Александр Афанасьев - Разновидности зла [litres]

Разновидности зла [litres] 1444K, 266 с. (Бремя империи: Бремя империи — 6. Отягощенные злом-2)   (скачать) - Александр Афанасьев

Александр Афанасьев
Отягощенные злом. Разновидности зла

© Афанасьев А., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *
Мы пилигримы, господин. Под вековечным небом
Единственный мы держим путь средь всех путей земных —
За гребень голубой горы, покрытой белым снегом,
Через моря в пустыне волн – то ласковых, то злых.
В пещере неприступной там, на неподкупном троне,
Всевидящ и безмерно мудр, живет пророк святой.
Все тайны жизни он лишь тем доверчиво откроет,
Кто устремился в Самарканд дорогой Золотой.
Приятен караванный путь, когда пески остынут.
Огромны тени. Даль зовет. Колодцы – за спиной.
И колокольчики звенят сквозь тишину пустыни
Вдоль той, ведущей в Самарканд, дороги Золотой.
Мы странствуем по всей земле не только для торговли.
Нас в путь огонь сердец влечет под солнцем и звездой.
К познанью Вечности вершим мы странствие благое
В священный город Самарканд дорогой Золотой.
Джеймс Элрой Флекер
«Золотое путешествие в Самарканд»
Полковое стихотворение Двадцать второго полка САС


14 сентября 2012 года
Афганистан, Кабул
Лойя Джирга

Время разбрасывать камни и время собирать их…

Государство Афганистан, павшее в пламени междоусобной войны несколько лет назад, покорилось силе русского оружия как-то незаметно. Все изменилось буквально за несколько дней – в одну из ночей над Кабулом появились русские самолеты, а уже утром изумленные афганцы узнали, что теперь они живут в протекторате Афганистан и являются подданными Белого Царя, о котором много говорили на базарах. Некогда непобедимые британцы бежали быстро и растерянно: праправнук Кутузова, генерал граф Апраксин стремительным ударом в неожиданном направлении пробил непрочную британскую оборону и бросил в тылы моторизованные части. Паника была всеобъемлющей: русских остановили только в двадцати километрах от Карачи при поддержке авиагруппы с авианосца «Герцог Мальборо»[1]. Британия терпела поражение в этой стремительной и жестокой войне, и то, что происходило в британской Индии, было вовсе даже не катастрофой, если сравнить с тем, что происходило в метрополии. Убит монарх, погибло больше половины офицеров Имперского генерального штаба, был дан сигнал о неизбежности вторжения, и британцы готовились встретить подходящую с востока объединенную армаду русского Флота Атлантического океана и германского Флота открытого моря, в которой должно было быть то ли шесть, то ли семь авианосцев и два десятка крупных кораблей с десантом.

Но вместо этого было Бисмаркское урегулирование, и генерал граф Апраксин вынужден был переквалифицироваться из полководца в хозяйственника, будучи назначенным генерал-губернатором новообразованного протектората Афганистан и получив чин фельдмаршала русской армии. Протекторат этот, кстати, едва ли не на четверть увеличил свою территорию за счет территорий, присоединенных к нему, точнее возвращенных по условиям «урегулирования Дюранда»[2]. Он оказался полновластным властителем (с изъятиями, конечно, предусмотренными актом об учреждении протектората) тридцати миллионов человеческих душ, многие из которых были голодны, обозлены и привыкли нарушать законы с той же легкостью, как пьяница опрокидывает стакан вина. Хуже того – пуштуны привыкли к разбою, потому что именно это служило основным занятием многих из них на протяжении веков – ибо земля, на которой они жили, была скупа на урожай. Готового рецепта, как поступать в таком случае, не было, однако у теперь уже фельдмаршала Апраксина имелись честь, совесть, добронамеренность и желание хоть что-то сделать для этого гордого и, в сущности, не такого плохого народа. С чем он и приступил к исполнению обязанностей генерал-губернатора и протектора Афганистана.


Город Кабул, столица не признанного половиной государств мира протектората Афганистан, который мог стать Королевством Афганистан уже в недалеком будущем, пробудился ото сна еще до рассвета. Солнце еще не поднялось над горами, охранявшими древний город со всех сторон, подобно каменным стражам, а по улицам уже катили свои огромные телеги весело перекрикивающиеся о чем-то своем хазарейцы, дымились сотни земляных печей, в которых хозяйки готовили первый завтрак для семьи, и на минарет уже поднимался азанчи, чтобы своим мелодичным азаном возвестить правоверным о необходимости поблагодарить Всевышнего за начало нового дня и пробуждение ото сна, который, как известно, сродни смерти[3].

В высоком красивом дворце, расположенном на возвышении, на холме, с которого виден весь Кабул – дворец, кстати, назывался «Топаи Таджбек», – от тревожного, нехорошего сна проснулся человек. Этот человек еще не перешагнул порог своего пятидесятилетия, но в его волосах уже пробивалась седина, а виски были седыми полностью. Еще за последние месяцы у него появились морщины между глаз – так, по крайней мере, говорила его супруга, которая приехала на место службы мужа и привезла детей, на что решилась бы далеко не каждая. Но они были вместе уже двадцать четыре года, и слова «пока смерть не разлучит нас» не были пустым звуком ни для нее, ни для него.

Человек прислушался. Было тихо – лишь рядом мерно посапывала во сне Ольга.

Он осторожно, стараясь не шелохнуть кровать, протянул руку, взял со столика будильник, посмотрел. Пять часов по Кабулу. Надо бы еще поспать, но уже не уснешь…

Он аккуратно встал с кровати, сунул ноги в тапочки. Стараясь ступать как можно тише, пошел к двери…

– Не уходи!

Он обернулся как от выстрела. Жена сидела в кровати и смотрела на него своими зелеными, ведьмиными глазами. Собственно говоря, эти глаза и привлекли молоденького лейтенанта на балу много лет назад.

– Спи. Еще рано.

– Володя, не уходи! Не надо!

В голосе женщины плескался страх.

Он подошел к кровати, взял руку жены и поднес ее к губам.

– Спи. Все нормально.

– Нет! Нет, не все!

– О чем ты?

– Я опять видела! Опять…

Господи…

– Перестань. Это всего лишь сон.

– Нет, Володя, нет! Ты знаешь, у меня бабушка… умела! Это не просто сон! Ты опять там… падаешь с коня!

Цыганская кровь говорит…

– Господи, здесь нет коней. Я поеду на машине… упасть мне грозит только вечером, если я напьюсь во время банкета.

– Нет! Послушай меня… тебе нельзя сегодня идти!

– Но я должен, ведьма ты моя. Это же Лойя Джирга. Все соберутся. Я должен там быть, чтобы зачитать приветствие от Его Величества.

Рука жены бессильно опустилась на роскошное покрывало.

– Не переживай. Все будет нормально.

– Да… – безразлично отозвалась она.

Чтобы хоть немного ее успокоить, он достал кобуру с подарочным от Его Величества «орлом». Он редко делал это, понимал – если перебьют всю охрану, то никакой пистолет не поможет. Но все равно…

Она безразлично наблюдала за его действиями.

– Я пошел. Что тебе привезти?

– Что хочешь…

Черт…

Он вышел в коридор – как был в халате и тапочках. Стоявший на посту лейб-гвардеец вытянулся, отдал честь.

– Господин фельдмаршал!

Настроение было ни к черту.

– Как наш гость? Спит?

– Так точно. Прикажете будить?

– Нет, нет. Не вздумайте! Я в кабинет. Извольте – завтрак в семь ноль-ноль. Как обычно.

– Слушаюсь! – Гвардеец заговорил что-то в рацию.

Фельдмаршал, граф Апраксин – звание присвоил Государь именным указом, в нарушение порядка производства – отпер ключом, который носил всегда на шее на цепочке, дверь кабинета. Тут хранились нужные бумаги и форма, он никогда не переодевался в спальне при жене. Провел ладонью над нужным местом на косяке, отключая сигнализацию.

Надо было переодеваться, но переодеваться не хотелось. Прямо так, в халате фельдмаршал сел в кресло, которое привез сюда, в чужую страну, из своего дома. Задумался…

Сегодня – Лойя Джирга. В столице страны – большая часть шейхов и амиров племен, в том числе впервые – с той стороны границы, до этого они юридически не относились к Афганистану. Учитывая, с какими буйными и своенравными людьми приходится иметь дело, проблем не избежать…

Другое дело – проблемы как раз сыграют и в плюс. Дело в том, что многие шейхи и эмиры не могли согласиться, что королем станет один из них, это казалось несправедливым. А вот если королем Афганистана станет Белый Царь, о котором хорошо говорят на базарах и воины которого разбили и унизили британскую армию, – вот это будет решением, не унижающим и не оскорбляющим никого. Такое решение проговаривалось при личных встречах, неторопливо и осторожно – собственно, вопрос о будущем государственном устройстве Афганистана поднялся с самых первых дней присутствия. На словах решение было найдено – оставалось узаконить его.

Конечно же, будут против Дуррани. Это племя пуштунского народа, родом из джелалабадских гор, сто с лишним лет было у власти. Во время последней войны британцы победили и унизили их. И если в тайной, террористической войне они ничего не могли противопоставить пуштунам – они унизили их, сделав афганским королем полукровку Гази-Шаха. Так Дуррани потеряли власть.

Они попробуют собрать коалицию. Но против них будут многие. Главными против них будут представители племени Сулейманхейль, их давние конкуренты. Вряд ли обрадуются претензиям Дуррани на власть и Гильзаи, а они тоже имеют немалое представительство. И вряд ли обрадуются представители новых племен, такие как Африди и Шинвари, которые впервые присутствуют на всеафганской Лойя Джирге. Эти будут поддерживать Белого Царя сознательно – как гаранта единства афганского народа. Никому не хочется, чтобы англичане снова забрали свое, тем более что оно им никакое не свое вовсе.

Только бы большинство пуштунских вождей стали на их сторону. Афганистан практически невозможно покорить силой, это познало немало великих завоевателей прошлого. Но здесь можно обо всем договориться. Территории к востоку от линии Дюранда будут козырной картой – никто не захочет их лишиться, и все понимают, что Британия их отдаст Российской империи, но не Афганистану, Афганистан и афганцы для Британии ничто. И многие пойдут на то, чтобы принести клятву верности Белому Царю – взамен на то, чтобы территории, где живут их братья, остались в составе нового, большого Афганистана.

Проблема в Афганистане в том, что эта страна, по сути, никогда не была единой, это был конгломерат племен, многие из которых признавали кабульскую власть лишь формально, получая взамен включенность вождей племен в некие почетные консультативные органы. И это – не изменить, наверное, даже за поколение.

Покорение Кавказа шло на протяжении жизни двух поколений. Генерал понимал, что на Афганистан может уйти не меньше времени.

Как и все дворяне, граф был разносторонне образованным человеком – он, например, в совершенстве знал английский, французский, немецкий, арабский[4], выписывал газеты и литературу на всех этих языках и читал ее. В журнале Foreign affairs глаз запнулся за одну знаковую фразу, которую он запомнил наизусть. Демократия – это не когда проходят честные выборы, а когда после выборов соблюдаются права проигравших. Граф немного поразмыслил и решил, что если эту фразу понимать немного расширенно, то получится одно из ключевых отличий мира цивилизованного от мира нецивилизованного. Действительно, в мире цивилизованном после проигрыша, и неважно чего: выборов, религиозного спора, энной суммы денег в карты – выигравший не пытается уничтожить проигравшего. Они просто расходятся, чтобы встретиться, возможно, вновь в будущем. Они действуют в рамках игры, в рамках правил, не покушаясь друг на друга. В мире нецивилизованном кто-то обязательно хватается за автомат – причем это может быть как выигравшая, так и проигравшая сторона. Выигравшая – чтобы лишить противника шансов на реванш и предупредить возможную месть. Проигравшая – чтобы переиграть партию уже с автоматом Калашникова в руках. И Афганистан в таком случае относится к явно нецивилизованным странам. Граф понимал, что если даже собрать конституционное большинство в Лойя Джирге – а это две трети, – то оставшаяся одна треть никогда не смирится с проигрышем. И этого будет достаточно, чтобы началась гражданская война.

Но если стремиться собрать абсолютное, стопроцентное большинство – Лойя Джирге ни к чему не придет никогда. Просто потому, что, если вождя каждого афганского племени спросить, кто, по его мнению, достоин править Афганистаном, он ответит – я. А так как Афганистан один, удовлетворить запросы всех племен совершенно невозможно. Тем более что надвигается еще один раскол. Афганцы больше ста лет жаждали воссоединиться с пуштунами, которых отрезала от Афганистана линия Дюранда. Теперь же, когда объединение состоялось, коренные пуштуны крайне негативно отнеслись к амбициям новообретенных братьев, особенно к амбициям племени Африди. Вот тебе и еще один раскол – «коренные» против «понаехавших».

Так что единственным выходом из ситуации, по мнению генерала, было установление в Афганистане власти Его Императорского Величества Николая Третьего Романова…

Если королем Афганистана будет один из вождей племен, начнется все то, что было и до прихода англичан. Став королем, он рассует по всем своим постам своих родственников и соплеменников, потому что это требует принцип «нанга», единства со своим племенем. Если он не сделает этого, он будет «бинанга», то есть подлецом. И в таком случае он потеряет связь со своим племенем, его не будет уважать и поддерживать свое племя, не будут уважать и поддерживать чужие – как поддерживать подлеца? Обнаглевшие и малограмотные представители победившего племени начнут угнетать другие племена просто потому, что власть в Афганистане берется именно для этого. А проигравшие племена возьмутся за оружие. И ни о какой нормальной сменяемости власти нельзя будет говорить – да и зачем она здесь, сменяемость власти? Пограбил сам – дай другим пограбить, так, что ли?

А вот если королем Афганистана станет русский Император – дело совсем другое.

Наличие русского на высшем посту парадоксальным образом не делает проигравшими никого, потому что главное, это чтобы не выиграли другие. Русские находятся вне межплеменных разборок, поэтому и спроса с них никакого нет. Они просто здесь чужие. Опыт Кавказа, Турции, арабского Востока времен замирения показывает, что русских ненавидят, но в то же время предпочитают за правосудием идти к русским. Потому что знают и верят: русский судья будет рассматривать дело беспристрастно, в то же время от «своего» правды не дождешься, он будет судить не по закону, а в соответствии с межплеменными отношениями.

Англичане тоже приходили сюда со своей правдой, правда несколько с другой. Они приходили сюда как оккупанты, в то время как русские приходят как хозяева. В Индии британский новобранец в индийской армии сразу получал звание майора, в то время как пределом званий для индуса было звание капитана – считалось и считается, что англичанин не может подчиняться индусу. В то же время сын имама Шамиля, лидера кавказского сопротивления, стал полковником русской армии. Именно поэтому на Кавказе сейчас порядок, а вот в Индии порядком и не пахнет. Права подданных Российской империи, бесплатные школы, возможность для воинственных и амбициозных горцев делать карьеру в русской армии – вот что мог предложить генерал Апраксин в обмен на переход в подданство Белого Царя. Конечно, взрослые не смогут стать полноправными подданными вследствие недостаточности образования, но вот дети, отучившиеся в русских школах, получат полные права.

Не в последнюю очередь за подданство России будет говорить то, что многие афганцы, которым удалось побывать в Империи, из уст в уста передают истории про город, где воды столько, что по ней ездят, как по дорогам, про богато живущих людей с белой кожей и про Белого Царя, справедливого и мудрого, который не притесняет и не угнетает свой народ, не рассылает по своей стране орд боевиков, не терпит на своей земле англизов и не торгует дурманом.

Что же касается экономики – ситуация в Афганистане сейчас настолько плоха, что ухудшить ее практически невозможно. Само по себе прекращение сопротивления, прекращение террористических актов, британских бомбежек уже будет способствовать росту благосостояния людей. Введение в обиход твердой валюты, позволяющей делать накопления, прекращение поборов с купцов, сокращение разбоев на дороге – все это могло довольно быстро оживить местную экономику и способствовать тому, чтобы люди могли прокормить сами себя хотя бы на минимальном уровне. Конечно, это не Персия, где до махдистского мятежа была высокоразвитая промышленность, но этим и проще: восстанавливать почти нечего. Если не считать заброшенной англичанами добывающей промышленности. Если что-то и строить, то строить с нуля.

Граф задумывался о струннике Юницкого. Передовая технология скоростной транспортировки грузов, возможно и людей, получила в Российской империи очень ограниченное распространение. Прежде всего, потому, что уже были созданы мощнейшие железнодорожные компании, они вложили огромные деньги в инфраструктуру, привлекли деньги банков, а потому и банки и железнодорожники не были заинтересованы в конкурентах. Благодаря стратегической железной дороге удалось максимально сбить цены на трансграничные перевозки, поезд с шестиметровой колеей перевозил столько же груза, сколько и небольшой сухогруз, причем со скоростью в двести километров в час. А струнник надо было прокладывать. Поэтому струнник был широко распространен лишь в Заполярье, где прокладывать железнодорожную колею проблематично из-за низкой несущей способности грунтов, и кое-где в Сибири. Но вот здесь…

Длина железной дороги в Афганистане была равна примерно полутора километрам, это был путь в центре города, проложенный по указанию короля еще в двадцать первом году. На этом дело встало. Ветка имперской железной дороги идет почти по самой границе с Афганистаном, станции можно расширить и подготовить к приему грузов. Но вот дальше…

Старая дорога через Саланг со знаменитым тоннелем не справляется с грузопотоком уже сейчас, расширить ее невозможно. Строить железную дорогу через Саланг – безумие. Затраты просто невероятные, потребуются десятки мостов, тоннелей, инфраструктура будет крайне неустойчивой из-за возможных лавин и оползней. Но вот если провести гораздо более дешевый и быстро возводимый струнник Юницкого до Кабула, а потом и дальше – до Кандагара и Карачи…

Тогда удастся по-настоящему воссоздать Великий шелковый путь. Кабул превратится в город-базар, равно как и Джелалабад, как и Кандагар, русские товары будут закупать здесь купцы и контрабандисты как из Британской империи, так и из континентальной Японии. Британия уже не сможет без конкуренции поставлять в Индию свои плохие и дорогие товары, ей придется конкурировать с контрабандой русского происхождения – а это значит, что Британия не сможет быстро аккумулировать деньги на свое восстановление и выпадет из ряда великих держав. Плохо придется и континентальной Японии – хотя не так плохо, как Британии. Работу – строительство, торговля, охрана – получат большинство афганцев, впервые за все время существования своей страны. Конечным пунктом пути пока будет Карачи – город с населением в двадцать миллионов человек. Его Величество уже пожаловал Карачи такой же статус, как Одессе, – открытого торгового города. А это значит, что Карачи скоро будет азиатскими торговыми воротами Империи.

И все это упирается в сегодняшнюю Лойя Джиргу…

Фельдмаршал Апраксин быстро оделся. Пристегнул к поясу наградное, «анненское» оружие, которое он заработал в честной схватке с боевиками в Польше. Форма фельдмаршала русской армии не изменилась не протяжении веков и представляла собой узкий мундир-сюртук старого стиля с высоким красным воротником, белые, обтягивающие штаны, высокие кавалерийские сапоги, широкая, фиолетовая перевязь через плечо. Фельдмаршальский жезл, входивший в состав положенной формы, обязателен был лишь на Императорском Смотре, поэтому фельдмаршал не взял его с собой. Зато пристегнул справа то, чего фельдмаршалы русской армии обычно не носили: массивную кобуру с тяжелым автоматическим пистолетом «орел» ручной работы. Пистолет был отлажен, смазан, заряжен и поставлен на боевой взвод.

В полной парадной форме фельдмаршал вышел из своего кабинета. Стоящие на посту солдаты взяли «на караул».

Фельдмаршал прошел к лестнице, спустился по ней на первый этаж – именно там, в комнате, которую раньше занимала охрана, жил человек, с которыми они долгими-долгими вечерами спорили о судьбе и о будущем Афганистана.

Этому человеку только исполнилось сорок, но выглядел он на все пятьдесят с хвостиком: местная жизнь старит людей. Он был ниже ростом своего отца, но никто не смел отказать в уважении ему, шейху почти исчезнувшего племени. Большая часть его племени погибла, сгорела в атомном огне – это было еще одно преступление британцев на этой земле, – но он выжил, и выжили те, кто собрал под свое крыло разрозненные и разбитые англичанами остатки племенных ополчений. Благодаря помощи русским оружием и русскими деньгами, шейху Дархани удалось создать эффективную афганскую милицию, практически единственную в стране, которую боялись агрессивные исламисты и даже англичане. Это было единственное нерелигиозное и неплеменное вооруженное объединение, пуштунская милиция, которая имела в стране реальную силу. Опорной точкой этой милиции было ущелье Пяти Львов – Пандшер. Ни одному завоевателю ни в древности, ни сейчас не удалось завоевать это место. Никому. Никогда.

Этого человека нельзя было назвать русским агентом – русские не выдвигали таких требований, на тот момент им гораздо важнее было создать в стране антибританскую оппозицию. Этот человек до сих пор хранил снайперскую винтовку, подаренную ему русским офицером-советником. И он был за лучшее будущее для пуштунского народа, оставаясь при этом типичным пуштуном, с намусом и нангой. Именно с ним спорил вечерами фельдмаршал, вырабатывая в спорах аргументы, которые следовало применить в спорах с другими старейшинами.

Граф посмотрел на часы – чтобы не попасть на время первого намаза: нельзя отвлекать человека, когда он говорит с Богом, нужно уважать веру людей. Тем более, если это единственный человек, на которого хоть как-то можно положиться в этом бурлящем котле…

Граф постучал. Затем вошел.

Человек уже закончил намаз и убрал молитвенный коврик, саджаку, с глаз. И успел одеться. Он оделся как простой афганец – одежда их почти не изменилась с тех пор, как изобрели ткань машинной выработки – за исключением обуви: растоптанные чувяки сменила добротная армейская обувь, купленная на базаре или снятая с ноги убитого. В остальном… широкие штаны грубой ткани, рубаха с широкими рукавами, похожая на русскую, но не белая, а из грубой темной ткани, теплая безрукавка мехом вниз – ее носят все афганцы, даже в помещении. На голове – небольшая шапочка из овчины, паколь, подобно московской «боярке», только примитивнее. Часы на руке – для афганца один из символов успеха и одновременно приобщенности к ценностям цивилизованного мира. Здесь часы есть не у всех, даже у тех, кто может себе это позволить. Время здесь течет по-другому, неспешно, но и неумолимо.

Этот человек должен был получить в будущем правительстве пост министра по делам племен, и пост этот был, наверное, более важен, чем пост, скажем, премьер-министра. Потому что от племен зависит спокойствие в Афганистане, мир в Афганистане. От нескольких десятков племенных князьков со всеми их амбициями будет зависеть, будет мир или нет.

План мирного развития Афганистана, который они предложат Лойя Джирге, был разработан в этом дворце, он проговаривался долгими вечерами между этими двумя людьми, потом подключили еще небольшую группу востоковедов – специалистов по дари. В основе плана лежала широкая автономия, предоставляемая племенам, по типу казачьих войск на территории самой России. Каждое крупное племя, или племенная группа, получает свою землю, свою территорию, на которой живет как будто в отдельном государстве. В частности, племена получают право формировать местную полицию (фактически легализовать племенное ополчение, которое и так есть, и разоружить его невозможно) и племенной суд, где будут судить по законам племени. Племя получает право участвовать в переговорах в качестве стороны по разработке тех природных ископаемых, какие найдут на его территории, а также право взимать плату за проезд по дорогам, которые проходят по территории племени. Фактически это так и было, сделать с этим было ничего нельзя, оставалось только узаконить, введя в приемлемые рамки. Так, плата должна была устанавливаться не произвольно, а в соответствии с качеством и длиной дороги, а племя в обмен должно было гарантировать безопасный проход по дороге и отсутствие нападений боевиков-душманов. Душман – так в Афганистане назывались лихие люди, грабившие купеческие караваны. Во время британского присутствия британцы стали называть так тех, кто нападает на военные базы и караваны. Душманы были препятствием на пути установления нормальной жизни в Афганистане – и сделать что-то с этим могли только сами афганцы.

В обмен племена обязывались поставлять рекрутов в армию Белого Царя. Это не было принуждением, ситуация с армией в Афганистане была вот какой. В армии обычно служили представители только некоторых племен, остальные не давали рекрутов в армию вообще. Разобраться с этим вопросом должна была Лойя Джирга, но фельдмаршал Апраксин был уверен: рекруты все же будут. Как объяснил ему его афганский друг, рекрутов в армию будут поставлять прежде всего слабые племена, племена, у которых недостаточно земли и влияния. Армия в Афганистане – это социальный лифт, в армии хорошо кормят, бесплатно дают одежду, учат грамоте и учат воевать: по меркам афганца – это все равно что рай земной. Человек, отслуживший в армии даже солдатом, очень ценится, не говоря уж про унтер-офицера или офицера. И те племена, которые захотят изменить свой статус, будут давать своих сыновей в армию. Так что, если кто и не будет давать рекрутов, давить на это племя не стоит, нужно просто держать это на заметке. Еще Белый Царь печатает деньги (на это право покушений не должно было быть, деньги нужны были всем, и обеспеченные) и оставляет за собой право высшего судьи. Со вторым тоже не должно было быть проблем: племенные вожди понимали, что, если над ними не будет беспристрастного судьи, будет постоянно литься кровь.

Проблема была в том, что это все было совсем не то, что нужно Афганистану. Право же – фактически конфедерация с беспределом племенных вождей, многие из которых были отнюдь не лучших нравов, с консервацией отсталого племенного строя – это дорога, ведущая в никуда.

Нужно было время. Двадцать лет.

Троянским конем, как всегда, были школы. Вожди должны были согласиться на то, чтобы отдать детей племен в школы и не препятствовать открытию школ на территории своих племен. Это должно было изменить Афганистан.

Предложение могло пройти и без сопротивления. В Афганистане юноша, который умел читать, писать и считать, был отрадой семьи, потому что он мог поступить на государственную службу и стать королевским чиновником, мог пойти к крупному купцу писарем (то есть бухгалтером) или сам стать купцом, мог стать врачом или портным, наконец – он мог уехать из Афганистана в цивилизованную страну, найти там работу и посылать семье переводы. Другое дело – что каждая семья рада дать образование своему сыну, но вряд ли им понравится, если образованными будут все. И тем не менее – русская власть в лице графа Апраксина планировала настаивать на этом. Не сдавать этот рубеж ни за что.

Через двадцать лет грамотное поколение войдет в жизнь. Оно будет в основном жить в городах, работать на нормальной, требующей значительных знаний работе, многие уже в городах закончат полный гимназический курс образования и поступят на высшее образование. Они уже не потерпят над собой власти полуграмотных самодуров-царьков, они не будут подчиняться заскорузлым, покрытым пылью времен законам – они захотят жить в нормальной, цивилизованной стране. Женщины тоже захотят перемен – навряд ли какой-то афганской женщине нравится, что ее могут продать, как скотину, на базаре, могут убить просто так, ни за что, что у мужа может быть несколько жен.

И тогда снова начнется война, но в этой войне на их стороне будет больше половины населения Афганистана. И они одержат победу, на сей раз – окончательную победу…

– Что говорят пуштуны, начиная какое-нибудь важное дело? – спросил фельдмаршал Апраксин, глядя в глаза своего гостя.

– Они говорят, что для начала не мешало бы позавтракать…


Завтрак быстро накрыли в комнате, примыкающей к кухне, – смысла занимать обеденную залу не было. Завтрак был афганским, но богатым – с мясом. Мясо барашка, правда холодное, оставшееся после вчерашнего ужина. Зато лепешки и кислое молоко с зеленью – тоже примета богатства хозяина – свежие.

Супруга фельдмаршала Ольга к завтраку не вышла, и гость даже не подумал спросить, где она и что с ней. По меркам пуштунов, интересоваться у хозяина дома относительно его жены – любой вопрос, даже самый невинный, считается верхом бестактности.

– Почему вы на нашей стороне? – вдруг спросил фельдмаршал.

– Простите? – переспросил гость.

– Мы с вами довольно давно знаем друг друга. Вы не предатель, но вы понимаете, что после сегодняшнего многие сочтут вас предателем. Человеком, предавшим пуштунов, продавшим их Белому Царю. Но я не думаю, что вы лицемерны. Так почему вы на нашей стороне?

Гость вытер пальцы и рот салфеткой. Умение пользоваться салфетками и столовыми приборами выдавало в нем не совсем обычного афганца. Афганцы едят руками, максимум чем они умеют пользоваться – ножом, чтобы наколоть на него куски мяса. Еще некоторые племена переняли от русских обычай жарить мясо над огнем на стальных прутьях – правда, пережаривали.

Заданный хозяином дома вопрос был тоже бестактным – в Афганистане вообще не принято спрашивать что-либо «в лоб». Однако гость долгое время знал русских и знал, что они могут спрашивать и так – у них это считается нормальным, как и то, что хозяйка этого дома не носила даже платка и вступала с ним – посторонним мужчиной – в разговоры. Однако на вопрос надо было ответить – этого требовали и правила поведения в гостях, и понимание того, что русскому нужны какие-то гарантии, что он не переметнется на другую сторону. История Афганистана полна предательств, предать неверного здесь не позор, а доблесть…

– Вы знаете, что значит быть мужчиной? – вопросом на вопрос ответил афганец.

– Полагаю, что да, – ответил фельдмаршал.

– В Афганистане быть мужчиной – значит подчиняться требованиям кодекса поведения Пуштун-Валай, а также быть мусульманином. Именно так это было всегда. Именно так меня учил мой отец. – Афганец на секунду поднял глаза, воздавая должное ушедшему: – Долгие годы мы все – я, мои братья, другие люди моего племени – учились этому. Мы учились стрелять, воевать, убивать. Мы радовались, когда мусульмане нападали на неверных. Мы радовались, когда лилась кровь и когда мы лили ее сами. Мы считали, что мы живем правильно и нам нечему учиться у других народов – наоборот, это другим народам нужно постигать все благородство души, все мужество пуштунского воина. А потом прилетел самолет, и моего племени не стало. Почти всего моего племени не стало. Вы знаете об этом?

Фельдмаршал кивнул – он знал это. Еще одно преступление в длинной цепочке злодеяний, совершенных англичанами на этой земле и в других землях. Тем, кто вопиет об ужасах персидского замирения, о взрыве в Бендер-Аббасе, следовало бы изучить историю Афганистана. Когда англичанам потребовалось, они применили ядерное оружие не задумываясь, это было первое боевое применение ядерного оружия за последние тридцать с лишним лет – и они пошли на это без всяческих колебаний. А потом забыли об этом. У англичан есть одна неприятная черта – они забывают о том, что совершили, а потом нагло смотрят на тебя и говорят, что этого не делали. Или придумывают какие-то небылицы…

– …Так вот, эфенди, я тогда задумался – мы же живем на одной земле. Вы, англизы, пуштуны, хазарейцы – мы все живем на одной земле. Для того чтобы добраться до земель твоего народа отсюда – два дня пути на машине, эфенди. Но почему-то у проклятых англизов нашелся и самолет, и бомба, чтобы сжечь нас невидимым огнем, а у нас ничего этого не нашлось, понимаете?

Фельдмаршал снова кивнул.

– И тогда я посмотрел на то, как мы живем, эфенди, и сравнил с тем, как живут другие. У меня были русские друзья, я спрашивал их, как они живут. У каждого есть машина, а у нас это роскошь, у многих нет даже осла, потому что осла надо кормить, а нечем. У многих есть собственный дом, а у нас даже в Кабуле многие живут в земляных домах[5], в норах, как крысы. Наконец, у вас есть такой же самолет и такая же бомба, как у англизов, и поэтому англизы десять раз подумают, прежде чем сунуться к вам. А ваша армия захватила Афганистан и прогнала англизов за три дня, сделав то, что мы не могли сделать сто лет. Те люди, которые будут потрясать оружием на Лойя Джирге и говорить хвалебные речи, и многие из них смелые люди и умелые воины, эфенди… но ни они, ни их отцы, ни отцы их отцов не смогли сделать то, что вы сделали за три дня.

И тогда я понял, эфенди, что мы не учителя, а ученики и что нам надо учиться жить, как и вы, чтобы никто больше не посягнул ни на наш народ, ни на нашу землю. Что Лойя Джирга, какие бы правильные слова в ней ни были сказаны, ничто против самолета и бомбы. И потому я решил, что мое племя и я будем служить Белому Царю. Потому что служить великому Царю лучше, чем жить в земляной яме и ждать, пока англизы опять придут.

Фельдмаршал кашлянул:

– Я… не могу говорить за Его Величество, вы должны это понимать, друг мой. Но… полагаю, если бы Его Величество слышал это, он сказал бы, что ему не нужна служба. Слуг и так достаточно… но слуга служит за деньги. А друг… друг – это не слуга. Каждый народ из тех, что живет в Империи, блюдет свои традиции, волен молиться своим богам и говорит на своем языке всякий раз, как захочет… – Фельдмаршал протянул руку. – Вот хлеб. У нас есть традиция: пожать друг другу руки над хлебом – означает крепкую дружбу навсегда. Давайте пожмем друг другу руки, а потом пойдем на Лойя Джиргу. И попытаемся что-то сделать хорошее для вашей страны и вашего народа – право же, они мало видели хорошего за всю их жизнь…


14 сентября 2012 года
Афганистан, Кабул
Северная часть города

Вопреки бытующему мнению – Афганистан до прихода русских знавал и хорошие времена. Шестидесятые… семидесятые… период относительного мира во всем мире за исключением Тихоокеанского региона. Страна была под британским влиянием, британская молодежь направлялась сюда «прочистить голову». Прочищали голову обычно с помощью конопли – в Афганистане было полно конопли, она росла на склонах гор, как сорняк, и сами афганцы курили ее, как другие курят табак. Право же, табак стоит денег, а тут – нарвал и кури. Выделывали тут и опиумный мак, мало кто знает, что опиумное молочко идет… точнее, шло на приготовление различных лекарств. Более того, до семьдесят третьего года любой врач с лицензией мог прописывать больным и кокаин и героин в качестве обезболивающего и успокоительного, таким образом, наркоман мог получать небольшие дозы легально.

Потому в шестидесятые годы едва ли не на каждой улице Кабула можно было встретить хиппи. Бородатые, нечесаные, от изобилия доступных наркотиков совершенно потерявшие понимание времени и пространства, они перемещались по городу как сонные мухи, покупали лепешки на базаре, пили из реки Кабул, из которой сами афганцы пить не осмеливались, валялись прямо на земле на туристических спальниках и исповедовали свободную любовь. Афганцы их не трогали, считая их почти что бидуна – святыми сумасшедшими, юродивыми. С тех пор прошло столько времени, что иногда казалось, будто вся планета изменилась. Компьютеры, Интернет. Но тут… тут не изменилось почти ничего. Кроме людей…

Старый, потрепанный «Фиат» – универсал, с большими круглыми глазами фар, его за это называли еще «лягушкой» – остановился на углу так называемого «британского района», укрепленного района на севере столицы страны, где жили британские специалисты. Район этот сильно отличался от обычной кабульской застройки, состоящей то из дорогих вилл, то из непередаваемого убожества лачуг. Британцы построили для персонала посольства, британской больницы, университета, дилера «Бритиш Моторс» и некоторых других органов и организаций, действующих в Кабуле, крепенькие бетонные четырехэтажки, примитивные, но при необходимости превращающиеся в бетонные бастионы. Четырехэтажки стояли правильными квадратами, в центре каждого такого квадрата была общественная зона – футбольное или волейбольное поле, к примеру. Его размеры были рассчитаны аккурат под посадку среднего транспортного вертолета типа «Вестминстер».

Сейчас британцы покинули этот район, и его обживали русские. Пока их было немного – большую их часть составляли врачи и корреспонденты. Ничего особо интересного здесь никто не ждал – открытого сопротивления русским не было, жизнь приходила в некую норму. Были здесь, конечно, и разведчики…

Молодой парень, с вытянутым лицом, разночинского вида, с очками в золотистого цвета оправе на большом носу, шмыгнул на переднее сиденье машины, рядом с водителем. На нем был армейский универсальный жилет, только вот переделанный под репортерские нужды, и с ним была серая, джинсовой ткани сумка под камеру. Была у него и аккредитационная карточка, подлинная и непросроченная, выданная присутствием[6] генерал-губернатора. Последним штрихом, подтверждающим то, что он является журналистом, были ручка и карандаш в нагрудном кармане, оба дорогие, автоматические, в стальном корпусе.

– Салам алейкум, – поздоровался он, – я не опоздал?

Водитель ничего не ответил, только хмуро посмотрел на него и тронул машину с места.

«Фиат» покатился вниз… Дорога шла вниз под небольшим уклоном, чтобы выйти, в конце концов, на Майванд, главную транспортную артерию афганской столицы, ведущую из западных пригородов в Старый город на востоке, огороженный старинным забором с воротами, закрывающимися на ночь. Мимо катились бетонные заборы, оставшиеся еще от англичан, хазарейцы в своих деревянных сандалиях, натужно тянущие в гору свои неподъемные телеги, часто даже вдвоем – один тянет, другой толкает. Велосипеды… простые афганцы охотно покупали велосипеды, потому что велосипед не требует бензина, как машина, еды, как осел, и если даже на нем наехать на мину, то только поранит, но ногу, скорее всего, не оторвет. Те, кто побогаче, использовали мотоблоки, к которым пристегивали самодельные телеги, и везли товар, ведя мотоблок в поводу… Благотворительные организации поставляли мотоблоки в сельские районы, но там они ломались, да и бензина не было, а вот в городе были и мастера и бензин. Машин было мало, в основном – британские, семидесятых – начала восьмидесятых годов, разрисованные, как передвижные храмы. Было много женщин, закутанных в чадры… по утрам их бывало много, они шли на базар за покупками, и это было единственное, ради чего они могли выйти из дома без сопровождения мужчины. Много было и детей – они клянчили милостыню, бросаясь едва ли не под колеса. На фоне этого настоящими мастодонтами выглядели русские грузовики… русские караванщики до сих пор снабжали Афганистан всем необходимым, порой даже мукой, когда той не хватало. Угрюмые, носатые, высокой посадки, с колесами в рост подростка, кустарно бронированные автомобили казались реквизитами из фильмов об инопланетном вторжении. Оставалось только понять – на Землю или с Земли на другую планету…

Были и патрули на броневиках, но немного. Зато было больше, чем обычно, разукрашенных, с пулеметами пикапов, они стояли у дверей вилл, а заборы и стальные ворота этих вилл были разукрашены разноцветными лентами… причем сочетание цветов имело значение и обозначало то или иное племя. Это – многочисленные местные князьки и эмиры приехали на Лойя Джиргу, чтобы себя показать и на людей посмотреть. Еще больше родственников и членов племенных формирований ожидало во временных лагерях за чертой города – во избежание, так сказать, русские постановили, что вождь любого племени, большого или малого, может привести с собой только двадцать человек. Вожди подумали и, от греха, зная сами себя – согласились…

Журналист достал камеру, небольшую, полупрофессиональную, пишущую на карту памяти последнего поколения, емкостью в сто двадцать четыре гигабайта, и начал снимать, опустив окно машины. Водитель заметил это, молча дотянулся и вырвал камеру. Положил ее между сиденьями рядом с архаичной палкой переключения передач.

– Эй!

– Не то снимаешь…

Журналист обиженно замолчал, но ненадолго. Профессия журналиста предполагает толстую кожу – профессионального журналиста очень нелегко оскорбить…

– Меня Иосиф зовут. А тебя?

Водитель хмуро усмехнулся.

– Жид, что ли?

– Нет, русский.

– Ага. А я грузинский…

В водителе и в самом деле было что-то грузинское… черные вьющиеся волосы и нос, например. Впрочем, он мог быть и местным…

– Ты антисемит?

– Нет. Но кто вас любит…

Водитель снова цинично хмыкнул.

– Ну, кому надо, тот любит… – ответил журналист, – давно здесь работаешь?

– Давно…

Перед выездом на Майванд образовалась пробка – два кортежа не могли поделить дорогу. Водитель раздраженно нажал клаксон, который был тут не в центре ступицы, а на одном из отходящих от нее крыльев…


14 сентября 2012 года
Афганистан, Кабул
Бывшее здание МВД

Долгое время не удавалось подобрать подходящее место для проведения Лойя Джирги – не подходило ни посольство, ни «Арк» – городской королевский дворец, ни «Таджбек» – новый пригородный. В конце концов решили остановиться на имеющей довольно приличных размеров зал новостройке Министерства внутренних дел Афганистана, в самом центре города. Это было восьмиэтажное, массивное здание, чем-то напоминающее здание североамериканского посольства в Сайгоне. Напротив было здание «Радио и телевидение Афганистана» …

Несмотря на то что фельдмаршал Апраксин по своему чину имел закрепленный за ним вертолет, который мог совершить посадку на крышу здания министерства, он сам понимал, что использовать его не следует. Следует взять машину и приехать на машине как все. Афганцы – очень гордые люди, болезненно реагирующие на любую демонстрацию превосходства над ними… даже на то, что генерал-губернатор использует вертолет. Вертолет напоминал им о британцах и о том, кем они являлись сейчас – небольшим, но воинственным народцем, отставшим в развитии от цивилизованных стран примерно на сто пятьдесят лет. Пройдет время, и, как и в Багдаде, вертолет будет дорогим транспортным средством, которое может себе позволить каждый, имеющий деньги. Но пока тут так, и не стоит ломать все это через колено. Британцы уже попробовали…

И потому фельдмаршал Апраксин в сопровождении небольшой охраны вышел из своего бронированного автомобиля, точно так же, как до этого подобное делали шейхи и эмиры племен. Это напоминало синематографический фестиваль – девять ступенек, девять шагов, лестница, покрытая красным ковром. Вот только вместо ярко разрисованных рекламных перетяжек и полотнищ с названиями новых фильмов – простое, белое полотно, призванное перекрыть линию прицеливания снайперам, а вместо рукоплещущих фанатов – бородатые архаровцы с автоматами…

В холле Апраксин заметил шейха Абдуррахмана Рази, вождя племени Шинвари. Один из самых образованных людей на Джирге, знает восемь языков, правда половина из них – восточные. Шейх кивнул, давая понять, что нужно поговорить…

Фельдмаршал сделал знак, и охрана моментально отгородила своими телами место в углу. Лойя Джирга должна была вот-вот начаться, кабинета, чтобы нормально поговорить, не было…

– Да пребудет с вами Аллах, – начал шейх.

– И вас, да коснется милость его…

Шейх кивнул.

– Аллах щедр на милость, это верно. Но когда на свет появлялись некоторые из присутствующих, он был явно в гневе.

Фельдмаршал пожал плечами. Он знал, что это будет – несмотря на то что афганцы считались единым народом, междоусобная грызня не прекращалась ни на минуту…

– Вам судить. Вы лучше знаете всех здесь присутствующих…

– Например, вон тот негодяй Суруби… видите, вон тот, у него еще чалма хаджи[7] – он очень богомольный человек, по-видимому, замаливает грехи. Аллах запретил кровосмешение, а он сожительствует со своей родной дочерью, и уже родился ребенок. Вон тот… Самед… он говорит, что у него степень по фикху, но его выгнали с третьего курса богословского факультета за то, что он любил маленьких мальчиков больше Аллаха, и про то знал весь Кабул. А вон и Абдалла… этот недавно отправил сына в Оксфорд… он и сам там учился. И чему его там научат хорошему для Афганистана, спрашивается…

– Уважаемый… – фельдмаршал ладонью показал, что достаточно, – в традициях моего народа харам говорить о других за глаза. Если вам что-то есть сказать, вы можете сказать это открыто, публично…

Шейх покачал головой.

– Я говорю это вам для того, чтобы вы знали – на Лойя Джирге у вас будет поддержка. Мы жили в Британской Индии и знаем, что почем. Мы не хотим туда возвращаться.

Все понятно. Разборка между своими и «понаехавшими».

– Я вас понял, уважаемый. Вы один так думаете?

– Так думают многие. Например, Мохаммад Хан Африди думает точно так же, я говорил с ним не далее чем вчера вечером…

– И что вы хотите за свою поддержку? – прямо спросил фельдмаршал.

Лицо шейха выразило неодобрение столь прямо заданным вопросом, но на словах он не возмутился.

– Видите ли, уважаемый наместник… – сказал он, – мы знаем о том, что многие наши братья – братья нам только на словах. На деле же они говорили о том, что делают все для возвращения исконных афганских территорий, а как только милостью Аллаха пуштунский народ вновь стал единым, они строят козни против нас и считают, что мы какие-то «ненастоящие» пуштуны. Да, да… так и говорят.

Фельдмаршал знал – так говорили и на самом деле. Говорили и о том, что все пуштуны из «племенной зоны» продались англичанам… конечно, так говорили, чтобы русские так и думали. Восток очень лукав…

– Да, я слышал.

– Мы не раз слышали про демократию, уважаемый, но здесь она невозможна, вы должны это понимать. Если одно из племен возьмет верх над остальными, остальным придется очень и очень плохо…

– Конкретнее, уважаемый…

– Мы предлагаем создать некий… племенной Совет. Постоянный. Двадцать… наверное, столько человек хватит, чтобы управлять Афганистаном.

Фельдмаршал Апраксин едва не рассмеялся в лицо шейху. Военный человек, он много чего знал об управлении и знал, что даже двое управлять не могут. А тут… двадцать человек, причем такие двадцать человек, которые ненавидят друг друга, говорят друг о друге гадости… О каком управлении тут может идти речь?

– Об этом не может быть и речи. Двадцать человек никогда не договорятся между собой, вы и сами это понимаете.

Шейх кивнул, но было видно, что он недоволен. Очевидно, он рассчитывал на место в таком совете, что сильно подняло бы его статус и самоуважение. Здесь об этом думают в первую очередь – не о том, кто ты есть на самом деле, а о том, как ты выглядишь в глазах других людей. Здесь от общественного мнения все зависит больше, чем в цивилизованном мире.

– Впрочем… – Апраксин перестроился на ходу, – я здесь человек чужой. Я не могу управлять чем-то, не зная ничего. Я не могу управлять Афганистаном, не зная его истории, его людей, его особенностей. Полагаю, группа советников из местных, авторитетных и уважаемых людей мне потребуется…

– Это слова очень мудрого и предусмотрительного человека, эфенди…

Про себя Апраксин решил, что предложение, вопреки первому впечатлению, не так и плохо. Если взять наиболее авторитетных лидеров племен, от которых, по данным разведки, и может идти буза, привезти в Кабул, посадить в Арке и назвать это как-нибудь красиво типа «Комиссия по примирению многонационального Афганистана», то шейхи оторвутся от своих племен и не будут мутить воду – раз, и направят всю свою энергию на склоки и грызню друг с другом – два. Потом можно будет собрать что-то вроде межплеменного суда, подключить туда авторитетных богословов, не таких, как этот… любитель маленьких мальчиков со степенью в фикхе. Пусть чем-то занимаются дельным. Или делают вид, что занимаются дельным. Еще попросить, пусть пришлют настоящих богословов, из Мекки, из Казани, авторитетных кади…

Опытный офицер, фельдмаршал Апраксин знал, что в армии ничем не занятый солдат – все равно что преступник и все ЧП происходят, когда офицеры манкируют работой в части и ничем не заняли солдат. Бегать до потери сознания, автомат разбирать-собирать, маскироваться на местности… Хоть плац мести! Так и тут.

– Полагаю, что такое решение будет принято в самое ближайшее время, уважаемый шейх. Подумываю я и над тем, чтобы создать примирительную комиссию, включив в нее наиболее авторитетных шейхов и богословов для разрешения споров между племенами. Право же, в Афганистане пролилось слишком много крови за последние годы, и будет харам, если сейчас, когда пуштуны обрели свободу, они начнут сводить меж собой счеты, сами убивая друг друга вместо англизов…

– Сам Аллах наставил вас на этот путь, эфенди… – воскликнул шейх, – но я хотел бы сказать пару слов о составе правительства…

Обмануть опытного интригана было не так-то просто. Он прекрасно понимал, где будет реальная власть и, что еще более важно – реальные деньги…

– Я слушаю вас… – Фельдмаршал демонстративно глянул на часы.

– Мы понимаем, что пост первого министра правительства мы не потянем. Но пост министра природных ресурсов…

Ага, уже воровать примерились. Орлы! Только не те, которые высоко летают, а те, которые сверху – и прямо на голову…

– У вас есть конкретная кандидатура на этот пост?

– Найдем! – горячо сказал шейх. – У нас есть грамотные, вы не думайте! Даже университет закончили!

Достижение. Скорее всего – исламский университет, англичане крайне не любили, когда пуштуны из племен заканчивали какой бы то ни было университет, кроме университетов богословия. Богословие было специфическим – с отчетливым привкусом деобандизма.

– Уважаемый, говорят, что халва сладка, только когда она у тебя во рту. Приведите ко мне ваших людей, и я подумаю, какую работу им дать на благо Афганистана.

Про себя Апраксин подумал, что надо сказать пару слов об этом в конце подготовленного выступления. Все равно рано или поздно придется передавать власть афганцам, и будет лучше, если это будут люди молодые, проверенные, уже поработавшие с русскими, современные, а не конгломерат царьков.

– И еще, эфенди…

Апраксин высказал уже откровенное нетерпение:

– Только один вопрос, он волнует всех собравшихся в не меньшей степени, чем меня. Вы уже относительно давно пришли на нашу землю, но вы так и не собрали нас и не сказали, сколько мы должны платить…

– Сударь, на данный момент мне не поступало подобных указаний.

– Но… вы же должны собирать подать… чтобы платить Белому Царю, разве не так? И вы сами так же должны получать положенное…

Генерал решительно сделал знак охране, что разговор закончен и надо идти в зал.

– Сударь, я полагаю невозможным брать взятки, это противно чести русского офицера. Что же касается Белого Царя, то и он, полагаю, не считает возможным брать деньги с пуштун, пока здесь дети умирают от голода…

Фельдмаршал Апраксин совершал сейчас ошибку. И большую ошибку. Он-то думал, что этот жест будет оценен по достоинству, но нет… наоборот, этот жест должен был вызвать у всех присутствующих испуг и гнев, причины которого были бы понятны только тем, кто долго жил в Афганистане. Здесь каждый должен платить… феодалу за право пользования землей, главе племени и рода, местному мулле платить закят. Иностранные купцы должны были платить джизью. Обирать нищих, едва сводящих концы с концами людей, и не вызывать ненависти можно было только одним способом – говорить, что эти деньги идут англизам, англичанам, и королю. Тогда гнев народа переключался на англизов и Короля, и это устраивало всех. Англизов и Короля в том числе – ведь они брали деньги, и немалые, и для них было бы проще собирать их с нескольких сотен богатых и влиятельных человек, чем с нищей и озлобленной податной массы. Подати в Афганистане собирались по архаичной «откупной системе», когда феодал платил королю, а податная масса платила феодалу, и по таксе, установленной феодалом, а не королем. Сейчас каждый из тех, кто собрался на Лойя Джиргу и неожиданно узнал, что русские не намерены брать подати с Афганистана, первым делом должен был подумать, что рано или поздно об этом узнают и простые люди. Те же русские им и скажут. И тогда они сами тоже не смогут собирать с людей подати, потому что всем будет ясно – эти подати собираются не для русских, а для себя. А еще люди поймут, что они и раньше врали… И тогда десятилетиями копившийся людской гнев обрушится на них…

Не давая ничего сказать в ответ, фельдмаршал шагнул в образованный охраной проход. Среди глаз, настороженных, любопытных, откровенно не верящих, подчас и злобных, он нашел глаза своего гостя из дворца и подмигнул, давая понять, что надо переговорить перед выступлением, пусть даже коротко, пусть даже обменяться парой записок. Гость кивнул, зал уже открылся, двери открылись, и людской поток постепенно втягивался в зал, где каждому было отведено место, заботливо выделенное племенным флагом или символом, – некоторые даже читать толком не умели. Генерал был уже у самых дверей, окруженный охраной, когда инстинкт старого, травленого волка вдруг подсказал ему – беги! Просто так, без колебаний и сомнений – беги. Но сделать генерал ничего не успел.

Потому что все взорвалось…


Со стороны это выглядело потрясающе…

Они нашли подходящее место, и Иосиф залез на крышу, включив зум камеры на максимум для того, чтобы снимать. Здание Министерства внутренних дел бывшего королевского режима высилось над местной застройкой угрюмым айсбергом, над ним реяли флаги – вместо флага Королевства Афганистан флаги племен, часто сделанные впопыхах и кое-как… в одном случае на флагшток вместо флага приспособили… ковер соответствующей расцветки. Из всех флагов выделялось тяжелое, черно-желто-белое полотнище Империи, около здания было не протолкнуться от машин и вооруженных людей… а потом раздалось что-то вроде хлопка, и между седьмым и восьмым этажами сразу в нескольких местах прямо из стены вырвались целые клубы дыма и пыли… потом то же самое произошло между пятым и шестым, между третьим и четвертым, между первым и вторым… все это происходило в считаные секунды, никто даже не успевал понять, что к чему. Здание, величественный бетонный утес, стояло еще несколько секунд… может, и меньше… а потом вдруг стало оседать, все разом, ровно, в облаках дыма и пыли, превращаясь в груду бетонных развалин…

– Каскадный направленный взрыв… – произнес шофер такси, – уходим отсюда…

– Минуту…

Иосиф снимал дальше. Тех, кто был ближе всего к зданию – их просто засыпало бетонным ливнем… место катастрофы полностью скрылось под облаком тяжелой цементной пыли. Машины… все накрыло этим облаком, не было видно ничего. Разом взвыли сигнализации везде в округе… среагировали на взрыв.

– Поехали… – еще раз сказал водитель.

Взрывчатка была заложена в конструкцию здания еще британскими инженерами-проектировщиками. Британцы никогда и ничего не оставляли на волю случая и были мастерами таких вот грязных случаев и фокусов. Оставался только один вопрос – как русские, принимая здание и готовя его к Лойя Джирге, не заметили неладного. Ведь среди них были опытные саперы со всей необходимой техникой, включая даже компактные рентгеновские аппараты.

А вот… как-то не заметили.

– Направо… – сказал Иосиф, – в аэропорт. Мы выполняем свои обязательства…

– Это хорошо… – проворчал водитель, – никогда раньше не имел дела с русскими…

Водитель на самом деле был индусом, хотя умело работал по России и прикидывался выходцем из Грузии, небольшого места в причерноморском регионе, маленькой горной страны, покоренной русскими в ходе Большой игры. Британцы широко использовали индусов на Ближнем Востоке и в Африке – благо индусы, общины индусов занимают неплохие позиции в торговле и банковском деле в регионе. Общераспространенное мнение, что все индусы чувствуют себя угнетенными и только и ждут, чтобы избавиться от британского угнетения, действительности не соответствовало – были и те, кто сознательно сотрудничал с англичанами и связывал будущее Индии только с Великобританией.

Машина поехала к аэропорту, мимо квартала, где находились посольства и представительства некоторых гуманитарных организаций. Где-то поспешно закрывали ворота, где-то, наоборот, высыпали все на улицу, чтобы смотреть, но даже отсюда было понятно, что произошло что-то невероятное…

На полпути они пропустили несколько огромных, красно-белых машин, на большой скорости несущихся со стороны аэропорта. Это были пожарные машины спасательной службы аэропорта, огромные четырехколесные монстры, способные за две минуты доставить к месту падения самолета десять тонн воды и пару тонн огнегасящей смеси. Очевидно, кто-то подумал, что в городе пожар, наверняка из панических сообщений ничего нельзя было понять, и отправил самую лучшую пожарную команду, какая только была в Кабуле, – аэропортовскую, которую укомплектовали и тренировали сами британцы. Толку от этого будет – как от козла молока…

Они проскочили линию укреплений, которая принадлежала англичанам, а теперь тут стояли русские. Казаки были в повышенной боевой, но в аэропорт пускали…

Здесь дорога разом стала лучше…

– Скажи мне, русский… – машина приближалась к аэропорту, водителя такси пробрало поговорить, – только честно…

– Ну… честность понятие относительное.

– И все же. Я понимаю, для чего это делаем мы. Но вам-то зачем? Здесь же теперь террористическая война начнется…

Иосиф цинично усмехнулся.

– Так это же хорошо.

– Хорошо?!

– Если не будет террористов, кого же мы будем ловить, друг мой…

Водитель промолчал. До подобного понимания ситуации он еще не… дотумкал, как говорится. Да, у них тоже боролись с терроризмом… но чтобы провоцировать терроризм, чтобы с ним потом бороться…

Машина проехала под бетонным козырьком одноэтажного, примитивной архитектуры здания гражданского терминала аэропорта Кабул-международный, ушла на стоянку. Свободных мест было много – половина от имеющихся, если не больше…

– Переодевайтесь… – Иосиф теперь приказывал.

Водитель такси быстро переоделся, запасной комплект одежды был у него в багажнике. Теперь он был похож на обычного туриста… точнее, даже не туриста, а человека, отправленного по делам в командировку, командированного. Гражданские, грубые и прочные ботинки на шнуровке, брюки, рубашка, ремень. Небольшая сумка, какую используют спортсмены для переноски сменной одежды, заранее подобранная.

Иосиф вручил водителю небольшой пакет.

– Документы на имя Левона Григоряна, армянина, но уроженца Тифлиса. Деньги, как договорились, билет до Бомбея. Отметка о въезде поставлена, с таможней уже договорились, пройдет как по маслу. Мир тебе.

– И тебе мир, друг мой…

Водитель заторопился к зданию аэропорта, чтобы успеть на рейс.

Иосиф, усмехнулся ему в спину, затем достал телефон, СИМ-карту к которому он купил вчера на базаре, набрал номер.

– Салам алейкум.

– Ва алейкум… – раздалось в трубке.

– Наш друг выполнил свою работу. И улетает…

– Так воздай ему должным…

– Вас понял…

Иосиф прервал звонок, вытащил из телефона СИМ-карту и сломал ее пополам. Затем устроился у машины, следить за взлетающими самолетами. Гражданских самолетов было мало, Кабул не был сильно загруженным аэропортом. Облегчало задачу и то, что теперь все авиакомпании делали самолеты рекламными носителями и раскрашивали их в яркие, оригинальные расцветки. Ошибиться было невозможно…

Когда в поле зрения показался красно-белый двухмоторный «Аргонавт» – рейс до Бомбея, – Иосиф нажал кнопку на небольшом, похожем на сотовый телефон устройстве. Несколько секунд самолет летел, как и до этого, тяжело поднимаясь над горами… но потом его полет стал все более неуправляемым… он начал проваливаться вперед и вправо на крыло… и шансов никаких не было, ибо отказ даже одного двигателя при взлете перегруженного самолета в горах на большой высоте смертелен. А если этому споспешествует и сбой в системе управления самолетом…


На следующий день отснятое в Кабуле видео появилось в Интернете – ответственность за теракт взяла на себя террористическая группировка: «Единобожие и джихад». Так начиналась трагедия…


Сколько вспоминаю те дни… все кажется каким-то неправильным, начиная с этих дней и по сей день. Кажется, что именно тогда мы что-то упустили, что-то недоделали, что-то не сделали как надо. Тогда Господь дал нам шанс все повернуть, и мы его упустили, бездарно и глупо.

Охота на человека, на человека опытного, грамотного, пользующегося поддержкой, напоминает поиски иголки в стоге сена. Это не так сложно, как кажется – нужно просто поджечь стог. Что и произошло в Ватикане в две тысячи четырнадцатом, хоть и не по нашей вине. С той поры потерявший надежнейшее из надежнейших укрытий генерал Тимур был обречен, хотя и сражался, как полагается воину, – до конца.

В этом году были ликвидированы два опаснейших врага всего человечества – бывший начальник шахской разведки САВАК, а теперь террорист номер один генерал Абубакар Тимур и один из богатейших людей мира, некоронованный король Латинской Америки Мануэль Альварадо. Тогда казалось, что в долгой, чрезвычайно долгой, затянувшейся войне наконец-то наступил перелом. До сих пор не понимаю, что же мы тогда сделали не так.


11 апреля 2016 года
Крым, Россия

А так все идет…

Скучно в Москве и дождливо в Крыму…

И все хорошо…

Сплин
Двое не спят

В Крыму и в самом деле было дождливо. Веселый, почти летний дождь с крупными, тяжелыми, теплыми каплями ударил с утра, заставляя крымчан спешно искать себе укрытий. Почему-то вспомнилось, что точно такой же дождь шел много лет назад… мы тогда были в Ливадии, царском дворце. Было что-то вроде завтрака на природе, все побежали прятаться в дом… а мы с Ксенией не добежали. Можно сказать, что не успели…

Вспомнилось совершенно не к добру…

Я закрыл ноутбук, на котором неспешно набирал кое-какие заметки. Заметки о некоторых событиях, имевших место в прошлом, и одному Господу известно, как они отразятся в будущем. У нас есть замечательная традиция… подобные записки засекречивают на девяносто девять лет. Сейчас многие военные историки с трепетом ждали рассекречивания архивов времен мировой войны… теперь уже Первой мировой войны. Одному Господу известно, узнаем ли мы когда-нибудь всю правду о Второй…

Но что касается меня – я сделаю для этого все. Пусть даже с отсрочкой в девяносто девять лет…

Ноутбук я спрятал в сейф. Мрачно посмотрел на кальян в углу… старый, дедов. Говорят, что кальян не так вреден, как обычный сигаретный, трубочный или сигарный дым. Сам дед в молодости старался походить на старого морского волка с трубкой – есть фотографии, тому свидетельствующие. Меня от курения он отвадил очень просто – сказал, что в подводно-диверсионные части курящих не принимают, нужны абсолютно здоровые легкие. Но сейчас… я просто уже не знаю, что делать.

Все прожекты с реформированием Первого отдела СЕИВК и борьбой с теми, кто предпочитает корабельному сурику венецианскую штукатурку, погибли, не успев воплотиться в жизнь. Потому что моего старого друга, с которым мы вместе играли на ливадийском пляже, убил террорист-смертник, активировавший взрывное устройство после паники, вызванной выстрелами Серебрянского, ублюдка с крепким коктейлем из Маркса, Бакунина и Троцкого в голове.

После присяги я просто взял отпуск. Он мне полагался, потому что за все время службы я брал отпуск два или три раза, хотя мне полагался «большой» отпуск, как и всякому, чья служба связана с повышенными психологическими нагрузками и стрессом. До сих пор я числился на действительной службе – меня отозвали из отставки, чтобы уничтожить генерала Абубакара Тимура. Генерал был мертв, но лучше от этого не стало…

Почему я не участвовал в расследовании теракта? Господа, вы шутите? Это только в книгах так бывает. В таких делах нельзя допускать личного, а для меня это очень личное. Есть огромная, разветвленная служба, ведущая оперативную работу в Империи, – Министерство внутренних дел. Десятки тысяч доверенных лиц, миллионы осведомителей, сотни тысяч оперативников. Что могу против них я – один человек, для которого это глубоко личное.

Не стал я искать и придворных должностей. Потому что ситуация и так неоднозначная – регентства в нашей истории не было четверть тысячелетия, да и Павел – если и не взрослый, то уж подросток точно. С Ксенией… свои проблемы, еще не хватало обвинений в семейственности.

Господи…

Сам рассмеялся. Ну, какая семейственность? Какая ко всем чертям семейственность. Это газетчики могли раздуть истерию, если бы они знали, может быть, и посочувствовали бы мне. Чисто по-человечески. По-мужски. Семьей я так и не обзавелся, несмотря на то что прожил почти полсотни лет в этом мире. Как-то не получилось. Знаете, как говорится… возможно, дело не в кулаке, а в физиономии. Вот так и у меня. Семейная жизнь как-то не получается… совсем. Вероятно, примета нашего поколения. Женщины не готовы ждать и не готовы ничем жертвовать. Мама ждала отца отовсюду, хотя он пропадал на годы.

Или, может быть, я выбираю не тех женщин.

Вышел на балкон. Помимо нашего родового имения в центре Одессы, дома в Севастополе, в сороковые годы мы построили еще и этот дом… точнее – дворец, совсем недалеко от Ливадии. Здесь я сейчас и прятался… от всего окружающего мира…

Ого.

Я усмехнулся сам над собой. От мира не спрячешься, господа… Нет, не спрячешься…

Кавалькада машин поднималась от ворот…


– Сударыня…

Ксения оделась в черное. Брючный костюм с пиджаком, ужасающая новая мода, когда женщина старается выглядеть как мужчина, ну а мужчин заставляют выглядеть как женщина. Несмотря на свой возраст, она по-прежнему была в форме, поддерживая ее, как Екатерина Вторая, – изматывающим фитнесом и молодыми любовниками. Но мне на это плевать.

Или не плевать?

– Прошу…

– Сударь, ваша забывчивость не делает вам чести. Я не давала согласия ни на что, кроме морской прогулки…

Ксения проигнорировала мою руку и направилась по лестнице вниз. У нас в имении есть лестница, спускающаяся к самой воде, как Потемкинская, спуск очень крутой. Там внизу – ангар, а в ангаре лодка. Лодка совсем не такая, как здесь предпочитают, – тяжелая патрульная, с жестким днищем и кевларовыми баллонами. Это не способ продемонстрировать окружающему миру мою крутость – просто здесь постоянный, резкий прибой, очень опасный фарватер, и никакая другая лодка просто не выдержит. Так что скорлупки из фибергласа с палубой из дорогих пород дерева оставьте себе…

Ксению охраняли моряки – Гвардейский флотский экипаж. Урок не пошел впрок – охраны мало, хотя и больше, чем в тот злополучный, проклятый день. Черные повязки на рукавах, как и у меня на мундире. Знак потери и знак того, что зло не отмщено. О наказании в случае со смертниками речь вести бессмысленно.

Только об отмщении.

– Здравия желаем, Ваше Высокопревосходительство…

– И вам того же. У меня только одна лодка, вы в курсе?

– Не извольте беспокоиться. Ксения Александровна приказали не нарушать ваш тет-а-тет.

– «Сообразительный» в трехмильной зоне, Ваше Высокопревосходительство, – сказал другой моряк, показав на горизонт.

– Премного благодарен…

Кораблик и в самом деле болтался в море как раз напротив пирса. С этого расстояния он казался игрушкой…

Я спустился вниз, открыл ангар, завел моторы. Потихоньку вперед… теперь к причалу… вот так. Волнение сегодня было приемлемым, а на причале – у меня что-то вроде штормтрапа, для милых дам. Ксения протянула руку… хотя с ее фитнесом, думаю, ей не составило бы труда…

– Немного полюбезнее, mon ami… На нас смотрят…

– Сударыня, моей репутации это не повредит. Вашей тем более.

Ксения зло сверкнула глазами, но ничего не сказала…

Отойдя от причала на малом, я дал газу, разгоняясь до двадцати узлов. Присев на корму, лодка пошла от берега, оставляя белый пенный след за собой…

Эсминец, охранявший нас, приближался. На юте, на вертолетной площадке, я различил снайперов за ограждениями, с противоположного борта прятались две скоростные лодки с готовыми к действию отрядами морских пехотинцев. Я помахал им рукой, и кто-то мне ответил. Ксения, надев черные очки на пол-лица, нервно курила…

Заложив резкий, почти хулиганский вираж вокруг эсминца, я остановился меньше чем в двух кабельтовых от него. Рассчитал так, что он служил нам как бы волноломом, закрывая от волны.

– Не знал, что ты стала курить.

Ксения бросила недокуренную сигарету в море.

– Раскуришься тут…

Из сумки появилась новая пачка, но я перехватил ее и, прежде чем Ксения сумела сообразить, что происходит, выбросил в море.

– Довольно. Одну за одной – это уже слишком…

– Ты мне не муж вообще-то.

– Вот и побереги меня. Близких людей ты не бережешь…

Ксения сняла очки. Солнце бликовало на линзах оптических прицелов на эсминце. Я знал ее… если сразу дать отпор, она начинает отступать. Но она не отступит дальше, чем ты ее к этому вынудишь, и при первой возможности вернет себе позиции. Сильная женщина – синоним слов «одинокая женщина»…

– Как мне все надоело… – зло сказала она.

– Регентство?

– Оно самое. Все так и норовят сделать по-своему.

А ты чего хотела… Так вот и выглядит власть… власть женщины.

Проблема в том, что мужчина априори не может подчиняться женщине, все его существо будет протестовать против этого. Особенно – военный. Ксения – совсем неплохой вариант на троне Империи. Умная, волевая, хитрая, способная к интригам, прекрасно знающая экономику. С почти мужским складом характера. Проблема в том, что она женщина. Мужчина может подчиниться мужчине, признать его главенство – как вождя. Женщине же раз за разом придется доказывать, что она достойна быть вождем, и окончательно она никогда этого не докажет. А раз за разом кому-то что-то доказывать – утомительно.

Но она сама себе это выбрала. Хотя и без Регента тоже было нельзя.

– Что ты думаешь об обстановке в Афганистане?

– Это не такой простой вопрос.

– Господин адмирал, разве я когда-то задавала вам простые вопросы…

Ксения теперь начала кокетничать. У нее на каждую ситуацию существует свой набор ужимок и уловок, которые она применяет вполне обдуманно и хладнокровно. Она может обвинить в чем-то… для каждого у нее есть свои обвинения, она может напомнить о чем-то хорошем… если есть, о чем напоминать. Но что касается меня – со мной эти игры давно не проходили. Возможно, поэтому я до сих пор и был один… потому что со мной никакие игры не проходили. Если человек видит свою вторую половину насквозь, жить становится просто невозможно.

– Я не служил в Афганистане и не могу ответить на этот вопрос.

– А как насчет Персии? Это же соседняя страна. И ты там очень многого добился за очень короткий срок.

– Видите ли, сударыня… сравнивать ситуацию в Персии и в Афганистане бессмысленно, потому что у них совершенно разные корни. Совершенно разная основа. В Персии мне удалось добиться ощутимых результатов за короткое время потому, что в этой стране люди привыкли жить в государстве. Государство, которое построил для своих подданных шахиншах Мохаммед, было не таким уж и плохим. Там производилось больше киловатт в час энергии на душу населения, чем где-либо в мире. Бензин стоил примерно в три раза дешевле, чем в нашей стране. Хлеб стоил дешевле вдвое… собственно говоря, это и стало одной из причин восстания крестьянства, они не могли конкурировать с дешевым, завозимым продовольствием, а шахиншаху было плевать на то, что думают феллахи, он на них не опирался. В стране работали заводы, порты, добывались полезные ископаемые. В городах в каждой семье был автомобиль. Практически не было уличной преступности… это неправда, что жестокость наказания не позволяет предотвратить преступление, неправда, по крайней мере для Востока. А то, что в стране пропадали люди, что каждый полицейский чиновник был маленьким шахиншахом, творившим беспредел от лица государства… что же, на Востоке жили и при худшем беспределе. Несколько столетий назад монголы стерли Багдад, тогда один из крупнейших городов мира, с лица земли, перебили всех его жителей. Когда мы пришли… мы просто установили другое государство и другие правила игры. Был шахиншах Мохаммед – стал шахиншах Николай. Если раньше полицейские могли схватить и убить тебя по подозрению в сопротивлении режиму, то сейчас – за исламский экстремизм. Мы установили новые правила игры и объявили о них людям. У нас появились сторонники, которые увидели, что мы искренни в своих попытках установить более справедливое правление, прекратить творившееся беззаконие, восстановить страну и дать персам место в нашей большой семье. У нас были противники, ты прекрасно знаешь, откуда они взялись и кто их финансировал. Но большая часть населения изначально не была ни за нас, ни против нас. Они смотрели и выбирали. Уже с первого месяца-двух мы сделали несколько правильных шагов, и люди стали воспринимать нас как новую власть, а не как безбожников и оккупантов. Мы построили новое государство – и люди согласились с этим.

Ксения нервно повела плечами, смотря на охранявший наш покой эсминец с Андреевским флагом.

– А в Афганистане разве не так? Там тоже был… король, пока у нас не хватило ума его убить. Господи… все больше убеждаюсь в том, что Николай был закоренелым идеалистом. Дай Господь, Павел не унаследует это…

С вами… С вами это исключено, сударыня. И я даже не знаю, хорошо это или плохо.

– В Афганистане все совсем не так. В отличие от шахиншаха Мохаммеда, афганский король даже не думал делать что-то для страны. Даже не думал устанавливать какие-то законы и требовать их жесткого выполнения. В сущности, его власть ограничивалась лишь несколькими провинциями, по странному стечению обстоятельств теми, где удобно выращивать опиумный мак, и лишь несколькими сферами жизни. Он не был королем в общепринятом смысле этого слова, он не был главой государства. Это была британская марионетка в политике и преступник международного класса во всем остальном. Он занимал престол только для того, чтобы его не заняли другие, англичане сохраняли его у власти только для того, чтобы создать зону хаоса и блокировать ею наш путь в Индию. Как минимум две трети территории Афганистана ему не подчинялось, там не было никакого государства, государственность там не выходила за пределы институтов родоплеменного строя. Британская армия вела постоянные контртеррористические операции, волей-неволей обучая афганцев противостоять сильному, технологически передовому противнику. Мы поставляли им оружие и инструкторов, чтобы британцы разбирались со своими проблемами, а не создавали проблемы для нас в Средней Азии. Там не было государства, понимаешь? Его никогда там не было в отличие от Персии. Теперь мы пришли и начали его строить. С нуля и в условиях жесточайшего противодействия. Таким образом, мы наступаем на хвост очень многим.

– Но разве люди не хотят жить в цивилизованных условиях? – озадаченно спросила Ксения. Вопрос ее был просто замечательным – вопрос женщины, выросшей в столице передовой технократической империи мира, относящейся к высшей аристократии, к дворянству и привыкшей пользоваться всеми плодами технологического прогресса, какие только были.

Я молча достал коммуникатор, подключил его. Все-таки шагнул прогресс, шагнул – катаемся на катере, и прямо отсюда я могу узнать, что творится прямо сейчас на другом конце света…

– Что ты делаешь?

– Хочу показать тебе кое-что. Ты сразу многое поймешь.

Я зашел в хранилище снимков, британское. Файлы были проиндексированы для удобства, и я быстро нашел нужный…

– Если не боишься, можешь посмотреть…

Ксения свет Александровна смело взяла коммуникатор и… чуть не выбросила его за борт.

– Боже… что за мерзость. Это что, постановочный кадр?

– Нет. Это Кабул образца две тысячи двенадцатого года.

На снимке, который в свое время меня потряс, была изображена речка Кабул. Протекающая через город. Точнее, даже не речка, а речка и прилегающая к ней территория. Дело было летом, река сильно пересохла, обнажив часть своего русла. Кто-то поил осла, женщины стирали белье и набирали воду в кувшины. Судя по зданиям на заднем фоне, снимок был сделан в городской черте Кабула. Тут же на корточках сидел бородач в чалме и, простите… справлял свои естественные потребности. Прямо на виду у всех и никого не стесняясь.

– Сумасшествие…

– Нет, сударыня. Они так живут. Понимаете, если вас с детства не приучили посещать ретираду, а справлять свои потребности, где придется и на виду у всех, то потом приучить взрослого человека со своими устоявшимися привычками к ретираде непросто. Прежде всего, эту ретираду надобно построить, затратив для этого время и ресурсы. Подвести к ней воду, трубу и положить туалетную бумагу и освежитель воздуха. Затем каждый раз, как только возникает потребность, идти к этой ретираде. Не проще ли просто снять штаны и сесть, где придется?

Ксения помолчала, уясняя в голове ситуацию. Мне в свое время также было непросто понять это. Я это понял, но не принял. Просто правильное понимание ситуации – это тоже своего рода оружие, ничего нельзя изменить, если не понимаешь, что вообще происходит.

– Это… сложно принять.

– А это и не нужно принимать, Ксень. Но понимать – нужно. Мы идем по тяжелому, очень тяжелому пути. Пути, изобилующему кознями и неприятностями. Нас никто не похлопает по плечу, зато найдется немало желающих всадить нож в спину, как только мы отвернемся. Или выстрелить нам в лицо, как только мы на миг потеряем бдительность. Но наши предки, наши деды и прадеды прошли по этому пути, не жалуясь, не считая своих ран, не жалея ни себя, ни других. Вправе ли мы быть слабее их?

Ксения раздраженно фыркнула:

– Мужчины… Вам обязательно нужно быть такими правильными, да? Иногда мне кажется, что вы не понимаете, что говорите. Не осознаете последствий. Не считаете цену.

– Наш мир построен жесткими и правильными мужчинами. На них же он и держится, нравится это кому-то или нет.

– Возможно, и построен. Но не держится…

– Это не так…

Ксения моментально сменила тему.

– Ты начал писать мемуары? Не рановато ли, господин адмирал?

В этот момент лодку шатнуло на внезапно накатившей волне, начало разворачивать бортом, и я схватился за штурвал, кляня себя за неосмотрительность. Военный моряк, называется… так и перевернуться можно.

Узнала все-таки… болтунов полон дом. Даже злиться не стал – ничего другого и ожидать нельзя. Ксения из тех дам, которые упорно будут рыться в телефоне супруга, перечитывать все СМС, ища малейшие признаки измены, но в то же время жутко возмутятся, если вторая половина захочет ознакомиться с содержимым телефона супруги. Ксения не плохая, просто ее надо принимать такой, какая она есть – женщина с мужским характером, достойной Макиавелли хитростью и одержимая навязчивым желанием все и вся контролировать. Она родилась не мужчиной и теперь ненавидит за это мужчин.

– Сударыня, какое отношение это имеет к текущим делам?

– Мемуары обычно пишут те, кому больше ничего не остается делать. Вы готовы, сударь, выполнить поручение своей почти что Императрицы?

– Какое именно, сударыня?

– Ни армия, ни флот не справились с ситуацией в Афганистане, – заговорила Ксения с твердостью в голосе, которая, как я хорошо знал, скрывала смятение. – Павел еще совсем ребенок, он мыслит категориями дурацкого рыцарства. Я хочу разобраться с ситуацией в Афганистане до прекращения моего регентства.

– Разобраться, сударыня?

– Вывести войска. Мы зря туда вошли, и эту ошибку надо исправить. Афганистан ничего не принес нам, кроме крови и слез.

– Как насчет одной малоизвестной традиции, что, если где русский флаг поднялся, он уже не может быть спущен?

Ксения улыбнулась – я знал ее досконально, и эта улыбка значила, что она разозлилась, и довольно сильно…

– Я думала, что ты умнее военных, – ледяным тоном начала она, – думала, что ты перерос армию и уже можешь стать политиком. С большими перспективами в монархическом блоке. Которые ты неосмотрительно отверг.

– Покорно благодарю, сударыня, но я служил на флоте.

– Нет, ты так и не понял, и не время для ерничества. Все больше и больше убеждаюсь, что с афганской эпопеей пора заканчивать. Николай сделал слишком много уступок армии, и теперь получается, что военные потребности определяют государственную жизнь, а не наоборот. Армия же, если рассматривать ее объективно, – это как детский сад, только автоматы настоящие.

– Армия и флот – последнее, что отделяет нас от врагов, желающих нас уничтожить. Спецслужбы – последнее, что отделяет нас от террористической вакханалии. Ругая военных, мы слишком часто забываем об этом.

– Оставим это. Итак?

– Сударыня, я как дворянин не могу отказаться выполнить поручение Престола.

Ксения раздраженно встала с сиденья лодки.

– Я знаю, как выполняются распоряжения из-под палки. Так, что лучше бы и не выполнялись. Хорошо, раскрою тебе суть замысла. Ваша ошибка, господа последние защитники России, в том, что вы мыслите категориями прошлого века. В вашем понимании захват какой-то земли может происходить исключительно военными методами и заканчивается с поднятием флага над столицей. Но это не так: вы не хотите понять, почему вы вешаете флаг, но тут же кто-то пытается сбить его взрывом или пулей. Настали новые времена, и теперь мы будем действовать по-другому. Осел, груженный золотом, возьмет крепость, которую не возьмет никакая армия. В двадцатые годы мы закрылись от всего мира торговыми пошлинами исключительно потому, что были слабы и нам надо было собраться. Теперь мы сильны, и пора выходить на мировую арену. Англия больше нам не конкурент, Америка – тоже. И той и другой, даже если они предпримут все возможные меры, чтобы собраться, потребуется не меньше двадцати лет только для восстановления. За это время мы уйдем вперед. Москва станет финансовым центром мира. Мы сделаем рубль единственной валютой, которую принимают по всей Земле в любых расчетах. Мы станем последним и окончательным судьей во всех международных спорах. Наши товары будут покупать повсюду. Мы будем скупать патенты, компании, людей – они будут работать, но уже под нашим контролем. Британия так и останется тем, чем должна оставаться – маленьким островком со скверной погодой и населенным мерзкими и злонамеренными людьми. САСШ будет поделены на две части – Север и Юг, и мы будет сотрудничать и с теми и с другими. Священная Римская империя попробует противостоять нам, но у них не хватит сил ни в военном отношении, ни в экономическом. У них нет столько природных ресурсов, сколько у нас, Европейский континент раздирают противоречия. Мы же уже давно едины. За ними останется Европа, часть Африки – и только, мы не будем претендовать на их землю, но заберем все остальное. Наша сила – не в ракетах и авианосцах, не в армии, а в нашей промышленности, готовой выпускать все, что нужно, и по доступной цене, в наших людях, настойчивых, предприимчивых и изобретательных, в нашей валюте, которая обеспечена на сто процентов, а наш внешнеторговый баланс на сегодняшний день – второй после Священной Римской империи, что мы быстро исправим. Но, для того чтобы все это сбылось, чтобы Россия действительно заняла то место, которое ей полагается занимать по праву, нужно прекратить воевать. Никто не будет вкладывать деньги в страну, которая воюет, никто не будет приезжать в страну, где его могут убить фанатики и террористы просто за то, что он идет по улице. Теперь ты понимаешь, как важно мне быстро и надежно замирить Восток? Или все еще нет?

– Самый быстрый способ закончить войну – это потерпеть в ней поражение… – мрачно процитировал я кого-то из классиков.

– А самый умный – превратить поражение в победу, – моментально отразила удар Ксения, – господи, да открой глаза. Не уподобляйся Павлу и Николаю! Мы проигрываем Афганистан, нам там просто нечего делать. Никогда не было так, чтобы афганцы, пуштуны, ненавидели нас, русских людей. Всегда мы были для них заступниками против злой воли англичан. Черт возьми, мы кормили их, когда они подыхали от голода во время английской блокады! Мы поставляли им оружие, самое современное оружие, когда они выходили против англичан с ружьями тысяча восемьсот лохматого года. Мы с мясом вырвали у англичан то, что в тысяча восемьсот девяносто четвертом году прихапал Дюранд – никто из племенных вождей даже мечтать не мог о том, что мы сделали за один день наступления. Мы взяли Карачи и Гвадар – два крупнейших глубоководных порта региона, и теперь у афганцев появилась возможность нормально снабжать свою страну и вывозить полезные ископаемые! Все это сделали для них мы – так скажи мне, почему в прошлом году в этой стране погибло сто восемьдесят шесть наших солдат?

Я бы мог ответить, но не стал.

– Теперь ты оправдал мои ожидания. Девять из десяти идиотов с орлами на погонах начали бы мне доказывать, почему все происходит именно так, а не иначе. Почему на индийской территории – две сотни лагерей, в которых готовят террористов против нас. Почему нам изменяют даже вернейшие из племен. Почему племенные вожди ведут двойную игру. Почему на половине территории страны наша власть ограничена светлым временем суток. Почему убивают врачей и учителей. Почему за все доброе нам платят пулей в лицо. Но я не хочу слушать никакие оправдания, понимаешь, даже если они и заслуживают внимания. Окно возможностей, которое открыто для нас, – оно будет открыто для нас еще лет пять, и то в лучшем случае. Немцы недаром затеяли возню с ЭКЮ и международным учетным банком во Франкфурте-на-Майне. Пока у нас лучше стартовые позиции, но это пока. Времени нет, и я намерена пожертвовать малым, чтобы отыграть потом все. Мне нужно, чтобы ситуация в Афганистане изменилась.

– Я изменю ее, – сказал я.

– Что за глупости… Ты только что доказывал мне, что изменить ее невозможно!

– Я никогда не говорил этого. Если перед тобой препятствие, ты просто убираешь его с дороги и идешь дальше. Другого выхода нет. Изначально в Персии была куда худшая волна терроризма, там нам противостояли миллионы разъяренных фанатиков. Террористический интернационал.

– Это несерьезно, – устало сказала Ксения.

– Серьезно.

Ксения смотрела на меня, а я на нее. Она знала, что значат такие обещания.

– Времени очень мало. Мы не можем позволить себе долгую войну. Больше – не можем.

– Это не займет много времени.

– И что тебе для этого нужно? Еще одна полевая армия?

– Нет. Это все ерунда, чем больше там военных, тем больше целей. Только и всего.

– Деньги?

– В разумных пределах. Ничего экстраординарного.

– Тогда что?

– Информация. Любая, какая есть. Возможность привлекать людей.

– И все?

– Почти. Надо создать группу. Ориентированную только на Афганистан. Точнее – на лидеров бандподполья. Многие слишком зажились на этом свете. Они посылают шахидов на нашу территорию, но никто не думает о том, что им предложат попробовать свое же собственное лекарство.

– Это разумно. И все?

– Нет. Дипломатическое прикрытие. Серьезное. На случай, если Британии не понравится, что ее планы летят в тартарары.

– Надеюсь, ты не собираешься устраивать Третью мировую?

– Я тоже надеюсь, что обойдется.

И я и Ксения знали, что говорим серьезно. Под внешне несерьезным тоном разговора обсуждались страшные вещи.

– Вот что, господин адмирал… – Ксения приняла решение, она всегда это делала быстро, ничего на потом не откладывая. – Я не верю в то, что получится, но не смею оскорблять вас и все дворянство России недоверием и пренебрежением. Полагаю, я поступлю вот как: вам будут предоставлены любые разумные ресурсы по запросу. И дипломатическая помощь в требуемом объеме… до тех пор, пока это и в самом деле не начнет превращаться в Третью мировую войну. И я даю вам ровно один год, чтобы что-то сделать. Если через год ситуация не изменится, я приму решение. И если ситуация изменится, я тоже приму решение, но уже другое. Это все.

– Нижайше прошу прощения, Ваше Высочество, – я нарочно титуловал Ксению полагающимся ей титулом, а не так как все придворные шаркуны, – полагаю, есть еще одно.

– Что именно? – снова начала злиться Ксения.

– План стабилизации, Ваше Высочество. Действующий. Подготовленный с вашим участием. Изложенные там соображения мне немало помогли бы… пусть и ошибочные.

– Ошибочные?

– Сударыня, вас можно назвать прямым наследником достопочтимого синьора Макиавелли. Как я могу отвергнуть ваши мысли…

Ксения вздохнула.

– С годами ваши комплименты все изысканнее, князь. Но если вас интересует мое мнение, то оно заключается в следующем. Афганцев нужно оставить в покое. Сейчас дружественные нам племена попали в очень интересную ситуацию. Они понимают, что рано или поздно мы уйдем и им придется воевать, а поэтому они саботируют все наши попытки привлечь их к боевым действиям, отсиживаются в стороне и копят силы. А мы вынуждены воевать на переднем крае. Если мы уйдем, но уйдем умно, то произойдет вот что. Дружественным племенам потребуется наша помощь, но она будет предоставляться уже на наших условиях. Возможность вызвать авиацию или ракетный удар – дорогого стоит, но при этом никто из наших солдат не будет гибнуть. Второе – сейчас всем, в том числе и самим племенам, понятно: британцы не попытаются ни вернуть Карачи и Белуджистан, ни отнять заново племенные территории, ни нанести удар возмездия по Кабулу, потому что в этом случае им придется иметь дело с нами. А мы показали свою силу. Если же мы уйдем из Афганистана, пуштунским племенам придется объединяться против общего, грозного для них врага, вековечного врага их народа – англичан. И тех, кого они собрали на той стороне границы. Сейчас наше присутствие приводит к тому, что под нашим прикрытием они выясняют отношения друг с другом. Когда нас не будет, они будут вынуждены защищать свою землю, как бы они друг друга ни ненавидели.

– И что же будет потом? Сильно сомневаюсь, что они способны выбрать себе власть. Каждый король станет другом своему племени и врагом всем остальным, они там так живут.

Глаза Ксении окончательно заледенели. Она это может – я мало видел людей, которые могут «сделать в глазах февраль». А она могла.

– Ты знаешь, что такое крысиный король? Когда на корабле слишком много крыс, матросы ловят десяток и сажают в закрытую бочку. Когда крысы понимают, что им не вырваться и кормить их тоже никто не собирается, они начинают пожирать друг друга. И рано или поздно остается только одна крыса, которая для других крыс страшнее любой кошки. Вот и я хочу… даже сейчас хочу – сделать нечто подобное. В Афганистане слишком много крыс, мон шер ами. Я думаю, настало самое время сделать эксперимент с крысиным королем. Рано или поздно мы получим кого-то вроде шахиншаха Мухаммеда Хосейни. Принято ругать его, но, думаю, он сделал одно большое дело. До него персы мало отличались от афганцев, вы многое сказали про Персию, но этого не сказали. Шахиншах цивилизовал персов. И вселил в них страх…

– А полезные ископаемые?

– А что полезные ископаемые? Британцы добывали их и не заходя в Афганистан. То же самое будет и сейчас. К тому же я не помню, чтобы провинция Белуджистан когда-либо в обозримой истории принадлежала Афганистану. И в будущем она Афганистану принадлежать не будет.

Да… Достойная наследница Макиавелли.

– Подвези меня до Ливадии… – сказала Ксения, – не хочу возвращаться тем же путем. И подумай над тем, что я тебе сказала…


Когда наш катер прошел мыс, мы увидели небольшую группу людей на сходнях, где стояли легкие катера. Сначала увидел я – у моряков чаще всего очень острое зрение, они всегда вглядываются в даль, чтобы не пропустить неприятеля. Потом увидела их и Ксения…

– Боже мой… – сказала она.

– Ты не ждала?

– Нет… Он же на другом берегу…

Среди рослых лейб-гвардейцев выделалась худенькая фигурка подростка. Он носил казачью шинель, набросив ее на плечи и не вдевая руки в рукава… как основатель правящей ветви династии Михаил Александрович Романов, прекрасный кавалерист и отчаянный рубака. В последнее время я мало виделся с Павлом… но что-то подсказывало мне, что из него со временем выйдет достойный правитель, не хуже отца. Он был жестким и в то же время смышленым. Жизнь его била, и била сильно, совсем не по-императорски, но он с честью это выдержал, даже будучи подростком. Проблема была в том, что его мать, вдовствующая Императрица, и Ксения Александровна, родная тетка и регент престола, люто ненавидели друг друга и постоянно интриговали, о чем знал весь Петербург. Подростку расти в атмосфере ненависти и недостойных интриг… в том нет ничего хорошего…

Я ошвартовал лодку. Волнение усилилось, лодку било о причал. Для Ксении Александровны принялись переставлять штормтрап, я же просто прыгнул на причал. И был просто счастлив, что прыжок не отозвался уколом боли в пояснице… с этой проблемой я все-таки справился, как бы трудно это ни далось…

– Ваше Величество…

Павел почему-то не ответил.

Ксения Александровна поднялась по трапу, опираясь на руку одного из офицеров лейб-гвардии. Немного прихрамывая, подошла к нам. Я готов был поставить сотенную, что с ее ногой во время нашей поездки ничего не случилось…

– Сударыня… – сказал Павел, – я принужден напомнить вам вашу же науку. Дела государственной важности не обсуждают в будуаре.

– Ах, Ваше Величество… Мне просто пришло в голову прокатиться на катере, подышать свежим воздухом в приятной компании. Я очень благодарна адмиралу Воронцову за то, что помог мне развеяться и забыть государственные дела.

– Государственные дела не любят, чтобы о них забывали, – сказал Павел, – тем более что и у меня есть разговор к адмиралу. Сударь, извольте следовать за мной. Честь имею, сударыня…


Если описать мое состояние в этот момент – я был в полной растерянности. Да, у молодого, не достигшего еще полного совершеннолетия Государя был молодой двор, как был он у его отца в бытность его наследником. Однако молодой двор – это ни в коем случае не политическое образование. Первая задача молодого двора – ввести в свет молодых барышень из хороших семей и помочь каждой из них подобрать себе подходящую партию. Вторая – окружить наследника друзьями, с тем чтобы потом друзья стали придворными, министрами и советниками, чтобы Император знал каждого из них, знал, что от кого ждать и кому какое дело можно доверить. Но молодой двор не имеет никакого отношения к политике. Павел же, будучи несовершеннолетним, вел себя как полноправный Государь. И самое главное – Ксения ему подыграла!

Новости…

Мы поднялись по недавно построенной лестнице к свитским корпусам дворца. Павел шел быстро… за ним приходилось поспевать не только мне, вице-адмиралу русской службы, неоднократно раненному, но и лейб-гвардейцам. Наверху, на площадке, рядом с машинами, стояли солдаты лейб-гвардии Семеновского, увидев несовершеннолетнего Императора, ему отдавали честь.

Прошли к Белому дворцу. Совсем недавно ему исполнилось ровно сто лет. Сейчас – сто четыре года.

Павел собственноручно открыл тяжелую дубовую дверь, мы прошли коридорами, поднялись по лестнице и завершили свой путь на балконе. Балкон висел в воздухе, за ним был лес, вдалеке виднелось море…

– Оставьте нас, господа… – приказал он сопровождавшим его телохранителям.

Те немедленно подчинились.

– Сударь…

– Ваше Величество…

– Моя тетя… – Павел стукнул ладонью по ограждению балкона, – излишне легко относится к тому, что требует самого серьезного к себе отношения. Вот и сейчас вместо того, чтобы спросить у вас совета относительно государственных дел, она всего лишь позволила себя пригласить на морскую прогулку.

– Ваше Величество, позвольте выразить сомнения в том, что я имею право давать советы по государственным делам…

– Имеете, господин адмирал, имеете. Моему отцу было достаточно ваших советов, почему я должен ими пренебрегать?

Павел говорил совсем как взрослый. В Константинополе что-то определенно происходит… в его возрасте у него должны быть совсем другие заботы.

– Ваше Величество, я нахожусь в отставке, и…

– До этого сослужили прекрасную службу моему отцу и моему деду. Довольно слов, меня интересует Афганистан.

– Афганистан, Ваше Величество?

– Да, Афганистан. Если ты видишь, что успел закопаться, не лучше ли прекратить копать? Этой философской максимой поделился со мной Великий князь Николай, будучи проездом в родном городе.

Сын…

– Полагаю, Великий князь Николай скоро будет бывать в Санкт-Петербурге не только проездом…

– Учение, которое он проходит в Цюрихе и Франкфурте-на-Майне в будущем сослужит немалую службу Престолу. Так что не стоит торопить события. Но я не услышал ответа, господин адмирал. Вы так же считаете, что мы должны покинуть Афганистан?

– Никак нет.

– Почему?

– Потому что, если ты не идешь на войну, война придет к тебе, Ваше Величество…

Павел неверяще посмотрел на меня.

– Это самые достойные слова, которые я слышал с утра.

– Увы, Ваше Величество, если речь идет про Афганистан, слов тут недостаточно, слова – самое малое, что там потребно…

Малолетний Император, пусть будущий, но все же Император, кивнул, соглашаясь.

– Дед доверял вам.

– Да, Ваше Величество…

– Отец доверял вам.

– Мы с ним были друзьями с детства.

– В таком случае и я доверяю вам и вашему мнению. Расскажите мне, что происходит в Афганистане.

– Ваше Величество, я не был в Афганистане уже четыре года. Осмелюсь спросить: почему вас так интересует Афганистан?

– Потому что я хочу служить в Афганистане.

Вот так-так… Интересно, а Ксения знает?

– Тетя ничего не знает. И не должна знать. Это дело касается мужчин.

– Это гибельное дело, Ваше Высочество, – сказал я.

Вообще-то я должен был сказать совсем другое. И порадоваться за то, что нам на смену идет достойное поколение. Стальное поколение, поколение, готовое к борьбе. И один из его представителей готов служить своей стране, причем там, где страшнее всего. Но вместо этого – я сказал совсем другое…

– … В каком роде войск вы собираетесь служить?

– Парашютно-десантные войска… если не возьмут в спецназ.

– Проблема, знаете, в чем, Ваше Величество? В том, что жизнь дается один раз. Ваш отец не одобрил бы ваших намерений.

– Почему?

– Потому что он был офицером. И хорошо понимал одну вещь: каждый должен быть на своем месте. Офицер не менее важен, чем солдат, без грамотного, инициативного, думающего офицера солдаты попадут в ловушку и погибнут. Если офицер будет просто подниматься впереди солдат в атаку, а не руководить боем, он просто погибнет, только и всего.

Мелькнула мысль в голове: а сам-то ты разве по-другому поступал?

Да, признаю, офицер из меня как-то не получился.

Павел покачал головой.

– У меня нет за спиной Суворовского училища. Никто не может дать рекомендацию на поступление. Я рассчитывал на вас, сударь, как на близкого друга моего отца. Но если ваша позиция такова…

– Павел, на том свете я не хочу отвечать перед твоим отцом за это.

Но Павел четко и раздраженно отдал честь:

– Честь имею, сударь. Не смею вас больше задерживать…


До дома я добрался на катере, там переоделся. Сделав пару звонков, выехал к себе, в городской особняк в Одессу, в смятенных и расстроенных чувствах. Настолько смятенных, что по дороге едва не врезался в ограждение, разделяющее дорогу и обрыв. Это привело меня в чувство – только вчера лично полировал свой старый «Олдсмобиль», и еще не хватало – ободрать его о заграждения на дороге. Машина редкая, с реставрацией потом хватишь лиха. Это неприятное происшествие на дороге относительно привело меня в чувство.

Дело вот в чем… как бы это правильно объяснить. Был в Российской империи такой писатель, фамилия у него была… нет, не вспомню. Отслужил в пограничной страже в не самом приветливом месте – Туркестанский военный округ, граница с Афганистаном, потом начал публиковаться, писал книги для подростков. И вроде бы хорошие книги, но дело в том, что его излюбленным сюжетом было попадание подростка, мальчишки в критическую ситуацию. И в этой критической ситуации он делал то, что подчас было не под силу и взрослому, военному, офицеру, даже прошедшему специальную подготовку. Соответственным образом он побеждал всех антигероев и добивался своей цели. Именно этих мальчишек – каюсь, прочитал пару книг по совету – напомнил мне сейчас несовершеннолетний еще Император.

Беда только в том, что в жизни так не бывает.

Проблема даже не в неравенстве сил. В жизни бывает по-всякому… в бытность мою Наместником ко мне привели озлобленного, одиннадцатилетнего больного пацана. Какой-то ублюдок дал ему самодельный двуствольный пистолет – ничего другого не было, и пояс шахида, видимо, тоже не смогли смастерить – и отправил его убивать. Этим оружием он воспользовался с предельной эффективностью – два выстрела и два трупа, казак и офицер. Таких убивали на месте… но на этого у много чего повидавших, озверевших от крови казаков просто рука не поднялась. Привели ко мне… я с самого начала довел до всех, что никто не получит взыскание, если приведет ко мне кого-то или сообщит что-то, заслуживающее, по его мнению, внимания, даже если потом это окажется полной чушью. Привели… хотели узнать имя того ублюдка, который послал этого пацана с самоделкой, чтобы нагрянуть и расквитаться. Слышали, что мне удается расколоть самых отпетых и террористы боятся, и боятся лично меня. С этим пацаном мы проговорили несколько часов… разговор напоминал разговор глухого со слепым, в конце концов, отправил его в закрытый интернат. А что прикажете делать? Надеюсь… он жив до сих пор… интересно было бы напомнить ему сейчас его слова: волей Аллаха мы убьем всех неверных, сколько бы их ни было, и будем жить по шариату. Он и сейчас так же думает?

А если вспомнить тот случай на открытии завода? Если вдуматься – еще страшнее. Еще один пацан, вообще без оружия, все его оружие – черенок от лопаты, пластиковая бутылка и черный носок. Он прекрасно знал, как охраняют меня, он прекрасно знал, что, увидев гранатометчика, снайперы просто откроют огонь на поражение и будут разбираться потом, потому что идет война. И он умрет, даже не забрав с собой ни одного врага… умрет просто для того, чтобы в чашу наших грехов капнула еще одна капля невинной крови, и, может быть, когда-нибудь эта чаша переполнилась бы. Он был готов даже на это… во имя экстремистских идеалов, какие вбил в его голову какой-то ублюдок-исламист.

И вот туда, в этот ад, в этот бурлящий ненавистью котел отправить будущего Императора?!

А кого же еще?!


У двери, конечно же, не было ни машины, ни конвоя, положенного Регенту, но я понял, что Ксения уже здесь.

Дворецкий закрыл дверь. Выразительно показал глазами на кабинет… в который я вообще-то приказал никого не пускать в мое отсутствие. Но Ксения Александровна, конечно же, прошла туда…

Дубовая дверь кабинета затворилась за мной с едва слышным скрипом.

Так… Диван, поза умирающего лебедя, небрежно отброшенная в сторону сумочка. Господи, Ксения, когда ты перестанешь лицедействовать и станешь самой собой – ведь ты далеко не такая плохая, какой хочешь показаться. С чего тебе пришло в голову, что гибрид Екатерины Второй и баронессы Рэтчер, премьера Соединенного Королевства восьмидесятых, – это то, чем ты должна выглядеть?

Я молча открыл спрятанный в стене за потайной панелью бар. Бутылки содержались там не так, как обычно, а в полной темноте, на боку, на специальных подставках и при оптимальной температуре и влажности. Часть бутылок была родом с виноградников, принадлежащих мне.

– Шампанского, сударыня?

– Нет… Вина. Красного вина.

Вот даже как…

– Вина?

– Да, черт возьми, вина. Хочу напиться до чертиков.

– Сударыня, чрезмерное употребление спиртного для прекрасной дамы чревато грехопадением, о котором она потом сама же и будет сожалеть.

– Кому, как не вам, это знать, – огрызнулась Ксения.

Выпад был злым и явно незаслуженным. Но я молча проглотил это, открыл бутылку вина, присланного с Азовского побережья. Там были очень плохие условия для виноградарства – снег зимой, каменистая почва и чудовищные ветра, обнажающие корни лозы. Но именно поэтому опытный виноградарь мог сделать там просто потрясающее вино. Для того чтобы получилось хорошее вино, винная лоза должна страдать. Кто думает по-другому, тому прямая дорога в дешевую винную лавку, где вашему вниманию будут представлены десятки сортов ординарных вин, водянистых, иногда и спиртом крепленных, с виноградников, орошаемых установками, управляемыми компьютером…

– Прошу, сударыня.

Ксения опрокинула бокал, как заправский гвардеец, одним глотком. Я немного покачал бокал, чтобы увидеть, как вино на его стенках показывает «ножки», один из отличительных признаков густого, хорошего, настоящего вина. При вращении вино покрывает стенки бокала, потом, когда центробежная сила перестанет действовать, оно стекает вниз под воздействием силы тяжести. Но если вино достаточно густое, насыщенное, не жидкое, то остаются полоски на стекле. Это и есть «ножки». Вино было цвета крови и очень насыщенным.

Полюбовавшись на ножки – увы, только в бокале, – я отпил глоток. И в самом деле, неплохо…

– Еще?

Ксения послушно подставила бокал, я же ограничился тем, что у меня было. Сейчас не время напиваться, голова должна быть трезвой. В бокале оказалось намного больше вина, чем это принято по правилам.

– Хотите напоить меня, господин адмирал…

– Сударыня, я слишком хорошего воспитания, чтобы пользоваться минутной слабостью женщины…

– А жаль… – Ксения отпила из бокала, задумчиво на меня посмотрела и заключила: – Очень жаль…

Вот и пойми этих женщин…

– Ну, как… – Ксения с какой-то недоброй усмешкой в глазах смотрела на меня поверх бокала, – аудиенция?

– Ты знаешь?

– Господи, конечно, знаю! Вы же ничего не можете скрыть, как следует! У мужиков все на лице написано, исключений нет! И болтаете – хуже нас! Он носится с этой идиотской идеей, как дурак с писаной торбой! Ездит в этот проклятый аэроклуб и прыгает с парашютом, несмотря на запреты. Господи, ты можешь себе это представить – Император прыгает с парашютом…

Я ничего не ответил.

– Он сошел с ума! – твердо сказала Ксения – Он получил неправильное воспитание! Вместо того, чтобы нанять нормальных преподавателей, чтобы отправить его в нормальное учебное заведение, Николай пустил все на самотек и занялся этой шлюхой! И вот результат!

Ксения накручивала себя. Множила счет.

– Вообще-то я полагаю дать ему рекомендацию, – сказал я.

Ксения остановилась. На полном скаку.

– Какую… рекомендацию? – спросила она.

– Существует пять территориальных учебных центров спецназа, – объяснил я, – я имею в виду армейский, не флотский спецназ. Вопреки обычному мнению, поступить туда можно не только из действующей армии, нужно просто сдать очень серьезные вступительные экзамены и представить рекомендацию. Всего одну, но это должна быть рекомендация либо командования части, либо очень авторитетного, имеющего вес в армии командира скаутов, либо просто действующего старшего офицера сил специального назначения. Павел обратился ко мне за рекомендацией, и я намерен предоставить ее.

– Только этого не хватало… Ты понимаешь…

– Я все прекрасно понимаю. Ты уже воспитала Николая, хватит. Павел воспитан правильно, он заслуживает этой рекомендации и получит ее.

– Ты хочешь быть ответственным за смерть Монарха?

– Нет, не хочу. Времени осталось более чем достаточно. Прием идет с шестнадцати лет. Пока Павлу не исполнилось шестнадцати – время у нас есть. Потом у нас еще есть два года на курс подготовки. За это время я займусь Афганистаном, если ты не против. И сделаю так, чтобы к моменту службы Павла ему там ничего не грозило…


11 июля 2013 года
Территория Британской Индии
Медресе Хаккания

Бойся клыков тигра, яда кобры и мести афганца…

Пословица

В этих краях, перенаселенных, переполненных жестокостью, не было места ни правде, ни жалости. Местный народ, не такой уж плохой, по сути, постоянно кто-то угнетал: сначала это были жадные раджи, потом не менее жадные англичане. Теперь на смену англичанам пришли худшие угнетатели из возможных: ведь верно сказано, что нет худшего хозяина, чем бывший раб. Лишившиеся права содержать нормальную, профессиональную армию в Индии, тем более на границе с Российской империей, по бисмаркскому урегулированию, англичане мгновенно перестроили ряды. Колониальные силы, раньше состоявшие из профессиональных частей и туземных полков, были перестроены: теперь туземные полки выдвигались на первый план, их численность быстро росла. Мгновенно было снято ограничение на служебный рост, и за год появились генералы и полковники из местных. Хорошо известно, что редкий раб мечтает о свободе – обычно раб мечтает иметь своих рабов. Так и получилось: туземные полки, составленные из бывших крестьян, под командованием офицеров из местных в жестокости и насилии над людьми буквально за год превзошли англичан.

Прежде чем рассказывать дальше, остановлюсь на том, чем таким была армия в Британской Индии и почему все получилось так, как получилось, уход британской армии из Индии обернулся не свободой, а еще большим насилием и угнетением. В отличие от Российской империи Британия воспринимала Индию как колонию и не развивала ее, но наживалась на ней. У британцев не было никакого желания содержать так оккупационные силы, и даже Министерство по делам колоний не очень-то хотело знать, что происходит в «жемчужине колониальной Империи». Последний министр по делам национальностей, отставной бригадир армии Ее Величества, сэр Бэзил Хоути начинал еще с утра и к обеду был в таком состоянии, что невозможно было решить ни один мало-мальски серьезный вопрос: до этого он работал послом и пристрастился на этой службе к выпивке. В то же время в Индию то и дело ехали отпрыски обедневших, но влиятельных родов Британии, девизом которых на колониальной службе было «каждому по девушке и одному лакху[8] в день». Опустошения, которые они проводили на индийской земле, были сродни опустошениям, какие могут принести кролики на капустной грядке.

Для того чтобы содержать оккупационную армию, при этом не слишком сильно тратясь, было придумано, что армии – конкретно по полкам и бригадам – передавались большие участки плодородной земли, причем вместе с крестьянами. Британцы, кичившиеся тем, что они борются с рабством и показывавшие пальцем на Россию с ее долго не отменявшимся крепостничеством, сами совершенно спокойно приписывали крестьян к земле и заставляли на ней трудиться за часть урожая. Сначала все это использовалось для того, чтобы обеспечить кормом кавалерийских лошадей и пропитать солдат и офицеров полков, затем кавалерийских лошадей не стало, и теперь пропитание выращивали и на продажу. В стране, в которой две трети территории составляют непригодные к хозяйствованию горы и непроходимые джунгли, любое пропитание на любом базаре шло на ура, и в двадцатом веке страну периодически посещал голод. Потом кому-то очень умному из офицеров-хозяйственников пришла в голову великолепная идея: засадить отведенные для своей бригады земли опиумным маком и заставить крестьян собирать его. Что ж, британской аристократии не впервой промышлять и наркоторговлей, с Китаем было все то же самое, пока Китай не отобрала Япония.

Потом, когда стали формироваться туземные полки, землю начали передавать и им, но в гораздо меньшем количестве. От этого рождалось недовольство, туземные полки были недовольны и требовали себе таких же наделов, причем такие требования выдвигали британские офицеры, стоящие командирами над ними. В самом деле, почему у моего однокашника по Сандхерсту Тома тысяча гектаров под опиумным маком, а я, такой же британский офицер, только командующий туземным полком, и двухсот не могу себе позволить. Не в последнюю очередь именно этим обусловлена была низкая стойкость туземных полков, через которые как каток прошли подразделения русской армии, в ходе блестящей трехдневной операции взявшие один из крупнейших городов региона – Карачи, стратегически важный порт и отрезавший от территории Британской Индии восьмую часть без особых потерь.

После поражения Его Величество, Король Англии Эдуард Девятый принял быстрые и жесткие решения, мало кто оценил тогда, в восстанавливающемся после мировой войны и обмена ядерными ударами мире, их смертоносность. Британская Индия была официально разделена на Северную и Южную, раздел проходил примерно по линии раздела между мусульманами и индуистами. Северная Индия объявлялась особой территорией, где правит военная, а не гражданская администрация. Спешно организовывались новые туземные полки, им передавалась земля – и после первого же урожая цена героина в мире понизилась вдвое, так много его было. Новые генералы и полковники, выходцы из местных, спешно и жадно осваивали новый рынок. Многие из них голодали в детстве, и поэтому сейчас они не могли наесться.

Но существовали ведь и простые люди! Те самые, которые работали на этих опиумных плантациях издольщиками. Свою долю товара, опия-сырца, они были вынуждены либо продавать этим же генералам и полковникам по монопольно низким ценам, либо перерабатывать в героин и отправлять на север, в Россию. На этом пути, ведущем в Россию через Афганистан и всю Азию, их ждали электронные глаза поисковых систем беспилотников и дирижаблей, боевые вертолеты и самолеты, снайперы и пулеметчики казаков и спецназа, поисковые собаки и мины-ловушки. Товар делили на десять частей и отправляли по десяти разным маршрутам – и хорошо, если один-два достигал цели, а ведь этот товар был единственным, что было у этих людей, единственным, что можно было продать и им обеспечить семью. Все с тревогой ждали сообщений гонцов: там забит караван, и тут забит караван. Некоторые теряли все, что имели, да еще и оказывались в долгу перед переработчиками, и их ждал голод. Так здесь рождалась ненависть к русским, которой тут никогда до этого не было.

Тут же активизировались и деобандисты. Феномен деобандизма нужно было понимать, чтобы вообще понимать происходящее в регионе. В начале двадцатого века сложилась чрезвычайно опасная ситуация, когда все мировые центры ислама – Мекка, Медина, Кербела, Казань, Константинополь – оказались под прямым и опосредованным контролем русских. Британцы, имевшие тогда до сотни миллионов мусульман в Индии и Афганистан в приоритете, сильно обеспокоились этим обстоятельством, потому что духовный контроль над их территориями оказывался в руках русских, а это было недопустимо. Следовало предпринять меры к созданию собственного, признанного хотя бы своим населением исламского центра – и он был создан.

15 мухаррама 1283 года хиджы[9] в городе Деобанде был заложен первый камень в основание Дар уль-улюм Деобанд – исламского университета и медресе. В отличие от многих других – это медресе было бесплатным (считалось, что оно существует на пожертвования верующих), что сразу привлекло к нему большое количество верующих, желающих отдать для обучения детей: ведь стать муллой в голодной Индии означало никогда не знать голода! Шестьдесят шестой год девятнадцатого века был годом особенным: Британия сумела собрать «концерт держав» и напала на Россию в Крыму, но добилась на удивление немногого, притом понесла тяжелые потери. Мало кто знает, что британцы настаивали на продолжении войны, отторжении Кавказа и Средней Азии, но Франции, возглавляемой тогда Наполеоном Третьим, территориальное усиление извечного врага Англии было совершенно не нужно, и она категорически отказалась участвовать в планировавшемся Кавказском и Среднеазиатском походах. В итоге Крымская война закончилась практически ничем, нулевым результатом с тяжелыми потерями обеих сторон[10]. Британский кабинет министров по итогам войны подал в отставку.

Тогда стала рождаться идея нового похода – удара британской армии через Афганистан по Средней Азии и дальше, через степи – на Восток с целью отрезать от России всю восточную ее часть и значительную часть Сибири. Одновременно с этим объединенный флот (Британия, Япония, возможно, что и Франция или США) должен был высадить десант на Владивосток, мстя тем самым за провал разбойного налета контр-адмирала Прайса[11]. Для этого нужно было захватить Афганистан, вплотную подойдя к русским границам, но не только. Британцы поняли, что Россию невозможно победить военной силой, ее предварительно нужно разложить изнутри. Европейскую часть России разлагал «радетель за народ» и по совместительству педераст А. И. Герцен[12], сожительствующий в Лондоне с неким Огаревым, а вот разносить заразу агрессивного ислама по Средней Азии, Кавказу, если получится, то и до бывшего Казанского ханства, было поручено деобандистам.

Идея похода на север потерпела крах в Афганистане, но школа деобандизма осталась и добилась значительных успехов в деле распространения исламистской заразы. В Деобанд стекались тысячи верующих со своими сыновьями – в том числе из Персии, Афганистана, Средней Азии, с Кавказа. Школа постепенно приобретала вес в мусульманском мире, здесь работали десятки видных ученых-богословов. Первоначально британская колониальная администрация жестоко преследовала деобандистов, пытающихся создать какое-то политическое движение, но начиная с двадцатых годов они посыпались как из рога изобилия: «Джамаат улема ислам» – Объединение ученых и духовенства, «Хаксар Тахрик» – Движение обездоленных, созданное как благотворительная организация, «Таблиги Джамаат» – Общество пропаганды[13]. В начале сороковых, чувствуя приближение новой войны, деобандисты по невидимому сигналу активизируются еще больше. Мавлана Абдуль-Хак, один из наиболее агрессивных лидеров деобандистов, разошедшись во взглядах с умеренными, уезжает на север страны, где в местечке Ахора Хатак, пригороде Пешавара, создает печально знаменитое медресе Хаккания, где проповедуют уже откровенно террористические идеи. В 1943 году другой радикальный проповедник, Саид абу-л-ала Маудуди создает «Джамаат и ислами» – Исламское общество, откровенный рассадник терроризма. Он же пишет книгу «Исламский закон и конституция», где отрицает любую светскую власть, любое светское государство и развивает теорию исламского государства – государства, живущего только и исключительно по законам шариата, во главе которого вождь и совет асхабов, наиболее выдающихся представителей исламской элиты. Им же было введено в обращение понятие «талиб» – оно означает не только студент, в более широком понимании оно означает «стремящийся, требующий, ищущий». Исламская элита нового халифата обозначалась Маудуди как «талибан и гайят», стремящиеся к совершенству. Отношения между ними и Аллахом и между ними и остальным обществом должны были укладываться в принцип «ибадат»[14] – рабское подчинение.

Поход на Восток, не состоявшийся в семидесятые годы девятнадцатого века, не состоялся и в сороковые годы двадцатого. Помешало появившееся сначала у немцев, а потом и у русских ядерное оружие: в критический момент немцы открыто пригрозили атомными бомбежками Лондона. Полностью готовая террористическая инфраструктура, которая должна была посылать боевиков-фанатиков на территорию, подконтрольную России, осталась на территории Британской Индии. Часть из деобандистов продолжала подчиняться указаниям британских спецслужб, а часть, в том числе большая часть учеников медресе Хаккания, объявила британскому господству в Индии террористическую войну. Они потребовали отделения от Британской Индии населенных мусульманами территорий и провозглашения на этих землях государства Пакистан, что в переводе значит – Государство чистых. Под ударами британской армии и спецслужб многие бежали в самоуправляемую Зону племен, в Афганистан и даже дальше, некоторых выловили в Средней Азии уже русские. Террористическая война продолжалась с переменным успехом до тех пор, пока русские не разбили британцев и не заставили их демилитаризовать Индию. Буквально за пару лет, восстановив позиции в Северной Индии, теперь самоуправляемой территории, деобандисты понесли свою заразу дальше, по всему Востоку, Ближнему, Среднему. Они даже не пытались объединиться с русскими против британцев – вместо этого моуллави Абдалла Рахмани объявил России джихад и призвал всех правоверных, живущих под пятой русистов, убить Его Величество, Императора Николая Третьего, и создать на Восточных территориях России исламский халифат по заветам моуллави Маудуди. А такие слова были не те, что можно прощать…


– Аллах акбар! Руси – ма каталах! Аллах акбар! Руси – ма каталах![15]

Разъяренная толпа, размахивая черными флагами с шахадами, катилась по Хайбер-Роад, похороны очередных бандитов, ликвидированных точным ударом ракеты с русского беспилотника, собрали не меньше десяти тысяч человек. Ислам запрещает хоронить мертвых в гробах, и убитых, обернутых в чистые белые простыни, несли на чем-то напоминающем носилки, несли на руках, над толпой. Полиция не просто бездействовала – полиции не было, она разбежалась из этой части города, чтобы не попасть под удар. Шли быстро, над толпой колыхались запрещенные флаги, зеленые – цвет ислама и еще хуже – черные, с белыми надписями на них арабской вязью шахада! Точно такие же повязки были на головах у многих правоверных – широкая лента, повязывающая волосы, на ней было написано: нет бога, кроме Аллаха, и Мохаммед пророк его. Достаточно было и оружия – от палок до автоматов. То тут, то там – то хрустело стекло: грабили лавки, которые держали не мусульмане, то жалким, заячьим вскриком оканчивалась жизнь человека, которому не повезло быть кяффиром и которому не повезло оказаться на пути толпы. Разъяренная толпа катилась по широкой улице, оставляя за собой разбитые стекла, искореженные машины и искалеченных, оплывающих кровью на асфальте людей…

В одном из мест севернее Хайбер-роад, на последнем этаже одного из немногих высотных зданий в Пешаваре, высота которого была достаточной, чтобы видеть форт Бала-хиссар в Старом городе, в квартире стояли два стола, составленных друг с другом. Поверх этого сооружения лежал матрац, вперед положили упругие, с наполнителем на основе поролона диванные подушки, чтобы создать опору для цевья. Увы… мешка с песком, который лучше всего подошел бы в такой ситуации, тут не было, его негде было купить и некогда набирать. Зато, у тех двоих, которые лежали на столе уже несколько часов, сменяя друг друга у винтовки, было много чего другого. Винтовка «Barrett M107А1» с прицелом «BORS» и штатным глушителем, не влияющим на точность попадания, оптической системой «Celestron», не «Цейс», конечно, но тоже ничего. Наконец у них была карманная метеостанция «Kestrel 4000NV», первоначально разрабатывавшаяся для туристов, но за последнее десятилетие ставшая неотъемлемой частью снаряжения любого снайпера по всему миру…

Было жарко. Опасаясь, что все, что происходит, происходит с ведома британцев и полицейские вертолеты, кружащие над городом, высматривают в том числе и снайперов, они оборудовали позицию так, как ее оборудуют в боевых условиях. Стол с позицией для стрелка – ни в коем случае не с балкона, выставив ствол на метр на улицу. Балконная дверь не открыта, а приоткрыта, перед их укрытием они повесили два больших полотна ткани, чтобы видно было только ствол и часть цевья… пойди разбери, что это такое. Вчера Бес прошелся по городу, залез на пару крыш и примотал там к антеннам небольшие куски зеленой ткани – старый трюк, позволяющий снайперу узнавать силу и направление ветра без «Кестраля». Сейчас было почти полное безветрие, что несказанно радовало обоих лежащих бок о бок на импровизированной стрелковой позиции людей. Все-таки ни Бес, ни Араб не были настоящими снайперами. Меткими стрелками – да, безусловно, даже чрезвычайно меткими стрелками. Но не снайперами, способными попасть в цель одной-единственной пулей с двух тысяч ста пятидесяти метров. Для того, чтобы сделать такое, недостаточно просто тренироваться, нужно быть одаренным от Бога.

Но таких снайперов в распоряжении командования специальных операций на этом направлении не было. Верней, быть-то были, но ни один из них не говорил по-арабски как на родном языке, не знал пушту, не понимал сказанное на урду, не умел совершать намаз, не воевал вот почти уже двадцать лет на Востоке. Поэтому послали их.

– Крайняя гастроль… – Араб оторвался от соломинки, через которую он потягивал сок, – хватит с нас.

– Иншалла, – пожал плечами правоверный Бес. Чего только не прошедший за свою жизнь, бывший хулиган из Казани, ставший не бандитским авторитетом, а подполковником русской армии, Бес в последнее время сильно заинтересовался исламом, он читал книги, какие ему удавалось добыть, говорил с авторитетными богословами и даже допрашивал пленных, ведя подчас с ними многочасовые богословские споры. Вера не мешала ему продолжать войну – тех же деобандистов, осквернителей веры и переносчиков заразы, он считал поправшими святое дело ислама, опоганившими Коран и за это заслуживающими смерти.

Арабу было жарко, душно, он видел через прицел то, что творится на улице, и типично арабское, фанатическое «иншалла» его разозлило. Даже если это слово произнес его друг и напарник вот уже два десятка.

– Ты туда глянь, – раздраженно сказал он, – это что, тоже «иншалла»? А?

– Это от сатаны, – терпеливо и беззлобно сказал Бес, – ты меряешь этих людей по нашим меркам, ты не хочешь понять, почему они так поступают. Если мы родились в стране, где армия защищает людей, то они родились в стране, где армия их угнетает. Они никогда в жизни не видели ничего хорошего ни от англичан, ни от военных, ни от полицейских, они знают, что закон это не для них, что их никто не защитит, кроме их рода да вот этих вот подонков, которые толкуют Коран как им вздумается и дают фикхи[16], хотя не имеют на это никакого права.

– Ты слышишь, что они кричат? Смерть русским!

– Слышу, брат. Но они имеют на это право, ведь мы убили людей из них. И собираемся убить еще кое-кого. Но это честная игра.

– Это не игра. Уже не игра. Они убивают нас. Лично я в детстве понял только одно: когда здороваешься с арабом, вторую руку держи на рукояти пистолета, вот и все.

– Успокойся. Ты прав, брат, это – уже не игра…


Черный «Даймлер Соверен», роскошная, слишком роскошная для этого места машина, выехала на дорогу с территории одного из самых крупных имений в Хаятабаде, дорогом пригороде Пешавара, но гражданском, военные жили в районе «Хайбер-клуба». Следом за ней на дорогу выехал черный «Рейндж Ровер», старый, но бронированный, раньше он ездил в кортеже губернатора этого района, а потом был продан с торгов вместе со многим другим имуществом. Покупатели остались неизвестными.

В салоне «Даймлера» сидел на водительском месте человек, по виду моложе сорока, высокий, худой, бородатый. Он не имел при себе ни сотового телефона, ни коммуникатора, ничего подобного – только ключи от машины, от этого самого «Даймлера», за рулем которого он ехал. Его охраняли всего четыре человека – четыре до зубов вооруженных и преданных бойца, каждый из которых являлся убежденным деобандистом. Пешавар был опасным местом, кишащим беженцами, которых прогнали пуштуны со своей земли после того, как русские захватили ее[17], торговцами, пришедшими неизвестно откуда, всякими темными людьми. Но ему здесь нечего было опасаться. Потому что его звали моуллави Абдалла Рахмани, и он был предводителем этих людей, обездоленных, озлобленных, готовых убивать и умирать. Он был одним из лидеров «Джамаат и ислами» и единоличным лидером созданного им не так давно военного движения, названного по книге моуллави Маудуди Талибаном. Ему нечего было опасаться, даже если бы он решил пойти до Хайберской крепости пешком – любого, кто посягнул бы на него, разорвали бы на месте.

Вчера налет русских беспилотных самолетов, которые обнаглели до того, что наносили удары и по лагерям на территории Британской Индии, привел к тому, что амер Ажаз Мушашак и с ним все, кто собрался на вечерний намаз в одном из лагерей, стали шахидами на пути Аллаха. Русская ракета – не обошлось без предателя! – попала в дом, совершенно такой же, как и десяток других рядом, когда молящиеся еще не успели дочитать и первого раката. По исламским канонам, погибших надо было похоронить до захода солнца, но удар был нанесен, когда солнце уже скрылось на западе, и получалось, что погибших надо похоронить до следующего заката. Амер Мушашак был удачливым, отмеченным благословением Аллаха воином, не так давно он взорвал целый автобус, где ехали русисты, и он погиб точно так, как должен погибнуть любой, кто стремится в рай, – смертью шахида. Теперь сам Мушашак был в раю, вероятно, он сидел в окружении тех, кто стал шахидом до него, рассказывая новости с Джихада, но даже мертвым он был еще нужен. Его смерть должна была послужить примером для молодых и знамением для всех остальных. Он, моуллави Рахмани, собирался еще раз выступить перед народом и сказать – нас не победить. Не сломить. Не убить. Конец империи нечестивых, неверных близок – и следующую создадут они.

Моуллави Рахмани и не думал скорбеть по павшему соратнику, как не скорбел здесь по нему никто, ни те, кто нес сейчас трупы на руках по улицам города, ни те, кто готовился пойти путем павших, чтобы найти и свою смерть. Русские кое-что не понимали. Они держали удары и наносили удары ответные, как вчера, но это невозможно было остановить ракетами и минами, подложенными на дороге. Даже те, кто пал в этой неравной борьбе, продолжали бороться мертвыми. Взорванные, повешенные, расстрелянные, сгоревшие заживо – они продолжали борьбу, их портреты висели на стенах домов, записи их подвигов на видео продавались в любой лавке и переписывались с телефона на телефон. Когда погибал кто-то из русских, русские скорбели, оплакивали павших. Когда погибал кто-то из его людей, остальные радовались, потому что он попал в рай, проторив дорогу и им. Возможно, он скажет Аллаху доброе и про них, ведь молитва шахида, павшего на пути Джихада, будет выслушана в первую очередь!

Машина, за рулем которой был моуллави Рахмани, выехала на Хайбер-роад и остановилась. Несущая убитых толпа приветственно взревела, в небо взметнулись черные флаги и портреты, на которых был он – моуллави Рахмани.


– Гнездо – всем группам Мосин. Гнездо – всем группам Мосин. Наблюдаю цель, возможно, особо важный объект. Цель движется направлением на юго-восток. Всем группам Мосин принять готовность один, повторяю – всем группам Мосин принять готовность один.

В зале боевого управления, расположенном в Багдаде, группа офицеров скопилась у большого монитора, на который давал данные спутник, один из спутников двойного назначения, вращающихся на орбите, он был размером с рейсовый автобус и носил имя «Легенда-26». Сейчас спутник находился в двух с лишним сотнях километров на границе Афганистана и Британской Индии, он медленно продвигался вперед, и его объективы отслеживали цели на земле. Широкополосный был направлен на Пешавар, отслеживая обстановку в городе, узкополосный отслеживал движение кортежа из двух машин, пробирающихся по улицам Хаятабада.

– Он свил гнездо у самой границы – недовольно заметил один из офицеров, – по нашим данным, он скрывается где-то в Тагмане.

– Еще бы… – заметил другой офицер, – этой информации два дня как минимум, а это все равно что миллион лет. Это умный парень, он никогда не ночует два раза в одном и том же месте…

– Я тоже стараюсь не ночевать два раза в одном и том же месте, – пошутил стоящий чуть позади основной группы майор, но его шутку никто не поддержал, и она погасла, как огонек свечи на сильном ветру.

– Мы можем определить номер его машины? – спросил старший по званию здесь полковник у сидевшего за пультом оператора.

– Попробую, господин полковник.

Изображение поплыло, становясь все размытее и размытее – нужно было сфотографировать машину, точнее, нужную ее часть на максимальном разрешении, а потом очистить картинку. Раньше все это делалось вручную и занимало время, теперь система глобальной слежки «Ермак» делала все сама, стоило только нажать на кнопку.

Изображение вернулось в свое нормальное состояние…

– Надо немного подождать, господин полковник, ракурс нехороший.

Полковник ничего не ответил…

Машина сворачивала на Шахра-роад.

– Господин полковник, вы только посмотрите, что делается! – крикнул один из операторов центра.

– Дайте изображение сюда. Держите машину под контролем.

– Есть.

Изображение сменилось. От того, что представляла собой Хайбер-Роад, кровь стыла в жилах, даже несмотря на то, что они находились в паре тысяч километров от этого места – все равно у многих побежали мурашки по коже. Те из русских, кто служил на Востоке, часто образовывали семейные династии, и у половины, находящихся в зале, здесь же служили отец, брат, дядя, дед. Они прекрасно представляли себе, насколько страшна толпа, но еще страшнее толпа на Востоке. Эти тысячи людей, что идут с черными флагами и несут на руках тела, – среди них есть десятки, сотни таких, как те, кто вчера стал шахидом. И это будет повторяться раз за разом.

Никто не собирался сдаться. Никто не собирался сложить руки. Но все равно было очень страшно.

– Да помилует их Господь… – негромко сказал кто-то, хотя вот этим помилование Господа как раз и не было нужно. Им нужно было, чтобы было «по их», и для этого они готовы были смести с лица земли все что угодно.

– Господин полковник, автомобильный номер! – громко сказал кто-то. – Михаил Евгений Сидор пять три пять, номера федеральных территорий. Записаны за Даудом Сингхом, торговец, другой информации по нему нет.

– Левые… – раздраженно бросил кто-то.

– Пробейте по базе, может, там еще что-то есть, – распорядился полковник, – выйдите на связь с Мосиным-один, пусть доложит о возможности работать.


Араб вдохнул полной грудью, задержал дыхание и резко выдохнул. Потом еще раз. С каждым вдохом он уменьшал количество вдыхаемого воздуха, но старался выдохнуть до конца. Его опыт подсказывал ему, что лишний кислород в крови весьма отрицательно сказывается на меткости выстрела.

– Наблюдаю цель. Автомобиль черный, марки «Даймлер». Медленно продвигается вперед.

– Дистанция?

– Две ноль восемьдесят, увеличивается.

Это был невозможный выстрел. Безумно дальний выстрел. Выстрел на грани возможного. Еще десять лет назад людей, которые решились бы на такой выстрел, можно было пересчитать по пальцам одной руки.

– Цель закрыта.

– Подтверждаю, цель закрыта.

В прицел Араба, поставленный на Х24, максимальное увеличение, попал пацан лет двенадцати. Он шел перед толпой, вышагивал гордо, что-то кричал, потрясая воздетой вверх рукой. Неизвестно, кто додумался пустить перед толпой двенадцатилетнего пацана, но зрелище было страшное.

Вырастет, и…

– Машина остановилась. Цель остановилась.

– Ждем… Дистанция?

– Два сто. Два сто три.

Там, в двух километрах от них, толпа окружила машину…


Он любил фокус. Простой фокус, который всегда проходил на ура. Он вышел из машины, держа руки в карманах, и тут же машина мигнула фарами и щелкнула защелками центрального замка, запираясь. В одном из его карманов лежал пульт дистанционного управления автосигнализацией, но для этих темных людей это было все равно что знамение Аллаха.

А тот, кто знал про автосигнализацию, помалкивал. Понимал, что нет ничего хуже, чем попасться на глаза разъяренной, жаждущей не правосудия, но крови толпе.

– Аллах акбар! – выкрикнул Рахмани.

– Аллах акбар!!! – тысячеустно громыхнуло в ответ.

Рядом был форт Бала-Хиссар, массивное, светло-бурое сооружение причудливой формы, во времена оные привлекавшее немало туристов. С одного из фортов, сверху, очень удобно было выступать…


– Цель исчезла. Цель ушла из зоны видимости.

– Да вижу… – досадливо сплюнул Бес, – он появится. Появится…

Нервы… Только спокойно. Нервы – лишнее для стрелка, только не нервничать. Спокоен, как лед, спокоен как скала. Время – всего лишь река, оно течет плавно, но неотвратимо. Течение само вынесет тебя туда, куда предопределено.

– Гнездо вызывает Мосина-один. Мосин-один, ответьте Гнезду.

Бес чертыхнулся.

– Гнездо, Мосин-один на приеме. Цель не видим, повторяю – цель не видим.

– Мосин-один, это Гнездо, цель подтверждена, у нас есть добро. Мы наблюдаем цель, она закрыта от вас и движется. Как только увидите цель – огонь по готовности.

– Гнездо, это Мосин-один, вас понял.

Ни о каких согласованиях с Генеральным штабом или даже с Его Величеством – об этом и речи быть не может, только в синематографе показывают, как во время специальной операции кто-то поднимает трубку и срочно требует на связь Президента или того пуще – Его Величество. Обвинительное дело моуллави Рахмани оформил Генеральный прокурор, после чего Священный Синод одобрил обвинение, а Верховный суд на закрытой сессии объявил Рахмани и всю его группировку вне закона. Это значило, что любой подданный имеет право и даже обязан убить объявленного вне закона на месте, как только ему доведется встретить его.


– Правоверные! Братья мои! – Толпа заволновалась. – Сегодня мы с вами предаем земле шестерых наших братьев, ставших шахидами на пути Аллаха! Но не считайте, что эти люди, принявшие смерть, мертвы! Нет, они живы! Пророк Аллаха, саллаллаху алейхи ва саллям, однажды сказал своим асхабам следующие слова: «Не считай же покойниками тех, которые были убиты во имя Аллаха. Нет, живы они и получают удел от Господа своего, радуясь тому, что Аллах даровал им по милости Своей, радуясь тому, что нет причин для страха и печали у тех, которые еще не присоединились к ним. Они радуются милости и щедрости Аллаха, тому, что Аллах не оставит верующих без награды, которую они заслужили»[18]. Кто из нас, ничтожнейших рабов Аллаха, посмеет усомниться в этих словах?!

– Аллах акбар! – взревела толпа.

– И сказано также в великом Коране: «Пусть сражаются во имя Аллаха те, которые покупают будущую жизнь в этом мире. Тому, кто будет сражаться во имя Аллаха и будет убит или победит, мы даруем великое вознаграждение»[19]. Возрадуемся же за наших братьев, правоверные, ибо они уже в раю и осыпаны милостями Аллаха! Аллах акбар!

– Аллаху акбар!

– Сам Пророк, саллаллаху алейхи ва саллям, со всей искренностью души желавший стать шахидом на пути Аллаха, неоднократно говорил: «Я бы принимал участие во всех военных операциях, не оставаясь в стороне ни от одной из них, если бы не опасение за то, что моей общине придется туго. Я бы желал стать шахидом на пути Аллаха, чтобы затем неоднократно, будучи воскрешенным, вновь принять смерть шахида!»[20]

– Не думайте, что Всевышний не видит наших бед и несчастий, то, что вы прозябаете в нищете и многие из вас даже не имеют средств на то, чтобы совершить хадж. Это – наказание за то, что долгие годы мы жили, склонив головы, как животные, под ярмом безбожников и многобожников! Но тех, кто ступил на путь Аллаха и идет по нему, ждет великая награда, ведь сказано: «Сегодня ночью я увидел во сне двух людей. Подойдя ко мне, они помогли мне взобраться на дерево, а затем привели в какой-то дом. Дом тот был невиданной мною красоты и богатства. Потом те два человека сказали мне: «Этот несравненный дом является дворцом шахидов»[21]. Такой дворец готов принять всех павших на пути Аллаха! Аллах акбар!


– Дальность.

– Две ноль девяносто восемь. Он неподвижен.

– Ветер?

– Почти безветрие. Около нуля.

Хоть это…

Араб еще раз посмотрел на баллистический калькулятор, входящий в стандартное оснащение прицела «BORS», чтобы еще раз убедиться, что остальные поправки – на давление, на высоту над уровнем моря, на перепад высоты между стрелковой позицией и целью – он ввел правильно. Все это он ввел заранее, потому что это были неизменные величины.

– Мосин-один, это…

Бес вырубил рацию.

– Огонь по готовности. Давай.

Араб досчитал до трех, и когда моуллави Рахмани замер в неподвижности с выброшенной вверх и вперед рукой, указывающей в сторону ненавистной ему Русни, – он как раз призывал собравшихся последовать примеру уже павших, идти и искать смерть шахида на севере, – Араб выстрелил…


То, что произошло, запомнили все. Разогретая фанатичными, страстными призывами одного лишь человека, пророка двадцать первого века, призывающего к новому Джихаду, к великим походам и великой крови, толпа внимала сказанному как посланному свыше откровению. И человек этот, одинокая, одетая в белое, подсвечиваемая восходящим солнцем фигурка на каменном форте с многовековой историей, и вправду казался новым мессией, который выведет этот затравленный, униженный народ из многолетнего рабства. И вдруг человек этот начал падать в ореоле света и брызгах крови, он упал на зеленую траву под стенами форта и покатился по ней – и толпа издала один слитный выдох. А потом началось страшное: кто-то бросился к павшему на пути Джихада пророку, и то, что Джихад этот был джихадом слова, было уже неважно. Сильные руки подхватили изуродованный труп с вырванной крупнокалиберной пулей грудной клеткой и понесли над толпой. Без савана, безо всего люди несли изуродованный труп на кладбище, по пути грабя, поджигая и убивая. Его так и похоронили – без надлежащего савана, в одной из могил, – могилы копали для шестерых, но похоронили семерых. Люди плакали, не стесняясь слез, орали, выкрикивали ругательства и проклятья, потрясали сжатыми кулаками. Многие измазались в крови нового пророка, а кто-то всеми силами старался протолкаться вперед, чтобы омочить хоть палец в крови убитого и провести этим по своей одежде и по головной повязке – шахаде, принимая на себя, таким образом, месть. Не меньше сотни человек затоптали насмерть, толпа катилась по улицам, оставляя за собой затоптанных и искалеченных. А потом кто-то крикнул: бей! – и толпа, страшная в своей слепой ярости, ринулась убивать. Англичан здесь почти уже не было, но тем немногим, кто рискнул остаться, суждено было испытать всю силу слепой ярости толпы, и то, что у многих были дробовики, винтовки, и даже автоматы и пулеметы, мало что могло изменить. Бросились грабить и убивать в центре, там было несколько отелей и мест, в которых собирались иностранцы, в основном журналисты. Страшная смерть ждала застигнутых стихией полицейских – кого-то затоптали насмерть, кого-то разорвали на куски, кого-то заживо сожгли. А кто-то бросился грабить и убивать богатые кварталы, в основном военные, и наткнулся там на шквальный автоматно-пулеметный огонь. Солдаты и офицеры, бывшие крестьяне и их угнетатели, стояли в одном строю, выпуская пулю за пулей во взбунтовавшийся город, потому что отлично понимали: эти – не пощадят, и бывшие крестьяне понимали это лучше других. Разграбили все лавки в центре города, потом пошли по окраинам, изнасиловали и растерзали всех женщин, которые рискнули в тот день появиться на улицах города без паранджи, и даже некоторых, кто рискнул появиться на улице в парандже. Ненависть, копившаяся десятилетиями злоба, сдетонировала, как пороховой погреб линкора, – и на улицах Пешавара, считай за час с небольшим, воцарился настоящий ад.


– Есть попадание. Он готов, – сказал Бес и начал читать на арабском положенные слова заупокойной молитвы. Каким бы ни был человек, кто-то из правоверных обязан прочитать молитву после его смерти.

Араб соскочил со своего ложа, поморщился от резкой боли – за несколько часов неподвижного лежания мышцы сильно затекли. Закрыл дверь, затушил занявшееся от пороховых газов полотно, которым они прикрывали позицию, начал разбирать винтовку. Ее можно было оставить здесь по условиям операции, но Араб этого делать не решился. Во-первых, он ее пристрелял, потратив немало сил, и ее вполне можно было использовать дальше. Во-вторых, если ее здесь оставить, рано или поздно она попадет в зону боевых действий, и из нее будут стрелять по тебе же. В-третьих – уничтожить такую винтовку можно только подрывом, а это моментально выдаст стрелковую позицию. А если сделать все тихо и чисто, стрелковую позицию будут искать несколько дней…

– Давай, шевелись. Ему этим бормотанием уже не поможешь.

– Как знать. Может быть, тем самым спасется его душа. Он был не таким уж плохим человеком и верил в то, что делает, а врага надо уважить, ты помнишь.

– Я его и уважил. Как следует.

Вместе они быстро разобрали импровизированную стрелковую позицию, привели квартиру в относительный порядок. Бес открыл форточку, чтобы хоть немного выветрился запах пороховых газов, который сейчас в квартире был густой и острый – хоть не дыши.

На них была форма «Special Branch», спецотдела полиции, созданного англичанами здесь. Если кто-то из них, не дай бог, погибнет, даже его смерть сослужит доброму делу, направив гнев разъяренной мусульманской улицы на вполне конкретные объекты – на полицию. Ублюдки-англичане привечали здесь террористов со всего мира, только чтобы навредить России – вот пусть теперь и попробуют того самого дерьма, которым они так любят угощать других.

Они быстро прошли к грузовому лифту, вызвали кабину. Они не понимали, что хоть тактически они и выиграли, но стратегически проиграли. Пусть это и не их вина.


На улицах уже было неспокойно, они имели три маршрута отхода и выбрали основной, но чувствовалось, что это затишье перед бурей. Дуканы не торговали уже с утра, а те, кто все-таки решился, сейчас спешно закрывались, укрепляли двери и окна, закрывали стальные ставни, ожидая погромов. На улице было необычно малолюдно, машин двигалось мало, но много стояло у тротуара, затрудняя движение. Не было видно полиции, такое ощущение, что город был оставлен на власть убийц и мародеров. В одном месте они увидели возводимую торговцами баррикаду, но вовремя свернули, чтобы не застрять.

Несчастье произошло, когда они уже выбрались из города. Белый «Ровер», один из тех, на которых любит ездить настоящая «Special Branch», вывернул из переулка, перекрыл дорогу. Все произошло мгновенно – сидевший за рулем Араб подкорректировал курс машины, направляя ее на багажник «Ровера» – самый лучший и быстрый способ убрать препятствие с дороги. В разные стороны бросились полицейские, застучал автомат, потом еще один. Араб нажал на газ, и мощный двигатель их пикапа сделал свое дело, они сдвинули «Ровер» и вырвались на свободу.

– Вот ублюдки… – выругался Араб, сворачивая с дороги, вслед летели пули, но максимум, что они могли сделать, это разбить стекло – они это знают, гады…

Как бы то ни было ехать прежним маршрутом нельзя. И к точке эксфильтрации надо выходить осторожно, может, и там засада. Хотя… что-то странное, если бы он был на их месте и точно знал про них – он бы устроил засаду совсем в другом месте и другими силами.

Дурдом какой-то.

– Хрен им… – непечатно выразился Араб, мельком глянул вправо, на пассажирское место – и обомлел. Какой-то серый, не белый, а именно серый от боли Бес пытался перетянуть ногу. И возможно, это было не единственное его ранение.

Черт! В Персии у них были специальные машины, на вид обычные, но на самом деле бронированные, устойчивые к попаданиям пуль. В этот раз они просто угнали, что было, ничем не защищенный пикап. Твою мать.

– Сильно?! – заорал он, перекрикивая мотор.

– Переживу… – Бес говорил сквозь зубы, – жми!


Точка эксфильтрации оказалась чистой – уже на ней Бес потерял сознание. У него оказалось и ранение в бок, причем хреновое. Араб вколол ему обезболивающее, противошоковое, засыпал рану специальным порошком, который вызывает мгновенное образование кровяного сгустка и обеззараживает рану, сверху наложил повязку как смог.

– Черт, держись… – Араб посмотрел на небо и выругался последними словами, – только здесь не подохни, я же тебя убью за это.

Эксфильтрация, ее способ совершенно не подходили для раненого. Но делать было нечего…

Он застегнул ремни привязной системы на Бесе, потом влез в нее сам, пристегнул все ремни и застегнул замки. Длинным эластичным жгутом приторочил тюк с имуществом. Последним он выдернул чеку самоспасателя, и на его глазах с шипением начал надуваться небольшой воздушный шар, он тянулся в небеса, вытаскивая за собой трос с усилием разрыва в несколько тонн. Оранжевый, яркий шар тянулся в небеса…

Араб встал в исходную, удерживая Беса, и посмотрел на часы. Пора…

Несмотря на то что они не раз проходили это на тренировках, рывок был неожиданным и просто немыслимой силы. Идущий на небольшой высоте самолет, ориентируясь по специальному маяку, поднятому в воздух воздушным шаром – спасателем, захватил трос в специальный захват, называемый «воздушный крюк». В считаные доли секунды Араб и Бес разогнались с нуля примерно до двухсот пятидесяти километров в час, такое не испытаешь ни на одном спорткаре. Это было как на подвешенной над ущельем тарзанке, только наоборот. Чудовищная перегрузка, лишь немного смягченная входящим в состав прицепной системы упругим элементом, на несколько секунд погасила сознание Араба, когда он пришел в себя, то вокруг не было ничего, кроме ревущего, бьющего со всех сторон ветра. Их безумный полет за самолетом продолжался чуть больше минуты, потом операторы, находившиеся на борту «Летучей мыши-2»[22], втащили их в десантный отсек. Повинуясь кнопке, нажатой одним из операторов, секции хвостовой аппарели начали закрываться, отрезая их от ярости ветра за бортом.

Сразу несколько человек начали освобождать их от подвесной системы, раскрывать замки. Кто-то поднял его, оттащил в сторону и куда-то посадил.

– Как вы, господин полковник? Выпьете?

Это оказалась даже не водка – разбавленный градусов до шестидесяти, пахнущий резиной спирт, которого у авиаторов всегда в достатке. Араб хлебнул, не подумав, и его чуть не вывернуло наизнанку. Часть спирта все же проскочила в горло, он закашлялся…

– Черт… Бесу… помогите. Ранен…

– Им уже занимаются, господин полковник. Мы возвращаемся. Идем на Баграм. Вам что-нибудь нужно?

– Черт… нет…

Его оставили в покое, и он так и остался сидеть у огромного морского типа бункера, из которого питалась шестиствольная пушка, главный и единственный калибр самолета. Перед глазами плыли круги, тошнило – от спирта, от перегрузки, от всего. Но он знал, что это не более чем отходняк, надо просто посидеть, и все пройдет. Перед посадкой его побеспокоят, скажут, где сесть и как пристегнуться…


Май 2016 года
Северный Кавказ, Чечня
Волчье логово

Северный Кавказ…

Километры и километры гор, быстрые, горные реки, потайные тропы. Схроны с оружием. Спокойно здесь не было никогда, особенно в Чечне. Разбои, грабежи, налеты. Окончательно Чечню замирили в семидесятых, но спокойствия тут прибавилось лишь немного. Какие-то тейпы служили Белому Царю, какие-то работали, какие-то разбойничали…

– Ас саламу алейкум!

Небольшой строй пацанов в камуфляжной форме стоит на плацу объекта, известного как Волчье логово. Всем им по четырнадцать лет, все – чеченцы. Суровые, светлокожие, более светлые, чем у русских сверстников, лица, кое у кого уже пробиваются усы и борода. Камуфляж, принятый в русской армии, но у каждого на поясе серебрится родовой кинжал. Все – крепкие, с тонкой, утянутой ремнем до предела талией, короткие, но не такие, как в русской армии, стрижки. Почти все черноволосые, трое рыжих, но светловолосых ни одного. На казарме – совершенный сюр: слева портрет Его Величества Императора Николая в форме Дикой дивизии, справа – портрет имама Шамиля, долгие годы воевавшего с Россией. Кстати, сын имама Шамиля стал полковником русской армии.

– Ва алейкум ас салам! – как один, выдыхает строй.

Начальник центра перед строем стоит один, в одиночку. Носатый, с короткой, черной с проседью бородой, крепкий. На камуфляже – нашитые нитками полевые знаки различия бригадного генерала, под погоном – красиво сложенный черный берет с серебристой эмблемой – череп и кости. Командование специальных операций…

Инструктор говорит негромко, но внушительно. Пацаны слушают, затаив дыхание.

– Значит, так, джигиты. К нам приезжают казаки. Как и в прошлом году, как и в позапрошлом году, ва-а-а-а… х. Вас четырнадцать – и их четырнадцать. Они снова вызвали нас на состязание и говорят, что победят. Я в это не верю. Я не верю, что какой-то казак может хоть в чем-то победить нохчу. Верно я говорю?

– Так точно!

– Вас всего четырнадцать, но вы лучшие из лучших. Вы мужчины, и такими же мужчинами были ваши отцы и деды. Вы произошли из лучших родов и уважаемых тейпов, в ваших жилах течет волчья кровь! Мы – дети волков! Волей Аллаха мы заставим казаков бояться даже наших имен, произнесенных вслух! Аллах с нами!

– Аллах с нами!!!

– Отныне вы освобождены от всех дежурств, всех нарядов. Вас не касается ни подъем, ни отбой. Все, чем вы занимаетесь – стрельба, джигитовка, походы по горам и пересеченной местности, рукопашный бой. Перерыв только на сон и принятие пищи. Если кто-то не может больше, тот подойдет и скажет мне об этом.

Молодые джигиты сурово молчат. Все знают, что правило такое есть, но кто подойдет к колоколу, тот станет позором всего тейпа.

– Разойтись. Через двадцать минут собраться здесь же. Автомат, пять боекомплектов. До второго стрельбища пойдем пешком, спускаться будем тоже пешком. Транспорт – больше не для вас. Вопросы?

Строй молчит.

– Разошлись!


– Петров…

Высокий, не в отца, а в дядю, молодой казачина сделал вид, что не слышал за надсадным ревом двигателя.

– Мишка! Дылда!

Казак мгновенно вскинулся, одним кистевым движением руки бросил в шутника монету, которую перебирал между пальцев. Не в лицо.

– Черт… совсем сбрендил…

– Это он после Маньки такой… взрывной.

– То-то он с ней на танцульцах-то обжимался…

– Мишк, а Мишк! Раз обгулял, то и женись! А в приданое долю в элеваторе проси! Нехай не обеднеют!

Это было уже слишком – Дылда хотел «прислать» шутнику по морде, но не успел: вмешался их инструктор, ехавший в том же самом кузове:

– Цыц! Взгакались, как бабы! Христиан!

– Я, господин полковник! – вскинулся белобрысый, совсем похожий на русского казачонок, который отпускал такие рискованные шутки.

– Завидуй молча. Не слышу!

– Есть…

Казачата захихикали, пряча смешки в кулак.

Они уже проехали Грозный – последний форпост цивилизации в этом районе, город, где относительно мирно уживались чеченцы и русские. Машина шла дальше в горы, по Дикой территории, на которую русским соваться не стоило. Да и вообще посторонним людям соваться не стоило. Вряд ли убьют, но и рисковать не стоит. Когда замирялись, с тейпами был заключен своеобразный пакт о разделении полномочий. Старейшины всех тейпов поклялись на верность Его Величеству и обещали давать людей в армию, пресекать набеги из горной Чечни, признать наличие казачьих застав и таможенных постов на границе и выдавать преступников, коли такие будут на их территории. В ответ – Престол обязался не лезть без нужды в их дела, обеспечить всем чеченским детям бесплатное образование с обязательным курсом родного, чеченского языка, а также делиться с тейпами доходами от добываемых на территории Чечни полезных ископаемых. Прежде всего – от нефти, которой было немного, но она была легкой, высшего сорта. Еще чеченцы занимались сельским хозяйством, выращивая дефицитную баранину, поставляли дорогие сорта древесины – на равнине, у Грозного, были расположены фабрики, там делались дорогая мебель и заказные, дорогие оружейные ложи из чеченского ореха. Поскольку рождаемость в горной Чечне была высокой, значительная часть молодых людей спускалась с гор в поисках работы, но чаще уходила в армию. В горах было несколько учебных центров, где преподавали чеченцы, эти центры отправляли в армию не отдельных бойцов, а подготовленные отделения, роты, батальоны, спаянные дружбой и круговой порукой. Чеченцы не любили русских, но очень сурово относились к клятвоотступникам, какая бы клятва ни была предана. Считалось, что кто предал один раз, тот предаст и второй. Потому чеченцы служили в основном на Востоке, и служили так, что порой достаточно было появления чеченского батальона в каком-то месте, чтобы бандитская активность там прекратилась.

Казаки и чеченцы питали друг к другу лютую ненависть. Иногда находили застреленных и с той и с другой стороны, молодежь дралась. Это были особенные драки: если на том же Дону дрались для забавы, если в русских компаниях было принято драться до первой крови, то тут часто дрались до первого трупа. И в том и в другом случае – старейшины чеченцев и казачьи круги вели между собой переговоры, приходили к какому-то соглашению, но хватало его ненадолго.

Одним из наиболее цивилизованных способов выяснения отношений было массовое посещение одной стороной праздников другой стороны и спортивные единоборства. Казаки приходили на чеченские праздники, чеченцы – на русские. И там и там непременно следовало приглашение посостязаться, хоть в чем, хоть в джигитовке, хоть в футболе. Состязания также часто заканчивались обвинением в жульничестве и драками.

Не так давно пошла новая мода – соперничество между подростками. Жестокая и беспощадная игра, каждая сторона отбирала по четырнадцать своих и выставляла на состязания. Неважно какие, обычно – джигитовка, стрельба, метание ножей, рукопашка. Походы по пересеченной местности, сплавы по горным рекам. Тут за порядком следили, потому что шестнадцатилетним не разрешено то, чего могут позволить себе сорокалетние, этим еще рано. Но и тут состязания шли кость в кость. Последние три года казаки проигрывали раз за разом, чеченцы оказывались сильнее.

Мрачно смотря на заросли орешника, Араб напряженно размышлял. Это было не его войско, но это было казачество, и этим все было сказано. Нарушив Устав и рискнув собственными погонами, он взял в особый учебный центр войск специального назначения, в котором преподавал специальную тактику, двадцать пять казачат, которым только исполнилось пятнадцать, и гонял их как сидоровых коз. Если бы в Генеральном штабе или штабе КСО узнали о присутствии на спецтерритории, в зоне ограниченного доступа, несовершеннолетних, попало бы всем, ему в первую очередь. Но даже военный контрразведчик, офицер, который в первую очередь должен был пресечь безобразие, не написал об этом ни слова в рапортах, которые он отправлял по своей линии. Ему тоже было интересно, чем все это закончится…

Да, та еще работенка была…

Восемь человек не выдержали, позвонили в колокол. Оставшиеся полезли в драку, когда выяснилось, что надо всего четырнадцать человек. Решили жребием – Араб понимал, что это не лучший выбор, но по жребию не так обидно уходить.

И их осталось четырнадцать…

Размышляя над шансами, Араб понимал, что они есть. Рукопашку они проиграют, на последних Всероссийских соревнованиях по рукопашному бою кавказцы заняли больше половины подиума. Русские всегда плохо умели драться, потому что хорошо дерутся те, у кого нет доступа к огнестрельному и холодному оружию. А у казака он есть всегда, что винтовка, что шашка дома. Один вид можно сразу записывать в проигрыш.

Остальное – непонятно. Скорее всего, они выиграют стрельбу. Хотя могут и не выиграть… здесь горные стрелки, охотники, они стреляют с самого детства. Казачата хотя все как на подбор пластуны… но ситуация по крайней мере равная.

Пересеченная местность. Любой казак умеет передвигаться по сложной местности, что скрыто, что открыто, что на время, что так… вот только они едут в гости. В гости к чеченцам, которым в горах знаком каждый куст, каждая травинка. Не может быть, чтобы те, кто «накрывает поляну», по тихой не поделились со своими, здесь честную игру не признают. Делай все, чтобы победить, неважно, честно это или подло. Есть возможность ударить ножом в спину – бей. Есть возможность выстрелить из засады – стреляй. Делай все, что угодно, только бы победить. Поэтому пересеченка под большим вопросом.

Силовой комплекс. Тут шансы, конечно, призрачные у чеченцев. Чеченцы никогда не «растили мясо», их невозможно было заставить регулярно и жестко тренироваться с тяжестями. Они больше уповают на скорость, на скрытность, на знание местности – в горах чеченца обычный казак не поймает, только пластун. Но не на силу. Так что – сила будет за ними.

Последнее – штурмовая полоса.

Вот тут вот – черт знает. Они даже не знают, где она будет. А ведь в каждом учебном центре она своя, и офицеры-инструкторы тренируются в том, чтобы сделать ее максимально сложной, опасной и неприятной. Араб не раз и не два слышал, как при прохождении таких вот полос гибли солдаты…

В общем, понятно, что ничего не понятно. Надо будет разбираться на месте.


И все-таки Араб не мог не признать, что соперники его казачатам попались достойные. Монолитный, один в один, строй, чеченцы, кажется, даже одного роста подобрались. Выглаженный камуфляж, береты под погоном, пока без эмблемы, каменные, как у статуй, суровые лица. Нашивки на рукавах – оскаленный волк, у командиров под ним – один или два кинжала. Жесткие, острые, как клинок, взгляды, ни капли дружелюбия. Чеченцы обычно среднего роста и коротконогие – но эти… Откормились… за десятилетия мира-то, все – под метр семьдесят – метр восемьдесят вымахали, сухие, поджарые, как гончие собаки, – очевидно, могут идти весь день по местным горам без отдыха, потому что не раз делали это. Совсем на пацанов не похожи, это уже молодые волки, так и ждут момента попробовать вкуса крови. Шестнадцать лет – два года еще до действительной, но каждый из них шутя сломает своего гражданского сверстника, что в рукопашке, что в стрельбе. И не одного…

Жестко здесь прессингуют, жестко. У казаков не поймешь, то ли дуркуют, то ли действительно чему-то учатся… по девкам бегают – а тут реально, без дураков готовятся. Истинные правоверные, слава богу… или там Аллаху, что они на нашей стороне.

Пока…

– Равняйсь!

Оба строя исполняют команду, зыркая друг на друга.

– Смирно!

Над залитой асфальтом дорожкой молодежного центра довоенной подготовки, известного как Волчье ущелье, развиваются флаги, русские и центра – белый, оскаленный волк наполовину флага на черном фоне[23]. Ниже флажной линии – растянут транспарант. Белыми буквами на черном фоне – «Аллаху акбар!»

И хорошо сукины дети укомплектованы, ох хорошо. Трехэтажные, армейского типа казармы, линейка легких внедорожников около них сияет чистотой, даже шины вон чистые. Централизованно учат… это казачье… дуркует, то в плавни, то на танцульки. Эти, нет, вгрызутся – не отпускают…

Кто-то включает магнитофон. Гимн плывет над асфальтом, над городком, над неприветливыми чеченскими горами…

Боже, Царя храни!
Сильный, Державный,
Царствуй на славу, на славу намъ!
Царствуй на страхъ врагамъ,
Царь Православный!
Боже, Царя храни!

Поют все. И казаки, и чеченцы.

Царь погиб… Погиб нелепо и страшно от руки какого-то анархического урода, которого в жизни будут помнить только за это. Вообще-то… там был еще один… урод, но его разорвало на части поясом шахида, и его как-то не помнят. А этот… у всех на устах. Готовится суд, светила адвокатской профессии в очередь стоят уже, чтобы защищать существо, дерзнувшее поднять руку на Помазанника Божьего. Говорят даже, что смертной казни ему не будет. Ведь он хоть и умышлял на убийство царя, хоть и стрелял в него, но ни разу не попал…

Почему-то именно на Кавказе Николая Третьего очень любили. Возможно, потому что у него были друзья здесь, Шестьдесят шестая десантно-штурмовая комплектовалась в основном здесь, она специализировалась на действиях в горной и горно-пустынной местности, а где взять хорошего альпиниста, как не в горах. Николая Третьего любили и за его силу… на Кавказе любят силу, не имитацию силы, не слюнявую благотворительность или что-то в этом роде, а именно силу. Тем более что Николай Третий как раз отвечал горскому идеалу. Отслужил в армии, в разведке десанта, без согласия отца привез себе жену из Североамериканских соединенных штатов (можно сказать, умыкнул), когда надоела – бросил ее, завел еще одну семью, бросил и ее, нажил пятерых только известных детей, победил и разгромил самого давнего и самого страшного врага России – Британскую империю. На Кавказе до сих пор помнят завет имама Шамиля: тот не мужчина, кто думает о последствиях. Николай Третий редко думал о последствиях – вот почему горцы считали его и своим царем. До сих пор здесь клянут казаков… говорят в открытую, что, если бы с царем были мюриды из Дикой дивизии, царь остался бы жив. Горцы, с их великолепным знанием военных хитростей, засад, разных подстав, не допустили бы смертника к Августейшей особе.

Про Наследника здесь ничего пока не думают. Мал еще…

Два строя стоят друг перед другом, красуясь выправкой и статью. Два командира – справа. Носатый и бородатый абрек, с проседью в густой гриве в форме без знаков различия – и неприметный, среднего роста чисто выбритый человек лет сорока – сорока пяти в потертом казачьем бешмете.

– Аллаху акбар… – начинает горец, – с миром или с войной пришли на нашу землю?

– С правдой, – отвечает казак.

Ритуал давно известен, но должные слова должны быть произнесены.

– Раз так, завтра и начнем. Ваша казарма – слева, наша – справа. Охрану можете не выставлять, гость для нас неприкосновенен…

Но, судя по взглядам, которые чеченцы бросают на казаков, охрана все-таки будет нелишней…


– Будешь?

Носатый и бородатый чеченец встает со своего топчана, оборудованного в пристрое к залу, где занимаются единоборствами. На Кавказе нет своей борьбы, поэтому кавказцы изучают борьбу других народов – от греко-римской до диковинного японского карате и китайского ушу. И обычно добиваются победы над представителями тех народов, которые и придумали эти виды. Чеченцы тренируются истово, здесь каждый мужчина – мужчина только до того момента, пока он может отстоять свое. Кулаком ли, пулей ли. Не изжита здесь и кровная месть: иногда кровники сами, свершив свою месть, приходят в полицию и с вызовом сдаются. Тяжело здесь жить…

Чеченец сдвигает в сторону со столика какие-то журналы…

– Давай, дорогой, попробуем… Лучшее, что в России есть, – это водка.

Удивительно, но эти двое, столь непохожих друг на друга людей служили в одной армии, одному народу и одному царю. Полковник казачьих войск Александр Тимофеев, родом из небольшой деревушки в долине Бекаа, закончил свою карьеру в прошлом году, после того, как его напарника, татарина по национальности, признали непригодным к дальнейшему прохождению службы. За ним – операции на Ближнем Востоке, в Африке, в Латинской Америке, в САСШ, в Афганистане, в Британской Индии. Георгиевские кресты четвертой и третьей степеней, ордена Святого Георгия, тоже второй и третьей степеней, золотое оружие, Святой Анны второй степени. ГРАД-1, Первая группа активных действий, одно из наиболее подготовленных подразделений специального назначения, соперничающее по уровню подготовки с боевыми пловцами Балтики, Черного моря и Атлантики. С девяносто восьмого года приговорен к смерти Исламской шурой. Возможно, именно поэтому так и не вернулся на Восток, предпочел поселиться здесь, на Кубани, на выкупленной для него казной земле. Сейчас, помимо того, что владеет мельницей и достраивает небольшой элеватор, командир казаков-скаутов.

Полковник горных стрелков Адам Мадаев относился к одному из наиболее древних и, вероятно, самому воинственному чеченскому тейпу – Босхой. На одиннадцать лет старше Тимофеева, но в отставку вышел всего три года назад. До этого – Дикая дивизия, в двадцать шесть – командир батальона. Затем – надоело, перевелся в командование специальных операций, довольно быстро поднялся до командира ГРАД-1, специального отряда, предназначенного для активных действий в горах. Почти не вылезал из боевых действий – Афганистан, Восточные территории, польский рокош. Тоже приговорен к смерти Исламской шурой – причем, случись ему попасть в руки боевиков, смерть ему выпала бы нелегкая. Если русских, неверных просто убивали, то мусульман, служащих Белому Царю, убивали зверски.

– Нашел, лучшее, – презрительно говорит казак. Но по-молодецки ухнув – заглатывает.

– Хороша…

Мадаев внимательно всматривается в Араба.

– Ты чего?

– А я тебя помню, Абрек… Да, помню.

– Учения, что ли?

– Какие такие учения?

– Персия? Я тебя не помню.

– Нэт, дорогой, нэ угадал.

– Ну?

– Бейрут. Да?

Араб недоверчиво смотрит на чеченца.

– Это ты где там меня видел?

– Э… джигит, я тебя на допросе видел. Ты тогда похулиганил, да… Сильно потом попало?

Араб вспоминает. Да… Бейрут. Горящие мусорные баки и машины, узкие улицы, тяжесть ребристой, увесистой арматурины в руках. Они тогда были пацанами… совсем глупыми пацанами, которые хотели восстановить справедливость… как могли, как понимали ее. А ведь… если подумать, с этого все снова началось… с Бейрута. С той поры, с девяносто второго – мы не выходим из войны, она не прекращается…

– Я не видел тебя.

– Стэкло. Ты с другой стороны был. Тебе сказали, что, если ты расскажешь все, тебя на круг отдадут, ж… бить, да? Я тогда вместе со спецбатальоном в город вошел, на усмирение, да…

Араб промолчал. Только налил и еще выпил.

– Ж…-то набили?

– Набили…

– Это нехорошо… – уверенно сказал горец и отрицательно покачал головой, – нехорошо, да. Нельзя бить, кого били, тот не мужчина…

– Без этого никак.

– Нельзя… – снова покачал головой горец, – так нельзя. Мужчина не должен сносить такого, никогда и никому. Эсли били, надо зарэзать, да. Вот потому вы и победить никак не можете. И сегодня не победите.

– Победим.

– Ха, – горец хлопнул в ладоши, – собирались телята волка бить. У мэня – волчата все, как один. Вырастут – будут волки.

Араб странно фыркнул, провел руками по лицу, имитируя вуду, омовение перед намазом, совсем не уместное после того, как пил водку, – и горец машинально повторил этот жест.

– Я одно предлагаю, – Араб не сказал «прошу», потому что в горах никто ничего не просит, это унижение, – давай, чтобы все по-честному было.

– Ха, – сказал горец, – когда не по-честному было. По-честному надо, намус это все. Нечестно будешь – намус потеряешь. Все честно будет…


Чеченские пацаны жили в прохладных, трехэтажных корпусах, словно чудом построенных в этих диких, заросших лесом горах. У каждого из них была двухъярусная армейская койка, но на верхнем ярусе никто не спал. Койка была на каждого, на первом ярусе спали, а на втором держали все свое снаряжение…

Колокол к отбою прозвенел ровно в двенадцать ноль-ноль, на сон здесь отводилось только шесть часов, потому в шесть часов ровно следующего дня он сыграет подъем. Волчата ломались весь день, бегая по горам, причем на каждом был пояс с двадцатью килограммами груза, и это не считая настоящего автомата и рюкзака со средствами выживания. Им было тяжело, но они терпели, потому что каждый из них представлял свой тейп, и, если кто-то сдавался и говорил, что не может, это было унижение не только для него лично, но и для всего его рода и тейпа в целом. Все они – несмотря на молодость, считали себя мужчинами и бойцами, а потому почти каждый из них предпочел бы умереть на этих горных склонах в зарослях орешника (иногда случалось и такое), но не сдаться, не сказать, что ему тяжело. Уже потемну они бегом вернулись в казармы, похлебали холодного, жирного бараньего супа и, едва таща ноги, побрели наверх, спать.

После проведенного таким образом дня мало кто захочет устраивать какие-то подлянки, шесть часов для сна – не так уж много для истощенного, измученного постоянными нагрузками растущего подросткового организма, но хулиганы все-таки нашлись. Чеченцы вообще из всех кавказских наций больше всего любят шутки и хулиганство, а тут с ними были двое братьев Калоевых, известных хулиганов, которые постоянно подначивали друг друга, выделывались и так и норовили отколоть какой-нибудь номер. Вот и сейчас, когда все вырубились, братья встали, и старший Ахметхан перешел на кровать к младшему Зелимхану, они о чем-то пошептались. А потом Зелимхан прокрался, ступая голыми ногами по полу, к батарее, что-то достал из-за нее, какой-то сверток и вернулся назад, к кровати. Старший уже надел кроссовки и тихо подал кроссовки младшему брату…

– Надень штаны и футболку, – жарко прошептал он ему в ухо, – ночью могут увидеть. Казаки выставили часовых…

Младший аккуратно достал спортивные штаны на резинке и футболку с длинными рукавами. Все это было черного цвета и отлично маскировало на фоне ночи. Здесь вообще любили черный – цвет ночи, потому что ночь – время волков…

– Спички…

– Взял.

– Пошли…

Они крадучись вышли в проход между кроватями, на палубу, как здесь это называли, но у них на пути уже стоял, сложив руки на груди, среднего роста, но крепкий, как камень, резкий, как сжатая пружина автомобильной подвески, Аслан Арсанукаев, главный среди них, потому что он был князь Арсанукаев, единственный княжеский род на территории Чечни, а за ним, как небольшой трактор, нависал Салим Гараев из тейпа Гуной, старый друг и телохранитель Арсанукаева. Пацаны обернулись и увидели, что с другой стороны палубу перекрыл Ваха Кизриев из тейпа Курчалой, единственный среди них КМС по самбо. Почему-то самбо не прижилось в Чечне, чеченцы считали это искусство невооруженного боя русским и предпочитали карате, бокс и их симбиоз – кикбоксинг. Тот же Арсанукаев – он хоть и имел телохранителя, потому что был княжеского рода и ему положено, но мог прекрасно обойтись и без него, потому что выиграл юношеский чемпионат Грозного по боксу в полусреднем весе.

Через незашторенные окна мягко светил лунный свет, и фигуры подростков казались вырезанными из черной бумаги.

– Куда вы пошли? – спросил Арсанукаев, у которого дед был генералом русской армии.

– Пошли навестить казаков… – сказал Ахметхан Калоев, потому что кодекс чести одзангала, принятый среди чеченцев, требовал сохранять чистосердечие и не позволял лгать своим, – мы разломали детскую игрушку и сделали дымовуху. Если сунуть это в вентиляционную трубу казакам – а я знаю, как это сделать, – вот будет потеха.

– Не знал, что ты до сих пор играешь в игрушки, Ахметхан, – сказал Аслан, и его лицо было каменно-непроницаемым, как и положено дворянину и внуку генерала, – я полагал, что ты уже повзрослел.

Слов «и стал мужчиной» Аслан не сказал, но, конечно же, это подразумевалось.

– Я не играю в игрушки, – сказал Ахметхан, – я нашел игрушку, которую кто-то бросил и сломал ее, потому что я знаю, такая пластмасса хорошо дымит и дает очень едкий, плохой дым. У казаков в корпусе вентиляционная система, как и у нас, на крыше. Там часовые, но я их обойду и подожгу эту дымовуху прямо у воздухозаборника, то-то казаки повеселятся. Разве это не весело, Аслан?

– Нет, – сказал Аслан, – это будет харам. Если ты так сделаешь, они скажут, что мы их побили только потому, что ты им не дал спать. А я не хочу ходить с таким позором на шее. Клянусь Аллахом, этого не будет. Поэтому иди спать. А когда будет рукопашный бой, и ты, и твой брат выйдете против казаков.

– Но почему! – спросил Ахметхан. – Ведь среди нас есть куда более искусные бойцы. Даже ты.

– Именно поэтому, – сказал Аслан, – пусть казаки намнут тебе и твоему брату ребра. Это будет справедливо, потому что я не хочу бить шутников, этого не будет. Что же касается боев, то их будет пять. В трех остальных мы добудем себе победу, а эти два станут уроком тебе и твоему брату. Иди спать…


Май 2016 года
Горная местность, граница чеченских и ингушских земель

До ста. Надо считать до ста.

Это очень много – сто. Это десять раз по десять, или двадцать раз по пять. Можно считать, загибая пальцы, но пальцы уже онемели из-за тяжеленного рюкзака, который давит назад. Поэтому просто считаешь, каждый счет – гулкий удар крови в ушах.

Считать до ста.

Все это полная ерунда. Джигитовка. В джигитовке они бы их сделали. Джигитовка – удел казака, казак и конь – как неразлучное целое, как кентавр. И вещи казака тоже должен нести конь и его повозка, а не многострадальная спина…

Двадцать килограммов.

Ровно столько – ни больше, ни меньше – весит пояс, который надет на нем и на других казаках. Двадцать килограммов – это не считая рюкзака со средствами выживания. И одного ножа на всех.

Нож один, потому что если дать каждому, то, наверное, кто-нибудь кого-нибудь точно зарежет…

Правила очень простые. Надо добыть шевроны. У каждого на форме есть шеврон, его можно оторвать, он на рукаве. У казака это всадник с пикой, у чеченцев – оскаленный волк на фоне гор.

У-о-у-у-у-у…

Волки словно напомнили о себе – заунывный вой раздался где-то справа, выше по гребню…

Христиан, шедший первым, поднял руку – и все остановились, разворачиваясь на стороны, чтобы противостоять возможному нападению.

На игру было отведено ровно три дня. Казаки знали тактику чеченцев – измотать преследованием и ударить в самый последний момент. Но они могли и изменить тактику.

Казаки всегда держались вместе, это для них было нормально. Казаки всегда и во всем были вместе. Точно так же для чеченцев было нормально ходить по горам в одиночку, чеченцы – крайние индивидуалисты. Нет никаких сомнений – они уже засекли отряд и идут за ними по пятам.

Может быть, они попытаются ударить ночью, когда все спят. Говорили, что некоторые чеченцы даже спят днем, чтобы действовать по ночам.

Пашка Чернов, их атаман, продвинулся вперед, в голову отряда. Его охраняли, потому что его шеврон, с красной буквой А, ценился, как пять шевронов рядовых бойцов. Чеченцы знают это и попытаются в первую очередь добыть именно его.

Вопрос тактики.

Чеченцы нападали поодиночке или парами. Казаки всегда действовали гуртом. Можно было выбрать либо бразильскую футбольную тактику – вы нам забьете столько, сколько сможете, а мы вам сколько захотим, либо играть от обороны. То есть – собраться всем вместе и действовать от обороны, высылая мелкие группы и поисковые отряды, чтобы попытаться застать чеченцев врасплох. Все равно – по правилам, если даже счет будет равным, казаки выиграли. А в драке казаки сильны именно групповой тактикой, отработанной в многочисленных массовых драках зимой, когда дрались то женатые с холостыми, то улица на улицу. Никто из чеченцев не рискнет приближаться к большой группе казаков.

Но они все равно попробуют. Первый день, но они все равно попробуют что-то сделать.

– Волк? – негромко спросил Пашка у Христиана, шедшего первым.

– Не знаю…

– Волки днем не воют… – подал голос шедший вторым казак – пластун по прозвищу Пашка-крокодил. Крокодилом его прозвали потому, что он где-то умудрился достать чучело крокодила и бросил его на дно заводи, где купались девчонки. А сам с верными друзьями устроился подглядывать…

– Тихо.

Все до боли в ушах вслушивались, но вой больше не повторился.

– Направо…


Худощавый, почти незаметный на фоне веток благодаря с толком подобранному камуфляжу пацан перебежал небольшой лесной прогал, но зацепился за что-то ногой и молча, как подстреленный снайпером, рухнул на землю. Сильная рука схватила его за лодыжку и потащила назад…

Пацан молча и сильно ударил ногой назад, но нога провалилась в пустоту.

– Со Аслан! – прошипели сзади. – Вист ца хила!

Пацан перестал дергаться и лишь про себя обиженно отметил, что он вообще-то вел себя как настоящий мужчина, сражался молча, а не вопил как баба…

Это был Аслан Арсанукаев, лицо его было вымазано грязью, глаза блестели лихорадочным, нездоровым блеском.

– Сказал?

– Да. Ваха и его люди идут сюда.

– Это хорошо… – задумчиво сказал чеченский предводитель.

Поскольку казаков в лесу еще надо было найти, чеченцы сначала разделились на небольшие группы, чтобы прочесать хорошо знакомый им лес. Делились по обычному тейповому принципу – тейпы входят в тухкумы, военно-политические объединения, и точно так же разбились и чеченцы, по дружественным родам и тухкумам. Теперь казаки были обнаружены, и надо было собирать стаю для преследования. Раций у них не было, поэтому князь использовал гонцов. Они, отлично знающие лес, договорились, где и в какое время будут, чтобы их могли найти там гонцы и передать приказ. Так обеспечивалась управляемость отряда.

Впереди снова послышался заунывный волчий вой.

– Это Салман, – шепотом прокомментировал Аслан, – он их видит. Боковой дозор только что прошел, они вон там.

– Куда они идут?

– Думаю, к ручью. Им надо пить, это мы можем не пить в горах…

Аслан нехорошо улыбнулся. Он знал, что чеченцы всегда и во всем сильнее казаков. Просто потому, что казаки живут на равнине и у них богатые земли, а чеченцам приходилось связываться в связки, чтобы косить траву на горных лугах. Сильнее будет тот, которому все достается большим трудом…

– Когда подойдет Ваха? – спросил князь.

– Сказал – до заката.

– Вот и хорошо. Салим пошел, чтобы предупредить Адама и его людей, они тоже скоро подойдут. Нападем на них этой же ночью. Они подумают, что мы будем их гнать еще целый день… но мы разберемся с ними сейчас…


Наученные горьким опытом казаки, расположившись на ночлег, использовали опыт римских легионов – у римлян бодрствующие часовые стояли не по краям лагеря, а в самом его центре, окруженные спящими бойцами: для того, чтобы добраться до часовых, врагу пришлось бы перебираться через спящих бойцов. Сейчас проблема решается элементарно – лук, стрелы, бесшумное оружие. Но сейчас так делать было нельзя. Шла игра. Жестокая, максимально приближенная к реальности, но все же игра.

И чеченцев не надо было учить играть в эту игру. Спортивные пояса совсем им не мешали – точно с такими же они исходили все местные горы. Молча, объясняясь только жестами, они разделились – то, как действовать, подсказывала им их кровь, кровь волков, привыкших умыкать овец из стада. Две пары – и там и там были братья, росшие вместе и привыкшие понимать друг друга с полуслова, должны были тихо выхватить как можно больше казаков с края… связать и сорвать шевроны. Остальные готовились прикрыть отход и тоже надеялись что-то схватить в драке. За свои шевроны они не боялись, потому что тот не мужчина, кто думает о последствиях…

Разбившись на пары, чеченцы подползли к стоянке русских. Они не смотрели на огонь костра, чтобы сохранить ночное зрение… Они вовремя нашли и обезвредили сигнальное устройство казаков – почти невидимую в темноте леску и подумали, что казаки начинают учиться. Все шло, как надо… пока все не пошло кувырком…

То ли третий, то ли четвертый казак поднял тревогу. Чеченцы бросились бежать… каждый из них знал, куда он должен бежать, и каждый из тех, кто их прикрывал, тоже знал, что делать. Казаки, потеряв пять или шесть шевронов, на удивление быстро свернули преследование. Оно и понятно – горы шуток не любят, тут можно и шею свернуть. Это не чеченские пацаны, которые тут с детства лазали…


Встречу назначили в густых зарослях орешника… сам по себе цепкий, с ломкими ветвями он служил отличной сигнальной системой, на случай, если кому-то придет в голову подкрасться к чеченцам вплотную. Все новые и новые чеченцы ныряли в орешник, где заранее были проделаны ходы, и ползли на четвереньках к месту сбора.

– Ну?

Вместо ответа Адам, невысокий, но быстрый и проворный, как змея, показал Салману свой шеврон и протянул сорванный у врага. Закинув голову к небу, по-волчьи завыл, празднуя одержанную победу…

– У-о-у-у-у-у…

– Тихо. Услышат…

– Пусть сунутся.

– Может, еще сходим…

– Нет. Князь скажет…

Салман пересчитал шевроны. Их было шесть, а они потеряли пока двоих. Шесть к двум – неплохое соотношение, хотя могло быть и лучше.

Чеченята обменивались впечатлениями после налета, отхлебывали из фляжек.

– Ты чего ему рот не заткнул…

– Здоровый…

– А я за дерево, он бежит – хрясь! А я к нему…

– А я извернулся… меня так дед учил. Он с казаками по-настоящему воевал…

– Завтра добьем…

– Надо что-то другое придумать. Завтра как бы нам самим не попасть…

Салман взглянул на часы – хорошие, со светящимися стрелками, подаренные на двенадцатилетие. Время сбора вышло.

– А где князь? – спросил он.


– Я унижен…

Полковник горных стрелков Мадаев неотрывно смотрел на стоящих перед ним навытяжку двоих пареньков – один среднего роста, но с военной выправкой, второй – неуклюжий, огромный, как трактор, не знающий, куда деться…

На обоих шевронов нет.

– Как это произошло?

– Мы не услышали их. Это были пластуны.

Казачьи пластуны. Этого только не хватало…

– Сколько?

– Трое.

Мадаев поморщился. Без князя шансы выиграть призрачные, не говоря уж о том, что княжеский шеврон стоит пяти рядовых. Стае нельзя без вожака.

– А ты куда смотрел?

Салим упорно смотрит в землю…

– Его придушили, – отвечает за него Арсанукаев, – что-то вроде пастушьего лассо.

– Ха вьен тьен дойл! – не сдерживается Мадаев. – Клянусь Аллахом, я не вынесу такого позора. Откуда у них лассо?

– Там остался Адам… – сказал Аслан, – и Салман. Они поведут людей.

Но оба знали, что это неправда. И Адам и Салман относятся к разным тейпам, хуже того – к враждующим. Поведут-то они поведут, вопрос в том, куда…

Они уже понимали, что поиск в лесу проигран.


Стрельба. Одна из основных дисциплин, в стрельбе сильны и чеченцы и казаки, многие из которых – пластуны. Все понимали, что в стрельбе наверняка и решится, кто победит на этот год. Проиграв стрельбу, чеченцы наверняка сломаются.

У обоих народов были давние традиции стрельбы. Причем стрельбы снайперской. В России – снайпинг начал развиваться только в двадцатом веке и почти что с ровного места. У русских почти не было винтовок, их считали баловством, гладкоствольное ружье более универсально и добычливо в лесу. Даже армейское нарезное оружие переделывали в гладкоствол – так называемые «фроловки». И крупного зверя тоже били пулей гладкоствольного ружья. В России не было гор. Мало было настоящих дистанций – например в степи, не перерезанной деревнями и перелесками. Искусство дальней стрельбы не было востребовано.

Но вот казаки…

Казаки даже не были русские, ни один казак не считал себя русским и на вопрос о национальности гордо отвечал – казак. Казаки жили на юге, вблизи гор, степей, и вот тут дальний выстрел был как раз востребован. Было тут и вот что: казаки считались военнообязанными, потому армейская нарезная винтовка была неотъемлемой принадлежностью любого казачьего дома. Умели казаки и стрелять, но особенно пластуны. Пластуны вообще не умели промахиваться – патроны стоили дорого, а они покупали их за свой счет. В засадах, на пограничных заставах росло и мастерство.

Что же касается чеченцев… нарезное оружие у них тоже было всегда. Кавказские горы обычно покрыты лесами, на них тоже не так много возможностей для дальнего выстрела, но чеченцы, прирожденные налетчики и разбойники, умели стрелять метко, с первого выстрела сбивать всадника со скачущей лошади. Набирались они опыта и во время разбойных походов… например, если пойти в Осетию, то там как раз научишься стрелять… осетины христиане, горы в их стороне в основном голые или покрыты лугами, а сами осетины учатся метко стрелять с детства.

Так что и казаки и чеченцы относительно навыков стрельбы, которые могли им передать отцы и деды, были примерно в равных условиях…

На пистолетах и на винтовках уже отстрелялись – по очкам чеченцы были немного впереди, но отставание казаков было столь небольшим, что одна ошибка на третьем упражнении могла все разрушить. Тем более что третье упражнение оценивалось максимальным количеством баллов.

Выложиться надо по максимуму…

Аслан Арсанукаев, черный от позора, – он не мог отказаться от своих слов, и понимал, что в значительной степени утратил свой намус[24], – зарядил свой пистолет. Это был пистолет, предназначенный для тренировок – по виду почти как настоящий, только вместо боевых патронов – специальные патроны с желатиновой краской. Бьет больно…

– Готовы? – спросил их Мадаев, стоявший рядом.

– Так точно, – ответил за всех Аслан.

– Бисмилло рахмону рахим…[25] Отсчет.

И тут все, кто был на площадке, – в качестве импровизированных укрытий здесь использовались пустые картонные коробки и выстроенные заранее стенки под пояс взрослому человеку, – услышали вертолет…

Вертолет был гражданским, белым, с синей каймой по бортам. Несерьезным по военным меркам, хотя наверняка очень комфортабельным внутри. Такой вертолет, несомненно, сбили бы в местах, подобных Эльбрусу или Северо-Западной Персии, стоило бы ему только вылететь с горной базы…

– Шайтан… Стоять…

Примерно в километре то же самое сказал казачатам и Тимофеев, неотрывно смотря на вертолет. Похоже… все-таки… догнала пуля атамана. Из спецназа просто так не уходят. Как говорил один старый-престарый казак, видавший еще замирение, а сейчас тихо доживающий свои дни в станице: ты можешь не идти на войну, но тогда война придет к тебе…

Вертолет приземлился на плацу и исчез из виду. Потом Тимофеев увидел мчащийся по колдобинам небольшой внедорожник, один из тех, которые были в центре. Их собирали прямо здесь, недалеко от Грозного, и они были единственными, что могли пройти по местным горным дорогам.

– Погнали наши городских… – сказал один из казачат разочарованно и тотчас заслужил подзатыльник.

– Я научил вас всему, что нужно для победы. Кто сомневается в себе?

Казачата подобрались.

– Ну?

– Никто, господин атаман.

– Верьте в себя. Держитесь друг за друга. И сделаете их, ясно?

– Так точно.

– Победа – в вашем враге. Поражение – в вас самих. Действуйте!

Из внедорожника выскочил молодцеватый посыльный, чеченец.

– Господин полковник, вам депеша. Вручить лично…


Воздушный поток от вертолета мел винтами и так чисто вымытый плац, стоящий у кабины пилот в гражданской форме отсалютовал как смог, пригибаясь, чтобы не попасть под винты. Судя по возрасту и виду – военный, отслужил свое, теперь, наверное, нефтяников возит или экскурсии. Вертолет принадлежал нефтяной компании, судя по знаку: вышка и над ней – желтый кружок солнца…

Полковник запаса Тимофеев – он же Араб – приземлил свою пятую точку на обтянутое черной телячьей кожей сиденье и наткнулся на острый, как горский кинжал, взгляд. Полковник горных стрелков Мадаев сидел напротив, прищурив глаза.

– Подбросить до Баку, аскер? – спросил Тимофеев.

– Сделай милость, мне туда же…

– У меня там встреча.

– И у меня тоже, казак. И сдается мне, встреча у нас одна.

Легкий, не отягощенный броней вертолет, как бабочка, прыгнул в кавказское небо, и, как по заказу, солнце пробилось из-за туч, изрешетив их острыми, как шпага, лучами. За бортом оставались и горная школа, и чисто выметенный плац, и нерешенное между чеченцами и казаками дело, которое никто и никогда до конца не решит. Пока существуют чеченцы[26], и пока существуют казаки.

– Если ты не пойдешь на войну, война придет к тебе… – сказал Тимофеев и провел руками по небритым щекам.

– Я молю Аллаха только об одном, аскер, – откликнулся Мадаев, – нам от этого никуда не деться, это уже понятно. Я молю Аллаха только о том, чтобы хотя бы они нашли тот мир, который мы потеряли…

Кто «они» – было понятно и без лишних слов.


14 мая 2016 года
Каспий
Новый Баку

К сожалению, пойти тем путем, которым я изначально предполагал пойти, не получилось. Остался обычный путь – бюрократический…

В должности Наместника в Афганистане я уже несколько дней. Но в Афганистан пока так и не перебрался, ибо делать пока там нечего. Я провизитировал несколько воинских частей, встречался со старейшинами диаспор и авторитетными мусульманскими богословами, с военными экспертами и теми, кто там отслужил. И я понял, что здесь происходит. Давайте-ка я расскажу это вам – все равно, большое оперативное совещание через час, на котором я намереваюсь изложить новую стратегию, как нам надо замирить большой Афганистан и добиться прекращения сопротивления. Тем, кто придет на это совещание, излагать причины своих решений я не буду, а просто озвучу их в виде целей на ближайшую и на дальнюю перспективу. Со сроками, с ответственными и так далее.

Все дело – в различии подходов к делу армии и флота. Сухопутные крысы, которых я ненавижу еще со времен учебки, так качественно умудрились все залажать, что потребуется много, очень много времени на исправление.

Флот – а я всегда ощущал себя флотским офицером, хотя работал на земле, – решает проблему сопротивления совсем иначе, нежели армия. Флот исповедует доктрину дистанционного контроля, в то время как армия – доктрину контроля непосредственного, именно на эту тему я защищался в Академии. У флота никогда не было больших наземных частей, но были истребители-бомбардировщики с авианосцев, которые могли быстро оказаться в нужной точке и нанести удар. Были ракеты – оперативно-тактические и стратегические. Все, что нужно флоту – это разведданные, полученные со спутника или наблюдателя на земле. В то время как армия считает, что контролируется только та территория, над которой «висят яйца солдат», простите…

На самом деле это не так. Относительно быстрое замирение Персии, причем реальное замирение – не несколько лукавых договоров с бандитами, а именно замирение – обусловлено было тем, что я подошел к делу как флотский офицер. Тогда многие сомневались и даже прямо критиковали мое решение вывести немедленно все сухопутные части, которые были введены в Персию для замирения, и даже часть казаков – считалось, что это может привести к повторному мятежу. Но повторного мятежа не произошло, а вот уровень потерь, которые мы понесли при замирении Персии, оказался на удивление низким, ниже того, что рассчитывал Генштаб. Все дело было в том, что основные ударные средства – беспилотники, тогда еще недостаточно совершенные, ударные самолеты – штурмовики, истребители – бомбардировщики палубного базирования – я старался размещать вне территории Персии, вне досягаемости боевиков, лишая их возможности нанесения ответных ударов. На территории Персии остались только несколько сильно укрепленных баз на границе, тегеранская группировка и части постоянного базирования, которые находились в Персии до мятежа. И все. Блокпосты, базы казаков мы снимали так быстро, как только это было возможно.

Сухопутная доктрина о непосредственном контроле является затратным и кровавым бредом, как я доказал в своей работе. Введенных на территорию другой страны солдат нужно где-то размещать, нужно регулярно снабжать. Их лагеря станут центрами постоянных атак, блокпосты на дорогах станут местами возникновения многочисленных инцидентов. Квартирьерские[27] колонны станут мишенями для постоянных нападений. Хуже того – даже поддерживающие нас люди в этом случае не будут ничего делать, поскольку при малейшей опасности будут бежать на ближайшую базу и просить о помощи. И еще хуже – постоянное присутствие чужих войск создает у местного населения понимание того, что они оккупированы.

Как была построена работа в Персии? Очень просто. Search and destroy, обнаружить и уничтожить. Только на другой лад. Задачу обнаружения решали прежде всего агенты. Бывшие саваковцы, просто люди, у которых исламисты убили близких, спутники, беспилотники, команды наблюдателей спецназа и казаков. Самое главное – получить достоверную информацию и быстро, в реальном масштабе времени передать ее. Агенты и отряды наблюдателей невелики, скрытны, мобильны, не бросаются в глаза, они походят на местных и ездят на местных машинах, они спокойно вступают в контакты с местным населением. Их нельзя вырезать, как дорожный блокпост, обстрелять из миномета, как удаленную базу, собрать митинг и потребовать убираться, потому что их просто не видно. После того, как информация передана, принимается решение по уничтожению, далее оно исполняется. Ракетой с беспилотника или вертолета, командой спецназа, быстро высадившейся и точно так же быстро убравшейся. Дело сделано.

Вопрос с местным населением решается иначе. Местное население сразу было нами вовлечено в работы по восстановлению. Причем наличие русских специалистов было минимально – только там, где без них обойтись было нельзя. Мы предоставляли деньги, технику, строительные материалы, запасные части к выведенному из строя оборудованию, но не людей. Мы объясняли персам, что они сами должны восстановить то, что ими разрушено, а мы им в этом только поможем. Когда они говорили, что разрушали не они, мы всегда отвечали, что разрушали люди их народа, никто их тогда не остановил, и, значит, они отвечают за это тоже. Таким образом, в сознании людей проводилась черта между теми, кто разрушает, – боевики, и теми, кто строит, – простые люди. Так подрывалась база сопротивления. В сознании людей боевики превращались из тех, кто борется за свободу персидского народа, персов, – в тех, кто мешает людям жить. Войска быстро выводили, террористы лишались привычных целей. Тогда они совершили ту ошибку, какую я от них и ожидал, – стали нападать на команды реконструкции и восстановления, которые состояли в основном из персов. Персы пришли и попросили у нас оружие, чтобы создать народную милицию для защиты семей, селений и производств от боевиков. Мы дали им это оружие. Часть оружия оказалась у боевиков, но небольшая часть, никто не делал из этого трагедии – оружия там было полно, разграбили все склады. А большая часть была обращена против самих боевиков, и теперь мы имели надежную поддержку в народной среде. Против махдистов стали воевать сами персы, не желающие жить в средневековой дикости, они сами стали охранять свои селения, свои семьи и свои заводы. А мы в это время наносили жалящие, точечные удары, уничтожая лидеров махдизма одного за другим, перекрывая контрабандные тропы на границе, ликвидируя нелегальную сеть фанатиков в городах. Таким образом, буквально за два года махдисты превратились в изгоев в собственной стране, в никому не нужных маргиналов с их бредовыми идеями.

А что натворили в Афганистане…

В Афганистане сухопутные идиоты начали проводить политику тотального контроля. Большие гарнизоны в крупных городах, поменьше – в уездных центрах, гарнизоны на границе, там, где живут воинственные племена. Каждое племя в этом регионе имеет ополчение – их называют «малиши», именно оно может и должно контролировать ситуацию. Вместо этого сухопутные крысы сами ставили гарнизоны, брали ситуацию «в свои руки», а малиши видели чужаков на своей земле. Несколько провокационных обстрелов – и готово, еще одно племя стало враждебным. Суть в чем: как только ты поставил в каком-то районе воинскую часть, ты поставил мишень для боевиков и одновременно проблему для местных; если активно отстреливаться, то попадать будет по ним. Если ты поставил блокпост на дороге, будет то же самое.

Разница между тем, что было в Персии, и тем, что предстояло сделать сейчас, была в том, что в Персии я начинал ставить работу с начала, с чистого листа, а вот в Афганистане усердные идиоты, которые по мне хуже врагов, успели натворить дел…

По старой памяти оперативное совещание я собрал в городе, с которого начиналась наша персидская команда, – в Баку. Пока время есть… давайте немного посмотрим на то, что нас окружает… ибо здесь, в Баку, ощущаешь, как много может сделать человек, даже в самом неудобном для этого месте.

В прошлый раз мы располагались в Баиловских казармах… райское место, давно уже используемое под командный центр. Когда архитектор, строивший Баиловские казармы, в восторженных выражениях, доложил Императору о том, какое отличное место он нашел, Император сказал ему: отлично. Вот и живи там. И тот архитектор остался в Баку до конца дней своих и ничуть не пожалел об этом.

Но сейчас я стою больше чем в ста пятидесяти метрах над землей и смотрю на волны Каспия – у себя под ногами…

Это Монолит. Огромная стеклянная башня, растущая… прямо из воды, уникальный деловой центр, построенный на Каспии. Таких я не знаю… в Японии строят на насыпных островах, но здесь башня уходит прямо в воду, ее со всех сторон окружает вода, глубина несколько метров и уже под водой – массивное бетонное основание острова, из которого и растут стеклянные свечи башен. Когда-то здесь добывали нефть. Но потом нефти не стало, место рекультивировали, а те места, где стояли нефтяные платформы, укрепили и использовали как фундаменты для высотных зданий. Сообщение с этими зданиями только по воде или вертолетами, тут же расположены яхтенные причалы с шикарными яхтами и обычными «водными автобусами», ходящими до Баку и до Махачкалы. Посмотреть направо – за плечом будут видны стеклянные паруса бакинского Сити, посмотреть вперед – вдали видны нефтяные платформы, бурящие еще не исчерпанные месторождения. Это место похоже на Венецию – только вместо соборов небоскребы…

А если посмотреть налево – стройка продолжается… восемь башен уже построено, и еще две – в процессе строительства. Всего запланировано двенадцать – по временам года. Я стою на крыше «февраля».

И, стоя здесь, дыша соленым ветром Каспия и видя солнечные блики, отражающиеся от стеклянных стен башни и играющие в воде, не веришь, что всего в нескольких сотнях километров отсюда люди убивают других людей, чтобы жить, как при первых халифах, больше тысячи лет тому назад…

А вон и вертолет…


Прибыли не все. Но и тех, кто прибыл, было достаточно…

Тимофеев, уже полковник, из ГРАДов. Из казаков, его отца убили, а его самого распяли на кресте во время бейрутских событий. Спецназ освободил его, и он сам пришел в спецназ – мстить. Поступил в ГРАД-1, отряд с наивысшей степенью риска – туда брали только холостых, потому что задания, которые им давали, не оставляли много шансов остаться в живых. Но он выжил. Действовал в Афганистане, знает местные языки, от своего напарника хорошо знает Коран. В прошлом году его напарник получил тяжелое ранение и был признан негодным к дальнейшему прохождению воинской службы. Ушел из армии и сам Араб, но не вернулся на Восток, осел на Кубани у казаков, стал заниматься с подрастающим поколением. Оставить его не попытались… что, по моему мнению, глупость, граничащая с идиотизмом. Если удастся заполучить Тимофеева – должность помощника по активным мероприятиям[28] или командира специальных сил можно считать закрытой.

Мадаев – чеченец. Тоже имеет отношение к Бейруту, тоже действовал в Афганистане и в приграничной зоне. Тоже имел отношение к спецвойскам, ушел из армии, тоже занялся молодежью – но чеченцами. Полагаю, что даже он сам не подозревает, насколько он мне нужен. Афганистан уже представляет собой осиное гнездо, нахождение там казаков провоцирует кровопролитие самим своим фактом. Если Тимофеев займется приграничьем, Зоной Племен, Карачи, то Мадаеву отойдет вся остальная территория. Мне нужны мусульмане… чеченцы, про которых зловещая слава идет по всему Востоку… ингуши, аварцы. Те, кто знает горы как свои пять пальцев, кого не нужно ничему учить, кто привык действовать в одиночку и мелкими группами, кто привык выслеживать добычу на высоте пять тысяч метров над уровнем моря, кто способен совершать многодневные горные переходы без какой-либо поддержки, кто начисто лишен страха. Дикая дивизия, горцы с Кавказа… это могут быть только они.

Талейников, Никита – в Персии, в двадцать восемь лет отвечал за восстановление экономики. Отвечал за целую страну целиком, за восстановление разрушенного хозяйства, электростанций, заводов, за восстановление дорог… за все, в общем. Остался в Персии после меня, затем ушел в частный сектор… я предполагал, что его «съедят», среди чиновников ему будет тяжело, он человек совсем другого склада. В частном секторе тоже преуспел… сейчас он пайщик сразу в нескольких крупных обществах, занимающихся строительством, стройматериалами, прокладкой железных и автомобильных дорог. Возможно, кто-то скажет, что плохо, но я так отнюдь не считаю: человек должен быть заинтересован в том, что он делает, должен иметь перспективы роста, главное, чтобы дело делалось, чтобы все было к пользе. А Талейников никогда не пренебрегал делом. Но есть в нем еще кое-что, чего он, наверное, и сам до конца в себе не понимает, а вот я разглядел. Купцом, негоциантом, пайщиком он быть не сможет. Точнее – сможет, конечно, но счастлив в этом не будет. И семья ему счастья не даст, хотя и семья у него есть. Ему нужен вызов. Нужен цейтнот. Нужно живое дело, которое надо сделать во что бы то ни стало. Нужна опасность. Только тогда он будет счастлив, пусть даже будет жаловаться на жизнь и ругаться. Это – его…

Вертолет приземлялся на площадке, ветер рвал волосы. Садиться он не стал – просто высадил троих и снова поднялся в воздух.

– Салам алейкум, друзья мои! – крикнул я и вдруг почувствовал себя точно так же, как тогда, в Тегеране. Тогда перед нами был полуразрушенный город и все пути…

– Ва алейкум ас салам, – первым, как и положено самому старшему по возрасту (он на несколько лет старше меня), поздоровался Мадаев.

– А я говорил, что все вернется… – сказал Талейников, – всё, черт возьми, возвращается.

– Да, вы правы, друзья мои. Всё – возвращается и все – возвращаются! К столу!


Совещание заняло больше двух часов, но на нем мы проговорили все. Действия, ответные действия, запасные варианты. У меня уже есть «матрица» – проект по перекройке структуры. В течение двух дней она будет утверждена Высочайшим повелением, все окажутся на своих местах и приступят к работе…

Попрощались. Мне – в Санкт-Петербург, а мои друзья и теперь снова соратники будут дожидаться меня в Баку, в Регенте, чтобы потом вылететь в Кабул.

Вот только…

В ожидании своего вертолета, который должен был подбросить меня в аэропорт, я думал о том, правильно ли я поступил, что ничего не сказал им.

Передо мной лежала папка. В нее я собрал отдельно то, с чем, как я уверен, мне еще предстоит разбираться.

Судьбы…

Готовясь к принятию поста в Афганистане, я навел справки о своей команде. О рыцарях Хрустального дома. О тех, кто налаживал нормальную жизнь в полуразрушенном, многомиллионном Тегеране, отлавливал и карал палачей, садистов, убийц, выжигал террористические гнезда, перекрывал границу. О тех, кто всего-то за пять лет наладил нормальную жизнь в стране, по которой кровавым колесом прокатилась религиозная война, где за пару месяцев погибло до миллиона человек.

Северный сектор. Капитан первого ранга Мехди, турок, выпускник Севастопольского нахимовского. Турок, кстати, из него плохой – потомственный янычар с балканскими корнями. Погиб в две тысячи девятом году в собственном доме в Константинополе – отравился газом. Полицейское расследование толком не проводилось.

Южный сектор. Полковник Абоян, армянин. Погиб в две тысячи десятом году в Персии в результате террористического акта – подорвался смертник, полковник в это время был в гражданском, в одном из ресторанов Тегерана. Вместе с ним погибли еще одиннадцать человек. Ответные меры привели к тому, что террористическая группа была ликвидирована, но вариант покушения на полковника Абояна не рассматривался в принципе, дело вели и закрыли как обычный террористический акт.

Восточный сектор. Легенда армии, генерал Бираг Караджаев, осетин, потомственный военный. Абсолютный чемпион армии и флота по стрелковому троеборью, горец, охотник, специалист по выживанию в экстремальных условиях. Погиб в две тысячи десятом, во время охоты на Памире – попал под лавину. Это Караджаев-то! Человек, который родился и вырос в горах, который может с одного взгляда оценить, насколько надежна поверхность, можно идти или нельзя. Вместе с ним погибли оба проводника, тело найти так и не удалось, что нередко при сходе лавины. Отнесли на трагическую случайность.

Западный сектор. Генерал Малгобеков, на три четверти русский, родился в Ташкенте. Прошел военную службу с самых низов, девять лет в Африке, полиглот, специалист по противодействию терроризму. Откровенно убит – тело найдено в лесополосе близ Москвы с двумя пулями в голове. Лето две тысячи четырнадцатого года, то самое время, когда я был в Италии, пытался предотвратить разразившуюся там катастрофу. Пули выпущены спереди с близкого расстояния – двадцать второй винтовочный, по пулям почти никогда невозможно определить, из какого ствола они выпущены – они свинцовые и деформируются. Расследование ничего не дало, дело ведется до сих пор без сколь-либо приемлемого результата. Поверить в то, что произошло, просто невозможно – как кому-то удалось заманить сверхосторожного, прошедшего и Африку и Персию, постоянно вооруженного генерала в ловушку и убить? Хотя сейчас… здравым умом я понимаю, что произошедшее закономерно. В том то и дело, что Малгобеков, Бек, был слишком рационален, осторожен и недоверчив – ему не смогли устроить ни взрыв газа, ни подвести смертника, ни пихнуть под лавину, чтобы это выглядело как случайность. Поэтому его заманили в ловушку и откровенно убили.

Последний сектор – столица, Тегеран. Генерал от жандармерии Ковалев Никита Владимирович, единственный из пятерки командующих секторами, кто выжил. Теперь он – товарищ министра внутренних дел, разговаривать со мной просто не захотел. Еще Кордава. Контрразведчик. Я ему телефонировал, получил вежливый ответ, что ему больше это не интересно, он в отставке и возвращаться не собирается.

Четверо из шести. Две случайные смерти, одна смерть на боевом посту от рук террориста и одна – откровенное убийство.

Как это прикажете понимать?

Я далек от мысли, что это вызов конкретно мне… в конце концов, я не центр мироздания, а всего лишь кирпич в стене, ограждающей нашу страну и наш народ от зла. Но я никоим образом не сомневаюсь, что произошедшее направлено против России.

А вот и вертолет, кажется… Папку не забыть…


Кабул – Константинополь

…Силою неумолимых обстоятельств мы увлечены за Памир, Эльбрус и Пандшер. Наконец-то мы исполнили вековую мечту нашу: Афганистан теперь наш, и мы стоим пред воротами Индии, управляемой столь злонамеренно и дурно, что сам Господь определил нам обратить эту землю и этих несчастных людей в Ваше подданство, где они смогут вздохнуть спокойно впервые за триста лет.

Но я уверен, что многие в патриотическом угаре, в силу ограниченности видения или просто незнания ситуации, не обращают внимания на нового врага, который стоит перед нами и смотрит нам в глаза. Этот враг – это вовсе не Англия, с которой можно справиться хитростью или военной силой. Этот враг – радикальный ислам.

Этот враг пришел к нам словно из глубины веков, мы считали, что загнали его в угол и уничтожили навсегда, но это далеко не так. Махдизм и кровавые события Персии дают новую пищу для ума: вполне развитое промышленно государство так же может пасть жертвой мракобесия, невежества, агрессивного фанатизма, причем для этого вовсе не обязательно должен состояться экономический, политический или династический кризис. Когда вокруг полно горючего материала, необязательно поджигать, достаточно просто закурить с долей неосторожности. Простые люди вполне могут с наслаждением крушить все то, что создано их руками и руками их предков, ни на секунду не задумываясь о грядущем. Простые люди могут убивать друг друга, убивать детей ради торжества веры и истины.

Мы должны понимать, что победа над новым врагом займет не месяцы и даже не годы – на это могут уйти десятилетия. Мы должны понимать, сколь тяжел этот крест перед тем, как принять его на плечи свои с полным осознанием долга своего перед Престолом, русским народом и всем человечеством.

Наш современный враг – это отнюдь не заскорузлый племенной вождь, скрывающийся в пещере в ожидании ракетной атаки, такие тоже есть, но хвала Господу, их все меньше и меньше. Наш современный враг – это студент, умело и с пользой для своего злонамеренного ума совмещающий образование светское и религиозное, почитающий обязательным пятикратный намаз и отрицающий человеческие права женщин, но при этом активно пользующийся телефоном, Интернетом, распространяющий ложь, дезинформацию, полные яда пропагандистские материалы с целью возбудить себе подобных и обратить их гнев против законной и поставленной Богом власти.

Их больше, чем мы думаем. Они находятся не в горах – в крупных городах, среди нас. Они отрицают все, чего мы добились, при этом умело используя плоды прогресса и не видя в том никакого противоречия. Они не разделяют нас на военных и гражданских, для них мы все – неверные, подлежащие уничтожению. Их идея универсальна и сильна, и нам потребуются все наши силы, вся наша стойкость, упорство, мужество, чтобы справиться с ними. Их идея не знает границ, она будет заражать нашу молодежь точно так же, как и их, укоренится в самой России, по всем ее пределам, если мы не найдем способ их остановить, и мужество, чтобы привести его в действие.

Для них нет ничего невозможного. Нет ничего запретного. Нет мест, куда они не смогут проникнуть. Возможно, нам придется воевать против тех, кто когда-то был нашими детьми, но перестал ими быть, приняв пагубную веру и отдавшись ей без остатка. Мы – неверные, а значит, наше имущество разрешено, наши жизни разрешены, любая ложь, произнесенная в адрес неверного, не есть грех. Нам надо будет приложить все усилия к тому, чтобы оберечь нашу молодежь от пагубного сознания простых ответов, опаснее которого мы не знали со времен расцвета троцкизма.

Их сложно будет разложить ударами изнутри. Почти невозможно дискредитировать. Да, у них есть недостатки, как и у всех других, да, кого-то можно заставить свернуть с пути. Но это будут слабые. Сильные же – и опытные бойцы, и неофиты, верят настолько, что во имя их общей веры они готовы будут простить друг другу все, кроме отпадения от этой веры. Мы не сможем действовать против них ложью и скорее всего не сможем действовать даже и правдой…

Они понимают, что у них есть время. На каждый рубль, истраченный ими на распространение своей заразы, мы будем тратить сто, тысячу, чтобы остановить их. Мы будем вынуждены прикрывать все возможные объекты атаки в то время, как они будут концентрировать усилия на том, что для них наиболее выгодно, на проникновение туда, где им не оказывают сопротивления. Мы еще увидим то, во что не сможем поверить, и будем проклинать все это, не видя пути назад и не видя никакого другого выхода, чтобы остановить все это. Эта война способна отнять у нас все, включая нас самих, и именно поэтому я предостерегаю Вас от чисто военных решений проблемы.

Мы должны понять, какая почва недовольства, неравенства, несправедливости питает их ряды. Что на самом деле хотят их неофиты, что они такого могут хотеть столь сильно, что готовы отдать свою жизнь за это. Мы должны быть готовы терпеливо и целенаправленно устранять поводы для социального недовольства, выстраивая для них тот мир, в котором они хотели бы жить, а не умереть. Мы должны будем вовлекать их самих в строительство этого мира, дабы не получить в итоге вместо благодарности обусловленную завистью черную злобу. Мы должны говорить с ними и слушать их. Мы должны говорить на их языке и проникать в их души, в их тайные стремления и чаяния не хуже, чем бородатые шейхи, говорящие о джихаде с экрана компьютерного монитора. Мы должны говорить так, чтобы возникало желание нас слушать. Мы должны смирить свою душу и приготовиться к долгому и тяжелому пути, мы не должны прерывать своих усилий, что бы ни случилось, не должны обращаться в злобную месть по любому поводу. Мы должны быть сильными и непреклонными, но в то же время справедливыми. В конечном итоге мы должны вызвать желание походить на нас, а не на сверстника, записывающего последнее обращение на фоне черного флага, перед тем, как шагнуть навстречу смерти.

Итак, путь будет долог и труден, но я призываю Вас не уклоняться от него и идти с твердой уверенностью в грядущей победе, пусть даже плодами ее насладятся наши дети и внуки. В последнее время я часто вспоминаю маршала Лиотея, этого величественного и мудрого старика, изнывающего от жары на марокканской дороге. Он приказал посадить вдоль дороги деревья, даже зная, что не увидит их зеленой прохлады. Его слова: «именно поэтому начнем же работы немедленно» – должны стать нашим девизом, нашей путеводной звездой, которой мы должны следовать, как бы ни было трудно…

Из письма Адмирала, князя Воронцова
Регенту престола
Ее Императорскому Высочеству
Великой княгине Ксении Александровне Романовой


11 июня 2016 года
Афганистан

Ни одного, ни одного удара мимо.

Пусть я убит, но легион непобедим.

Когорты Рима, императорского Рима

За горизонт распространяют этот Рим.

Жестокая, дикая, не знающая жалости ни к птице, ни к зверю, ни к человеку земля. Нищая, продуваемая свирепыми ветрами, дующими, как в аэродинамической трубе, почти постоянно. Земля, которая не дает ни укрытия, ни пропитания – просто удивительно, что на ней поселились люди. Еще удивительнее, что за нее идет такая жестокая война…

Сашка Борецков был сиротой. Точнее, он не был сиротой, просто у него не было родителей – у него не было никого, кроме Его Величества. Так получилось… его родители погибли на дороге, когда пьяный вдребезги подонок угнал со стройки самосвал и решил на нем покататься. Покатался… Сашке тогда было восемь лет, у него была еще семилетняя сестра. Родственники не пожелали их забрать – тогда сестру взяли в приют при православном монастыре, а ему, как будущему мужчине, дали выбор. Либо дом призрения, или приют, либо кадетский корпус – интернат для сирот Его Величества, который готовит пополнение для армии. В доме призрения от него никто ничего не требовал бы, он просто там жил бы, и все, а вот в кадетке его жизненный путь был предопределен – армия. Он подумал… ему просто было страшно смотреть в дальнейшую жизнь, ведь он там был один и должен был заботиться не только о себе, но и о сестре и сказал судье, что хочет в кадетку. Так и поступили…

Кадетский корпус, в который его привезли, располагался в сотне с небольшим километров от Екатеринбурга и имел своим символом разъяренного медведя. Каждый кадетский корпус должен был иметь символ, и у этого символом был медведь. Так, сам по себе кадетский корпус представлял собой несколько четырехэтажных зданий из серого бетона, затерянных в лесу на территории, отгороженной от мира колючей проволокой. Помимо этих зданий там были несколько спортивных полос, в том числе десантно-штурмовая и стрельбище. Раньше здесь квартировала воинская часть, но в шестидесятые, когда в связи с перевооружением шло сокращение армии, ее расформировали, а жилой городок отдали под кадетку.

Нравы здесь были жесткие, для домашнего мальчика, которым был Сашка Борецков, – более чем. Но в нем было что-то… что-то такое, что и нужно настоящему офицеру. Когда ночью его подняли и стали «прописывать» – то есть задавать вопросы, издеваться и бить, – он схватил табурет и дал одному из обидчиков по голове. Он сам не понял, как это произошло – просто на него, до этого ходившего в нормальную школу, где такого и в помине не было, что-то нашло, какой-то порыв ярости, заставивший схватиться за табурет. Его все равно избили, но прописку он прошел и стал одним из своих.

Утром, на построении, когда офицер-воспитатель задал вопрос, откуда синяки, он сказал, что упал с кровати. И, стиснув зубы, выслушал ответ, что сегодня ему бежать на километр больше, чем всем – чтобы больше не падал. Настоящий военный с кровати не падает.

Правда, точно так же наказали и его обидчика – у него были синяки под глазами от сотрясения мозга. На дистанции он упал, и его унесли в лазарет.

Нравы в кадетке были жесткие. Простые и в то же время очень непростые. Здесь были мальчишки разных возрастов, они делились на курсы. Обучение начиналось с восьми лет, но принимали и девяти– и десятилетних, просто им приходилось туго. Каждый курс – пацаны одного возраста – делился на несколько отрядов. В каждом отряде нужно было выгрызать свое место под солнцем зубами, но и между отрядами шло соревнование. Была негласная иерархия: были просто кадеты, а были господа кадеты. Причем господами кадетами становились не отдельные выдающиеся личности, а целый отряд. У этих были привилегии: если обычных кадетов старшие использовали как свою прислугу, часто избивали, то с господами кадетами этого делать было нельзя, они были наравне со старшими.

Как стать господином кадетом? Очень просто. Для этого нужно, чтобы любые три старших курса, независимо друг от друга, решили присвоить этот статус одному из отрядов. Для этого нужно, чтобы в отряде не было ни одной крысы, ни одного стукача, ни одного слабака. Если есть – делайте так, чтобы он ушел. Как? А как хотите – бейте, травите, объявляйте бойкот, издевайтесь. И затравливали. Или наоборот – помогали, дотягивали до общего уровня.

Система была предельно жестокой, как жестоки бывают подростки, но в то же время она была справедливой и правильной. Один за всех и все за одного! На любой дистанции бега бежит весь отряд, и время замеряется по последнему прибежавшему, потому что к месту выполнения задания отряд должен прибыть в полном составе. Мешок завелся? Один его груз берет, другой под задницу пинает, подзатыльниками награждает – так и бегут. Офицеры-воспитатели тоже разные: кто-то едет по дистанции на велосипеде, но таких не уважают. Уважают тех, кто тоже бежит, таких меньше, но они есть и их слово – закон. Им наплевать на то, что происходит в отряде, пока не происходит каких-то увечий и ЧП. Это знают и пацаны. В ночных драках можно использовать кулаки, ремни… но не ножи, не осколки стекла. Надо знать край.

Избивают? Отвечай. Отвечать полагается и во время прописки, и в любое другое время, отвечай, даже если противник вдвое тяжелее, даже если их несколько. Они учились драться, драться профессионально, не вести спортивный бой, а именно драться. А как не научишься, когда старшаки по ночам приходят и начинают избивать тех, на кого положили глаз днем – кто нахамил, отказался прислуживать, просто не понравилось, как посмотрел. Занимайся спортом, благо инструкторы по рукопашке рядом, учись отвечать. Тех, кто просит пощады, не уважают, уважают тех, кто оказывает хоть безнадежное, но сопротивление.

Постепенно Сашка Борецков становился настоящим кадетом, причем кадетом ершистым и гордым. Он отказывался прислуживать, за что неоднократно был бит. Но в этих драках он выковал силу воли и один раз проломил заранее припасенным кирпичом голову парню со старшего курса. За это он получил пятнадцать дней карцера, но после этого никто не осмеливался потребовать от него постирать портянки, за ним закрепилась слава психа. Он не раз хамил и посылал воспитателей и тоже оказывался в карцере, но приобретал авторитет человека, которому все по барабану, по тюремным понятиям – один на льдине.

Но в кадетках не все было плохо. Летом их вывозили на Каспий, в горы, на Восток. В двенадцать лет он впервые оказался на Дальнем Востоке, когда его отряд проходил начальный курс ныряльщика в месте с названием «Пост святой Ольги», а в тринадцать лет все лето он провел на Памире, осваивая с отрядом квалификацию альпиниста. Он побывал в Крыму, где их отряд тренировали настоящие морские пехотинцы и боевые пловцы, на севере, однажды они два месяца прожили в тайге. В десять лет он начал учиться стрелять, в двенадцать – впервые прыгнул с парашютом. В тринадцать лет их отряд признали «господами кадетами», причем проломленная голова старшего и хамство воспитателям Борецкова были поставлены в плюс всему отряду. Последние годы в кадетке он был уже господином кадетом, но в отличие от многих других никому не приказывал прислуживать и ни над кем не издевался. Он заметил, что так поступают только внутренне слабые и злые люди.

В восемнадцать лет он поступил на краткосрочные, двухгодичные офицерские курсы и с них вышел с офицерскими погонами. У него не было никого, кроме Его Величества и России, и он был готов защищать и то и другое. Защищать там, где сложно, где страшно, где льется кровь. Конечно же, у столь подготовленного, не имеющего никаких родственников, кроме сестры, парня выбор был практически единственным – командование специальными операциями. В тот день, когда его сестра выпустилась с Бестужевских женских курсов, его самолет с ним и еще двумя десятками таких же, как он, сирот приземлился на базе Баграм в Афганистане, базе, которая теперь была русская, а не британская.

Здесь его зачислили во вновь формируемый «отряд 500», как и обычно совершенно секретный, по бумагам проходящий как воинская часть где-то в Сибири. На самом деле – это был отряд особого назначения, за которым закреплялся сектор ответственности в несколько тысяч квадратных километров. В этом секторе ответственности, кто будет жить, а кто нет – решали они.

После скорой победы генерала Апраксина к России отошла огромная, крайне сложная в этническом, религиозном плане, с чудовищным рельефом и климатическими условиями территория. Ложкой меда был Карачи – первый русский порт в Индийском океане (дошли!) и Гвадар – намного меньший по размерам второй, а бочкой дегтя – Афганистан и племенные территории.

Племенные территории – ключ ко всему региону и камень преткновения – впервые за сто лет оказались единым целым. До этого они были поделены на две части, согласно линии, которую провел сэр Мортимер Дюранд, обычный чиновник из британского Министерства колоний. Линию он провел наобум, разделив некогда единые племена надвое. Объединить их было не так просто.

Племена к востоку от линии Дюранда оказались в зоне полного контроля Британской империи. Понимая, что контролировать столь буйных подданных невозможно, а взять что-либо ценное с этой земли не получится – там просто не было ничего, – британцы узаконили существующую систему власти в виде специальных административных территорий. На этих территориях правили не британские чиновники, а избранные племенные советы, британское законодательство применялось, но с большими оговорками – причем не британским судом, а местными судьями, судящими на основе дикой смеси британского прецедентного права и племенных норм, известных как Пуштун-Валлай, кодекс чести пуштунов. На тот момент ислама здесь практически не было. Нет, он, конечно, был, но не в виде Корана, а в виде того, как этот Коран понимает местное духовенство. Учитывая, что Коран здесь был только изданный в оригинале, на арабском, а местные понимали только пушту, с законами шариата тут были большие проблемы.

Тем не менее британские благотворительные миссии посылали миссионеров в Зону Племен, и им удалось сделать немало. Например, еще в пятидесятые здесь работали школы и больницы при христианских миссиях, проповедники проповедовали Библию, и никто им не отрезал голову.

В соседнем Афганистане в конце сороковых наступил кризис власти. До этого королевская власть вообще почти никак не распространялась на восточные пуштунские провинции, пуштуны платили налоги, какие хотели, молодые люди шли в армию, чтобы научиться воевать, да и подкормиться за королевский счет. В горах было голодно, источников дохода практически не было – про опиумный мак в те времена здесь и слыхом не слыхивали.

Фактически оккупировав Афганистан и посадив на его трон короля-марионетку, британцы сделали большую ошибку. Нет, ошибка заключалась не в оккупации Афганистана, отнюдь. Умные оккупанты просто посадили бы на трон своего человека и стали бы эксплуатировать страну. Британцы же решили идти по пути создания единого государства, то есть присоединения Афганистана к индостанскому субконтиненту. Одновременно с этим они попытались объединить уже разделенную пуштунскую нацию на основе «своих», восточных племен. Это послужило тем факелом, который попал в пороховой погреб – началось Второе пуштунское восстание, его удалось подавить, но мира это не принесло – за Вторым последовало Третье, еще более тяжкое, поднятое мусульманами по всей Индии.

Второй акт этой трагедии разыгрался в середине девяностых, после провала тщательно подготавливаемого британской разведкой восстания в Бейруте. Это восстание базировалось, прежде всего, на мысли о том, что Россия не до конца ассимилировала Восток, и стоит только дать сигнал к восстанию – народы Востока восстанут против русского угнетения. Результат восстания показал: нет, совсем не так, Россия создала за время господства на Востоке сильную социальную базу, которая по меньшей мере не уступает социальной базе исламистов. Причем эти люди готовы отстаивать свое право жить в Российской империи с оружием в руках точно так же, как и те, кто готов выступить с оружием в руках против России. Вместе с казаками и русскими военными в Бейруте сражались и те из местных, кому было что терять, а в других местах, например в Багдаде, Бейрут просто не поддержали. Стало понятно, что задачу дестабилизации и развала России наскоком не решишь, требуется больше времени и гораздо больше людей. Поскольку предпосылки к развертыванию террористического движения на восточных территориях России отсутствовали, следовало в больших количествах импортировать террористов. Нужны были и лагеря подготовки – с тем уровнем развития техники, какой был достигнут, создание даже небольших тайных лагерей непосредственно на российской территории было признано невозможным.

Так, в Афганистане и в Зоне Племен появились лагеря подготовки террористов, появились проповедники. На западе страны готовились шиитские банды, которые в нужный час вырезали половину Персии. На Востоке – банды суннитские, точнее – ваххабитские, использующие самое консервативное и нетерпимое к инаковерующим учение суннизма.

Третий акт трагедии Афганистана наступил, когда русская армия за три дня разгромила британскую группировку войск на северо-востоке Индостана и заодно за это же самое время взяла Кабул и Кандагар. Последовавшие за этим лобовые бои подготовленных в лагерях боевиков – а их были десятки тысяч – с частями русской армии привели ваххабитское движение в Афганистане к разгрому: столкнувшись с ударными частями русской армии, с налаженной разведкой, поддержанными авиацией, боевики, потеряв до половины своих сил и не нанеся русской армии сколь-либо существенного вреда, вынуждены были отступить на британскую территорию.

Оставалось одно – террор. А для того чтобы противостоять террористам, нужна была не армия – нужны были другие террористы…

Их перебросили в горный центр подготовки войск особого назначения, около красивейшего озера Иссык-Куль. Там они четыре месяца постигали науку горных патрулирований, засад и контрзасад, налетов, зачисток. Осваивали штурмовое десантирование с вертолетов всех типов. И все это – с рюкзаком с тридцатью килограммами выкрашенных красным булыжников за спиной. Камни красили красным для того, чтобы ни у кого не возникало желания выбросить часть в начале маршрута, чтобы потом подобрать в конце. Этот рюкзак надевали утром и носили до вечера, он был с курсантом везде: на теоретических занятиях, во время приема пищи – от команды «подъем» до команды «отбой» они носили с собой этот проклятый рюкзак. Вся рубаха была в белых разводах от пота, царапала кожу, ткань настолько пропитывалась едким потом, что ее не стирали – выбрасывали. Кое-кто рассказывал, что на Востоке была такая пытка… человеку связывали руки за спиной, привязывали к веревке и тянули вверх. Здесь было что-то подобное… когда тяжелый «Сикорский» перебросил его в Афганистан и можно было ходить без этого проклятого рюкзака, первое время он не ходил, а буквально летал по горам. Из жратвы – только бомж-пакеты, вермишель со специями, которую ломали в мелкое крошево и перекладывали в обычные, полиэтиленовые нешуршащие пакеты и майонез в дой-паках – жирная и калорийная пища, которую легко носить с собой и которая дает хоть как-то тянуть ноги. Еще ели хлеб, когда были в расположении, и иногда давали сушеное мясо – на него они набрасывались, как собаки.

Были в горном учебном центре и другие «забавы и развлечения». Например, забава под названием «царь горы» – это когда один взвод на гору лезет, а другой, стоя наверху, ногами спихивает вниз, причем у тех, кто наверху, рюкзаков нет, а у тех, кто лезет – есть. Или рукопашный бой – тоже с рюкзаками за спиной. Или бой резиновыми палками – кто думает, что это не больно, могут спросить того, кто попробовал на себе полицейскую дубинку… очень даже впечатляет.

Выпускной – сам по себе праздник. Пять дней и только семь часов сна, все остальное время – бег, ночные засады, драки с инструкторами, драки взвод на взвод, почти никакой еды. Стрельба из всех видов оружия, в том числе восемь выстрелов из РПГ, без перерыва и на разные дистанции, одним упражнением. «Высадка» – это когда ты прыгаешь с рюкзаком за спиной примерно с пары метров высоты на щебенку… несколько десятков раз.

В выпуске Сашки никто не погиб, но инструкторы говорили о том, что в центре были и погибшие во время такой подготовки. Но они выжили… их выстроили на плацу, смертельно уставших, отупевших от нагрузок, боли, крика инструкторов, поздравили с выпуском и дали значки, подтверждающие прохождение курса, – они изображали воющего волка на фоне гор. Эти значки обозначали специалиста – горного стрелка. С мечами – это уже инструктор горно-стрелковой подготовки, его дают только после трех лет службы по специальности и сдачи экзамена.

Затем – три дня отдыха, большую часть которых новоиспеченные горные стрелки мертвецки спали, грохочущий «Сикорский», и – здравствуй, Афганистан. Закончили упражнение…

Начинал Сашка в месте, которое и врагу не пожелаешь в качестве первого места службы. Руха, последний поселок постоянного присутствия русских войск в долине Пандшер. Пять львов – так переводится название этой долины. Местные амиры держали нейтралитет, но нейтралитет недоброжелательный, постоянно пропускали караваны мятежников – долина давала возможность водить караваны прямо из Британской Индии, в самой долине было до черта укрепленных пещер, схронов, местные жители жили контрабандой и отступаться от своего занятия, переходить на мирный труд категорически не желали. Служба в Рухе была то ли службой, то ли дипломатией, но иногда они уходили вперед и наводили на цели бомбардировщики и вертолеты, когда командование решало, что с потоком оружия и наркотиков надо что-то делать. Даже беспилотники требовали предварительного опознания цели. Каждый такой поход в Пандшер был походом в преисподнюю, потому что глаза были везде, и в случае чего на быструю помощь вряд ли можно было рассчитывать…

Но Сашка отличился и тут: сибиряк, сирота, он отлично переносил все тяготы и лишения, был неприхотлив, разумно смел и основательно, без истеричности жесток. Это значило, что он не стрелял веером от бедра по гражданским в память о погибшем друге, но и пленных брать не любил. Кроме того, были у него и командирские, организаторские задатки. Командир заметил его и написал представление в унтер-офицерскую школу. Он должен был провести три месяца на Черноморском побережье, а потом следовать в унтер-офицерскую школу, чтобы вернуться в Афганистан уже унтер-офицером.

Вот только получилось так, что вместо Черноморского побережья он загремел на кабульскую гауптвахту. Дело было скандальным, связанным с несанкционированным вылетом на боевое задание и боестолкновением с душманами, закончившимся потерями. За потери кто-то должен был отвечать – и ответственными точно не хотели быть офицеры. А он был во главе группы дембелей… вот и ответил…

На губе все в принципе знали эту историю, многие сочувствовали, но… Как и в любом гарнизоне – в кабульском было много работы, самой разной, и припахивали на нее в первую очередь штрафников с губы. Рабочая сила нужна была всегда – так что вместо Черного моря и унтер-офицерской школы Сашка занимался мелким ремонтом, уборкой и чем только еще. Он не знал о том, что скоро его жизнь неожиданно и круто изменится.

Это был обычный день, такой же, как и все предыдущие, наполненные тупой, бессмысленной работой. Для комсостава решили построить баню, да не абы какую, а облицованную мрамором, который в Афганистане был очень хороший. Часть работ выполняли местные, а часть – штрафники, их привозили на работу с утра, и они колбасились на объекте одиннадцать часов, с коротким перерывом на обед. Котлован под баню был уже готов, они придали ему форму и сейчас облицовывали шлифованными мраморными плитами. Руки от этого были в мозолях, пыли, въевшейся в кожу, и гудели от усталости.

Вечером их, как обычно, сгрузили в закрытом дворе комендатуры, они должны были поужинать и совершить, наконец, долгожданный отбой. Но сегодня обычный и уже надоевший до озверения ритуал был изменен – в дверях столовой ждал помощник коменданта с солдатом из роты охраны. Он и сообщил, что Борецкову приказано срочно явиться к коменданту. Зачем – такого никогда не сообщали.

Впрочем, можно было догадаться. Дело было… очень неоднозначное, возле него было много самых разных соображений и интересов, рубить сплеча в таком деле было однозначно нельзя. Но и содержать солдата, не осужденного трибуналом, на гауптвахте больше десяти календарных суток было запрещено уставом, за это тоже полагалось наказание. Так что Борецков обоснованно предположил, что наверняка его вернут в часть, где он служил, или направят куда-нибудь в отдаленный гарнизон, с глаз долой – из сердца вон, как говорится. А про унтер-офицерскую школу, конечно же, можно будет забыть.

Но вместо коменданта, толстого, дослуживающего до выслуги Семена Никаноровича он увидел за приставным столиком незнакомого ему человека в блеклой форме частей спецназа без знаков различия. Человеку было от тридцати до пятидесяти – столь большой разбег по возрасту объяснялся тем, что лицо у него было еще относительно молодое, а вот волосы уже с обильной сединой. Он был не по уставу стрижен, бородат, даже несколько неопрятен. Но быстрые и внимательные глаза говорили о том, что этот человек не так прост, каким может казаться…

– Борецков, Александр, – представился Сащка, – лейб-гвардии ефрейтор, сто сорок второго горнострелкового…

Неизвестный показал на стул напротив.

– Я Араб, – коротко сказал он, – слышал?

Сашка сразу даже не нашелся, что ответить. Перед ним был легендарный Араб, полковник казачьей службы из Командования специальных операций, награжденный Святым Владимиром и Анненским оружием, Георгиевскими крестами. Человек, которого исламские экстремисты называли «Аль Шайтан», Дьявол и за голову которого Исламская шура давала награду в пятьсот тысяч золотых. Человек, которого, по слухам, схватили и едва не убили экстремисты во время мятежа в Бейруте и который пошел в спецназ, чтобы отомстить. Человек, который при необходимости может перевоплотиться в араба так, что ни один собеседник в чайхане не найдет, что он чужак и неверный. Араб был одним из тех людей, которых экстремисты боялись лично. Нет, они боялись не Россию. Они боялись таких людей, как Араб. Людей, которые чувствуют себя среди них как рыба в воде, и никогда не скажешь, когда один из них окажется у тебя за спиной.

– Так… точно.

Араб откинулся на спинку стула.

– Свои действия в горах… как расцениваешь?

– Своих надо выручать… – сказал после заминки Сашка.

И – сдал единственный экзамен, который должен был сдать перед этим человеком.

– Тем не менее вы прикрыли вертолет в недостаточной степени, в результате он получил повреждения, а у вас были потери.

– Так точно.

Араб пригладил волосы.

– Я вернулся на службу, – коротко сказал он, – мой обычный напарник списан по ранению, признан негодным к дальнейшей службе. Другой мне не нужен. Но я набираю отряд. Небольшой, мобильный, в котором будут только лучшие из лучших. Каждый из вас после того, как пройдет полный курс обучения, впоследствии наберет собственный отряд и будет учить других тому, чему я буду учить вас. Сначала смотрите, как делаю я, затем делаете сами, затем учите делать других. Все ясно?

– Так точно, – встрепенулся Сашка, – я готов.

– Не торопись, – покачал головой Араб, – ты что, не хочешь узнать, какие тебя ждут тяготы и лишения на этом пути?

– Э… хочу, так точно. Хочу.

– Правило первое. Ты прекращаешь курить, не употребляешь спиртного и наркотиков. Тот, кого я поймаю за одно из этого, немедленно вылетает со службы. Правило второе. Ты делаешь то, что я скажу. Даже если это выглядит глупо или неправильно. Правило третье. Ты начинаешь учить языки и обычаи местных – обычные солдаты мне не нужны. Правило четвертое. Ты никого не называешь «обрезанными», «чурками», «чернож… ыми» и тому подобное. Ты не оскверняешь тела убитых, не мочишься на них, как это делают некоторые, не записываешь никаких роликов, чтобы выложить их в Интернет и показать свою крутость. Это война. И нам противостоят лучшие из лучших. Фанатики, которые готовы отдать свою жизнь за то, что они верят. Террористы, каждый из которых является асом в своем деле и каждый готов умереть за свое дело. Нам противостоят отцы, готовые послать своих детей с поясом шахида нам на блокпост. Мы убиваем их, но мы и уважаем их. Если мы не уважаем их, мы не уважаем и сами себя: какого уважения можно требовать за победу над врагом, который уважения не заслуживает? Итак?

– Я готов.

– Ты принимаешь условия?

– Так точно.

– Все до единого?

– Так точно.

– И никогда не пожалеешь об этом?

– Так точно.

Полковник встал со своего места.

– Пошли.

– А как же… дело?

– Дела больше нет. Его Высокопревосходительство, Наместник Его Величества в Королевстве Афганистан распорядился прекратить производство по этому делу по соображениям национальной безопасности. Шевелись…


Афганистан, недалеко от Джелалабада
Место дислокации подразделения специального назначения ГРАД
15 июня 2016 года

Шары были красивыми. Разноцветными. Восемь воздушных шаров, лениво колыхающихся под вялым от жары полуденным ветерком. Пять в ряд и три чуть подальше. Борецков внутренне усмехнулся про себя – дистанция всего тридцать. Упражнение для салаг, если этот полковник намерен его поразить. Господи, да над ними в кадетке круче издевались.

Полковник Тимофеев неторопливо вытащил «кольт» тульского заказа, сделанный из зачерненной «пушечной стали», положил на стрелковый стол. «Кольт» лег увесисто, с солидным таким звуком. Дельная вещь.

– На скорость, господин полковник? – не удержался Борецков.

Полковник мрачно посмотрел на него.

– На сообразительность, юноша. На сообразительность. Задача – уничтожить все восемь шаров. Задача ясна?

– Ясна, господин полковник. Разрешите приступать?!

– Приступайте. Ах да…

Борецков протянул руку за «кольтом», но полковник забрал его раньше. Едва слышно проскользил по направляющим и выпал в руку магазин.

– Вот теперь – все. Приступайте, сударь.

Борецков с недоумением посмотрел на полковника, но тот с невозмутимым видом смотрел на него и только что не насвистывал…

– Господин полковник… а патроны?

– В стволе, – невозмутимо ответил полковник.

Борецков чуть отодвинул кожух – да, в стволе один есть.

– Но… их же восемь!

– Кого? – с недоумением спросил полковник.

– Ну… целей.

– И что?

– Чтобы уничтожить восемь целей, нужно восемь патронов.

– Разве?

Борецков взял «кольт». Прицелился. Но выстрелить так и не решился. Молча положил оружие на столик.

– В чем дело? – спокойно спросил Тимофеев.

– Восемь целей, господин полковник. Нужно как минимум восемь патронов, чтобы уничтожить восемь целей.

Полковник со вздохом покопался в кармане. Положил на стол катеринку – десять рублей. Аккуратно придавил ее магазином с патронами.

– Пари.

Борецков покопался в своем кармане. Набрал столько же – мелочью, рублями и пятаками. После того, как дело прекратили, ему выдали полное жалованье за то время, пока он был в штрафном строительном батальоне, со всеми надбавками, включая боевые.

Полковник Тимофеев посмотрел по сторонам, сначала вправо, потом с таким же невозмутимым видом – влево. Взяв пистолет с патроном в стволе, спокойно подошел к шарам. Встал сбоку от первого ряда, прицелился. Грохнул выстрел, пуля пробила все пять, ударила в вал земли, насыпанный, чтобы не разлетались пули. Потом подошел к трем оставшимся шарам, проткнул их чем-то один за другим. Таким же прогулочным шагом вернулся на огневой рубеж, забрал свой выигрыш и ссыпал в карман. Вложил обойму в пистолет.

– Понял?

Борецков чувствовал себя как двоечник на уроке.

– Так точно.

– Правило номер один. Приказ должен быть выполнен любой ценой. Никаких ограничений нет. Правило номер два: любая цена – это минимальная, какая только есть. Мы не геройствуем, мы просто делаем свою работу. Наша осторожность подчас даже кажется сродни трусости и нерешительности – и только мы знаем, что это не так.

Получил приказ – обдумай его. Я сказал – уничтожить цели. А не прострелить их. Разве я приказал тебе стрелять с огневого рубежа? Разве я сказал тебе – как именно ты должен их уничтожить?

– Никак нет.

– А почему ты не сделал, как я?

– Но… ведь нельзя?

– Что – нельзя?

Сашка вспомнил. Один раз у них в кадетке малец какой-то, то ли первоклашка, то ли второклашка – выскочил за стрелковую линию, когда был поднят красный флаг. Гильз хотел насобирать, стервец. Стрельбы мгновенно прервали, а всех, кто был в это время на стрельбище, заставили бежать обратно. Десять километров по лесу…

– Нельзя заходить за белую линию.

– Разве? Где она тут?

Сашка посмотрел. Линии и впрямь не было.

– Стерлась, наверное. Запомни: ты теперь не пехота, не кавалерия, не десант, ты – спецназ. Все правила, уставы – не для тебя. Единственное, что тебя должно интересовать, приказ командира и законы физики, влияющие на полет твердых тел через атмосферу. Ясно?

– Так точно.

– Нет больше для тебя ни белых черт, ни красных, ни черных – делай все, что угодно, чтобы выполнить приказ. Твоя задача – убивать этих ублюдков, пока они не убили нас. Искать и убивать. Как именно, ножом, снайперской пулей, авиационной бомбой – никого не интересует, все это на твой выбор. Выполнил приказ – молодец. Не выполнил – попал. Главное – не правила и их выполнение, а вот это.

Полковник показал на поле, где лежали безжизненные шкурки шариков.

– Вот – они были. И вот – их нет.


Стрелковый полигон был просто удивительным.

Кто-то и когда-то приложил огромные усилия, чтобы выкопать несколько котлованов, каждый – метров тридцать в ширину и метров сто – в длину. Вынутая земля – с камнями, пересохшая под солнцем – пошла на укрепление базы, на возведение оборонительных валов, а здесь теперь был стрелковый полигон для отработки действий в особых условиях. Несколько метров в глубину, препятствия в виде наваленных горками камней и прокопанных канав, в которые можно запросто провалиться и сломать ногу, если смотреть только на цели. Причудливые лабиринты из переставляемых краном БВЗБ – можно моделировать любую обстановку. Какие-то закрытые помещения – видимо, для отработки огневого боя в закрытом пространстве.

Полковник, а за ним и Сашка спустились на первый уровень. Всего полтора метра от основного уровня, от самого стрелкового комплекса эта площадка отделена стеной из БВЗБ. Стрелковые столы, два запираемых на ключ контейнера с оружием, патронами, мишенями и судейскими секундомерами.


Автомат у Борецкова был пока штатный, как объяснил полковник – сразу покупать свой не следовало, надо было сначала выработать свой стиль, набить руку, а потом и заказывать нужное под себя. Автомат Калашникова для спецназа – ствольная коробка от ручного пулемета, не штампованная, а фрезерованная, полтора миллиметра. Для длительного ведения полностью автоматического огня. Ствол тоже тяжелее и из другой марки стали, из нее изготавливают стволы скорострельных пушек, при нагреве – СТП[29] не меняется, секрет этой ствольной стали русских оружейников долго пытались разгадать иностранцы. Впереди на цевье – постоянная, несъемная рукоятка, магазин – старый, еще двухрядный – на сорок пять, но из этого автомата можно выпустить один за другим четыре магазина непрерывной очередью – не поперхнется. Приклад тоже тяжелее обычного, со щекой. Нестандартное для русской армии сочетание – коллиматор и увеличительная насадка малой кратности, для ближнего боя. В Афганистане все в основном предпочитают простую оптику, увеличением на четыре и на семь. И механический прицел, вынесенный вбок. Ближний бой тут редкость.

Исходное положение «номер раз» – правая нога назад, левая вперед и немного в стороне, наклон вперед, автомат – под углом сорок пять градусов к земле. Пистолет – в открытой кобуре. Стопорный винт ослаблен, чтобы быстрее выхватить.

– Готов? – спросил полковник.

– Так точно.

Сашка нервничал, и было от чего. В училище не было ничего подобного. Да, их тоже учили проходить полосу препятствий на скорость и со стрельбой. Но там она была знакомая, а самое главное – там все видно было. А тут… стены в два человеческих роста, не видно ни хрена. И в горном учебном центре такого тоже не было.

– Давай! – вдруг заорал полковник, не стреляя.

Сашка бросился вперед и… полетел на землю. Что-то вылетело понизу и ударило по ногам… да так, что он не удержался. Что успел – хоть как-то сгруппироваться, да убрать палец от спуска. Плюхнулся на спину.

– Пошел, пошел, пошел!

Он поднялся. Увидел какое-то приспособление… вот гады. Мишени уже были видны… он побежал, стреляя по ним, что-что, а уж это его в училище научили делать. Но он чувствовал, что дело дрянь… руки дрожали… он постоянно хотел посмотреть, что внизу. Это называлось «сбить настрой», и тем, кто разрабатывал полосу, это удалось…

Отработав по мишеням… секунды уходили, как песок сквозь пальцы, он побежал дальше. Поворот… инстинктивно он притормозил, выглянул… в реальном бою это было недопустимо… но тут тело помнило удар. Дальше было только две мишени и вход в здание, которое так и было построено на глубине. Поразив мишени, он ворвался внутрь, ожидая какой-то подлянки… и чутье не подвело его. Когда он выстрелил по очередной мишени, та взорвалась ослепительно яркой вспышкой… Сашка и ослеп и оглох. Потряс головой… перед глазами какие-то расплывающиеся круги…

– Пошел! Пошел!

Следующая комната обрадовала его тем, что дверь захлопнулась, а через решетки стал поступать слезоточивый газ. Но мишени были, и автомат был… и выход был – только впереди…


– На, выпей…

Первым делом Сашка Борецков промыл глаза, допил только остатки. Чай для обожженных слезоточивым газом глаз – самое то…

Полковник молча сел рядом.

– Я не годен, да? – спросил Борецков.

Полковник похлопал его по плечу.

– Запомни, каждый, кто взял в руки автомат и сказал: я буду драться – годен.

Сашка помолчал. Потом задал следующий вопрос.

– Каково мое время, господин полковник. На двойку, да?

– Неважно.

– Но почему?

– Потому что ты дошел до конца. Я когда-то был хуже тебя. Главное сейчас – то, что ты дошел. А не «за сколько» …

Полковник встал.

– Курсант Борецков!

– Я!

– Привести себя в порядок, через полчаса прибыть на точку три со штатным оружием.

– Так точно!


Так шли день за днем. Наполненные странными, но предельно эффективными упражнениями. Почти девяносто процентов времени – уделялось стрельбе. Стреляли в движении, на вспышку, на звук, на шорох. Стреляли друг в друга – для этого были точные копии автоматов, стреляющие пулями, сделанными из чего-то, наподобие воска с краской. Для таких упражнений они надевали очки и костюмы из прочного, армированного брезента. При попадании в тело оставался синяк, не сходящий недели две. Один раз пуля попала в тыльную часть ладони – содрало кожу, началось воспаление, и пострадавший выбыл из строя и из подразделения. Ничего в этом такого не было: хочешь остаться – не подставляйся.

Никакого учебного процесса «по науке» не было, отрабатывали до автоматизма одно и то же, но самое нужное. Постепенно появлялись другие претенденты, они включались в учебный процесс по появлении, и с них сразу спрашивалось полной мерой. Кто-то вылетал, кто-то оставался.

Среди новых людей были мусульмане, даже немало. Турки, татары, арабы. Появился полковник горных стрелков Мадаев – чернобородый, легкий на подъем, несмотря на возраст, не расстающийся с родовым кинжалом. Вместе с ним появилась группа чеченцев – они держались поначалу обособленно, но потом влились в процесс, при том что осталось их меньше трети. Чеченцы напоминали волков – легкие на ногу, они уступали, когда надо было нести тяжелый груз или упереться и, как говорили, «харкнуть кровью», но налегке они стремительно перемещались, умело вели бой, грамотно, почти на интуиции могли выбрать место для засады.

Не менее значимым было теоретическое обучение. Они пропадали в лингафонных кабинетах, слушали чужую речь, потом пытались переводить. Вместе с мусульманами в группе совершали намаз: Араб приказал совершать намаз всем и сам совершал его. Заучивали Коран.

Учили языки. Турки и арабы учили своим языкам самым простым и действенным способом – путем непосредственного общения. Учили пушту и дари, в котором кто-то был силен, а кто-то совсем ничего не знал. Работали частично с носителями живого языка, а частично – друг с другом. Араб приказал ходить на базар в ближайшую крупную деревню и торговаться, в качестве языковой практики. Затем они начали выполнять и более сложные задания – например, надо было выследить пастуха овец, который гнал стадо на продажу, и купить у него пару овец, причем задешево. Когда задание выполнить не удавалось, оставались без мяса.

Учили и урду. Урду – язык, принятый на северо-западе Индостана среди мусульман, его разновидностью является нахин[30], сильно искаженный урду, с заимствованными словами из пушту и дари. У них был человек, который говорил как раз на нахин, бежавший из Зоны Племен от кровной мести молодой паренек, который прибился к русским военным и помогал чем мог. Его звали Асадулла, он с радостью учил странных, бородатых русских своему языку, а в свободное время рассказывал о жизни горных селений, где нет ни учителя, ни врача, где лечатся многократным повторением первой суры Корана, а учат только Коран в медресе, да еще немного писать, читать и считать, где нет никакой власти, кроме местного муллы и старейшины, где творятся ужасающие, с точки зрения цивилизованного человека, вещи и никому до этого нет дела. В его случае – он познакомился с девушкой, они тайно встречались, и ничего такого не позволяли… всего несколько поцелуев. Но об этом узнали, по селению пошел слух – и опозоренный отец приказал старшему брату зарезать девушку, а тот выполнил приказ. После чего они хотели зарезать и Асадуллу, но тот успел сбежать. И, слушая этот бесхитростный, но в то же время страшный рассказ, спецназовцы начинали понимать, ради чего они воюют. Нет, они воюют не с народом, хотя большинство народа воюет против них. Они воюют со Средневековьем, существующем в двадцать первом веке. С безумием, воспроизводящим само себя. С беспределом, с ханжеством, прикрывающим океаны грязи. И они должны победить. Хотя бы ради того, чтобы это безумие не пришло в дом уже к ним…


Где-то в Туркестане
Национальный заказник
Центр подготовки к выживанию в экстремальных условиях
10 июля 2016 года

Все шло хорошо, но это-то и было плохо. Они уже привыкли к тому, что если все идет хорошо, то скоро будет совсем-совсем хреново.

Их подняли как обычно – ночью, после двух часов сна, бросив светошумовую гранату в казарму… они уже так устали, что не все проснулись после взрыва, и инструкторы ворвались в палатку, поднимая отстающих пинками и переворачивая кровати. Их выстроили на плацу – и они уже приготовились услышать приказ: «Двадцать кругов вокруг казармы бегом марш!» – но вместо этого подошли машины. Они загрузились в них и поехали неизвестно куда. Многие были так вымотаны, что сразу уснули на гудящей броне.

На аэродром они приехали ближе к рассвету. Это был громадный военный объект, с несколькими бетонными ВПП, многочисленными стоянками и ангарами, стрекотом вертолетов и непрерывным, ноющим гулом самолетов, взлетающих и садящихся каждые несколько минут. Это Баграм. Отправная точка для многих из тех, кто прибывает в Афганистан «по делам». Колючая проволока, бетонные блоки елочкой, уставшие караульные, носящие стрелковые наушники, чтобы голова не раскалывалась от шума авиационных двигателей. Если обернуться и посмотреть на ворота, через которые они проехали, на обратной стороне можно увидеть плакат, который повесили какие-то шутники и так никто и не решился снять. Плакат недвусмысленно гласил: «Добро пожаловать в ад!»

Они прокатились по бетонным дорожкам в сопровождении внедорожника службы безопасности и прошли еще один контроль – на въезде в спецсектор. Спецсектор представлял собой весь старый аэродром, который был отдан целиком и полностью спецназовцам после того, как выстроили новый, в несколько раз больше. Его отличительной особенностью было то, что самолеты, взлетающие с его единственной ВПП, не фиксировались, как положено, делались только отметки – борт, скорость, часто даже без указания конечного пункта назначения. Это была отправная точка многих «черных» операций – то есть тех, о которых не делают никаких записей, не отдается письменных приказов и узнают о них только в случае провала. А они редки.

Их подвезли прямо к гудящему моторами «Сикорскому-300» – он отличался тем, что у него короткие, широкие крылья и моторы не под ними, а над ними. Аппарель закрылась, и борт немедленно взлетел. Без очереди…

Это была еще одна возможность поспать, и они ею воспользовались, даже не выставив часового. Это была ошибка, но тогда за нее никто не наказал. Накажут потом. Через месяц с небольшим они уже не будут допускать таких ошибок.

Самолет приземлился через час с небольшим в аэропорту, который не имел ни названия, ни аэровокзала. Когда их вывели из самолета и посадили в небольшой, гражданский автобус с тонированными окнами, они успели увидеть блестящие стеклом высотки просыпающегося города. Догадались – Ташкент. Летное поле авиазавода. Еще одно легендарное место – аэродром, который не внесен в список ICAO[31], с которого взлетают и садятся борта, некоторые из которых даже не имеют регистрации. И час с небольшим от Баграма…

Автобус вырулил через проходную авиазавода, охраняемую униформированными охранниками с автоматами. Запетлял по утренним улицам просыпающегося Ташкента. Отвыкшие от цивилизации, они во все глаза смотрели на просыпающийся летний город, в который почти два века назад пришли русские. Заунывный призыв азанчи к намазу, отражающийся от зеркальных стен высоток – в городе каждый уважающий себя домовладелец ставил такие панели, потому что они эффективно отражали солнечный свет и в доме было попрохладнее. Капель из многочисленных кондиционеров и крики утренних торговцев, предлагающих спешащим на работу людям кусок лепешки с зеленью и чай – время для плова подойдет позже, к обеду. Красные, скоростные трамваи и бесконечные таксисты на старых, круглоглазых «Фиатах» местной сборки[32]. Светофоры на светодиодах, европейского покроя белые костюмы и роскошные местные халаты. Восток двадцать первого века, сильный, загадочный и таящий в себе неведомые глубины…[33]

Промелькнули бесконечные пригороды, виллы, с, как тут принято, высокими бетонными заборами, стоянки грузовиков и склады. Пошла разматываться в дрожащем мареве воздуха бетонная дорога неизвестно куда. Зелень садов, выпирающие из земли бетонные трубы водоводов, белые кирпичики домов в окружении курчавой зелени садов. Потом они свернули на проселочную дорогу, уходящую в горы, зелени становилось все меньше и меньше, эта земля уже явно не мелиорировалась. Мелькнула табличка – национальный заказник. Вход и въезд запрещен. Но шлагбаума не было, и автобус спокойно проехал…

Дорога уходила в горы. Иссушенные солнцем скалы, редкая поросль кустов, колкая, сухая, как порох, коричневая весенняя трава. И безлюдье. Тишина.

За очередным поворотом они увидели белый пикап «Интернэшнл», старый, но с виду опрятный, перекрывавший дорогу, и около него двух мужчин в зеленой форме лесничих с автоматическими карабинами. Приехали…

Водитель стукнул кулаками по рулю.

– А… шайтан.

Будущие спецназовцы удивились, но не слишком – они уже привыкли ничему не удивляться. Вряд ли их повезли бы куда-то, куда не надо. Но всякое бывает…

Водитель коротко переговорил о чем-то с подошедшим человеком в форме лесничего. Взял микрофон:

– Выходим. Строимся справа у машины.

Выходим так выходим…

Они вышли. И в этот момент началось…

Кто-то крикнул, но было уже поздно. Из кустов, справа от дороги, вывалились… духи! Самые настоящие духи, человек двадцать. Автоматы Калашникова, разъяренные крики, бородатые морды. Это было каким-то сюром, дикостью… черт возьми, это была их страна в конце концов. Это был тыл, зеленая зона, безопасное место. Но духи были, и это было такой же реальностью, как это солнце, этот остановившийся от жары воздух и эти ублюдки в форме лесничих. Теперь ясно, что это продуманная засада и люди в форме лесничих – тоже враги…

Сосед едва заметно толкнул бедром, поймал руку. Пальцами по запястью, азбукой Морзе прожал справа.

Значит – те, которые справа.

Сашка сделал то же самое. Их много чему учили, но не учили сдаваться. Даже без оружия они готовы были драться.

Боевики были всего в двух-трех метрах, автоматы направлены на них. Крики: «Аллах акбар», «Шайтан Руси», «Таслим!» – в Афганистане это слово означало «сдавайся!». Но сдаваться здесь никто не собирался.

Сосед рванул руку, и Сашка вместе со всеми бросился на врага, падая, чтобы зацепить его снизу. Автоматы изрыгнули огонь, это было ужасно больно… хотя те, кто попадал и остался жив, говорили, что сначала не чувствуешь, боль приходит через несколько секунд. Автоматы избивали их в упор, а они падали, но продолжали ползти к ненавистным бородатым тварям. Не сдался никто… ни один.


Жестокий пинок заставил его прийти в себя после безумной бойни…

– Поднимайся, кяфир! Встать!

Еще один пинок – такой, что искры из глаз.

– Подъем! Бараны! Подъем!

– Баранов ты е… – хрипит кто-то. Спецназ никогда не унывает, даже когда все так хреново, как никогда не было.

– Глохни! Я твою маму е…! Встать! Свиноеды! Встать!

Кто-то бросается в драку, но его сшибают на землю и избивают прикладами.

– Встать!

Невысокий человек в форме лесника идет перед строем избитых пацанов. С близкого расстояния тренировочная пуля – в лучшем случае оставит синяк, в худшем – повреждение кожи, надрыв и кровотечение. Попадет в глаз – останешься без глаза…

– Ас саламу алейкум…

– С… а, – сказал кто-то из пацанов.

«Лесник» никак не отреагировал.

– Я сказал «Ас саламу алейкум!». Право же, вежливость не относится к числу ваших достоинств…

– Ва алейкум… – отвечает кто-то.

– Так лучше. Кто еще не понял – вы прибыли в Центр подготовки к выживанию в экстремальных условиях, и только что состоялось первое занятие…

Моджахеды, которые били и стреляли в них, собрались у машины лесничих, они наливали себе что-то из термоса, показывали на будущих спецназовцев пальцем и что-то громко, на своем гортанном языке обсуждали.

– …каждый из вас уже прошел практику Афганистаном, но для большинства из вас она заключалась в сидении на укрепленных аутпостах и участии в операциях зачистки, прикрытия, контроля и уничтожения. Все эти операции были хорошо подготовлены, вы были прикрыты авиацией, вашим командирам постоянно поступала информация с БПЛА, и у вас было подавляющее превосходство в огневой мощи. Но ничего из этого опыта вам сейчас не поможет.

Спецназовец должен уметь действовать как боевик незаконных вооруженных формирований, в сущности, он и есть боевик. Чтобы победить их на их поле, мы должны стать такими, как они. Вы должны уметь жить в горах, незаметно совершать переходы, пополнять свои запасы пищи и воды, готовить свои акции при минимуме разведывательной информации, наносить удары по многократно превосходящему противнику и отрываться от преследования. Центр построен для того, чтобы научить вас всему этому.

Люди, которые только что расстреляли вас, преподали вам очень важный и нужный для будущего урок: нельзя никогда расслабляться. Вы поверили в то, что все нормально – и были убиты. С вами произошло то же самое, что может произойти с любым в зоне вооруженного конфликта. Если вы хотите не только выжить, но и присоединиться к войскам спецназа, лучшим войскам в мире, вы не должны допускать, чтобы с вами происходило подобное.

Лесничий указал на боевиков, стоящих у грузовика.

– Эти люди – всего лишь малая часть из тех боевиков, которые бродят здесь по холмам. У них нет никаких правил, и они ненавидят вас, вы должны это понимать. Если вы не сможете оказать им сопротивление, они вас уничтожат.

Понятное дело…

– Каждый из вас получит автомат и полный боекомплект к нему для того, чтобы можно было отбиваться. Но точно такое же оружие будет у ваших врагов, и их будет в несколько раз больше, вы должны это помнить. Любой, кого подстрелите вы, выбывает из игры на три дня, но потом вернется. Любой, которого подстрелят они, будет три дня сидеть в зиндане или выполнять грязную работу по выбору ваших врагов. Любой, кого им удастся похитить, будет их рабом до тех пор, пока не найдет способ сбежать! А если вы ему не поможете в этом, то вы для спецназа определенно не годны. Если вы кого-то подстрелите, вы имеете право забрать все, что у него есть, и использовать по своему усмотрению. Иногда будет прилетать вертолет и сбрасывать некоторое количество припасов, но кому они достанутся вам или им, это уже решать вам. Во всем остальном – в воде, пище, укрытии – полагайтесь только на себя и на своих друзей.

Лесничий посмотрел на водителя, который стоял у автобуса, скрестив руки.

– Старший сержант, выдайте этим дохлякам, что им положено.

– Есть…

– Господин офицер, а можно вопрос, – сказал один из курсантов.

– Хоть два.

– А сколько раз можно быть убитым?

– Ты что, парень, совсем идиот?

Засмеялись даже курсанты, хоть и через силу.

– Господин офицер, а когда закончится игра? – спросил Сашка.

Офицер внимательно посмотрел на него.

– Уже лучше. Игра закончится тогда, когда вы ее закончите. Всем ясно? А теперь получить оружие и прочь с моих глаз!

Сержант быстро выдал им рюкзаки. Автомат у каждого был свой, притороченный к рюкзаку. Конечно, в нем были тренировочные патроны.

– Что встали? – заорал офицер. – Прочь с моих глаз, подонки!

Под улюлюканье и крики «Аллаху акбар!» они сошли с дороги и покинули цивилизацию. Впереди была дикая территория.


– Что будем делать?

Сакраментальный вопрос. На Руси – так особенно. Впервые в литературе его поставил Николай Некрасов, писатель, а по совместительству карточный игрок, шулер и почти что миллионщик. Вопрос «кто виноват?», не стоял – они сами виноваты. Тот, кто пошел в армию, виноват по определению, и любой офицер может грузить их как хочет…

Не все было так плохо. Они нашли воду в ручье и наполнили все емкости, какие у них были, включая презервативы, какие нес каждый из них. Мага, молчаливый, чернявый, крепкий, как свитая в несколько ниток проволока, ингуш, показал им, как лечить ушибы и ранения – найти голыш в воде, тщательно промыть и приложить. Главное – чтобы был холод.

Еще они нашли место для лагеря. Хорошее место, хорошо видны подходы. В несколько автоматов его можно удержать, тем более что каждый из них стреляет на уровне как минимум кандидата в мастера. Костер разжигать не решились.

Вопрос задал Борецков. Хоть и детдомовец, но ему повезло с учителями. Они научили его задавать вопросы. А на первом этапе это главное. Если не знаешь – лучше спроси, не оставайся в неведении.

– Что делать, что делать… – ответил Борян, из забайкальских казаков, явный лидер группы, сын войскового атамана, – сымать штаны да бегать!

– Сымай… – пошутил кто-то.

– Не, он прав… – сказал Мага, – надо что-то решить…

– Борубай?

Невысокий казах, который, несмотря на затрапезный вид, был потрясающе развит физически и пробегал марафон как развлечение, пожал плечами.

– Мозга думать надо… – он любил притворяться тупым, хотя был не глупее любого из них, в спецназе не нужны глупые, – вон, Саша-устад сказать хочет, так пусть говорит…

Борян ничего не возразил.

– Почему нам не дали никакого задания? – спросил он всех.

– Какое тебе задание? – сказал Борян. – Задание одно, выжить.

– Никого не забрасывают с таким заданием. И второе – почему этот офицер сказал: это кончится, когда мы это закончим? Что это значит? Как понимать эти слова?

– Надо всех перебить, – сказал Микола. Он с Малороссии, отец малоросс, а мать казачка. Хитрее всех.

– Всех? Но через три дня они воскресают.

– Значит, надо перебить всех за три дня… – упрямо сказал Микола.

Борян покачал головой.

– Не пори чушь. Как ты их найдешь за три дня? Даже если мы будем ходить по одному, мы этого не сделаем. И потом – а как мы узнаем, что убили всех? Мы же не знаем, сколько их – верно?

– Верно… – сказал и Сашка.

– Может, надо что-то найти? – неуверенно предположил Витек. Он из столицы, но по физо[34] даст фору любому. Призер молодежного чемпионата по савату[35].

– Почему не сказали, что надо найти?

– Думают, догадаемся…

– Надо искать, – согласился еще один Санек. Родом из Ижевска, небольшого города в центре России. Он «ботан», но такой, с каким лучше не связываться. В Ижевске он ходил в инженерный кружок, в армии успел окончить курсы связи и саперов. Он и радиоэлектронщик, и подрывник, и связист. Может собрать примитивную рацию из обломков. Стрелять у него лучше всего получается из снайперской винтовки.

– Что искать?

– Что-то. Надо обследовать местность. Мы ничего не знаем.

Это было правдой. Карта, которая им была выдана, была обычной, туристической.

– Делимся по двое, – сказал Борян, – сначала обыщем то, что видим отсюда. Потом пойдем дальше. Припасы закопаем. Точка сбора… вон та гора, дальше будем продвигаться от нее. Делимся, кто с кем.

Когда дошла очередь до ингуша, тот быстро сказал: я с Русским. Почему-то к Сашке Борецкову во время подготовки прилипло это – Русский.


– У вас такие же горы?

Ингуш покачал головой.

– Нет, не такие. У нас много леса.

– Это плохо?

– Это хорошо. Ничего не видно. Не говори, звук хорошо слышен…

Порядок движения в патруле по двое им разъяснять было не надо, в конце концов, Афганистан был за каждым. Они шли, прикрывая все направления, насколько это возможно. Хорошо, что под ногами была твердь, в Афганистане на склонах гор обычно бывают очень опасные каменные осыпи. Сорвался – до низу только уши твои доедут…

Горы. Ничего, кроме гор.

– Могут быть тайники… – вполголоса сказал Сашка, – как духи делали.

– Могут… – согласился маленький ингуш и тут же закричал: – Духи справа!

Они покатились по земле, расстреливая в никуда автоматные магазины – в случае засады надо было сорвать ее огнем, напугать противника, не допустить его прицельной стрельбы, занять укрытие и только тогда стрелять прицельными, одиночными. Укрытие было рядом – большой валун, и за него они и должны были спрятаться, прежде чем отвечать…

Закатившись за валун, они синхронно перезарядили свое оружие. Любой из них мог сказать, не глядя, что будет делать другой – их учили одни и те же люди.

– Готов!

– Готов!

И тут земля со страшным грохотом взорвалась под ногами, свет померк в ослепительно-яркой вспышке. Оглушенные, ослепленные взрывом, они попадали на землю. В ушах ничего, кроме шума, как в набирающем высоту самолете, глаза постепенно начинают что-то видеть, тело не слушается. Кто-то рядом…

Последнее, что Сашка запомнил – как обутая в десантный полуботинок нога наступает на его руку и вырывает автомат. Промелькнуло в голове – РАБСТВО!


Сашка пришел в себя скоро. Это, очевидно, была светошумовая, спрятанная рядом. Или несколько. Старый трюк – при подготовке засады минировать наиболее очевидные места, которые могут быть использованы противником в качестве укрытия. И они на нее попались, как зеленые пацаны.

Дышать было тяжело – от овчины, которая была накинута ему на лицо, и еще чего-то, что давило на грудь. Он попытался понять, что это такое, и понял – это нога. Кто-то поставил ему на грудь ногу.

Потом с него сорвали овчинный мешок и подняли на ноги – руки у него были связаны. Он оказался лицом к лицу с командиром боевиков – с белыми от ненависти глазами. От него исходило здовоние давно не мытого тела, грязной бороды…

Боевик осмотрел его. Раздосадованно покачал головой:

– Баран… ай, баран…

Сашка плюнул, но слюна не долетела, осталась висеть на грязной камуфляжке боевика. Боевик размахнулся и хлестнул его по лицу. Перед глазами ослепительно-белыми звездами рассыпалась боль.

– Плохой баран…. Даже на плов не годится, а?

Боевики радостно загоготали…

Господи, откуда они их взяли…

– Плохой баран… глупый баран… русисты все бараны… Даже хуже баранов, потому что барана можно покушать…

– Пошел… ты!

Новый хлесткий удар.

– Знаешь кто мы? Мы – амнистированные. Нам сказали, что русистам нужны люди, которые будут бить их солдат, как собак. Русист глупый, да. Нас здесь кормят. Платят нам деньги. И думают, что купили нас за миску похлебки, а? Но когда придет срок, мы пойдем в Русню. И будем там мстить за то, что вы сделали с мусульманами. Вот что мы сделаем, русист…

– Приди… и возьми…

– Чего?

– Приди… и возьми.

Боевик явно не знал этих слов – так однажды преторианская гвардия ответила на приказ сдать оружие. Приди и возьми.

– Баран с ума сошел, а? Говорят… баран чувствует, когда его рэзать будут, а? Ладно, давай с другим пагаварым, а…

Тот, кто стоял сзади, толкнул Сашку на землю и сопроводил пинком. Затем он и его свора перешли к Маге и тоже подняли его. Сашка лежал на боку и все видел…

Боевик наклонился к Маге, он был выше его на голову.

– Как твое имя? – спросил он.

– Абдалла… – Мага назвал одно из самых распространенных имен на Востоке. Говорят, что спецназовец даже под пыткой не имеет права назвать своего имени. Это правда, но никто не запрещает врать. Говорить можно все, что угодно, кроме правды.

– Абдалла. Раб Аллаха. А служишь русистам. Какой ты мусульманин…

– Не тебе говорить об исламе.

– Кому, как не мне? Ты и такие, как ты, – хуже неверных. Вы бидаатчики и фитначи. Вы привносите новшества и придаете Аллаху сотоварищей. И служите тагуту, который посылает вас убивать мусульман.

– Весь мой народ живет в домах. А твой в пещерах…

Боевик в ярости пнул ингуша в живот:

– Сегодня ты прав, маленький мунафик. Но завтра мы придем на вашу землю и разорим все ваши дома. Не останется ни одного клочка на земле, где бы не славили Аллаха Всевышнего.

– … – ингуш что-то сказал, но было не слышно.

– Что? Что ты сказал? – Боевик наклонился. – Что ты говоришь, пособник неверных?

Это он сделал напрасно – Мага дернулся и вцепился зубами в ухо. Боевик завизжал, как резаная свинья…

Разъяренные боевики начали избивать их ногами. Потом, расстегнув ширинки, стали мочиться на них. Потом, забрав оружие и все, что было, ушли…


Очевидно, что все-таки какие-то правила существовали. Когда они пришли в себя и осмотрели друг друга, обнаружили, что у них не было ни одного перелома. Но исчезло все: оружие, рюкзаки – все. Даже карманы обшарили и обобрали. Единственно, что не забрали, – это обувь…

Они старались не смотреть друг на друга. Каждый из них претерпел страшное унижение, особенно нетерпимым оно было для Маги – маленького, храброго горца.

– Клянусь Аллахом… – дрожащим от ярости голосом сказал он, – клянусь Аллахом, я найду этого урода, и…

Русский схватил его за рукав, тряхнул, не давая сказать то, за что потом придется очень конкретно отвечать.

– Слушай сюда! Они – не более чем пешки в игре, понял?

– Смерть им…

– Главные – те, кто их привез сюда. Те, кто все это затеял! Им надо мстить!

Ингуш отвел глаза.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, русский. Если дома узнают, что кто-то мочился на меня, я потеряю намус до конца жизни. И когда я приду в чей-то дом как гость, остальные гости встанут и уйдут.

– Ты думаешь, у нас так можно делать? А?

– Они – не более чем тупые животные. Игрушки в чьих-то руках. Знаешь, в чем суть этого испытания? Мы должны сделать что-то, чтобы все это прекратить! Мы должны победить их! Тех, в белом пикапе! Тогда мы победим!

Ингуш помолчал.

– Как мы это сделаем? – сказал он. – У нас все отняли. Нет оружия, нет ничего…

– Как это – нет?

Борецков снял ремень. Подобрал какой-то камень.

– Праща, – сказал он, – с такой охотились во времена Рима.

– И что? Ты с этим пойдешь на автоматы?

– Нет. С этим я собираюсь раздобыть автомат, понял? И мне и тебе. Потом мы снова вступим в игру. Они – такие же люди, как и мы, даже хуже подготовленные. Им надо где-то питаться. Что-то пить. Где-то спать. Найдем это место и раздобудем все, что надо. Ты – горный охотник и горец. Так веди!

Ингуш встал. Тоже вытащил ремень, взвесил в руке.

– Надо найти воду… – сказал он, – от нас воняет так, что нас учуют за километр…


Через пару километров по горам они набрели на горную речку. Попили, а потом простирнули одежду. Сначала один, потом другой. Осторожные, как олени…

Потом ингуш прошел по берегу. В одном месте обернулся, радостно улыбнулся.

След…

Душманы организовали стоянку в распадке между скалами. Подходы с трех сторон, валуны, которые прикрывают современные, туристского образца палатки.

Пламя костра.

Они к этому времени достаточно просохли, но остатки сырости в сочетании с ночной прохладой заставляли их крепиться изо всех сил, чтобы не задрожать и не застучать зубами. Они крались, как звери – их добычей был высокий бородач с автоматом. Он стоял в стороне и о чем-то весело перекрикивался с теми, кто был у костра.

Борецков различил слово «кабаб». На пушту – мясо, жареное мясо. Наверное, спрашивает, как мясо, или просит оставить ему мяса от ужина.

Они – такие же, как и мы, даже хуже и слабее. Их никто не готовил. Пусть они опасливы и хорошо знают горы – мы все равно лучше.

С нами Бог. Который сильнее всех их богов вместе взятых. Он защищал нас до сих пор и защитит сейчас.

И за нами – Россия.

Маленький, но ловкий и верткий, как змея, ингуш прыгнул, накинул на голову бородача куртку. Борецков ударил по затылку камнем, Бородач упал как подкошенный.

Автомат. Запасной, длинный магазин – за поясом.

Рюкзак.

Борецков показал на пальцах – уходим. Ингуш – подхватил рюкзак, последовал за ним…

Когда за их спинами раздались яростные крики, они были уже далеко.


Утром они вышли к дороге…

Дорога – один из ключей ко всему, он это чувствовал. Если их – в несколько раз больше, чем нас, то как они питаются? Еду им должны привозить по дороге, верно? Ну не вертолетом же таскать?

Выбрав место для засады, они залегли.

Шум мотора послышался примерно через час. За это время солнце так прогрело камни и землю, что они лежали как на сковородке.

Автомобиль оказался нижегородским «Фордом». Когда он поравнялся с местом засады, ингуш изо всех сил бросил камень. Попал точно по лобовому стеклу.

Водитель остановил машину, с матом выбрался… ровно для того, чтобы получить пулю в голову.

Сашка и Мага вышли на дорогу.

– Вы убиты.

– Чего? Ты, сопляк…

Мага ни слова не говоря приемом рукопашного боя сбил водилу с ног, накинул на шею ремень, перехлестнул. Водитель попытался сбросить его, но сделать это было не так-то просто, а время уходило. Водила захрипел…

Сашка сунулся в кабину, бросился в глаза короткоствольный автомат. Отстегнул магазин… так и есть, синие, тренировочные. Машина – законная цель. Что еще?

Кузов. Надо посмотреть, что в кузове.

Отомкнул. В глаза бросился морозильный контейнер – в таком перевозят мясо в обычных машинах. Коробки…

Появился Мага, тяжело дыша.

– Убил?

– Не. Прищемил слегка…

– Давай сделаем узел из куртки…


К двум автоматам было совсем немного боеприпасов, не то что у них было раньше. Но все-таки два автомата у них было и еще два узла продуктов, которые им удалось стащить. Они были такими тяжелыми, что их почти невозможно было нести.

И Борецков чувствовал, что еда им важнее автоматов. Еда даст силы им и их группе. А вот автоматы… суть этой игры не в том, чтобы убивать. Она в чем-то в другом. Они должны догадаться, что именно они должны сделать, а потом сделать это.


На экране компьютера два человека, несущие тяжелые узлы с припасами, были едва видны на фоне скал. Был день, термооптический режим не включали без нужды – аппаратуру следовало поберечь.

– Этот не такой как остальные… – Бородатый офицер в раздумье прошелся по контейнеру, заложив большие пальцы рук за ремень, привычка такая – он думает…

– Он попался одним из первых, – возразил оператор.

Офицер внимательно посмотрел на него.

– Сам-то сколько шишек набил, а?

– Дело другое, – буркнул оператор.

– Нет, то же самое. Главное – не сколько раз ты упал, а сколько раз встал после этого. Помнишь?

– Так точно… – недовольно сказал оператор, – продолжаем?

– Нет. Оставим пока в покое. Идем на точку три.

– Есть…

Камера мгновенно переключилась из режима прицеливания в режим обзора, БПЛА начал менять курс…


На точке встречи они не досчитались троих. И это само по себе было серьезной, очень серьезной проблемой.

– Почему ты один?

Микола не опускал глаза, хотя в глазах… да много там чего было. Он помнил заповеди спецназа. И одна из них – я не брошу своего товарища.

Никогда.

– Я не видел, как его взяли.

– Почему взяли только его одного, – продолжал допрос Борян, – почему не взяли тебя?

Он избегал говорить – ты его бросил. Но все понимали, что речь именно об этом.

– Как это произошло?

– Там был кустарник. Я остался на месте, а Ислам пошел вокруг, пытаясь найти путь. Мы не хотели ломиться через кустарник. Мы назначили время – двадцать минут. Я пошел посмотреть, но его не было. И оружия тоже.

– Как это – не было?

– Да вот так!

– А почему не тронули тебя?

– Я не знаю, понял?! – вызверился Микола.

Ситуация…

– Ты пошел его искать?

– Я обыскал все там. Следов не было, только…

– Что – только?

– Я чувствовал, что они – там. Смотрят на меня.

– Что за бред… – высказался Санек-ижевчанин, – скажи уж, обосрался и втик.

– Ах ты…

Его перехватили. Не дали драться…

– Дело ясное…

– Ни хрена не ясное… – сказал Борецков, сидя по-турецки и ловко удерживая трофейный «АКС».

– А чего неясного?

– Ты хочешь устроить судилище. И подорвать доверие в группе. Почему ты ему не веришь? Разве ты там был?

– Ты знаешь наши правила!

– А ты их нарушаешь!

Борян вскочил с места, подошел ближе. Борецков невозмутимо остался сидеть.

– И чем же?

– Например, тем, что затыкаешь мне рот. Каждый, у кого есть что сказать, должен говорить. Даже если тебе это не нравится, понял?

Борян повернулся, словно ища поддержки. Будущие спецназовцы, а сейчас курсанты смотрели на него все, кроме тех, кто смотрел за подходами. И ни у кого в глазах он не нашел ни одобрения, ни поддержки.

– Тогда говори.

– Для чего они взяли Ислама, но не взяли Миколу? Да для того, чтобы ты устроил тут судилище. И раз и навсегда разрушил нашу команду. Ты еще не понял этого? Они – наши враги. А не Микола.

Вместо ответа Борян показал на автомат.

– Откуда он у тебя?

– Трофей.

– А где твой?

– Потерял.

– Как интересно. Не расскажешь?

Сашка покачал головой.

– Здесь нет ничего интересного. Нет, не расскажу. И почему ты не интересуешься, откуда еда, которую мы принесли? Если не хочешь, можешь не есть.

Короткие смешки.

– Ладно. Что ты предлагаешь?

– У нас пропали трое. Надо их искать.


Искать – с чего-то надо было начинать. Искать решили начинать с дороги. Если есть какой-то лагерь, какие-то построенные здесь сооружения, – их строили из чего-то. Вряд ли они построены из камней и местного цемента, состоящего из глины и навоза. Это должны были быть сооружения по армейским проектам, получившим Высочайшее одобрение. Чтобы так строить, нужны стройматериалы, строительная техника. Вряд ли и то и другое доставляли вертолетами. Значит, их завозили по дороге, наверняка единственной из тех, что у них имеется. И наверняка от дороги стройка стоит недалеко, иначе материалы придется поднимать в гору, а это – лишняя работа.

Но они понимали, что если здесь что-то и будет под постоянным присмотром, то это дорога. И тот, кто пойдет к ней вплотную, рискует как никто другой.

Они разделили группу на две неравные части. Сашка и Мага вошли в первую группу, а все остальные – во вторую. Задача первой группы – провести разведку дороги и определить, куда она ведет. Задача второй группы – прикрыть первую, если та попадет в засаду. А также ударить засаде в тыл и попытаться ее выбить насколько это возможно, чтобы взять трофеи.

Конечно же, они не пошли по дороге – ищите дураков. Мага, сын горного охотника и сам охотившийся в горах, проложил маршрут так, чтобы регулярно выходить к дороге, видеть дорогу, но самим находиться в безопасности настолько, насколько это возможно. Горы не были голыми – там кустарник, там валуны, там дерево, умудрившееся вырасти на местной скудной почве. Передвигаясь от одного укрытия к другому, можно было уцелеть даже здесь…

Дорога уходила куда-то в горы. Куда – они не знали, с какого-то момента она шла по узкой долине меж двух то ли гряд холмов, то ли гряд гор, даже немного снижаясь. Они не знали, где точно они находятся, но по прикидкам это была либо Ферганская долина, либо самые подступы к ней.

Вертолет Сашка услышал первым. Они бросились на землю и накрылись верблюжьими одеялами, которые с Афганистана входили в стандартный комплект снаряжения каждого спецназовца вместо спальника. Развернутое, одеяло служило прекрасной масксетью, завернувшись в него, будешь в тепле не хуже, чем в спальнике…

Вертолет медленно шел над горами, то ли он хотел сбросить снаряжение и продовольствие, то ли просто патрулировал. Это был вертолет «Гаккеля», в южных округах их было больше, чем «Сикорских», потому что они были проще по конструкции и лучше подходили к условиям среднеазиатского ТВД. Широкая грузовая дверь по боку была открыта, в двери – то ли наблюдатель, то ли пулеметчик.

И тут они услышали шаги. Замерли. Буквально в нескольких метрах от них, наперерез им, рысью промчался целый отряд моджахедов, человек двадцать, не меньше. Самые настоящие душманы – автоматы, туристические рюкзаки из грубого брезента, калоши, которые носили большинство моджахедов[36], и были весьма довольны этим. Видимо, здесь они расслабились и бежали к вертолету, дабы успеть к дележке. При внезапном нападении можно было бы убить духов десять, даже больше, но остальные убили бы их. К тому же у них другая задача. А одна из первых мыслей, которые вбивают в голову в спецназе, сначала задание, а потом все остальное. Ты выходишь на войну, чтобы выполнить задание, а не пополнять личный счет.

Они не поднялись, когда моджахеды пробежали, надо было лежать минут десять. За одним отрядом может следовать другой, кто-то элементарно может отстать и сейчас догонять джамаат. Лучше перебдеть. Но вылежать положенное им не удалось – они услышали очереди и крики «Аллаху акбар!». Очевидно, более крупная группа, которая должна была прикрывать их, сама попала в засаду…

Перебежками, прикрывая друг друга, они побежали по следу. Бежать было недалеко, очереди раздавались совсем рядом. Взгорок холма, а там дальше – бой. И судя по всему – серьезный, очень серьезный бой.

Перед самым взгорком они, не сговариваясь, бросились на землю. Поползли.

За взгорком был валун, а у валуна лежал боевик. Бил одиночными, тщательно прицеливаясь по кому-то внизу. Почувствовав звериным чутьем фанатика и горца кого-то за спиной, он развернулся, но Сашка уже летел на него сверху, прыгнув прямо из положения лежа, оттолкнувшись от земли всеми четырьмя конечностями, как кот. Он рухнул на боевика, вбивая в землю его ненавистную рожу ударом открытой ладони. Боевик был совсем рядом, от него тянуло мочой, потом, грязной бородой, какой-то гнилью. Рука наткнулась на что-то твердое… зубы, что ли, он ожидал сопротивления… но сопротивления не было, боевик как-то обмяк. Он проверил пульс на шее – не убил ли… нет, не убил, просто сильно ударил затылком о камень. У моджахеда было настоящее богатство – автомат, нагрудник, примитивный, но полный боезапаса. И еще, наверное. какая-то жратва. Он лихорадочно надевал все это на себя, когда справа раздался тревожный крик орла – Мага звал на помощь. Борецков высунулся из-за камня, и длинной очередью на полмагазина снял сразу двоих перебегающих боевиков. Те по инерции пробежали еще несколько метров, поняв, что убиты – остановились, опустили оружие, стали уходить куда-то в сторону. Интересно! Насколько Сашка знал афганцев, они никогда не были склонны к игре по правилам. Игру по правилам могут позволить себе те, у кого немало всего и есть сила, а у кого ее нет, побеждают как получится. Но эти и не подумали сыграть нечестно, сразу остановились и куда-то пошли. Почему так? Ведь здесь никого, кроме нас и их?

Наблюдают? Как?

Ингуш попытался перебежать к нему – патроны у него кончились, но очередь по камню, оставив синие брызги, заставила его отказаться от этого намерения.

Сашка дострелял магазин, ни в кого не попал и присоединил новый. Показал – отходи за гребень. Ингуш согласно кивнул.

Когда Мага побежал, Сашка попытался пострелять, но едва успел уйти обратно за валун. Пулеметчик – у него был легкий пулемет – открыл по нему шквальный огонь, буквально обливая валун краской. Вот же б… Патрон-симулятор стоит в двенадцать раз дороже обычного боевого патрона – он слышал, что это именно так. А ублюдок из пулемета лупит. Не бережет государственное добро.

Мага, показавшийся прямо над ним, из-за гребня ударил короткой очередью. Раздались возмущенные крики:

– Аллаху акбар!

Мага показал – беги! Сашка, повесив автомат так, чтобы стрелять назад, за спину, бросился к вершине…

Перевалил через вершину, чуть не упал, но остался на ногах. Кинул Маге автомат и запасной магазин.

– Я думал, у тебя нет!

– Есть…

Мага отбросил свой.

– Надо валить. Я посмотрел, их двадцать семь.

Для ингуша Мага обладал редкой педантичностью. Почти германской. Возможно, дело в том, что в его жилах есть доля крови и германских переселенцев, которых немало на Кавказе. Кавказские мужчины, несмотря на категорический запрет старших рода, нередко брали в жены белокурых дочерей переселенцев[37]. Может, и в нем есть толика немецкой крови, хотя Мага никогда этого не признает…

– Надо помочь остальным.

– Уже помогли. Бежим!

Они побежали. Остановились, рухнули за укрытия – валунов хватало, – наводя свои автоматы. Как только боевики появились на гребне, они сосредоточенным огнем сняли пятерых. Одного за другим, почти не потратив патронов. Один – с седыми волосами – не удержался на ногах, упал, покатился вниз. До смерти не убьется, не тот склон, но переломы будут.

Несчастные случаи у вас были? Нет? Будут!

– Прикрой!

Мага открыл огонь, одиночными – надо беречь патроны. Сашка побежал, пригибаясь и сам рискуя упасть. На ходу изменил свои намерения, оскальзываясь, подскочил к боевику, ударившемуся о камень и сейчас барахтающемуся как перевернутый на спину жук. Вырвал из рук автомат – вот, мудак, магазины лентой смотал. Выдернул еще два мага и сунул за пояс. Только потом скрылся за валуном, за камнем – за тем самым. Страха не было – была какая-то диковатая радость.

– Пошел! – заорал он.

Мага побежал, а он открыл огонь по боевикам, валящим из-за гребня. И убрал еще одного точно и, может быть, еще одного, он не видел. Боевики с ревом открыли ответный огонь, естественно, попадая в своего.

– А… шайтан… ништ фаери! Ништ фаери! – дико заорал он. – А… шайтан!

И пока ошеломленные боевики пытались понять, что происходит, Сашка, почти не рискуя, проскочил еще тридцать метров вниз и занял позицию у самой дороги.

– Пошел!

Другого укрытия не было, поэтому Мага подбежал к нему. Борецков сунул ему два полных магазина.

– Как?

– Норма!

– Давай!

Мага побежал вниз. Проскочил дорогу.

– Пошел! – крикнул он.

Где-то справа раздавался низкий рокот и свист турбины вертолета.

Сашка на одном дыхании проскочил дорогу.

– Аллаху акбар!!! – заорали за спиной, пытаясь восстановить утраченное моральное состояние. Русские уходили – и они ничего не могли с этим сделать…

Давящий гул турбины накрыл долину, вертолет вынырнул из-за гребня горы. Черный, покрашенный специальной краской, частично поглощающий волны локатора, с уродливым наростом системы обеспечения слепых полетов на носу. Это был другой вертолет, не тот, что пролетал до этого – и явно, что боевой…

– Пошли! – Сашка рассудил, что, если это настоящие моджахеды, они должны смертельно бояться вертолета. И оказался прав. Они пробежали еще тридцать метров – склон вел дальше, в небольшую, густо поросшую зеленью долину, где запросто можно оторваться, а тут были кустарники, и на полпути – какие-то развалины, что-то вроде кошары. Они почти добежали до кошары, когда моджахеды открыли по ним огонь.

Вертолет пошел ниже, развернулся боком к ним, был виден широкий десантный люк, пулеметчик в белом бронешлеме[38], его оружие. Пулемет обычный. И он был направлен на них, на развалины. Но стрелять пулеметчик отчего-то не стал, а вместо этого сбросил вниз нечто, напоминающее упакованный спальный мешок. Потом пилот – видимо, настоящий мастер – развернул вертолет на сто восемьдесят, и пулеметные очереди ударили по дороге и по придорожным кустам, к которым бежали моджахеды.

Пулемет ровно вел строчку, земля разлеталась под ударами пуль в пыль. И похоже, что пули были настоящие.

Вертолет прикрывал их.

– Держаться развалин!

– Куда, дурак!

Поняв, что напарника не остановить, Мага прицелился в направлении возможного появления целей, но стрелять не стал. Какой смысл – их и так вертолет с пулеметом прикрывает. Борецков, карабкаясь по склону, где-то на двух, где-то на четырех конечностях, подскочил к мешку, вцепился в него и потащил вниз…


– Что он творит?!

Полковник раздраженно прошелся по вагончику, но длина его была такой, что удалось сделать только три шага…

– Полагаю, выполняет учебную задачу, господин полковник, – глубокомысленно заявил оператор.

– Какого хрена! – взорвался яростью полковник. – Он должен был тормознуть этих двоих и сбросить припасы духам! А вместо этого он тормознул духов и сбросил припасы этим двоим. Бардак полный!

Полковник схватил рацию, лежащую на столе, переключил волну.

– Борт сто десять, Борт сто десять, я Кипчак, ответь, прием.

– Кипчак, Борт сто десять на связи, прием…

– Борт сто десять, здесь Кипчак, доложите обстановку, прием.

– Кипчак, Борт сто десять, нахожусь в двадцать седьмом квадрате, выполняю учебную задачу, борт исправен, все штатно, прием…

Полковник скосился на экран. Двое отморозков – уже ушли в зеленку.

– Борт сто десять, здесь Кипчак, вы только что сделали прямо противоположное тому, что я приказал сделать. Вопрос: у вас были основания так поступить, прием…

– Господин полковник… – в наушнике раздался голос пулеметчика. – Мешок выпал при маневре, такое бывает. У нас как-то раз под Кандагаром…

– Борт сто десять… – раздраженно сказал полковник, – за нарушение приказа снимаю с вас месячную премию. А ты, Афганец, персонально, пойдешь в отпуск в декабре, как понял?

– Есть в декабре, господин полковник… – отозвался пулеметчик.

– Возвращайтесь на базу, вам там нечего делать, – сказал полковник.

Вот паразиты. Хотя они должны были играть «за моджахедов», потому что такого требовали условия учебной программы, – все те, кто служил в центре, были живые люди. Этот пулеметчик… Серега его зовут – еще полгода назад служил под Кандагаром. И понятно, какие чувства он испытывает к моджахедам, пусть и амнистированным и вроде вставшим на путь исправления. Понятно и то, что он думает о курсантах – это ведь получается его «братишки».

И отпуск в декабре – если вдуматься, не такое серьезное наказание. Раньше было. А теперь билеты совсем дешевые, полетит в Басру. Или Эйлат. Или Аден. Или Новониколаевск – там и погреется на солнышке в декабре. Россия тем и хороша, что, если хочешь, найдешь и зимой, где погреться на солнышке. Лишение месячных премиальных выплат – мера, конечно, посерьезнее, тем более что в Туркестанском военном округе они побольше, чем в других, сказывается близость воюющего Афганистана. Но этим можно кого-то, кто в штабе сидит, пронять. А не местных башибузуков.

Полковник переключил рацию на другой канал:

– Мангарай, Мангарай, я Кипчак, ответь…

– А… шайтан! Что ты делаешь! Что ты делаешь?..

– Мангарай, Мангарай, я Кипчак, ответь немедленно…

– А… начальник, зачем так делать! Нас настоящими обстреляли!

– Они выйдут из долины. Я скажу куда. Перебазируйтесь на точку одиннадцать, как понял, прием…

– Начальник, зачем одиннадцать! У меня десять человек шахиды…

Почти неслышно открылась дверь. Полковник обернулся… автоматически стал по стойке «смирно». Генерал. Среднего роста, сухое, серьезное лицо, внимательные глаза, обильная проседь в волосах, при том что ему едва-едва сорок исполнилось.

– … патронов нет, этот шакал им кинул. И жрать хотим.

Генерал протянул руку за рацией.

– Ахмадзай… – сказал он, – на твоем месте я бы лучше воевал. И не дай тебе Аллах вернуться в горы. Там ты и впрямь станешь шахидом. Ты и все твои люди…

– А… зачем говоришь…

Генерал выключил рацию.

– Что произошло?

Полковник покачал головой.

– Непредвиденная ситуация. Они немного сыграли не по плану, да и мы им подыграли.

– Конкретнее?

– Они догадались о роли дороги. Грамотно построились, хоть в учебники вписывай. Я послал вертолет, чтобы отвлечь, но двоим их них удалось зайти в тыл к муджам и серьезно их проредить. А теперь они оторвались в зеленке. И первая группа – с потерями, но ушла. И наш вертолет вместо того, чтобы сбросить припасы муджам, а обстрелять наших, все наоборот сделал.

– Наказали?

– Так точно. Лишил премиальных на месяц и отпуск на декабрь.

Генерал утвердительно кивнул.

– Есть что-то сказать?

– Команда хорошая.

– Кто выделяется?

Полковник достал из ящика стола небольшой электронный планшет, включил, потыкал пальцами по экрану, вызывая нужное личное дело. Бумагой уже никто не пользовался. Отдал планшет генералу.

– Вот этот. Борецков. Парень со стержнем.

– По-моему, все тут со стержнем.

– И с мозгами. Он нестандартно думает. В команде работать не сможет – не подчиняется командиру, вызывает на конфликт. Но из него может получиться отличный одиночка.

– Одиночка…

Одиночки были элитой среди элиты, их было очень мало – несколько десятков среди активных, не больше. Одиночка – это больше чем обычный спецназовец. Обычный спецназовец выполняет приказ. Одиночка действует без приказа во враждебной обстановке. Это и разведчик, и исполнитель в одном лице. Таких мало.

– Араб его прислал? – спросил генерал, просматривая дело.

– Так точно, – полковник понизил голос, – слыхал, у Араба напарник на инвалидность ушел…

– Верно. Ищет нового, – генерал вернул планшет, – продолжайте. Все штатно.

– Есть.

– А одиночка – это хорошо. Присматривайте за ним. Но без фанатизма. Араб, если сочтет нужным, рога ему сам обломает.

– Есть.


Не было ни гроша – да вдруг алтын.

Сашка нес на себе двадцать снаряженных автоматных магазинов и несколько пачек с патронами. Мага поспевал за ним, магазинов у него было всего восемь, но пачек с патронами он забрал столько, сколько смог поднять. Остальное привалили под вывороченным шквалом деревом. Чтобы унести побольше боеприпасов, они избавились от всего лишнего и только в карманы насовали армейских белковых плиток, позволяющих оставаться на ногах какое-то время. Еще несколько съели, столько, сколько возможно, чтобы максимально насытиться, но при этом не огрузнуть и продолжать идти. Пулеметчик с вертолета одарил щедро – настоящий подарок небес. Рахмат тебе, братишка, кто бы ты ни был.

Только теперь надо было всем этим хорошо распорядиться…

Их было двое. И тем лучше, потому что двоих труднее искать, чем крупную команду. Они шли к запасной точке встречи, выбранной до начала всех этих неприятностей.

Фонари осветили склон горы. Они упали на землю. Патруль!

Шаги остановились. Лучи фонарей шарили по зарослям, но так искать бессмысленно. Слишком густая растительность.

– Ну, что?

– Ничего.

– Амир говорит, они сюда идут. Больше им идти некуда.

– Амир много чего говорит. Только у нас больше половины уже убитых.

– Это же игра, брат. Они на базе мясо кушают, спят. А мы тут как козлы по камням скачем. Прошлую ночь не спали и эту не поспим.

– Мне не нравится эта игра. Они нас унижают. Быть убитым – унижение, даже понарошку. Унижение!

– Брат, я так хочу спать, что готов пережить любое унижение.

– Заткнись!

Новые шаги.

– Что тут?

– Никого нет, эфенди…

Мага и Александр даже не смотрели в сторону фонарей. Упаси господь, если луч фонаря отразится от сетчатки глаза…

– Надо попросить русских, пусть дадут какие-нибудь гранаты. Когда мы воевали в горах, у нас были гранаты…

Какой-то странный звук.

– Надо попросить Аллаха, чтобы он дал хоть немного мозгов для таких, как вы. Никчемная тупая скотина. Если бы не ваша трусость и тупость, мы давно поймали бы этих щенков. Идиоты. Продолжайте искать.

– Слушаюсь, амир…

Похоже, что тот звук, который они слышали, звук оплеухи.

– Сын свиньи… Клянусь Аллахом, мне хочется отрезать ему голову больше, чем какому-то русскому. Он хуже русских.

– Думай, что говоришь, брат.

– А что – не так? Мы воевали в горах против англизов, а он предал свой народ и служил в полиции. А теперь он поставлен над нами. Клянусь, большего унижения я в жизни не испытывал! Он хоть и правоверный, но хуже кяфиров.

– Он мунафик. Человек, который верит лишь для вида. В нем никогда не было веры, он лицемер.

– Клянусь Аллахом, рано или поздно я его убью.

– Пошли отсюда, брат. Даже у гор есть уши…

– Надо сходить за едой. Взять про запас. Пока мы здесь…

Похоже, что у этих еще и нет единства. Это хорошо…


Место, которое они выбрали для точки сбора, находилось на склоне горы. У самого гребня, но за гребнем, чтобы не было видно. Там был колючий кустарник, он сильно шумел при продвижении по нему – и подкрасться к ним было невозможно.

Большой отряд потерял еще двоих. Сашка свою маленькую команду привел без потерь, да еще и с трофеями. Это само по себе создавало напряженную ситуацию и ставило под сомнение лидерство командира группы. Борян это понимал, потому и психовал – не мог не психовать. Тот, кто теряет людей, не может вести за собой. Кем бы он ни был.

Сашка и Мага молча отдали лишние боеприпасы. Им все равно не надо было по двадцать магазинов.

– Один говорил, надо сходить за жратвой, пока они здесь. Здесь где-то близко что-то есть.

– Откуда ты знаешь? – буркнул Борян.

– Мы подслушали разговор двоих. Они недовольны. Один говорил, что лучше бы его подстрелили, тогда можно отдохнуть.

– В жизни так не будет!

– Ты думаешь, я не понимаю?!

Конфликт закончился, толком и не начавшись.

– Здесь нельзя оставаться. Надо идти. Я думаю, что за нами следят.

– Духи?

– Нет, БПЛА. Они сообщают, где мы, чтобы духи могли нас найти и постоянно гоняли нас.

– И какая это тогда честная игра? – спросил Санек Ижевский, держа в обнимку короткий карабин Драгунова.

– В жизни честной игры не бывает, – сказал Сашка, – уходим?

– Как? – спросил Борян изрядно поредевший отряд.

– Уходим… уходим…

Они поднялись выше, перевалили через гребень. И с гребня увидели едва мерцающий свет за следующим гребнем…


Трехкратная оптика тактической лупы[39], которую можно использовать и как монокуляр, конечно, не позволяла рассмотреть все, что нужно, но и того, что было видно, было достаточно. Морские контейнеры, по самую крышу вкопанные в землю, армированные мешки, защищающие караульные посты, выложенные из камней толстые стенки периметра – шириной они как дувал, это позаимствовали у афганцев – РПГ не пробьет. Лагерь, или, как британцы называли, передовой аутпост, совершенно обычный на земле Афганистана, только каким-то чудом перенесенный сюда.

Сашка рассматривал лагерь, и что-то ему не нравилось. Что-то было не то. Может быть, не поставили выносных постов? Не могли ведь не понимать, что, если не поставить – каждый день будут обстрелы. Решили, что так сойдет, не война? Ой ли? До сих пор драли их конкретно, по-взрослому. Без шуток.

Почему так тихо? Почему все так аккуратно? Почему не заметно кострищ? Не может быть, чтобы муджи жили без жареного мяса…

Да и дымом не пахнет…

Он пополз назад, за гребень. Кроме него, наблюдателем вызвался быть Сашка Ижевский, он был где-то слева.

– Ну? – Борян явно нервничал.

– Лагерь. Человек на сто. Типовой, наш. Один въезд, три поста.

– Сколько человек?

– Я видел семерых…

– Вооружены?

– Да, все как положено.

– А наши?

– А хрен знает, где они… В лагере не меньше двадцати помещений, где они могут быть. Это если…

– Тихо! – сказал Мага.

Все замерли.

– Что?

– Нет… ничего.

– Что? – переспросил и Сашка. Они все знали правила: если тебя что-то беспокоит, надо сказать. Чутье – на самом деле продолжение опыта, и часто оно может спасти от большой беды. Казаться может не тебе одному.

– Как машина на дороге… Ничего.

Дорогу, насколько можно, проверили ночной оптикой. Ничего.

– Мысли?

– Попробовать просочиться внутрь.

– И чего ты добьешься? Ты же не знаешь. где наши. Будешь все двери подряд пинать?

– Надо взять часового, – сказал Мага, – он не может не знать.

– Он не скажет, – заявил Борян.

– По условиям учений, захваченный в плен обязан отвечать.

– Это не учения, – мрачно сказал Санек из Ижевска, – уже нет.

– Еще мысли…

– Понаблюдать…

– Над нами беспилотники, вы что, не поняли? Они не оставят нас в покое!

– Тогда надо атаковать! – решил Борян. – И прямо сейчас. Ты и ты – возьмете часового. Только тихо.

– А я? – спросил Сашка.

– Прикроешь нас на шесть. Обеспечишь отход, если потребуется…

Это было что-то вроде мести. Но он не мог не выполнить отданный приказ. Борян поднялся на ноги.

– Спасибо за патроны, пацаны…


Для Маги, горца и сына охотника, труда снять часового что живым, что мертвым – проблемы не составило. Именно этим занимались поколения его предков, в набегах оттачивая свое искусство, пока казаки не положили этому конец. Он смотал с пояса веревку… каждый, кто служил в Афганистане, носил под ремнем или вместо ремня несколько метров прочной, способной выдержать вес человека веревки. Свернул из нее лассо – им на Кавказе ловили что скотину, что рабов… когда не было казаков. Подобрался поближе…


«Язык» оказался сговорчивым. Молодой, толком и борода-то не проросла. Видимо, оставили на посту самого младшего, а сами ушли в горы…

– Пашто поежи? – спросил Мага, играя парашютной стропой в пальцах. В его руках она моментально сворачивалась удавкой.

– А! А! Пашто поегам…

– Ном шома чист, бача…

– Зарран! Зарран!

Странное имя. Впрочем, у пуштунов имена странные, сильно отличающиеся от арабских. Происхождение некоторых и сами пуштуны объяснить не могут…

– Тише… Говори тише.

– А. А… – закивал часовой.

– Кто твой амир?

– Забибулла – хан! Это он!

– Как он выглядит?

Зарран наскоро описал амира. Получалось – тот самый, который говорил, что получит деньги и пойдет резать русских. И еще…

Неважно, в общем.

– Зарран… тебя ведь так зовут?

– Да… да…

– У нас к твоему эмиру кровь. Бадал. Понимаешь?

Пуштун закивал.

– К нему, но не к тебе. К тебе у нас нет крови. Помоги нам.

Мага знал, что пуштун сейчас соврет. Он не сможет помочь чужакам против соплеменника. Если он так сделает, он станет бинанга, изгоем…

– У вас тут сидят наши соплеменники. Верно?

Пуштун с сомнением посмотрел на кавказца, но все-таки кивнул.

– То, что они в плену, есть позор для нас. Помоги нам, скажи, где они, и мы сможем начать переговоры о мире без позора, висящего на нас.

Надо было знать пуштунов, чтобы так разговаривать. Чтобы добиваться малыми группами больших результатов, чтобы сражаться не с племенами, не с лашкар – племенными армиями, или тсалвешти – племенной милицией, а бороться за благосклонность племен с пришлыми боевиками и проповедниками. Но именно для этого полковник Тимофеев создавал их отряд. Быть своими – среди своих. Быть в горах как рыба в воде…

Пуштун не предаст своих. Но пуштун понимает, как разрушительна кровная месть. И как опасно восстанавливать против себя такое могущественное племя, как людей руси. Тех, кто приходит с севера – как их зовут в пуштунских землях. Если люди руси смогут восстановить свой намус, свою честь и начать переговоры, лучше будет всем.

– Ты нам поможешь?

Пуштун кивнул уже увереннее.

– Они здесь?

– Да.

– Где они?

– Вагончик справа. Я покажу…

– Хорошо, пошли…

Они поднимаются с земли. Спецназовцы уже у заграждения.

– Идем.

– Стоп. Надо оставить одного на посту. Иначе заметят при проверке.

Пуштун маленький, тощий. Взгляды останавливаются на Маге, он больше всех похож на пуштуна. В темноте не будет заметно…

– Останешься ты, – решает Борян, – надень его каску. И держи проход…

Один за другим спецназовцы проникают на территорию лагеря. Тихо – контейнеры, дорожки между ними, сетка. Никого нет, но это и нормально. Никто просто так не будет шататься по ночному лагерю. Пропадешь. Афганистан – страна чудес, зашел в кишлак и там – исчез…

Шутка юмора…

– Здесь?

Пуштун закивал.

– Я спрашиваю – здесь…

– А. А.

– Бивень, проверь…

Бивень осторожно подкрадывается к двери. Проверяет… заперто изнутри на висячий замок, но трудно ожидать другого. Их учили вскрывать такие замки простой булавкой – в Кабуле таких замков полно…

Замок щелкает. Бивень осторожно открывает дверь…. тяжелое сопение, духота… спят, паразиты.

Показывает рукой, что чисто, и в этот момент, через всю короткую улочку вспыхивают сразу несколько фонарей.

Подствольных.

– Бросить оружие! Рожей в землю! На три – открываю огонь, два уже было!

Это – свои. И не с одной стороны, а с двух.

Приехали…

Магнитофон, спрятанный в контейнере, старательно воспроизводит звуки обычной солдатской казармы…


Чужие ботинки – у самого лица. Точнее, не ботинки, а чувяки, без задника. У них подошва из нескольких слоев кожи, очень хорошо чувствуешь, что под ногой…

Шаги.

– Что там?

– Ничего, брат, я по малой схожу и догоню…

– Догоняй… Хвала Аллаху, что руси взяли.

– Хвала Аллаху. Они никогда не будут своими в горах…

Шаркающий удаляющийся шаг… журчание… запах мочи.

– Гуфрана-кя…

Сейчас!

Темная фигура поднимается из-под присыпанного камнями одеяла…

– Шайтан!

Удар по голове – готово. Снять накидку, из чужой чалмы сделать кляп. Теперь надо переодеться. Все – до последней шмотки…

Этого – под накидку. Пусть обтекает…

Мага… черт. Если бы я начал стрелять, взяли бы обоих. Кто-то должен был остаться в живых – хотя бы для мести.

Прости, брат…

Темная фигура с автоматом тронулась дальше, догоняя спускающийся цепью небольшой отряд…


Дверь на требовательный стук с легким шипением открылась…

– Что у нас? – Офицер, тот самый, который прикидывался лесничим, там на дороге, стремительно вошел в контейнер.

– Одного не хватает.

– Что?

– Одного не хватает, господин генерал. Мы не видим его.

– Как такое может быть? Он что – ушел с контролируемой территории?

– Не может быть.

– Разрешите?

Генерал повернулся.

– Говорите, говорите.

Оператор пощелкал пальцем по жидкокристаллическому экрану.

– Вариант только один, господин генерал. Он переоделся.

– Переоделся?!

– Так точно. Подстерег одного из наших джихадистов, оглушил, связал, забрал всю одежду. И спрятал свою.

– То есть – он знает про маячок?

– Этого не может быть, – с уверенностью сказал бородатый полковник, – этого просто не может быть.

– Обычно такие слова я слышу, когда кто-то обосрался, и мы теперь в дерьме по уши, – сказал генерал, – любимое оправдание провала. Этого не может быть. Они не могли этого сделать. Это нечестно.

– Это маяк последнего поколения. Даже я не могу его найти, если не знаю, где искать.

– Мог догадаться, – сказал генерал, – в конце концов, мы не самых глупых сюда отбираем.

– Так точно.

– Мы можем его как-то отследить теперь? – Генерал смотрел на оператора.

– Вряд ли. Теперь – он один из них…

Генерал покачал головой.

– Ищите. Он должен быть одиночкой.

– Есть.

– С нами Бог.

– С нами Бог, за нами Россия, господин генерал.

Генерал повернулся и вышел на улицу. Полковник показал своему оператору кулак.

– Давай, работай. Только попробуй не найти. До завтра не найдешь – переведу в Мерв[40], будешь там служить, пока от поноса не загнешься.

Инициатива, как всегда, поимела своего инициатора.


Сам генерал вышел на улицу, огляделся. Маленький городок – контейнеры, почти под крышу засыпанные камнями, маскировочные сетки, часовые в укрытиях, выкопанных в каменной земле и защищенных здоровенными мешками, армированными проволокой, куда входит по нескольку сот килограммов этой же каменистой земли. Совсем как горный аутпост где-нибудь в Афганистане или в персидских нагорьях. Он сам, будучи еще капитаном, строил такие посты и служил на них и даже один раз выдержал штурм, когда у него было двенадцать человек, а на него шла банда Мулло Модада, больше сотни обдолбанных боевиков…

Как же все это надоело…

Не отвечая на уставные приветствия часовых, генерал прошел к машине. Сел в нее, завел мотор – он сегодня был один, без конвоя и без охраны. Все равно большая часть этих стервецов уже поймана, остальные не сунутся к дороге. Интересно посмотреть, что будет дальше. В этой игре главное – не сдаваться. Даже когда все совсем хреново. Спецназ не сдается никогда…

Пацаны здесь были всякие. Как это и бывает. Но эта группа, кажется, была чуть лучше остальных.

Он выехал в узкий проход, образованный этими же мешками с песком и бетонными, присыпанными землей блоками. Офицер отдал честь, поднял шлагбаум. Он выехал… тут же рядом было место, где могли питаться и отдыхать «боевики»… это и в самом деле были амнистированные, вроде как их проверили там, в Афганистане, хотя как тут проверишь? Чужая душа – потемки. Просто все знали… и русские знали, и сами афганцы знали, что верность афганца нельзя купить, но можно взять в аренду. В конце концов, им здесь платили за почти то же самое, что они делали в горах, раз в пять больше, чем они могли заработать в Афганистане. Переводы они посылали домой. Здесь полностью находились на государственном коште, они числились как полицейские на переподготовке, получали по норме продукты за государственный кошт. Хотя, по сути, остались теми, кем и были.

Генерал уже давно перестал быть романтиком и стал усталым циником. Он знал, что, если ты хочешь сделать человеку что-то хорошее, в ответ обычно получишь что-то совсем плохое. Но он верил новому Наместнику, который на закрытом совещании только для старших офицеров сказал: мы в начале долгого, очень долгого пути. Но через тридцать лет, когда в силу войдет новое поколение, мы увидим результаты.

Новый Наместник был адмиралом, старшим офицером откровенно нелюбимого всеми армейскими офицерами флота, но генерал все же верил ему. Потому что Наместник, как и он, был членом братства спецназа. И не раз доказывал, что умеет выполнять то, что обещал…

От зоны, где размещались афганцы, шли несколько человек. Поужинали сами и тащили мясо в горы. Афганцы предпочитали жарить мясо сами, даже требовали, чтобы им привозили живых барашков, которых они сами будут резать. Впрочем, их дело.

Афганцы шли по дороге, темнело. Генерал мигнул фарами, раздраженно ударил кулаком по сигналу. Афганцы посторонились, один из них показал неприличный жест. Вот же ублюдок. Сукин сын…

Генерал не стал останавливаться. Проблем и так хватает, и на службе и дома. Дома, которого у него уже несколько лет нет, горячие точки одна за одной с семьей как-то плохо сочетаются. И генеральские погоны в тридцать девять – это настоящее проклятье. Послезавтра Рита привезет Володьку и Петьку. Можно будет сходить с пацанами на озеро, он узнал тут одно, обрыбленное. Посидеть с удочками, потом поставить палатку, сварить уху и почувствовать хоть нанемного, что у него есть семья…

Хоть немного…

Генерал проехал дальше, повернул, и тут же фары высветили еще одного афганца, стоящего посреди дороги. Вот ублюдок… обдолбался, что ли. Еще только не хватало, чтобы тут, на военном объекте, дурь появлялась.

Генерал посигналил. Афганец повернулся… как-то странно двигается. Точно, обдолбался, гаденыш…

Ладно, завтра разберемся…

Генерал опустил стекло. Махнул рукой.

– Зэй! Зэй![41]

Афганец направился к машине. Что он творит?

Генерал понял в последний момент, но ничего предпринять не успел. Ствол автомата смотрел на него метров с пяти.

Сукин сын…

– Руки на руль.

Генерал положил руки на руль. Хоть он и знал, что в автомате патроны ненастоящие, играть надо честно…

«Афганец» подошел ближе. Ствол «калашникова» уперся в висок.

– Пистолет. Левой рукой.

Если выстрелит, то даже симулирующей пулей – все равно смерть, с такого расстояния да в голову. Не желая испытывать судьбу, генерал сделал то, что ему приказали, достал пистолет и осторожно передал пацану.

– Там настоящие, – предупредил он.

– Тем лучше…

Черт… он слишком стар, чтобы так попадать.

– Что дальше?

– Поворачивай назад. Я буду в кузове. Лишнее слово на шлагбауме – стреляю через кузов. Настоящими, понял?

– Не пожалеешь, бача? – прищурился генерал.

– Уже пожалел. Делай!

«Афганец» ловко запрыгнул в кузов. Разворачивая машину, генерал попытался вспомнить, а были ли они такими же, когда начинали? Нет… не были, определенно не были. Они были храбрыми, смелыми, даже отчаянно смелыми. А эти – законченные отморозки, совсем без тормозов. Куда-то они приведут державу…

Но такие, как они, распотрошат любую «Аль-Каиду». Любую.

На шлагбауме он остановился, посигналил. Подошел дежурный сержант, луч фонарика мазнул по лицу генерала, по кабине, по кузову…

– Что-то случилось, господин генерал?

– Телефон… забыл.

Телефон стоял на держателе в приборной панели, на подзарядке, и генерал, сам не зная зачем, на инстинктах, тоже боролся всерьез и до конца. Даже рискуя получить пулю в спину… самую настоящую. Но сержант ничего не заметил…

Его вина. Они должны были оговорить сигналы или слова опасности. Сильно расслабились.

– Открывай!

Генерал тронул машину. Мелькнула хулиганская мысль – вон там поворот, выскочить… нет, наверное, лучше не надо. Не стоит.

Машина мягко остановилась у группы вагончиков. «Афганец» выскочил из кузова и встал у двери.

– Выходи. Руки на виду.

Генерал толкнул коленом дверь. Плакали выходные с рыбалкой, костром и ухой. И Рита сможет добавить еще немного в ту копилку обид, которую она столь старательно пополняет годами. Он не приехал. Он не забрал детей, хотя они так ждали встречи с отцом. На него нельзя ни в чем положиться…

Хотя… первый ли раз?

– Что дальше?

– Где пульт управления БПЛА?

– Ты серьезно, курсант?

Пистолет ткнулся в спину.

– Вполне. Отвечать…

Из темноты возник один из офицеров Центра, совсем молодой, генерал не помнил даже его имени. Проходя, четко кинул салют.

– Здравия желаю, господин генерал…

– Здравия желаю… – буркнул генерал. Конечно, у него, по идее, должен быть денщик или адъютант, и, наверное, тот парень, который стоит рядом, – это он и есть, верно? А то, что в специальных войсках ни у одного офицера какого угодно ранга никогда не было ни денщиков, ни адъютантов, начиная от лейтенанта и заканчивая генералом, – до этого уже надо додумываться. Обманчивая нормальность ситуации – вот так вот и происходят неприятности. Человек – обычный человек – не может постоянно взвешивать, анализировать, выяснять, быть бдительным, в конце концов. Когда он служил в Персии, там на каждом углу были плакаты, очень простые. Если вы заметили что-то – не молчите! И номер телефона. Вот только – надо еще заметить…

Офицер исчез в темноте.

– Где. Пульт. Управления.

– Ты прямо у него. Вагончик прямо.

– Вперед.

Генерал пошел вперед. Вагончик был совершенно обычным – укрепленный, сорокафутовый контейнер международного образца, только изнутри можно заметить, что стенки более толстые и укрепленные.

Да еще кодовый замок у дверцы.

– Набирай код. Быстро.

Тут генерал мог сыграть. Дело в том, этот пацан был новичком, вряд ли это знал, что у каждого военного кодового замка существовала специальная функция. Если тебя принуждают набирать код под дулом пистолета, ты можешь набрать этот код, но последнюю цифру набрать на единицу меньше. За редкими исключениями (это, например, если дверь ведет в хранилище тактических ядерных боеприпасов) – система сработает, но одновременно с этим даст сигнал тревоги.

Вот только у пацана был настоящий пистолет. И он был настроен чертовски всерьез – генерал понимал это. Прибегут караульные… а ставить под удар их, ставить под удар этого пацана… который виноват лишь в том, что до конца усвоил правила этой игры, он не хотел. Этот пистолет… может наделать немало бед.

И потому генерал просто постучал в дверь. Пистолет еще плотнее уперся в спину…

Шаги. Щелчок замка…

– Руки!

Полковник среагировал быстро, но все-таки недостаточно быстро.

– У него настоящие… – предупредил генерал.

Полковник стоял в двери.

– Назад. Руки за голову! Стреляю без предупреждения!

Полковник не сдвинулся с места.

– Сопротивления не оказывать, – сказал генерал, – делайте, как он говорит.

– Это приказ? – осведомился полковник.

– Да, это приказ! – рявкнул генерал.

Полковник начал медленно отступать в глубь вагончика. Оператор БПЛА видел происходящее и мог бы смыться, ему дали достаточно времени, чтобы сообразить, а переход в соседний вагончик в двух секундах – вскочил и нырнул, как мышь в нору. Еще и нажал тревожную кнопку – эта кнопка есть на каждом пульте управления БПЛА, даже две – под правую руку и под левую, нажал – и уничтожил всю информацию и все программное обеспечение. Вот только оператор остался на месте и не нажал кнопки – его просто никто не учил, что делать, когда пульт управления захватит террорист.

Еще один прокол.

«Афганец» опустил автомат. Он повис на ремне, свободной рукой он навалился на ручной затвор и заблокировал дверь.

– Вон туда! Закрыть дверь.

– Парень, да ты охренел совсем? – Полковник сделал шаг вперед. Первая пуля прилетела в пол, в сантиметре от его ботинка, вторая ударила точно в экран. Экран полыхнул вспышкой и погас, потекла жидкость, которая обеспечивала изображение в мониторе.

– Командный центр захвачен, – сказал генерал, – ты выиграл, парень, поздравляю. Я, генерал Сыромятников, начальник учебного центра особого назначения, говорю тебе это. Положи автомат и давай перекурим.

«Афганец» отрицательно покачал головой.

– Ни хрена.

– Ты как разговариваешь со старшим офицером, курсант?!

«Афганец» поднял пистолет и прицелился полковнику в лоб.

– Так, как он этого заслуживает. Он трус, иначе бы уж подал сигнал тревоги, ясно? Спецназ не оставляет своих, ни живых, ни мертвых. Мои требования такие – вертолет типа восемьдесят, полностью заправленный и готовый к взлету[42]. Здесь рядом площадка, пусть он сядет там. Дальше – все наши, которые сейчас в лагере – там, в каком бы состоянии они ни были. С оружием, ясно? Как минимум двое из них должны прийти сюда и подтвердить, что все нормально – ясно? Делай?

– А если не ясно, то что? – Полковник сделал еще один шаг вперед.

– Стоять! – приказал генерал. – Стоять!

Да… накрылась рыбалка, это уж точно…

На столе замигала зеленым рация – срочный вызов.

– Я возьму? – показал генерал.

Запрещающего жеста не последовало, генерал взял рацию. Включил ее на громкую связь.

– Господин генерал, это Назимутдинов… – раздался обеспокоенный голос, – вы в порядке? Что происходит?

– Назимутдинов… слушай мою команду, – сказал генерал, – центр слежения захвачен. Я, полковник Бурак и оператор центра захвачены в заложники. Приказываю – никаких попыток штурма не предпринимать, подтвердите.

– Подтверждаю, никаких попыток штурма.

– Далее – закажите вертолет типа восемьдесят. Обратитесь к Султану, скажите, что это лично для меня и связано с ЧП.

– Понял.

– Всех курсантов текущего курса – на вертолет. Площадку подберете сами, рядом с центром. И доложите. Как поняли?

– Вас понял.

– Тогда исполнять.

Генерал переключил рацию на прием.

– Как тебе только в голову пришло такое, парень? Мы же свои.

– Мы совершили ошибку. Здесь нет своих – на этой земле лишь духи, и те, кто их сюда привел. Спасибо за науку…


Какие-то движения вокруг вагончика были, но штурмовать так никто и не решился. Очевидно, просто не знали, что делать и как к этому относиться. Произошедшее выходило за рамки, но точно так же за рамки выходило и все то, что здесь происходило весь последний год с лишним. Это был эксперимент, эксперимент предельно жесткий, ставящийся над людьми, психика которых уже и так подорвана Афганистаном – для справки: англичане лишали своих соотечественников, вернувшихся с «территорий», избирательных прав на два года, потому что считали их «не в себе». Эксперимент был максимально приближен к реальности, но для того, чтобы контролировать курсантов и постоянно оказывать на них давление, были маячки, совсем незаметные, и были БПЛА, которые постоянно контролировали и территорию, и учебный процесс. Заодно и тех из амнистированных моджахедов, которые могли бы сбежать, а попытки «не выполнить контракт» были. Но нашелся человек, который обошел все это, и вместо того, чтобы взламывать пароль, просто грохнул компьютер об стол и разломал его к долбаной матери. И что со всем с этим делать – не знал никто.

Прошел час, потом еще час. Не знал, что делать и Сашка. В конце концов как поступают террористы, он знал только по фильмам, художественным и учебным, какие показывали на самоподготовке. И сам тоже боялся.

Просто у него не было другого выхода.

На исходе третьего часа прогремел вертолет, просвистел турбинами, это было слышно даже здесь, в почти заваленном землей контейнере. Потом прошло минут пятнадцать, и кто-то постучал в дверь.

– Можно войти?!

– Кто там?! – заорал Сашка. – Я сказал, пацанов сюда! Живо! Каких есть! Сюда! Стрелять буду!

– Это я. Араб. Открой дверь, курсант.

Борецков сместился в сторону.

– Ты, – он показал пистолетом на оператора, самого младшего по званию из всех и ненамного старше его, – открывай…

Оператор встал. Они все сидели по-турецки в углу контейнера. Пошел к двери – ему надо было пройти. Но, проходя, он попытался схватить пистолет… и это была большая глупость, потому что драться Сашку учил не спецназ, а ночные коридоры учебки. Он ударил кулаком в пах… одновременно дернул пистолет… пистолет глухо грохнул. На лице оператора появилось какое-то… недоуменно-обиженное выражение, а потом он начал оседать на пол.

Полковник вскочил.

– Ты охренел!

Грохнул еще один выстрел – впритирку.

– Сесть!

– Б… попал парень… Крепко попал.

Сашка сместился к двери, дернул за рукоятку. Разблокировал стопор, потянул его…

За дверью был Араб. С ним – Мага…

– Что за стрельба?

Сашка отступил в сторону, не опуская оружия. Араб зашел, в один взгляд оценил обстановку.

– Что, охренели в атаке? Ты его за что?

– Пытался напасть.

– Так, б… аптечка где? Совсем охренели.

Бородатый полковник снял со стены аптечку, перебросил Арабу.

– Ты скажи, чтобы твой парень оружие сдал… – сказал он, – уже на трибунал он себе заработал… Пусть не усугубляет.

Араб открыл аптечку.

– Е… Вы совсем охренели? Тут только от головы.

– Лучшее средство от головы – топор.

– Сейчас придумаем… потерпи, парень. Так… носилки нужны.

– Ты парню своему скажи, пусть оружие сдаст, – повторил бородатый, – а то еще «двухсотых» понаделает…

– Сдаваться будешь? – спросил Араб, занимаясь раненым.

– Никак нет.

– И правильно. Что делать будешь?

– Пацаны в вертолете?

– Да. Ты, кстати, молодец. Никто еще не выигрывал.

– Тогда идем к вертолету. Вместе с этими. В Ташкенте сдамся. А так – нет.

– Как знаешь…

– Курсант, лучше здесь решать, – сказал генерал, не поднимаясь с пола, – здесь по-свойски решим, а там уже нет.

– Мне решать. Пусть принесут маски. И форму. Одинаковую, без знаков различия. И еще оружие.

– Зачем тебе оружие?

– Незаряженное, господин полковник, для отвлечения внимания снайперов. Заряженное у меня уже есть.

Полковник внимательно посмотрел на курсанта.

– Без шуток советую – сдайся. Ты уже выиграл, не усложняй. Под мои гарантии.

– Вы сами учили нас, господин полковник. Не верь никому.


Это был первый раз, когда курсанты действительно выиграли этот бой. Его невозможно было выиграть, никто и не рассчитывал на то, что они выиграют, – все это делалось для того, чтобы посмотреть взаимодействие в группе, способность курсантов восстанавливаться, получая один удар за другим, насколько силен в них «спортивный азарт и злость», как они будут вести себя, когда лишатся всего и шансы на выживание будут очень призрачными. Тот, кто предпримет попытку освободить своих из лагеря или хотя бы продержится неделю, уже считался прошедшим тест.

Наконец, это была вводная часть к другому, крайне неприятному курсу – он назывался «сопротивление». Сопротивление означало сопротивление в плену, выработка методов уклонения на допросах, умения терпеть боль и унижения. Финальной точкой этого испытания должен был быть побег из лагеря, и те, кто мог его совершить, считались сдавшими с отличием.

Но никто не думал, что побег может быть и таким – на борту военного вертолета с руководством курсов, захваченным в заложники.


Произошедшее в учебном центре вызвало немалый скандал, Борецков опять угодил на губу, причем элитную – штаба Туркестанского военного округа. Он совершил одну ошибку – приказал лететь до Ташкента. Если бы он сдался там, на базе, сложил оружие и сказал: все, игра окончена, – дело скорее всего закрыли бы «внутри себя», тем более что генерал Сыромятников не настаивал на наказании. Но информация о том, что летит захваченный террористом вертолет, поступила в штаб, а там уже принялись за дело совсем другие чины.

Попало, надо сказать, и Сыромятникову – его программу экстремальной подготовки приостановили в связи с опасностью, решение по ее продолжению должна была вынести коллегия Военного министерства, а там, как известно, не склонны рисковать. Информация о произошедшем дошла до командующего специальными силами, генерала фон Бредова – педантичного и правильного немца, назначенного специально для того, чтобы привести всю эту спецназовскую вольницу к общему знаменателю и навести в подчиненных ему частях хоть какой-то порядок. До этого Бредов командовал жандармерией и любые «эксцессы» воспринимал крайне негативно. Дело отягощалось еще и тем, что у Борецкова, несмотря на его молодость, было отнюдь не чистое личное дело, и в нем уже была отметка о неподчинении приказу, повлекшему тяжкие последствия. А тут еще хлеще – неуставняк, оскорбление действием офицера, порча казенного имущества с умыслом.

Парня опять спас Араб, рассказав о произошедшем назначенному Наместником в Афганистан адмиралу Воронцову. Они были лично знакомы, а адмирал сам был выходцем из спецвойск, сохранил связь с ними и не отказывался выслушать человека, если тому было что сказать. Произошедшее его порядком развеселило, и он взял спутниковый телефон и набрал номер фон Бредова. Дальше между генералом и адмиралом состоялся короткий и плодотворный разговор, закончившийся тем, что фон Бредов раздраженно заявил: вот и забирайте себе вашего бандита. Адмирал мгновенно отреагировал – беру – и написал записку командующему Туркестанским военным округом с просьбой передать дело в военный трибунал Ограниченного контингента. Над ним он имел власть и мог, как Наместник, прекратить любое дело, опираясь на власть и привилегии говорить и действовать от имени непосредственно Его Величества. Так Борецков оказался в Баграме, потом в Кабуле и предстал перед господином адмиралом, который хотел услышать эту историю… так сказать, из первых уст. Как раз сейчас формировалась спецчасть, которая должна была бороться с терроризмом террористическими же методами, в том числе на территории третьих стран, и парень, который додумался захватить в заложники генерала, был там весьма кстати. Так Борецков второй раз избежал наказания и оказался вместо него в составе спецчасти, которую меж собой часто называли «смертники». Так что еще неизвестно, что было лучше: губа или это.


15 июля 2016 года
Джелалабад

И снова – чужое, необжитое место, чужие запахи, звуки, все чужое. После пробуждения сразу понимаешь, что ты на чужой земле, в чужой стране. И если в молодости на это плевать, то в старости…

А я уже старый. Приходится это признать – я уже старый. Мне довелось посмотреть на молодых парней из роты Личного конвоя, когда мы ехали по автомагистрали номер один Кабул – Джелалабад – Пешавар. Вот они – молоды. А я – стар, и прежде всего – стар душой.

Мы выехали из Кабула вчера в пять часов утра по местному времени. Пять утра – в пять тридцать восход солнца и время первого намаза. Я ехал на «малую Лойя Джиргу» – собрание старейшин приграничных племен, которое решили провести в Джелалабаде, в бывшем дворце, принадлежащем брату короля.

Никогда не смогу понять уродов, которые разрушают собственную же страну.

Шоссе Пешавар – Джелалабад – Кабул, или Первое национальное шоссе, было военной дорогой, оно было построено англичанами и ими же поддерживалось в хорошем состоянии. Таких дорог было две, эта и Кабул – Кандагар – Карачи, дорога на крупнейший город и порт региона, через который снабжался юг Афганистана и через который вывозились богатства Афганистана, которые у него были. Когда ушли британцы, афганцы снесли выстроенные вдоль этих дорог военные городки, разбили множество горнопромышленных предприятий, которые добывали афганские минералы и руду, и даже попытались уничтожить саму дорогу. Вот этого я не могу и не смогу понять. Можно наказывать англичан, но какой смысл наказывать построенную ими дорогу?

Сейчас дорога была восстановлена. Через каждые несколько километров стояли бронированные машины казаков. Дорогу охраняли от того, чтобы ее снова не подорвали…

Конечно же, наш конвой обстреляли. Даже не один раз, а три. Я не думаю, что целились конкретно в меня, просто показали себя и напомнили о своем существовании. Раньше племена, живущие вдоль дороги, брали дань с проезжающих, теперь это делать было нельзя. Вот и напоминают о себе…

Остаток дня – а мы прибыли в город после полудня – я потратил на то, чтобы осмотреть Джелалабад.

Город как город. Торговый – живет от громадного рынка, который занимает почти четверть территории города. На восточной окраине – разбитая и потом восстановленная британская военная база, теперь уже русская база. Русское присутствие в городе чувствовалось, русские были с оружием и в бронежилетах, много было бронированных внедорожников. Бородами выделялись казаки – в русской армии по уставу солдат должен был быть чисто выбрит, а казак без бороды не казак. Кроме казаков, бородами щеголяли спецназовцы и некоторые отборные части морской пехоты и парашютистов – те, кто действует за линией фронта.

Гражданских тоже много. Афганцев, я имею в виду. Одеты примитивно, бедно, но по сравнению со временами англичан есть продвижение вперед – все, даже дети, обуты. Обувь здесь считается роскошью, первым делом покупают именно хорошую обувь, потом одежду. Так вот сейчас обуты даже многочисленные дети.

Еще одна примета, что здесь русские, – молоко. Афганцы никогда не знали молока, молоко было большой роскошью, для русских же это – повседневный продукт. Молоко привозили в пакетах по ноль пять и ноль два литра – теперь ими завален весь город. Молоко пьют прямо на улицах, и дети и взрослые, надкусывая пакет. Бросать в урны пока не научились…

Есть стройки. Строятся дома – легкие, как в Туркестане, с большими, закрытыми каменными решетками с орнаментом лоджиями. Жилье дешевое, пятиэтажное, из готовых панелей, которые выпускает построенный нами ДСК в Кабуле. Но для тех, кто привык жить в хижине, а то и в землянке – большое дело. Тем более что квартиры хорошие – минимум семьдесят квадратов. Около одного такого дома остановились, проинспектировали, как идет строительство. В построенные дома уже въезжали, стройка перемещалась, рядом со строительными кранами играли дети.

И тут же рядом уже построенный и заселенный дом ремонтируют – прямое попадание самодельной неуправляемой ракеты. Погибла вся семья. Может, случайно, может, нет. С жильцами этого нового района говорить не стал ни о чем серьезном – бесполезно. Тот, кто привык быть рабом Аллаха, от того, что въедет в новый дом, не научится брать судьбу в свои руки. Должно пройти как минимум два поколения. А тут еще – наследие в виде сотни лет борьбы с британскими оккупантами.

Заметьте – без кавычек говорю. Британцы – они и есть оккупанты.

Под вечер вернулись в бывший дворец брата короля, сильно пострадавший во время бомбежки и последующих беспорядков. Сейчас его отстроили заново, довольно уродливо и неказисто восстановили, чтобы использовать в качестве штаба и одной из городских опорных точек.

Вечером пили чай с офицерским собранием, с наступлением темноты смотрели на ракетные пуски с горных районов. От базы на восточной окраине города размеренно бухала артиллерия, ведя некое подобие «контрбатарейной» борьбы. Вертолеты и самолеты для уничтожения кочующих пусковых установок уже не используют – дорого, слишком дорого каждый вылет обходится. Если только попутно обнаружится… тогда да.

Так и уснул под грохот дальнобойных орудий, наводимых с беспилотников…


Прислушался. Тихо. Орудия молчат. Над городом где-то в вышине стрекочет вертолет.

Умылся, побрился, оделся. Отметил заодно, что седины еще прибавилось. Немного, но прибавилось. И это печально. Впрочем, здесь я успел увидеть офицеров, которые поседели в тридцать лет.

Из коробочек достал и укрепил награды на парадном кителе. Это важно – здесь это любят. Лично я отношусь к наградам довольно сдержанно, каждая из них напоминает совсем не о приятном. Но здесь они будут в самый раз.

Вышел из своей комнаты. Подождал начальника Личного конвоя. Тот поднялся со дворика, отдал честь.

– Привезли?

– Так точно.

– Следуйте за мной. Дам знак – заводите.

– Есть.

На входе – казаки. Обыскивают всех, дорога перекрыта. Гостей немного. На площади, перед оцеплением, – столпотворение машин, бронированных и нет. Пулеметы на пикапах, бородатые лица, темные, противосолнечные очки. Это – малиши. В каждом племенном ополчении есть малиши – это местная милиция. Кто-то считает, что это исламская милиция, но это далеко не так. Афганистан – страна иллюзии и иллюзий. Кто-то из британских поэтов в девятнадцатом веке сказал: «Афганцы очень набожны, они читают Коран утром, они читают Коран днем, и они читают Коран вечером, но они не делают ничего из того, что написано в Коране». Простите, я не могу привести ни имя поэта, ни точный стихотворный перевод – просто забыл. Но суть Афганистана отражается в этих стихах очень точно. Малиши действительно воюют с нами, они атакуют горные базы и аванпосты, но причины этого не имеют к исламу никакого отношения. Еще один британец сказал: верность афганца не продается, но ее можно купить на время. Вот британцы так и делают – приходят в племя, дают пачку денег. Через несколько дней в обратную сторону отправляется кассета или флешка с записью нападения – отчет. Вот так и идет дело…

Мы спустились вниз. На первом этаже, там, где раньше был личный кинотеатр, устроили что-то вроде офицерской комнаты. Сегодня пианино из нее вынесли, равно как и бар, а вместо них составили восемь столов, накрыли скатертью и поставили стулья. Стульев было тридцать…

Гости уже собрались. Шейхи наиболее влиятельных пуштунских племен Западного Афганистана, представители купечества, местный мулла. Сидят настороженно, смотрят по сторонам, словно ждут, что вот-вот арестуют. Напрасно ждете. Не дождетесь…

Я занял свое место во главе стола.

– Прошу прощения, я не говорю на пушту, – сказал я, – все присутствующие знают дари?

Собравшиеся закивали головами. Я не знал дари, но я знал фарси, а дари – это тот же фарси, с вкраплением слов из пушту и языков некоторых других народов Афганистана. Дари считается городским языком и языком Западного Афганистана. В провинции Нангархар он мало распространен, но все шейхи и жители Джелалабада его знают.

– Здесь не все… – продолжил я, – не хватает людей…

– Шейх Иса… – привстав и поклонившись, сказал один из стариков, – сильно болен и не смог присутствовать лично. Но он прислал меня, чтобы передать надлежащие уверения в преданности Белому Царю…

Нужны они Белому Царю…

– Пусть Аллах исцелит шейха Ису, но я говорю не о нем.

Неловкая пауза.

– Я говорю о тех ваших братьях, которые сидят в тюрьмах, – я подал знак, – заводите…


Пятеро. Именно столько было свободных стульев. Именно столько мы нашли представителей крупных племен, сидящих в тюрьмах по различным обвинениям, связанным с терроризмом и антиправительственной деятельностью. Кого-то не успели повесить, против кого-то не было достаточно доказательств…

Надо было видеть лица собравшихся. Кто-то даже пристал, намереваясь броситься то ли в дверь, то ли в окно…

– Я так понимаю… – усугубил выбор я, – что эти люди представители ваших племен, ваши родственники. Если это так, то их мнение тоже должно быть учтено…

Этот психологический трюк я отработал в Персии, в самом начале. Срабатывал без вариантов. Попробую объяснить…

Дело в том, что на Востоке кровное родство, принадлежность к одному роду, племени, племенной группе, исключительно важно. Чувство единения со своими – сильнее любого другого, например, чувства необходимости соблюдать закон или выполнять социальную роль (полицейский, судья, к примеру). В Афганистане из-за примитивности это чувство сильнее всего на Востоке. Таким образом, я разом поставил старейшин перед очень тяжелым выбором.

Если они скажут, что это не их люди, тем самым они обрекут себя на позор, скорее всего потеряют власть в племенах. «Бинанга» – слово, обозначающее «подлец», состоит из двух слов. «Би нанга», без родства, то есть тот, кто не чувствует родства, отрекся от родства, от рода, от племени, от родных людей. То, что человек сделал это перед лицом неверного, сделает преступление еще более тяжким. Отречься от этих людей они не могли, что бы те ни совершили.

С другой стороны, я прекрасно понимал, насколько они боятся этих людей. Арестованные, схваченные за терроризм, были молоды. Они доказали делами, кровавыми, жестокими делами, свою мужскую природу, свою удаль и свою преданность племенам. В то же самое время сидевшие здесь шейхи и эмиры были пожилыми людьми, их авторитет держался на прошлых победах, победах времен войн с англичанами. Каждый из них боялся того, что будет смещен представителями молодого поколения, которые одерживали победы здесь и сейчас. Короче говоря – они за свое место боялись. Был тут и обычный для любого общества конфликт поколений. Шейхи в отличие от молодых помнили, как здесь себя вели англичане, и могли сравнивать с тем, как сейчас ведут себя русские. Так что шейхи втайне были даже благодарны русским за то, что они изымали из племен наиболее пассионарных, наиболее опасных для них молодых претендентов на престол.

Я же получал право, основываясь на том, что шейхи публично признали этих людей за своих, спрашивать за их деяния со всего племени. Это намного серьезнее, чем кажется. Например, меньше месяца назад на базаре, где обычно русские (руси) покупали еду, произошел взрыв. Погибли люди – русские, афганцы. Погибла русская женщина. Как минимум двое из этих пяти уродов причастны к взрыву. Так вот, по законам шариата, особенно тем, какие вбивают в головы молодых горцев, это – джихад, а погибшие – мухарибы, то есть сочувствующие и помогающие, убийство которых законно. А вот по законам Пуштун-Валлай, которые здесь играют ту же роль, что и адаты на Кавказе, – убийство женщины есть тяжелейший харам, и я, как предводитель русских здесь, имею право объявить сделавшим это войну. И вырезать их до последнего человека. Я не собираюсь этого делать. Но рамки установлю, и прямо сейчас.

Шейхи понимают, что сидящие рядом с ними молодые люди угроза им самим, угроза и племенам, потому что они совершают действия, за которые может пострадать все племя. Если я правильно сейчас себя поставлю, война прекратится очень быстро.

– Итак, это ваши люди? – переспросил я.

Молчание.

– Я спрашиваю в третий и последний раз, это ваши люди?

– Да, эфенди… – ответил один из шейхов, не поднимая глаз.

– В таком случае, – сказал я, – они имеют право принять участие в джирге, ибо в джирге должны принимать участие все…

Арестованные занимали свои места. Шейхи по-прежнему старались не смотреть на меня.

– Я привез этих людей, – сказал я, – потому что эта джирга явно не первая. Я могу вам напомнить как минимум еще о двух, на которых вы точно так же говорили о своей преданности Белому Царю. Но после этого продолжала литься кровь, продолжали гибнуть невинные люди. Как вы смели нарушить клятвы?

– Но, эфенди, племена верны Белому Царю, – сказал один из присутствующих, – во всем виноваты ашрары[43], идущие с другой стороны границы сеять зло. Аллах свидетель, наши люди не предавали клятвы!

– Все ли так считают?

Согласились все.

– Хорошо, – сказал я, – я принимаю ваши слова и верю им, как мужчина верит слову другого мужчины. Но так как кровь продолжает литься, я прихожу к одному выводу – поклялись не все, кто-то, кто не клялся, продолжает войну. Для того я и собрал здесь всех, в том числе и тех, кто не клялся, для того, чтобы объявить свою волю и выслушать вас. Итак, я говорю вам, что война с этих дней должна закончиться…

Не поняли… Сейчас поймете.

– …а поскольку войны больше нет, нет и необходимости в том, чтобы держать здесь значительные силы регулярной армии. Я подготовил приказ, в соответствии с которым через год здесь останется лишь четверо из тех десяти солдат, которые есть здесь сейчас. Еще через год их останется еще меньше…

И снова – молчание. Только испуганные глаза двоих представителей купечества. Я их понимаю – они в голове уже прикидывают, сколько потеряют. Русские – лучшие покупатели.

– За то время, пока мы находимся здесь, нас привечали улыбкой, но как только мы поворачивались спиной, норовили воткнуть нож в спину. Мы не верим больше в гостеприимство афганцев и не хотим больше здесь находиться.

Отныне вы сами должны будете обеспечивать безопасность своих племен и своих границ. Мы окажем вам помощь в этом, но на условиях, которые определим сами.

Так… начали задумываться. Многие еще помнят, что такое англичане. И не хотят, чтобы они вернулись.

– …Эта территория останется русской, и вы будете жить по русским законам, но следить за их соблюдением вы должны будете тоже сами. Его Величество Император желает, чтобы вы выбрали местные органы власти, какие сами пожелаете, и делегировали восемь депутатов от своей провинции в Волуси Джиргу, постоянно действующее Национальное собрание Афганистана.

Еще лучше понимают. И уже прикидывают, кого и как лучше оттереть от власти…

– …Что же касается ашраров, которые приходят из-за границы и сеют зло, то мы намерены уничтожать их по-прежнему, где и как сочтем нужным. Я приношу свои извинения людям племен, на чью территорию упадут бомбы и ракеты, – это необходимо для того, чтобы избавить вашу землю от ашраров, которые наносят вам вред, так же как и нам.

Еще лучше начали понимать…

– Здесь и сейчас вы должны обсудить свои нужды и сказать мне о них к концу этого дня. В Афганистане много провинций, и у меня нет времени, чтобы задерживаться здесь надолго. Мы обучим ваших учителей, чтобы они могли учить ваших детей, и мы обучим врачей, чтобы они могли лечить вас, как положено. Если кто-то из духовенства пожелает съездить в Мекку, Медину или Казань, мы также позаботимся об этом. Если кто-то из людей вашего племени хочет учиться на горного инженера, водителя, агронома, строителя дорог – вы подадите мне список таких людей, и я позабочусь о том, чтобы они попали в нужные школы, технические и реальные училища. Если вашим ополчениям нужно оружие и инструкторы, вы повторно принесете клятву верности, поручитесь за каждого из тех, кто это сделает, и вам будет выдано оружие, чтобы вы могли защищать землю своих племен от ашраров. Если между племенами произойдет конфликт, я лично позабочусь о том, чтобы рассудить вас по справедливости.

И последнее. От вас – решение, что будете делать с этими пятью людьми. Вы должны будете сказать мне его также до вечера. Я все сказал. Аллах с нами…

Вышел. Выдохнул.


17 июня 2016 года
Кабул

Вчера я побывал в Хосте. Горная провинция, снабжение которой осуществляется по одной-единственной высокогорной дороге, крайне опасной. Каждый караван проходил с боем. Дорогу эту восстанавливали военные инженеры и строители всякий раз перед проходом каравана, и каждый раз ашрары приводили ее в негодность после. Все это было уже традицией… чертовски плохой традицией, и каждый играл свою роль в этом маленьком жизненном спектакле, разворачивающемся в гигантском амфитеатре на высоте три с лишним тысячи над уровнем моря. Русские были хорошие, они строили дорогу и проводили караваны. Ашрары были плохие, они взрывали дорогу и стреляли по русским. Одного мимолетного взгляда хватило, чтобы понять: ашрарам платят купцы, потому что русские машины, придя в город, сбивают цены сразу на все, и торговля становится невыгодной. А ашрары, если им удается добиться того, чтобы машина вышла из строя и перевернулась, грабят ее, чтобы перепродать награбленное в горных селениях. Все довольны, все гогочут. За исключением меня, потому что я тут человек новый, и первое, что я вижу, – это плату. За игру, которая разыгрывается за здешним карточным столом, платим мы. Деньгами и кровью. Или наоборот – кровью и деньгами.

В Хосте много леса, здесь растет высокогорная сосна, в то время как в Кабуле – острая нехватка дров, вязанки продают на вес. Конечно, для богачей на это плевать, богачи пользуются электричеством и газом, но вот для бедняков это очень существенно. И для лесорубов – тоже существенно, они все небогатые люди. Хотел бы я посмотреть на того ашрара, который бы взорвал дорогу, по которой местные жители возят лес на продажу. Как бы он после этого заходил в селения и что бы с ним там сделали.

Случившееся разозлило меня настолько, что я прервал ознакомительный визит по провинциям и вылетел назад, уже в вертолете приказав на завтра собрать срочное совещание в Арке, рабочем дворце. Только русский комсостав – нам есть о чем поговорить с этими сухопутными крысами. Например, о том, как они свои Владимиры и Анны[44] добывают. Нет, конечно, азардов[45] хватает и среди низших чинов. Но лично я думаю, что Владимиру посмертно мать бы предпочла живого сына дома. Вот так вот, господа.

Утром я проснулся в одной из спален дворца Арк под заунывное пение муэдзина. Конечно, не в королевской спальне, она слишком велика и роскошна, тем более для меня одного. У меня вообще есть мысль, когда все это закончится, сделать из дворца Арк этнографический музей.

Азан плыл в горячем уже, несмотря на раннее утро, воздухе. Я подошел к окну, посмотрел на горы, почувствовал запах горящей древесины – сотни тандыров, глиняных печей в земле, уже заправлены, разожжены и делают лепешки. Дорогущие машины – почему-то афганец первым делом, как только появляются деньги, покупает дорогую машину – находятся в одном пространстве с седой древностью, с тем, что не изменилось на протяжении последней полутысячи лет…

Я машинально оглянулся. С давних пор я почему-то привык спать, не укрываясь одеялом. Как будто в любую минуту надо будет встать и бежать. И делать это надо будет как можно быстрее.

Мысли начали сворачивать «не в ту степь», как говорится, но я привычно вернул их «на место». Не время раскисать. Мне предстоял сегодня разговор, который будет хуже, чем разговор с племенами. Это будет разговор со своими.

Своими…

Я в принципе уже представлял ситуацию так, как она и была, так, как ее не может представить себе генерал. Генерал мыслит совершенно другими категориями. Есть зона ответственности, за которую он отвечает. Его задача, чтобы там было как можно меньше «террористических и иных негативных проявлений», по этому показателю будет оцениваться его деятельность. Второй показатель – это количество убитых боевиков и «предположительно боевиков».

У него есть материально-технические ресурсы и людские ресурсы, которые он использует для выполнения указанных выше задач. Это пешее патрулирование, патрулирование на бронетехнике, специальные операции. Сейчас новая мода появилась: вертолетный снайперский патруль. Это вот что такое: берется «Сикорский», в нем устраиваются два снайпера, целящиеся из своих винтовок через боковой люк, и еще пулеметчик – у него есть свое место, он его и занимает. Еще один пулеметчик в хвосте, он должен защитить вертолет от атаки в хвост, в самое уязвимое его место – хвостовой ротор.

И этот вертолет кружит над местностью. Вес стрелков с вооружением – максимум полтонны, «Сикорские» той модели, которые используются в таких случаях, рассчитаны обычно на четыре тонны, шесть на внешней подвеске. Стоимость часа полета… нет лучше про это вообще не думать. Они и не думают. Крысы сухопутные.

Я, кажется, уже говорил о различиях в методах ведения боевых действий флота и сухопутных сил, сейчас немного повторюсь и разовью тему, приложительно к местной ситуации. В отличие от земной поверхности, которая всегда кому-то принадлежит, море – а на него приходится три четверти земной поверхности – не принадлежит никому. Есть двенадцатимильная зона территориальных вод – она рассчитывалась тогда, когда не было крылатых ракет и дальнобойных орудий, стреляющих на дистанции до сорока миль. Есть двухсотмильная исключительная экономическая зона, боевые корабли могут ходить по ней свободно, но, если на дне обнаружится нефтяное месторождение, понятно, кому оно принадлежит. Есть зоны разграничения, есть тысячемильные зоны, предназначенные прежде всего для рыболовства, но боевые корабли могут ходить свободно, их это не касается. И потому военный моряк не поймет задачи контролировать тот или иной участок Мирового океана. Он может там присутствовать, обеспечивая интересы державы. И может вступить в бой. Вот и все.

Возвращаясь к тому, что происходит в Афганистане. Что будет, если русские… покинут Хост? Насовсем, выведут все: и гарнизон, и вертолетную базу – все.

Боевикам в этом районе перестанут платить деньги те, кто заинтересован в смерти русских солдат, – за что платить, если там их нет? Население там – не такое богатое, чтобы кормить рыскающих по горам моджахедов. Значит, им остаются два выхода. Первый – грабить местное население, писать флешки и налагать дань на купцов. Второе – спуститься с гор и прекратить сопротивление. Ах да, еще и третье – пойти следом за нами.

Разберем все три возможности. Если моджахеды начнут грабить местных – рано или поздно, скорее даже рано, они станут изгоями и врагами, их не пустит к себе ни одно селение. Более того – их начнут убивать, особенно если кто-то подбросит оружие местным силам самообороны. Смерть будет нелегкой – добивают здесь обычно женщины, кромсая еще живого врага маленькими ножами и ножницами.

Если они начнут писать флешки, купцам это не понравится. Они вынуждены будут поднять цены на товары, и это не понравится уже местному населению. Ситуацию усугубит еще и то, что русские ушли – то есть ушли денежные покупатели. Экономическая жизнь замрет, экономика съежится. Местные начнут ездить за товаром в Джелалабад. Попытки подорвать дорогу будут встречать открытую враждебность местных жителей – восстанавливать-то некому, русские ушли. Купцы из других провинций увидят, что произошло в Хосте, и начнут всеми силами удерживать русских, в том числе и сдавая моджахедов. Местные жители в других провинциях тоже увидят это и решат, что так они жить не хотят. Все больше и больше селений на местных сходах будет принимать решение больше не поддерживать моджахедов и прогонять их семьи (а у моджахедов тоже есть семьи) из селений. Таким образом, продолжая сопротивление, моджахеды опять-таки станут изгоями. Превратившись – как они превратились в Персии – из ночных хозяев страны в кучку одержимых и нищих.

Англичане? А что англичане? Если русский авианосец покинул какой-то квадрат и в него вошла британская эскадра – это не значит, что этот кусок моря был русским, а стал британским. Они постоят там и тоже уйдут. Так и англичане. Если мы уйдем оттуда – совершенно необязательно, что они туда придут. Англичан здесь помнят, и очень хорошо. И если куда-то вместе с моджахедами придут и англичане, местное население не обрадуется.

Моджахеды пойдут за нами?

Во-первых, мы закрепимся на самых выгодных позициях, а вот пошедшие за нами моджахеды будут вынуждены атаковать нас на чужой, плохо знакомой им земле, это совсем не то, что воевать рядом с домом. Во-вторых, мы отступаем в области Афганистана, говорящие на дари, моджахеды в основном говорят на пушту. Пришествие пуштунов в Центральный и Северный Афганистан будет встречено местными с открытой враждебностью. Кроме того – тут есть и местные ячейки сопротивления, они тоже получают деньги от англичан и тех, кто подрывает Россию. Если сюда придут чужаки, они воспримут это точно так же, как прайд львов воспринимает вторжение другого прайда на свою охотничью территорию. И моджахеды перегрызутся между собой, а мы точечными ударами будем поддерживать равновесие, а дезинформацией – вражду, так чтобы взаимоистребление продолжалось как можно дольше.

Почему до этого не могли дойти мои предшественники? Прежде всего, они были сухопутчиками, у них мозги повернуты по-другому. Второе – война уже превратилась в самоподдерживающийся механизм. Нужны награды, нужно продвижение по службе. Что может лучше всего этому способствовать, если не пара лихих ночных рейдов, даже по не совсем проверенным разведданным. А информатор может дать информацию на своего давнего врага, дедушка которого обидел его дедушку. Что же касается афганцев – представьте себе, что они чувствуют, когда к ним в дом ночью вламываются люди с автоматами, кладут на пол, допрашивают, возможно, кого-то забирают. Что бы вы сами чувствовали при этом? А автомат под рукой, и самый простой способ отомстить – следующей ночью пойти и обстрелять русский блокпост. Русские ответят, возможно, более серьезным оружием, нежели автоматы, кого-то убьют. Вот между нами и кровь…

Желая, чтобы до тех, кто соберется на совещание «дошло» быстрее, я не стал надевать положенный мне мундир… проблема, кстати, еще и в том, что я не успел заказать парадный мундир полного адмирала, просто времени не хватило. Поэтому надел гражданский костюм, тот самый, который пошил мне старый портной Хаим в Тегеране… два из них, присланных в посольство, все-таки успели вынести. Никто из присутствующих не будет знать эту историю, но я-то ее помню. И этого достаточно.

– Господин адмирал, все собрались…

Я посмотрел на своего адъютанта, оставшегося от предшественника. Не могу понять, менять или нет. В таких случаях – далеко не всегда надо менять людей, человек на своем месте, на нем и должен оставаться.

– Хорошо. Обнесите всех кофе. И поставьте пару больших кофейников на столик.

– Так точно…

Когда вошел в залу – она использовалась для заседаний Королевского правительства Афганистана, – все встали. Тяжеловозы… одни генералы. Слишком много генералов на такую маленькую страну, и это само по себе проблема. Думаете, я не знаю, зачем вы здесь, господа, не помню, что для фельдмаршальского жезла нужно личное участие в боевых действиях и командование операциями? Дай вам волю, так вы…

– Прошу садиться, господа… Как говорят англичане – чувствуйте себя свободно с моим кофейным аппаратом.

Потом узнал, что злые языки начали называть меня «англичанин». Явно с этого совещания и пошло, хотя англичан я ненавижу.

– …благодарю всех за то, что так быстро собрались. Я хочу узнать, господа, ваши соображения по вопросу немедленной эвакуации всех наших войск из провинции Хост и города Хост.

Ага… глаза забегали – не ожидали.

– Но господин адмирал… это совершенно невозможно!

– Почему же? Там вертолетная база, гарнизон в Хосте около восьмисот человек постоянного состава и две удаленные базы. По моим соображениям, эвакуацию можно завершить за неделю, если спешить, и за две – если не спешить.

– Мы… же не сможем оперировать по всему югу Афганистана. Мы потеряем Хост, за ним потеряем и Джелалабад!

Я пожал плечами.

– Что значит – потеряем, господа? Мы просто отведем оттуда свои войска. Да, я рассматриваю вопрос и об отводе войск из Джелалабада, с возможностью оставления там постоянно базы ВВС с прикрытием для контрдействий по направлению к Британской Индии. Я не могу понять, в чем проблема.

– Разрешите?

– Да, конечно…

– Генерал Панкратов, Главное разведывательное управление…

Хоть бы псевдонимы поизощреннее выдумывали. Иванов, Петров, Сидоров, Михайлов.

– Господин адмирал, по нашим данным, британцы вынашивают план восстановить монархию в Афганистане. Для этого у них наготове есть кандидат, принц Паша, племянник погибшего короля, отправленный им на обучение в Лондон. Мы считаем, что он покинул Великобританию и сейчас нелегально находится в Бомбее с планами перебраться в Пешавар и объявить афганское правительство в изгнании. Но Пешавар – не слишком подходящее место для этого, и англичане сами это понимают – там немало пуштунов, сам город в таком случае может стать уже объектом притязаний пуштунских племен, а этого англичане допустить не могут, ибо тогда они потеряют весь север целиком. Поэтому британцам и поддерживающим их племенам крайне важно захватить хоть какой-то город в Афганистане, поставить его под свой контроль для того, чтобы объявить о создании нового, королевского правительства на афганской земле. Хост для этого подходит как нельзя лучше, к нему ведет одна-единственная дорога, и если ее заблокировать, то наши усилия по противодействию этому плану будут значительно ослаблены. Так что мнение разведки – мы не можем оставить на произвол судьбы ни один крупный город Афганистана, ни одну провинцию.

Я пожал плечами.

– Почему же. Можем. В чем вы видите опасность этого плана?

– Но, господин адмирал, он влечет за собой опасность отторжения всей афганской части Зоны Племен!

– Ничего он не влечет. – Я встал, подошел к карте. – Смотрите. Что такое Хост? Маленькая, захудалая провинция. Небольшой город. Люди туда ездили для рекреации, потому что там сосны и горный воздух, и еще оттуда продают дрова по всему Афганистану. Эта провинция экономически несамостоятельна, понимаете? Там не с чего жить. Там живут дровоносы да люди, которые занимаются примитивным сельским хозяйством. Главный источник денег там сейчас – мы, господа. Русские.

Не понимают. Да, к сожалению, не понимают. В сухопутных войсках есть «офицеры-хозяйственники», остальные считают ниже своего достоинства заниматься хозяйственными делами. В то время как на корабле хозяйственными делами вынуждены заниматься все офицеры.

– … Представьте себе – город становится столицей. В него приезжает король. Да еще такой король, который привык к жизни в Британии. Королю нужна свита. Вокруг короля моментально организуется толпа всяких прихлебателей. За счет чего они будут жить?

Молчание.

– А что, если… за счет средств англичан? – предположил один из офицеров.

Я хлопнул в ладоши.

– Превосходно! Лучшего и желать нельзя. Вместо того чтобы тратить деньги на боевиков, оплачивать налеты и подрывы, англичане будут тратить деньги на афганского короля в Хосте! При том что денег у них немного. При том что король и его двор быстро войдут во вкус и будут требовать себе все новых и новых ассигнований. Господа, если англичане позволят себе такую глупость, я сам поставлю всем шампанского!

Снова молчание. Но уже кое-кто заинтересовался.

– …Продолжим, господа. Вы представляете себе, что такое Хост? Нищее захолустье, где люди живут очень бедно и очень трудно. Но теперь там появится король с англичанами и со свитой. Они будут роскошествовать, но это еще полбеды, в конце концов, туда со всего Афганистана ехали богачи на высокогорные курорты. Мало того, королю захочется чем-то себя занять. И он будет властвовать, то есть вмешиваться в жизнь простых людей, устанавливать для них правила. Как думаете, какие правила сможет установить для людей человек, который учился в Лондоне? И как люди это воспримут? Я подмигнул. – А если еще по базару пойдет слух, что король… ну, скажем, немного… не совсем мужчина после обучения в Англии? Что англичане пришли и опять хотят сделать всех афганцев своими рабами? И при всем при этом что русские в раздражении от неблагодарности хостинских племен, принявших чужого короля, запрещают хостинцам продавать дрова? Что будет, чем все это закончится?

Все молчали. Потом тот же офицер подал голос:

– Бойней?

– Именно! Это закончится жестокой бойней, и пришедших с королем англичан там перебьют. Есть еще возражения против отхода из Хоста?

Молчание. Потом встал генерал Васнецов.

– Но мы же поставлены… – голос его подрагивал, – поставлены Его Величеством для наведения здесь порядка.

– Господин генерал, а кто лично вам или кому-либо из присутствующих в этой комнате мешает наводить порядок? Наводите его. Вопрос – в эффективности ваших действий по наведению порядка. Доложите мне цифры по стоимости содержания базы в Хосте. По потерям там. По потерям материальных ресурсов при проводке туда колонн. Сколько мы раздали продовольствия местным. И где порядок, господа, я вас спрашиваю? То, что я видел в Хосте, назвать порядком может только очень добрый человек.

Молчание.

– Господа, я считаю, что здесь незаслуженно проигнорирован опыт, полученный нами в Персии. Местное население, пусть оно довольно темное, непросвещенное, вполне способно само осознавать свои жизненные интересы и само наводить порядок. Причем такими методами, к которым мы никогда не прибегнем в силу своего воспитания и силу закона. Поверьте, господа, ни одному человеку, сколь бы он ни был груб и темен, не нравится жить так, как он живет, в грязи и невежестве. И в своем желании вырваться из грязи и невежества он превзойдет силами и стремлением любого из нас. Афганцам надо просто дать правильные стимулы. И они наведут порядок сами. А нам, господа, надо сократить издержки. Радикально и немедленно…


– Останьтесь, сударь…

По правилам, после каждого совещания все участники проходят мимо меня, и я пожимаю им руку. Как бы напутствую для дальнейших действий. Просьбу остаться я высказал офицеру, который высказался насчет бойни. Чем-то он мне нравится… может быть, тем, что осмелился сказать.

Офицер отступил в сторону, ожидая, пока все выйдут.

– Ваше имя? – спросил я его.

– Каляев Павел Викторович, господин адмирал. Капитан третьего ранга.

– Без чинов. Давно здесь?

– Шесть лет.

Мне показалось, что я ослышался.

– И вы все еще капитан третьего ранга, сударь? В чем причина? Вы невоздержанны в спиртном?

– Никак нет.

– Угнали вертолет командующего? Потеряли всю колонну в бою? В чем дело?

– У меня в личном деле стоит отметка о запрете продвижения по службе.

– Вот как… И кто же вам ее поставил?

– Господин адмирал Пилляр фон Пильхау.

Пилляра фон Пильхау я знал. Напыщенный болван, который считает, что кораблем можно управлять из адмиральской каюты, и офицеры штаба должны справляться со всеми проблемами сами, беспокоя его только в крайнем случае.

– За что?

Было видно, что Каляеву разговор был неприятен.

– Инцидент в Персидском заливе. Бендер-Аббас, господин адмирал.

– Второй год?

– Так точно.

Пострадало тогда много людей. Не факт, что правильно. У любой аварии есть фамилия, имя и отчество – верное заключение, но из него делают неверные выводы. Надо не наказывать, а принимать решения и делать выводы. Искать способы к тому, как сделать повторение невозможным. Процедура «принятия мер», укоренившаяся благодаря бюрократическому методу управления, просто убийственна, так вы теряете носителей уникального опыта, пусть и отрицательного. Как говорил адмирал Джон Пол Джонс, успевший послужить адмиралом и русского и американского флотов, – любой командир корабля должен видеть разницу между стечением дурных обстоятельств, небрежностью и сознательным вредительством.

– Что вы заканчивали?

– Севастопольское нахимовское, господин адмирал.

То же, где начинал и я.

– Вам нравится служба в Афганистане?

– Так точно.

– Хотите продолжать?

– Так точно.

– Не покидайте Кабул в течение ближайших двух суток. Завтра явитесь за назначением.

– Есть…

– Идите. С нами Бог, господин Каляев.

– С нами Бог, за нами Россия, господин адмирал…

Вслед за Каляевым я вышел в присутствие[46].

– Найдите личное дело капитана Каляева. Немедленно.


Личное дело нашли почти сразу.

Сирота, действительно окончил Севастопольское нахимовское, одним из первых и первым на своем курсе. Как обычно и бывает с сиротами, прогрызался сам. Карьеру сломал как раз в семнадцатом оперативном соединении – эскадре адмирала Пилляр фон Пильхау, в задачу которого сходило блокирование Персидского залива и высадка оперативных десантов на побережье с целью захватить и обезопасить крупные порты, нефтяные терминалы и объекты атомной энергетики. Эскадра подверглась атаке крылатых ракет, находясь на траверзе порта Бендер-Аббас, все ракеты были сбиты, повреждений нанести не успели. За разведку отвечал Каляев, на него и обрушился адмиральский гнев. Но вне зависимости от того, насколько он был виноват в этом инциденте, накладывать запрет на продвижение было, по моему мнению, явным перебором.

Потом в Бендер-Аббасе взорвалось самодельное ядерное взрывное устройство, и никакие наказания уже перебором не казались. Так это все прошло дальше, и походя штабные сломали человеку карьеру…

Дед учил – никогда не проходи мимо несправедливости, особливо если она проявлена по отношению к твоим подчиненным. Несправедливость – как язва на теле, становится все больше и больше.

Собственноручно набросал распоряжение о внесении изменений в личное дело Каляева и снятия запрета, наложенного фон Пильхау. Я старше по званию, так что имею полное право это сделать. Отправил на контрассигнование[47], подумал, куда применить человека, шесть лет отпахавшего в Афганистане. Думаю, разведотдел будет в самый раз.

И о том, что Каляев уже связан с Черной гвардией, в которую его бросила явная несправедливость, – откуда мне было о том знать?


19 июня 2016 года
Ташкент

В свое оправдание я скажу только одно – я честно держался. Как наркоман – много лет держался без дозы. Очень много лет…

Накатило в Мазари-Шарифе. Крупный город, ближе всего к туркестанской территории, довольно спокойный – пуштуны не составляют там большинства, а этнические меньшинства в Афганистане поддерживают нас, потому что как англичане издевались над пуштунами, точно так же пуштуны издевались над узбеками, таджиками, хазарейцами. Город этот превращен в крупный транспортно-логистический центр и является «договорным» – то есть местная община сама поддерживает порядок и в городе, и в окрестностях. Места здесь хорошие, есть плодородная земля – так что разгула бандитизма и дорожного разбоя не наблюдается…

Мы остановились в губернаторском дворце. Совсем не таком шикарном, как в Кандагаре, дворец, окруженный садом из настоящих сосен, но тоже вполне приличное двухэтажное здание с садом и павлинами в саду – символом власти на Востоке[48]. Ночь спали спокойно – в городе не стреляли, а утром во время бритья я посмотрел на себя в зеркало, и мне не понравилось то, что я там увидел. Я увидел человека лет под пятьдесят, с печальными – именно печальными – глазами. Как у еврея… не смейтесь, так оно и есть. Помню… в Одессе был еврей-сапожник, который придумывал и рассказывал анекдоты… кое-кто даже записывал в блокнот, специально приходили послушать. А глаза у него были грустные-грустные…

В сущности – чем я живу? Почему я так и не создал семьи? Дети есть… а семья? Почему ничего не получается? Последний пример – та же Крис. Легко обвинить другого человека, но, если не получается три раза подряд, проблема все-таки в тебе, друг мой…

И я принял решение…


Основным аэродромом для перевозок на Афганистан был Ташкент, причем не Ташкент-международный, базовый аэропорт крайнего оплота цивилизации здесь на Востоке, а заводской аэродром Ташкента. Здесь был завод… он принадлежал «Юнкерсу» и производил военно-транспортные самолеты для нужд ВВС… когда-то здесь производились и бомбардировщики, и стратегические самолеты-разведчики. Завод был расположен в городской черте и с тех самых пор имел аэродром первого класса, способный принимать все типы самолетов и при этом не внесенный в списки ИКАО. Весьма полезное упущение, дающее возможность принимать и отправлять любые типы спецбортов и даже беспилотники…

Здесь не было гражданских таможенных постов, не было зала ожидания, не было вообще ничего. Я сошел с самолета вместе с группой направляющихся на короткий отдых парашютистов и морских пехотинцев – после двадцати трех дней нахождения в зоне боевых действий они имели право на семь или восемь дней отдыха, можно было копить эти дни, но не более чем за три раза. Самолет был военно-транспортный, просто попутный с Баграма, перелет больше напоминал перелеты в Европе – только взлетели, и уже посадка. С самого начала я надвинул на глаза позаимствованную на аэродроме широкополую панаму, тем самым дав знать, что разговаривать ни с кем не хочу – попутчики мое желание уважили, здесь вообще не принято лезть в чужие дела, тем более если человек дал понять, что не хочет этого. Полувоенная форма, небольшой рюкзак – я походил на гражданского специалиста, может быть, ремонтника, может, специалиста по системам водо– или энергоснабжения, возвращающегося из краткосрочной командировки. В Ташкенте на окраине города давно уже выросли целые кварталы неприметных, серых, разноэтажных офисных зданий совершенно без какой-либо архитектуры и многие из них – даже без таблички над дверью: кому надо, тот и так знает, куда идти. Это самые разные подрядчики, военные и гражданские, которые пришли на вкус и запах денег, обслуживают нашу экспансию на Восток и осваивают выделенные на это казной ассигнования. Ташкент – последний город, где работникам не надо умножать жалованье на «восточный коэффициент».

Семь суток. Мой первый отпуск, который я, черт побери, намерен был провести с собой в ладу. Возможно, впервые за много лет – с собой в ладу.

Или вы считаете, что я не имею права на отпуск? Ха, мне даже наш главный квартирмейстер подтвердил по связи, что я, как и любой военнослужащий Его Величества, находящийся в зоне боевых действий, имею право на семь дней отпуска. Это – святое…

Пункт контроля – он был военным, а не таможенным, гражданской администрации не подчинялся – я прошел не по своим документам, а по документам прикрытия, какие у меня были. Не знаю, опознали меня или нет, но предпочли держать язык за зубами. Обыскали, как и всех, – нельзя было везти в Ташкент две вещи: неучтенное оружие и наркотики. Ташкент был мирным городом, и ввозить сюда войну было нельзя. Война должна была оставаться там, где ей самое место…

На выходе через проходную – вереница такси и просто бомбил, желающих подработать. Здесь давно уже сложилась инфраструктура, позволяющая неплохо заработать. Все знают, что те, кто возвращается на семь или восемь дней в мир из войны, у тех денег полные карманы. Вон… гаденыш… невысокий, крепкий, верткий, черные волосы чуть ниже плеч… местный кадр. Местная мафия…

– Господин хороший… общество не изволите искать? Свежие, как распустившиеся розы… только из гимназий…

Ну, что за мерзость…

– Пшел вон…

Цепкие пальцы ухватились за рукав.

– А может… отравиться желаете…

Это уже наглость.

Перехватил чужую кисть, машинально вывернул, не прекращая неспешно идти. Больно, наверное…

– Уй… все понял… господин полковник…

Я повернулся, доворачивая руку.

– Аптинг курсун, кутарингесси джаляб[49].

– Бачкана! Бачкана![50]

Я отпустил руку. Сутенер счел за лучшее отвалить – здесь знают и обратную сторону тех, кто возвращается в семидневный отпуск, и предпочитают не будить лиха.

Пошел к машинам. Машин здесь много – «Фиат» в шестидесятые построил здесь большой завод. Старые «Фиаты» только недавно перестали производить – здесь не любят что-либо менять и учиться чему-то новому. «Фиат» же за годы, пока он производился, научились чинить в любом кишлаке.

– Свободен, друг?

– Вам куда, эфенди?

Я достал несколько купюр.

– Сразу в Бухару. Хоп?

Водила сгреб купюры.

– Хоп, кеты[51].

– Покатаемся по Старому городу сначала. Часа два у меня есть. Будет мало денег – скажешь.

– Хоп.

Водитель даже выскочил из машины, чтобы открыть передо мной дверцу. Машина – тот самый, старый, сто двадцать четвертый «Фиат»…

Тронулись…

Ташкент – город удивительный, это можно сказать – наш Бомбей. Интернациональный город, таких немного, но они есть. Бомбей, Багдад, Тегеран, Варшава, Тифлис, Баку, Одесса, Константинополь, Танжер, скорее всего Карачи… может быть, станет таким и Кабул. Это города, которые колонизаторам удалось поднять на высокий, почти имперский уровень, но в котором сохранилась и местная культура, причем местная и привнесенная культуры переплелись до такой степени, что разделить их уже невозможно. Типично узбекское «хоп» используют все живущие здесь русские, равно как и другие слова: понять русского, который долгое время жил в Ташкенте, бывает сложно, потому что он говорит на смеси русского, узбекского и фарси, сам не понимая этого. Просто так ему удобнее. Точно так же живущий в Варшаве русский становится наполовину поляком, а живущий в Багдаде – наполовину арабом. Националисты считают это уродством, ассимиляцией, причем националисты как с той, так и с другой стороны, но это полный идиотизм и весьма убогое представление о мире. Здесь, на стыке культур, закладывается не просто дружба народов, здесь рождаются абсолютно новые типы культур, впитывающие в себя самое лучшее от других. Люди, живущие в таких городах, считают за норму знать несколько языков и абсолютно свободно чувствуют себя в любой среде. И в то же время такие города представляют собой маяки для отсталых местных культур, показывая им, как можно жить нормально, не отказываясь в то же время и от своей самобытности. В Багдаде русские физики, а там лучший на Востоке технический университет, давший миру трех Нобелевских лауреатов, после работы идут в чайхану, а не в ресторан, где совершенно свободно общаются по-арабски с местными – да и среди самих физиков полно арабов. Баку – это вообще уникальный город, перекресток миров, бывшая нефтяная столица Империи, где в мире живут представители самых разных народов, где есть немецкая, британская, североамериканская, французская, шведская, еврейская колонии, давно уже интегрировавшиеся в жизнь города и ставшие неотъемлемой частью его культуры и быта. Одесса… про Одессу можно сказать, что это Одесса, и этим сказано все; я горжусь тем, что до двенадцати лет жил в Одессе, хоть и появился на свет на другом берегу Черного моря, в Константинополе.

Ташкент был из таких же городов. Его промышленное развитие началось в двадцатые годы, когда стало понятно, что Британия является нашим смертельным врагом и рано или поздно на нашу территорию произойдет вторжение с Индостанского субконтинента. Первоначально здесь строили дороги, очень хорошие железные и автомобильные дороги для того, чтобы обеспечить возможность быстрой переброски войск и подвоза снаряжения к линии фронта. Затем тут стали строить авиационные базы, потому что нужна была плотная истребительная завеса от базирующихся в Индостане «Веллингтонов» и «Британий»[52]. Вместо того чтобы построить авиаремонтный завод, построили авиационный завод, производящий истребители – под военно-транспортную авиацию его переделали потом, когда появились ракеты и атомные бомбы. Потом южнее нашли огромные запасы газа, а в Каспии нашли огромные запасы нефти, кроме того, начали прокладывать стратегический канал, перебрасывающий воды севера в этот засушливый регион[53]. Под это дело много чего построили, а с местными ханами договорились очень просто: Ташкент стал почти русским городом, а Хива, Самарканд и Бухара остались заповедниками старины, куда ездили толпы туристов.

Сейчас Ташкент – город с тремя миллионами населения, с глубоко залегающим метро, которое здесь планировали как сеть бомбоубежищ против налетов британской авиации, с техническим университетом, с филиалом Академии наук и русским балетом, с небоскребами делового района – был настоящим форпостом цивилизации в этих еще не до конца замиренных, диковатых местах. Здесь, несмотря на то что большинство населения составляли мусульмане, мусульманки не только не надевали паранджу, но и ходили с непокрытыми головами, в мини-юбках, на Хлебной бирже сколачивались и превращались в дым многомиллионные состояния, а главные улицы отделялись не газонами, а каналами. Это была одна из отличительных черт Ташкента – двадцать пять лет его главным архитектором был уроженец Санкт-Петербурга, и при нем город покрылся сетью неглубоких каналов, дающих и полив зелени, и благословенную прохладу в жаркие дни. Ташкент был одним из самых необычных городов мира, и тот, кто побывает в Ташкенте, не забудет его никогда…

Мы проехали по главной улице Ташкента – проспекту Императора Александра Четвертого, ведшему к горам Чирчик, на которых золотым сном застыли модерновые, покрытые золотистого оттенка стеклом корпуса университета имени Авиценны[54]. Многие торговые улицы были дополнительно перекрыты куполами из полупрозрачного стекла, золотые украшения (настоящие!) здесь предлагали разносчики прямо на улице, а от хинкален и казанных – пищу здесь готовят в огромных котлах – казанах – запах доходил даже до дороги. Коричневые и белые шпили минаретов походили на колонны, поддерживающие голубое, безбрежное небо, и азан, призыв к намазу, отражался от самих небес…

Таксист попытался заговаривать со мной по-узбекски, но я виновато улыбался и говорил, что не понимаю, потому таксист перешел на русский. Гидом он оказался не лучшим, но так даже, наверное, и хорошо, такие города надо познавать самому, без гида. Побродить по улочкам, посидеть в местной едальне… Жаль, что времени у меня не так много…

Таксист внезапно свернул к тротуару, нажал на клаксон.

– Что происходит?

– Эфенди, вы не возражаете, если мы подвезем моего двоюродного брата? Он работает в мастерской на окраине города, это как раз по дороге, если направляться в Бухару…

– Да нет, конечно…

– Аллах, да вознаградит вас за доброе сердце, эфенди…

На самом деле я возражал, и довольно сильно. Потому что незадолго до этого таксист звонил по какому-то номеру, и я уловил два слова, которые меня весьма насторожили. «Килмок» в узбекском означает что-то связанное с ограблением, а слово «акча» означает «деньги». Настораживающее сочетание слов…

Откуда я знаю узбекский? Да так… учу потихоньку… как и пушту. Потому что в Афганистане много узбеков, а если хочешь понимать, что происходит в том или ином месте, ты должен знать язык этого народа, чтобы говорить с ним на одном языке. Поэтому, когда нечего делать, я и учу язык.

Открылась дверь – слева от меня в машину сел молодой, веселый усач, сказал «Салам алейкум», таксист просто ответил «Салам», а я ничего не ответил. Машина покатила по какой-то дороге, причем таксист вести стал резче, ускоряясь и тормозя. Понятно… нервничает…

Пошли пригороды… зеленые насаждения, арыки, махалли… Махалля – так называют местную общину, это от десяти до пятидесяти домов. Махаллинцы всегда помогают друг другу, вне зависимости от того, кто нищ, а кто богат, кто при власти, а кто нет, часто они собираются вместе за одним столом, у них может быть общая собственность и общие запасы. Махалли – это старый Туркестан, одноэтажный… и если забрести в этот район, то плутать можно до бесконечности, а чужаку тут вряд ли помогут. И потому, как только «Фиат» начал сворачивать к махалле, я врезал изо всех сил локтем веселому, улыбчивому узбеку сначала в бок, потом в лицо. Рука нащупала ребристую рукоять ствола, которую я выдернул из-за пояса грабителя и ткнул стволом в затылок водителя. Офицерский «наган», откуда только взяли такую старину…

– Пошел! Скажешь лишнее, мозги по всему салону разлетятся…

Водила побледнел, но подчинился, машина начала набирать ход. На подходящем повороте я открыл дверь и выпихнул еще не пришедшего в себя узбека на дорогу…


Ехали мы недолго. Как только увидел подходящий поворот, ведущий в апельсиновую рощу, так и скомандовал поворачивать. Водитель подчинился…

Сукин сын… Честно говоря, особой злости не было, если бы не одно «но». Получается, что это моих солдат грабят эти твари. Это мои солдаты прилетают сюда для того, чтобы отдохнуть, и нарываются в итоге на ствол. А значит, это вызов уже мне лично и всей Империи – такого быть не должно…

Завывая мотором, машина пробивалась мимо закопанной в землю водоводной трубы. Никого не было видно – день, жара, узбеки работают так же, как испанцы – с сиестой на время жары. Мертвая тишина…

– Стоять. Выходишь и руки на капот. Оружие есть?

– Нет! Клянусь Аллахом, нет!

– Давай, пошел…

Водила начал вылезать.

– Руки держи на виду. Пристрелю! – прикрикнул я.

Похоже, что любители. Или недавно начали…

Вслед за водителем выбрался из машины и я. Солнце жарило беспощадно, буквально било по голове. Дело шло уже к закату…

– Руки на капот. Ноги расставить!

Ничего не нашел, кроме баллисонга, филиппинского ножа – бабочки. Посмотрел – крови на нем вроде бы нет. Забросил в кусты…

– Эфенди, прости…

– Многих уже убил?

– Не убивал, клянусь Аллахом, не убивал! Только деньга брал!

– Много?!

– Три раза! Три раза!

– На землю! Лицом вниз!

– Пощади ради Аллаха! Пощади ради Аллаха!

– Лежать…

Я схватил узбека за шиворот и толкнул на землю. Тот упал в пыль, не прекращая причитать и поминать Аллаха…

Вот этим, кстати, отличаются русские от среднеазиатов и арабов. Да и не только русские. Почти любой из известных мне европейцев будет сражаться до конца, попробует продать свою жизнь подороже. Узбеки – не только эти, но вообще узбеки – будут плакать, причитать и умолять. Это связано с исламом и с уверенностью в том, что все в руках Аллаха, но не только. На Кавказе – тоже все мусульмане, но в такой ситуации они бросятся со стопроцентной вероятностью, самого обычного кавказца не испугать ни ножом, ни стволом. Дело в том, что в Азии есть слепая преданность и слепая вера в хана, бая, повелителя. Когда были кареты, было распространено такое, что кто-то из вассалов обязательно вставал на четвереньки перед дверцей кареты, чтобы сделать из своей спины ступеньку для бая, в России этого не было никогда. Поэтому из Средней Азии идет очень ограниченный набор в армию, практически все известные мне офицеры, которые родом отсюда, либо частично русские, либо росли бок о бок с русскими. А ханы Бухары и Хивы казнили свои армии, и сейчас их власть опирается на русское казачество: их армии были способны только на дворцовые перевороты и ни на что больше…

Пулями я нарисовал на земле что-то вроде нимба вокруг головы подвывающего от страха узбека. Не потерял еще навыки, не потерял…

– Запомни сам и передай всем, – сказал я, – кто будет грабить солдат, тот умрет, и смерть его будет совсем плохой. Если кто не хочет упокоиться на скотомогильнике вместе с дохлой свиньей, пусть бросает свое ремесло. Аллах свидетель моим словам, я сказал все, что хотел…

После чего я сел на водительское место в «Фиате», с четвертого раза включил заднюю передачу и тронулся назад…


Револьвер я выбросил по дороге – патронов не было, да и мало ли что на нем могло висеть. Обтер носовым платком и выбросил. Потом сильно пожалел об этом…


20 июня 2016 года
Дворец слез

Бухара была предпоследним пунктом моего долгого пути. Ее я объехал по кольцевой и продолжил движение в сторону Аральского моря. Это уже на туркестанской территории… нужное мне место располагалось недалеко от Бухары сразу за туркестанской границей…[55]

На нужном мне повороте не было никаких указателей, дорога была бетонной, с обеих сторон она была обсажена невысокими местными соснами, от аромата их смолы начинала кружиться голова. Я просто оставил машину на обочине, взял сумку и пошел по ровной, как стрела, изжаренной солнцем дороге. Навстречу своей судьбе…


У КПП – а здесь были почти армейский КПП с выложенными елочкой массивными бетонными блоками – стояли несколько человек в серо-желтой пустынной форме и с автоматами Барышева, какими вооружены далеко не все части. Автоматы смотрели в землю стволами, и я мог себе представить, как быстро они отреагируют, доведясь мне сделать хоть какую-то глупость. Настоящие волкодавы…

– Здесь нельзя находиться! – без всякой злобы в голосе окликнул меня один из церберов этого места. – Немедленно уходите!

– Мне можно.

Двое подошли ко мне, один – немного отставая от другого – на подстраховке. Внимательные, как у сторожевых собак, глаза, руки в кожаных перчатках с отрезанными пальцами…

– Сударь, не ищите себе неприятностей… – сказал один из них, – вы просто ошиблись адресом. Идите обратно к дороге…

– Я намерен достать удостоверение, – сказал я и сделал то, что сказал, достал карточку из нагрудного кармана, – что же касается того, имею ли я право здесь быть, полагаю, об этом лучше спросить того, кто здесь живет. Точнее – ту, что здесь живет…

Один из волкодавов принял у меня карточку, засунул ее в щель своего коммуникатора. Второй не сводил с меня глаз, он стоял чуть правее, чтобы иметь возможность стрелять в меня.

Волкодав растерялся. Я бы на его месте, когда был в его звании, тоже, наверное, растерялся бы. Он – капитан, самый максимум – майор. Перед ним – адмирал, действующий оперативный офицер, командующий ограниченным контингентом с правами, как у генерал-губернатора, даже Наместника. И он отлично должен знать меня так – не может не знать, мое имя известно почти каждому в отрядах специального назначения, я – один из них, тот, кто добрался до самых высших ступеней командной иерархии. И он не может не знать, кого он охраняет…

– Господин адмирал, но…

– Давай, избавим себя от лишних проблем, офицер. Я знаю, что меня нет ни в каких списках. Просто позвони и спроси – ждут ли здесь меня…


За массивной бетонной оградой был все тот же самый лес. Сосна с кедром – смешанный лес, диковатый и загадочный. Солнце цеплялось из последних сил за древесные кроны, россыпями янтаря желтел песок.

Я шел по дорожке прямо, как заключенный, под честное слово вернувшийся на казнь. Как солдат, несущий своему Императору вражеское знамя…

Дорога поворачивала влево. Темнело.

Дворец я увидел сразу за поворотом. Причудливых форм, загадочный, большой. В отличие от других дворцов, построенных во множестве, его строили совсем недавно, закончили всего несколько лет назад. Его строил Данте Спинелли, знаменитый итальянский архитектор, один из немногих современных, кто имел право на уважительное обращение «зодчий», и строил его как дворец для пребывания Его Величества и Августейшей семьи. Во дворце – а архитектора не ограничивали ни бюджетом, ни фантазией – причудливо сплелись мотивы шахского дворца Арк и итальянской виллы с озера Комо, массивность и надежность крепостных стен сочетались с изяществом и даже легкостью средиземноморского палаццо. Но мне было плевать и на сосны, и на закат, и на палаццо – мне не плевать было только на женскую фигурку на открытой террасе второго этажа. Она стояла неподвижно, и солнечные лучи как будто запутались в ее иссиня-черных волосах…

Я зашел в дом… прохладно… никого нет… шикарная лестница ведет на второй этаж, явно здесь готовились к балам и приемам. В доме – гулкая тишина, кажется, что никого нет.

Я поднялся по лестнице наверх. Я никогда не был в этом доме, но догадался, что мне направо…

На полу лежала то ли шаль, то ли паранджа. Солнце делилось с землей последними на сегодня лучами, и казалось, что дверной проем, ведущий на веранду, лучится светом…

Веранда была широкой, мощенной мрамором. Анахита… Люнетта стояла неподвижно.

– Привет… – сказал я, стоя в дверях.

Она ничего не ответила.

Я сделал еще несколько шагов. Облокотился о прохладный мрамор ограждения…

– Я знаю, что предал тебя, – сказал я, – я просто уехал. Я распорядился, но…

Люнетта ничего не ответила. Она была по-прежнему очень красивой, наполовину итальянка дворянского рода, наполовину персиянка. Черные как смоль волосы, огромные, чуть раскосые, типично итальянские глаза, совершенный овал лица, нос чуть с горбинкой, бледная кожа.

– Я знаю, что такое не прощают, я просто…

– Мама…

Я повернулся. На меня во все глаза смотрел пацан лет десяти-двенадцати, со светлыми, можно сказать, белесыми волосами, вихрастый и загорелый. И глаза у него, при рождении бывшие более темными, более глубокого оттенка синего, сейчас выгорели, став светло-голубыми, как местное, бездонное небо.

Такими же, как у меня.

Люнетта повернулась и посмотрела на меня. А я во все глаза смотрел на нее. И мы смогли сказать друг другу то, что словами невозможно было сказать.


Люнетта ничего больше не спросила у меня. А я ничего не спросил у нее. Как-то так получалось, что с ней – в отличие от Юлии, Кристины, тем более в отличие от Ксении – можно было обходиться совсем почти без слов. Я просто предал своего погибшего друга Николая Александровича Романова этой ночью. Точно так же, как он много лет назад предал меня.

Мой наркотик – снова со мной. Я – конченый наркоман, доверять которому нельзя. Ни в чем, ни на минуту…

Цепь предательств, которая когда-то должна была оборваться. Вместе с чьей-то жизнью, потому что никак иначе ее оборвать было нельзя…

Я предал Анахиту. Николай предал меня. Сейчас я предавал Николая. Когда мы утром сидели за столом, почему-то я молил Бога, Аллаха и всех, кого знал – казалось, что Николай здесь, с нами. Дай Аллах, чтобы это казалось только мне…

Анахита изменилась – из юной, захваченной кошмаром махдистского мятежа девушки она превратилась во взрослую и уверенную в себе женщину. Несколько лет она покоряла сердца при Дворе и сейчас, вот уже несколько лет, сидела здесь, в пыльном туркестанском приграничье, в построенном для нее дворце – как птица в клетке. Ее ненавидели все – Ксения готова была ее убить за то, что она отняла у нее и брата и любовника, женщины никогда не прощают такое посягательство на свою территорию. Павел, юный будущий Император, ненавидел ее за то, что из-за Люнетты разрушился брак отца и мамы, и мама была вынуждена уехать. Конечно, виноват в этом, прежде всего, сам Николай… его походы не заканчивались при Люнетте и с ее ссылкой развернулись с новой силой, даже несмотря на официальное воссоединение семьи. Да только кто это объяснит пацану, который своими собственными глазами видит, как папа и мама обижаются, ненавидят друг друга, и видит конкретную причину этого. Дети ведь все прекрасно понимают, их не обманешь. Санкт-Петербург был для нее закрыт навсегда, в Тегеране ее наверняка убили бы – и лишь здесь, в далекой азиатской глуши, в бессрочной ссылке, она могла доживать свои дни, растя детей. Но мне… нет, черт меня возьми, я просто не допущу этого. И пусть мои отношения с Ксенией разрушатся навсегда, я знал, что возврата к Люнетте она не простит и будет мстить, но мне было все равно.

Как наркоману – в поисках дозы.

У пацана были блекло-голубые глаза, как у меня. У дочери Люнетты, очаровательной темноволосой кокетки лет шести-семи, – темно-голубые, цвета кобальта, как у Николая. Я не верю во все эти анализы, в ДНК и прочую ерунду. Здесь – все доказательства, и других мне не надо. И черт меня возьми если я не сделаю все, что только можно, для своего третьего сына и дочери Николая. Они не будут здесь гнить, как прокаженные в специально отведенном их месте.

– Мы с Александром… – Люнетта споткнулась, откашлялась и снова продолжила… – в общем, у него есть конюшня. И лошади. Не хочешь посмотреть?


Лошади…

Восхитительные, грациозные создания с умными и все понимающими глазами. Нервные, благородные линии… это не тяжеловозы, это скакуны лучших кровей.

За дворцом была конюшня с закрытым манежем. Крытое здание – песочного цвета стены обрываются зеленой волной купола из укрепленного стекла. Под копытами в вольготном манеже хрустит крупнозернистый, чистый песок, и я наблюдаю, как мой сын выгуливает арабского жеребца, управляясь с ним только лишь голосом. Жеребец бежит по кругу, высоко вскидывая копыта…

И все было бы ничего, если бы не Афганистан за спиной, кровь и смерть, если не учитывать, что Люнетта – не моя жена, и что она здесь в ссылке, и что этот парень считает своим отцом совсем другого человека и явно ненавидит его, потому что тот его предал. А когда я скажу ему правду, то он будет ненавидеть и меня, потому что я тоже предал его и его мать. И еще есть куча соглядатаев в доме, агенты МВД, которые уже явно отсняли все, что происходит, во всех ракурсах и отправили в Санкт-Петербург, и Ксения, которая непременно увидит это рано или поздно, придет в ярость, потому что тоже сочтет себя преданной. В гневе она способна на все или почти на все, но, если она добьется моей отставки, это еще не самое страшное будет, это простой, честный и открытый ответный удар. Хуже всего будет, если она промолчит, затаит злобу и отомстит в тот момент, когда я буду больше всего нуждаться в ней и ее поддержке. Обопрусь на то, что считаю надежным, и полечу в пустоту…

Я не должен быть здесь. Всем лучше было бы, если бы я безвылазно сидел в Афганистане.

Но мой наркотик – снова со мной. Я – конченый наркоман, доверять которому нельзя. Ни в чем, ни на минуту…

Александр закончил с жеребцом, передал его конюшему. Подошел к невысокой ограде, глаза его сверкали радостью и гордостью, как у всякого человека, отлично справившегося с трудным делом…

Я не знал, как начать и вообще что говорить. Но он мне помог.

– А я вас знаю! – сообщил он.

– Вот как? И кто же я?

– Вы адмирал Воронцов. Тот, кто расправился с генералом Тимуром. Про вас говорил весь Интернет и статьи в газетах писали.

– Вообще-то это был не я, – сказал я, – я просто тот старый мерзавец, которого можно сунуть под объективы телекамер, который умеет говорить правильные слова и которому не надо больше служить. Те люди, которые действительно это сделали, продолжают служить, и миру совсем ни к чему знать про их подвиг. Это опасно для них самих, понимаешь?

– Понимаю…

Александр замялся, как будто что-то хотел сказать.

– Говори, – подбодрил его я.

– Я… знаете, я хочу, как вы, служить в специальных войсках.

– В специальных войсках? Это непросто.

– Знаю. Но я занимаюсь каждый день. Здесь все равно нечего делать, и… нет скаутского отряда, но я все равно занимаюсь. Я хотел бы попросить… может, дадите рекомендацию?

Уловив сомнения, подросток горячо выпалил:

– Я не подведу, честно!

М-да… Ну, вот и что делать?

– Саша… проблема в том, что я уже пообещал одному человеку…

На лице подростка отразилось разочарование.

– …но я попрошу одного хорошего друга там, в Афганистане. Ты же знаешь, сейчас я служу там. Он полковник казачьих войск, командир сил спецназа и даст тебе рекомендацию. Полковник Тимофеев Александр Саввич, твой тезка. Я попрошу его приехать сюда, он познакомится с тобой, и я уверен – тебе не откажет. Если ты хочешь служить – ты будешь служить…

Открылась дверь, я заметил какую-то даму и понял, что пришло время для учебы. Александр, как и многие дворянские дети, учился не в гимназии, а с личным преподавателем и при помощи специальных дистанционных курсов, которые читали лучшие педагоги страны.

Увидев меня, дама замялась, и я поднял руку, прося еще немного времени. Дама понимающе кивнула.

– Александр, я еще хотел поговорить с тобой…

– Я знаю, – сказал подросток, проведя растопыренными пальцами по шевелюре, словно расческой. Это был мой жест, у меня никогда не было при себе расчески. Как-то не уживались вместе – я и расческа.

– Про что ты знаешь?

– Про вас и маму.

– Да? Откуда?

– Я скачал фотки про Тегеран. Я много искал всего о том, как шла война с махдистами, скачивал фотки из Инета. Там вы и мама – на балу. Все нормально.

– Александр, знай, я не навязываюсь к тебе в отцы, ты не думай, ладно. Просто… я буду навещать твою маму, ты как – не против?

– Да не. Маме давно надо было найти кого-нибудь. А этот…

– Кто – этот?

– Да так. Никто…

Подросток повернулся и пошел к выходу с манежа, неуклюже ступая по податливому крупнозернистому речному песку…


Своему сыну я не нашел смелости сказать, что он – мой сын. Может… потом поймет он сам, но это позиция труса. Труса и слабака, влекомого течением жизни, как детский кораблик – весенним бурным ручьем. Оставалось еще одно. Анахита… и разговор с ней будет не менее сложным. Особенно после того, что было ночью – это не решило проблемы, а только усугубило их.

Мой наркотик – снова со мной. Я – конченый наркоман, доверять которому нельзя. Ни в чем, ни на минуту…

Анахиту я нашел в укромном местечке – там, в чаше из речного песка бил родник, видимо, не искусственный, а настоящий, который был здесь, когда сюда пришли строители. Здесь не было ярко выраженного берега, из этого небольшого озерца не вытекала река – просто песчаная чаша и бьющий на дне ее ключ. Люнетта сидела на берегу, и смолистые сосны защищали ее своими колючими лапами от всего зла этого мира…

Я присел рядом, на корточки.

– Ты сказал ему? – спросила Люнетта, не поворачиваясь ко мне.

– Нет. Надо было?

– Не знаю…

Поговорили…

– Послушай… – сказал я, – я должен тебе кое-что сказать.

– Говори.

– Я… короче так, – набрался смелости я, – ты, наверное, этого не знаешь. Но… в общем, у тебя есть деньги. Около тринадцати миллиардов рейхсмарок. Наверное, даже больше.

Бубню, как пацан…

– Эти деньги переводила на твой счет твоя мать. Как процент от тех денег, которые давал тебе твой отец. Твой настоящий отец. Шахиншах Мохаммед Хоссейни. Ты не знала про него?

– Знала, – так же не оборачиваясь, сказала Люнетта.

– Знала?! – изумился я.

– Догадывалась. Потом узнала. Мне было двенадцать лет, и я уже понимала, откуда берутся дети. Мама ударила меня и сказала, что если я кому-то скажу об этом, то меня будут пытать и убьют, потому что меня все ненавидят, все при дворе. Но я все равно знала…

– Но почему…

– Знаешь… отец не любил маму. Он был слишком занят собой. Для него она была просто куском мяса. Итальянской проституткой без комплексов. Той, на кого можно выплеснуть всю грязь, какая есть у него в душе. Побыть самим собой – грубым полковником Гвардии, выходцем из низов. Он бил ее, ты знаешь?

Я ничего не ответил.

– Он бил ее, просто так, чтобы почувствовать… себя властелином. Это было важно для него. Он бил ее, чтобы она не забывала, кто он такой и на чем строятся их отношения. Он бил ее каждый раз, когда тайком приходил по ночам. Ему доставляло удовольствие слышать, как она кричит. Он бил ее, а она кричала. А я забиралась под кровать, потому что под кроватью было не так слышно то, что происходит в соседней комнате.

– Люнетта… твой отец давал маме деньги. Очень большие деньги, это были десятки и сотни миллионов. Каждый месяц, каждый год. Он давал ей деньги, чтобы она переводила их на тайные счета за границей, о которых никому не было известно. Твоя мать устроила так, что часть этих денег, которые должны были идти якобы посредникам, шли на счета, записанные на тебя в лучших банках Европы. Герцогство Люксембургское, Священная Римская империя, Швейцарская Конфедерация, Австро-Венгрия. Я не уверен, что знаю все счета, но кое-что знаю. Эти счета лежат и дожидаются тебя. Ты должна поехать и…

В следующее мгновение я отшатнулся – песок ослепил меня.

– Да пошел ты!

Когда я кое-как проморгался, Люнетта бежала к дому, ее платье мелькало среди деревьев.

Догнал. Прижал к дереву и просто сказал – прости. А она вырывалась и кричала мне в лицо самые обидные и гадкие слова на смеси арабского, фарси, итальянского и русского. Потом просто начала рыдать…

А потом мы сидели на песке, и я наконец-то понял, каким был придурком и ослом. Я просто оставил ее одну в Тегеране… написал записку. Господи… какой я моральный урод – просто смотаться из страны и оставить записку… нормально, да? Лучше бы деньги на туалетном столике оставил, это было бы намного честнее. Она готовила сюрприз мне, ничего не говорила… ну а как скажешь, если у меня проблемы несколько другого характера, исчисляющиеся в убитых и раненых, в выявленных террористических ячейках и количестве оружия, которое удалось, мать твою, изъять. Нормальных врачей там тоже не было… точнее, они были, но она боялась к ним идти. Хотела сказать мне тогда, когда будет окончательно понятно. Хотела сделать сюрприз, но сюрприз сделал ей я.

И еще – знаете, что я понял? На том новогоднем балу ничего между ней и Николаем не было. Не было! Николай, каким бы мерзавцем он ни был в этом плане, просто не променял нашу дружбу на это. Не предал. Не рискнул предать.

Он пошел в наступление потом, когда я уехал из Тегерана и сделал это по своей воле, а не по его предложению. Из нашего разговора – последнего перед восемью годами молчания – он понял, что Люнетта мне не особо и дорога, если я оставляю ее в Тегеране. И только тогда, только когда я продемонстрировал свое равнодушие, он решился пойти в наступление и послал за ней самолет. Только тогда, когда я уже был в Швейцарии, он решил, что имеет право идти вперед.

Просто потому, что Люнетта ему понравилась на том балу. Да что там понравилась – поразила в самое сердце, а по-другому и быть не могло. Я удивился, если бы было по-другому. Только тогда, когда я своими поступками показал, что дорога свободна, он пошел вперед. Память о Крыме он не предал, не смог предать.

Я же послал несколько записок из Швейцарии, одну за другой. Потом увидел в Интернете репортаж из Санкт-Петербурга. И сделал свои выводы…

На двенадцать долгих, очень долгих лет.

А сейчас – мой наркотик – снова со мной. Я – конченый наркоман, доверять которому нельзя. Ни в чем, ни на минуту…

Люнетта сказала, что ей не нужны эти деньги, и ушла. А я остался стоять в лесу, в сосновом лесу. Потом вдруг мне показалось, что кто-то стоит рядом. Я посмотрел… и увидел Николая… в рваном мундире, забрызганном кровью. Я не смог пересилить себя, не смог заставить увидеть его так… и присутствовал только на официальной церемонии, когда он лежал в украшенном гробу, как идиот.

Господи… что я вообще несу…

Николай сделал шаг ко мне.

– Не подходи… – сказал я и сделал два шага назад.

Николай улыбнулся:

– Ты чего, братишка, мертвых боишься? Напрасно. Бойся не мертвых, бойся живых…

– Прости меня, брат, ладно? – сказал я.

– За что? Так даже лучше… я никогда не мог представить себя старым. Смешно, правда? Я даже…

– Я не про это… – Я показал в сторону дома.

– За что?! – удивился Николай. – Это я должен просить у тебя прощения. Она всегда была твоей, ты не думай. Это я любил ее, а не она меня. Я не знал, что сделать, чтобы она полюбила меня. И так и не узнал.

– Все равно прости.

– Да брось. Просто – будь повнимательнее. Я тебя здесь не жду…

– О чем ты?

– Да так. О жизни. О вратах милосердия, нам отверзаемых. Пора мне, брат.

– Попроси там… сам знаешь кого. За нас за всех. Хорошо?

– Попроси сам. Только честно, не лукавь. Он – услышит.

Потом Николай повернулся и пошел за деревья…


На втором этаже дворца, на мощенной итальянским мрамором террасе, что-то горело. Жидкий, почти прозрачный столб дыма стремился в небо…

Я выбежал на веранду, растоптал костер, поднял обугленный обрывок бумаги. Посмотрел… это было одно из тех моих посланий, которые я отправил из Швейцарии…

Люнетта стояла рядом.

– Послушай… – сказал я, – я ничего не хочу, кроме того, чтобы того, чтобы… Короче, я не знаю. Я знаю, что сделанного не воротишь и с нуля не начнешь… ерунда это все, с нуля не начнешь, просто обман самого себя. Просто у всех должна быть семья. И у тебя, и у меня, и у Сашки – у всех должна быть семья. Это нормально. Я не знаю, к кому за этим идти. А ты?

Люнетта помедлила. Потом ответила:

– И я… не знаю.


26 июня 2016 года
Бухара

Мы знаем, что мы от Бога и что весь мир лежит во зле.

Евангелие от Иоанна

Я… наверное, я не вправе давать кому бы то ни было советы, тем более в такой деликатной области, как семейные отношения. Для того чтобы их давать, надо самому что-то представлять собой, создать крепкую полноценную семью самому, вырастить детей и только потом учить других людей, как это делается.

У нас же все наоборот – по городам и весям разъезжают всякие гуру, психологи, авторитеты и учат, как жить. Послушать эти учения набираются полные залы.

Но я… я, наверное, кое-что вам все-таки скажу. Исправляйте свои ошибки. Не сидите сложа руки и не утешайте себя тем, что «сделанного не воротишь», – ерунда это все. Признайте свои ошибки, потом встаньте и начните делать что-то, чтобы исправить их. Со словами «сделанного не воротишь» можно встретить бессмысленную и очень безрадостную старость…

Вот и мы начали исправлять свои ошибки.

Мне выделили гостевой домик, и отныне я все ночи проводил там. Нехорошо быть наркоманом.

Днем я занимался чем-то по дому или с детьми. Вечером мы собирались вместе, как нормальная семья и говорили о чем-то. Жарили мясо.

Потом настала пятница, двадцать шестое июня, и мы отправились в Бухару. Я сходил и пригнал старый «Фиат», который взял с боем у местных грабителей. Он так и стоял у дороги, где я его бросил с ключами в замке зажигания – никто его не заметил, и никто на него не позарился. И мы вчетвером отправились на весь день в Бухару…


Бухара – город древний, один из древнейших городов на земле, ему около четырех тысяч лет. Он почти равен по древности Дербенту, Иерусалиму и Дамаску. Все эти города находятся на территории Российской империи, и я очень советую посетить их все[56]. Чтобы почувствовать неспешное течение времени.

Мы просто ходили по городу. Смотрели мечети, посмотрели ханский дворец Арк, возле которого были наши казаки, зашли на рынок Токи Саффорон, где торговали книгами и старинной утварью. Смеялись. Что-то покупали. Перекусывали у уличных торговцев – в некоторых местах висели плакаты, призывающие не питаться на улице в антисанитарных условиях, но всем на это было плевать, и нам тоже. Мы просто вели себя как обычная семья или по крайней мере талантливо делали вид.

Потом… потом была мечеть, точнее, медресе Кукельдаш с большим открытым двором… это был комплекс Ляби-хауз, расположенный рядом с торговой улицей, здесь были два старейших медресе – Кукельдаш и Диван-беги и памятник Ходже Насреддину, хитрому рассказчику, который пообещал бухарскому эмиру за мешок золота за двадцать лет научить осла богословию, рассудив, что за двадцать лет умрет либо он сам, либо осел, либо эмир, а вот золото дадут ему прямо сейчас. Это была площадь, и солнце весело светило, но не жгло, и фонтаны раскрывались посреди площади дрожащими, искрящимися мимолетными цветами, и дети бегали голыми ногами по холодному мрамору ограждения. И мы шли как раз к памятнику, но остановились у фонтана, потому что я решил бросить здесь монетку, чтобы загадать желание… Я не знал, принято здесь это или нет, но если даже и не принято, то разве я не могу быть основателем хоть одной традиции в этом городе с четырехтысячелетней историей? И бросил монетку, но загадать желание не успел, потому что холодом повеяло справа, и я инстинктивно обернулся…

Горло враз пересохло…

У меня не было оружия. У того человека, который стоял в пятнадцати метрах от меня, оно, безусловно, было…

– Саша, я…

Вот так оно и бывает – с теми, кто нарушает правила. Это все очень просто – делай так, как предписывают правила, они написаны кровью неосторожных. Играй по правилам, не уклоняйся от их исполнения. Если же ты решил играть по-своему, рано или поздно это настигнет тебя и даст как следует по башке.

В пятнадцати метрах от меня стоял человек, которого я должен был пристрелить там, на Сицилии. Не пристрелил, оставил в живых и даже дал кое-что, что помогло ему добраться до британских земель. Правило очень простое – не оставляй никого за спиной. Нарушил – пеняй на себя. Теперь он пришел за мной.

Я улыбнулся – через силу.

– Малыш, видишь, вон там памятник и медресе. Идите, посмотрите достопримечательности и ждите меня там…

Люнетта наверняка сразу просекла, что происходит что-то неладное. Потому что вряд ли кто-то сумеет в такой ситуации сохранить нормальным выражение своего лица, а оно у меня в тот момент было вряд ли нормальным.

– Что произошло?

– Ничего. Я поговорю с другом и приду.

Люнетта поняла. Не стала спорить.

– Дети…

Просто – будь повнимательнее. Я тебя здесь не жду…

Прости, братишка. Теперь я понял тебя, понял и то, о чем ты хотел меня предупредить и зачем ты вообще приходил. Прости… но я, наверное, не смогу выполнить твой приказ и в этот раз. Я тоже вряд ли увижу старость.

Может, так оно и лучше.

Бойся не мертвых, братишка. Бойся – живых…

Я загадал желание – ведь раз я бросил монетку, я имел право это сделать, верно? И направился навстречу смерти…


– Я к вашим услугам, сударь… – не доходя пяти шагов, сказал я.

Незнакомец, который пришел за мной издалека, улыбнулся. Ему было… от тридцати до сорока, ближе к тридцати, чем к сорока. Легкая ветровка, джинсы, тяжелые армейские ботинки, длинные волосы до плеч. Худое, чуть вытянутое лицо, аристократическая гвардейская осанка. Да, это точно он…

– По-моему, мы с вами не успели оскорбить друг друга столь серьезно, сударь… – сказал он, – мы даже не представлены друг другу, как полагается. Алан Сноудон, двенадцатый граф Сноудон, наследный князь де Роан, герцог де Субиз, старший лейтенант армии Его Величества Короля Эдуарда Девятого, честь имею.

– Наследный дворянин, князь Александр Владимирович Воронцов, адмирал флота Его Императорского Величества Павла Второго Романова, честь имею, – отрекомендовался и я, – полагаю, наше дело касается только нас двоих, верно? Не стоит никого в это впутывать.

– Да, вероятно. Вы можете мне не поверить, сударь, но я здесь, можно сказать, на экскурсии. Сюда стремятся извилистые наши пути…

Мы пилигримы, господин. Под вековечным небом
Единственный мы держим путь средь всех путей земных —
За гребень голубой горы, покрытой белым снегом,
Через моря в пустыне волн – то ласковых, то злых, —

процитировал я.

В пещере неприступной там, на неподкупном троне,
Всевидящ и безмерно мудр, живет пророк святой.
Все тайны жизни он лишь тем доверчиво откроет,
Кто устремился в Самарканд дорогой Золотой.
Приятен караванный путь, когда пески остынут.
Огромны тени. Даль зовет. Колодцы – за спиной.
И колокольчики звенят сквозь тишину пустыни
Вдоль той, ведущей в Самарканд, дороги Золотой…

– непринужденно подхватил граф Сноудон на том же самом языке, на котором цитировал это стихотворение я, на русском. – Да, вы правы, сударь. Джеймс Элрой Флекер, великолепное стихотворение. В самом деле, я служил в Двадцать втором полку особого назначения, но это все в прошлом. Сегодня я не более чем егермейстер Двора Его Императорского Величества Эдуарда Девятого, Короля Англии, Шотландии, Ирландии и всех объединенных территорий. А здесь я… можно сказать, отдаю дань памяти мертвым. Тем, кто погиб, сражаясь за Британию, и не только из нашего полка…

Я внезапно понял, что у этого человека, возможно, нет оружия. Нет, скорее всего, его кто-то прикрывает, и у этого-то человека оружие есть, но вот у графа Сноудона его может и не быть. Даже наверняка его нет.

– Мало кто из вашего полка смог побывать в этом городе, сударь…

Граф Сноудон невесело улыбнулся.

– Мы старались.

– Да, я признаю это, – подтвердил я, – вы очень постарались. Как и мы…

И снова молчание. Тяжелое, нехорошее. Как в фильме «Профессионал», где двое стоят друг против друга с револьверами за поясом. Здесь фокус в том, что револьвера нет либо у одного, либо и вовсе – у двоих…

Тогда зачем он здесь…

– Сударь… – сказал граф Сноудон, – я здесь для того, чтобы передать послание Его Императорскому Величеству Императору Всероссийскому Павлу Второму Романову от Его Величества Эдуарда Девятого, Короля Англии, Шотландии, Ирландии и объединенных территорий. У меня нет никаких намерений, кроме намерения выполнить приказ Короля, и, выполнив его, я немедленно покину территорию вашей страны.

– Сударь, для передачи подобных посланий существуют Чрезвычайные и Полномочные Послы, к которым я никак не могу относиться. Меня нельзя даже считать придворным.

– Сударь, Его Величество Эдуард Девятый, Король Англии, Шотландии, Ирландии и объединенных территорий, дал мне четкие и однозначные инструкции, не допускающие никакого двусмысленного толкования как относительно самого послания, так и относительно адресата, которому следует его передать. Этот адресат – вы, сударь, и в том нет никаких сомнений. Я не могу обсуждать волю своего Короля, полагаю, что и вы не осмелитесь обсуждать волю своего Императора. Приказ должен быть исполнен, поэтому я здесь. Я искал возможность передать послание два с лишним месяца.

– Из уважения к вашему упорству, сударь, я приму ваше послание и передам его надлежащему адресату. Давайте его мне.

– Сударь, вы полагаете, такого рода послания возможно доверять бумаге? Я помню это послание наизусть и должен устно передать его вам.

Признаюсь, растерялся.

– Но как в таком случае гарантировать его подлинность и надлежащую достоверность? – спросил я.

– Сударь, залогом его точности и достоверности будет служить моя и ваша честь, – сказал Сноудон.

Я понял, что если я позволю себе усомниться в чести графа Сноудона, князя де Роана, герцога де Субиза, то как раз это и будет серьезным оскорблением, а следовательно, и поводом для стрельбы. Еще одним. Все это вообще сильно походило на фильм про рыцарей, только на дворе было второе десятилетие двадцатого века, время совсем не рыцарское, и я не был похож на рыцаря, и мой визави тоже не слишком-то был на него похож. Это было время ножей, которые всаживают в спину по самую рукоятку, время зла, предательства, недоверия, интриг, усталости от долгой войны. Время, когда никто не мог доверять никому, когда пацаны, желавшие служить стране, шли на войну и возвращались оттуда нравственно, а то и физически искалеченными, когда ненависть стала нормой жизни – неважно, ненависть к кому. Я почему-то вспомнил слова Евангелия от Иоанна: мы знаем, что мы от Бога и что весь мир лежит во зле. Сейчас никто не мог сказать, что он от Бога, а вот во втором не стоило сомневаться. Две тысячи лет прошло с написания этих строк, но мир почти не изменился. Разница в том, что у меня нет меча и у графа Сноудона его нет, зато где-то здесь есть снайпер – уверен, что есть. Вот и вся разница.

– Говорите тише, друг мой. Давайте отойдем в сторону, где нас будет не так слышно.

Я сделал несколько шагов и сместился к колонне, резко ограничивая возможности снайпера – теперь я стоял не на открытом месте, и, возможно, колонны перекрыли снайперу линию огня. Граф тоже сделал несколько шагов.

– Мы не друзья, сударь, и вряд ли когда-то станем, – сказал он, – вы готовы слушать и запоминать?

– Я готов.

– Его Величество Эдуард Девятый, Король Англии, Шотландии, Ирландии и объединенных территорий приветствует своего венценосного собрата, Его Императорское Величество Императора Всероссийского Павла Второго Романова и предлагает ему заключить долговременный и прочный мир ради будущего наших народов и всей земли, – сказал граф, – условия мира следующие: Российская и Британская империи возвращаются к территориальному состоянию, существовавшему до Второй мировой войны, при этом Британская империя и Содружество наций признает полный и безоговорочный суверенитет империи Российской над следующими территориями: территория бывшей Османской империи, за исключением Египта и африканских владений, но включая Аравийский полуостров, за исключением договорного Омана, Персия полностью, Афганистан, включая Зону Племен, но исключая отторгнутые от Британской короны порты Гвадар и Карачи и прилегающие территории, также все туркестанские и среднеазиатские территории, находящиеся сегодня под суверенитетом или вассалитетом Российской империи. В свою очередь, Российская империя признает полный и безоговорочный суверенитет Британской империи и Содружества наций над следующими территориями: Британский Судан, Египет, договорный Оман, Британская Индия, за исключением Зоны Племен, но включая порты Гвадар и Карачи и прилегающие к ним территории. Британская империя дает Российской империи три года на эвакуацию своих наземных и морских сил из портов Гвадар и Карачи, кроме того, Британская империя обязуется в течение десяти последующих лет полностью выплатить всю сумму, которую Российская империя потратила на восстановление и укрепление указанных портов, на строительство как гражданских зданий и сооружений, так и зданий и сооружений военного характера. Указанная сумма будет определена в ходе работы двусторонней комиссии с привлечением в качестве арбитра представителей любых пяти крупных и уважаемых инвестиционных и строительных фирм с безупречной репутацией по договоренности сторон, при том что ни одна из этих фирм не должна быть инкорпорирована на территории Британской или Российской империи. Все расчеты будут проводиться в надлежащем порядке через Базельский банк международного регулирования в золотом эквиваленте. Обе договаривающиеся стороны берут на себя обязательства прекратить и более никогда не содействовать вылазкам любых террористических или криминальных групп с территории одной договаривающейся страны на территорию другой, а также на территории вассальных и союзных стран, сотрудничать в деле пресечения бандитизма и терроризма. Кроме того, Российская империя принимает на себя обязательства не посягать на явные и неотъемлемые права и преимущества Британской империи в отношении ее бывших и нынешних заморских колоний, а также содействовать отмене ограничений военного характера, принятых по Бисмаркскому договору. Британская империя, в свою очередь, обязуется прекратить и более никогда не повторять любые попытки, направленные на лишение России ее суверенных прав и преимуществ относительно названных выше территорий, на возбуждение общественного недовольства в России, на смену власти и на отрешение Правящего монарха или Дома в целом. Таково наше предложение, и это единственное и последнее предложение о мирном разрешении между нашими суверенными державами. Король Эдуард Девятый, защитник рыцарства, суверенный монарх и властелин Англии, Ирландии, Шотландии и прочих объединенных территорий.

Выслушивая все это, я не понял только одного – это мы победили во Второй мировой или нас победили? Британцы, видимо, считают, что они – победили.

– Я понял и все передам в точности, – сказал я.

– В таком случае не смею больше отвлекать вас сударь.

– Постойте, – сказал я.

Граф остановился.

– Если уж вы предприняли столь экстраординарные усилия к тому, чтобы найти меня, извольте выслушать и то, что я и мои люди, которые воюют на переднем крае против засылаемых вами террористов, думают про вашу страну и ваш народ.

Граф ничего не ответил.

– В течение многих лет, даже многих сотен лет Британия проводила неукротимо враждебную политику против моего народа и моей страны. Она собирала коалиции для того, чтобы идти на нас войной, умышляла на убийство и убивала наших Императоров, сама шла на нас войной, готовила расчленение моей страны и истребление моего народа, поощряла и возбуждала против нас сепаратистов, террористов и подонков всех мастей и видов, считала мой народ дикарями, а своих людей людьми первого сорта. Все это является тяжким и несмываемым оскорблением для любого человека моего народа, начиная от дворянина и заканчивая последним простолюдином. И если мы и дикари, сударь, – только милосердие моего Императора, милосердие к побежденным помешало нам водрузить русский флаг над Букингемским дворцом и покончить с извечным врагом точно так же, как варвары покончили с Римом. Но вам оставили ваше государство, а вы, судя по вашим действиям в Афганистане, не оставили своих злодеяний. В таком случае берегитесь, сударь. Настанет час – и русский флаг взовьется над Тауэром, а Англии больше не будет.

– Вы все сказали? – спросил граф Сноудон.

– Нет, не все, сударь. Мне известно о том, что ваши люди активно действуют в Афганистане, и точно так же мои люди ведут тайную войну в Британской Индии. Поскольку и вы, и мы являемся цивилизованными странами и не можем в своих деяниях опускаться на уровень банд, я предлагаю вам выйти на надлежащие круги и передать мое предложение. Оно состоит из двух частей. Первое – тела погибших в ходе специальных операций солдат передаются друг другу без каких-либо условий и выкупа на оговоренном контрольном пункте, потому что каждый солдат имеет право быть должным образом похороненным в земле своей страны, за которую он сражался и погиб. Что же касается раненых и пленных, то любая из сторон, на территории которых оказался раненый или пленный, обязана оказать раненым надлежащую медицинскую помощь, а пленным – обеспечить содержание, соответствующее нормам милосердия, гуманности и порядочности, опираясь на Женевскую конвенцию. Что же касается обменов военнопленными – о том договариваться отдельно и исходя из принципа ad hoc[57].

– Это все?

– Да, сударь, это все. Извольте передать заинтересованным лицам это мое предложение как командующего.

– Я вас понял, сударь.

– В таком случае – прощайте.

– Прощайте, сударь.


Люнетта с детьми ждали меня у памятника Ходже Насреддину. У Люнетты было такое же выражение глаз, как тогда, в расстрелянном и изрезанном ножами фанатиков Тегеране…

– Кто это был? – спросила она.

А я видел только то, что она беспокоится за меня…

– Один старый друг. Я…

– Ты должен уехать, да?

– Да… – вздохнул я, – извини, ладно.

– Мне нечего прощать.

– Нет, есть. Но я и в самом деле должен уехать.

Александр, Сашка просто смотрел на меня и ничего не говорил. А дочь Николая – ее звали Катерина – прижалась к матери и тихо, так тихо, что я ее едва расслышал в гомоне площади, сказала:

– Возвращайся…


– Ты здесь? – негромко спросил Сноудон, пристегиваясь.

На заднем сиденье завозились…

– Здесь, здесь… – Эдвард Кейн, капитан третьего ранга Флота Его Величества, а ныне придворный переводчик Его Величества с русского и немецкого языков, прятал в узел детали разборной самозарядной снайперской винтовки, – черт бы тебя побрал, не мог спокойно стоять…

– Солнце очень жаркое…

Рыкнул и ровно забубнил крупнообъемный дизель «Интера». Граф Сноудон мигнул фарами перед тем, как тронуть машину с места – улицы здесь были узкие, старые, не такие, как в Ташкенте…

– Что это был за козел? – спросил Кейн, пытаясь немного размять затекшие от долгого неподвижного лежания со снайперской винтовкой мышцы.

– Адмирал русского флота, – равнодушно сказал Сноудон, – ныне командующий Ограниченным контингентом в Афганистане.

– Черт бы его побрал. Надо было пристрелить его, и дело с концом.

Сноудон улыбнулся так, что сидящий на заднем сиденье Кейн мог видеть его улыбку через зеркальце заднего вида. Одними губами, как умеют только дворяне.

– Знаешь… еще сто лет назад не редкостью было то, что, когда снайпер брал на мушку вражеского офицера, он получал команду «отставить», – прокомментировал граф, – считалось, что офицеры и дворяне служат в армии совсем не для того, чтобы их убивали простые солдаты.

– Полная херня, – ответил Кейн, который не мог похвастаться таким же знатным происхождением, как его напарник, хотя отец его и выслужил личное дворянство, – если есть возможность убить врага, его надо убить, и дело с концом.

– Да нет, друг мой, это было правильно. И есть кое-кто похуже, чем враги. Намного хуже.

– И кто же это?

– Подонки. И избавиться от них намного сложнее. Мы успеваем на самолет?

– Пока еще да…


25 июня 2016 года
Константинополь
Белый дворец

…Британская империя, в свою очередь, обязуется прекратить и более никогда не повторять любые попытки, направленные на лишение России ее суверенных прав и преимуществ относительно названных выше территорий, на возбуждение общественного недовольства в России, на смену власти и на отрешение Правящего монарха или Дома в целом. Таково наше предложение, и это единственное и последнее предложение о мирном разрешении между нашими суверенными державами. Король Эдуард Девятый, защитник рыцарства, суверенный монарх и властелин Англии, Ирландии, Шотландии и прочих объединенных территорий…

Я замолчал. В географической комнате – так называли большую, специально оборудованную комнату, где были карты, столы для проведения военных занятий, а на стенах были искусно выполненные рельефные карты местности всех континентов Земли – повисло тяжелое молчание.

– Это все? – спросил Павел Второй, еще не коронованный[58] Император Всея Руси, Султан Анатолийский и Цезарь Рима, но уже входящий в дела Империи самым активным образом.

– Так точно, это все.

В медовом золоте дня, льющемся из пришторенных окон, неспешно плавали пылинки. Босфор за окном дышал столь благодатной в летнюю жару прохладой.

Император встал. Прошелся по комнате. Он сильно вытянулся… обещал быть намного выше отца, уже сейчас был выше – в мать. Голенастый, длинноногий, сильно вытянувшийся за последние два года подросток. Только вот тому, кто осмелился бы бросить ему вызов, следовало бы знать, что в двенадцать лет он схватил автомат у убитого бойца и выстрелил во врага, а несколькими днями позднее хладнокровно планировал побег, входя в доверие к британцам, охранявшим его. Неужели Эдуард Девятый не знает этого? После того, что произошло в Канаде, для Павла любой англичанин – смертельный враг.

– Это все, что соизволил сказать тот англичанин?

– Так точно, это все, – повторил я.

– Почему же они выбрали для передачи информации именно вас?

– Я не могу знать.

Павел хмыкнул.

– Возможно, я знаю. В древние века существовала традиция посылать отрезанную голову посла тем, с кем никогда не может быть мира. Очевидно, граф Дерби просто не решился рискнуть своей головой.

Павел прошелся по комнате. Остановился у полок с расходными картами.

– Способ передачи и характер ответного послания не указывался?

– Никак нет.

– Что ж… в таком случае…

Павел достал одну из карт, поместил ее на подставку. Я видел, что это была карта Англии, точнее метрополии. Павел прижал ее магнитами, отступил немного, полюбовался, как художник – чистым холстом, рисуя на нем взглядом контуры будущего шедевра. Потом взял мягкий красный карандаш, которые тут были в изобилии, и решительно, крест-накрест перечеркнул территорию Британской метрополии. Отступил, еще раз полюбовался…

Это было объявление войны. Войны не на жизнь, а на смерть.

Из одного из шкафов Павел достал большой конверт из плотной манильской бумаги. Сложил карту и упаковал ее в конверт, намазал край конверта клеем, прижал…

– Не припомните адрес? Помнится, британский Суверен более не живет в Букингемском дворце.

– Стрэдфорд на Эвоне, Ваше Величество…

– Ах да… Верно.

Павел написал адрес перьевой ручкой, подождал, пока высохнет. Подошел, протянул конверт мне.

– На обратном пути не сочтите за труд заглянуть на почту, сударь. Простого почтового послания будет достаточно, ни к чему излишне тратиться.

Я представил себе лицо служащего почты, забивающего адресата в компьютер – Его Королевскому Величеству Эдуарду Девятому Виндзору, Королю Англии, Шотландии Ирландии и объединенных территорий, Стрэдфорд на Эвоне, замок Уорвик, графство Уорвикшир, Великобритания, в собственные руки. Даже то, что ответное послание было послано обычной почтой, самым дешевым способом отправления, будет оскорблением.

Но англичане сами нарвались своим предложением мира. Характер их предложения был не менее оскорбителен – по сути, нам предлагалось отступить и своими руками порушить то немногое, что удалось добиться на линкоре «Бисмарк» во время тяжелых переговоров о мире. Невероятно наглые по сути предложения предполагали лишение нас территорий, взятых силой оружия в обмен на туманные обещания мира. Что касается меня, то я полагаю наилучшим способом обеспечить мир – собрать все силы флота и обеспечить высадку на Британских островах, даже если и Священная Римская империя нас не поддержит, даже если это будет угрожать войной. И обычное правило политика, геополитика, да просто любого мудрого человека: ничего не давай за обещания, кроме обещаний.

– Так точно, Ваше Величество, исполню в точности.

– Будьте любезны.

Павел старался вести себя как взрослый… получалось у него не совсем… но что-то в нем было… какая-то отчужденность, отстраненность и в то же время харизма, уверенность в том, что он делает, и способность передавать эту уверенность другим. Это отличительные черты скорее его прадеда… Николай, например, был бесшабашным, но своим. Видимо, в Павле все же доминировала британская кровь, точнее – североамериканская, как бы мало ее ни было. Североамериканцы отличные руководители и организаторы, но вот личного мужества им недостает.

– Как дела в Афганистане?

– Воюем…

– Это не тот ответ, который я хотел бы получить…

Павел снова показал, кто он есть. Это был совсем не тот Пашка в канадском лесу у американской границы… когда британцы захватили его и Ее Величество в заложники и мы вышли на них, чтобы освободить. Впрочем… а с чего это я знаю, каким он был тогда? Тогда он хладнокровно подсчитал тех, кто их охранял, сколько их, как именно они дежурят…

Как говорили про Александра Четвертого, когда он только еще воспринял царские регалии, – Россия с ним или падет в бездну, или взлетит к сияющим вершинам. Похоже, Павел – первый император, который в прадеда, при том что русской крови в нем меньше половины[59].

Я выбрал из карт нужную, закрепил ее на стенде. К докладу я не готовился, но нас еще в училище учили, что офицер должен быть готов к докладу в любую минуту…

Павел внимательно выслушал мой доклад.

– Значит, англичане не проявляют особой решительности, верно?

– Так точно.

– Это затишье перед бурей.

Я покачал головой.

– Ваше Величество, не думаю, что эта буря разразится в ближайшие двадцать лет. У них нет флота, а без флота они чувствуют себя очень неуютно. Мы сильно ослабили их в Индии, и они понимают, что Шестое восстание их прикончит, на сей раз они не справятся с ним. И единственный шанс для них: не допустить Шестого восстания – сидеть тихо и заигрывать с местными.

Павел покачал головой.

– Все это так. Но я полагаю, что неплохо знаю английскую породу… у них есть одна очень неприятная привычка. Чертовски неприятная привычка. Когда им что-то не нравится, они бросаются в бой очертя голову. И сразу бьют в челюсть.

Я склонил голову, ничего не ответив.

– Вы будете делать доклад моей тете?

– Полагаю, что у меня не хватит времени на это, Ваше Величество. К тому же ваша тетя не расположена к подобным… докладам.

Будущий Император промолчал.

– И правильно… – добавил я, – женщины не должны иметь касательства к войне.

– Это правильно, – сказал Павел, – только я все больше и больше задаюсь вопросом: у нас сейчас – мир или война?


Самолет, конечно же, дожидался меня. Хотя я опаздывал, едва ли кто-то взлетит без меня. Дожидаться меня приходилось и той полусотне солдат, офицеров, казаков, которые летели в Афганистан на замену.

На обратном пути я завернул на почтовое отделение и отправил письмо. В нарушение указаний Наследника потратил некую сумму на срочную доставку.

Ксении я докладываться не стал – не стоит вовсе, чтобы она знала о моем визите в Санкт-Петербург. Мы вообще старались не общаться по обоюдной негласной договоренности, избегать друг друга – нет никаких сомнений в том, что о моих визитах в Ташкент доброжелатели потрудились доложить. Ставить в неловкое положение я не хотел ни себя, ни ее. Но все тайное становится явным, а особенно в Константинополе. И если я не явился с визитом – это само по себе кое-что да значило. Так что телефон зазвонил, когда я уже шел к самолету, и было плохо слышно от шума винтов…

Но слышать было просто нечего. Трубка молчала, и я тоже молчал. Потому что и без слов понял, о чем разговор.

– Дурак ты… – наконец сказала Ее Императорское Высочество, принцесса Ксения, Регент Престола.

Доложили…

Я не знал, что сказать. Потому и решил сказать правду.

– Ксень… – сказал я, называя ее так, как в детстве, тогда, в кустах над тридцатиметровым обрывом, – я семью хочу. Прости меня, ладно…

Ксения нажала кнопку и оборвала связь…


10 июля 2016 года
Пешавар, Британская Индия
Операция «Котел»

Пешавар. Приграничье. Город под злым, раскаленным, как пламя газовой горелки, солнцем. Город из тьмы времен, где двадцать первый век и век девятнадцатый разделяют всего лишь несколько метров улицы.

Этот город не похож ни на что другое, его можно сравнить лишь с некоторыми городами континентальной Японии, но здесь есть ни с чем не сравнимый восточный колорит. Роскошные офисы центра – здесь соседствуют даже не с нищетой… а с местными жителями, спокойно гадящими в проулках на землю, со скотом, который режут прямо на улицах так, что в религиозные праздники по улицам не пройти, не наступив в лужу крови, чисто выбритые, с дипломами британских университетов купцы здесь соседствуют с фанатичными бородачами, о взгляд которых можно изрезаться в кровь. Бизнес, а Пешавар известный торговый перекресток всей Азии, часть Великого шелкового пути, здесь соседствует со средневековой нетерпимостью, здесь проводят довольно откровенные показы мод, а в километре отсюда родственники убивают молодую девушку, которая слишком много себе позволила. Даже не в смысле секса… просто ее застали с каким-то парнем, а здесь не важно, что на самом деле было, важно, что подумают другие. Никто и никогда не пытался по-настоящему покорить Пешавар, даже англичане, которые владели им, хорошо понимали, что они не более чем всадник, пытающийся удержаться на спине бешено скачущего тигра. Но у двенадцатимиллионного (с пригородами), многоязыкого, торгового Пешавара было одно неоспоримое достоинство – здесь можно было затеряться так, что никто тебя не найдет и за сто лет. Пока ты не начнешь действовать…

Пешавар был местом расквартирования Пешаварской стрелковой бригады, являющейся частью Британской индийской армии. Серьезно ослабленная Бисмаркскими соглашениями, она все еще оставалась грозной силой, и главное – ее поддерживали многие местные если и не активно, то по крайней мере мирились с ее существованием и признавали ее право находиться здесь. И вовсе не по праву сильного. Просто до прихода британцев Индия по факту не была единой, она представляла собой разношерстный конгломерат постоянно спорящих и ссорящихся между собой княжеств. Междоусобица уносила каждый год на порядок больше жизней, чем англичане, память об этом была жива в народе. И потому с британцами мирились точно так же, как мирились и с русскими в порту Карачи. Ведь русские тоже были Империей, высшим судьей в спорах, старшим братом…

Главный штаб Пешаварской стрелковой бригады находился на Артиллери-роад, такое вот странное название улицы в центре Пешавара, на ней когда-то действительно был завод, производящий артиллерийские орудия. Охрану его нес тринадцатый пехотный полк, известный как батальон Соммерсетской легкой пехоты. Батальон с долгой и славной историей, он был сформирован в 1685 году седьмым графом Хантингтоном и успел поучаствовать во множестве кампаний, которые вела Империя, – от боев в Афганистане до Крымской кампании. Его казармы в метрополии находились в Тонтоне и многозначительно назывались «Джелалабад барракс» – джелалабадские бараки. Несмотря на то что полк этот числился обычным пехотным, не горнострелковым и тем более не полком специального назначения, исторически полк поддерживал чрезвычайно высокий уровень подготовки, превосходящий горнострелковые и ставящий этот полк почти на один уровень со спецназом. Основой этого служил богатый боевой опыт солдат полка – последние тридцать с лишним лет они были расквартированы в Афганистане и поднаторели в искусстве как городских боев, так и горных вылазок, оплачивая кровью драгоценные крупицы опыта. В полку был сильный и стабильный сержантский состав, способный за год превратить желторотого новичка в бравого и, главное – подготовленного солдата. Действующий командир полка лорд Гамильтон был богатым человеком и заботился о содержании полка, как о содержании любимой, хоть и ветреной любовницы, пусть нам будет позволено такое сравнение[60]. В частности, в полку имелись нештатные легкие вертолеты «MD500», а солдаты вместо ужасающих винтовок «L85» были вооружены канадскими карабинами «Диемако»[61], легкими, надежными и не в пример более удобными, чем уродливый огрызок королевского арсенала Роял Орднанс.

В ходе последней кампании полк избежал разгрома. Когда пришло известие о том, что русские малыми силами взяли Кабул, а генерал граф Апраксин наступает на Кветту двумя тысячами единиц бронетехники, полк занял позиции на Первом национальном шоссе, перекрыв его, как и предписано было по плану стратегической обороны. Первое национальное шоссе – это дорога Пешавар – Джелалабад – Кабул, в узких местах между Джелалабадом и Кабулом с трудом расходятся два грузовика – и полк занял позиции на горных склонах, ожидая своего шанса умереть за Империю. Шансов не было практически никаких, они видели проносящиеся высоко в небе, оставляющие за собой перистые сдвоенные следы самолеты, и у них не было никаких сомнений насчет того, чьи это были самолеты. Но русскую броню они намеревались потрепать изрядно. Только вот русские так и не пришли, они не увидели даже их передовых дозоров и так и жарились на скалах, изнемогая от жажды, пока не пришел приказ отступать. Русские силой вырвали у Англии Бисмаркское соглашение, согласно которому ни одного британского солдата не должно было остаться на территории Афганистана. Полки генерала Апраксина без боя входили в Карачи, когда они отступали из Джелалабада, взорвав свои казармы и пройдя по улицам города под «Марш принца Альберта». Возможно, они еще вернутся. Даже наверняка вернутся.

Сейчас они временно разместились в казармах ВВС, которые те вынуждены были покинуть, там же они и находились. По факту – их основной задачей было гарантированное удержание бывшей базы ВВС как площадки для экстренной эвакуации британских граждан на случай резкого обострения оперативной обстановки, то есть мятежа. Но также они охраняли и особо важные объекты в городе, в том числе штаб, а также были личным резервом командира Пешаварской бригады.

Сегодня было летнее утро, точнее – не само утро, а промежуток времени между утром и днем. Утро здесь – это такое благословенное время суток, когда солнце уже взошло, но не успело развеять ночную прохладу своими безжалостными лучами, и еще можно жить и существовать в относительном комфорте, когда форма не пропитана потом и не надо пить омерзительный, подсоленный горячий чай из термоса, чтобы компенсировать потерю влаги и не свалиться с тепловым ударом прямо на посту. И это была пятница – то есть ровно тот благословенный промежуток недели, когда все правоверные встали на намаз и по причине этого не могут ничего творить. В принципе с местными автохтонными жителями можно было уживаться, но жить было невозможно, потому что цивилизованный человек не мог предполагать, кто и что может вытворить совершенно неожиданным образом. Местные были непредсказуемы, и для британцев, привыкших в порядку, – это было самое скверное. Не так давно произошел случай, когда старик привез на тележке в расположение полка полумертвого британского солдата. Он выкупил его на базаре и провез шестьдесят миль – британский хирург спас его внучку, и он хотел отплатить за это. С другой стороны – никто не мог чувствовать себя в безопасности за пределами военных компаундов: у местных было за что мстить британцам, и сейчас они решили, что мстить – самое время, британцы слабы. Это было как «Афганистан – страна чудес…»[62].

И сейчас это благословенное время кончалось. Да, сэр, кончалось…

Улицы, необычно пустынные, стали стремительно наполняться людьми, и стало понятно, что намаз кончился…

– Эй, братва, сейчас будет веселуха! – крикнул Роджер МакКормак. Рыжий, длинный, неунывающий шотландец стоял на самом опасном посту – около ворот. К его услугам – была небольшая, полностью бронированная кабинка с бойницами, но, если будет что-то серьезное, с тем же успехом можно было прикрыться листом газеты. У местных есть гранатометы…

– Старик, ты что-то про это знаешь? – по-свойски обратился к земляку капрал Николас Дин.

– Ни хрена не знаю.

– Эй, Родж, ты о чем? – крикнул Дин сорванным голосом. Они от нечего делать устроили конкурс оперных певцов вчера вечером, и все было смешно до тех пор, пока не выяснилось, что они разбудили командира. Командир, лорд Гамильтон имел свой дом в офицерском компаунде, огороженном месте, единственном приличном в этой чертовой дыре, по сути, кусочке Англии, но в последнее время он все чаще и чаще оставался ночевать в штабе.

– Говорят, сегодня будут наказывать за прелюбодеяние.

Англичане есть англичане. Они соблазняли местных девчонок, а потом им было смешно смотреть, как тех забивают камнями озверевшие родственники. Конечно, так было далеко не всегда… по-всякому было.

– И чо в этом смешного?

– Да так. Посмотреть на этих придурков, будто им детей аист приносит, мать их…

Где-то вдалеке затрещали выстрелы. Это было слышно и в штабе.

– Родж, что там творится? – крикнул лейтенант Солви, командир патруля.

– Ни хрена не видно. Где-то на севере…

Солдаты, может, и успокоились, но не лейтенант. Один, два выстрела, может, автоматная очередь – это еще куда ни шло, но не это. Несмотря на молодость – двадцать шесть лет, – он был уже опытным, повидавшим виды британским томми. В частности, по характеру стрельбы он умел примерно понимать, что происходит. Обычно перестрелка развивается так: выстрелы, потом еще выстрелы, потом уже конкретная стрельба – по нарастающей, в общем. Либо несколько выстрелов, и все. Здесь нет ничего опасного, тут или разборки местных, или кто-то тупо проверяет свое оружие. Но то, что он слышал, в корне отличалось от подобных безобидных ситуаций. Сразу, без какого-либо вступления – настоящий град пуль, стрельба из нескольких стволов. Это значило, что кто-то попал в засаду. Или началась бойня, что более вероятно, потому что только что закончился намаз, и, значит, кто-то подстерег выходящих после намаза людей и открыл по ним огонь из автоматического оружия в несколько стволов. Возможно, это шииты убивают суннитов или наоборот. Возможно, это пуштуны убивают местных или наоборот. Но как бы то ни было, если его предположение верно, то уже через пару часов город превратится в кипящий котел.

– Барди, заводи машину. Двадцать ярдов вперед, встань перед воротами…

– Сэр, я…

Увидев белое как мел лицо и плотно сжатые губы лейтенанта, солдат, сидевший за рулем, ничего не сказал и завел двигатель.

Шерп покатился вперед. На нем стояла морская спарка пулеметов «Энфилд» с водяным охлаждением – лицензионный вариант североамериканского «М2 water cooled», не самое плохое вооружение на случай, если придется встречать агрессивную толпу. Широкий, тяжелый пехотный транспортер прокатился через открытые ворота, повернул влево и остановился.

Стрельба почти прекратилась, были слышны только отдельные выстрелы, но это было еще хуже, потому что стреляли в разных концах города. Не исключено, что кто-то выстрелами поднимает толпу, чтобы устроить кровавую баню.

– Родж, смени на пулемете… – продолжал командовать лейтенант, посылая к пулемету самого опытного солдата из всех. Никакой обиды тут не было: пока все было тихо, место за пулеметом отводили новичку, там потому что жарче всего, да и снайпер первым бьет по пулеметчику. Но как только начинаются «горячие деньки», то за пулеметом должен быть самый опытный боец. И потому новичок безропотно полез вниз, уступая место.

– На пулемете готов! – доложил капрал, который уже четыре года отпахал в полку и понимал, что к чему.

Лейтенант рассматривал улицу. Все шло к худшему – автомобильный поток ослабевал, людской – еще больше. То тут, то там виднелись захлопываемые ставни. Люди тоже слышали это и готовились к худшему…

– Бак, смотри назад…

– Есть!

– По фронту! – заорал МакКормак. – Групповая цель!

Лейтенант успел повернуться, чтобы увидеть нелепый на этой улице, громоздкий и роскошный лимузин «Коулман»[63], идущий в их сторону, и следом за ним – «Рейндж Ровер», на подножках которого висели гроздьями бойцы с автоматами и в окно которого высовывался черный флаг.

– Не стрелять!

– Они вооружены!

– Мать твою, не стрелять! Не стрелять!

Дело в том, что лейтенант узнал машину. Человек, который владел ею, бывал в штабе, и не раз, в то самое время, когда он его охранял. Конечно, он использовал не эту машину – а внедорожник «Рейндж Ровер» с затемненными стеклами, которых в городе было полно.

МакКормак выполнил приказ, но приказ не говорил о том, что не надо быть готовым открыть огонь – и потому он отслеживал продвигающиеся машины прицелом своей установки, готовый угостить сотней-другой пуль калибра 0,5 дюйма всех, кто этого заслуживает.

Машины остановились, когда лейтенант вышел из «Шерпа» и повелительным жестом приказал «стоять». Из «Рейнджа» посыпались бандиты – личная охрана.

– Он умирает! Он умирает! – закричал кто-то.

– Молчать! – заорал лейтенант по-английски. – И кто-то один! Кто умирает?!

– Шейх умирает!

– Он истекает кровью!


4 июля 2016 года
Пешавар, Британская Индия

Три мудреца с Востока,

Мы прибыли сюда с дарами

Издалека…

«Круг Матарезе»
Роберт Ладлэм

Пешавар, перекресток путей, богат гостиницами. Любой путник, богат он или беден, найдет себе пристанище по кошельку. Богатым – отели в старом Пешаваре, построенные британскими отельерами в стиле «британский радж»[64]. Победнее, но тем кто приехал по делам, безликие гроздья отелей около основных рынков и торговых путей, около них есть большие склады для товара, которые можно взять в аренду вместе с номером. Тем, кто приехал не по торговым делам, но не имеет достаточно денег, чтобы поселиться в центре, лучше посоветовать покинуть этот город как можно быстрее. В Пешаваре неспокойно, похищают людей и для «отдыха в краю приключений», для того чтобы почувствовать себя первопроходцем, лучше выбрать другое место. Например, Абботабад, небольшой городок в горах, поросших соснами, где все старшие офицеры держат свои виллы и там расквартированы войска. Ну, а тем, кто приехал продавать себя или своих детей, найдется крыша и охапка соломы в одном из морских контейнеров, поставленных возле рынков, за сущие пенсы или вообще бесплатно.

Город Пешавар, город на Великом шелковом пути, – город совершенно библейский, здесь проходят сквозь время и пространство, из двадцать первого века в восемнадцатый каждый день, и не по разу. Современные трассы, военные городки, база ВВС, которая теперь принадлежит русским, потому что русские подошли совсем вплотную к городу, бетонные трассы с высоченными, выше метра отбойниками, на которых можно держать сто двадцать – сто тридцать километров в час. Но стоит только сойти с главной улицы – и вот ты уже в веке девятнадцатом. Бачи в сандалиях с деревянными подошвами, торгующие вразнос самодельными сладостями, лепешками и чаем, суровые, бородатые, обветренные лица, в которые намертво въелся особенно сильный, горный загар, кривые кинжалы за поясом. Торговля на каждом углу, плакаты с наивными сюжетами из Болливуда, прикрывающие убогие, щербатые, рушащиеся на глазах стены старых домов. Телеги, запряженные быками и волами, водоносы и дровоносы со своими огромными телегами, которые на вид не под силу стронуть и троим, автомобили, разукрашенные, как индуистские храмы. Здесь жили просто: испражнялись прямо на улицах, лечились чтением Первой суры Корана, резали жен только потому, что пошел какой-то слух, ибо честь мужчины дороже жизни женщины. И жили… англичане не смогли ничего изменить, хотя честно пытались. И русские не смогут. Никто не сможет…

Несколько человек прибыли в Пешавар с запада, с русских территорий. Пуштунские территории сейчас начинались в пяти милях от городских окраин, так что «прибыли» – сильное слово, но будем считать, что прибыли. К таким гостям с пуштунских территорий всегда относятся настороженно, но русским не был ни один из них, и это снимало часть подозрений. Невысокие, узкоглазые дети гор – киргизы, в которых причудливо перемешалась кровь белых и азиатов, один казах, бородатый, широкий и крепкий, трое или четверо, национальность которых так сразу и не определить – то ли узбеки, то ли таджики, то туркмены, то ли еще кто. Все пожилые – ни одного моложе сорока, и из этого тоже можно сделать определенные выводы: под подозрением всегда молодые, именно они служат и в армии, и в спецподразделениях. Но не эти – старшему среди них было вообще лет шестьдесят, и можно было сомневаться только насчет возраста киргиза, потому что у него, как и у всех представителей азиатских рас, определить возраст по внешнему виду очень трудно.

Все они были одеты как купцы – не бедные, но и не богатые, все они шли одним караваном, но не разговаривая между собой и не общаясь во время привалов – здесь каждый предпочитал общество соплеменников, которых в караване было достаточно. Каждый из них был достаточно богат, чтобы нанять одну-две машины под товар, и достаточно предусмотрителен, чтобы не брать с собой деньги, которыми нужно было расплачиваться за товар. Их деньги ждали их в местном отделении хавалы, которая здесь, в Пешаваре, называется «хидж». Невидимая финансовая сеть, связывающая страны и континенты, – уничтожить ее не могла даже русская контрразведка.

Люди с запада остановились в безымянной гостинице в Хаятабаде, заплатив за десять дней наличными, русскими рублями (а чем еще, если шли с запада), оставили на месте нехитрый скарб и разошлись по своим делам. В Хаятабаде – кроме нескольких «потогонных» фабрик, где работали беженцы, – было несколько рынков, среди которых главным и одним из крупнейших в мире был рынок Кархано…

Кархано-маркет (рынки здесь назывались именно так, с приставкой маркет на английский манер) не был похож на рынки, какими их представляют себе в России. Это был целый торговый город, стихийно сложившийся, разраставшийся на бойком месте на протяжении десятилетий и сейчас насчитывающий более пяти тысяч магазинов и лавок. Это место изначально было не рынком, а обычным жилым районом, но как только торговцы поняли, что на этом месте можно сделать деньги, они скупили все квартиры, все дома и превратили их в торговые дома в том понимании, в каком это было в средневековой Европе: на первом этаже магазин, на втором склад, на третьем тоже склад, а иногда и производство, на четвертом – живет хозяин дома и его семья, и тут же располагается контора с приказчиками, бухгалтерами и всеми, кто нужен для дела. Здесь было так же: для товаров поставили в несколько рядов один на другой контейнеры, частично перекрыв улицы и создав закрытые галереи с потолком на уровне второго-третьего этажей. Везде было электрическое освещение – на этом тут не экономили, покупатель должен был видеть товар лицом, висела реклама. Выделялась известная всему миру кока-кола и ее вечный конкурент – пепси-кола, остальные вывески были местными, написанными на урду, пушту, английском, иногда и на русском. Здесь продавали все, но специализировался рынок на дорогой одежде и электронике. Сюда пастухи и землевладельцы с севера привозили шкуры, и здесь же, прямо в домах, работали фабрики, на которых поденщики шили кожаные куртки, плащи, утепленные дубленки всех видов, делали обувь. Те, кто приходил с запада, обычно покупал это, потому что вещи здесь были необычными, ручной работы и в то же время дешевыми. А продавали пришельцы с запада здесь обычно электронику и различные технические приспособления и вещи. В Северной Индии было широко распространено кустарное производство, потому что оригинальные британские вещи стоили очень дорого, и кустари съезжались сюда с половины Индии, чтобы приобрести нужные вещи, от молотка и до небольшого станка русского производства. А что вы хотите, если обычный с виду резец для токарного станка русского производства стоит как двадцать английских, но при этом он сделан не из обычного металла. У него кромка из кубического циркония, и потому его не надо затачивать, править, и он послужит еще твоим детям. Два мира встречались здесь, обмениваясь плодами своими на этом клочке земли, и разноязыкий гомон здесь не смолкал круглые сутки…

Коренастый, бородатый купец, мало чем отличающийся от таких же, как он торговых людей – недоверчивый, прислушивающийся, машинально оценивающий качество вещей на витрине, – сошел с маршрутного такси, которые в этом городе были специфическими, на длинном шасси, джипа «Лэнд Ровер» и канул в толпу, как камень в воду. Он шел неспешно и в то же время собранно, никого не толкал и не задевал, но умудрялся продвигаться в кипящем водовороте толпы довольно быстро…

На углу он остановился. Купил у бачи – мальчика, торгующего вразнос с лотка, как русские коробейники когда-то, две большие самодельные конфеты «барфи», это нечто среднее между шоколадным батончиком и русским леденцом-петушком, делается на основе сухого молока. Сунул одну конфету в рот, другую в карман и продолжил свой путь. Его взгляд, как щуп в руках опытного сапера, с одинаковым равнодушным профессионализмом рассекал пространство, втыкался то в установленные на крыше, побитые ветром рекламные щиты, за которыми может быть наблюдатель, а то и снайпер, то в вооруженного самодельным помповым дробовиком бородача у лавки ювелира – охранника, то в полицейский внедорожник, на переднем сиденье которого спали безучастные ко всему полицейские. Он ощупывал толпу опытным взглядом мясника или хирурга, точно знающего, что скрывается под кожей в том или ином месте и где надо резать. Его интересовало, нет ли здесь засады, не сдали ли их, не поджидают ли его боевики, а то и оперативники контрразведки. Он был нетороплив, обстоятелен и мудр, ибо он дожил до пятидесяти двух лет и тридцать с лишним отдал родине и Его Величеству. Он был старым солдатом невидимого фронта, и это значит, что он не был смелым, ибо старых и смелых солдат не бывает, бывают старые и осторожные. Он шел по улице и присматривался к тому, что происходит, готовый в любую минуту оборвать контакт, раствориться в толпе, словно старый, многое повидавший сом в черноземе болотного озерца. Но тут не было ничего – ничего такого, что подсказало бы ему, что впереди ждет опасность…

Человек немного сбавил темп. Шагнул вправо, нырнул в загадочный, запретный для чужих торговый город, где контейнеры – крыша над головой и где можно исчезнуть без следа. В этом ряду, оживленном и шумном, торговали запасными частями к мотоциклетной технике. На промасленных брезентовых полотнищах лежали самые разные детали, к самым разным мотоциклам, от «БСА-Энфильд» до современного «Триумфа», от неприхотливого «Ижа» до гоночного «Кавасаки», от трудяги «ДКВ» с его мотором родом из тридцатых и грузовой платформы на триста килограммов груза до модернового «Полариса» на четверых с багажником. Мотоцикл был самым популярным видом транспорта в Индии, потому что здесь не было зимы, ездить можно было круглый год, а девяносто процентов жителей – это миллиард двести миллионов человек – не могли позволить себе машину.

Человек шел не спеша, прислушиваясь, присматриваясь, вслушиваясь в разноязыкий говор торговцев. Главными языками здесь были урду, типичный для севера Индостана и хинди, типичный для юга, но и у того и у другого языка было столько диалектов, что многие предпочитали говорить по-английски, на языке угнетателей, который знали все. Еще слышались типичные для Афганистана пушту и дари. Чаще пушту, потому что в Индостане, в самой северо-западной его части проживали пуштунские племена, отрезанные от своих сородичей линией Дюранда. Это были лучшие воины в регионе и источник половины неприятностей.

Знакомый купец, увидев бородача, вскочил с места. У него были глаза навыкате и окладистая, делающая его больше похожим на гнома борода, но без усов, что выдавало в нем человека религиозного…

– Салам алейкум, дорогой! Салам алейкум!

Протянутую пожилым гостем руку он схватил двумя руками и потряс.

– Салам, рафик, салам… – Гость использовал афганское приветствие, обозначающее близость людей, общность их интересов и дела.

– Рад видеть тебя у нас снова. Как семья, как дела?

– Все хорошо, дорогой. Хвала Аллаху, я скоро стану еще раз дедушкой.

– Да? Да благословит Аллах твою семью и твою дочь, и да воздаст он вам за вашу богобоязненность, пусть твой внук вырастет у тебя на глазах, и пусть Аллах даст тебе видеть проявления его почтительности. Хвала Аллаху, это хорошо, когда рождаются дети.

– Шукран, брат, дай Аллах и тебе того же, да вознаградит он твои молитвы и твою почтительность…

– Хвала Аллаху, и у меня скоро родится сын. Моя третья супруга снова понесла.

– Ну, дай тебе Аллах, брат… А как твои дела?

– Все хорошо, брат, хвала Аллаху. На него единственного мы уповаем и в делах, и в отдыхе своем. Проклятые англичане берут слишком много налога, а в остальном – все хорошо, хвала Аллаху…

– Да покарает Аллах безбожников, которые берут то, что не положено брать по шариату, пусть он нашлет на них болезни.

– Аллах свидетель, какие хорошие слова, брат…

Так, в цветистых приветствиях двое купцов подошли к сути дела, ради которого они, собственно, и распинались друг перед другом минут десять, заверяя друг друга в уважении и призывая Аллаха в свидетели искренности их слов.

– Говорят, ты привез хороший товар, брат… – сказал, наконец, владелец торгового места и еще нескольких.

– О, Аллах, вероятно, здесь ничего нельзя сохранить в тайне.

– Ты прав, брат, хорошие дела становятся здесь быстро известными, равно как и плохие. Слава о хорошем товаре становится известной задолго до того, как он въедет в город. Так что ты привез?

– Ровно двести ремкомплектов на двигатели «Ижа» и кое-что из инструмента.

– О, Аллах. И сколько ты хочешь за все это?

– Ровно сто двадцать лакхов[65].

– О, Аллах! Берегись, брат, ты впадаешь в грех лихвы.

– Но разве ты сам не сказал, что мой товар хорош? Только из уважения к тебе я пришел сюда в первую очередь и не пошел к твоим конкурентам.

– Брат, разве они дадут подходящую цену на твой товар? Тот же Алихан – как он может разбираться в двигателях? Еще мой дед держал ремонтную мастерскую для автомобилей, а его дед пас коз в горах!

– Но ведь и ты не даешь мне хорошую цену, разве нет?

Купец пригладил бороду. Глотнул зеленого китайского чая из глиняной посудины – чай здесь был хорош и довольно дешев, был даже «рашн караван»[66], потому купцы, которые приходили с запада, числили чай одним из товаров, которым можно закупиться на обратный путь. Конечно, чай тоже надо было уметь выбирать, это целая наука. Чай, контролируемый по происхождению, здесь не найдешь, но можно купить чай с тех же плантаций по полцены. Дело в том, что ради поддержания цен на чай и недопущения затоваривания рынка Чайная ассоциация устанавливает максимальные квоты на выращивание чая тех или иных сортов, но все владельцы плантаций закрывают глаза, когда управляющие не уничтожают лишний чай в костре, а пускают его налево.

– Я пока ничего не сказал про цену, – сказал он осторожно.

– Так скажи свое слово.

Купец помялся.

– Не думай, что сейчас хорошие времена для торга, брат. Проклятые англизы всех задавили налогами, да и у меня, признаться, нет лишних денег.

– Так купи, что считаешь нужным, а я продам другое остальным.

– Э… так не пойдет, брат… Хочешь выпить чаю? Заодно поговорим о цене.

Этот ритуал торга был давно известен и выполнялся всегда и всеми. Продавец завышал цену от полутора до трех раз, иногда и больше, чтобы было потом куда уступать. Покупатель всегда жаловался на жизненные обстоятельства и неподходящее время для торга. Это все делалось публично, чтобы могли послушать и оценить остальные – как мастерство покупателя, так мастерство и продавца. Затем продавец и покупатель поднимались наверх, где собственно и заключалась сделка. Каждый был в выигрыше – продавец продавал товар, покупатель сбивал цену, причем существенно.

Торговец неспешно поднялся и последовал к тому, что раньше было подъездом, а теперь было просто входом в лавку. Покупатель последовал за ним.

По узкой лестнице они неспешно поднялись на четвертый этаж. Было темно, потому что лампочки в бывшем подъезде не жгли из экономии, пахло машинным маслом, металлом. Встречные почтительно уступали дорогу.

На четвертом этаже купец открыл дверь в завешанный коврами кабинет, посетитель пропустил гостя вперед. Кликнул прислугу, чтобы принесли чаю.

– Эфенди Нурулла… – сказал он, прижав свои толстые руки к сердцу для большей правдоподобности, – клянусь Аллахом, я не могу заплатить тебе больше двадцати пяти лакхов. Это все, что есть сейчас из денег.

– Позволю дать вам совет, уважаемый, – сказал гость, – разве у вас нет кассы взаимопомощи? Возьмите деньги оттуда, а потом расторгуетесь и вернете. Вы сами сказали, что слава о хорошем товаре приходит в город быстрее, чем он сам. И покупатели потянутся к вам.

– О, Аллах, но кассой заведует скупец Мойеддин, он не даст денег!

– В таком случае возьми его в долю. Человек может не дать денег другому человеку, но он всегда даст денег самому себе, верно?

Принесли чай.

– О, Аллах, ты не знаешь, что говоришь, брат… – посетовал купец, – Мойеддин не только скуп, но и бесчестен. Свяжись с ним – и у тебя не будет ни дела, ни покупателей, ничего. И все потому, что у него дядя полковник индийской полиции[67]. Назови другую цену, брат…

– Только из уважения к тебе – сто десять лакхов.

Говоря это, гость написал записку на листке небольшого блокнота и протянул хозяину вместе с самим блокнотом и ручкой.

Записка гласила:

Шейх Хасан.

Хозяин покачал головой.

– Клянусь Аллахом, эта цена неподъемна для бедного купца. Но я, пожалуй, накину еще пять лакхов из уважения к вашим трудам и к долгой дороге, которую вы проделали с товаром. Итак – тридцать лакхов, вот моя цена.

Хозяин резко начеркал что-то в блокноте и вернул обратно.

Мечеть Мохаббат-Хан, пятница, десятого. После намаза.

Гость прочитал написанное.

– Тридцать лакхов, это не цена, эфенди. Но полагаю, мы сможем сговориться.

– Я в этом и не сомневаюсь, эфенди Нурулла… – проговорил хозяин, прижимая к сердцу руки, – но прошу войти в мое положение, бедного торговца и купца, с которого хочет взять деньги каждый, кому не лень…


4 июля 2016 года
Населенный пункт Дарра
Британская Индия

В то время, пока один из прибывших в Пешавар купцов торговался с местным, хорошо осведомленным и авторитетным купцом о цене на ремкомплекты на мотоциклетные двигатели и инструмент для примитивного металлообрабатывающего производства, другой купец отправился на юг, чтобы навестить одно примечательное место под названием Дарра.

Вообще-то полное название этого города было Дарра Адам Хель, но так его никто не называл – все говорили просто Дарра. Этот город был административным центром населенного района Хайбер Пахтунхва, а Пахтунхва означало «пуштуны», то есть Хайбер, где живут пуштуны. Место это практически было неконтролируемым – то есть здесь не было британской колониальной администрации, и город, и весь район управлялись пуштунскими советами самоуправления. О степени самостоятельности этого места говорило то, что решения британских судов здесь не имели юридической силы, если не были подтверждены местными религиозными авторитетами. Основной религией здесь был ислам, но ислам весьма своеобразный. Поборники чистого ислама, которых в последнее время развелось слишком много, считали местных жителей бидаатчиками, потому что они соизмеряли свою жизнь не столько с законами шариата, сколько с доисламскими нормами племенного права и кодексом чести пуштунов Пуштун-Валлай. Но дальше обвинений в запрещенных Кораном нововведениях дело не шло, потому что пуштунов было много, а оружия у них было еще больше.

Дарра был одним из мировых центров нелегального производства и торговли оружием, крупнейшим в Азии, точно так же как в Европе крупнейшим центром такого рода было Загорье в Великом банстве Хорватском. Нелегальным производством оружия здесь занималось больше половины жителей города, в каждой семье эти традиции передавались из поколения в поколение. Существовали и оружейные фирмы, а также сбытовые кооперативы, такие как «Африди армс», сбытовой кооператив пуштунов племени Африди. Местные оружейники настолько поднаторели в своем искусстве, что для них достаточно было просто получить в руки какой-либо образец оружия – и через неделю они изготавливали его копию. В последнее время они даже наловчились делать тюнинг оружия, закупая части для тюнинга посредством Интернета. Копировалось оружие любых видов и типов, от пистолетов до пулеметов и дальнобойных снайперских винтовок. Ни один каталог не смог бы вместить все многообразие производимых здесь видов и типов оружия, многие семейные предприятия имели собственный, не имеющий аналогов модельный ряд. Например, здесь можно было купить британский «БРЭН», но под русскую пулеметную ленту или автомат Калашникова, но сильно внешне похожий на «черную винтовку» М16.

Купца звали Искендер, в честь Александра Македонского – это имя очень уважаемо на Востоке до сих пор. Он был невысоким, почти квадратным, с сильными руками и короткими, кривыми ногами степняка-кочевника, которые тем не менее крепко стояли на земле. У него были короткая, подстриженная клином «китайская» бородка и узкие, ледяные, почти змеиные глаза – в целом он походил на отрицательных героев индийских кинобоевиков из Болливуда[68]. Зная о своей примечательной внешности, он надел на голову цветастый, в красную и белую клетку платок и прикрыл лицо шарфом – шемахом, а глаза – прочными черными очками. С небольшой переметной сумкой из грубой ткани через плечо он сел в микроавтобус на улице у скотного рынка, и никто не обратил на него внимания. В его собственной стране были горы, людей было не так-то много, и потому незамеченным оставаться было нельзя. Здесь же людей было слишком много, и тебя не замечали, если ты знал, как себя вести.

Микроавтобус был разукрашен, как передвижной индуистский храм, а вот стекол не было, и вся пыль с дороги летела прямо в лицо. Купец сидел на деревянной скамейке неподвижно, как маленький китайский божок, и слушал музыку, которую веселый, молодой водитель микроавтобуса включил на полную громкость. Пела Сандра…

У рыночной площади Дарры купец вместе со всеми сошел с автобуса. Здесь, в Индостане, немного высокорослых людей, средний рост взрослого мужчины на десять-двенадцать сантиметров ниже среднего европейца. Но купец был ниже даже местных мужчин, и потому следить за ним в этой толпе было делом аховым. Он даже почти не проверялся – просто канул в толпу.

Покружившись по базару – и здесь торговали на главной площади, и это был классический базар, не Кархано-маркет, – купец уяснил цены на основные виды товара и понял, что опасаться особо нечего. Вряд ли ему стоило опасаться полиции или контрразведки – ни те, ни другие сюда не совались без особой надобности. Скорее стоило опасаться местных, потому что торговля есть торговля, но, как только что-то происходило, в местных как бес вселялся, и они начинали громить лавки конкурентов и убивать любых, кто не похож на них самих. Чаще всего это происходило после пятничного намаза и особо зажигательной речи муллы, но в принципе могло случиться в любое время. Однако сейчас было тихо, все мирно торговали тем, что у них было, потому и он мог сделать то, ради чего приехал…

Купец знал, где и что стоило искать, и потому от площади он пошел направо. На площади продавали ширпотреб, а ему нужен был штучный товар. Конечно, можно было привезти и свой, но по здравом размышлении лучше было не рисковать и купить все на месте. На границе досматривали, досматривали сурово – англичане были совсем не в восторге от того, что Афганистан уплыл от них, – и рисковать не стоило. К тому же он бывал здесь раньше, во время Четвертого восстания, и знал, где и что надо искать.

Купец медленно шел по торговой улице. Она состояла из двух– и трехэтажных домов, увешанных самой разной рекламой. На стенах увековечены в граффити усатые герои синематографа, полюбившиеся простому люду. Толчея людей – кто-то смотрит, кто-то покупает. Пахнет гарью от некачественного топлива, дизельными выхлопами, звук десятков работающих дизель-генераторов, удары молотами, визг отрезных кругов сливаются в сплошную какофонию. Здесь часть фирм из тех, кто торгует на площади, держит шоу-румы (как «Джеймс Перде» и «Голланд-Голланд»[69]) и часть своих производственных мощностей. Критические детали, такие как стволы, выделываются в других местах. На распахнутых воротах и ставнях на крючках, как в хорошем оружейном магазине, выставлен товар. Властвуют его величество «калашников», более старый «симонов», «СТЭНы» и «Ли-Энфильды». «Калашниковы» здесь в массовом порядке начали выделывать как раз после Четвертого восстания, когда в руках пуштунских воинов неожиданно оказалось русское оружие и британцы понесли чувствительные потери, а пуштунские воины оценили его удобство, скорострельность и безотказность.

Купец резко свернул к сторону лавки, где «калашниковых» не было, но были «СВД» и винтовки «Ли-Энфильд» разных модификаций.

– Салам алейкум, – поздоровался купец с сидящим у входа в нечто среднее между механической мастерской и автомобильным гаражом хозяином производства, хозяином фирмы, строгающим что-то напильником.

– Ва алейкум ас салам, – ответил хозяин, откладывая в сторону деталь и напильник.

Купец снял очки.

Глядя в узкие, непроницаемо черные, змеиные глаза гостя, хозяин оружейной лавки и производства почувствовал себя не в своей тарелке. Он понял, что новый покупатель – скорее всего монгол. Недобрая память о монголах еще была жива в этих краях. Хоть с того времени и прошло больше тысячи лет, но пуштуны помнили, как по их земле прошлась монгольская конница и от больше чем миллионного пуштунского народа осталось в живых несколько тысяч человек. Монголы были одними из тех, кому удалось завоевать Афганистан и покорить его жителей. Точнее, не покорить. Они их просто уничтожили.

На самом деле купец не был монголом. Он был профессиональным горным охотником и снайпером и происходил из воинственного рода Саваттаров. Он давно не служил в спецназе, сейчас он был проводником и держал фирму, организовывающую охотничьи туры в родных горах, которые он знал, как свои пять пальцев. Но когда к нему обратился полковник Тимофеев, которого он учил снайперскому делу, решил помочь.

– Я ищу хорошую винтовку. Даже две, – сказал монгол.

– У нас лучшие винтовки во всей Дарре, – сказал хозяин, – стволы с Ишрапурского арсенала, где я когда-то работал. Уважаемый господин хочет охотиться?

– Да, охотиться… – гость чисто говорил на пушту, – покажите вон ту винтовку.

– Пожалуйста…

Монгол принял винтовку – и уже по тому, как он сразу начал смотреть ствол и качество его отделки, а также то, как он был сделан, каким методом, хозяин заключил, что гость очень опытный стрелок-снайпер.

Купец неторопливо осматривал ружье. Это была снайперская винтовка «Ли-Энфильд, L42A1», но с ложем, типичным для более поздней британской винтовки, знаменитой «AW» сэра Малькольма Купера, олимпийского чемпиона по стрельбе. Ствол типичный для старого «Энфильда», пять нарезов, левое вращение. Патрон тоже стандартный, триста третий. Телескопический прицел в стальном корпусе, производства «Броадхерст-Кларксон» в Лондоне, качественный и выносливый, хотя тяжелый и с очень небольшой по современным меркам кратностью. Но он сам до сих пор пользуется прицелом с постоянным, 3,5-кратным увеличением, для него это не проблема – здесь три и восемь. Ложе массивное, из местного, очень твердого и хорошо выделанного дерева, но форма его типична для винтовки «AW». Хотя «AW» построена по схеме жесткого шасси, а эта винтовка – нет. И ствол – не заводской, потому что заводские стволы выделываются холодной ковкой на ротационно-ковочной машине, а тут нет ни следов от ударов молотов, ни следов финишной внешней обработки…

– Ствол не заводской, – сказал купец.

– Вы правы, эфенди… – согласился хозяин, – этот ствол выделан на станке мною. Он очень хороший, вот почему эта винтовка самая дорогая из всех, что у меня есть…

Купец кивнул. Он понял, о чем говорит хозяин. Современные стволы выделываются либо методом электрохимического редуцирования – для снайперского оружия это неприемлемо, либо методом холодной ротационной ковки. Последний метод заключается в том, что полую заготовку надевают на специальную основу из очень прочной стали, а потом проковывают молотами со всех сторон, не нагревая: таким образом внутри формируются нарезы. Этот метод плох тем, что при ковке образуются внутренние напряжения в стволе, кроме того, основа тоже деформируется. Последний метод – нарезание нарезов на токарном станке без ковки. Он очень трудоемкий и не подходит для массового производства: даже на современных станках такой ствол обрабатывают два дня. Здесь, с местным оборудованием, – это займет две недели, и одного неверного прохода достаточно, чтобы запороть ствол. С другой стороны – этот метод позволяет получить чрезвычайно качественные и точные стволы: вот почему так дорого ценятся «николаевские» мосинки со стволами старой технологии выделки, одну из которых в его семье передают из поколения в поколение. Такой ствол может быть как очень хорошим, так и очень плохим…

Купец поднял свои непроницаемо черные глаза, и его взгляд встретился со взглядом хозяина, как два толедских клинка. Хозяин уже понял, что имеет дело со снайпером мирового класса, и снайпер понял, что правильно зашел именно в эту лавку.

– Винтовку надо опробовать, – сказал гость.

Хозяин лавки едва заметно улыбнулся, но глаза его оставались настороженными и внимательными.

– Предоплата сто процентов.

Купец молчал.

– Не понравится – верну деньги…

Купец сунул руку в карман, и хозяин напрягся, потому что в кармане мог быть и пистолет. Но в руке гостя оказался всего лишь кошелек, самодельный, шитый на афганский манер разноцветным бисером. Гость достал из кошелька несколько сотенных бумажек. Он платил рейхсмарками.

– Нужны патроны. Хорошие.

– Сколько?

– Не менее ста.

Хозяин поднялся, картинно кряхтя, ушел в заднюю часть лавки и вернулся с несколькими коробочками с патронами и молодым человеком, кустистая поросль на щеках которого еще не превратилась в положенную мужчине бороду.

– Это Абдалла, – коротко представил он молодого человека, – он пойдет с тобой и покажет, где можно пристрелять винтовку. А это твои патроны.

Гость молча принял коробочки, осмотрел их, вскрыл одну из них и высыпал на ладонь маленькие, блестящие, как ракеты, патроны. Это были коммерческие патроны, производства «Кинох», не Королевского арсенала, но так даже лучше. Британские снайперские патроны Королевского арсенала – это стандартные патроны, производимые на одной и той же линии с пехотными – просто у них есть одна маленькая особенность. Британцы при производстве пуль используют матрицу, ее хватает на пятьдесят тысяч циклов, причем с каждой тысячей циклов точность изготовления последовательно ухудшается вследствие износа матрицы. Так вот снайперский патрон представляет собой патрон, полученный на матрице, работающей первые пять тысяч циклов, его маркируют зеленым носиком. А это – спортинг-патрон безо всякой маркировки, но изготовленный лучшей патронной фирмой в Великобритании. И, судя по маркировке – это не обычный винтовочный, а пулеметный боеприпас «Mark VIIIz», предназначенный для предельных дальностей с пулей весом в сто семьдесят пять гран.

Гость взвесил на пальцах несколько патронов, осмотрел… хорошо сделаны. Хотя, конечно, надо перемерять микрометром и взвешивать на весах с точностью до тысячной доли грамма.

– Поехали…


Здесь плодородные равнины Центральной Индии уже переходили в горы… горы здесь были невысокими, поросшими лесом, довольно населенными. Они ехали по дороге, мощенной гравием, укатанным катком: дорогу давно не ремонтировали, и сейчас от гравия почти ничего не осталось. Росинантом им служил мотоцикл японского производства, довольно новый, с крышей над водительским и пассажирским местами и грузовой платформой, вмещающей ровно тысячу фунтов товара. Мотоцикл был почти что новым, и из украшений на нем были только деревянные четки с небольшим изображением наподобие русской иконы. Типичная для местных амулетов сцена – рука с вытянутым указательным пальцем в венке из колючей проволоки и надпись «Аллах акбар!».

Дорога уходила вверх, в горы. На склонах ласточкиными гнездами примостились многочисленные деревни, это немного походило на горные города на юге Аравийского полуострова, в районе Абьян – только этажность намного меньше, там доходит до восьми-десяти этажей, а здесь и два-то хорошо. Еще Кавказ… по дороге шли люди: мужчины, бородатые, с палкой-посохом, часто гонящие перед собой скот, и женщины, торопливо укрывающие себя никабом – глухим одеянием. Купец невозмутимо смотрел на это… в его народе подобное не было принято, хотя среди них было немало мусульман. Его самого учил шариату сухонький сельский старичок – мулла… было лето, было жарко, и хотелось пойти на пруд, где уже ждали русские пацаны, которым не надо было ходить в медресе. А мулла говорил: «Коран неисчерпаем, мальчики, и каждый в нем найдет оправдание собственным делам, и злым и добрым, если захочет. Но если вы действительно хотите обрадовать Аллаха и Пророка его – каждый раз перед тем, как что-то сделать, спросите себя, а хочет ли Аллах, чтобы вы так сделали…»

Да, Аллах вряд ли будет рад его действиям и его намерениям… и это прибавит еще одну строчку в его и так немалом списке грехов, за которые ему отвечать на Страшном суде. Но он защищает свой народ и свой образ жизни, и у его народа есть школы и больницы, в то время как здесь все лечение начинается с чтения первой Суры Корана и им же заканчивается. Возможно, это послужит ему хоть каким-то оправданием, когда он предстанет перед Создателем и Аллах спросит его, зачем он убил столько людей…

Они остановили мотоцикл у опушки невысокого соснового леса. Кривые сосны тянулись к небу, искореженные сучья цеплялись за воздух, чтобы не упасть, склон был достаточно пологим. Купец осмотрелся по сторонам, достал из кармана сотовый телефон, который купил в Пешаваре, и посмотрел на показатель сигнала. Слабый, но есть.

Да, наверное, здесь в самый раз.

Второй телефон он вручил мальчишке.

– Умеешь пользоваться?

– Да, эфенди.

– Тогда держи. В памяти только один номер.

Мальчишка был удивлен, как хорошо этот монгол говорит на урду, языке его народа. Но виду не подал.

– Сейчас пойдешь вниз. Вон туда. Выставишь несколько камней. Потом отбеги вправо и заляг, понял?

– Да, эфенди…

Купец достал купюру в десять рейхсмарок. Порвал пополам.

– Иди. Делай, как я говорю.

Пацан помчался выполнять поручение…

Купец неспешно зарядил винтовку. Присмотрелся в прицел. Затем сделал один за другим три быстрых выстрела в сторону, чтобы оценить, насколько точно бьет винтовка. Винтовка била достаточно точно.

Он достал метеостанцию, замаскированную в мобильный телефон и снял показания погоды. Лазерным дальномером, находящимся в телефоне же, промерил расстояние. Восемьсот семнадцать метров. Там придется стрелять с девятисот с лишним. Цель будет находиться под немного более острым углом, чем здесь, и к тому же Пешавар находится на отметке в тысячу двести футов над уровнем моря, а здесь, если верить навигатору, – аж три с половиной тысячи. Значит, надо будет учесть поправки. По-хорошему надо бы вообще пристреляться в самом Пешаваре или где-то, где такое же атмосферное давление, и под таким же углом к цели, но это, увы, невозможно, нужно довольствоваться тем, что есть. Не так уж и плохо – бывало, когда ему вообще не удавалось сделать ни одного пристрелочного выстрела и довольствоваться незнакомым оружием.

Монгол опер цевье винтовки о край борта грузовой платформы мотоцикла и начал стрелять. Первую серию в восемь выстрелов он сделал по камням, которые расставил мальчишка – их было восемь. Вторую серию он отстрелял ровно по этим же камням, которые отлетели в стороны – при этом два камня раскололись. Третью серию в десять выстрелов он отстрелял по одному и тому же валуну на дистанцию девятьсот пятьдесят – ему нужно было оценить рассеивание, которое давала винтовка. Четвертую серию он отстрелял на разные дальности – от трехсот до тысячи четырехсот ярдов. Ему надо было уяснить, понял ли он винтовку, то, как она бьет или нет. Опытный снайпер с корректировщиком, наладонником с баллистической программой и винтовкой стоимостью в пять тысяч рублей с прицелом за столько же, конечно, выполнит всю работу ничуть не хуже, даже лучше. Проблема только в том, что в Пешаваре он не выйдет даже на позицию – его засекут местные и разорвут.

Винтовка била хорошо.

– Поднимайся, – сказал купец в сотовый телефон, – я закончил.

Когда пацан подошел к мотоциклу, в его глазах светился восторг.

– Хотел бы я научиться так стрелять, эфенди… – выдохнул он.

Купец глянул на него и подумал, что он как раз хотел бы, чтобы когда-то давно он не научился стрелять. Но выбор был сделан, раз и навсегда.

– Это хорошая винтовка, – сказал купец, – но ее надо почистить. И не говори, что ты не взял набор для чистки…


Вернувшись, купец, не говоря ни слова, отсчитал продавцу еще пять сотен рейхсмарок.

– Эфенди, я уже взял за нее цену! – запротестовал хозяин лавки.

– Это за другую винтовку. Мне нужна винтовка под заказ, – бесстрастно сказал купец.

– Это другое дело. Какая вам нужна винтовка?

– Ручка и листок бумаги.

Подросток быстро принес требуемое.

– Калибр нужно сделать больше. Триста «Голланд и Голланд Магнум», стандартный снайперский. Магазин не нужен, затворный механизм самый простой – винтовка может быть однозарядной. Важно то, что в сложенном виде она должна помещаться вот в такой вот объем. Поэтому приклад нужно сделать съемным, причем полностью. А затворный механизм должен быть вот таким, – купец быстро нарисовал, – видите, затвор полностью вынимается из ствольной коробки, затворная группа совсем не занимает места. В разложенном виде длина винтовки – это длина ее ствола, и только. Цевье тоже не нужно.

Хозяин бесстрастно смотрел на рисунок. Он понял, для чего может быть нужна такая винтовка. Один безумно дальний выстрел, без подготовки, без пристрелочных выстрелов. Винтовку не придется носить, из нее не надо будет стрелять, как солдату-пехотинцу в бою – поэтому не нужны ни цевье, ни удобный приклад, все это лишнее. Зато винтовку нужно будет пронести куда-то в охраняемую зону, не привлекая внимания.

В цивилизованной стране мастер-оружейник, получив такой заказ, немедленно позвонил бы в полицию. Но Индостан не был цивилизованной страной, и обращение в полицию не сулило ничего, кроме порции неприятностей.

– Я вас понял. Сколько у меня есть срока?

– Четырнадцать дней, – сказал купец.

Хозяин кивнул.

– Этого достаточно.

– Пятисот марок залога хватит?

– О, вполне, эфенди. Позвольте, я вас обмерю. Из винтовки стрелять будете вы?

– Да.

– В таком случае ее нужно будет сделать под ваши размеры…

– Хорошо…

Конечно же, приходить за винтовкой он не собирался. Но если оружейник и сдаст его, вряд ли местные будут искать его, они будут ждать его здесь. Пока не поймут, что прождали совершенно напрасно.

Поймут, когда услышат выстрел…


Поздний вечер 8 июля 2016 года
Пешавар, Британская Индия

Вечером, как только солнце покидает небо, отправляясь в самоволку, а луна занимает его место, в Пешаваре только и начинается жизнь. Считается, что никакой грех, совершенный ночью, не идет в зачет, потому что Аллах из-за темноты его не видит. Пешавар, огромный и грязный город, был центром притяжения для всей Северной Индии, настоящим центром местной, убогой и отставшей вселенной. Здесь – в отсутствие стариков, бдительно надзирающих за каждым шагом в твоем родном кишлаке, – можно было все. Играть в азартные игры в подпольном игорном заведении, наслаждаться любовью продажных женщин или детей обоего пола – такой любви здесь хватало, пить харам, пока не дойдешь до скотского состояния, принять наркотики: обкуриться опиумом или сделать укол героина. Пешавар был городом, где встречался Запад и Восток, англичане насаждали здесь свои порядки по праву сильного, и британская распущенность соединилась здесь с восточной вседозволенностью и жестокостью. Еще одним развлечением здесь были бои без правил. Как подпольные, так и полуоткрытые. Здесь они не ограничивались классическим боксом, здесь можно было посмотреть и бои насмерть, и бои боевых собак «булли-куттов», и травлю людей сворой собак. Чаще всего затравливали женщин, иногда купленных, иногда похищенных. Раньше такие зрелища были очень распространены и доступны обычным купцам, теперь это было зрелищем лишь элиты. Русские были рядом, они вешали работорговцев и совершали рейды через границу. Так что теперь крики и запах крови стоили дорого, остальным приходилось довольствоваться лишь снимаемым на таких травлях видео…

Один из купцов, дождавшись, когда луна зайдет за облако и станет темно, стремительно перебежал террасу, на которую на британский манер выходили двери всех номеров гостиницы, осторожно повернул ручку номера и…

Нарвался на ствол, смотрящий в лицо с пяти метров. Ствол не дрожал – держащий его не промахнется. Никто из них не промахивался – просто не умел.

– Свои…

Ствол опустился.

– Привез?

– Да, уже положил в машину…

Седой, с окладистой бородой мужчина с черными, цыганскими глазами утвердительно кивнул:

– Хорошо. Дверь закрой.

В номере уже было пятеро. На кровати – словно видение из сна – стояла мечеть с частью прилегающих к ней улиц, видение было настолько реальным, что хотелось моргнуть. Но это было не видение – это был трехмерный голографический проектор последнего поколения, аппарат, который здесь никто и никогда не видел и даже не представлял о его существовании…

– Засветился?

Монгол кивнул:

– Немного. Моего лица они не видели. Только глаза.

– Но глаза видели. Будешь на подстраховке.

Монгол неохотно кивнул.

– Винтовку возьмет Иса, – сказал бородач с цыганскими глазами, – тебе надо будет выехать и попрактиковаться.

– Что за винтовка?

– Заказная, – ответил Монгол, – механизм «Ли-Энфильда», стандартный прицел.

– Стандартный? Это хреново.

– Я попадаю в горного барана с такого же. Если ты…

– Стоп-стоп-стоп…

Среди спецназовцев всегда было негласное соревнование. Каждый хотел быть лучшим…

– Попрактикуешься с этим. Если не получится, винтовку возьмет Абай, но это крайний вариант.

– Винтовку могу взять я, – сказал Монгол, – я запутал следы.

– Как?

– Заказал еще одну. Оставил задаток. Сказал, что приду через две недели.

Бородач подумал. Отрицательно качнул головой.

– Не, не будем рисковать. Идем дальше. Мечеть Мохаббат-Хан, три возможных выхода. Нам потребуются три человека, чтобы перекрыть их все, плюс один на подхвате. Мне придется идти стрелком.

– Тебя могут помнить, Гиви… – сказал один из спецназовцев, – ты можешь столкнуться с кем-то, кого сам забыл.

Старшего, бородача с цыганскими глазами, звали Гиви. Чистокровный грузин, он говорил на пушту и на урду лучше, чем любой из них, потому что его отец долгое время работал в местном консульстве. Он же лучше всех знал город и потому должен был сидеть за рулем.

– Меня никто не помнит. Выхода в любом случае нет. Пути отхода – здесь и здесь. Тут будут машины.

– Может, поставим пару хлопушек?

– Нет. Может быть паника.

Все знали Восток и прекрасно понимали, что такое паника в восточном городе. Это намного хуже, чем, скажем, давка после футбольного матча… улицы в восточных городах, по обыкновению, узкие, а люди привыкли делать то же самое, что и все. «Быть как все» – самое естественное состояние. И потому, если толпа действительно испугается…

– Да ну. А если мы пристрелим этого урода, они в ладоши похлопают, – мрачно заявил один из спецов.

Гиви подумал.

– Один. Хорошо, пути отхода, полицейские посты…

– Надо избегать основных магистралей. Полицейских постов не будет, – сказал другой бородач, – полицейские тоже жить хотят.

Все понимали, о чем идет речь. Не раз и не два было, что после пятничного намаза и обязательной за ним проповеди разъяренная толпа вырывалась из мечети, подобно потоку раскаленной лавы, и катилась по улицам, грабя, убивая, поджигая, оставляя за собой выжженную землю. Оказаться в один прекрасный день, точнее в одну прекрасную пятницу, в полицейской машине недалеко от мечети на пути этой толпы – не самый лучший способ умереть.

– Пути отхода?

– Основной – вот сюда…

– Это же в обратную сторону.

– Ну и что. Все ожидают, что мы будем отходить к первой национальной магистрали, на Пешавар. А мы пройдем обратным путем на Кветту.

– Он прав, – сказал еще один бородач, – я служил здесь еще до всего. Знаю переходы в горах. Границу перекрыть невозможно.

Гиви хмыкнул.

– А если беспилотником вдарят, не разбираясь?

– Каждый из нас знает схему опознания или нет?

Бородачи даже не стали подтверждать это – конечно же, каждый знал. Все они были старой гвардии, давно уже выслужившие свои сроки. Кто-то стал водителем-караванщиком, кто-то держал охотничьи угодья, кто-то на землю осел, кто-то занимался с пацанами. Но никто не забывал того, чему их научили в молодости, через что они прошли. Сплав опыта, осторожности и силы делал их очень опасными.

– Где поставим стрелков?

Все взоры обратились к чеченцу. Чеченец был самым сведущим среди них в таких вот делах, потому что среди горцев налет, засада, разгром – это их, это впитывается с молоком матери, они этим живут. До сих пор в горах отцы приводят сыновей в хорошо знакомые ущелья и учат, как нападать, – точно так же как их самих учили отцы, а их отцов – учили деды.

– Первого здесь, – чеченец использовал лазерную указку, чтобы показать место, – вот здесь. Самое главное, когда хлынет толпа, надо оказаться у машины. Второго – здесь, третьего – здесь. Надо понимать толпу, не пытайтесь противостоять ей, это все равно что плыть по горной реке против течения.

– Давайте посмотрим записи… – сказал Гиви.

Записи у них были – движение толпы после намаза изучалось не один раз, снималось с беспилотника-невидимки, пролетавшего над Пешаваром. Ничто, не единая мелочь не оставались без внимания.


Утро 10 июля 2016 года
Пешавар, Британская Индия
Мечеть Мохаббат-хан

Джума!

Для мусульман это слово значит больше, чем прозаическое «пятница», день календаря, это можно сравнить только со священным «шаббатом» у евреев или «соботой» для поляков. Это день единства, день, когда все могут почувствовать себя частью целого, неизмеримо большего, чем сумма отдельных частей. Наученные горьким опытом англичане знали, что с джумы начинаются все мятежи, и потому в последний день перед выходными всегда приводили части в боевую готовность.

К этому дню начинают готовиться с четверга, четверг – по-арабски «хамис», на фарси и дари «панджшанба» – тоже считается необычным днем в мусульманском календаре. Четверг – это конец недели, конец трудов, чаще всего тяжких. В семьях, которые живут небогато, только по четвергам позволяют себе мясные блюда, в четверг любая хозяйка пересмотрит свои припасы и поставит греться казан. Муж, скорее всего, в ночь с четверга на пятницу придет к жене на женскую половину – ночь с четверга на пятницу мусульмане считают лучшим временем для зачатья. Ну, а утром, надев все новое, мужчины стекаются на пятничный намаз к мечетям…

В мусульманском мире есть одна особенность, которая делает его достаточно уязвимым и неспособным вести длительную тайную войну. Если в англо-саксонском мире простор для заговоров велик, многие короли и оказывались на плахе и восходили на трон в результате заговоров, то мусульманский мир во многом открыт. Образцом для подражаний является Пророк Мухаммед (Салаху алейхи уассалам), который вел открытую войну и одерживал в ней победы. На Востоке ценится сила конкретного лидера, его способности как мужчины и воина, а не дело, за которое он выступает, – на Востоке всегда идут за конкретным человеком, а не за идеологией. Потому на Востоке лидер должен хотя бы тайно, но показываться среди своих, играть со своим врагом, бросать ему вызов, иначе рано или поздно к нему потеряют уважение[70]. Лидер не должен бояться смерти – это очень важно, тем самым он подтверждает изложенную в Коране максиму: «Никоим образом не считай павшими тех, кто пал на пути Джихада. Нет, они живы». Павшие тоже играли на пользу общему делу. Взорванные, расстрелянные, повешенные, они продолжали сражаться и звать к джихаду с экранов мобильных телефонов и наладонников, по переписанным проповедям и фетвам…

Мечеть Мохаббат-Хан была одним из великолепных памятников исламской архитектуры индостанского субконтинента. Неспособные нормально наладить собственный быт, темные, гадящие прямо на улице мусульмане индостанского субконтинента долгими годами строили, отделывали, украшали искусной резьбой мечети и медресе. Словно здесь, в пятницу, в общении с Аллахом они могли насладиться прекрасным: прихотливой вязью стен, сложным рисунком изразцов, причудливо гуляющим под куполом мечети эхом. Здесь все были равны, и все были едины. И тот, кто приезжал сюда на собственном «Даймлер Бенце», и тот, кто не знал, чем завтра накормит собственных детей, – здесь все были рабами Аллаха. И все обращались к нему с одним…

Люди начали стекаться к мечети еще потемну. Встречались, радовались друг другу, занимали лучшие места. С восходом солнца с минарета пополз, растекаясь по городу, азан, сменяясь следующей за ним икамой – и правоверные встали на намаз…

Аллаху акбару, Аллаху акбару,
Аллаху акбару, Аллаху акбару
Ашхаду аль ля иляха илля-л-Лаху,
Ашхаду аль ля иляха илля-л-Лаху
Ашхаду анна Мухаммадар-расулю-л-Лахи,
Ашхаду анна Мухаммадар-расулю-л-Лахи,
Хаййя алас-саляти, Хаййя алас-саляти
Хаййя алаль-фаляхи, Хаййя алаль-фаляхи
Кад камат ас-саляту, Кад камат ас-саляту
Аллаху акбару, Аллаху акбару.
Ля иляха илля-л-Лаху.

Джихад хорош тем, что тот, кто встал на джихад во имя Аллаха, тот может не совершать никаких других ибадатов, ибо джихад является лучшим среди ибадатов, и его более чем достаточно для того, чтобы попасть в рай. Сказано, что муджахеддин будет вознагражден даже за шаги его лошади и попадет в положенный ему рай, даже если умрет не от пули неверных, а от болезни или упав с коня и свернув шею. Это позволило людям, собравшимся в одном из внутренних помещений мечети, не стоять вместе со всеми на намазе, воздавая должное Аллаху и посланнику его, а обсуждать вещи, которые никак нельзя было назвать праведными…

– Наши друзья передали нам спутниковые снимки целей в Ташкенте, – сказал один из присутствовавших на совещании, пожилой человек с блестящими, как у наркомана, глазами, – русисты должны помнить, что все это не их земля, это земля Маверраннахр[71], исламского государства, в котором живут по законам шариата и не боятся никого, кроме Аллаха. Мы должны напомнить русистам о том, что такое смерть.

Снимки пошли по рукам.

– Это аэродром, – сказал один из боевиков, – там должны быть емкости с топливом. Для самолетов нужно топливо. Надо их взорвать…

– Иншалла взорвем… – сказал второй боевик…

– Братья… – сказал третий боевик, самый молодой из всех, – зачем нападать на воинские части русистов, ведь там много охраны. Я знаю, что русисты отдают детей в школы вместо медресе. Там их учат хараму, а не шариату Аллаха! Надо взорвать одну или две школы, вот тогда русисты поймут, что такое смерть…

– Я против… – сказал четвертый, – ты неправильно говоришь, брат Хамза. Мы должны вести джихад против неверных, а не против их детей. Это харам, а хараму нет места в джихаде. Если мы сделаем такое, местные мусульмане, сейчас погрязшие в куфре и ширке, возмутятся против нас, а не против русистов, держащих их в неверии и рассеянии. И тогда мы никогда не построим Иттихад Аллах[72] на землях русистов.

– Ты слишком много учился, брат Али, потому так говоришь, – ответил Хамза, – шариат разрешает убивать всех, кто не верит в Аллаха. Эти дети вырастут и станут неверными и будут убивать нас. Не лучше ли убить их, пока они не могут убивать нас?

– Так ты примешь грех перед Аллахом, который не смыть даже джихадом!

Шейх Хасан поднял руку и все замолчали.

– Ты не прав, Хамза… – сказал он. – Шариат говорит о том, что при ночном штурме города неверных разрешено убивать женщин и детей, но только тогда, когда их невозможно отделить от взрослых мужчин. Разрешено убивать и тех, кто оказывает сопротивление мусульманам, но дети никак не могут входить в это число. Совершив умышленное убийство детей, мы прогневаем Аллаха, и он откажет нам в милости своей…

– Аллаху акбар.

На самом деле опасения Шейха были еще и в другом. Он давно и плотно работал на англичан, а англичане были гениями дозировки. И отлично понимали, что убийство военных русские воспримут как акт тайной войны, а убийство детей в школе – как прямой вызов. И последствия могут быть очень и очень различными…

Кроме того, англичане были заинтересованы в ослаблении русской армии и ее боеспособности на этом направлении, и за то платили деньги и давали оружие, а не в гибели детей и озверении русских.

– Теперь что касается денег. Брат Али, расскажи…

Брат Али занимался деньгами, потому что был самым образованным из них, он закончил колледж. Тот же Хамза, например, умел читать, но с трудом.

– В казне на сегодняшний день один миллион четыреста пятьдесят тысяч фунтов, поступления увеличились на двадцать три процента по сравнению с прошлым годом. Этого достаточно для того, чтобы сделать то, что мы задумали, инша Аллах.

– Кто-то не заплатил?

Казна пополнялась примитивным и действенным способом. Все правоверные должны были платить закят на нужды мусульманской общины, уммы. Все неверные должны были платить джизью, налог с немусульман, предписанный Кораном. Собирали «налоги» те же боевики, которые устраивали теракты, – об этом все знали, и это было более действенно, чем государственные фискальные службы. Если тот, к кому приходили за закятом, возмущался и говорил, что он платит налоги, ему говорили, что он не должен платить налоги, потому что налоги устанавливает тагут, собирая неположенное с мусульман, а они борются против этого. И если человек не хочет платить налоги, он должен помогать тем, кто вышел на путь Аллаха. А если человек говорил, что он уже заплатил закят, ему говорили, что этот закят недействительный, потому что идет не на нужды мусульман, сражающихся на джихаде, а на нужды духовенства, продавшегося неверным и погрязшего в ширке, потому закят надо будет заплатить еще раз, правильно, и платить отныне только им. Купцы в Пешаваре к этому уже привыкли, а вот купцы в Джелалабаде успели привыкнуть к русским порядкам, когда в ответ на предложение кому-то что-то заплатить, помимо положенного, ты просто говоришь русским, и они разбираются с этим. От этого в купеческой среде и в среде тех, кто кормился с торговли, уже шло брожение, и многие выступали за то, чтобы прогнать из Джелалабада чужих, пришедших с Востока, и жить, как сами считают нужным…

– В Пешаваре все платят, как положено, хвала Аллаху. Проблемы в Джелалабаде, там мы не получаем и половины от положенного. Многие не платят.

Ведший совещание Шейх посмотрел в сторону Хамзы.

– Разберись с этим.

– Слушаюсь, учитель…

– Оружие пришло?

– Да, пришло, Шейх, – заговорил другой бородач, – но англизы прислали вместо настоящего оружия старые-престарые винтовки, которыми воевали еще наши прадеды, и совсем немного пулеметов, причем таких, у которых нет ленты и которые заряжаются сверху. Клянусь Аллахом, Шейх, – англизы себе на уме, они хотят, чтобы русисты перебили нас с таким оружием. Клянусь Аллахом, лучше я поеду в Дарру и куплю все, что нужно, вместо того, чтобы сражаться с таким …

Моджахед произнес гневное выражение – он научился ему от русистов, которые в свое время учили его сражаться. Помнил он и русские автоматы – легкие, надежные, простые, которые любой моджахед мог понять и освоить за один день и которые буквально забивали цель градом пуль.

– Ты не прав, Салем, ты думаешь, что англичане дают нам нусру[73], но на самом деле нусру дает нам сам Аллах руками англизов, ведь Аллах над всякой вещью мощен.

– Аллаху акбар.

– И потому мы должны принять с благодарностью все, посланное нам англизами…

Продолжение фразы «…а когда потребуется, обратить это оружие против них же» повисло в воздухе. Любой, кто хоть немного знал Восток, знал то, что неверному бессмысленно ждать, пока правоверный выполнит свое обещание перед ним: обмануть неверного здесь не грех, а доблесть, а любое соглашение с неверными действительно только до тех пор, пока правоверные не накопят достаточно сил, чтобы самим диктовать условия. Но и англичан нельзя было назвать людьми, держащими свое слово: джентльмен должен держать свое слово лишь перед таким же, как и он, джентльменом. Игра шла на равных.


А в мечети уже давно прочитали салават, завершили намаз, и мулла после намаза прочел проповедь. Проповедь сегодня была спокойной и вялой, потому что в мире ничего не происходило: в своей проповеди мулла гневно обрушился на тех, кто привозит в город харам с русских территорий, кто его здесь из-под полы продает и кто пьет, и призвал всех правоверных, кои увидят такое, поступать с такими по законам шариата, что означало расправу. После чего правоверные, несколько недополучившие острых ощущений, начали выходить из мечети, направляясь кто в пристроенную к мечети мадафу, а кто и домой или по своим делам. Участники совещания постарались затеряться в толпе: они знали, что русисты знают про них и хотят убить.

Шейх шел к машине, окруженный боевиками личной охраны. Это был довольно старый, по меркам Европы, бронированный лимузин «Коулман», но сделанный не из британской машины, а из германского «Даймлер Бенца 560», по мнению некоторых ценителей – последнего «настоящего» «Даймлер Бенца», сделанного инженерами, а не маркетологами. Здесь такая машина считалась роскошью, к тому же, сделанный с чисто немецкой избыточной надежностью, этот «Даймлер» переносил плохие дороги лучше любых других машин этого класса. В том числе благодаря ему Шейх прослыл чудотворцем, человеком, отмеченным Аллахом, – так, например, все видели, как он держал руки на виду и ничего не делал, а машина отпиралась и приветствовала его миганием фар, как только он к ней подходил. Но это было не самое показательное – один раз, когда Шейх говорил про Аллаха, Аллах услышал собравшихся правоверных, и прямо над тем местом, где он давал свои фетвы, в небе появилась огненная надпись «Аллах акбар». Согласитесь – правоверные просто не могли идти против таких знамений воли Аллаха, и если шейх Хасан говорил, что надо идти на джихад, – оставаться с сидящими могли лишь мунафики.

Увы… увы… население в городе Пешаваре оставалось необразованным и темным, и никакое, самое лучшее медресе не могло заменить хорошую, даже девятилетнюю школу и жизнь в нормальном, развитом, технократическом обществе. Так же как прародичи человека, сидя у пещеры, воспринимали гром и молнию свидетельством гнева богов, точно так же и жители города Пешавар воспринимали свидетельством воли Аллаха действие современной автомобильной противоугонной сигнализации и лазерное шоу. То же самое, просто вместо «Поздравляем жителей города N с открытием нового торгового центра общества на паях M» – «Аллах акбар!». Просто, доступно и вполне по уму собравшихся.

В исламском мире принято было верить, а не проверять. А если бы стали проверять, то выяснили бы, что шейх Хасан, сын крупного