимец и надежда успешно учится в своем институте.

Ахмета не раз видели в подозрительной компании. По мнению тети Мани, компания была связана с какими-то политическими делами. Тетя Маня писала, что симферопольские татары создали националистическую партию, в которой заправляет некто Сейдамет. Это тетю удивило: она полагала, что татарам хорошо жить и без партий, потому что они занимаются извозом и торгуют фруктами.

Сергей Серафимович приезжал в Симферополь в марте и нанес визит тете Мане. Тетя Маня сообщила, что он постарел, еще более иссох, хрипит, покашливает, но с трубкой не расстается. Интересовался успехами Андрюши, и тетя Маня показала ему некоторые из писем племянника, особо те, в которых рассказывалось об увлечении Андрюши археологией. Письма произвели на отчима благоприятное впечатление. Глаша, по словам отчима, здорова.

На Пасху Андрей послал открытки с видами университета на Моховой отдельно Сергею Серафимовичу, отдельно — Глаше.

В мае он получил от отчима посылку. В ней лежала роскошно изданная с многочисленными гравюрами и линотипами книга Брэстеда «Древний Египет» на английском языке, которым Андрей к тому времени уже прилично овладел. Кроме того, там же были четыре томика Геродота в красивых кожаных с тиснением переплетах начала века с буквами «S» и «В» на корешках.

К посылке было приложено короткое письмо от Сергея Серафимовича, в котором тот поздравлял пасынка с успехами в занятиях и просил обязательно побывать в Ялте летом, до августа. Обязательно до августа, так как августовские события могут воспрепятствовать общению.

Андрей написал в ответ, что приедет в июле, сразу из экспедиции. Тем более что о том же был уговор с Лидочкой.

* * *

Экзамены кончились лишь в середине июня, и через четыре дня экспедиция Авдеева погрузилась в вагон первого класса вологодского поезда и направилась к цели своего путешествия — городищу неподалеку от Кирилло-Белозерского монастыря. От Вологды путешествовали далее на телегах, дорога заняла пять неспешных дней, потому что в пути останавливались в деревнях, профессор подолгу и со вкусом беседовал с местными жителями об известных им курганах либо городищах. В одной из деревень к экспедиции присоединились два бородатых палеографа, которые разыскивали в тех деревнях первопечатные и рукописные книги. Археологи купались в холодных голубых озерах и тихих речках, вечером у костра читали стихи, спорили о варягах и княжеских междоусобицах, и мало кто задумывался о тех современных политических происшествиях, которые волновали мир. И если даже и возникал разговор о тяжелом положении землепашцев, мздоимстве, а то и о немецком засилии при дворе или роли Распутина, разговор этот быстро угасал, так как профессор Авдеев умело переводил его на проблемы распространения славянских племен либо княжеские междоусобицы давних лет, доказывая, что в потоке времени нынешние политические события ничтожны и не идут ни в какое сравнение с важностью годов становления Российской империи и молодости нашего народа. Так что весь месяц Андрей прожил в некоем заповедном лесу, густая листва которого не пропускала буйных ветров, бушевавших на окрестных равнинах.

К радости археологов, первый же курган к югу от Белозерска вскоре дал удивительные и многозначительные находки. В нем обнаружилось погребение десятого века, в котором сохранилось вооружение знатного воина, включая меч и шлем, подобного которому в России еще не было известно.

Самим фактом своего существования курган доказывал отвергаемый Спицыным факт распространения славян в тех местах, где следов этого племени быть не должно, а следовало искать могильники веси.

Вечерами, закончив труды, археологи собирались у своих палаток, где деревенскими плотниками был сколочен длинный стол и скамьи, которые позволяли вечером после чая собираться всем и при свете керосиновой лампы обсуждать интересующие всех проблемы и находки дня.

Порой молодежь разжигала на берегу длинного, полузаросшего осокой чистого озера костер и пела песни. Даже в полночь небо оставалось бесцветным, по нему медленно плыли перистые облака, и «одна заря спешила сменить другую».

Андрей пребывал в те недели в приятном ощущении важности и полезности трудов, которым он себя посвятил. Ему виделись особая значимость и глубокий смысл в отыскании в темной земле предметов древности. Странное, почти благоговейное чувство охватывало его в тот момент, когда его узкий нож наталкивался на неожиданное препятствие, и со всей возможной осторожностью он начинал очищать проржавевшую хрупкую часть упряжи либо обломок покрытого голубой привозной глазурью сосуда. Его воображение населяло этот лес и берег множеством людей, его далеких предков, живых и шумных, работящих либо воинственных, вовсе не помышлявших о старости и смерти, а то и сидящих, подобно ему, у прибрежного костра рядом с девицей в белом длинном сарафане, косы которой мягко лежат на гибкой спине. А там, где виден огонек лампы под навесом, где Иорданский спорит с профессором о возможном назначении найденной утром глиняной фигурки, должны тускло гореть окошки приземистой избушки, в которой мать девицы прядет кудель, напевая былину об Илье Муромце…

В серебряном ночном волшебстве мужчины становились романтичными и умными, а женщины — изящными и возвышенными. Даже Тилли обретала в этом воздухе гибкость и загадочность наяды.

Мир Андрея сузился, словно мир средневекового землепашца. Он ограничивался небом, озером, березняком на берегу и темным бесконечным бором, что тянулся до самого Белозерска. Но и в этом малом мире было привольно тщеславным мечтам о лаврах Шлимана или Брэстеда.

* * *

Первая мировая война была неизбежна, как неизбежен ливень, если над головой скопились облака со всей Европы. Война надвигалась молниями, сопровождаемыми ударами грома. Каждая из молний могла вызвать этот ливень, но пока — обходилось. Если дождь прорывался из облаков, то выливался где-то в стороне. В этой темной туче все время происходили сложные перемещения выгод и интересов, кипели заговоры, предательства, измены, создавались блоки и заключались союзы. Но если у участников этой деятельности не было сомнений в том, что война неизбежна, хотя до самого последнего момента число враждующих стран и их цели не были безусловно известны, то для жителей Европы и всего мира, которые разгуливали, трудились, пахали, торговали, влюблялись и умирали под невероятной тучей, обязательность всеобщей войны совсем не была очевидной. Нужды в войне, с точки зрения нормального обывателя, не было никакой, и противоречия между державами, неразрешимые для политиков и генералов, среднему россиянину или французу казались несущественными и уж по крайней мере недостаточными для того, чтобы разрешать их всеобщей войной.

Сегодня, разглядывая календарь памятных событий начала века, видишь в них последовательное движение к войне. Тогда же эти события были настолько не связаны между собой, что не сочетались в общую угрозу. Ну что может быть общего между устремлением России к Дальнему Востоку, ее активными действиями в Маньчжурии и попытками утверждения в Корее, что привело к конфликту с резвой, воинственной Японией, также претендовавшей на главенство в тех краях, с отчаянной сварой между французскими и германскими коммерсантами и генералами за город Фец и господство в Марокко? А что общего между аннексией Австро-Венгрией формально принадлежавшей дряхлой Турецкой империи Боснии и Герцеговины и, скажем, переговорами между Россией и Англией о разделе Ирана на зоны влияния? Да и что объединяет внезапное нападение Болгарии 29 июня 1913 года на своих недавних союзников по антитурецкой коалиции Сербию, Черногорию и Грецию и, скажем, провозглашение Албании королевством, во главе которого был поставлен один из мелких немецких князей?

Но все эти события и конфликты, вместившиеся в десятилетие перед началом Первой мировой войны, были предупредительными вспышками молний или шквалами, доказывавшими тому, кто хотел видеть, что ливень не за горами. Именно об этом и предупреждал Андрея Сергей Серафимович, один из немногих людей в России, убежденных в том, что война начнется не позже осени 1914 года.

К тому времени завязалось несколько неразрешимых узлов противоречий: спор Австро-Венгрии и Сербии за гегемонию на Балканах, в котором Австро-Венгрию поддерживала Германия, а Сербию — Россия. Борьба Германии и Франции за Эльзас и Лотарингию, а также за господство в Северной Африке. На стороне Франции выступала Англия, обеспокоенная попытками Германии сравниться с Альбионом на морях, то есть поставить под угрозу раскинувшуюся на полмира Британскую империю.

В последние сто лет европейские державы делили между собой остальной мир и создавали колониальные империи. Они могли сосуществовать до тех пор, пока сохранялись возможности дальнейших завоеваний. Пока было куда направлять свои броненосцы и дивизии. Но к началу XX века спор между старыми колониальными державами, которые успели захватить самые сочные куски мира, и теми, новыми, которые опоздали к дележу, между Британской империей и Францией с одной стороны и Германией и Японией — с другой, стал неразрешим — пришла пора отнимать награбленное. Между этими двумя лагерями существовали и «промежуточные» державы, такие, как Австро-Венгрия, Россия и США. Австро-Венгрия, хоть и считалась дряхлой и беззубой, тоже спешила участвовать в переделе мира в первую очередь за счет умирающей Турции, Россия свои колонии в отличие от иных держав имела под боком и расширяла империю за счет слабых соседей. Очередным слабым соседом оказался Китай. Соединенные Штаты укреплялись в Латинской Америке и на Тихом океане, но там они столкнулись с Германией, которая все же успела захватить чуть ли не половину тамошних архипелагов, а также тихой сапой забраться в Китай.

Все были неудовлетворены своим положением, все надеялись приумножить свои богатства и ограбить соперников. Все ждали первого неверного движения этого соперника. Притом соперничающие группировки все время изменяли свой состав, и порой вчерашние лучшие друзья готовы были вцепиться друг другу в глотки.

К лету 1914 года германскому правительству казалось, что наступил выгодный момент. Успешно проходили переговоры с Англией о переделе между ней и Германией португальских колоний в Африке. Создалось впечатление, что англичане не ввяжутся в конфликт на континенте, если Австро-Венгрия нападет на Сербию, а затем Германия втянет в войну Россию и Францию. В таком случае перевес будет на стороне Тройственного союза (то есть Германии, Австро-Венгрии и Италии). Рассуждая так, кайзер Вильгельм стал подталкивать Австро-Венгрию к тому, чтобы та ударила первой — и решительно — по Сербии.

Главным проводником идей Германии в Австро-Венгрии был наследник престола Франц-Фердинанд, хотя формально на престоле восседал его дряхлый дядя Франц-Иосиф.

В середине июня Франц-Фердинанд встретился с кайзером Германии в Конопиште. На этой встрече была решена война. Франц-Фердинанд заявил во время переговоров, что сейчас можно не опасаться России — слишком велики ее внутренние затруднения. Германский император благословил австрийцев на быстрый и энергичный удар по Сербии. Если Франция или Россия все же будут реально возражать, Германия с помощью Австро-Венгрии их быстро разгромит, тогда наступит очередь главного врага — Великобритании.

Далее Франц-Фердинанд отправился в главный город недавно захваченной Австро-Венгрией Боснии — Сараево. Там он решил провести большие маневры, буквально вызывая на конфликт Сербию.

В Сербии маневры были расценены однозначно — как провокация. По всей стране прокатились демонстрации. Но патриотическое общество «Черная рука» полагало, что одними демонстрациями с австрийской угрозой не справиться. Был замыслен террористический акт. 28 июня 1914 года гимназист Гаврила Принцип совершил покушение на Франца-Фердинанда. Эрцгерцог был убит.

Узнав о гибели своего союзника и друга, кайзер Вильгельм решил, что мертвый наследник австро-венгерского престола должен выполнить свой долг — довершить то, что не успел довершить при жизни. Именно его смерть стала формальной причиной согласованного с Германией австрийского ультиматума Сербии.

Правда, этот ультиматум последовал далеко не сразу. Гаврила Принцип убил Франца-Фердинанда в тот день, когда экспедиция профессора Авдеева покинула Вологду. В день начала раскопок завершились экстренные переговоры между Германией и Австро-Венгрией о том, как вести будущую войну. В те дни начала июля можно было себя тешить тем, что все еще раз обойдется и ливень не выльется. Последней гирькой на весах войны стал разговор германского посла в Лондоне с министром иностранных дел Великобритании сэром Греем. Посол намекнул Грею, что Германия полагает необходимым проучить Сербию, пользуясь тем, что Россия столь слаба, что ее можно не принимать в расчет. Английский министр сокрушенно покачал головой и согласился с тем, что Россия очень слаба. Немецкий посол счел этот жест индульгенцией и признанием того, что Англия вмешиваться не станет. Этот разговор произошел 6 июля… В тот день на раскопках была теплая погода и потому много комаров.

20 июля президент Франции Пуанкаре срочно прибыл в Петербург. В течение трех дней он вел переговоры с русским императором и правительством. Посол Англии сообщил в Лондон, что Франция и Россия решили поднять перчатку, брошенную тевтонами.

Наконец, 23 июля последовал австрийский ультиматум Белграду. Сербию в нем обвиняли в попустительстве террористам и неумении вести свои дела, вследствие чего ей предлагалось отказаться от суверенитета и стать вассалом Австро-Венгрии.

Вечером того дня Тилли нашла шахматную фигурку, сделанную из кости. Авдеев предположил, что это моржовая кость. Значит, находка свидетельствует о связях славян с жителями Ледовитого побережья.

24 июля Россия объявила мобилизацию в Киевском, Московском, Казанском и Одесском военных округах, а также на Балтийском и Черноморском флотах. Англия хранила молчание. Сербия миролюбиво ответила на ультиматум, приняв почти все его пункты. Правительство Австро-Венгрии заявило, что не удовлетворено позицией Сербии, и 28 июля ее войска перешли сербскую границу.

Германскому и австро-венгерскому генеральным штабам ситуация казалась более чем благоприятной. Слабая сербская армия отступала. 1 августа был объявлен германский ультиматум России с требованием прекратить мобилизацию. Россия отказалась. Ей была объявлена война. 2 августа Германия потребовала у Бельгии пропустить ее войска, чтобы нанести удар по Франции, а на следующий день объявила войну Франции.

Но тут отлично продуманная Германией схема начала давать сбои… Англия потребовала не нарушать нейтралитет Бельгии. Германия в растерянности молчала — ведь Англия должна остаться нейтральной!

Не получив ответа от Германии, Англия также вступила в войну. Зато Италия, казалось бы, верный член Тройственного союза, вступить в войну на стороне Германии не пожелала.

Кайзер Вильгельм был в бешенстве. На телеграмме германского посла из Лондона об объявлении войны он написал:

«Англия открывает свои карты в тот момент, когда ей кажется, что мы загнаны в тупик и находимся в безвыходном положении».

Кайзер был прав. Но его правда станет очевидной лишь через четыре года, когда Германия подпишет капитуляцию.

* * *

Прогремевший на весь мир роковой выстрел боснийского патриота Гаврилы Принципа до озера не докатился, как не докатился в свое время звон мечей и свист стрел под Грюнвальдом. Только через неделю, будучи на почте в Белозерске, Иорданский узнал об этом событии и привез последнюю вологодскую газету. Но трагедия в Сараево не оказала влияния на жизнь экспедиции, так как старик Авдеев убедил своих соратников в обыденности таких событий на бурных Балканах. Насколько Андрей не был готов к последствиям рокового выстрела, можно судить по строкам в письме Лидочке, которое он отправил через неделю и которое она получила уже после начала войны. Там Андрей написал буквально:

«Как трудно здесь, в краю привольных лесов и зеленых лугов, думать, что где-то в мире прогремел выстрел и пролилась кровь на белый мундир случайной жертвы».

Лидочка получила письмо Андрея с опозданием, потому что в начале июля, за несколько дней до ультиматума Сербии, объявленного Австро-Венгрией, господин Потапов с дочерью Маргаритой, также успешно окончившей гимназию, прибыл на своем «Левиафане» в Ялту и уговорил Иваницких отпустить Лидочку с ними на Кавказ, куда пароход отправлялся по торговым надобностям. Известие о начале войны застало Лидочку в Поти.

Андрей узнал обо всем только к середине июля. Правда, к тому дню напряжение и тревога, разливавшиеся по Европе, проникали все глубже в беспредельные пространства России. Разумеется, в белозерской тиши неизвестно было о патриотических манифестациях в Петербурге либо австрийских угрозах в адрес Сербии, но даже приходившие с большим опозданием вести из Вологды несли в себе ощущение катастрофы.

Археологи в те дни трудились энергичнее, чем раньше, как бы стараясь приглушить трудом свои тревоги. Дни стояли жаркие, напоенные ароматом скошенной травы и сладких цветов, вода в озере прогрелась настолько, что даже княгиня Ольга в предвечерние часы опускала свое плотное тело в эту парную взвесь, а молодежь спасалась в воде, подобно жеребячьему табуну, преследуемому слепнями.

Угловатая Тилли на удивление хорошо плавала, и вечером 17 июля после ужина она предложила Андрею переплыть на дальний берег озера, чтобы набрать там расцветших кувшинок.

С помощью Андрея Тилли набрала большой букет. Тяжелые плотные головы цветов свисали со стеблей, похожих на вареные зеленые макароны. Волосы Тилли были мокрые, они прилипли к худеньким плечам, и белые кувшинки, прижатые к груди, сделали ее похожей на русалочку. Андрей сказал ей, что она похожа на русалку. Тилли смотрела на него не отрываясь, на длинных, слипшихся от воды ресницах висели маленькие капельки воды. Вдруг Тилли широким театральным жестом отбросила букет в сторону и сказала:

— Потом я сплету из них белый венок.

Очевидно, это была цитата из какого-то неизвестного Андрею символиста. Тилли пошла вверх, Андрей — за ней.

— Заклание, — сказала Тилли, не оборачиваясь. — Я — древняя жертва.

Они отошли от воды, за орешник. Между ним и вековым еловым лесом тянулась узкая, недавно скошенная поляна. На краю ее стояла копна сена.

Неловко раскидывая на бегу ноги, будто никогда раньше ей не приходилось бегать, Тилли побежала к копне, с разбега упала на нее лицом и раскинула длинные руки, будто сраженная пулей. Андрей подошел и сел рядом. Матильда перевернулась на спину и зажмурилась от того, что луч солнца, опустившегося к самому лесу, ударил ей в глаза. Быстро дыша, она сказала:

— Я твоя.

Андрей наклонился и поцеловал темное от загара горячее плечо. Дрожь прошла по телу девушки, и она обхватила Андрея руками и привлекла к себе. Он целовал ее в жестко сжатые обветренные губы. Тилли стонала, отворачивала голову, царапала ему спину и шептала о судьбе, бросившей их в объятия, о вечности любви и, главное, о том, что она принадлежит Андрею, и только Андрею.

— Ты мой первый! — шептала она. — Я берегла, берегла себя, я клянусь, что сберегла себя!

Голые ноги были горячими, словно раскаленными, сено кололось, в нем почему-то было много сучков, и Андрей успел удивиться, что в такой момент думает о сучках.

Купальный костюм Матильды был снабжен множеством пуговичек, и Андрей старался расстегнуть их, а Матильда не помогала ему и умоляла быть с ней нежным и не презирать…

Когда она поняла наконец, что обнажена и беззащитна, то вдруг страшно испугалась и принялась отталкивать Андрея, заплакала и громко сказала:

— Ты же на мне не женишься! На таких, как я, не женятся!

Андрей молча и упрямо боролся с ее руками, с ногами, превратившись в насильника, и, поняв, что не может более противостоять его натиску, Тилли заплакала и сквозь слезы повторяла:

— Ты никогда на мне не женишься! Ты только хочешь меня обесчестить…

И в этой нелепой, пыхтящей, потной борьбе Андрей вдруг, так и не достигнув желаемого, почувствовал облегчение. Экстаз миновал, и сразу стало стыдно за себя и за эту заплаканную длинноносую интеллигентную девушку, которой из-за неопытности Андрея удалось отстоять свою честь.

Андрей отстранился от Тилли и сел, прислонившись спиной к копне. Ее обнаженное бедро было перед глазами, и Андрей отвернулся. Матильда всхлипнула и замолчала.

— Ты сердишься на меня? — спросила она через некоторое время.

— Нет.

— Ты сердишься, я знаю, ты сердишься. Я оскорбила тебя как мужчину. Я так стремилась к тебе, но не думала, что это так страшно. Ты должен понять и простить меня.

— Пойдем, — сказал Андрей. — Скоро ужин. Нас ждут.

— Ну как ты можешь говорить об ужине! Значит, ты в самом деле меня презираешь.

— Честное слово, я к тебе хорошо отношусь. Ты хорошая, и у меня нет оснований тебя презирать.

Матильда глубоко вздохнула и сказала:

— Иди ко мне. Я постараюсь быть покорной.

Андрей поднялся. Стараясь не глядеть на нее, он отошел на несколько шагов. Он услышал, как зашуршало сено. Матильда, не дождавшись его, поднялась и приводила себя в порядок.

Они вернулись в лагерь экспедиции перед самым ужином, исцарапанные сеном, искусанные комарами, опасаясь, что остальные догадаются, а княгиня Ольга выгонит их из экспедиции, как тех легендарных студентов, которые были изгнаны из авдеевского рая лет пять назад, потому что «обесчестили экспедицию».

Но никто не заметил их прихода. Потому что еще час назад в экспедицию приехал сотский из той деревни, где Авдеев нанимал рабочих, и сказал, что в губернии объявили частичную мобилизацию.

После этого раскопки продолжались почти неделю, но всем стало ясно, что полевой сезон завершается. Чиновники беспокоились, что их разыскивают. Иорданский на следующее утро уехал в Белозерск, чтобы узнать новости. Профессор Авдеев, к глубокой обиде, обнаружил, что его верные ученики ставят сегодняшние политические дрязги выше интересов вечной истории. Выйдя на следующее утро на раскопки, Андрей долго сидел неподвижно на краю траншеи, размышляя о тех, кто находился далеко, и беспокоясь о них, потому что воображение рисовало ему страшные морские сражения у берегов Ялты, турецкие и австрийские дредноуты, обстреливающие крымские берега. Потом он принялся за работу, ему повезло — он отыскал россыпь ржавых наконечников стрел, но эти наконечники говорили о сегодняшнем и вечном насилии, крови и жестокости войны. Он совершил непростительный для археолога проступок — засыпал эти ржавые железки землей и затоптал эту могилу. Никто не заметил варварства.

Вскоре пришла Тилли, которая принесла крынку холодного молока и кружку. Она знала, что Андрей любит молоко. Часто моргая, она смотрела на Андрея, потом набралась храбрости и прошептала, что он — ее избранник.

— Сегодня, — сказала она. — Я решилась. Я буду твоей. Сегодня. Прости меня, что я так плохо вела себя вчера.

Андрею не хотелось молока, но он выпил кружку под ее влюбленным взглядом.

— Наверное, надо будет уезжать, — сказал он.

— Я не могу думать об этом, — прошептала Тилли.

В раскоп спрыгнул палеограф Российский, увидел крынку и сказал:

— Вот хорошо. А то жара несусветная.

Трясущимися от злости руками Тилли налила ему в ту же кружку: палеограф не имел права вторгаться в мир ее мечтаний.

— Иорданский вернулся, — сказал Российский. — Теперь уже полная мобилизация.

— Это еще ничего не значит, — ответила Тилли с вызовом, будто мобилизацию Российский устроил ей назло.

— Мобилизация слишком дорого обходится государству, чтобы проводить ее ради сотрясения воздуха, — сказал палеограф. — Я пойду, Иорданский привез газеты и слухи. Говорят, что австрийские войска уже подходят к Белграду.

Он вернул кружку Тилли и полез из раскопа.

Андрей сунул рабочий нож за пояс.

— Ты тоже пойдешь туда?

Она приблизилась к Андрею так, что касалась его грудью.

Если бы не Тилли, Андрей, может быть, возвратился бы домой вместе с экспедицией. Но мысль о неизбежном развитии романа подвигла Андрея на немедленные действия.

После ужина, когда все сидели за столом и горячо спорили, но не о князе Мстиславе Удалом и даже не о варяжской теории, а о национальном характере пруссаков, которые, вернее всего, бросятся на поддержку своих родственников — австрияков, а также о несчастной судьбе южных славян, еще томящихся под гнетом выжившего из ума Франца-Иосифа, Андрей тихо прошел к себе в палатку и собрал заплечный мешок. К счастью, он не брал в экспедицию чемодана.

Когда он вышел и крадучись пошел прочь от навеса, то прощальный взгляд его, которым он обозревал склон кургана и берег озера, упал на патетическую тонкую фигурку Тилли, которая сидела на берегу и ждала своего неверного возлюбленного, видно, окончательно решив сегодня ночью пасть спелой вишней к его ногам. Андрей испугался, что Матильда обернется и его увидит.

Он нырнул в высокую палатку, где складывали на столе находки и вели их опись. Там он оставил записку Авдееву, что, к сожалению, ему надо срочно возвращаться в Москву и он, не желая смущать остальных, сделал это по-английски. Он надеется на прощение господина профессора и его супруги.

Затем он пошел по лесной дороге. Через час он миновал засыпающую деревню и вышел на большак. От шагов поднималась сладковатая пыль, звенели комары, неяркая на бесцветном небе луна часто скрывалась за быстрыми ажурными облаками.

К ночи он был в Белозерске, переночевал в маленькой двухэтажной монастырской гостинице, а на следующий день добрался до Вологды.

Там уже все было иначе. Дома были украшены флагами, по улицам ходили возбужденные люди с трехцветными кокардами в петлицах. Андрей еле достал билет до Москвы. Станция была переполнена народом, первый эшелон с новобранцами уходил на запад, играли сразу десяток гармошек, голосили бабы, гимназистки вручали новобранцам цветы. Кончалось 1 августа — в тот день Германия объявила России войну.

* * *

Андрей предполагал сразу же уехать в Симферополь, но задержался в Москве. Каждый день приходили все более ошеломительные новости. Лишь два дня отважная Россия, поднявшая голос в защиту маленькой Сербии, оставалась одна перед лицом могущественных врагов. У манифестов государя, наклеенных поверх названий опереточных спектаклей на круглых афишных тумбах, а то и на стенах домов, толпились люди. Наконец телеграф принес долгожданную весть — Россия не одинока! Через два дня Германия начала войну против Франции, и на следующий день гордый Альбион сообщил человечеству, что встает на защиту демократии и свободы против немилосердных гуннов.

Андрей, захваченный общим порывом, был в манифестации возле британского консульства и даже купил английский флажок, которым размахивал в ожидании вышедшего к русскому народу консула, забыв о прошлогоднем предсказании отчима. Страх за близких, охвативший Андрея под Белозерском, быстро миновал, потому что любому человеку было очевидно, что германцы и австрийцы перед лицом подобной боевой мощи и единения благородных наций не продержатся и месяца. Наши части уже готовились к вторжению в Восточную Пруссию, сербы отчаянно сопротивлялись, а бельгийская армия совершала чудеса героизма.

Андрей готов был по зову сердца отправиться на войну волонтером, но его усилия потребовались пока что в самом университете. В течение двух недель Андрей с другими добровольцами участвовал в оборудовании госпиталя, под который было выделено одно из университетских зданий. И работа эта была нешуточная, так как в первые же дни обнаружилось, что в бюрократической России существует громадный разрыв между благими намерениями и возможностями. Все, от железных коек до постельного белья и полотенец, надо было где-то доставать, выпрашивать, требовать, вымаливать и лишь затем привозить и устанавливать.

Тем временем Андрей направил телеграммы тете Мане и Лидочке. От тети Мани он получил ответную телеграмму:

Все благополучно. Буду работать в госпитале. Очень занята. Жду приезда. Береги себя. Твой долг учиться.

Мария.

Андрей понял, что тетя боится, как бы он не пошел на фронт. Но Андрей еще не решил, как принести наибольшую пользу Отечеству.

От Лидочки ответа не было. Зато через два дня пришло письмо от Лидиной мамы. Видно, она уже знала о существовании Андрея и сочла необходимым не волновать молодого человека в столь опасное и трудное время. Евдокия Матвеевна писала, что Лидочка должна вернуться в Ялту в середине августа.

Склоняясь к мысли о том, чтобы записаться в вольноопределяющиеся по примеру некоторых своих товарищей, чтобы успеть принять участие в окончательном разгроме германских агрессоров и войти в Берлин вместе с победоносными союзными войсками, Андрей все же решил сначала съездить на родину. Ведь не исключено, что его участие в освободительной войне будет роковым и до внезапной смерти он никогда более не увидит ни тети Мани, ни прекрасной Лидочки, ни Глаши.

Не сказав никому в Москве о своем решении, Андрей с трудом раздобыл билет до Симферополя. Движение войск, припасов и оружия по стране сразу же нарушило привычную строгость расписаний, и Андрею пришлось простоять почти час в кассе Курского вокзала, прежде чем он достал билет в жесткий вагон.

Тетю Маню Андрей чудом застал дома. Она как раз забежала домой из госпиталя пообедать. Тетя располнела, серебряных нитей в ее темных волосах стало больше, ноги опухли, и при ходьбе она переваливалась, как утка. Она была безмерно счастлива его приезду, потому что ее замучили подозрения, не ушел ли Андрюша в действующую армию, где его сразит немецкая пуля.

Тетя призналась, что заготовила и хотела послать телеграмму, в которой требовала его немедленного приезда по причине своего сердечного приступа. Тетя уже три раза ходила на почту, чтобы послать телеграмму, но мысль о том, что она солжет Андрюше даже ради высокой цели, настолько была противна ее христианскому сознанию, что она в слезах возвращалась домой, так и не решившись на обман.

Несмотря на радость по поводу приезда племянника, тетя Маня, покормив его, поспешила к себе в госпиталь, где без нее никто ничего не мог сделать.

Проводив тетю, Андрей хотел было навестить сперва соседей, но, оказавшись в своей комнате, надолго задержался. Тетя, стирая там пыль, ничего никогда не трогала с места. Это был как бы маленький музей племянника. А так как Андрей и сам не любил расставаться с вещами, то, начав раскопки сначала в своем столе, потом на книжной полке и даже в сундучке под кроватью, он обнаружил много интересных вещей, о которых он давно забыл, но которые принялись, перебивая друг дружку, рассказывать о давней жизни некоего мальчика Андрюши Берестова, подобно тому, как наконечники стрел и грузила поведали о жизни славян под Белозерском.

Со снисходительным узнаванием Андрей отыскал стихи, писанные в шестом классе и посвященные девочке, которая уже года два как уехала из Симферополя, рисунок с натуры, изображавший цветущую яблоню, и другой, где рыцари подъезжали к замку. Там была тетрадка, на обложке которой было написано квадратными буквами «Дневникъ» и внутри три записи. Первая в целую страницу, следующая через неделю на два абзаца и третья, еще через месяц, с сообщением, что ничего нового не произошло. Старые учебники, книги, солдатики и самодельная пушка из ружейной гильзы, прикрученная проволокой к свинцовому лафету…

Взглянув на часы, которые сообщили, что он уже два часа занимается раскопками, Андрей сообразил, что прощался с детством, прощался с самим собой, которого порой с умилением узнавал, а иногда удивлялся или посмеивался. И еще он подумал, что если бы этими раскопками занимался не он, а, скажем, профессор Авдеев, то вряд ли он составил бы себе объективное мнение о человечке, которому принадлежала эта комната. В ней большое место занимали папки с гербариями и коробки с жуками и бабочками. Но это вовсе не означало, что в Андрюше жила страсть к энтомологии или ботанике. Папки и коробки остались от того лета, когда Сергей Серафимович пытался пробудить в Андрюше биологические наклонности и они многократно гуляли по скалам за Ялтой. Эти походы Андрею были умеренно интересны, и, привезя коллекции в Симферополь и порадовав тетушку, он сложил их в сундук в своей комнате и более к ним не возвращался. Тщательно сделанные, с настоящими реями, холщовыми парусами модели шхун и фрегатов были подарками тетиного поклонника, отставного капитана Евсея Семеновича, который лет десять назад жил по соседству и даже вроде бы просил руки и сердца Марии Павловны и всегда появлялся у них в доме с очередной моделью корабля. Один из корабликов размещался внутри толстой бутылки. Потом Евсей Семенович в одночасье умер от удара, а кораблики остались.

Спохватившись, что ведет себя неосмотрительно, Андрей собрался было выйти из дома, но тут вернулась запыхавшаяся тетя Маня. Готовя ужин, а затем кормя опасно похудавшего, на ее взгляд, племянника, она выкладывала скудные новости.

Ахмета она давно не видела, старик Циппельман все так же торгует в своей кондитерской, Фира счастлива и родила мальчика, Грудзинский неожиданно уехал в Варшаву, Нина ухаживает за отцом, который совсем плох, Сергей Серафимович приезжал недели две назад.

На этот раз на мотоцикле. Он, оказывается, купил себе мотоцикл «Стэнли», блестящий и ревущий, как тысяча чертей, и тетя Маня боится, что на каком-нибудь перевале он сломает свою глупую шею. Это же надо — на старости лет!

Андрей сказал, что завтра с утра поедет в Ялту.

Ночью тетя тихо плакала.

* * *

В Ялту Андрей приехал на линейке — автобус был, оказывается, реквизирован армией. В Алуште, купив газету, Андрей узнал, что пал Брюссель и германские армии ведут пограничное сражение с французами, тесня их к западу. В Мобеже заканчивается развертывание английского экспедиционного корпуса, который должен ударить германцам во фланг и тем переменить неблагоприятно складывающиеся обстоятельства на фронте.

Два грека, сидевшие рядом с Андреем, все время спорили о том, выступит ли Турция на стороне Германии или сохранит нейтралитет. С моря дул сильный горячий ветер, и, когда дорога за Алуштой поднялась вверх, стало видно, что море покрыто белыми барашками.

Встретился грузовик, в нем сидели матросы. Потом, уже ближе к Ялте, в море показался военный корабль, и греки снова стали спорить. Один говорил, что это «Георгий Победоносец», а другой твердил, что это «Императрица Екатерина». Греки сердились, призывали в свидетели других пассажиров, но те в спор не вмешивались. Корабль казался маленьким и нестрашным.

В Ялте на набережной было безлюдно. Может, из-за войны, а может, из-за сильного ветра.

Волны были так сильны, что перелетали через парапет и растекались по мостовой до самых домов.

Вольным шагом прошли два морских офицера. К молу был пришвартован катер, покрашенный в шаровый цвет. Два матроса в тельняшках сидели, свесив босые ноги за борт, и кидали чайкам кусочки хлеба. Чайки подхватывали хлеб у пенных верхушек волн. Хоть за молом было куда тише, чем в море, катер подбрасывало вверх, но матросы на это не обращали внимания.

С Алушты Андрей дебатировал пустой вопрос: куда идти сначала — к отчиму или к Иваницким. Уверенности в том, что Лидочка уже вернулась из Батума, не было, так что долг требовал визита к отчиму. Но ноги сами провели Андрея мимо великого старого платана, который на своем веку видел уже столько войн, что полагал их естественным состоянием людишек, и выше, за армянскую церковь.

Хоть Андрей никогда раньше не был в квартире Иваницких, но за последние месяцы он столько узнал о них из писем Лидочки, что уже совсем не опасался строгого взгляда Евдокии Матвеевны, которая, кстати, если, конечно, Лидочка не преувеличивала, также немало знала об Андрее и против переписки не возражала.

Так что Андрей смело поднялся на второй этаж и позвонил.

Евдокия Матвеевна оказалась почти такой, как он предполагал из Лидочкиных писем. Даже если бы Андрей встретил ее на улице, он бы ни на секунду не усомнился, что она — Лидочкина мать.

Евдокии Матвеевне было тридцать девять лет, но можно было дать меньше. Ее лицо было совсем без морщин, а волосы — без седины, значительно темнее, чем у дочери. Только лежали прямо, не вились, туго стянутые лентой на затылке. Правда, в отличие от дочери Евдокия Матвеевна была склонна к полноте.

Андрей сразу почувствовал расположение к Евдокии Матвеевне и даже радость от того, насколько она схожа с дочерью.

— Здравствуйте, — сказал Андрей, но больше ничего сказать не успел, потому что Евдокия Матвеевна его сразу перебила.

— Андрюша, — сказала она, — заходите, я вас сверху увидела, вижу — знакомая фигура, помните, как вы наш дом зимой осаждали? Да вы не стесняйтесь, проходите, только башмаки снимите обязательно, мы сегодня пол мыли, дайте я вам помогу шинель снять. Нет, в этом нет ничего дурного, я хозяйка дома, а вы — милый гость. Вот, возьмите туфли Кирилла Федоровича, они вам должны быть впору, как хорошо, что вы прямо к обеду пришли, сейчас Кирюша должен быть, с минуты на минуту. Да проходите в залу, садитесь…

Евдокия Матвеевна говорила вроде бы не спеша и негромко и вовсе не суетилась, но Андрей вскоре понял, что ни одного слова вставить в ее монолог не может, и покорился, фаталистически понимая, что Евдокия Матвеевна сама ему все расскажет.

Из кухни вошла широкоплечая, очень красивая, черноволосая хохлушка, которую, как Андрей уже знал, звали Горпиной, и была она из-под Полтавы, а у Иваницких служила лет пять, но все грозила, что уйдет, как только появится достойный жених. Достойные женихи приходили в уютную, всю в кружевах, комнатку за кухней, но потом оказывались недостаточно достойными.

— Приихав! — сказала она. — Ондрейка! Який гарний хлопчик!

Андрей совсем смутился, потому что тут ему открылось, что в доме Иваницких он, видимо, считается женихом и о нем говорят как о существе домашнем.

Евдокия Матвеевна тут же уловила Андрюшино смущение и сказала строго:

— Горпина, я тебя умоляю, суп убежит. Дай нашему гостю прийти в себя. Он же такую дорогу перенес!

Горпина фыркнула, обидевшись, и уплыла на кухню, где сразу же громко загремела посудой.

— Простите за такую фамильярность, — сказала Евдокия Матвеевна, — но Горпина у нас член семьи.

Андрей не смог ответить, потому что Евдокия Матвеевна тут же продолжила монолог, из которого Андрей узнал, что Лидочка с Маргаритой задержались в Батуме, так как по прибытии туда господин Потапов намеревался, разгрузившись, возвратиться обратно, но там уже начиналась подготовка к военным действиям против Турции, хотя Турция, как известно, в войну еще не вступила. Так что господину Потапову приказано было (к его собственной выгоде) проследовать в Новороссийск и оттуда вернуться в Батум с грузом цемента. Разумеется, Евдокия Матвеевна очень беспокоилась, не начнется ли в тех краях война, но Кирилл Федорович утверждает, что опасности для Батума и Черного моря вообще в настоящее время нет…

Евдокия Матвеевна не успела завершить свой монолог, как пришел Кирилл Федорович. Он был в морском мундире с погонами подполковника береговой службы. Оказывается, его мобилизовали, как и других работников порта, которые связаны с военными перевозками.

Кирилла Федоровича Андрей по описанию Лидочки узнать бы не смог. Для нее он был отцом, высшей инстанцией ее мира. Для постороннего Кирилл Федорович являл собой невысокого, плотного, сутулого человека в очках в тонкой золотой оправе, заметно облысевшего и молчаливого. С Андреем он поздоровался с некоторым удивлением, а когда супруга сказала ему, что это «тот самый Андрюша Берестов», он сказал:

— Да, да, конечно же, мне рассказывали наши дамы.

После обеда Кирилл Федорович закурил сигару и, усевшись в кресло, начал задавать обязательные вопросы об университете и экспедиции, о которой был наслышан, а со своей стороны поведал, как сложно работать в условиях военного времени.

Андрея стало клонить ко сну. Евдокия Матвеевна, заглянувшая в залу с кофе для мужчин, заметила его сонный вид и стала было требовать, чтобы он часок поспал, и даже, коварная, добавила: «Я бы могла вам постелить в Лидочкиной комнате», но Андрею стало неловко, и он, воспользовавшись тем, что Кирилл Федорович возвращается на службу, тоже вышел в город, оставив чемодан и обещав отужинать у Иваницких.

Андрей проводил Кирилла Федоровича почти до самого порта, откуда надо было сворачивать наверх, к отчиму. Разговаривали по пути они мало, оба стеснялись знакомства, к которому не стремились. Кирилл Федорович дважды забыл отдать честь встречным офицерам и был недоволен собой. Военный катер ушел, но чайки крутились над молом, ждали, что он вернется и их снова будут кормить хлебом. Ветер еще более усилился, и море заволокло мглой.

Перед тем как расстаться, Кирилл Федорович вдруг сказал с осуждением:

— Ваш отчим купил мотоцикл. Совершенно не понимаю, зачем это в его возрасте.

Филька встретил Андрея на улице и помчался рядом, подпрыгивая и стараясь лизнуть в лицо. Глаша была на дворе, она кормила кур.

— Андрю-у-уша, — сказала она, — неужто ты?

Она поставила миску с кашей на землю, обняла Андрея и прижалась лицом к его груди.

Глаша повела его в дом. Он увидел, что она похудела и шла не так упруго и весело, как раньше.

— Заходи, — сказала она. — Твоя комната тебя ждет. Где твои вещи?

— Я их оставил, — сказал Андрей.

— Ага, у Иваницких, — сказала Глаша как о само собой разумеющемся. И не надо было ничего объяснять. — Чаем напоить тебя?

— Спасибо. А где Сергей Серафимович?

— Я его в последнее время редко вижу, — сказала Глаша. — Он в Керчь укатил на мотоцикле. Все в делах.

— Ботаника?

— Если бы ботаника!

Глаша поставила чайник на горячую плиту. Они сели за кухонный стол. Все так же блестели медные кастрюли и тазы и стояли бокалы в буфете. И скатерть на столе была та же — белая с красными полосками. А Глаша изменилась. Даже глаза потускнели.

— Давно ты у нас не был, — сказала она. — Кажется, что тысячу лет. Спасибо тебе за открытки. Спасибо, что не забывал.

Она стала собирать на стол и молчала, хотя всегда раньше была говоруньей. А Андрей подумал, как хорошо, что нет отчима. Не надо с ним разговаривать и чувствовать себя преступником без срока давности преступления.

Чай был вкусный, как прежде. Но есть Андрею не хотелось, и это огорчило Глашу.

— Я пообедал, — сказал он.

— Ну да, конечно, у Иваницких. Красивая девушка, — сказала Глаша. — Я уж к ней присматривалась.

— Тебе тетя написала?

— Нет, зачем же? Ты тогда на Рождество приезжал, помнишь? Так Сергей Серафимович тебя с ней видел. На набережной. Мы сидели с ним, ждали, что ты придешь. А ты не пришел.

— Мне надо было уехать.

— Понимаю, понимаю, — сказала Глаша. — Да ты не красней. Легко ты краснеешь, это в жизни вредно. А Лида к нам приходила.

— К вам? Она мне не писала об этом.

— Как же. Варенье черешневое принесла. Тети-Манино. Сергей Серафимович считает, что никто лучше ее варить не умеет. С цедрой. Каждая ягодка отдельно плавает. И Сергею Серафимовичу Лида понравилась. Он так и сказал.

— А тебе?

Это не надо было спрашивать. Глаша отвернулась и сказала куда-то в сторону:

— Я же говорю — красивая девушка!

— А как ты себя чувствуешь? — спросил Андрей.

— Хвораю иногда, а так ничего. Старая стала. Четвертый десяток. Еще чаю налить?

— Нет, спасибо.

— Ты ночевать останешься?

— Не знаю еще. А Сергей Серафимович когда вернется?

— Он только вчера уехал. Дней пять будет мотаться. Еле живой вернется.

Андрей посмотрел на ходики, висевшие у буфета. Был шестой час. Еще не поздно взять вещи у Иваницких и вернуться к ночи в Симферополь.

— Сходи к Иваницким за вещами, — сказала Глаша, угадав мысль Андрея. — Ночевать будешь здесь.

Андрей вернулся только в десятом часу, потому что ужинали у Иваницких не спеша, с вином и разговорами.

К Горпине пришел кандидат в женихи, по обычаю его представили хозяевам. Он был флотский кондуктор, и чай пили все вместе, обсуждая военные перспективы. У кондуктора были громадные усы, он робел и говорил велеречиво, все ударения в словах ставил неправильно и намеревался в ближайшем будущем захватить Дарданеллы на своем миноносце «Хаджи-бей». Затем, когда кондуктор отправился к Горпине, Евдокия Матвеевна повела Андрея на экскурсию в чистую комнатку Лидочки, которую она совершенно справедливо называла светелкой. В комнате ничего от Лидочки не было — настоящая Лидочка, как понял археолог Берестов, скрывалась в ящичках письменного стола или в сундучке под кроватью. Внешне все было видимостью для мамы. Напоследок Андрей полчаса рассматривал семейный альбом фотографий, пытаясь понять, кто же кузен, кто дедушка и кого из сановных предков Евдокии Матвеевны наградили Владимиром с мечами. Андрей сказал, что обещал ночевать у отчима, Евдокия Матвеевна собралась на него обидеться, но на помощь пришел Кирилл Федорович, который сказал, что, раз у Андрея есть родственники, неприлично их обижать.

Евдокия Матвеевна поцеловала Андрея на прощание и попросила, если успеет, заглянуть еще перед отъездом.

* * *

Глаша не спала, ждала Андрея на кухне.

— Дует-то как, — сказала она. На столе стоял самовар, но Андрей от очередного чая отказался. На кухне было душновато. Глаша, которая умела шестым чувством угадывать настроения и мысли Андрея, сказала:

— Можно в сад пойти или на веранду. Но, боюсь, ветер сильный.

Ветер и в самом деле был силен. Он нес по городу пыль и сорванную листву деревьев.

Глаша открыла окно, и ветер начал рвать занавески. Было тревожно и даже страшно.

— Сергей Серафимович тебе письмо оставил. Ты его прочти, — сказала Глаша. — Может, захочешь чего спросить, я тебе отвечу.

Андрей понял, что их отношения изменились, как будто Глаша стала вдвое старше, а он еще помолодел. И даже странно было видеть ее плечи, которые он целовал.

Глаша принесла сверху письмо.

Андрей прочел его.

Дорогой Андрюша!

Возможно, приехав, ты опять не застанешь меня, но на этот раз по моей вине. Сейчас я очень занят. Война, а тем более война страшная, втянувшая в свою мясорубку весь цивилизованный мир и доказавшая, что этот мир так далек от цивилизованности, требует моего участия. Не в прямом смысле участия в убийстве, а в попытках спасти человеческие ценности, которым грозит гибель. В этом моя высшая функция, и я полагаю, что уже наступает время нам с тобой спокойно сесть и по-мужски все обсудить. Я пишу тебе это письмо, потому что убежден, что в силу своего воспитания, окружения и пределов сознания ты еще не готов к тому, чтобы осознать свое место в разразившихся событиях. Так что послушай меня. Ты можешь мне не поверить, можешь даже, если ты захвачен патриотическим психозом, презреть это письмо, но надеюсь, что ты достаточно умен, чтобы дочитать его и сделать для себя выводы.

Постарайся вспомнить наш разговор годичной давности, когда я убеждал тебя, вчерашнего гимназиста, что вскоре грядет мировая война. Тебе трудно было поверить в это, и ты постарался объяснить мои слова старческими причудами. К сожалению, сегодня ты должен признать, что мои предсказания точно сбылись и первая кровь уже льется в Восточной Пруссии, на Марне и в Галиции, уже пал Брюссель и гибнут сокровища европейской культуры, уже близок к гибели Белград. Завтра этот конфликт, разгораясь, втянет другие страны — Турцию, Японию, Италию и даже Румынию. В этом нет тайны, и если бы ты занимался изучением политики, ты понял бы, что политика подчиняется довольно простым законам, за которыми стоят интересы экономические. Так как я случайно узнал, что ты хоть и не очень активный, но эсдек («меньшевик»?), то ты должен был слышать об этих законах, которые, в частности, проповедовал Карл Маркс, известный тебе бородатый немецкий философ и экономист.

Более того, изучение состояния науки и техники, достижения которой брошены на уничтожение людей, позволяет сделать твердый вывод: именно в ближайшие годы технические средства сделают громадный скачок вперед и навсегда изменят лицо Земли. Могу назвать тебе, без опасения ошибиться, левиафанов грядущих боев: это дирижабли и аэропланы, которые будут сеять смерть с неба на мирные города, это орудия, способные забросить снаряд за сто верст, это блиндированные машины, неуязвимые для пуль и снарядов, которые будут крушить человечков, как муравьев. Меня пугают возможности войны химической, о которой ты даже и не подозреваешь. Эта война приведет к тому, что воюющие стороны, лишенные понятия гуманизма, будут выпускать на позиции противников облака смертельных газов и тысячи людей будут умирать в корчах. В то же время я предвижу (а это предвидение также основывается на трезвых научных расчетах и моем знакомстве со многими ведущими учеными Земли), что война эта, при определенном равновесии сил, затянется на годы и превратится в войну позиционную, то есть армии зароются в землю и будут взаимно истреблять друг друга без надежды продвинуться вперед. Любая попытка прорыва будет заканчиваться поражением. Могу дать тебе пример, который происходит у нас на глазах: наше вторжение в Восточную Пруссию при слабости вооружения российской армии, плохих офицерах и выживших из ума придворных генерал-адъютантах захлебнется и кончится катастрофой.

Судьба России в этой войне прискорбна. Менее развитая, менее богатая, чем ее европейские союзники и противники, она станет поставщиком трупов, которыми будет мостить подступы к позициям германцев. Молодой и хищный имущественный класс страны начнет сказочно наживаться на народной крови, что вызовет не только напряжение и возмущение в обществе, но и по прошествии нескольких лет приведет к невиданным катаклизмам в пользу радикальных авантюристов. Дальнейшую судьбу России я боюсь предугадывать, потому что никакой научный анализ не в состоянии выявить, к чему приведет Россию война.

Все это я пишу тебе для того, чтобы ты трижды подумал, прежде чем принять участие в бойне в качестве куска мяса. Не обижайся, именно в такой роли тебя рассматривает наше увешанное орденами и аксельбантами верховное командование. Высокая миссия историка — наблюдать события и трактовать их к пользе грядущих поколений. Нет ничего грустнее, нежели образ историка, служащего лишь сегодняшнему моменту и сотворящего ложь в угоду сильным мира сего. Даже беды и трагедии славянского Средневековья могут стать наглядным уроком для потомков. Мировая война, которая бушует сегодня, урок вдвойне знаменательный при условии, если летописец эпохи сохранит трезвую голову и умение подняться над повседневностью. Зная тебя, я почти убежден, что и ты был захвачен угаром первых дней войны и шапкозакидательскими настроениями черни. Возможно, и ты махал флажком возле английского консульства либо шагал в нестройных рядах манифестантов рядом с лавочниками, черносотенцами и верными престолу городовыми. Но это — вчерашний день и вполне понятное заблуждение молодого человека. Теперь у тебя есть время одуматься и отойти от схватки. Мои надежды связаны именно с тобой, с тем, как ты, возмужав, сможешь занять мое место в системе этого мира. Время рассказать тебе обо всем приближается. Полагаю, что тогда ты поймешь меня, и то, что откроется тебе, не испугает и не удивит тебя настолько, чтобы ты спрятался в скорлупу неучастия. Каждый из нас должен нести свой крест, и я в будущем не предлагаю тебе легкой и спокойной жизни, но вижу в ней высокое предначертание.

Если до зимы ты не сможешь вновь посетить меня, то я сам приеду к тебе в Москву.

Помни о том, что ты должен сделать в случае, если я внезапно умру или исчезну.

Обойдись бережно с Глашей. Ей по твоей вине было несладко. Она болела. Но она тебя не осуждает и любит.

Искренне твой, С.С.

Письмо было напечатано на пишущей машинке, что было непривычно для письма — на машинках печатали лишь документы, и то не всегда. Но отчим старался использовать удобства прогресса.

— Ты его потом еще прочти, — сказала Глаша. — Я думаю, что такое письмо сразу не поймешь.

— Ты его читала?

— Нет, но знаю, о чем оно. Сергей Серафимович мыслей от меня не скрывает. Иди спать, тебе завтра трудная дорога.

Глаша была права — письмо, хоть разумность его Андрей во многом признавал, было настолько абстрактнее его собственных мыслей и переживаний, что и думать о грозных предсказаниях отчима не хотелось.

— Я поднимусь наверх, — сказал Андрей. — Погляжу на Ялту.

— Пошли, — сказала Глаша. — Только ветер там большой.

Они поднялись на второй этаж. Дверь в кабинет была заперта. Они вышли на веранду. Ветер дул упруго и постоянно. Море скрылось во мгле, но на небе сквозь редкие несущиеся тучи проглядывали звезды.

— Из Турции ветер, — сказала Глаша. — А может, из Египта.

Здесь разговаривать о вещах сокровенных было легче, чем на кухне. В темноте лицо Глаши было едва различимо, только когда она говорила, блестели белки глаз и зубы.

— Тебе из-за меня нехорошо было, — сказал Андрей, — прости.

— Глупый ты, — сказала Глаша. — Я на тебя не сердилась.

— А Сергей Серафимович?

— Я тебе писала. Он огорчен был. Любит он меня.

— Как?

— Как муж любит. И я его люблю. Если бы это у меня с другим было, он, может быть, рассердился, но не стал бы так огорчаться. Ведь в его глазах я тебе как мачеха. В этом грех.

— Какая ты мне мачеха…

— Я тоже понимаю.

Андрей приблизился к Глаше, протянул руку, но Глаша почувствовала, что Андрей словно выполняет давно взятый на себя долг. Она отошла на шаг и сказала:

— Как будто сто лет прошло.

Потом, как бы утешая Андрея, она поцеловала его в щеку, так, что получился не поцелуй, а знак душевного расположения.

— Лидочка твоя красивая, — сказала Глаша. — И добрая, по-моему. Ты бы видел, как она меня уговаривала ее не выдавать, что она это варенье нам принесла. Но я думаю, что она пришла из любопытства. Ей хотелось на нас поглядеть.

— А мне об этом не написала.

— И понятно. Пошли, что ли, вниз?

— Сейчас. А ты давно отчима знаешь?

— Куда давнее, чем ты думаешь.

— Я еще не родился?

— В этот дом я пришла, когда твоя мама умерла. Сергей Серафимович все делал для нее: и лучших врачей привозил, и лекарства из Швейцарии. Он меня раньше знал… но пока твоя мама в этом доме жила, я здесь не жила.

— А кто мой отец?

— Сергея Серафимовича товарищ.

— Но почему имя сказать нельзя? Ведь в наши дни не бывает тайных рождений и загадок. Мы же не в Средневековье живем.

— Захочет Сергей Серафимович, расскажет. Потом, когда ты будешь к этому готов.

— Но почему я не готов? Мне девятнадцать лет, я, может быть, завтра уйду в армию и погибну. Почему за меня кто-то может решать?

— А за человека всю жизнь решают. Те, кто сильнее, или те, кто больше знает. Это от возраста не зависит. За меня тоже решали.

Глаша первой пошла с веранды. Андрей спросил ее вслед:

— Сергей Серафимович писал, что ты болела. Что с тобой случилось?

Глаша уже начала спускаться по лестнице.

— Выключи верхний свет, — сказала она.

Андрей повернул выключатель, и свет на верхней площадке погас.

— Ты не ответила, — сказал он. — Может, я могу помочь. Из Москвы. Лекарство прислать.

— Нет, — сказала Глаша, остановившись внизу лестницы. — Не поможешь ты, мой дорогой. У меня болезни женские.

— Но и от них бывают лекарства. В конце концов, почему ты должна меня стесняться?

— А правда, чего? — сказала Глаша с неожиданным раздражением. Они уже спустились вниз. Она обернулась к Андрею: — Выкидыш у меня был, вот что. Еле отходили. Зимой. Нельзя мне рожать, оказывается.

Андрей ничего не ответил. Он не сразу понял.

Глаша пошла на кухню. Он видел ее в открытую дверь. Вот она подняла самовар и понесла его в угол, на железный лист.

— Ты хочешь сказать… — Андрею не хотелось верить. Но нельзя было уйти, не узнав.

— Ничего я не хочу сказать, Андрюша, иди спать. От тебя был выкидыш. А я думала — ребеночек родится. Так что у Сергея Серафимовича были основания на меня сердиться. Но если бы не его забота, я бы померла.

— Но почему ты ничего не сказала? Мне! Почему не написала?

— Чтобы ты возненавидел меня? Старая баба, соблазнила мальчика, и теперь он, совестливый, должен свою любовь к молоденькой забыть? Даже если бы был ребеночек, я бы тебе в жизнь не сказала. Да нельзя, значит, мне…

— Прости, Глаша.

— Иди спать, дурачок. Мне еще надо прибрать. Иди-иди, не приближайся даже, и поцелуев мне твоих не надо — сам понимаешь, что все сгинуло.

Андрей прошел к себе в комнату, и у него было ощущение конца света — завершения прошлой жизни. Он лежал на узкой кровати, смотрел, как бьются под ветром занавески открытого окна, и понимал, что больше никогда ему не лежать на этой кровати и не слышать поутру, как Глаша созывает кур, как сухим голосом отдает ей хозяйственные распоряжения отчим, потом берет велосипед и уезжает куда-то по делам… «Она страдала и была близка к смерти из-за меня! И я ничего не почувствовал, не понял, только избегал ее. Она благородная женщина, а я мелкий мерзавец!»

Глаша вошла без стука. Она была одета. Подошла к его кровати, наклонилась и поцеловала — в губы, горячо и долго. Потом с силой рванулась из его рук, выпрямилась, нервно коротко засмеялась и сказала:

— Спокойной ночи, коханый мой.

И ушла, захлопнув за собой дверь.

Андрей думал — встать ли, пойти ли к ней в комнату. Но понимал, что не нужно, даже если Глаша ждет его прихода.

Утром Глаша разбудила Андрея и сказала, что от Ялты до Симферополя теперь ходит авто. Только надо успеть подойти к девяти к «Франции».

Ветер не улегся, но был спокойнее, Глаша дала ему на дорогу слив и абрикосов. Они обсуждали, когда он приедет, — все зависит от того, останется ли он в университете.

— Оставайся, — сказала Глаша уверенно, — нельзя тебя убить. На войне первым делом таких, как ты, мальчиков убивают. За что тебе в таких же германских мальчиков стрелять? Они тебя не обижали.

— Ты не понимаешь, — сказал Андрей. — Речь идет о судьбе демократии.

— И европейского славянства, и защиты бельгийских деревень от гуннских насильников. Ты чего мне газеты пересказываешь?

Глаша проводила его до калитки. Филька сидел рядом, смотрел, склонив набок голову.

* * *

Когда Андрей вернулся в Москву, его ждало письмо от Лидочки, отправленное из Батума, в котором она рассказывала ему о перипетиях их с Маргаритой путешествия. В нем она призналась: «Рита все знает о нас. Но она моя лучшая подруга, и я ей все рассказываю. Не сердись». Лидочка писала, что ждет, как Андрей ее встретит в Москве. Ждет с нетерпением. Ждет не дождется — ведь она никогда не была в Москве.

Но осенью она в Москву не приехала.


Глава 4
Октябрь 1914 г

Осенью Лидочка в Москву не приехала. Как следовало из печального письма, ее невольная одиссея с Потаповыми закончилась только двадцать третьего августа, и возвращались они не на «Левиафане», а совсем на другом пароходе, и не почетными гостями, а обыкновенными пассажирами второго класса. Пароход шел с потушенными огнями, потому что опасались прорыва через Босфор немецких крейсеров. Родители сильно переволновались, и, когда на семейном совете решалось, ехать ли Лидочке в Москву, чтобы поспеть к началу занятий, мать взбунтовалась. Решено было, как сообщила в письме Лидочка, отложить ее отъезд в Москву на год, пока не кончится война. Тем более что год даром не пропадет: Лидочка будет заниматься рисунком и акварелью и поступит пока сестрой милосердия в военный госпиталь, куда привозят офицеров, раненных в Галиции.

Андрей, пока суд да дело, вернулся в университет и даже пошел на лекцию профессора Авдеева, но тот Андрея игнорировал, полагая его предателем и дезертиром. На лекции была и Тилли, но она не подошла к Андрею.

В университетском госпитале дел было меньше, потому что теперь там заправляли врачи и медсестры, все кровати были расставлены и котлы для кухни установлены.

Андрей пребывал в сомнениях, и причиной их было не столько письмо Сергея Серафимовича, которое каждый день получало все новые подтверждения с полей сражений в Восточной Пруссии и Бельгии. Война обещала затянуться, но все же Андрей разделял надежды Иваницких, что она закончится к следующему лету, хотя бы потому, что зимой русские войска, привыкшие к холоду, смогут нанести германцам и австрийцам решительное поражение. Пока что поражения терпел генерал Самсонов и неожиданно взошла звезда престарелого Людендорфа. В Москве распространялись слухи о предательстве немцев, засевших в высших сферах, причем называли имена Ренненкампфа, который столь неудачно распорядился в Восточной Пруссии, погубив войска в Мазурских болотах, да и самой императрицы Александры Федоровны, на которой народная молва сфокусировала нелюбовь к правительству и царскому дому. Получалось, что слабовольный царь, в сущности, неплохой человек, но попал под влияние жены. В России вообще не терпят царских жен, которые занимаются политикой. В начале сентября, когда Андрей получил печальное письмо от Лидочки, как раз пришли вести о масштабах русского поражения в Восточной Пруссии, и газеты пытались уравновесить эти известия громкими сообщениями с галицийского фронта. В «Ниве» печатались фотографии наших отважных воинов на берегу реки Сан.

Андрей не оставлял мысли записаться в армию вольноопределяющимся, но не потому, что хотел бесстрашно пролить кровь на полях сражений. Ему неловко было оставаться молодым здоровым студентом, когда молодым и здоровым было положено находиться на фронте. В университете это было очевидно — чуть ли не половина студентов покинула Москву. Независимо от того, идти ли на фронт по убеждению или из чувства принадлежности к народу, занятия историей в университете потеряли всякий смысл. «Если я хочу стать историком, — рассуждал Андрей, — то не могу собирать факты из вторых рук. Я должен быть там, где происходят основные события». Может, поэтому Андрей был отрицательно настроен к выступлениям большевиков, когда те объявляли войну империалистической и призывали в ней не участвовать. Разумеется, война была империалистической, разумеется, гнить в окопах — не самое лучшее занятие для молодого поколения, но все же, когда воюет и страдает весь народ, говорить о ненужности войны вредно и даже подло. Потому в студенческих спорах Андрей занимал оборонческую позицию, но от партийных интересов был далек.

Но судьба, как бы узнав о его намерениях, за день до того, как Андрей подал прошение об отпуске из университета, наградила его страшными болями в животе. Два дня Андрей терпел, на третий ему стало так плохо, что квартирная хозяйка вызвала врача. Врач тут же определил аппендицит, причем в опасной, запущенной стадии. Андрея отвезли на «Скорой помощи» в больницу и сделали ему операцию. Аппендицит был гнойным, он прорвался как раз во время операции, и началось было заражение. Только через две недели Андрей оправился настолько, что смог написать письма в Симферополь и Ялту, в которых сообщал про аппендицит в тонах юмористических, как о пустяковом недомогании.

Но он провел в больнице еще неделю, прежде чем вернулся на квартиру. Сентябрь подошел к концу, к удивлению Андрея, деревья стояли желтые, в Москве прибавилось военных и больше стало легкораненых. Наступление в Галиции ничем не закончилось, война стала обыкновенной, вечером к нему зашел приятель и сказал, что Никифорова с третьего курса убили на Дунайце, а еще один студент с их курса застрелился, потому что вернулся слепым и невеста от него отказалась.

Врач посоветовал Андрею взять небольшой отпуск для поправки здоровья и, узнав, что родственники Андрея живут в Крыму, сказал, что это лучший выход из положения.

Утром 6 октября Андрей послал телеграмму тете Мане и Лидочке, потом, подумав, еще одну — отчиму. И в тот же день после обеда получил телеграмму от тети Мани.

Телеграмма была неожиданной не только потому, что он не ждал ответа, но потому, что такое может случиться лишь с другими, о таком можно прочесть в газете или в романе. Но с нами такого не бывает.

Телеграмма гласила:

Приезжай немедленно. Ялте несчастье Сергеем Глашей.

Мария.
* * *

Тетя Маня встречала Андрея на вокзале. Видно, она начала плакать задолго до прихода поезда, нос ее был малиновым, глаза сузились за распухшими веками.

— Какое счастье, что ты достал билет, — сказала она, увидев Андрея.

— Тетя. — Андрей поставил чемодан, и тетя прижалась к его груди. — Тетя Маня, скажи, что случилось? Я же не знаю.

— Я тебе послала телеграмму. Разве ты не получил?

— В телеграмме было сказано только про несчастье. Я не знаю — какое!

— Глаша в ужасном состоянии.

— Глаша? Что с ней? А Сергей Серафимович?

— Я не представляю. Господин Вревский думает, что они утащили его с собой.

— Кто? Зачем?

— Чтобы пыта-а-ать…

Тетя начала неудержимо рыдать, и Андрею было неловко, что все на них смотрят, и он постарался увести тетю с перрона. Пришлось нести чемодан и одновременно поддерживать Марию Павловну.

Только дома, отпоив тетю валерьянкой и положив ей на лоб холодное полотенце, Андрей смог добиться связного рассказа.

Случилось все четвертого октября. Ночью.

Ночь выдалась темная, ненастная, с дождем. Никто ничего не слышал и не видел, а следы, если и были, смыло. На рассвете татарин, который разносит хворост для растопки, увидел в переулке Фильку, пса Берестовых. Пес был ранен и истек кровью. Он смог выползти на улицу, словно хотел позвать на помощь. Татарин побежал к дому Берестовых, стал кричать, но никто не откликнулся. Татарин не посмел зайти внутрь, но на его крики сбежались соседи, и вскоре пришел околоточный. В доме нашли только Глашу, она была страшно избита и изранена. Видно, грабители думали, что она умерла, и потому оставили ее. Она так и не пришла в себя. Положение ее настолько серьезно, что врачи думают, что она недолго протянет.

Рассказ тети Мани прерывался слезами, Андрей ходил по комнате, курил папиросу за папиросой, а тетя была так расстроена, что даже не заметила, что племянник начал курить.

Сергея Серафимовича не нашли. В кабинете его были следы отчаянной борьбы, весь ковер в крови, отчим сопротивлялся: отыскали вырванную с мясом пуговицу от его пиджака, мебель перевернута, в одном месте ковер отогнут и вскрыты половицы.

— Половицы? — тупо повторил Андрей.

— Да, следователь считает, что у Сергея Серафимовича был тайник. Там такая ниша, в ней могла уместиться шкатулка. Следователь считает, что грабители пытали Сергея Серафимовича, чтобы он признался, где хранит ценности.

Андрей более не слышал тетю. Он уже знал, что рассказ ее — чистая правда, потому что он, Андрей, видел этот тайник и даже знал, что в шкатулке хранились драгоценности. Все это было правдой, глупой, нелепой — так не бывает, — но правдой.

Больше тетя ничего рассказать толком не могла. Дядю ищут в окрестностях Ялты, полицейские прочесали лес за верхней дорогой, но ничего не нашли. Господин следователь Вревский уверен, что преступление — дело рук дезертиров. В районе Ялты замечена банда дезертиров, которые уклоняются от мобилизации и уже дали знать о себе дерзкими нападениями.

Сама Мария Павловна два дня провела в Ялте, но не в доме отчима — «Боже меня упаси», — а в пансионате. Но далее ждать она не могла — в Симферополе, в госпитале, ее ждали неотложные дела.

Было еще светло, и Андрей сказал, что он сразу едет в Ялту. Тетя велела подождать. Андрей решил было, что она боится остаться одна, и потому хотел пойти к Беккерам и попросить Нину побыть с тетей, но тетя ждала совсем иного. Вскоре дверь распахнулась, и на пороге появился возмужавший усатый Ахмет. Ничего не говоря, он подошел к Андрею и обнял его.

Потом сказал:

— Я позвал Нину Беккер, она побудет с вами. Вы, Мария Павловна, не беспокойтесь. А мы поехали.

— С Богом, — сказала тетя, которой, оказывается, Ахмет еще утром обещал отвезти Андрея в Ялту, если сможет освободиться.

У калитки стоял новый автомобиль, длинный, мощный, черный, как сама ночь, и сверкающий металлическими деталями, как южное небо звездами.

— Это что такое? — спросил Андрей.

— Моя новая пролетка. Больше пока ничего не могу добавить, — сказал Ахмет. — Поехали. С ветерком.

Автомобиль сразу взял с места. Ахмет вел его уверенно и лихо, стараясь показать Андрею, чего он достиг в новом умении.

— Что в Ялте? А то тетя ничего толком не рассказала, — спросил Андрей.

Ахмет повторил тетин рассказ. Ничего больше он не знал. Но в его изложении не было тетиной надежды на благополучный исход, и потому все было проще и трагичней.

— Ты тоже думаешь, что это дело рук дезертиров?

— Слушай, время изменилось, понимаешь? Война идет, жизнь стала копейка. Только это не дезертиры. Я про них спрашивал. Они ни при чем.

— Откуда ты знаешь?

— Там мой брат двоюродный. Они не убийцы. Они за белого царя воевать не хотят.

— Но их поймают и могут расстрелять. Странно…

— А ты кто? — спросил Ахмет. — Ты не дезертир? Твои товарищи проливают кровь во славу империи. А ты сидишь в Москве и кушаешь пирожные. Не морщись, я тоже дезертир. Мой папа большие деньги дал, чтобы от призыва меня освободить. Плоскостопие у меня нашлось, представляешь, как смешно?

— Но нельзя же вечно сидеть в горах.

— А кто говорит — вечно? Эти люди — наша будущая армия.

— Какая армия?

— Армия моего народа, татарская армия Крыма. Ваш Суворов Крым у нас отнял, а вы думаете, что он всегда русский был.

— Ну это было тысячу лет назад.

— Раньше мы тоже так думали. Если хочешь, я тебя на собрание национальной партии свожу, только ты ничего не поймешь, там по-татарски говорят. Ты мне скажи — Россия за что борется? За демократию и свободу, да?

— Формально да.

— Вот именно, что формально, все-таки ты не дурак. Не зря я тебя люблю. А на самом деле она хочет других славян освобождать, тех, которых австрийцы обижают. А может быть, она лучше своих освободит? Поляков, финнов, татар, чухонцев, а?

Но сами слова Ахмета звучали странно. Подобные речи Андрей уже слышал в Москве, хотя собственного отношения к ним у Андрея не было. Империя казалась настолько незыблемой, хоть и крайне несовершенной, что прекращение ее выходило за пределы сознания. Это было все равно что отменить христианство — Андрей мог читать о зверствах инквизиции, о воровстве и прелюбодеяниях попов, мог месяцами не заглядывать в церковь, но она оставалась естественной частью жизни, как воздух и море.

— Ну освободитесь, — сказал Андрей. — А дальше что? Сделаете свое правительство, своих полицейских, а все равно Крым живет Россией. Кому вы будете продавать виноград и сдавать квартиры?

— Можно подумать, что это ты извозчик, а я студент. Пускай все приезжают. И русские, и турки, и англичане. Мы всем продадим виноград и еще таких понастроим отелей, что из Америки приедут.

— У них есть Гавайские острова.

— Если тебе нравится приезжать, значит, им тоже понравится.

— А что вы сделаете со мной, с тетей Маней, с Беккерами?

— Кто хочет, пускай уезжает, кто хочет — пускай живет. Тетя Маня останется, мы ее уважаем.

— Глупо это все и наивно, — сказал Андрей. — Хватит двух дивизий, чтобы всю вашу независимость растоптать. Придут казачки, ударит из крупного калибра «Императрица Екатерина», вот и кончилась ваша независимость. Будет только лишняя кровь и жертвы.

— Любопытно бы тебя послушать Вашингтону.

— Кому?

— Вашингтону. Или лорду Байрону. Им бы сказать — у Англии есть линкоры, а у Турции янычары. Пускай греки и американцы живут как жили, иначе будет кровь и жертвы.

— В то время не было линкоров.

— Вот видишь, когда ответить нечего, придираются к мелочам.

— Но вас же мало! Среди татар почти нет политиков, адвокатов, ученых, наконец! Кто создаст цивилизованное государство?

— А зачем нам цивилизованное государство? У тебя и у меня совсем разное понимание цивилизации. Для меня мечеть — цивилизация, а для тебя церковь. Для тебя пристав — цивилизация и казаки — цивилизация, а для меня дворец в Бахчисарае и Коран.

— Ты тоже споришь не по существу. Оттого, что вы разрушите церкви, вы не станете умнее.

— А может, и не разрушим. В Турции есть церкви.

— А погромы армян — это цивилизация?

— А погромы евреев — это цивилизация?

Они почти кричали, а мотор авто рычал спокойно, ровно, и, когда наступила неловкая пауза, Андрей подумал, что за рулем сложной современной машины, которую он сам водить не умеет, сидит татарчонок, с которым они еще недавно дрались в гимназическом саду и который, может быть, прав, потому что если империя не выдержит этой войны и рухнет, то на развалинах ее, как на развалинах Римской империи, возникнут другие государства, большие и маленькие, которые почитают себя вправе быть независимыми и добьются этого права, а какое-то из них через пятьсот лет создаст новую, свою, скажем мордовскую, империю. Какое право у него, Берестова, волей судьбы жителя этой татарской страны, претендовать на владение этими темными горами, этими золотыми ноябрьскими лесами, этим крутым берегом? Но такое понимание и примирение с историей вызывало в самом же желание спорить и сопротивляться будущему, которое пугало, потому что никак не исходило из установленного и упорядоченного прошлого.

— У нас выгодное положение, — сказал Ахмет. Он копировал кого-то, своего наставника, вождя, который вложил в него эти слова и мысли. — Если перекопать перешеек за Джанкоем и восстановить крепость у Арабатской стрелки, Россия может кинуть против нас несколько дивизий, но они в Крым не прорвутся. Финнам никогда не добиться независимости — у них с Россией слишком большая общая граница — маленькому народу такую длинную границу не защитить. А мы, татары, всегда этим пользовались. Помнишь, как царица София посылала к нам своего любовника князя Гагарина?

— Голицына.

— Вот именно. Войско, обессиленное в степях, наталкивалось на Перекоп. Вот и конец похода.

— У вас все рассчитано.

— Мы думаем, — сказал Ахмет.

— А каковы планы Турции? — спросил Андрей.

— Турки — наши старшие братья, — ответил Ахмет. — Скоро Турция вступит в войну на стороне Германии. У меня точные сведения, прямо из Стамбула. И мы можем рассчитывать на помощь.

— Как же ты себе это представляешь? Десант на турецких броненосцах? Ты забыл о Черноморском флоте, который потопит все турецкие броненосцы за полчаса. Я думаю, для турок будет страшной глупостью вступать в войну. С их армией и флотом они тут же потеряют Карс и Трапезунд. И наши войска наконец-то снова прибьют щит к вратам Царьграда.

— Тебе с такими мыслями надо сидеть в окопах, — сказал Ахмет. Он рванул машину вперед, и она отчаянно завизжала шинами по гравию, чтобы не слететь под откос.

— Осторожнее, — сказал Андрей. — Татарская революция потеряет своего солдата!

— Турция не одна. За Турцией Германия. Ты об этом подумал?

— Честно говоря, мне сейчас обо всем об этом неинтересно думать. Российская империя, татарская империя, Чингисхан. А через два-три часа я увижу дом отчима. Мне даже страшно, честное слово.

Ахмет ответил не сразу. Дорога стала круче, и в наступившей темноте Ахмету приходилось внимательно смотреть вперед, чтобы не проскочить поворот.

— Ты, наверное, все-таки подозреваешь, что это сделали наши люди? — Ахмет все еще по инерции продолжал спор. — Чтобы купить бомбы…

— И кидать их в губернаторов, — докончил Андрей.

— Не в наших принципах заниматься грабежами. Наша партия серьезная. Если она станет якшаться с бандитами, мы потеряем моральное право говорить от имени народа.

— Чепуха, — сказал Андрей. — Все революционеры, как бы они ни вели себя, оправдывают свои дела любовью к народу.

— Русские — да! Татары — нет!

Стало холодно. Ветровое стекло не защищало от жгучего ветра, который бил сбоку, стараясь столкнуть машину с дороги. Андрей не взял впопыхах шинели — в Москве было еще тепло.

— Возьми на заднем сиденье кошму, — сказал Ахмет. — Накройся.

— А ты?

— У меня кожаная куртка, ее не продувает.

Андрей накрылся кошмой. Войлок, как щит, защищал от ветра. Сразу стало тепло.

— Я все равно ничего не понимаю, — сказал Андрей. — Мой отчим никому не мешал, жил небогато. Если у него и были деньги, то никому он их не показывал.

— Те, кто грабил, знали что искать.

— А может, они только подозревали? Может, они его пытали, чтобы он признался? И он признался.

— Ты сам себе противоречишь, русский Иван. Совсем голова слабенький стал. Как так — ни с того ни с сего — люди приходят в бедный дом и думают, а не попытать ли нам этого ботаника-мотаника? Может, у него припрятана шкатулка… Интересно, что в ней было?

— Ценности, — сказал Андрей.

— Это я и без тебя знаю. А ты уверен? Может быть, там были какие-то секретные бумаги? Может быть, твой отчим был шпион?

— Этого еще не хватало!

— Слушай, Андрюша, я тебя давно знаю, ты меня давно знаешь. Ты ведь не молчальник — у тебя язык нараспашку. Тебе даже тайны доверять не стоит… Не сердись, я не ругаюсь, я константирую.

— Констатирую.

— Брось меня учить, поздно. Я уже образованней тебя. Я чуть в Сорбонну не уехал. А ведь ты о своем отчиме ничего не знаешь. Что он за человек? Ты даже не знаешь, откуда он родом, какая у него фамилия настоящая.

— Значит, и у меня ненастоящая?

— Конечно, ненастоящая. Но ты не хозяин жизни, ты жертва обстоятельств. А твой отчим себе на уме. Может, он большая фигура, может, он немецкий резидент в Крыму. Не мигай, пока ты мне не докажешь, что это не так, я буду прав. Скажи, куда твой отчим делся? Ну пришли грабители, пришли бандиты или кто хочешь. Откуда-то они догадались, что у отчима есть деньги? Может, побили его, а то и прикончили. Но зачем увозить его с собой? Зачем и кому ограбленный человек нужен? Не нужен никому ограбленный человек. А вот шпион, который что-то знает, он нужен. Его еще пытать и пытать…

— Кончай, Ахмет, пожалуйста.

— Неприятно тебе слушать? Конечно, неприятно. Все-таки не чужой человек. А у тебя воображение развито — картину представляешь. Но возразить мне не можешь.

— Ты думаешь, что он жив?

— Нет, не думаю. А если жив, то уже в Турции. Я, конечно, что смогу, узнаю — у меня в Ялте свои люди. Но не надеюсь.

— Может, Глаша знает?

— Если она знает, ничего не скажет, — возразил Ахмет. — Тут большая политика.

Переехали перевал. Слева мелькнули огоньки ресторанчика. Но останавливаться не стали. Мощный мотор работал как часы. В Алуште остановились, и Ахмет наполнил бензином бак из запасной, прикрепленной сзади плоской фляги, в которую вмещалось, по словам Ахмета, пять галлонов бензина.

Дальше ехали быстро, по верхней дороге. Андрею было жалко Глашу. Глаша должна жить, он сделает все, чтобы она осталась жива. Потом мысли перекинулись на встречу с Лидочкой. Он не хотел бы, конечно, чтобы встреча произошла именно в такой день… Последние письма Лиды были коротки и вежливы.

В деревне, верстах в двадцати за Алуштой, Ахмет остановил машину и, сказав, что вернется через десять минут, ушел. Возвратился он через час — Андрей успел задремать. Очнулся от тихих голосов. Говорили по-татарски. Невидимый в темноте человек помог положить в машину парусиновый мешок, в котором было что-то железное. Когда поехали дальше, Андрей спросил у Ахмета:

— Ничего нового не узнал?

— Я и не спрашивал. Здесь они ничего не знают.

— А в Крыму турецкие агенты есть?

— В Крыму все есть.

— Не бойся. Я тебя не выдам.

— Разве камень с горы можно остановить? А камни уже посыпались. Только ты не слышишь.

— Мне в самом деле политика неинтересна.

— Дурак, она не будет тебя спрашивать, что тебе интересно. Ты же песчинка в лавине.

— Постараюсь отойти в сторону.

— Как же ты отойдешь, если ты ее не слышишь? — засмеялся Ахмет.

Когда подъезжали к Ялте, Андрей спохватился, что Иваницких он не предупредил, хотя можно было телеграфировать из Симферополя. Сейчас, в одиннадцатом часу ночи, появляться без предупреждения неприлично. А в доме отчима никого нет — да и как ночевать в доме, где произошло страшное преступление?

— Ты сам где будешь ночевать? — спросил Андрей.

— У своего человека. Конечно, ты можешь там переночевать, только тебе не очень удобно будет.

— Наверное, я остановлюсь в гостинице, — сказал Андрей.

— Во «Франции»? Или в «Мариано»?

— В «России».

— Там дорого. Там великие люди жили.

— Она наверху — оттуда недалеко до дома отчима…

— А до дома, где твоя Лидочка живет, — два шага?

— Ты провидец, Ахмет!

— Тогда у меня есть предложение — посмотрим на дом? Мне тоже интересно.

— Спасибо, мне неловко было тебя просить об этом.

— Ехать на моей машине от самого Симферополя ему ловко, а до дома доехать неловко.

Дом Берестова был неосвещен. Андрей увидел его издали, от поворота, когда машина медленно взбиралась в гору. Старинным зловещим ночным замком он поднимался над откосом. Странное чувство полной нереальности владело Андреем. Он не имел отношения к этому дому и тому страшному, что было с ним связано. Он был не более чем читателем этой повести, понимающим, что все эти ужасы созданы воображением романиста. И отчим его, странная фигура на велосипеде с трубкой, и Глаша, и Филька, что выбегает к калитке, чтобы встретить гостя, — все они — давно читанная книга.

Андрей потер виски, чтобы отделаться от наваждения.

Ахмет затормозил, не доезжая до калитки. Свет фар осветил синий мундир и оранжевый галун на синем погоне. Полицейский поднял руку, защищаясь от света фар, и шагнул вперед, положив пальцы другой руки на эфес шашки.

— Кто такие? — спросил он громко.

Андрей вышел из машины и подошел к полицейскому.

— Моя фамилия Берестов, — сказал он. — Я сын господина Берестова.

— Завтра, — сказал полицейский. — Завтра с утра будет здесь следователь, господин Вревский. А сейчас прохода нет.

— Простите, — сказал Андрей, — а вы не знаете, в какой больнице находится жившая здесь женщина Глафира?

— Не могу знать, — сказал полицейский. — Завтра приходите.

— В больницу поздно, — сказал Ахмет.

Когда машина, развернувшись, поехала вниз, Ахмет сказал:

— Мои опасения подтверждаются. Они оставили пост.

— А чего в этом такого?

— Где и когда ты слышал, чтобы у ограбленного дома, где никто не живет, через четыре дня после событий стоял ночью полицейский? Власти тоже думают, что это не простое ограбление.

Ахмет остановил машину возле «России». Широкие веранды были темными. Портье спал, положив голову на стойку. Места в гостинице были — сколько угодно. Отдавая Андрею ключ, портье сказал, что впору закрывать отель. Людям не до Ялты. А раньше в «Россию» записывались заранее. Даже Горький и Бунин.

Положив чемодан, Андрей вышел на веранду. Набережная была обозначена редкими фонарями. Между ними зияли темные ночные пространства. Это была совсем не та Ялта, что весело бурлила совсем недавно. Даже в октябре жизнь в ней не стихала до полуночи.

Невидимые волны накатывались на камни и мерно ухали, потом шуршали, уползая назад. Спать совсем не хотелось. В маленькой комнате было слишком тихо, и потому воображение начало строить картины — кричащая Глаша, Сергей Серафимович, лежащий на ковре в луже крови… Откуда они узнали о тайнике под ковром? Кому Сергей Серафимович мог рассказать о нем, кроме Андрея? О нем знала Глаша, но Глаша вне подозрений. Зачем отчиму рассказывать о тайнике другим людям?.. Шпион? Немецкий шпион? Засланный в Ялту много лет назад? И ничем не выдавший себя за эти годы? Ну даже если это так, то зачем было его грабить?

Больше ходить по комнате из угла в угол не было сил. Андрей спустился вниз. Портье снова спал, на этот раз свернувшись калачиком на скамейке у входа. Андрей прошел мимо, не разбудив его.

Он поглядел направо, туда, где темнела, закрывая половину неба, крона старого платана. Платан — свидетель… Андрей свернул наверх, к армянскому храму. Улица была совсем не освещена, ни один фонарь не горел, и только луна, прорываясь порой сквозь облака, рассеивала темень.

Не доходя до переулка, Андрей услышал сзади шаги. Он замер. Может, в иной день он и не придал бы этому звуку значения — мало ли кто возвращается поздно к себе домой? Но тут звук сразу показался зловещим. Андрей внутренне подобрался. Пошел быстрее. Шаги, заглушаемые собственными шагами и стуком забившегося сердца, тоже участились.

Андрей остановился, шаги простучали — раз… два… три… И видно, преследователь, услыша, что Андрей встал, тоже замер.

Господи, этого еще не хватало! Андрей полез в карман — в кармане лежали лишь ключи от московской квартиры и немного мелочи — это не оружие.

Что делать? Близок поворот в Загородную, где живут Иваницкие. Свернуть туда, добежать до их дома и позвать на помощь? Нет, это слишком стыдно. Может, за ним бредет подгулявший местный обыватель, который не менее Андрея боится грабителей. Андрей пошел дальше, все ускоряя шаги. Преследователь спешил следом.

И тогда Андрей испугался и побежал вниз, к набережной, где все же можно встретить людей. Его гнал безотчетный, инстинктивный ужас.

Опомнился Андрей уже у платана. Неподалеку горел фонарь. По набережной шагали в обнимку три матроса, медленно двигалась влюбленная парочка. Вот влюбленные остановились, обернулись к морю и, приблизившись друг к дружке, начали страстно целоваться. Прижавшись спиной к стволу платана, Андрей обернулся — дорожка, по которой он бежал, была пуста. Андрей обогнул ствол так, чтобы его не было видно сверху. Он старался дышать медленно и глубоко. Кружилась голова. Он считал до ста, потом до двухсот.

И тут сквозь шум волн он услышал шаги — они были совсем близко. Ранее он их не слышал из-за шума прибоя.

Метрах в двадцати от него медленно прошел человек. Он был одет в темный пиджак и татарские штаны, заправленные в чоботы. На голове было низко надвинутое кепи. Человек миновал платан, не посмотрев в ту сторону, и Андрей, касаясь спиной ствола, передвинулся от него так, чтобы не попасть на глаза, если тот обернется.

Он не мог разобрать лица преследователя, но по фигуре и движениям понимал, что тот молод.

Не обнаружив своей жертвы, преследователь вышел на набережную, посмотрел в обе стороны вдоль нее и быстро пошел в сторону гостиницы.

Андрей уже был готов и сам вернуться в «Россию», но не хотел, чтобы преследователь увидел его даже в относительной безопасности набережной. И подумал, что теперь он может спокойно дойти до дома Иваницких и мысленно пожелать спокойной ночи Лидочке.

Андрей сорвал с клумбы три астры и быстро поднялся до дома Иваницких. Несколько раз он останавливался и затаивал дыхание, с замиранием сердца ожидая снова услышать шаги. Но никто его не преследовал.

Свет в доме не горел. Окно в комнату Лидочки было закрыто. Андрей стоял на улице, глядел наверх и мысленно повторял: «Спокойной ночи, я здесь, Лидочка».

Было так тихо, что Андрей услышал, как в соседнем доме кто-то кашлянул во сне. Андрей подошел к двери в дом и потянул ее. Дверь скрипнула. Андрей замер. Дальше он тянул ее на себя сантиметр за сантиметром, и, когда образовалась щель, достаточная, чтобы проскользнуть внутрь, он вошел и осторожно прикрыл дверь за собой. Все же она стукнула, как стучит о стол стакан, который ты хочешь поставить беззвучно. Ощупью ведя перед собой носком ботинка, Андрей подошел к лестнице. Но как только ступил на первую ступеньку, она предательски заскрипела. Андрей понял, что, пока дойдет до второго этажа, перебудит весь дом. Ничего не оставалось, как положить астры на нижнюю ступеньку.

Так же осторожно он покинул дом и снова вышел в переулок, но не успел отойти на несколько шагов, как услышал: окно в комнате Лиды открылось. Шевельнулась занавеска.

— Андрей? — услышал он шепот Лиды. — Это ты?

Андрей рванулся было назад, но тут же возник второй голос — Евдокии Матвеевны. Он был пугающе громким:

— Что случилось, Лида? Ты почему встала?

Хлопнуло соседнее окно. Андрей метнулся к забору и прижался к нему, чтобы его не было видно из окна.

— Душно, мама, — откликнулась Лида.

— Ты с ума сошла! На улице почти мороз.

Спиной касаясь забора, Андрей спустился по переулку и пошел к гостинице. Изнутри было тепло и радостно. Она почувствовала, что он здесь!

* * *

Утром Андрей спустился вниз. В небольшом зале ресторана было пусто, пожилой усач в мундире земгусара ел простоквашу. Военный летчик, штабс-капитан, левая рука на черной перевязи, сидел, насупившись, над рюмкой коньяка. Андрей попросил кофе и булочку.

В ресторан вошел Вревский.

Андрей сразу догадался, что этот человек — следователь Вревский. Не по мундиру и петлицам, а по ищущему взгляду, которым он обшарил зал. По тому, как взгляд его удовлетворенно остановился на Андрее и замер, изучая.

Вревский был совсем не похож на следователя. У него было простонародное топорное лицо, а когда он снял фуражку, под ней обнаружился светлый, соломенный бобрик жестких волос.

— Разрешите, господин Берестов, — сказал Вревский, подходя к столу, и, не ожидая разрешения, уселся. — Моя фамилия Вревский, Александр Ионович Вревский. Я приглашен для расследования дела вашего отчима.

— Очень приятно, — сказал Андрей, который за минуту до того размышлял, пристойно ли первым делом пойти к Лидочке, а уж потом заняться печальными делами. — Как вы меня нашли?

— Ялта — маленький город, — сказал Вревский. — Я даже знаю, что вы приехали на авто господина Керимова и имели беседу с урядником, охраняющим дом Сергея Серафимовича.

Официант принес кофе для Андрея. Вревский заказал чашечку по-варшавски.

— Я как раз иду к вам и думаю — хорошо бы застать вас, Берестов, в ресторане. День холодный, чашка кофе вселяет бодрость.

Несмотря на тяжелый подбородок и скулы, было во Вревском нечто лисье — от косо посаженных желтых глаз, от мелких зубов.

— А я как раз собрался к вам.

— Знаю, знаю, иначе зачем вам ехать в Ялту? Трагическое событие. И загадочное во многом. Я очень надеюсь на ваше сотрудничество. Может быть, вдвоем сможем внести ясность.

— Для меня это полная неожиданность.

— Верю. Верю. Для порядка разрешите полюбопытствовать, где вы находились в ночь преступления?

— Как так где? В Москве. В университете.

— И, разумеется, найдутся люди, могущие это подтвердить?

— Ну хотя бы моя квартирная хозяйка. Я получил телеграмму моей тети шестого. Седьмого я выехал, вчера был в Симферополе, сегодня — девятое.

— Разумеется, — согласился с улыбкой следователь. — Чтобы быть в Ялте в ночь убийства, вам пришлось бы воспользоваться аэропланом. Но я и не числю вас среди подозреваемых. Не числю, но обязан спросить. А что хотели спросить вы?

— Первое: как себя чувствует Глаша?

— Глафира Станиславовна находится в тяжелом состоянии, — сказал Вревский. — Но мы рассчитываем, что она придет в себя и нам поможет.

— Могу я ее навестить?

— Вряд ли доктор разрешит разговаривать с полутрупом.

Андрей даже поморщился. Следователь вызывал в нем антипатию. Такой молодой, лет тридцать, а уже два просвета в петлицах.

— Меня пригласили вести это дело, — сказал Вревский, как бы отвечая на невысказанный вопрос Андрея, — потому что я случился здесь по совсем другому делу. Однако, узнав о случившемся, Великий князь Александр Михайлович, который был знаком с вашим отчимом, лично попросил найти для дела опытного специалиста. Ему пошли навстречу. — Вревский наклонил голову и превратился в желтого низколобого ежика.

Он принялся пить кофе, отставив толстый крепкий мизинец, и этот жеманный жест усилил неприязнь Андрея к следователю.

— Вижу, вы покончили с завтраком? — сказал Вревский, поднимаясь и не сомневаясь, что Андрей последует его примеру. — На улице прохладно. Может быть, вам следует одеться?

— Нет, спасибо, — сказал Андрей.

— Тогда продолжим наш разговор на набережной, — сказал Вревский, — по дороге в дом господина Берестова.

Он пропустил Андрея в стеклянную дверь.

— Я вообще не сторонник формальных методов расследования, — сказал следователь, щурясь от холодного осеннего солнца и натягивая фуражку чуть набекрень, отмерив пальцем середину козырька. — Доверительная беседа на свежем воздухе может дать более, чем долгий и изнурительный допрос.

— Мне кажется, — сказал Андрей, — что вы разговариваете со мной как с подозреваемым. Но я же не имел ни физической, ни психической возможности совершить преступление.

— Что касается физической возможности, это мы проверим, а вот касательно интересов иного плана — тут все сложнее. Вы ведь наследник господина Берестова?

— Я и не знал.

— Знали, голубчик, знали. Кому как не вам наследовать его имущество?

— Есть Глафира.

— Ах оставьте, — усмехнулся Вревский. — При чем здесь Глафира?!

Одноглазый чистильщик пиратского вида сидел под балконом у ванн Роффе, рядом с ним на невысокой табуретке — молодой человек в пиджаке и кепи. «Не он ли, — подумал Андрей, — преследовал меня ночью? Сказать об этом следователю? Ни в коем случае».

Чистильщик узнал Андрея, подмигнул ему и крикнул:

— Чистить-блистить, добро пожаловать!

Молодой человек встал и медленно пошел по набережной так, чтоб Андрей не видел его лица.

— Существует заверенное нотариусом завещание, — сказал Вревский, — на ваше имя. Оно составлено несколько странно, я с ним ознакомился, однако вы пока что прочесть его не можете, так как официально ваш отчим числится без вести пропавшим, а не усопшим.

— Значит, и вы не имели права читать завещание.

— Совершено преступление, господин Берестов. Я представляю собой правосудие, и я сам решаю, какие шаги надо предпринять, чтобы оно восторжествовало.

— Есть закон, и он выше любого следователя.

— Ах, голубчик, сейчас идет великая война и не время рассуждать о мелочах.

Откуда он научился этому «голубчику»? Наверное, был офицером, да потом выгнали. Андрей знал, что несправедлив, так как Вревский наверняка окончил университет.

— Наследник в следственной практике — наиболее очевидный подозреваемый, — рассуждал между тем Вревский. Со стороны они, наверное, казались приятелями, гуляющими после завтрака. — Вы ведь живете в Москве, нуждаетесь в средствах и не чаяли дождаться, пока старый отчим добровольно скончается. А он у вас крепкий.

— Прекратите! — сказал Андрей. — Я уйду. Я не намерен выслушивать ваши инсинуации.

— Тогда мы будем беседовать с вами в другом месте. — И тут же Вревский переменил тон на фамильярный. — Андрей, голубчик, — сказал он, — я не склонен подозревать вас более других. Но у меня сволочная служба — прежде чем отыскать виновного, я должен оскорбить подозрением многих невинных. Давайте надеяться, что я обидел вас — не более. Но в рамках исполнения своего долга. Для меня ведь была небезынтересной ваша реакция. Виновные ведут себя по-одному, невинные — иначе.

— А я?

— Черт вас знает. — И Вревский рассмеялся.

Они свернули наверх, стали подниматься в гору. С каждым шагом все более хотелось повернуть и уйти. Потому что Андрею претило войти в дом в сопровождении безжалостного человека, который будет следить за каждым его движением, за каждым словом.

— Поймите меня правильно, — сказал Вревский. — Даже если я не буду вас подозревать, дело не станет менее загадочным. Есть версия простого грабежа, которая никак не сообразуется с исчезновением Сергея Серафимовича, есть версия политическая, которую я не исключаю. С ней не сообразуется грабеж. Скажите, кто, кроме вас, знал о тайнике в полу?

— О каком тайнике?

— Все. Попался, голубчик. Даю сто против одного, что вы о нем знали. По глазам вижу — вы плохо лжете.

— Я знал об этом тайнике, — сказал Андрей, — но, честно говоря, забыл.

— О таком не забывают. Теперь расскажите, что там было.

— Не знаю.

— Чепуха. Господин Берестов наверняка вам все показал.

Они вышли на улицу, что вела к дому отчима.

Сверху бежала Лидочка. Без шляпы, широкая юбка голубого платья развевается, как флаг. Она бежала, расставив руки, будто хотела с разбега обнять Андрея.

— Андрюша! — закричала она, не обращая внимания на следователя. — Я тебя целый час жду.

Она добежала до него, схватилась за рукава, потянула к себе, так и замерла, разглядывая его радостно. Потом поцеловала в щеку.

— Ой, как хорошо, что ты приехал, какой это ужас, я даже не спала.

И все это она сказала одной фразой.

Вревский сделал шаг в сторону, беззастенчиво разглядывая Лидочку. Она почувствовала его присутствие и, не отпуская руки Андрея, немного отстранилась.

— Ты был? — спросила она. — Да, ты вчера вечером был?

Андрей кивнул.

Толстая короткая коса была перекинута вперед гигантским колосом по синему плечу жакета.

— Ты туда? — Лидочка кивком показала на дом.

— Мне нужно, — сказал Андрей.

— Я понимаю. А потом в больницу к Глаше, да? Я все знаю. Хочешь, я с тобой пойду?

— Я не знаю, пустят ли меня в больницу.

— Вряд ли, — сказал Вревский.

— Тогда ты отсюда сразу к нам, хорошо? Я никуда из дома не уйду. Ты скорее приходи. Мы обедать будем.

Она замолчала. Присутствие Вревского с каждой секундой все более угнетало.

— Если мадемуазель позволит, — сказал Вревский, — мы должны проследовать дальше.

— Конечно, я иду. Я только хотела поздороваться. Я жду.

Лидочка отпустила руку Андрея, и он послушно пошел к дому вслед за Вревским, который умел двигаться таким образом, будто не сомневался, что за ним покорно последуют.

Андрей понял — а ведь она изменилась. Она стала другая. Но в чем изменение? Надо скорее вернуться к ней и все понять. Как хорошо, что она пришла. Что она ждала его. Как это хорошо…

Полицейский — другой, не тот, что был ночью, — ступил в сторону от ворот, пропуская следователя.

— Господин Берестов, — сказал Вревский, — ваша дама очаровательна, но нас ждут дела печальные и обязательные.

Укор в легкомыслии был очевиден, и Андрей не удержался от попытки оправдаться.

— Мы не виделись с Рождества, — сказал он.

— Сочувствую, сочувствую, голубчик, — согласился Вревский.

Он вынул из кармана ключ — знакомый ключ — и открыл дверь. В доме пахло чем-то чужим. Но определить запах Андрей не смог. Двери на кухню и в его комнату были раскрыты.

Они поднялись на второй этаж. На площадке перед дверями мелом было грубо нарисовано очертание человеческой фигуры.

— Не наступите, — сказал Вревский.

— Что это?

— Здесь была найдена госпожа Браницкая.

— Кто?

— Глафира Станиславовна.

Андрей, к стыду своему, понял, что никогда не знал фамилии Глаши. Госпожа Браницкая. Известная фамилия. Слишком известная для служанки.

— Это часть нового метода следствия, — сообщил Вревский самодовольно. — Будучи на стажировке в Париже, я провел полгода в Сюртэ. Это вам что-нибудь говорит?

Он толкнул дверь в кабинет.

— Мы исследуем сейчас отпечатки пальцев, — сообщил он. — Они у людей сугубо индивидуальны. Если сверить отпечаток пальцев с имеющимся в картотеке, можно безошибочно определить его владельца.

— И вы сверили? — спросил Андрей.

— Пока мы отправили их в Петербург. К сожалению, в Симферополе картотеки пока нет.

Кабинет Сергея Серафимовича, всегда столь чистый, аккуратный, выверенный, был гадко осквернен. Стулья опрокинуты, стол отъехал в сторону, книжный шкаф раскрыт, и несколько книг валяются на полу. Ковер наполовину закатан, и в полу видна черная квадратная дыра. Ближе к двери — темные пятна.

— Это кровь? — спросил Андрей.

— Да. И предположительно, кровь вашего отчима. Здесь происходила борьба. И если вы соизволите наклониться, вы увидите порезы на ковре. Порезы сделаны острым оружием, вернее всего, кинжалом при нанесении ран неизвестному лицу. Опять же мы с вами можем предполагать, кто был этим лицом.

Запах в кабинете, окна в котором были закрыты, был еще более чужим и тошнотворным. Андрею захотелось уйти, и он, видно, сделал непроизвольное движение, потому что Вревский остановил его.

— Нет, голубчик, потерпите, — сказал он. — Нужно кое-что выяснить. Посмотрите внимательно вокруг — может, вы обнаружите еще какую-нибудь пропажу. Что-нибудь важное, существенное или даже мелочь… Смотрите!

Андрей стал покорно смотреть, и, как только взгляд его упал на портрет, он вспомнил, что за ним — сейф. Он чуть было не сказал об этом Вревскому, но спохватился — а почему он, в сущности, должен рассказывать Вревскому? Отчим наверняка не хотел этого.

— Так что же? Вы вспомнили, признайтесь, вы вспомнили? Что?

Вревский покачивался перед Андреем, будто гипнотизировал его. Он понял: Андрей что-то скрывает, и злился на себя за то, что упустил то мгновение, когда Андрей готов был признаться.

— Хорошо, — сказал Вревский устало, так и не перехватив взгляда Андрея. — Вы же заинтересованы, черт возьми, в том, чтобы помочь следствию! Или вы заодно с убийцами?

— Почему с убийцами?

— Да потому что и младенцу ясно, что его тело унесли и закопали или сбросили в море.

Вревский отошел к окну. Что-то за окном его заинтересовало, Андрей пошел вокруг стола, зная, что в любой момент Вревский может обернуться. Ящики письменного стола были закрыты. Но это не означало, что туда никто не заглядывал.

Вревский обернулся от окна и спросил:

— Какие у вас отношения с Ахметом Керимовым?

— Я учился с ним в гимназии, в одном классе.

— В гимназии? Он учился в гимназии?

Андрей не поверил Вревскому, что тот об этом не знает. Вревский только хотел показать своими словами, что не считает Ахмета достойным учиться в гимназии.

— И неплохо учился, — сказал Андрей.

— Допускаю. Кстати, я попал в Ялту по делу, связанному с замыслами вашего друга. Личность подозрительная.

— Он оказал мне любезность. Иначе бы мне не добраться до Ялты так быстро.

— А, у него авто, — сказал Вревский. — И вы знаете, сколько стоит такая машина?

— Нет, не знаю.

— Ни у его отца, ни у нас с вами никогда не будет возможности честно заработать такие деньги. Вам не приходило в голову, что эта машина куплена на нечестные деньги?

— Я об этом не думал. Мне было не до этого.

— Хорошо, хорошо, оставим этот разговор. Вы будете в гостинице «Россия»?

— Да.

— Попрошу вас никуда не уезжать. Вы мне понадобитесь.

— Я специально приехал…

— Ладно, голубчик. А я так рассчитывал, что вы будете сотрудничать со следствием!

— Я сотрудничаю.

— Я вас провожу вниз.

Вревский вывел Андрея из дома. Андрей увидел, что перед калиткой стоит мотор Ахмета. Ахмет сидел за рулем. При виде Андрея он нажал на клаксон.

— Вот почему вы заговорили о Керимове, — сказал Андрей.

— Разумеется. Увидел и заговорил.

— Вы мне скажете, когда я смогу увидеть Глашу?

— Разумеется. Завтра утром в десять я жду вас у себя. В здании городского суда. Спросите меня. Больше вам нечего сказать?

— Я только хотел сказать, что вчера ночью меня преследовал какой-то человек.

— Как так преследовал? — Вревский казался удивленным.

— Он шел за мной по улице.

— Это не мой человек, — сказал Вревский. — Я узнал о вашем приезде только сегодня утром. Как он выглядел?

— Молодой, в пиджаке…

— Вы бы его узнали?

— Не уверен.

— Будьте осторожны. Мне бы не хотелось лишиться такого полезного свидетеля. Хотите, я поставлю охрану у гостиницы? Или у дома вашей прекрасной дамы? — Вревский улыбнулся.

— До свидания, — сказал Андрей. Они формально поклонились друг другу.

Ахмет открыл дверцу машины навстречу Андрею.

— Садись, — сказал он, — карета подана.

Мотор заработал, и машина сразу начала разворачиваться.

— А я этого Вревского знаю, — сказал Ахмет. — Он меня не любит. Поэтому я его в машину не позвал. Пускай прогуляется пешком.

Андрей обернулся. Вревский стоял, широко расставив ноги, руки в карманах, — смотрел вслед. Он все понимал.

— Спасибо, что ты приехал. Он меня измучил.

— Он думает, что ты из Москвы на аэроплане прилетел, чтобы завладеть сокровищами отчима. А я твой сообщник. Куда поедем?

— Выезжай на набережную, потом я покажу.

Андрею почему-то и в голову не приходило сомневаться в правильности того, что Ахмет возит его по Крыму. Да и Ахмет ничем не показывал, что он — благодетель.

Они выехали на набережную. Навстречу им катил схожий автомобиль, в котором сидели две дамы. В молодой Андрей узнал княжну Татьяну.

Дамы проводили удивленными взглядами машину Ахмета. Машин в Ялте было мало, каждая на счету и принадлежит известной персоне. Лишь в самые последние месяцы появились автомобили у армейских и флотских высоких чинов.

Ахмет помахал дамам, те поклонились, так и не разобрав, с кем раскланиваются.

Ахмет сказал:

— Узнал, да? Она до сих пор помнит прикосновение моей трудовой руки к ее изнеженной коленке. Может, жениться на ней, а?

— Ты что-нибудь еще узнал? — спросил Андрей.

— Думаешь, Ахмет всю ночь не спал, переживал, искал? Спал я без задних ног. Очень устал. Где поворачивать?

— На Садовую, к храму.

— Но одну вещь я узнал. Дезертиры здесь ни при чем. Мне точно сказали. И местные воры не знали ничего. Все думали, что он чудак, небогатый. Он хорошо свои тайны хранил.

— Недостаточно.

— А ты что в доме видел?

— Видел кровь в кабинете. И ковер ножом порезан. И место, где была шкатулка с драгоценностями.

— А ты сам о ней знал?

— Следователь меня об этом спрашивал. Знал, знал.

— И что внутри, знал?

— Там были драгоценности. Отчим показывал, но я не очень разглядывал.

— Значит, еще кому-то рассказал. Может, служанке своей, Глаше?

— Чепуха. Ее же чуть не убили.

— Сначала обещали поделиться, а потом раздумали. Вот и убили. Это бывает. Женщины — ненадежные. Когда родишься мусульманином, узнаешь, что женщина должна знать свое место.

— Вот здесь остановись, — сказал Андрей. — Пойдем со мной, познакомишься.

— Нет, не надо знакомиться. Лучше так сделаем. Я голодный, ты голодный. Бери свою Лиду, я вас на настоящем авто в ресторан повезу. На Учан-Су. Там еще открыто.

Андрей предпочел бы побыть с Лидой вдвоем, но он был обязан Ахмету, да и предложение друга было соблазнительным.

Андрей взбежал наверх. Евдокия Матвеевна была дома, она открыла дверь и поцеловала Андрея в лоб, печально, по-матерински, будто на похоронах. Андрей, который готов был закричать с порога: «Поехали в ресторан!», смутился нелепости своего поведения. Они стояли в прихожей, Евдокия Матвеевна говорила нужные слова о том, какой человек был Сергей Серафимович и как это должно быть тяжело для Андрея. Андрей соглашался и не знал, куда девать руки. Почему-то все говорили об отчиме как о мертвом. А Андрею казалось, что он его еще увидит.

— Проходите! — опомнилась наконец Евдокия Матвеевна. — Чего же мы здесь стоим?

— Простите, я потом к вам приду, — сказал Андрей. — Там внизу нас ждет мой товарищ. Он хотел нам помочь в одном деле… Мы с Лидочкой, если вы позволите…

— Как же так без обеда! Зовите своего товарища.

— Мама, не вмешивайся! — сказала Лидочка с незнакомой еще Андрею командной интонацией. — Андрей, спускайся вниз, я через три минуты буду.

Лидочка прибежала минут через пять. Уже одетая для выхода. В доме напротив к стеклам прижались удивленные лица — видно, автомобиль еще никогда не заезжал на эту улицу. Евдокия Матвеевна тоже выглянула и не скрыла удивления.

— Мы едем обедать куда-нибудь, где мамы не задают вопросов, — сказала Лидочка, когда они устроились и машина покатила вниз. — Я по твоему тону поняла.

— Умная женщина — это еще хуже, чем красивая, — сказал Ахмет.

Машина с трудом забралась к ресторанчику у водопада Учан-Су. Лидочка и Ахмет разговаривали как давнишние приятели — хоть и виделись они мельком, но Андрей и Маргарита их как бы давно познакомили.

В ресторане они ели шашлыки, запивали их сухим вином, но Ахмет вина не пил, он попросил шербет.

Они вспоминали прошлое лето, Ахмет рассказывал о своем неудачном романе с Маргаритой и выступал в этом рассказе глупым извозчиком, который осмелился претендовать на руку прекрасной дворянки. Это было неправдой, но звучало смешно. Андрей засмеялся было, но увидел, что Лидочка даже не улыбнулась, спохватился, рассердился на себя, потому что уже несколько минут как забыл о несчастье.

Лидочка сказала:

— Я позавчера Колю фон Беккера видела.

— Где? Здесь? — удивился Андрей.

— У мола. Он в форме, еще красивей, чем прежде. Не сердись, Андрюша, этот факт меня не касается.

— В какой он был форме? — спросил Ахмет.

— Как у солдата. Только погоны такие… с разноцветным шнурком по краям.

— Ясно, — сказал Ахмет. — Наш Коля — патриот.

— Почему патриот? — спросила Лидочка.

— Вольноопределяющийся, — сказал Андрей. — Я тоже хотел стать. И если бы не эти события…

— Не говори глупостей, — сказала Лидочка, — я тебя не отпущу.

— И что тебе сказал фон Беккер? — спросил Ахмет.

— Он был рад меня видеть. Он служит где-то… В Феодосии, там береговая артиллерия.

— Хотел бы я быть таким вольноопределяющимся, — сказал Ахмет. — И патриот, и долг выполнил, и фронт далеко.

— Ты не прав, Ахмет, — сказал Андрей. — Куда его послали, там он и служит.

Ахмет не стал спорить. Детское приятельство давно уже дало трещины. А любит ли Колю Андрей? Конечно, нет… и все же это Коля Беккер, брат Нины, сосед, о котором столько знаешь и прощаешь ему то, чего не простил бы чужому.

Вино было легкое, хорошее, прохладное. От столика открывался вид к лесу, зеленому и багровому ковру, наброшенному на крутой склон. Домики Ялты казались белыми кубиками, разбросанными шалуном у воды.

— У меня из головы не идет эта шкатулка, — сказал Андрей. — Как грабители могли догадаться?

— Ты о той шкатулке, что под полом? — спросила Лидочка.

— Да, — сказал Андрей. — А в городе уже все знают?

— Что ограбили, знают, — сказала Лида, — а про шкатулку ты мне сам рассказал.

— Когда?

— Ну вот. — Лидочка смутилась. — На Рождество, пока мы с тобой автобуса ждали!

— Вот и еще один подозреваемый, — сказал Ахмет.

Андрей спохватился:

— Как могло из головы вылететь? Прости, Лида.

— Я не сержусь, — сказала Лида, но она была чем-то озабочена.

— Поехали, что ли? — спросил вдруг Ахмет. — Меня ждут великие дела, как любил говорить Гарибальди.

Андрей настоял на том, что платит он. Ахмет развел руками. При Лидочке он робел. Он довез их до дома и умчался.

* * *

После чая Евдокия Матвеевна оставила «детей» в Лидочкиной комнате, где на стенах висели голубые акварели. Лида, убедившись, что мать в самом деле ушла, сказала:

— Я очень перед тобой виновата, но я должна тебе все рассказать.

— Что случилось? — У Андрея провалилось сердце. Он сидел на стуле, любовался Лидочкой. И признание таким тоном доброго не сулило. — Ты встретила другого человека?

— Не говори красиво. Я к тебе хорошо отношусь, — сердито сказала Лидочка. — Но я должна показать тебе одно письмо.

Она раскрыла ящик письменного стола и вытащила оттуда пачку писем, перевязанную голубой ленточкой.

— Я раньше от мамы письма прятала. А потом поняла — она все равно найдет. Она у меня хорошая, но очень беспокоится. Она только делает вид, что к тебе расположена.

— А на самом деле?

— Она тебя боится. Она боится, что ты меня обидишь, соблазнишь и бросишь… Она всех мужчин боится, которые могут сделать мне больно. Ты не сердишься на нее?

— Нет.

— Вот письмо. Это письмо от Марго. Она мне прислала его еще весной. Я совсем о нем забыла. А сейчас, когда был этот разговор, я вспомнила.

Лидочка пробежала глазами первую часть письма, перевернула голубой листок и дальше прочла вслух:

— «Я видела Ахмета. Представляешь, он заявился в Одессу, где-то узнал наш адрес, подстерег меня. На извозчике с букетом роз. Ты не представляешь, какое это уморительное зрелище! Я признаюсь тебе, что была тронута. Он такой забавный. Он повел меня вечером в кафешантан. Я делала вид, что я светская львица, для которой все это, как говорят в Одессе, «семечки». На самом деле ты знаешь, что я никогда там не была. Это очень пошло, но увлекательно и шикарно, Ахмет просадил кучу денег. Я думаю, что он взломщик — он совершенно не считает денег. Я старалась при нем ни слова о my dear friend, а он и не спрашивал. Я ему рассказала о твоем романе с Андрюшей. Роман в письмах — ах как это мило! И даже рассказала, помнишь, ты мне призналась, как этот Андрюша хотел произвести на тебя впечатление и придумал романтическую историю про сокровище под полом в кабинете его дядюшки или отчима — не помню уж кого. Ахмет тоже смеялся, но он отзывается об Андрюше очень тепло. Хоть и считает его слюнтяем…»

Лидочка скомкала письмо и, как бы перенеся на него злость, швырнула в угол.

Сначала Андрей услышал и понял не ту часть, что касалась сокровищ, а мнение о его характере, которое Лидочку не удивило и не обидело. И это мнение Ахмета!

— Значит, Ахмет сказал неправду, — услышал он голос Лидочки.

— Он забыл, — сказал Андрей. — Не придал значения и забыл. Он бы сказал мне, если бы помнил.

— Андрей, ты самый добрый на свете, — заявила Лидочка. — А я так боялась, что ты рассердишься.

Постучала Евдокия Матвеевна и позвала пить чай.

— Спасибо, — сказал Андрей, — если вы не обидитесь, я уйду.

— Почему? — возмутилась Евдокия Матвеевна. — Сейчас придет Кирюша, мы посидим, вам надо быть среди людей — одиночество в вашем трагическом положении губительно. Послушайте уж моего совета.

— Я хочу попробовать пройти в больницу, — сказал Андрей. — Может быть, Глаше лучше. Может, меня к ней пустят.

— Завтра, — сказала Евдокия Матвеевна. — До завтра ничего не изменится.

Андрюша знал, что не останется здесь. Такая вот шлея ему под хвост попала, как говорила в таких случаях тетя Маня. Она говорила: «Ты, Андрюша, человек мягкий, можно сказать, бесхарактерный, и как многие бесхарактерные люди — страшно упрямый. А упрямство, учти, порок». Андрей и не мог бы сказать, что заставляло его уйти. Но Лидочка поддержала его:

— Мама, неужели ты не понимаешь, что Андрей переживает?

— Вы дорогу знаете? За церковью сразу направо, — сказала Евдокия Матвеевна. — Узнайте там, что надо Глафире. Я завтра могу прийти в больницу и принести. Может, мед ей нужен?

— Спасибо, — сказал Андрей, — я спрошу.

* * *

В больницу Андрей пришел в половине восьмого.

Он спросил внизу у сестры, что сидела за столиком, в какой палате лежит Глафира Браницкая. Хорошо, что следователь сказал фамилию. Иначе он выглядел бы странным самозванцем. Пожилая ухоженная сестра сказала с немецким акцентом:

— К ней нельзя. Состояние тяжелое.

— Вы только скажите мне, в какой палате, — попросил Андрей. — Я завтра приду и уже буду знать.

— Палата седьмая, — сказала сестра. — Для особо тяжелых. А вы кто будете?

— Я ее родственник, — сказал Андрей. — Я специально приехал.

Сестра внимательно поглядела на Андрея и, видно, поверила ему.

— Это ужасная история, — сказала она. — Женщина так изуродована. Я бы на ее месте предпочла умереть.

— А есть опасность для жизни?

— Молодой человек, я не могу с вами это обсуждать. Завтра будет доктор Власов. Мне вообще запрещено говорить. Я обязана, если кто-нибудь будет спрашивать о больной Браницкой, немедленно звонить следователю господину Вревскому. Вот видите телефон? Я сейчас должна его предупредить.

— Он меня знает, — сказал Андрей. — Я с ним уже разговаривал. Он мне не очень понравился.

Что заставило Андрея сказать это?

— Как вы правы, — сказала сестра. — Он очень груб. Но вы не беспокойтесь. Я полагаю, что ваша родственница будет жить. Приходите завтра. Сегодня она еще в беспамятстве.

Попрощавшись, Андрей вышел из дверей госпиталя и остановился снаружи, придерживая дверь, чтобы осталась щель. И стал ждать. Он ждал минут пять. Сестра вставала, уходила, принесла какую-то тетрадь. Но к телефону не притронулась. Значит, Андрей понравился ей более, чем следователь Вревский. И можно не бояться, что она донесет о визитере.

Тогда Андрей пошел вдоль высокого каменного забора до калитки. Калитка не запиралась. Андрей знал об этом, потому что много лет назад Сергей Серафимович лежал в этой больнице. У него был, кажется, колит. Это было летом, Андрей навещал его и приносил тайком запрещенный доктором табак. Отчим ждал его в саду. Они гуляли по саду, и отчим рассказывал ему о растениях, которые там произрастали. Это было в тот год, когда отчим надеялся пробудить в Андрее любовь к ботанике.

В саду было куда темнее, чем на улице. Старые деревья сомкнули кроны над голой землей. Андрей осторожно прошел к светящимся окнам.

Андрею не надо было даже вставать на цыпочки, чтобы заглянуть в палаты. За первыми тремя окнами были палаты общие. Четвертое окно, задвинутое занавеской, вело в палату, где лежала Глаша.

Андрей заглянул в щель между занавесками. Палата была освещена электрической лампой. Глаша лежала на высокой койке, на спине, неподвижно, руки были протянуты вдоль боков. Лицо было обмотано бинтами, словно у обожженной. Бинты скрывали щеки — только кончик носа и один глаз были наружу. Почему-то не вовремя вспомнился роман Уэллса «Человек-невидимка». Даже стыдно стало, что вспомнился.

Андрей осторожно толкнул раму. Вернее всего, окно заперто, но чем черт не шутит… И вдруг рама подалась, и окно со скрипом распахнулось. Андрей замер. Но никто не услышал — еще не улеглись спать дневные звуки.

Он подтянулся на руках и, когда оседлал подоконник, вдруг увидел, что Глаша шевельнулась и ее глаз открылся.

— Тихо, — прошептал Андрей.

— Слышу, — чуть слышно отозвалась Глаша.

Андрей спрыгнул на пол и на цыпочках подошел к кровати.

Он склонился к Глаше и отвел спутанные, тусклые рыжие волосы, что скрывали ухо.

— Здравствуй, — сказал он тихо. — Прости, я так долго ехал.

Обветренные, в кровавых трещинках, губы Глаши чуть шевельнулись.

— Я знаю, — прошелестел ответ. — Я все слышу. Я молчу, я глаза не открываю… вроде я без сознания. Боль-то какая…

— Глаша, Глашенька, — шептал Андрей, гладя ее безвольно лежащую руку. — Ты выздоровеешь, я тебя не оставлю.

— Ты приехал, — прошептала Глаша, — дождалась. Мне главное было — дождаться тебя, солнышко.

— Почему ты ничего не говоришь следователю?

— Я про Сережу не знаю. Может, объявится. Может, спасется… Если я сейчас скажу, еще хуже будет.

— Что хуже?

— Ты не понимаешь… Воды дай.

Стараясь не звякнуть стаканом, Андрей поднял его с тумбочки, поднес к губам Глаши. Ей было трудно пить, Андрей думал помочь, подложил ладонь под затылок Глаши, чтобы поднять голову, но она вдруг зажмурила глаз и застонала.

— Отпусти-и-и…

Глаша лежала минуту или две, закусив губу, часто и мелко дышала. Андрей молчал, он понимал, что причинил ей боль.

— Избита я вся, — прошептала Глаша. — Упала, все разбито… меня резали, ножами резали, по лицу, по груди. Они мне глаз вырезали. Я знаю…

— Глаша. — Андрей не знал и не мог ничего более сказать. Страдание ее было столь ощутимо физически, что боль передавалась Андрею, вызывая тошноту. — Кто они? Кто? Ты видела?

— Нет, темно… незнакомые… — Каждое слово давалось Глаше с трудом. — Ждать… может, Сережу увидим. Ты не уезжай, ты тоже жди, в доме жди, понимаешь, он может раненый прийти, совсем плохой. Ты дома жди. Не бойся. Тебя никто не тронет…

И вдруг:

— А Филька сдох?

— Да. Он на улицу выбрался, как будто помощь звал.

Глаша закрыла глаз, и вокруг него была чернота. Слеза набухала, стремясь вырваться из-под века.

— Милый, — сказала Глаша, — любимый мой мальчик…

Потом она глубоко вздохнула, ей было тяжело дышать.

— Ты помнишь, что Сергей говорил? Если он скоро не придет, то возьми в сейфе бумаги. Там все написано. Сейф они не нашли?

— Нет, — сказал Андрей.

— Какое счастье! Ты его открой, если Сергей не вернется.

— Ты выздоровеешь и откроешь.

— Глупый ты мой, ничего ты не понимаешь.

В коридоре приближались шаги. Они оба услышали.

Андрей вскочил.

— Стой! — приказала Глаша. Почти крикнула шепотом. — Возьми из-под подушки, возьми скорее. Это самое главное.

Андрей сунул руку под подушку.

— Правее… я сберегла…

У двери шаги остановились. Послышался женский голос. Ему ответил мужской.

Андрей нащупал нечто плоское, тяжелое.

— Бери и беги!

Андрей выхватил эту вещь в тот момент, когда дверь начала открываться. Он кинулся к окну, перевалился через подоконник и успел краем глаза увидеть испуганное лицо сестры-немки. За ней лицо полицейского. Значит, Вревский почуял неладное, прислал проверить…

Андрей кинулся бежать по саду, было совсем темно, он налетал на стволы деревьев, где эта чертова калитка?

Калитка обнаружилась тем, что распахнулась и в нее вбежал полицейский, придерживая рукой шашку. Андрей прижался к стволу.

— Стой! — кричал полицейский. — Стой, стрелять буду!

Пока полицейский, пытаясь определиться, крутился между черных стволов, Андрей выбежал через калитку и помчался вниз. Он знал: через два дома — проходной двор…

* * *

Андрей вернулся в гостиницу почти без приключений. Почти — потому что уже на набережной его поджидал вчерашний преследователь, который, не скрываясь, поднялся за ним до самой гостиницы, отворачиваясь, когда Андрей оглядывался.

Андрей вошел в гостиницу и сквозь стеклянную дверь увидел, как человек в пиджаке прошел мимо. Но теперь Андрей был уверен, что узнает его, встретив днем.

Он взял ключ и поднялся к себе. И тут поймал себя на том, что у него не такое уж плохое настроение. Глаша жива — главное, что жива и выживет. И Сергей Серафимович может вернуться. Ведь Глаша верит в это.

Не раздеваясь, Андрей упал на кровать.

Странно все-таки, почему Ахмет забыл о шкатулке, если Маргарита рассказала о ней? Он мог забыть, но когда разговор о ней поднялся в ресторане на Учан-Су, он должен был вспомнить. Вспомнил бы и сказал. Испугался? Чего? Что Андрей заподозрит его? Чепуха, чепуха…

В дверь постучали.

— Кто там?

— Господина Берестова просят вниз, к телефону, — сказал через дверь половой.

Андрей поглядел на часы. Скоро десять. Телефоны в Ялте были еще в новинку. У Иваницких его не было.

Андрей сбежал по лестнице вниз. Телефон стоял на широкой стойке. Скучный портье протянул Андрею трубку.

— Я слушаю, — сказал Андрей.

— Добрый вечер, вас беспокоит следователь Вревский, — услышал он. — Разрешите вам задать один вопрос?

— Пожалуйста, — сказал Андрей.

— Вы были в Николаевской больнице?

— Да, я заходил туда.

Пауза. Видно, следователь ждал запирательства.

— Я просил вас этого не делать, — сказал он наконец.

— Я хотел увидеть Глашу. Это понятно в моем положении.

— Зачем же тогда вы лезли в палату через окно?

— А как же я мог еще пролезть, если меня не пустили в дверь?

— Не дерзите, Берестов. Вы нарушили порядок.

— Простите, не знал.

— Знали, голубчик, знали… Так что вам сказала госпожа Браницкая?

В вопросе был очевидный подвох. К счастью, проницательный Вревский, видно, не придал проступку Андрея должного значения. Задай этот вопрос Вревский с глазу на глаз, Андрей не смог бы убедительно солгать. Телефонный разговор хорош тем, что ты не видишь лица собеседника.

— Вы же знаете, Глаша без сознания.

— Вы убеждены в этом?

— Может быть, она спала. Я не знаю.

— Вы пытались с ней разговаривать?

— Я окликнул ее, но она не ответила.

— Вот видите, — сказал следователь. — Я же вас предупреждал. Вы могли нанести ей травму. А что вы взяли в палате?

— Я? В палате? А что я мог взять?

— Не знаю, — сказал Вревский. — Спокойной ночи. Завтра увидимся. Завтра в десять жду у себя. В здании суда.

— Спокойной ночи, — сказал Андрей с облегчением.

Портье глядел на него во все глаза.

— Так это вы приходитесь сыном господину Берестову? — спросил он.

— Да, — сказал Андрей. — Спокойной ночи.

В номере Андрей вытащил из кармана тужурки вещь, которую взял у Глаши. Она оказалась серебряным портсигаром. На крышке его были изображены лилии. Видно, там нечто важное, если Глаша даже в таком состоянии не рассталась с ним.

Андрей попытался открыть портсигар, но он был заперт. Андрей покрутил его в руках и спрятал в чемодан, под белье. Потом подумал, что, если кто-то заинтересуется его вещами, портсигар может вызвать подозрения. Он переложил его во внутренний карман тужурки, повесил ее на спинку стула.

— Спокойной ночи, Глашенька, — сказал он, надеясь, что его слова таинственным способом донесутся до нее.

* * *

С утра он был у следователя, который задал ему тысячу вопросов. Вопросы Вревский задавал многозначительно, будто каждый из них вел к признанию. Андрей отвечал спокойно, не таясь, так как не знал за собой никакой вины. Вопросы касались и прошлых отношений в семье, и круга знакомых отчима, а были среди них вроде бы совсем не имеющие отношения к делу — к примеру, где служила Глаша раньше. Андрей подозревал, что и сам следователь не знает, что делать дальше. И никакого плана поисков не имеет, а от этого как бы стреляет по квадратам в надежде попасть в цель.

Если в первые минуты Андрей трусил, не понимая хода мыслей и замыслов Вревского, то после часа допроса Андрей совсем осмелел, и ему стало скучно.

— Александр Ионович, — сказал он, — в любой момент вы можете продолжить ваш допрос. Я не уезжаю из Ялты и буду здесь, пока все не выяснится.

Слова, а скорее тон Андрея следователю не понравились, видно, он сам уже понял слабость своей позиции, но, чтобы оставить за собой последнее слово, строго сказал:

— Я вас официально предупреждаю, что вы не имеете права покидать Ялту, ибо ваше присутствие может понадобиться следствию.

Если следователь думал, что последнее слово за ним, то он ошибся.

— Тогда я попрошу вас вернуть мне ключ от дома, — громче, чем следовало, сказал Андрей.

— Что же вы намерены там делать? Следствие еще не закончено. — Вревский не скрыл удивления.

— Этот дом принадлежит моему отчиму, — сказал Андрей. — И вы не имеете права меня туда не пустить. Поставьте вокруг сотню урядников, но я там буду жить. «Россия» мне не по карману.

— Вы можете остановиться у друзей, — сказал Вревский, проявляя осведомленность. — У Иваницких, например.

— Господин следователь, мне лучше знать, как мне удобнее. Если вы не согласны, то я тотчас же обращусь к адвокату.

— Зачем так строго? — ухмыльнулся Вревский. — Студенту адвокат не по карману.

Он достал из кармана связку ключей, отстегнул нужный и протянул Андрею. И того сразу охватило подозрение — не слишком ли легко согласился Вревский?

— И вы не боитесь привидений? — спросил Вревский, принимаясь писать записку полицейскому.

— Чьих? Никто не погиб и не умер в нашем доме.

— Есть только подозрения, — согласился Вревский. — Ну, с Богом. Если грабители вернутся, я не смогу вас защитить… и предупреждаю, ничего на втором этаже не трогать.

Андрей пожал плечами, выказывая равнодушие к опасности. Но на самом деле, если бы не настойчивая просьба Глаши, он не осмелился бы возвратиться в дом.

* * *

Он вернулся в гостиницу, расплатился и, наняв извозчика, отвез чемодан в дом к отчиму. Полицейский все так же тосковал у ворот, но Андрей показал ключ и записку от Вревского. Полицейский долго читал ее, шевеля мокрыми губами, потом сказал:

— Ну как знаете.

Дом был залит солнцем. Андрей поставил чемодан в детскую, но наверх подняться не решился.

На кухне на давно остывшей плите стоял чайник. Хлеб в хлебнице высох и заплесневел. Андрей выбросил его в курятник, куры завопили, услышав, что он подошел, забили крыльями. Так что пришлось вернуться на кухню, отыскать пакет с крупой и высыпать в курятник. Вода у птиц была.

Полицейский поглядывал из-за забора. Умывшись и переодевшись (белье в его шкафу было проложено лавандой), Андрей пошел к Иваницким, где его ждали с нетерпением. Евдокия Матвеевна уже готова была вместе с Лидочкой бежать на поиски. Но когда все выяснилось и Андрей рассказал о вчерашнем визите в больницу и последнем разговоре с Вревским, все немного успокоились, лишь Евдокия Матвеевна никак не могла согласиться с тем, что Андрей будет жить в том самом доме.

— Они могут вернуться, — повторяла она, округляя голубые глаза. — Вы подвергаетесь страшной опасности!

— Там полицейский, — сказал Андрей.

Но Евдокию Матвеевну он не убедил. Она так и не поняла, зачем ему жить в доме отчима, когда она готова его принять. А о словах Глаши, о просьбе ее оставаться в доме на случай возвращения отчима Андрей не стал говорить — он понимал, что еще больше испугает Евдокию Матвеевну.

Поговорить с Лидочкой дома было невозможно, потому что ее мать, обуреваемая заботой об Андрее, не оставляла их ни на минуту. Горпина напекла оладьев и стояла над Андреем, требуя, чтобы он ел их, пока горячие.

Вечером к ней приходил достойный жених, а когда он ушел — одному Богу известно. Так что Горпина была распаренная, добрая и малоподвижная.

Лидочке тоже было невтерпеж сидеть дома. И, едва дождавшись, пока кончится завтрак, она сказала:

— Мама, мы пойдем погулять.

— Куда?

— Не все ли равно. Андрею надо побыть на свежем воздухе.

Скрепя сердце Евдокия Матвеевна вынуждена была согласиться с этой мыслью. Они выбежали из дома и поспешили вниз по переулку. Евдокия Матвеевна смотрела вслед из окна и кричала:

— Лидочка, ты шляпку забыла! Лидочка, это же совершенно неприлично!

Андрею за этим криком послышалось другое: «Лидочка, я все вижу! Лидочка, я всегда рядом, не забывай об этом!» Ему стало смешно. Лидочка тоже засмеялась. Так они и добежали до набережной.

Именно в этот момент по набережной ехал Ахмет в своей машине. В машине сидели несколько татар зажиточного вида, некоторые в фесках. Были они напряжены, словно собрались на панихиду. Одинаково они обернули лица к бегущим, а Ахмет узнал и отдал честь.

Машина скрылась.

— Кто это были? — спросила Лидочка.

— Турецкие шпионы, — ответил Андрей серьезно.

Они зашли далеко на мол, разулись и уселись на краю, свесив ноги. Ветер дул редкими, но сильными порывами, чайки кружились над головами, вопили, надеясь на кормежку.

Лидочка долго молчала. Андрей тоже молчал, было спокойно, по набережной гуляли люди, как в мирное время, только на молу почти никого не было.

— Я почти не спала, — сказала Лидочка. — Ты понимаешь, о чем я думала?

— Обо мне?

— Я думала, что, если все это правда и если Маргарита рассказала Ахмету, а Ахмет проговорился бандитам, это значит, что я во всем виновата.

— Лидочка, не надо. — Андрей был совершенно искренен. — В жизни надо кому-то верить. Вот я верю тебе, я верю тете Мане. Я верю Глаше. Есть люди, которым надо верить. Если не верить, то жизнь теряет всяческий смысл. Я верю Ахмету. Когда мы его увидим, спросим его об этом. Ты увидишь, что он ни в чем не виновен. Успокойся, пожалуйста.

— Андрюша, мне очень страшно. Не только из-за нас с тобой. Еще зимой все было понятно. А потом я испугалась, что ты уйдешь воевать и тебя убьют. А я останусь твоей вдовой, навсегда, а я даже не была твоей женой. Сейчас тихо, а это нечестная тишина, потому что я знаю, что там, на западе, стреляют и убивают. Не было бы войны, никто бы не напал на Сергея Серафимовича.

— Бандиты были всегда.

— А сейчас люди изменились. Если можно убивать по приказу, если убивать хорошо, то, значит, можно убивать и без приказа. Я хочу куда-нибудь с тобой уехать. Далеко, где не бывает войны.

— А мама?

— Лучше, если бы можно было взять маму и папу с собой.

— Не надо бояться. Война скоро кончится. Ты же знаешь, что она скоро кончится, и тогда все вернется на старые рельсы. Я тебе как историк говорю. Сколько было войн в мировой истории, и всегда все возвращалось на круги своя. Наполеон прошел по всей Европе, а через десять лет никто уже не помнил о нем: как круги на воде — разошлись, и снова спокойно.

Лидочка положила голову на плечо Андрею, он обнял ее.

— Что там у тебя в кармане? — спросила она. Лидочка очень хотела, чтобы ее успокоили, чтобы думать о хорошем.

— Это портсигар. Я тебе забыл сказать. Мне его дала Глаша. Он лежал у нее под подушкой. Это что-то очень ценное для нее.

— А что внутри? Ты не смотрел?

— Он закрыт.

Андрей вынул портсигар.

— Красивый, — сказала Лидочка. — И тяжелый.

Она осторожно потрясла им, но внутри ничего не отозвалось.

— Не потеряй, — вернула она портсигар.

Солнце пригревало, но ветер был сильнее. От моря летели искры света и легкие брызги. Андрей снял куртку и накинул ее на плечи Лидочке.

— Давай уедем туда, где нет войны, — вдруг сказала Лидочка.

— А где нет войны?

— В Америке.

— Уедем в Америку, а она тоже начнет воевать.

— С кем ей воевать?

— С теми же немцами.

— Не будет она воевать. Они и без того богатые.

Издали гудел клаксон. Звук его относило ветром, и Андрей не сразу догадался, что его вызывают.

Автомобиль Ахмета стоял у начала мола.

— Я освободился от дел политических и государственных, — сказал Ахмет. — Теперь могу вас катать. Хотите поедем в Массандру?

Лидочка поглядела на Андрея. В ином случае она бы с радостью согласилась — она обожала кататься. Но сейчас ее душу терзали подозрения. Ей казалось, что Ахмет не так улыбается, что у него очень хитрые непрозрачные черные глаза и нехорошая улыбка.

— Поехали, — сказал Андрей. — Только я плачу за бензин.

— За бензин платит нация, — сказал Ахмет.

Они сели в машину. Гуляющие по набережной останавливались, глядя на них. Молоденький поручик на костылях улыбался, рассматривая Лидочку. Андрей думал, как ему не хочется задавать Ахмету вопрос, в котором уже таилось тяжелое подозрение.

Машина тронулась с места и поехала через мост, мимо порта, к городскому пляжу, откуда дорога поднималась вверх. Но именно у порта приключилась неожиданная встреча.

Из дверей Управления порта вышел Коля Беккер. Он остановился, глядя по сторонам, будто искал глазами извозчика.

Ахмет, отличавшийся быстрой реакцией, прежде чем Андрей успел что-либо сообразить, резко затормозил, сказав: «Этот молодой человек нуждается в нашей помощи».

Коля не сразу понял, кто сидит в машине. А узнав, совсем не удивился тому, что его приятели разъезжают в «Даймлере».

— Вы очень вовремя, — сказал он, словно попрощался со всеми час назад. — Мне срочно нужно в военную комендатуру. Ты сможешь подвезти меня, Ахмет?

— Садись. Крюк небольшой.

Коля сел рядом с Ахметом, потом обернулся и протянул руку сначала Лидочке, потом Андрею.

— Я не знал, что ты здесь, — сказал он. — Что тебя привело? — Но ждать ответа не стал. — Черт знает что! Почему все неприятности должны валиться именно на меня?

Вопрос был риторическим. Никто не мог бы на него ответить.

— Что случилось у принца Гамлета? — спросил Ахмет. — Или вы Грушницкий, который намерен стреляться на дуэли с Печориным?

— Не фиглярничай, Ахмет, — сказал Коля голосом старшего.

Форма вольноопределяющегося сидела на нем ладно и даже щеголевато. Мундир был из офицерского сукна, фуражка тоже офицерская. На ногах высокие начищенные сапоги.

— Я привез сюда команду за новыми прицелами для батареи.

— Ты служишь в Феодосии? — спросил Андрей.

— Да, да! — воскликнул Коля как о совершенно очевидном для любого ребенка. — Где же еще? Пока ждали, да выписывали, да выбивали грузовой автомобиль — вокруг бюрократия, ничего нельзя сделать сразу, так немцы нас голыми руками возьмут! И вдруг у меня чрезвычайное событие. Два идиота из моей команды, видно, запили. Где они, где их искать — один Бог знает. Не самому же мне прицелы грузить! В конце концов, я несу за них ответственность. Они, может быть, гуляют с бабами в Симферополе, а я должен ехать в комендатуру и отдуваться. Ах, почему вы, господин Беккер, недоглядели, почему вы их распустили?

— Они симферопольские? — спросил Ахмет.

— Почему ты так думаешь?

— Это ты так думаешь, — сказал Ахмет. — Ты сказал, что они гуляют в Симферополе.

— Оба из Симферополя, хотя это ничего не меняет. А если они дезертировали, то я не представляю, что со мной сделают!

Коля был бледен, не скрывал волнения, но Андрей должен был признать, что он красив даже более, чем раньше. Он возмужал, и лицо его потеряло мальчишескую округлость и стало как на английском плакате «Готов ли ты защитить Родину?».

Военная комендатура помещалась на Екатерининской улице сразу за синематографом «Орион».

— Подождать тебя? — спросил Ахмет.

— Если меня не задержат, то я через три минуты буду, — принял предложение Коля.

Он вошел в здание.

— Зачем вы предложили его ждать, Ахмет? — укорила его Лидочка.

— Сам не знаю, — ответил Ахмет. — Такой вот я соглашатель. Все-таки у нашего Коли неприятности. А береговая артиллерия осталась без прицелов.

— Мне он совсем не нравится, — сказала Лидочка Андрею, видно, хотела развеять могущие возникнуть подозрения. — Честное слово. В нем есть что-то от фата.

Коля выбежал из комендатуры.

— Этого господина нет — и вообще никого нет. Они, видите ли, обедают. Как будто не война, — сообщил он, садясь рядом с Ахметом. — Будут только в два. Кстати, я смертельно голоден. Я даже не позавтракал утром из-за этих мерзавцев. Запороть бы их всех!

— И патронов не жалеть, — дополнил Ахмет. — Где прикажете обедать?

— Где хочешь.

— Мы ехали в Массандру. Ты с нами?

— Если к двум привезешь обратно.

— Будет сделано, господин Гамлет, — сказал Ахмет.

Коля поморщился.

— А ты кого возишь на этот раз? — спросил он.

— Важных шишек.

— Лучше бы пошел в армию, чем прислуживать.

— Мы, татары, люди маленькие, — сказал Ахмет.

Андрей не стал вмешиваться в разговор. Видно было, что Ахмет не склонен откровенничать.

Они обедали в небольшом кафе над морем. Вышло солнце, стало тепло, но не в тени. Коля немного успокоился и даже надеялся уже, что, когда вернется, застанет своих дезертиров на месте. Он все смотрел на Лидочку, и Андрею это было неприятно. Но Лидочка тщательно избегала его взглядов.

— Ты в больницу сегодня поедешь? — спросил Ахмет. — Я тебя могу отвезти.

— Я вчера был, — сказал Андрей.

— Чего ж молчишь? — сказал Ахмет. — Ты с ней разговаривал?

— Разговаривал. Только контрабандой. Она не хочет со следователем говорить. Ждет отчима. Боится ему повредить.

— Слушай, самое важное, — сказал Ахмет, — она их видела?

— Видела, но не узнала. Там темно было, наверное.

— О чем ты говоришь? — спросил Коля.

— Ты не понял? О Глаше. Все думают, что она без сознания, и ждут, когда она придет в себя.

— А почему она без сознания?

— Ты ничего не знаешь? — удивился Андрей.

— О чем я должен знать?

— Что моего отчима ограбили, что было нападение!

— Еще чего не хватало! Почему никто мне ничего не говорит? Лида, мы же виделись с вами три дня назад, как я приехал. Почему вы мне не сказали?

— Мы так мало говорили, — сказала Лидочка, оробев. Она отыскала под столом пальцы Андрея и схватилась за них, как ребенок.

— Все в Ялте знают, — сказал Андрей. — Мы тоже думали, что ты знаешь.

— Я не в Ялте. Я в Феодосии. Расскажите по-человечески, что произошло?

Андрей рассказал. Он рассказал скупо, как о давно прошедшем событии.

— Да… — сказал Коля наконец. — Куда катимся? Человеческая жизнь теряет цену.

Андрей смотрел на море. Далеко по горизонту серым силуэтом двигался военный корабль. Он вспомнил, как спорили два грека по дороге из Алушты.

— Видишь? — спросил Андрей Лидочку.

— Они на учения ходят из Севастополя, — сказал Коля. — Патрулируют берег.

На фоне серого силуэта образовалось махонькое ватное облачко. Рядом с ним — другое.

— Учебные стрельбы, — сказал Ахмет, которому тоже хотелось показать свою образованность.

Облачка поплыли вверх, образуя зонтики, как бы стараясь слиться с облаками в небе. Издалека донесся тяжелый гул.

— Смотрите! — Лидочка обернулась к Ялте, что полукругом расстилалась слева внизу. В скоплении домиков недалеко от набережной поднимался черный, расширяющийся кверху столб дыма. Затем, ближе к порту, — второй.

— Что это?

— По-моему, это стреляют, — сказал Ахмет. — По-моему, это не учебные стрельбы.

— Значит, это не наш корабль?

Лидочка вскочила.

— Турецкий, да?

— А что же наши? Что же они смотрят? Этого не может быть. — Андрей смотрел, как новое облачко образовалось возле силуэта корабля, и ждал новой волны гула, ждал с любопытством, зная заранее, как человек, кинувший камень с обрыва, что сейчас снова в Ялте поднимется черный взрыв. И старался угадать — где. Он не угадал. Рвануло куда ближе к порту.

— Ну поехали, поехали же! — умоляла Лидочка.

— Может быть, переждать здесь? — спросил Коля. — С нами дама. И мы не знаем, сколько продолжится обстрел.

Но его не слушали.

Когда они въехали в город, корабль уже скрылся за горизонтом. Двухэтажный дом горел, и из него выносили вещи. В порту был разрушен склад — над ним поднимался черный маслянистый дым. Лидочка попросила остановить у здания порта. Они побежали внутрь. Там была бессмысленная суматоха, звонки по телефонам, споры. Двое матросов ввели третьего, раненого, у него была в крови щека, и он прижимал к груди кое-как обмотанную вафельным полотенцем руку.

Кирилл Федорович был на месте, он велел Лиде спешить домой и успокоить маму. От облегчения Лидочка начала плакать. Они повезли ее домой. Ахмет попрощался и уехал.

Став свидетелем бурной сцены возвращения домой дочери, «которую уже не ждали», Андрей хотел вернуться к себе, но Евдокия Матвеевна уговорила его вынести топчан в небольшой сад сзади дома, и там он лег. Андрей был благодарен Евдокии Матвеевне. Ему никого не хотелось видеть. Он лежал, прищурив глаза, и смотрел сквозь осеннюю листву на солнце. Потом незаметно заснул. А проснулся, когда уже был вечер.

После ужина он, помаявшись в нерешительности, спросил Лидочку:

— Ты не обидишься, если я сегодня попрошу у Евдокии Матвеевны твоей руки?

Лидочка удивилась. Захлопала ресницами, как ребенок, которому обещают поездку на рождественскую елку, а может, в цирк.

— Ой, что ты! — сказала она. — Сейчас?

— А ты возражаешь?

— Я совершенно ни капельки не возражаю, — сказала Лидочка решительно. — Но сейчас такое время, что ничего не известно.

— Именно поэтому я не хочу откладывать.

Лидочка взяла его за руку и повела в залу, где мама накрывала на стол.

— Мама, — сказала она, — папа уже встал?

— Иду, — отозвался Кирилл Федорович. — Иду, иду. — Он был в халате и шлепанцах. — Это был немецкий линейный крейсер «Гебен», — сказал он. — Прорвался из Босфора. Наши линкоры ведут преследование. Сегодня-завтра с ним будет покончено.

— Папа, погоди, — сказала Лидочка, — Андрей хочет сказать важную вещь.

Отец не заметил, что они стоят держась за руки. Но Евдокия Матвеевна заметила. Она смотрела на сплетенные пальцы.

— Извините, наверное, вам покажется, что сейчас не время и я еще очень молод, — сказал Андрей. — Но я прошу Лидиной руки.

— Я согласна, — быстро сказала Лида, будто боялась, что родители откажут или, еще хуже, будут смеяться.

— Ну что ж. — Кирилл Федорович, к которому все обернулись, откашлялся и сам посмотрел на жену. — Конечно, это неожиданно, но, с другой стороны, если есть чувство? Правда, Дуся?

— Идите, я вас поцелую, — сказала Евдокия Матвеевна. — Вы — хорошие дети.

Она поцеловала Андрея в лоб, потом Лиду. Кирилл Федорович ушел, и Евдокии Матвеевне пришлось звать его. Он переодевался.

— Несолидно! — смущенно откликнулся он. — Надо в мундире.

Перекрестив их, Евдокия Матвеевна серьезно сказала:

— Я рада, что вы нашли друг друга. Я не желаю Лиде другого мужа, а себе зятя. И дай вам Бог держаться друг дружки в наше жестокое время. Но пока что о свадьбе и речи быть не может.

— Мы еще и не обсуждали, — сказала Лидочка. — Ты не беспокойся.

Здесь она была командиром, и в конце концов все получалось так, как она хотела.

За ужином никто и словом не упомянул свадьбу. А Андрею в какой-то момент показалось, что свадьба уже свершилась. Давно.

И он уже много, может, сотни раз сидел за этим столом в этой зале. И даже то, что Кирилл Федорович стал говорить о политике, о наступлении в Галиции и перспективах на Средиземном море, было привычным.

Потом Евдокия Матвеевна вдруг смутилась — где постелить Андрею. Но Андрей напомнил, что ночует в доме отчима. Это привело его будущую тещу в ужас.

Когда он шел по переулку, он тихо повторил слово: «Невеста». Это было очень красивое слово.

Лидочка высунулась из окна:

— Приходи как можно раньше!

Спустившись на набережную, он увидел небольшую толпу. Толпа была неподвижна и под светом фонарей казалась театральным хором.

Оказалось, что люди рассматривали воронку, которая осталась после взрыва немецкого снаряда. Воронка была неглубока, но землю разметало вокруг, и розовый куст лежал на боку.

* * *

На этот раз дом отчима был не столь зловещ, как вчера.

Полицейский, узнавший Андрея, был добродушен. Он зашел в дом следом за Андреем и, когда тот предложил напоить его чаем, сразу согласился, сам разогрел самовар, а пока Андрей был у себя в комнатке, пошел в сад и крикнул оттуда:

— Не возражаете, если я яблочек соберу? Все равно пропадут.

Яблоки у отчима были чудесные. Он сам выводил новые сорта, даже ездил к одному чудаку в Козлов Тамбовской губернии, о котором был высокого мнения. «Человек не признает Менделя, — говорил отчим, — но чутьем, интуицией добивается сказочных результатов. Бербанк бы ему позавидовал. К сожалению, Россия не страна для талантов. Талант у нас не только оценить, но и использовать не умеют».

Когда обрадованный разрешением полицейский шумно полез в сад, Андрею стало жалко, что тот погубит что-нибудь из трудов отчима, и он, не решившись отказаться от непродуманного решения, вышел в сад за урядником, полагая, что в его присутствии тот особенно не разгуляется. Тем более что в саду уже было почти темно и цепочка лампочек, зажженная Андреем, придавала ему праздничный вид, словно сейчас с террасы послышатся голоса гостей и звон бокалов. Полицейский оказался не нахальным, веток не ломал, набрал разных сортов полную фуражку и, положив ее на столик в саду, сказал, что, когда сменится утром, отнесет домой, у него трое хлопчиков, пускай побалуются. Полицейский был усатый, грузный, говорил певуче и вставлял в речь украинские слова.

Андрей вынес уряднику стул, чтобы тому не сидеть ночью на камне, но тот сказал, что служба этого не дозволяет, после чего уселся на стул и тут же задремал.

На второй этаж Андрей не поднимался. Когда они расставались на ночь, полицейский сказал:

— Я вам, господин студент, туда ходить не советую.

— Почему?

— Я туда часом подымался — ну ровно вурдалаки… — Он не смог яснее выразить мысль, но Андрей понял.

Было уже около двенадцати, и Андрей улегся спать у себя, не закрывая двери в коридор, чтобы услышать, если что-то произойдет снаружи. Он думал, что долго не заснет. Он вновь и вновь повторял в памяти сцену официальной помолвки в доме Иваницких, стараясь воспроизвести, как бы для истории, каждое слово и жест действующих лиц, потом подумал, как он мало знает Лидочку, у которой обнаружился решительный характер. Наличие у Лидочки характера Андрея умилило, и в этом умилении он заснул.

Проснулся он от того, что кто-то заглядывал в окно.

Странно, но спящее сознание Андрея пробудилось не от звука, а именно от того, что в прямоугольнике окна образовался темный силуэт, закрывший луну.

Андрей открыл глаза и мгновенно сообразил, где он, почему он в этом доме. Видно, и во сне он был настороже.

Андрей лежал неподвижно, стараясь разглядеть замершую у открытого окна фигуру. Ему хотелось, чтобы это был отчим. И он даже дорисовал в воображении фигуру человека, сделав ее выше, стройнее, и тогда же понял, что ошибается.

Человек, стоявший в проеме открытого окна, не был отчимом. «Сейчас он начнет перелезать через подоконник, — понял Андрей. — Вот сейчас он протянет руку вперед… А что тогда должен сделать я? Я не успею добежать до двери. Крикнуть? Услышит ли полицейский?»

Фигура стояла неподвижно, словно статуя командора, которая никак не решит, умертвить дон Жуана или подождать… Это сравнение пришло Андрею в голову куда позже. В тот момент он лишь стал подтягивать ноги, чтобы сподручнее соскочить с кровати. Движение Андрея вызвало визг пружин, громкий в тиши, как крик ночной птицы.

Силуэт качнулся вправо и исчез за рамой окна.

Андрей соскочил с кровати и метнулся к двери. Но остановился. Проем окна был пуст. В доме тишина.

Андрей оглянулся в поисках какого-нибудь оружия. Нагнулся, схватил ботинок — ничего более весомого не нашлось — и начал продвигаться к окну. Тот человек явно стоял где-то у стены, иначе бы в этой мертвой тишине Андрей услышал его шаги.

Рама окна приближалась, и звездное, с луной посередине, небо расширялось. Медленно-медленно, стараясь не скрипнуть половицей, Андрей приблизился к окну.

Но в тот момент, когда он мог уже дотянуться до окна, послышался легкий стук убегающих шагов. Андрей увидел, как человек пробирается сквозь поредевшую листву яблонь. Человек бежал легко, он был молод. Андрей понял — это его вчерашний преследователь.

Андрей стоял у окна и думал: позвать урядника? Бесполезно. Даже все урядники Крыма не догонят того человека.

Андрей стоял у окна и вглядывался в темноту. Может, это разведчик был из банды? Сегодня они уже не придут, а завтра дождутся, когда Андрей заснет, и постараются снять его беззвучно, чтобы не услышал полицейский? Но что им нужно в доме? Неужели они в самом деле увезли Сергея Серафимовича, чтобы пытать его до тех пор, пока он не признается в существовании сейфа?

Да, сейф! Конечно, сейф. Глаша сказала, чтобы он взял оттуда пакеты. Почему откладывать это на утро?

Послышались уверенные медленные шаги. Они приближались к окну. На этот раз человек шел не таясь, ступая тяжело, и слышно было, как трещит под ногами гравий дорожки.

Андрей не успел отскочить от окна, как темная фигура надвинулась из ветвей и в лицо ударил свет фонаря. Заслоняясь, Андрей поднял руку.

— Чего не спишь? — Андрей узнал голос полицейского.

— Мне показалось, — сказал Андрей, — что в саду кто-то ходил.

— Значит, тоже показалось? А я задремал было, вдруг слышу — по переулку кто-то бежит. Дай, думаю, погляжу.

— Вот и я думаю, что он убежал.

Урядник еще минут пять бродил по саду, светил фонарем под деревьями, словно искал следы.

— Нету никого, — сказал он наконец издали. — Иди спать. Ты не бойся, хлопчик. Не вернется он.

Раздирая кусты, полицейский пошел прочь к своему посту.

Андрей сел на постель. Спать уже совсем не хотелось. Он посмотрел на часы. Половина третьего. Он подумал, что подождет полчаса, пока урядник снова задремлет, тогда надо будет пройти на кухню и отыскать там какое-нибудь оружие, к примеру — кочергу.

Придумав себе оружие, Андрей уже спокойнее вытянулся на кровати и почти сразу заснул, хотя намеревался бодрствовать до самого утра.

* * *

Тут же Андрей очнулся вновь.

Сразу посмотрел на окно. Небо чуть-чуть начало светлеть. Звезды потускнели. Луна скрылась. Почему он проснулся?

И тогда он услышал шум наверху. Не шаги, а какой-то удар, потом снова тишина. Неясный шум… И все смолкло.

Если бы Андрей услышал шаги, он наверняка позвал бы полицейского. Но шагов не было. Андрей знал, что любые шаги сверху хорошо слышны в его комнатке. Бывало, он лежал часами, слушая, как отчим мерно ходит по кабинету, и мысленно следил, как тот доходит до угла, поворачивает, огибает стол, останавливается у окна и возобновляет свое путешествие.

Шагов не было. Андрей сосчитал до ста. Потом до тысячи. Ни звука не доносилось сверху.

Тогда Андрей поднялся, натянул брюки и босиком прошел на кухню. Глаза настолько привыкли к темноте, что он без труда увидел короткую кочергу, лежавшую на железном листе у плиты. Кочерга была тяжелой и надежной.

Прежде чем подняться наверх, Андрей подошел к выходной двери и сквозь стекло постарался разглядеть полицейского. Тот сидел на стуле с внутренней стороны калитки. Голова его свесилась на грудь. Он спал. Но до него было близко — шагов пятьдесят, это успокаивало: достаточно громко позвать, чтобы он проснулся.

Андрей медленно поднялся по лестнице, вышел на темную площадку. Дверь в кабинет была приоткрыта.

Андрей заглянул в щель. В кабинете никого не было. Конечно, некто мог таиться и на веранде, дверь на которую вела через площадку, и потому Андрей, стараясь не наступить на белый контур Глашиного тела, пересек площадку и выглянул на веранду. Она была освещена предрассветной синевой. И пуста.

Что ж, решил Андрей, если здесь никого нет, надо будет взять пакет из сейфа.

Он вошел в кабинет, прикрыл за собой дверь и только сделал шаг к сейфу, как услышал тихий хрип. Близко, у самых ног.

Андрей отпрянул и замер.

Это было за пределами страха. Он даже не мог убежать. Он лишь смотрел вниз и ничего не видел.

Хрип повторился.

Он доносился из-за овального стола, стоявшего в центре кабинета.

Андрей явственно слышал, как там, за столом, на полу кто-то редко, прерывисто дышит. И в этом дыхании была боль.

— О-о-о-ой, — протянул голос. И голос был знаком.

И тогда Андрей, скинув оцепенение, в два шага обогнул стол и увидел, что на смятом завернутом ковре, возле черной в черноте дыры в полу, лежит нечто черное — лежит человек, лежит его отчим. Глаза Андрея каким-то образом получили способность видеть в почти полной темноте — либо узнавание отчима позволило воображению увидеть невидимое: отчим лежал на боку, протянув вперед правую руку и стараясь двинуться, подняться, встать…

— Сергей Серафимович? — прошептал Андрей, даже сейчас понимая, что полицейский не должен его услышать. — Что с вами?

Он присел на корточки, дотронулся до плеча — Сергей Серафимович был в распахнутом халате, из-под которого видна была пятнистая сорочка — в кровавых пятнах. Пальцы Андрея натолкнулись на горячую липкую кровь.

— А-а-а… — Сергей Серафимович начал слово, но ему не хватило воздуха, и он захрипел. Теперь Андрей видел лицо, которое отчим пытался обратить к нему. Андрей подвел руку под горячий затылок отчима и приподнял голову.

— Вы ранены? Вам плохо… я сейчас позову доктора.

— А-а-а-ндрюша, как хорошо, что ты… Молчи, только молчи, Андрей…

Андрей поддерживал голову отчима, и это помогало тому говорить.

— Какое число? — спросил отчим.

— Десятое октября.

— Правильно… хорошо… я ушел… а ты успел…

— Вы потерпите. Там внизу полицейский, я его пошлю за врачом.

— Я велю тебе… я приказываю… нельзя. Слушай.

— Я здесь. — Андрей сказал это, потому что отчим замолчал. Он дышал часто-часто, как загнанная собака.

— Где Глаша?

— Она в больнице.

— Они нашли ее?..

— Она вне опасности, я говорил с ней.

— Ты должен заботиться о ней. Она все расскажет. Верь ей, как себе. Говори…

— Что?

Отчим молчал. Словно собирался с мыслями.

— Я живучий, — сказал он вдруг громко. — Они думали — все. Главное — возьми…

Рука отчима шевельнулась — он старался поднять ее и передать Андрею то, что было зажато в пальцах.

— Возьми… это главное.

Портсигар, который Андрей взял из разжавшихся пальцев отчима, был такой же, как тот, что он получил от Глаши.

— Спрячь… я приказываю… спрячь. Ты должен подчиняться мне. Это твое спасение. Это спасение всех нас.

Андрей понял, что кровь сочится из-под плеча отчима, и хотел найти что-нибудь, чтобы перевязать старика, но тот, словно умел читать мысли, воспротивился.

— Это вторично, — сказал он. — Это пустяки. Я знаю хирургию, меня не спасти. Слишком много крови — легкие… печень… я вижу, как умирает эта глупая оболочка. Смешно?.. Смешно… Ты спрятал?

— Да, — сказал Андрей. Ему некуда было спрятать портсигар. Он держал его в свободной руке.

— Теперь открой сейф.

— Потом, — решительно сказал Андрей. — Сейчас важнее вы.

— Они ни в коем случае не должны найти сейф. Ты поймешь все, когда прочтешь письмо. Это моя последняя воля.

Голос отчима окреп, будто все остатки жизненной силы он вложил в него. Голос гипнотизировал.

— Ты помнишь, где ключи? — спросил отчим. — Отпусти меня. Возьми ключи. Скорее. Никто, кроме тебя, не должен успеть.

Андрей не мог опустить голову отчима на ковер, но, на счастье, рядом стояло кресло: Андрей положил на пол портсигар, рванул на себя подушку с кресла и подсунул ее под голову отчиму.

— Портсигар, — сказал отчим тихо, — ты забыл его.

Андрей нашарил на ковре портсигар, послушно положил в карман брюк. Потом подошел к письменному столу. Он чувствовал, как отчим неотрывно глядит ему в спину.

— До отказа, — приказал отчим.

Андрей вытащил ящик письменного стола и откинул крышку потайного отделения. Звякнули ключи.

— Нашел?.. Хорошо… — Отчим закашлялся. Андрей кинулся к нему, отчим поднял руку, отгоняя Андрея к сейфу. В углу рта отчима показалась струйка крови. Глаза отчима как будто светились во тьме, и Андрей, подчиняясь их безмолвному приказу, нащупал на раме портрета выпуклость, картина щелкнула и отошла от стены.

— Три раза… против часовой… — прохрипел отчим.

— Знаю, — сказал Андрей. Он спешил скорее выполнить приказ отчима, чтобы потом вызвать врача, чтобы отвезти его в больницу. Если все сделать быстро, то его успеют спасти…

— На верхней полке, — сказал Сергей Серафимович. — Письмо тебе. Пакет с долларами. И второй пакет — под ним. Нашел?

— Да, все нашел.

— Не потеряй, это так важно… и никто, никогда…

Голос Сергея Серафимовича окреп.

— Слушай меня. — Голос наполнил всю комнату, от него никуда не денешься, ему нельзя перечить… — Я сейчас умру. Ты уйдешь вниз. Ты ничего не знаешь. Ничего. Пускай меня найдут другие. Уйди отсюда. Спрячь в самом надежном месте… Прости, Андрюша… ты многое не понимал… я тебя любил… Я счастлив, что ты успел…

И голос оборвался. Сразу — в небытие.

Андрей не шевельнулся, не прошло и мгновения. Но Андрей знал, окончательно и без всяких сомнений, что Сергей Серафимович умер. И в сознании остался приказ отчима. Надо уйти. Никто не должен знать об их последней встрече…

Андрей склонился над отчимом. Глаза его были открыты и застыли. Андрей поднял легкую кисть руки. Она была вся в крови. Пульса не было. И все же Андрей приложил ухо к груди отчима. Сердце не билось. Андрей ладонью закрыл отчиму веки.

Он совершал эти действия ровно, автоматически, словно в них содержался некий неписаный ритуал.

Теперь можно было спуститься, сообщить в полицию.

Нет, сначала надо спрятать письмо и документы из сейфа, потом позвать полицию. Нет, сначала вымыться, переодеться…

И тут Андрея охватил ужас.

Если полицейский почует неладное и поднимется наверх, он увидит труп Сергея Серафимовича, а рядом окровавленного Андрея. Значит, продолжала работать в голове какая-то безумная логическая счетная машинка, — надо сначала вымыться, переодеться.

А вдруг отчим еще жив? Вдруг у него глубокий обморок…

Андрей вернулся к телу. Тело заметно похолодело, хотя в раздумьях прошло всего несколько минут. Нет, отчим мертв, и ничто ему не поможет. Надо выполнить его приказания…

Андрей подошел к картине, толкнул ее, чтобы встала на место. Вышел из кабинета и спустился вниз. Кинул взгляд наружу — урядник спал, сидя на стуле у калитки.

Андрей прошел к себе в комнату и быстро разделся. Было совсем темно, и Андрей боялся испачкать кровью кровать или стул. В темноте даже свежее белье не найдешь…

Андрей подумал, что окно его комнаты выходит к морю — полицейский не увидит света. Он затянул занавески и включил настольную лампу. Свет больно ударил по глазам.

Когда глаза привыкли к свету, Андрей поглядел в зеркало и испугался — он и не предполагал, до какой степени он измаран кровью. Переодеваться нельзя, пока не вымоешься. От безысходности положения мысли путались, какие-то мелочи лезли в голову. Вытерев руку о край простыни, Андрей достал портсигар. Ему вдруг захотелось посмотреть, такой ли он, как у Глаши, или нет. Портсигар оказался другим — гладким, со стертым выгравированным узором. «Зачем отчиму портсигар, если он всегда курил трубку?.. Почему я теряю время? Надо уйти. Но куда и зачем? Надо умыться. Но включишь воду, полицейский сразу услышит. Значит, надо умыться и переодеться в другом месте, где полицейский ничего не услышит. Но такого места нет…» А вдруг полицейский уже смотрит на него снаружи? Андрей выключил лампу, подбежал к окну и откинул край занавески. Никого там не было — только рассветная синь…

Андрей стоял у окна и чувствовал, как утекают минуты.

Тогда он понял — выход только один: измазанные кровью вещи уложить в чемодан и, незаметно выбравшись из дома, дойти до Иваницких. Лидочка все поймет. Именно Лидочка — она теперь для него ближе всех.

Андрей вытащил из-под кровати свой чемодан, стащил с кровати простыню. Свернул простыню и белье, сунул все в чемодан. Туда же положил пакеты из сейфа, сверху — чистое белье. Захлопнул чемодан. Было тихо. Брюки снимать не стал — они темные, все равно в темноте не видно. Наконец натянул на голое тело тужурку, застегнулся…

Где-то далеко залаяла собака. Прочистил горло, собираясь пропеть, петух, но передумал.

Скорее, скорее… скоро станет светло.

Андрей посмотрел на часы — без четверти шесть.

Он выбрался в сад через окно и, пригибаясь, отводя ветки яблонь, вышел к веранде, которая обрывалась к крутому склону.

Подпорная стенка веранды оказалась выше, чем он предполагал, и Андрей понял, что на одной руке не удержаться. Он кинул вниз чемодан, и тот неожиданно гулко ударился о камень, отскочил и уткнулся в ветки куста. Андрей повис на руках — ноги не доставали до склона. Он отпустил руки и пролетел около метра вниз, кусты царапались, чемодан, рядом с которым он закончил свой полет, больно подставил обитый железом угол.

Андрею показалось, что он натворил такого шума, что сбегутся все полицейские России. Он сидел, привалившись боком к колючему кусту, и не смел шевельнуться. Но, на его счастье, крутой склон поглотил шум падения.

Андрей поднялся. Ногу пронзило жуткой болью — неужели сломал? Пересилив себя, Андрей перенес вес на ступню. Было очень больно, но нога выдержала. Андрей взялся за ручку чемодана и увидел, что тыльная сторона кисти расцарапана колючками.

Приводить себя в порядок было некогда. Ковыляя, Андрей спустился по склону к переулку. Потом обернулся. В синем воздухе острая крыша и башенка дома Берестова казались загадочным замком.

* * *

Путешествие до Иваницких, которое заняло бы днем минут пятнадцать, растянулось на полчаса. Как Андрей ни спешил, раза три ему приходилось искать укрытия — сначала проехал водовоз, затем два рыбака с удочками в руках, громко разговаривая, обогнали его, вжавшегося в калитку. Третья встреча закончилась не так удачно: старушка в пышном лиловом салопе, в черной шляпе с вуалью вышла погулять со своей левреткой. При виде Андрея та отчаянно залаяла — видно, почуяла кровь и волнение загнанного человека. Она кидалась на Андрея, а тот побежал от нее. Старушка что-то верещала вслед…

Не смея выйти на набережную, Андрей пробирался незнакомыми переулками, попал в тупик, пришлось вернуться…

Подходя к дому Лидочки, он пошел медленнее, стараясь совладать со своим дыханием и не испугать Лидочку, а тем более ее родных своим появлением. Но, видно, дыхание его было таким шумным, что Лидочка, спавшая у окна, услышала и выглянула в окно.

Ей оказалось достаточно одной секунды, чтобы все понять.

— Поднимайся по лестнице, я открою, — прошептала она, и шепот был громче дневного крика.

Оттого, что Лидочка была спокойна, что не пришлось ее будить, наступило облегчение. Он поднялся по лестнице и, остановившись у двери, прислушался. А так как рассвет был безмолвен, то голос Лидочки из-за двери был слышен до последнего слова.

— Не бойся, мама, — говорила она, — спи. Мы договорились с Андрюшей, что, если ему станет там страшно, он придет к нам.

— С ним что-то случилось? — Это был голос Евдокии Матвеевны.

— Нет, мама. Он просто не хочет там больше быть.

— И правильно, — откликнулся голос отца. — Что за идея ночевать в таком месте? Спи, Дуся, не мешай детям.

— Но, может, что-то случилось?

— Все, — сказала Лидочка. — Спите.

Прошелестели босые шаги, звякнула цепочка, щелкнул замок. Лидочка потянула Андрея внутрь и захлопнула дверь.

— Идем ко мне, — прошептала она.

— Я слышал, — сказал Андрей, — ты молодец, ты умница.

— Девятнадцатый год умница, — деловито ответила Лидочка.

Они прошли в ее комнату. Лидочка замерла, прислушиваясь к звукам из спальни родителей, дала знак Андрею заходить внутрь, а сама сказала, обращаясь к закрытой двери в спальню:

— Мама, я же просила — не вставай. Все в по-ряд-ке.

— В самом деле, Дуся, — сказал Кирилл Федорович.

— Я сплю, я сплю, — сказала Евдокия Матвеевна.

Лидочка закрыла дверь и зажгла ночник у кровати.

— Ты только не бойся, со мной ничего не случилось, — сказал Андрей. — Это я оцарапался о барбарис… и кровь чужая.

— А я не боюсь, — сказала Лидочка твердо. — Ты здесь. Ты сам дохромал. Но, наверное, все же что-то случилось.

— Да, — сказал Андрей, — все в жутком беспорядке. Я очень хочу пить.

— Поставить чай?

— Нет, холодной воды.

— Андрей, первым делом вымойся. Я маму из комнаты не выпущу.

Это было самое разумное решение. Андрей поставил чемодан на пол. Открыл его, и Лидочка увидела окровавленную простыню. И тут она не выдержала и ахнула.

Андрей не стал ничего говорить. Он вынул из чемодана чистое белье, потом передал Лиде конверты.

— Раздевайся здесь. Кинь брюки в угол. Не бойся, я отвернусь.

Андрей разделся.

— Брюки все в крови, — сказала Лидочка.

— Не оборачивайся.

— Ты, оказывается, еще целомудренней меня, — сказала Лидочка.

Она быстро завернула в простыню его вещи.

— Ничего страшного, — сказала она. — Ванная напротив моей двери. Ты помнишь? Свет зажигается справа.

Андрей приоткрыл дверь. За дверью спальни Иваницких было тихо, но Андрей понимал — там не спят, а прислушиваются к каждому его шагу и не очень верят в версию об испуге, заставившем его прийти в гости в шестом часу утра.

Андрей прошел в ванную. Вода в ней согревалась печкой, так что придется потерпеть холод.

Он посмотрел на себя в большое зеркало — кровь прошла сквозь белье, на теле были пятна, не говоря уж о руках. Холодная, страшно холодная, невтерпеж, вода плохо смывала кровь и розовела. Андрей чувствовал запах крови, неприятный и мертвый. Он скреб себя мочалкой, чтобы было не так холодно, но, даже вымывшись, не был уверен, что стер с себя все следы крови.

И оказался прав — когда он поглядел на полотенце, на нем обнаружились розовые пятна.

Когда Андрей вернулся к Лидочке, она как раз сняла простыню с кровати, завязала в нее вещи Андрея, туда же кинула полотенце. Она уже принесла цивильные брюки Кирилла Федоровича — они были широки и коротковаты.

Узел с вещественными уликами Лидочка засунула под кровать. Затем взяла со столика баночку с кремом и сказала:

— Протяни руки, ты весь исцарапан, может воспалиться.

Движения ее тонких пальцев были нежными и летучими.

— Ты чего молчишь? — спросила Лидочка. — Ты рассказывай. Ведь случилось что-то очень страшное, правда?

— Да, — сказал Андрей, — Сергей Серафимович умер.

— Как умер? Где умер?

— У себя в кабинете, у меня на глазах.

— Значит, он все-таки вырвался от них…

— Как вырвался? — не понял Андрей.

— Вырвался и вернулся домой?

И только тут Андрей понял, что ему не приходило ранее в голову — как отчим оказался в кабинете?

— Странно, — сказал Андрей. — Он же должен был вернуться. И пройти мимо полицейского. И подняться по лестнице…

— Это не важно, — сказала Лидочка. — Главное, он дошел. Наверное, он не хотел привлекать к себе внимания?

— Конечно, это могло быть… нет, не могло! — сказал Андрей твердо. — Ты не представляешь, в каком он был состоянии — он был весь израненный, исколотый… он умирал. Нет, я не могу тебе все объяснить.

— Тише, мама услышит.

— Понимаешь, я услышал стон, хрип… он не мог двигаться. Он лежал на полу и почти не двигался…

— Не думай сейчас об этом, это ужасно. Не думай…

— Подожди, — отмахнулся Андрей. — Я совсем запутался… Сергей Серафимович исчез, причем следователь говорил, что было столько крови и даже ковер был разрезан. А сегодня он вернулся…

— Андрюша, не надо!

— Я услышал его сверху — было так тихо, что я услышал движение в кабинете. И ты хочешь сказать, что я не услышал, как он прошел по коридору и по лестнице?

— Значит, сначала ему было лучше, а когда он попал в кабинет, ему стало плохо…

Андрей согласился с ней, потому что ее устами говорил здравый смысл. Единственный якорь в этой ситуации — здравый смысл. Но Андрей понимал, что прав был он, а не Лидочка — она ведь не видела отчима. Она там не была!

— Ты правильно сделал, что пришел к нам. — Лидочка положила руку на его колено.

— Я пришел, потому что не знал, где спрятаться. Я подумал, что они увидят, что на мне кровь… они подумают, что я его убил.

— Не говори глупостей. Почему они подумают?

— Ты не представляешь, как они думают… а я разговаривал с Вревским. Ему нужен преступник. Он всех подозревает. И я понял, что там, в доме… — Андрей замолчал. Он понял, что им руководили соображения более важные, чем только попытка бегства. Документы отчима! — Послушай, — сказал Андрей, — я тебе все расскажу, а ты скажешь, что думаешь.

И Андрей передал ей разговор с отчимом.

— Получаются два портсигара. Как в романе о шпионах, — сказала Лидочка. — Если у тебя портсигар и у меня такой же портсигар, то мы друг друга узнаем. Это условный знак. Пароль.

— Нет, — сказал Андрей. — Портсигары разные.

— Покажи.

Они положили портсигары рядом на кровать. Портсигары были совершенно разные. Одно их объединяло — они не открывались.

Лидочка наклонилась, разглядывая портсигары, и ее распущенные волосы, упав на плечо, скрыли лицо. И вдруг Андрей увидел свою невесту! Последние полчаса он видел Лидочку — не плотскую земную Лидочку, а как бы образ Лидочки, подруги… Ночная рубашка смялась и обнажила коленку. Коленка была маленькая, узкая, и можно было ее погладить. Андрей протянул руку и дотронулся до коленки. Лидочка свободной рукой легонько оттолкнула его пальцы и поправила ночную рубашку.

— Наверное, про портсигары сказано в письме, — сказала она. И добавила: — Мне бы очень не хотелось, чтобы Сергей Серафимович в самом деле оказался немецким шпионом. А все идет к тому.

— А Вревский думает, что я из его банды, — сказал Андрей.

— Ты знаешь, что тебе придется сделать? — спросила Лидочка. — Ты должен вернуться в дом отчима, лечь в постель и утром вести себя так, словно ты ни о чем не подозреваешь.

— Вернуться туда?

— Любой другой твой поступок будет подозрительным.

— А если я скажу, что был у тебя?

— Глупости. Ты ночью был там, полицейский подтвердит, а под утро убежал ко мне. И тут они находят тело твоего отчима.

Лидочка задумалась… потом вздохнула и продолжала:

— Как страшно… я, наверное, совсем бессердечная. Умер человек, умер твой отчим… я бы умерла от страха, если бы была там. Андрюшенька, бедный мой…

Андрей понял, что она плачет, стараясь не плакать, и оттого плечи ее вздрагивают и на шее напряглась жилка.

— Это я бессердечный, — сказал Андрей, прижимая Лидочку к себе. — Я должен был бежать, звать людей, врача, полицейских… а я открывал сейф и слушался его. Мне не надо было слушаться. А потом струсил.

— Ты слушался, потому что уважал его, — серьезно сказала Лидочка. — Если бы ты не стал слушаться, ему было бы еще хуже. Он же сказал, что это счастье, что ты оказался там?

— Сказал.

— Значит, для него самое важное было передать тебе портсигар и пакеты. Это была его воля. Он ведь не говорил об убийцах или полиции. Он говорил о сейфе, правильно?

— Я был как загипнотизированный. Я понимал, что делаю неправильно, но все равно подчинялся ему.

— Тогда иди, — сказала Лидочка, — я своих успокою. Главное, чтобы тот полицейский не пошел проверять, где ты.

— Подожди, — сказал Андрей, — сначала надо прочесть письмо. В нем может быть написано что-то очень важное. Срочное.

— Уже скоро семь.

— И все-таки надо прочесть.

— Тогда читай, а я отвернусь.

— Лидочка, милая моя, — сказал Андрей, ощутив себя вдвое старше невесты. — Это не письмо от подруги. Теперь ты вместе со мной, навсегда как один человек, неужели ты не понимаешь таких простых вещей?

— Читай, — сказала Лидочка.

Но Андрей, как бы оттягивая момент чтения письма, сначала раскрыл другой пакет. В нем лежала толстая пачка банкнот. Ну конечно же, это доллары. Отчим показывал их.

— Это какие деньги? — спросила Лидочка, которая никогда не видела американских денег.

— Доллары. Видишь, написано: сто долларов.

— А в этой пачке их, наверное, несколько тысяч.

— Да, наверное.

Андрей вложил деньги обратно в конверт, раскрыл второй — в нем оказались рукописные листки, большие салфетки акционерных бумаг, несколько пятисотенных купюр и две общие тетради в кожаных обложках.

Оставался лишь узкий серый конверт из плотной бумаги, вдвое превышавший размером почтовый. На нем сильным бегучим почерком отчима было написано:

Андрею Сергеевичу Берестову в собственные руки.

Конверт был заклеен. Лидочка взяла с письменного стола костяной ножик для разрезания бумаг и протянула Андрею.

Андрей вскрыл конверт. В нем лежало несколько листков, написанных тем же почерком. Последний лист, видно, приложенный позже, был напечатан на пишущей машинке.

— «Дорогой Андрюша! — начал читать Андрей. — Не представляю ситуации, в которой ты увидишь эти строки. Но знаю, что ты прочтешь их уже взрослым и, надеюсь, разумным, рассудительным человеком, который может, столкнувшись с невероятным, оценить его трезво, не впадая в панику и не уповая на мистические объяснения, так любимые слабыми духом людьми».

— Погоди, — сказала Лидочка. Она подкралась на цыпочках к двери и резко приоткрыла ее. — Нет, — прошептала она, закрывая дверь. — Они спят. Или делают вид, что спят. Читай дальше, Андрюша.

— «…Несмотря на то что ты и не замечал, а замечая, сердился, я все последние годы старался воспитать в тебе если не ученого, то по крайней мере существо вполне рациональное. Я тебе казался сухарем, педантом. А тебе хотелось от меня ласки и теплоты. Впрочем, теплоту тебе компенсировали те добрые дамы, которые куда более посвятили себя твоему чувственному воспитанию, — я имею в виду замечательную Марию Павловну и Глафиру…»

— Ты чего замолчал?

— Я вспомнил, что Глаша в больнице… у нее лицо повреждено. — Андрей подумал о другом, он понял, что в словах отчима заключен укор. Хотя, впрочем, эти строки могли быть написаны более чем год назад — ведь письмо уже существовало в прошлом году. — «Я втройне обязан заботиться о твоем благополучии. Во-первых, в память о твоем отце, которого я знал и ценил, затем в память о твоей матери, которую я любил, и, наконец, в силу того великого и непонятного тебе сегодня дела, которому я посвятил жизнь».

— А кто был твой отец? — спросила Лидочка.

— Я не знаю. Никто мне не сказал. Может, это будет здесь?

Андрей сообразил, что на улице рассвело настолько, что голубой свет, проникавший через окно, уже притушил ночник, к которому он склоняется, читая. Андрей поднялся и подошел к окну.

— «Я не могу тебе рассказать всего. И не нужно. Излишнее знание взбаламутит твою душу, и я боюсь, что, читая письмо, ты и без того находишься в смятении из-за того, что происходило вокруг тебя за последние дни или часы.

Я допускаю, что в момент, когда ты читаешь эти строки, меня уже нет в живых и ты в этом убежден. В случае же, если я исчез, ты также волен распоряжаться деньгами, оставленными именно тебе, и ценностями, что находятся в шкатулке в известном тебе месте…»

— Это та самая шкатулка, которую украли?

— Да, она. — Андрей продолжил чтение: — «Однако если я не умер — то есть моего трупа (прости за неловкое слово — странно писать о себе: «мой труп») ты не видел, — значит, есть шансы нам увидеться в будущем. Когда — не знаю. Я не всегда волен располагать собой.

Итак, самое главное: если я умру, Глаша передаст тебе портсигар. Если исчезну — отдаст свой. Она окончательно высказала желание более им не пользоваться. Этот портсигар и есть загадка, которую ты должен постараться понять. И не пугаться, как пугаются люди всего, что лежит за пределами их скудного жизненного опыта.

Я перехожу к главному, и мне трудно найти слова, которые бы тебя убедили.

Дорогой Андрюша, время — это несущийся вперед поток, в волнах которого все мы обречены бултыхаться. Но представь себе пловца, который может, презрев опасности, плыть по течению, обгоняя волны. Этот пловец вырвется из движения, к которому прикован любой неподвижный, влекомый потоком предмет.

Существует устройство — называй как хочешь, — которое может превратить тебя — бессильную щепку в потоке — в активного пловца. Я рад бы объяснить тебе, как устроена эта машина, но ее устройство — за пределами моих знаний. Когда-нибудь ты узнаешь больше.

Портсигар, который ты держишь сейчас в руке, и есть эта машина.

Подобная машина времени изображена в романе Герберта Уэллса, который я заставил тебя прочесть несколько лет назад, хоть он тебе и не понравился. Правда, английский писатель, ограниченный лишь пределами собственного воображения, позволил герою двигаться произвольно, как по течению времени, так и против него. Последнее в действительности невозможно: движение времени лишь поступательно. Ты понял?»

Андрей перевел дух.

— А я ничего не поняла, — сказала Лидочка.

— Я думаю, сейчас нам и не надо понимать, — сказал Андрей. — Мы должны прочесть, увидеть… мы потом поймем.

— Читай дальше. Уже восьмой час. Меня больше беспокоит, как ты вернешься домой.

— «Пользоваться портсигаром просто. Он не открывается, да и не может открыться, потому что внутри его находятся микроскопические детали, из которых создана эта машина. Но если ты три раза с интервалом в одну секунду нажмешь на кнопку, которой портсигар якобы открывается, то на противоположном ребре появится длинный выступ, поделенный рисочками».

Андрей сказал:

— Дай сюда портсигар.

Лидочка взяла с постели один из них и протянула ему.

Андрей три раза нажал на кнопку, словно стараясь открыть портсигар. Лидочка подошла и смотрела, стоя перед ним.

На другой стороне длинным выступом появилась узкая планка, на которую был надет шарик.

Держа портсигар в руке, Андрей снова обратился к письму, как к инструкции к сложной детской игре, в которой надо разобраться.

— «Запомни — твоя рука должна двигаться очень точно. Делений на планке тридцать одно. Каждое — день. Однако если ты, прежде чем сдвинуть шарик вдоль планки, нажмешь на него, то нажатие умножит скорость твоего плавания вдесятеро. Нажал дважды — скорость твоя возрастет еще вдесятеро. То есть каждая риска символизирует уже путь в десять, а то и в сто дней».

Андрей нажал на шарик. Тот послушно вошел в серебро портсигара и тут же выскочил обратно.

— «Теперь, — продолжал вслух читать Андрей, — осторожно веди шариком вперед. И снова нажми им в той точке, где хочешь остановиться. И ты окажешься именно на таком расстоянии во времени…» Ой! Ты что? — воскликнул Андрей.

Портсигар, выбитый из его руки Лидочкой, отлетел в сторону и упал на кровать.

— Неужели ты не понял! — криком шептала Лидочка. — Неужели ты не понял — что ты, читая, все делал?.. Если бы я не выбила его, ты бы уже улетел в будущее! Я ведь спасла тебя!

Андрей стряхнул с себя оцепенение.

— А знаешь, — растерянно улыбнулся он, — и в самом деле я чуть не нажал… — Он со страхом и почти отвращением смотрел на портсигар, лежавший на смятом одеяле. — Ничего себе, — продолжал он, задним числом все более пугаясь. — Я оказываюсь где-то там… А ты здесь.

— Не бойся, — сказала Лидочка решительно. — Я бы поплыла за тобой. У меня остался второй портсигар.

— За мной?

— Разумеется, — ответила Лидочка убежденно, — я же тебя люблю.

— А мама, папа?

— Не смей так говорить! — вдруг рассердилась Лидочка. — Ведь ничего не случилось.

— И ты поверила этому письму? Этого же быть не может!

— Твой отчим был сумасшедшим?

— Он был чудаковатый… нет, совершенно нормальный.

— А раз так, ты должен догадаться! У тебя же есть доказательства!

— Доказательства?

— Ну какой ты несообразительный! Ведь теперь понятно, почему Сергей Серафимович исчез в ту ночь, а ты увидел его сегодня. Понимаешь? Этого нельзя подстроить. Если ты представишь себе, что на него напали, его убивали, а он не мог ничего поделать — он дотянулся до портсигара и уплыл… уплыл на несколько суток вперед.

— Но почему он тогда умер?

Лидочка склонила голову набок, разглядывая Андрея, как маленького ребенка, который задает вопрос: «А где у паровоза лошадь?»

— Для него это было мгновение! Он был ранен пять дней назад. Он уже умирал пять дней назад… он убежал от них. Но для него это не пять дней, для него это несколько минут!

Андрей посмотрел в глаза Лидочки. Они отражали утренний воздух и голубизну неба. В них была глубокая, несокрушимая вера, Андрей еще пытался разобраться, сомневался, путался в мыслях, потому что отчим оказался прав, а человек не может воспринять того, что находится за пределами его опыта. Лидочка сразу приняла правила игры. И нашла всему простое и трезвое объяснение.

— Ты понимаешь, почему Глаша хотела, чтобы ты был в доме, если вернется отчим? Она знала, что он плывет в потоке времени…

— Для тебя это просто?

— Все сложное состоит из простых вещей. Читай дальше, там немного осталось. Только обязательно сегодня же в больнице спроси у Глаши подтверждения, хорошо?

— Пойдем вместе в больницу?

— Нет, пойдешь ты. Ты наследник.

— Наследник чего?

— Этого я еще не понимаю. Но знаю, что ты наследник.

Андрей продолжил чтение:

— «Помни — уйдя в будущее, ты никогда не вернешься назад. Люди, которых ты оставишь, состарятся в то мгновение, когда ты будешь нестись в потоке времени. Деревья вырастут, дома обветшают…

Теперь, когда ты знаешь главное, я скажу тебе: никогда не расставайся с портсигаром. Твоя жизнь принадлежит не только тебе, но и вечности. Отныне у тебя есть долг, смысла которого ты пока не знаешь. Помни — ни одна живая душа не должна знать о твоей тайне. Надеюсь, у тебя хватит ума это понять. Людей сжигали и за меньшие грехи…

Уже сейчас я могу сказать тебе с уверенностью, что наступают тяжелые времена, но масштабов бедствий и перемен не знаю даже я. Может быть, тебе будет грозить смертельная опасность. Портсигар — средство твоего спасения. Ты сможешь укрыться в будущем. И если будущее будет так же опасно — ты можешь и должен уйти дальше.

Помни, отныне ты иной, чем все люди на Земле. Но ты должен быть достоин своего дара. Так как за все на свете надо платить. И достойный платит честно.

Обнимаю тебя. И люблю — о чем ты, может, и не подозреваешь. Сергей». Дальше — на машинке, — сказал Андрей.

— Читай, читай, скоро восемь!

— «Дописываю эти несколько строк, ожидая твоего приезда. Мировая война, о которой я тебе говорил и которую предчувствовал, началась. Если мы встретимся, то поговорим подробно и я расскажу тебе о той роли, которая нам с тобой выпала. Когда ты вернешься памятью к странным, на твой взгляд, событиям, имевшим место у меня в кабинете прошлым летом, подумай и поверь мне, что они были частью того дела, которым я занимаюсь. Надеюсь, что в ближайшие дни мы с тобой увидимся и тогда смысл в этой приписке отпадет.

Если что-то случится со мной, тебе все объяснит Глаша. Верь ей, как мне. Она тяжело переживала то, что случилось. Будь к ней милосерден. Я не был милосерден и глубоко виноват.

Если будет нужда спастись — уходи не столь далеко. Дальние путешествия опасны тем, что мир вокруг коренным образом изменится и ты окажешься среди людей и обстоятельств, тебе непонятных и потому опасных. Если я с тобой не встречусь — тебя найдут. Еще раз прощай. Сергей». Вот и все, — сказал Андрей.

— Хорошо, — сказала Лидочка. — Теперь беги.

— Но мы же ни о чем не поговорили!

— Не будь наивным — ты должен успеть пробраться в свой дом. Если что-нибудь откроется — пускай тебя разбудят там. Понял?

— Хорошо. — Андрей все еще медлил. Переход от невероятной экстраординарности письма к будничной необходимости бежать, таясь, по улицам Ялты был слишком резок.

Но Лидочка, отняв письмо и кинув на кровать, уже подталкивала его к двери.

— Я все уберу. И буду ждать. За меня не беспокойся.

Она отворила входную дверь, и тут Евдокия Матвеевна не выдержала и окликнула из спальни:

— Это еще что такое? Андрюша уходит?

Андрей успел увидеть, как ее встрепанная голова высунулась из спальни.

* * *

Чем более Андрей отдалялся от дома Иваницких, тем яснее он понимал, насколько права была Лидочка, гнавшая его обратно.

Восемь часов. Уже рассвело. Бегут в гимназию первоклашки — веселые, вот остановились возле воронки на набережной — как интересно! Издали видно, как они машут руками. Потом спешат к морю, всматриваются в даль, ждут, а может, еще один крейсер придет, может, еще раз стрельнет?

Что с ними будет через год, через три года? Неужели страшные прорицания отчима сбудутся?

«Отчим… как не хочется думать о том, что он лежит в кабинете на ковре, будто брошенная, никому не нужная вещь. Надо идти в госпиталь и сказать обо всем Глаше. Для Глаши отчим — это вся жизнь. Что она будет делать теперь? Доживать в пустом доме? А может, мне как честному человеку надо жениться на Глаше? Лидочка поймет меня, и мы проживем втроем всю жизнь и будем несчастны… и что за чепуха лезет в голову!»

Андрей быстро шел по улице. Солнце взошло, тени еще были длинными, лиловыми; желтые и оранжевые листья, устилавшие мостовую и свисавшие с подпорных стенок, шум просыпающихся домов и дворов создавали ощущение сказочного города, где все люди должны быть добрыми и деловитыми, как гномы…

Последний поворот. В животе заныло и стало жарко. Надо будет влезть снова по откосу — но как поднимешься на подпорную стенку? Придется возвратиться мимо полицейского, Может, он еще спит? А то надо перелезть через забор — забор невысок, меньше сажени, но сложен из гладких, подогнанных друг к дружке плит.

Пока Андрей рассуждал, как проникнуть в дом, полицейский его увидел. Разминаясь, он как раз шел вдоль ограды навстречу Андрею и был удивлен не меньше, чем тот, нечаянной встрече.

— Это… — сказал он. — Вы чего? Я думал, вы спите.

— Не спалось, — сказал Андрей как можно естественней. — Встал и пошел погулять. Утро такое хорошее…

Урядник тоже опомнился.

— А как мимо меня прошел?

— Я через забор, — сказал Андрей, разводя руками. — Чего вас беспокоить. У вас служба, вы устали, задремали.

— Не дремал я, — твердо ответил урядник. — Муха пролетит — услышу.

— А я издали решил, что задремали, — настаивал Андрей. — Ну, думаю, чего беспокоить… Вон там перепрыгнул.

— Дело молодое, — согласился полицейский. — Гулял, говоришь?

— Я на набережную спустился, кофе попил, — сказал Андрей. — Готовить-то мне некогда. А вы, если хотите, поставьте себе самовар.

Тут он понял, что они стоят посреди улицы. И Андрей, обогнув полицейского, пошел наверх. Тот вздохнул и затопал сзади.

— Чаю можно, — сказал он. — Я еще яблочек сорву, если не возражаете. Ведь ясное дело — пропадут. Кто их собирать будет?

Они подошли к калитке. Дом был освещен утренним солнцем, входная дверь приоткрыта. Сейчас выйдет Глаша… воскликнет: «Андрю-у-уша приехал!», а потом на пороге появится Сергей Серафимович с длинной трубкой в зубах…

— Слухай, — сказал полицейский. — А с курями что делать?

— С какими курями?

— А в сарае куры. Их кормить надоть. И яйца несут, понимаешь?

— Возьмите их себе, — сказал Андрей.

— Нет, — сказал полицейский, хотя предложение его заинтересовало. — Может, хозяйка вернется.

— Давайте так сделаем, — сказал Андрей, — вы яйца себе возьмите. А кур кормите.

— Добре. Я жинке кажу. Она пока за яичками приходить будет, заодно и корму курям задаст.

— Спасибо, — сказал Андрей, — большое спасибо.

Он пошел к дому. По дороге сорвал длинное яблоко. Оно было налито янтарным соком.

Ступить в дверь, за которой таилась неведомая полицейскому смерть, было трудно. Андрей понял, что не может даже откусить от яблока, настолько все в нем окаменело. Урядник стоял за спиной и тяжело дышал, словно переваривал какой-то трудный вопрос. Не дожидаясь вопроса, Андрей вошел в тишину, погрузился в запах бедствия.

Он прошел к себе в комнату. Кровать была смята, простыни не было, зато на пододеяльнике Андрей сразу увидел следы крови — видно, в темноте задел да не заметил. Он стащил с кровати пододеяльник, спрятал его в шкаф, затем аккуратно застелил кровать одеялом.

Возясь с кроватью, Андрей все время прислушивался к шорохам дома — он понимал, что надо подняться наверх и посмотреть на отчима, как он там, один… как будто тот спит и требует внимания.

Андрей за те минуты ни разу не вспомнил ни о портсигаре, ни о письме. То осталось у Лидочки — здесь были другие тревоги.

Сквозь усиливающийся шум утра Андрей вдруг услышал, как к дому кто-то подъехал. Может, смена полицейскому? Хорошо бы смена — Андрею надо подняться наверх, а потом бежать в больницу и рассказать Глаше о том, что с отчимом, раньше, чем успеют другие…

В коридоре простучали короткие уверенные шаги. Замерли у двери Андрея. Раздался стук, и тут же дверь растворилась. На пороге стоял следователь Вревский.

— Доброе утро, — сказал он, — как почивали?

— Спасибо, — сказал Андрей. — Хорошо.

— Вас ничего не беспокоило ночью?

— Что должно было меня беспокоить?

— Вы никуда не выходили ночью?

— Простите, это допрос? — спросил Андрей.

— Нет, я интересуюсь вашим времяпровождением, — сказал Вревский, скулы его играли и челюсти двигались, будто он дожевывал нечто крепкое. Маленькие глаза смотрели в упор.

— Я спал, — сказал Андрей, — потом утром ходил вниз, пил кофе. Вернулся…

— Если вы не возражаете, — сказал Вревский так, что ясно было — возражения Андрея он в расчет не возьмет, — я попросил бы вас сопровождать меня в одно место.

— В какое?

— Вы узнаете по прибытии.

— Простите, но я не обвиняемый.

— Я вас ни в чем не обвиняю. Но в интересах следствия вы должны немедленно следовать со мной.

И он отступил в коридор, пропуская Андрея.

Сначала Андрей подумал было, что Вревскому уже известно о смерти отчима и он играет с Андреем, как кошка с мышкой. Они вышли в коридор, Андрей ждал приказа подняться на второй этаж, но Вревский даже не посмотрел наверх.

У калитки стояла пролетка. На козлах сидел полицейский.

— Очень трудно без автомобиля, — вдруг сказал Вревский. — В Киеве у меня автомобиль.

Андрей сел рядом с Вревским. Главное — понять, куда они повернут. Если к Иваницким — значит, его выследили ночью. Если прямо — к полицейскому управлению или суду, — значит, поймали убийц…

Пролетка повернула налево.

«Куда же?» — не сразу сообразил Андрей.

— Что-то случилось с Глашей? — догадался он наконец. — Ей хуже?

— Почему вы так решили? — Вревский впился глазами в Андрея.

— Ответьте на вопрос! — возмутился Андрей.

— Сейчас приедем, посмотрим. — Вревский отвел взгляд.

Пролетка подъехала к Николаевской больнице. У правого крыла, приспособленного под госпиталь, стояла большая синяя фура, и санитары вытаскивали из нее носилки с перевязанными солдатами.

Пролетка въехала в открытые ворота больницы, и тут Андрей испытал великое облегчение: она не свернула к главному корпусу, где лежала Глаша, а поехала по дорожке, огибая правое крыло больницы, и замерла у одноэтажного флигеля с узкими окнами.

— Прошу, — сказал Вревский.

Что здесь может быть? Может, приемный покой? Вряд ли здесь держат арестантов.

В темном коротком коридоре невыносимо пахло карболкой и чем-то еще, неживым, удушающим. Стены коридора были покрашены в коричневую краску, и потому, когда открылась дверь и Андрей шагнул в зал, там показалось особенно светло оттого, что стены были выложены белым кафелем, а сверху светили сильные лампы без абажуров, хоть снаружи было солнечное утро.

В зале параллельно друг другу стояли три больших стола. Один был пуст и была видна его блестящая металлическая поверхность. На втором лежал труп молодого мужчины — его грязные ступни Андрей видел словно под увеличительным стеклом. У мужчины была взрезана грудная клетка, и два человека в белых, измазанных кровью халатах, которые что-то рассматривали внутри ее, подняли головы при звуке шагов.

На третьем столе лежала фигура, покрытая несвежей простыней. Вревский опередил замершего в дверях Андрея и резким театральным движением фокусника отдернул край простыни.

Андрею потребовалось несколько секунд, чтобы окончательно убедиться в том, что он смотрит на Глашу.

Бинты с ее лица были сняты, и Андрей увидел синюю вспухшую ссадину, что начиналась на круглом лбу, рассекала заплывший, невнятный, как нарыв, глаз и тянулась до уголка губы. Открытая рана чернела на второй щеке — до уха. И потому узнать Глашу можно было лишь по рыжим волосам, по обнаженному плечу, по опавшей полной груди и по руке в веснушках, что протянулась вдоль тела.

— Глаша, — сказал Андрей. — Глашенька…

И вдруг ему стало плохо. Так плохо, что он понял — его вырвет прямо здесь. Он метнулся назад, на улицу. Вревский, не поняв причины бегства, кинулся за ним:

— Стой!

Андрей вылетел из темного закутка, уперся рукой о стену морга, и его вырвало на траву.

Вревский, что выбежал следом, брезгливо отошел и отвернулся.

— Не думал, — сказал он, — и не предполагал, что такие нервишки.

Андрей с трудом слышал его голос — он доносился сквозь вату, и, впрочем, было все равно, что говорит и думает Вревский.

Когда спазмы прошли и осталась лишь такая слабость, что невозможно было оторвать руку от стены, Андрей полез в карман тужурки и достал платок, чтобы вытереть рот.

Полицейский на козлах смотрел на него с любопытством.

— Вам легче? — спросил Вревский, рассматривая вершины деревьев.

— Да… простите.

— Тогда вернемся внутрь.

— Нет!

— Ну что вы, господин студент, что за причуды! Я веду следствие. Вы должны опознать тело.

— Я опознал, опознал! Неужели вы не видите, что я опознал…

Вревский глубоко вздохнул.

— Вы заставляете меня нарушать закон, — сказал он. — Вам лучше?

Тон его смягчился, словно он пожалел Андрея.

— Давайте отойдем к лавочке.

Вревский крепко взял Андрея под локоть и повел к скамейке.

— Я тоже выполняю свой долг, — сказал он. — И долг, поверьте мне, весьма неприятный. Особенно в этом деле. Вчера вечером мне уже дважды звонили от Великого князя. Князь Юсупов прислал телеграмму, вы представляете, какой интерес к этому делу?

Вревский усадил Андрея на скамейку.

— А теперь покончим с формальностями. И я отпущу вас. Когда и при каких обстоятельствах вы видели в последний раз усопшую?

— Вы же знаете, вчера. А что с ней случилось?

— Неужели вы не знаете? — Вревский был крайне удивлен. — Я думал, что вы догадались. Служанка вашего отчима была убита сегодня ночью. Убита ножом.

— Убита?

— Только прошу не устраивать представлений! — крикнул Вревский, увидев, что Андрей вновь порывается вскочить со скамейки. — Не ведите себя как институтка!

Санитары, что тащили в отдалении носилки с ранеными, оглянулись на крик.

— Сейчас, — сказал Андрей, вырывая руку.

Рвота не шла — внутри все исходило судорогами, но из горла вырывался только кашель.

Вревский дождался, когда Андрей чуть успокоится, и продолжал, не сводя с него взгляда:

— Убийца проник через окно из сада, точно так же, как это незадолго до того сделали вы. К сожалению, эти оболтусы опять не заперли окно как следует, хотя клянутся в обратном.

Вревский поднялся и подошел к Андрею, который стоял, опершись о ствол тополя.

— Что знала Глафира такого, что напугало убийцу? Зачем надо было убивать ее? Ответьте мне — зачем?

— Честное слово, не знаю.

— А убийца боялся. Боялся, что она запомнила его? Или он уничтожал соперницу?

— Какую соперницу?

— Соперницу по завещанию? Ведь дом по завещанию отходит ей. И я имел неосторожность вам об этом проговориться.

— Прошу вас, хватит, Александр Ионович, — взмолился Андрей. — Вы же на самом деле меня преступником не считаете, так не лучше ли потратить время на поиски настоящего убийцы?.. Ее зарезали ножом?

— Смерть наступила, как утверждает доктор, мгновенно.

— Значит, — сказал Андрей, обретая решительность, — это те же люди, что напали на отчима и Глашу на той неделе?

— Почему? — Вревский поднял светлые брови. — Нож — самое удобное оружие, когда нужна тишина. Убийце главное было — не поднять шума. А что у вас с руками?

— Это? Оцарапал о кусты.

— Где же вы отыскали кусты? Вчера этого не было.

— Уж отыскал. Клянусь вам, это не имеет отношения к делу.

— Что имеет, что не имеет, решать буду я.

— Глашу надо похоронить.

— Сначала будет вскрытие. Вы уже видели, как это делается… Не отворачивайтесь. Теперь я понимаю, почему вы не в действующей армии. Вы не выносите вида крови, господин студент?

— Глаша была близким мне человеком, я очень любил ее.

— Что за любовь у молодого человека к служанке отчима?

— Можно, я уйду?

— Отлично, — Вревский поднялся первым, словно идея уехать принадлежала ему, — я вас подвезу куда надо.

— Спасибо, я сам. Мне надо побыть одному.

— Или встретиться с сообщниками? Не морщитесь, я шучу. Честно говоря, когда урядник сказал мне, что видел вас возвращающимся домой ранним утром, я счел было вас убийцей. Семейные отношения — замечательная питательная почва для убийств. Но если вы не великий актер, то, по моим наблюдениям, у вас духу не хватило бы всадить ножик в покойницу.

Вревский стоял, наступив на подножку пролетки. Он не намерен был щадить Андрея — видно, таков был его следовательский метод.

А Андрей думал — только не вывести его к дому Иваницких. Вроде бы он о них пока не подозревает.

— Так куда вы намерены?

— Мне хотелось бы отыскать моего друга.

— Ахмета Керимова? Не советую с ним знаться — это человек темный и с очень плохими товарищами. Не исключено, что он имеет отношение к этому преступлению. Как видите, я очень разговорчив, потому что испытываю к вам некоторую симпатию. Иной бы следователь связал вас с Керимовым в одну банду. И дело сделано… Садитесь. Я вас довезу до набережной, Керимова разыскивайте сами.

На набережной Андрей попросил остановить пролетку, солгав, что намерен позавтракать в кафе.

— Отлично, — сказал Вревский. — Но предупреждаю — никаких попыток убежать из Ялты. Это будет воспринято мною как признание вины. Учтите, что косвенные улики и логика следствия работают против вас. Не хватает детали, толчка, чтобы я в вас окончательно разочаровался. Так что в значительной степени ваша судьба в ваших руках. Вы будете ночевать у себя?

— Где же еще?

— Вечером я нанесу вам визит. Тогда же сообщу, как распорядиться с похоронами госпожи Браницкой.

Андрей глядел, как удаляется пролетка. Обернется или нет?

Вревский обернулся почти сразу и сказал, не стесняясь того, что на улице было немало прохожих:

— С этого момента за вами установлено наблюдение, учтите это, господин Берестов.

И уехал. Завтракать Андрей, конечно, не стал. Как и не стал искать Ахмета. Надо было добраться до Иваницких так, чтобы шпики и соглядатаи его не выследили.

* * *

Путешествие до Иваницких в лучших традициях шпионских романов заняло еще полчаса. Андрей нырял в тихие переулки, выстаивал за углами оград, неожиданно поворачивал назад… Он был так занят этими маневрами, что не оставалось времени думать. Да и так не хотелось думать! При мысли о Глаше его снова начинало тошнить…

Убедившись окончательно, что за ним не следят, Андрей вошел в подъезд дома Иваницких. Дверь открылась ему навстречу — Лидочка снова услышала, почуяла его приближение заранее.

— А я в окно не выглядывала, — сказала она, — потому что полиция может следить за тобой.

— Почему ты так подумала? — изумился Андрей.

Лидочка пожала плечами и пропустила его в коридор.

— Мама ушла на спевку. Она у меня в церковном хоре, папа на службе. Так что мы с тобой одни.

Андрей вошел в комнату.

— Господи, на тебе лица нет! — воскликнула Лидочка. — Что еще случилось?

— Глашу убили, — сказал Андрей. — Дай мне холодной воды, очень холодной. Меня вырвало.

— Сейчас. — Лидочка, ничего больше не спрашивая, побежала на кухню, а Андрей обессиленно сел на ее узкую кровать и тут же лег на спину, свесив ноги на пол.

Лидочка вошла со стаканом воды и спросила:

— Может, тебе ботинки снять? Отдохнешь? Давай сниму?

— Не надо. — Он приподнялся, взял стакан. Вода была ледяной, родниковой и сказочно вкусной. Он даже не заметил, как Лидочка присела у его ног. — Не надо снимать ботинки! — Но Лидочка так споро расшнуровала их, что Андрей не успел воспротивиться.

— А теперь говори, — сказала она. — Тебе будет легче, если ты расскажешь.

Андрей рассказал скупо, коротко, даже нехотя.

— И тебя не выследили? — спросила Лидочка, когда он закончил.

— Нет.

Лидочка подошла к окну.

— Пусто, — сказала она. — Никто не дежурит.

— Ты хорошо умеешь слушать, — сказал Андрей. — Ты совсем не ахала и не падала в обморок.

— Я уже отплакала, когда ты ушел, — ответила Лидочка. — А потом стала думать. И мне все это не нравится.

— А мне даже некогда было думать.

Андрей допил воду. Горло саднило, будто он надорвал его.

— Заходил Ахмет, — сказала Лидочка. — Искал тебя.

— Он мне нужен.

— Я знаю, я сказала, что он тебе нужен. Хотя в отличие от тебя я ему не верю.

— Что он сказал?

— Он сказал, что разговаривал с нужными людьми. Что есть подозрения. Что он обещает — за три дня он найдет тех, кто убил Сергея Серафимовича.

— Он оставил свой адрес?

— Нет. Он зайдет в шесть часов вечера.

— Ты ему не сказала, где я?

— Сказала, что обещал прийти. Я не могла с ним разговаривать! Ты ведь веришь ему, он твой друг. Но он не мой друг.

— И что же ты надумала? — Кровать чуть покачивалась, будто корабль. Андрей закрыл глаза. Было очень приятно закрыть глаза.

— Я надумала, что Глашу убил тот, кто испугался, что она видела убийцу.

— Наверное. Вревский тоже так думает.

— Но даже Вревский не знал, что на самом деле Глаша пришла в себя и лишь притворяется, опасаясь повредить твоему отчиму. И никто не знал. Только ты!

— Что ты хочешь сказать? — Андрей открыл глаза и увидел Лидочку как в тумане. Она стояла над кроватью, сжав кулачки.

— Я хочу сказать, что об этом знала и я, и главное, самое главное — ты вчера в Массандре рассказывал, что Глаша очнулась! Ты рассказывал, как проникал к ней через окно? Ты рассказывал, что она не успела назвать убийц, но назовет их завтра? А рядом сидел Ахмет! Понимаешь, тот же самый Ахмет, который знал про шкатулку.

— И ты, и я, и Коля. Все там были.

— Коля ни при чем. Он приехал после убийства и не знал о шкатулке. А Ахмет знал. Есть два подозреваемых. Ты и Ахмет! Я не хочу, как ты понимаешь, подозревать тебя.

— Ну слава Богу! А теперь, если ты успокоишься, я тебе объясню, как все было на самом деле. Постарайся встать на место грабителей. Они жили в постоянном страхе перед разоблачением. Они должны были охотиться за Глашей. А я не подумал. Просто не подумал. Вот в этом я виноват!

«Как я устал, — подумал Андрей, — сейчас закрыть глаза и поспать хоть немного, хоть десять минут!»

— Андрюша, — сказала Лидочка, — я бы на твоем месте немного поспала. Ты сейчас не можешь толком соображать — тебе просто необходимо немного поспать. А то сердце разорвется.

Она наклонилась и нежно поцеловала его в лоб.

— Подчиняюсь, — сказал Андрей.

Она угадала его самую главную мечту — самую главную. Пускай приходит Вревский, пускай придут бандиты — кто угодно… он скажет им: дайте поспать немного. И Лидочка никого не пустит…

— Никого не пускай, — прошептал Андрей.

— Я никого не пущу, — сказала Лидочка. — Я буду возле тебя сидеть, ты не думай.

Она сидела рядом и глядела на него и думала, какой он красивый. Какое у него умное и доброе лицо, и какой смешной хохолок, и как ей повезло, что она встретила его у киоска с сельтерской водой. И сразу влюбилась. Тогда и десятью минутами позже.

Впрочем, в масштабе жизни, которую им предстояло прожить, это не играло существенной роли.

* * *

Лидочка разбудила Андрея в половине второго.

— Хватит, — сказала она, — ты проспал больше часа.

— Я заснул? И не заметил. — Андрей влюбленно улыбался, потом потянулся к Лидочке. Она вскочила с края постели, от чего взвизгнули пружины.

— Приди в себя! — сказала она голосом старшей сестры.

И тут же все рухнуло — ощущение безмятежного счастья, близость Лидочки, сладкий запах ванили и лаванды…

— Черт побери! — Андрей вскочил, и его сразу повело — так закружилась голова. — Сколько времени?

Он взглянул на часы.

— Сначала выпей чаю, — сказала Лидочка, показывая на поднос с чайником, чашкой и сахарницей, стоявший на столе. — Сахар я не клала, потому что еще не знаю, сколько кусков ты любишь.

— Два, — сказал Андрей и шагнул к столу. Ему пришлось опереться на край.

— Садись пей, а я тебе расскажу, о чем я думала, пока ты спал, — сказала Лидочка.

«Господи. Глаша погибла. Глаша мертвая лежит в морге… а отчим мертвый лежит в доме. Так не может быть! Я пью чай и слушаю Лидочку, а они лежат мертвые…»

— В любой момент Вревский может заявиться к тебе домой. Он тебя подозревает. Он захочет осмотреть твою комнату. Ты уверен, что в ней нет следов крови?

— Вроде бы не должно быть — я пододеяльник снял…

— И куда положил?

— Кажется, под кровать…

— Это и есть улика против тебя!

— В чем?

— В том, что ты убийца.

— Лидочка, мне и без того худо.

— Я не хочу, чтобы было еще хуже, — сказала Лидочка. — Теперь ответь мне еще на один вопрос: наверху, в кабинете, ты уверен, что нет никаких твоих следов?

— Не знаю… не должно быть…

— Ты что-нибудь трогал пальцами?

— При чем тут мои пальцы?

— При том, что Вревский умеет отличать людей по отпечаткам пальцев. В Петербурге давно уже так ловят преступников.

— Правильно, я слышал.

— Там могут быть следы твоих пальцев?

— Могут… — Андрей представил себе кабинет и понял, насколько права Лидочка. Он ответил ей: — Я скажу, что это давно… В мой прошлый приезд.

— Разве они сохраняются так долго?

Представив себе кабинет, Андрей понял, что не закрыл ящик письменного стола, в котором есть потайное отделение. И где-то он бросил ключи от сейфа… Картину он подвинул на место… Но если хорошо посмотреть, на ней наверняка есть отпечатки его пальцев, может, даже кровавых пальцев… А следы его на ковре? Наверняка он в темноте наступал в кровь — там всюду была кровь…

— Там много следов, — сказал наконец Андрей.

— Я тоже так думаю, — сказала Лидочка. — Значит, у нас с тобой один выход: как можно скорее ты должен вернуться в дом и все прибрать. Потом ты сам обнаружишь тело отчима.

— Что сделаю?

— Обнаружишь тело отчима.

— Лидочка, я не знаю, смогу ли…

— Не будь тряпкой. Я выбрала тебя из всех мужчин на свете. И ты должен быть лучшим.

— Свежо предание…

Два портсигара лежали на столе перед Андреем. Почему-то Лидочка их не спрятала. Андрей дотронулся до потертой поверхности ближайшего из них.

— Я их рассматривала, пока ты спал, — сказала Лидочка. — Они оба старые. Тот, который достался тебе от отчима, старше… Смотри.

Лидочка показала пальцем на выгравированные мелкие буквы, почти стершиеся оттого, что портсигар долго носили в кармане, не разберешь даже, на каком языке надпись.

— Да, он старый, — согласился Андрей.

Он подошел к окну, стараясь рассмотреть надпись.

— Скорее это табакерка, а не портсигар, — сказал Андрей. — Просто мы называем новым словом незнакомую вещь.

Он словно оттягивал необходимость решать.

— Если ты сам позовешь Вревского, поднимешь тревогу — пускай тебя снова вырвет, пускай у тебя будет истерика, что угодно, — у них будет меньше подозрений. Надо только сделать это так, чтобы они не успели первыми, — сказала Лидочка.

Какое-то движение на улице попало в поле зрения Андрея.

Он посмотрел туда. В переулке, не таясь, стоял молодой человек в пиджаке и татарских штанах. Рубаха на нем была несвежая, распахнутая почти до пояса, из-под нее видна смуглая грудь. Черные глаза шарили по окнам, и Андрей отшатнулся от окна. Успел ли?

— Что с тобой? — удивилась Лидочка. — Там кто-то есть?

— Да. — Чувствуя себя обнаженным под взглядом преследователя, Андрей сунул табакерку в карман брюк и отступил от окна.

— Кто там?

— Он следил за мной вчера, а ночью приходил к дому.

Лидочка осторожно отстранила Андрея, но к окну не подошла, а посмотрела сквозь кисейную занавеску.

— Ты думаешь, это шпик?

— А ты? Вревский не скрывает, что за мной следят.

— Может, это не полицейский, — сказала Лидочка. — Если полицейский, зачем он следил за тобой ночью?

— Но кто его мог послать?

— Я не знаю. Может, бандиты, — сказала Лидочка.

— Они нашли твой дом!

— Он тебя видел?

— Кажется, нет. Но он смотрел по окнам.

— И отлично. Пускай смотрит. Я выведу тебя через сад.

— Ты подвергаешься опасности! Если они узнают, что мы знакомы, то тогда…

— Иди, не задерживайся, — сказала Лидочка. — Я все спрячу. Так, что ни один Вревский не отыщет. Я бы пошла с тобой…

— Нет, нельзя.

— Знаю. Но очень хотела бы. Тебе будет трудно…

Андрей поцеловал Лидочку. Она прижалась к нему — и это был их первый настоящий поцелуй, когда раскрываются губы, когда встречаются языки, когда закрываешь глаза, чтобы ничего не осталось в мире, кроме этого бесконечного поцелуя.

Лидочка первой оторвалась от Андрея.

И пошла к двери. Андрей еще раз осторожно выглянул в окно. Преследователь был там, но он отошел к следующему дому и теперь разглядывал его окна. И это Андрея успокоило.

Через черный ход Лидочка вывела его в сад.

— Я буду ждать, — сказала она. — Хоть тысячу лет.

— Ты прощаешься, будто меня сегодня же посадят в тюрьму.

— Я бы не хотела, — сказала Лидочка. — Не дай Бог.

* * *

Андрей быстро дошел до Никитской улицы. Час сна помог ему — хоть голова и болела, ногам вернулась сила. Лидочка была права, понимал он: если Вревский увидит Сергея Серафимовича первым, он никогда не поверит Андрею. Любое его слово покажется ложью — и будет ложью. Ведь он провел час со Вревским и умудрился ни слова не сказать о трупе на втором этаже. Конечно же, Вревский ничему не поверит… А если поднять тревогу самому, можно потянуть время. Зачем? Да потому, что теперь надежда на Ахмета. Он многих знает. У него все татары здесь знакомые. Конечно же, он поможет… он же обещал. Надо продержаться три дня.

Поднявшись к последнему повороту, Андрей замедлил шаги. Он почувствовал тревогу.

Прижавшись к каменной ограде, он осторожно выглянул из-за угла.

У дома стояла пролетка Вревского. Рядом с ней полицейский.

Оставалась еще маленькая надежда, что Вревский ждет Андрея в связи со смертью Глаши. И ждет его в саду или на первом этаже. Андрей осматривал дом и молил Господа, чтобы тяжелая фигура Вревского появилась между деревьев.

У калитки стоял стул, на стуле тульей вниз лежала полицейская фуражка, полная куриных яиц.

Андрей перевел взгляд чуть выше и увидел, что на веранду второго этажа вышел Вревский. Он что-то держал в руке. И было не важно, что он держал.

— Урядник! — крикнул он. — А ну-ка сюда!

Андрей отпрянул за угол. Обернулся. Надо бежать. Но куда бежать?

Там, внизу, у поворота улицы стоял, улыбаясь, ночной преследователь. Он не делал попытки приблизиться к Андрею, он был как волк, ждущий, когда загипнотизированный заяц сам побежит к нему. Куда тебе, заяц, деваться?

Андрей инстинктивно сделал шаг вперед, забыв, что его будет видно от калитки. Но его увидели не от калитки. Вревский видел улицу как на ладони. И конечно же, растерянную фигуру в студенческой тужурке.

— Господин Берестов! — закричал он. — Вас-то мне и нужно! Пожалуйте сюда.

Андрей начал отступать. Забор, возле которого он стоял, был слишком высок и гладок, чтобы через него перебраться. Бежать вниз?

Оглянувшись, Андрей столкнулся взглядом с ночным преследователем. Тот манил Андрея к себе. И улыбался.

Андрей сунул руку в карман, чтобы взять что-нибудь тяжелое.

В кармане была только табакерка отчима.

И тут же мысли, несшиеся в голове, подобно падающему с неба аэроплану, буквально закричали: «Можно убежать! Можно убежать!»

До этого мгновения Андрей воспринимал табакерку и ее свойства условно, куда менее реально, чем Лидочка.

А сейчас — сейчас ему нужно было три дня. Три дня, чтобы все улеглось, чтобы Ахмет нашел убийц, чтобы избежать неминуемого позора тюрьмы и допросов. «Тетя Маня не переживет», — пролетела в мозгу нелепая фраза.

Пальцы сами шарили по ребру портсигара. Вот она, кнопка…

Раз! Андрей нажал на кнопку портсигара. Два! Он нажал еще раз. Три! Портсигар чуть щелкнул. Андрей знал — с другого торца выскочила реечка с тонкими делениями.

Из-за поворота донесся топот сапог. Андрей кинул взгляд в другую сторону. Ночной преследователь стоял на месте.

— Беги! — крикнул он.

Андрей нажал на шарик в конце реечки, и тот послушно утопился в металле.

Касаясь очередной рисочки, шарик чуть слышно вздрагивал, и странно было, что сквозь шум и крики, сквозь стук собственного сердца Андрей слышит эти щелчки и старается считать их. Сколько их было? Два? Четыре?

Из-за угла выскочил полицейский.

Преследователь что-то тащил из кармана.

Андрей нажал на шарик.

Он знал, что все сделал правильно.

Собственная рука и табакерка, зажатая в ней, исчезли.

Все исчезло.

Наступила ночь.

Кончился мир, и было лишь стремительное падение в бескрайнюю черную бездну…


Глава 5
Октябрь 1914 г

Андрей ударился. Больно ударился. Кто-то спросил:

— Молодому человеку плохо? — Это был мужской голос.

— Ты готов обниматься с каждым пьяницей! — ответил женский на повышенных тонах.

Андрей постарался открыть глаза и ответить. Удалось это не сразу. Наконец он сказал:

— Спасибо, все хорошо. — Он увидел лишь спины прохожих — солидной пары: он в сюртуке, она в длинном приталенном пальто.

Андрей сидел на мостовой, привалившись спиной к каменной изгороди. Рука затекла.

Он хотел помахать ею, но шестое чувство сказало: нельзя, в пальцах зажата табакерка.

Андрей, не глядя, спрятал табакерку в карман. Поднялся.

Стояли тусклые сумерки. Небо было серым, мелкий дождик моросил как из сита, но тужурка Андрея была еще почти сухая — ведь он попал под дождь всего минуту назад. А вот мостовой и деревьям было куда хуже. По лужам, по повисшим редким листьям, по большим каплям, падавшим с голых ветвей, по сырости в воздухе было ясно, что дождь идет давным-давно.

Только что была середина солнечного дня и небо было хоть и осенним, блеклым, но чистым — значит, провал во времени произошел. Все чудесное, чему отказывались верить сознание и чувства, сбылось и, главное, избавило от неминуемого пленения и позора.

Куда теперь идти?

С этой мыслью пришла необходимость действовать.

Андрей поглядел вперед и вверх.

Дом Берестова был пуст. Неосвещен. Полицейского у ворот нет. Калитка закрыта.

Но Андрей не посмел приблизиться в дому. Дом как будто подглядывал за человеком, ждал его, чтобы затащить внутрь. Там, за дверью, стоят, пригнувшись, полицейские и следователи… И все ждут момента, когда Андрей дотронется до двери…

Конечно, это разыгралось воображение — Андрей даже не знал, сколько дней он отсутствовал. Могли пройти часы, а мог и месяц. Андрей вытащил часы. Они лгали. Они показывали без двадцати два. Для них перерыва во времени не случилось.

Если его ищут, если история с убийствами еще не завершилась, к Иваницким идти нельзя. Город-то невелик, а у Вревского есть свои шпики.

Значит, первым делом надо попасть туда, где люди. Причем люди, его не знающие. Лучше всего потеряться среди других. Скоро будет темно, погода плохая… любой ресторанчик или кафе на набережной удобны для его целей.

Когда Андрей спускался вниз, ему встретился лишь высокий молодой священник, но Андрей не посмел спросить его, какое нынче число. Подобный вопрос привлечет внимание — лишь сумасшедший или шпион может задать его.

Выйдя на набережную недалеко от порта, Андрей сразу же увидел под тентом несколько столиков. Они были выставлены от ресторана «Таврида» и, видно, доживали последние дни. Скоро их унесут внутрь до весны.

Столиков было четыре, на них стояли керосиновые лампы. Света они давали немного: только для дружеской или любовной беседы. Одна парочка вела такую беседу — остальные столики были пусты.

Андрей смело перешел улицу и сел за столик подальше от парочки, спиной к тротуару.

Официант, что стоял в дверях ресторана и чистил ногти, сразу же подошел.

— Что прикажете?

— А чем вы меня побалуете? — спросил в ответ Андрей, стараясь изобразить небогатого прожигателя маминых денег.

— Можно из ресторана принести, — сказал официант, оценивший клиента и снова принявшийся чистить ногти.

Андрей понял, что голоден. Впрочем, он даже и без путешествия во времени давно не ел.

— Прошу тогда…

— Икорки, — перебил его официант, взявший дело в свои руки. — Икорки паюсной и грибков. Грибки у нас соленые, первый сорт. А что пить будем?

— Бульон с пирожком, — сказал Андрей, понимая, что голод все более овладевает им. — И отбивную.

— Погляжу на кухне, — сказал официант. — Если отбивных не будет, не изволите ли эскалоп? Водочки под грибки-с?

— И водочки, — согласился Андрей, который водку не любил и почти никогда не пил, даже на небогатых студенческих сборищах.

Дальнейшие свои действия Андрей рассчитал заранее.

— Голубчик, — сказал он голосом следователя Вревского. — Что у вас за газеты сегодняшние остались? Мне надо поглядеть.

— Вам «Вестник» или «Слово»?

— А симферопольская пришла?

— Нету, — сказал официант, — утром еще разобрали.

— Погляди, голубчик, — сказал Андрей. — Я отблагодарю.

Андрею не приходилось играть такие роли — сейчас бы сюда Ахмета.

Официанта не было минут пять. Андрей мысленно шел за ним. Вот он подходит к кассе, затем медленно и лениво идет к буфету или на кухню, разговаривает с приятелем о погоде. Может, он не ялтинский, нанялся только на сезон — собирается уж на поезд. Вот он спросил про газету, и ему ответили — откуда вечером газета? Своей вечерней в Ялте не было, а вечерняя из Симферополя приходила только утром.

Наконец официант появился. Он высоко и почти торжественно нес поднос. Держа его на весу, стал расставлять на столе закуски. Поставил лафитничек.

— Я вам сельтерской принес, — сказал он, — некоторые любят запивать.

— Спасибо, — сказал Андрей. — А газета?

Официант выставил все, поправил тарелку с нарезанным хлебом, подвинул масленку, потом, будто нехотя, вытащил из кармана смятую газету, вид у нее был такой, словно по ней ходили ногами. На сгибе расплылось масляное пятно. Официант покрутил фитиль лампы, и она загорелась неожиданно ярко, как электрическая.

— Приятного аппетита, — сказал официант. — Газету у повара взял, вы уж простите, с утра по рукам ходит.

Эта вспышка разговорчивости утомила официанта, и он побрел к двери. Встал в ней, чтобы не спускать глаз с посетителей, и снова принялся за ногти.

Газета была симферопольская. Утренняя. Вероятно, сегодняшняя.

И тут Андрей не утерпел. Вместо того чтобы не спеша выпить, закусить, а потом, перед бульоном, развернуть газету, он сразу же посмотрел на первую страницу. Прямо под названием была дата: 15 октября 1914 года.

Если газета сегодняшняя — его, Андрея, не было на этом свете четыре дня. Если вчерашняя — пять. Значит, он почти не ошибся, считая щелчки в табакерке.

Четыре дня. И в городе все тихо. Как бы расспросить официанта о новостях? Не привлекая внимания. Он, правда, вялый какой-то. Андрей налил в рюмку водки, густо намазал ломоть хлеба маслом и икрой. Водка приятно обожгла глотку, бутерброд оказался вкуснейшим. Андрей подцепил вилкой крепкую шляпку рыжика и схрупал ее.

«Почему у меня такое славное настроение? Ведь ничего еще не известно, и, возможно, мне грозит опасность. Но главное ведь в ином — в том, что я чудесным образом избавился от прошлой опасности. Подобно Аладдину с волшебной лампой, я обладаю машиной, которая резвее самого быстрого коня унесет меня от любой беды. Ну что, Вревский? Поймал? Приходи сюда, вот я, Андрей Берестов, сижу перед рестораном, хрупаю рыжик… А есть ли у меня деньги? Еще не хватало попасть в полицию…» Он лихорадочно полез в карман тужурки — там только табакерка и мелочь. В другом кармане — тоже. Деньги остались в брюках! А сейчас брюки на нем чужие. Андрею стало холодно. Он нервно оглянулся. И официант, чуя неладное, тут же проснулся, шагнул к столику и спросил с некоторой угрозой:

— Бульон подавать?

— Несите, — сказал Андрей, понимая, что наступил момент для бегства. Но наученный опытом официант лишь дошел до двери в ресторан и, не спуская глаз с Андрея, крикнул внутрь:

— Кузьма, бульон неси. И эскалоп.

И тогда Андрей вспомнил, что в тужурке лежит бумажник, в бумажнике десятка, и, проведя рукой по борту, ощутив выпуклость бумажника, сразу обессилел и даже не заметил, как официант, уже без всякой видимости пиетета, стукнул о стол бульонной чашкой, плеснув на клетчатую скатерть.

Выпив чуть теплый бульон и опрокинув еще рюмку водки, Андрей осмелел. Он уже решил, что все же подберется, как совсем стемнеет, садом к Лидочке. Он будет осторожен, чтобы его не заметили. А в крайнем случае — что ему стоит прыгнуть еще на день вперед? Лиха беда — начало! — сказал он себе и непроизвольно улыбнулся — заяц в потоке времени!

Он проглядел первую страницу. Официальные сообщения. Внизу справа пустое место — вычеркнуто военной цензурой, которая уже начала накладывать лапу на известия с фронтов. А вот и сообщение из Петрограда: «Ставка сообщает, что нашим доблестным войскам отдан приказ о переходе в наступление против Турции, нарушившей договоры о мире и соседстве и легкомысленно привязавшей свою судьбу к колеснице германского пруссачества».

«Вот война дошла и до наших краев», — подумал Андрей, забыв об эскалопе и зачитавшись шумной патриотической передовицей, в которой предсказывалось неминуемое поражение дряхлой Османской империи, живущей за счет соков, которые она пьет из порабощенных народов. Наконец-то появился враг выгодный, которого есть надежда громить не только на страницах газет, но и на поле боя.

На той же странице разбиралась стратегическая ситуация в Закавказье и чаяния армянского народа… куда мельче и скуднее говорилось о боях под Варшавой — война уже пришла на территорию Российской империи.

Громко скрипя сапогами, вошел офицер с рукой на черной перевязи. Он был слегка пьян и, обернувшись в поисках компании, увидел, что Андрей сидит в одиночестве, тут же подошел и спросил:

— Разрешите? — и, не дождавшись ответа, уселся напротив. — Сволочная погода, — сказал он. — Бой!

Официант подошел резво — куда только делась апатия.

— Бутылку шампанского! Но не какое-нибудь там… Наше, отечественное, массандровское. И два фужера.

Андрей отложил газету. Еще этого не хватало!

— Сейчас мы с тобой выпьем, — сообщил офицер.

На нем была фуражка с высоким черным околышем и загнутой назад тульей; на серебряных погонах — крылья. Авиатор, штабс-капитан. Еще недавно авиаторы были кумирами Андрея. Они с Беккером бегали на поле на окраине Симферополя, где происходили славные полеты, — он видел и Нестерова, и самого капитана Андрианиди, и бравых французов. Он знал, что такое пике и штопор, он видел, как разбился Гастон Роже, и чуть было не успел к тем, кто вытаскивал его тело из-под обломков «Ньюпора».

Андрей принялся за эскалоп, но аппетит уже пропал.

Офицер постучал пальцами по столу.

— Студент? — спросил он. — Почему не воюешь? — И тут же сам ответил: — Какого черта? Я за сентябрь трех друзей похоронил. Сам чудом ж