Михаил Егорович Маришин - Звоночек 2 [СИ (Полная версия)]

Звоночек 2 [СИ (Полная версия)] 1263K, 311 с. (Реинкарнация победы-2)   (скачать) - Михаил Егорович Маришин


Маришин Михаил Егорович
Звоночек 2


Затянувшийся отпуск


Эпизод 1

А как прекрасно всё начиналось! Пусть, предложение отдохнуть и было оформлено доведённым до ручки Лаврентием Павловичем, как выбор между южным берегом Белого моря или северным Чёрного, но поступило оно своевременно. Я и сам подумывал, что пора остановиться и осмотреться, но всё время тянулся как ишак за морковкой, ещё чуть-чуть, вот это доделать, результатов вот этих испытаний дождаться, проверить новое предложение молодого конструктора. В результате всё так бы и шло, если бы АНТ не попытался навешать мне оплеух. Некрасивая, конечно, история получилась, особенно перед Чаромским неудобно теперь. Ну, что мне стоило выразить своё мнение потактичнее? Нет, рубанул правду-матку. А потом бегал от Туполева по кабинету, уходя от ударов. Бить светило советской авиапромышленности в ответ я себе позволить не мог, вдруг мозги отшибу, кто тогда бомбардировщики делать будет? Хорошо, что Коля-телохранитель, заскочив в кабинет и правильно оценив ситуацию, навёл порядок, ловко скрутив Андрея Николаевича и не повредив при этом его драгоценную голову.

Так и пришлось, бросив всё, срочно выехать на юг. Впрочем, за три месяца сделано было немало. Новый ТНВД был практически уже готов, благодаря тому, что в нём широко использовались детали предыдущего. Механизм опережения впрыска и регулировки подачи топлива остались практически без изменений. Абсолютно новыми деталями были двух- или четырёхпозиционные вращающиеся клапаны-распределители. Для того, чтобы обеспечить их привод пришлось изменить компоновку ТНВД и расположить плунжеры параллельно валу двигателя, что, в свою очередь, потребовало введения в конструкцию нового кольцевого толкателя с двумя или четырьмя выступами. И если клапана были упрощением конструкции, даже в случае оппозитного двигателя, снижавшим количество прецизионных деталей насоса с четырёх до трёх, то толкатель потребовал достаточно кропотливой работы по поиску оптимальной технологии его серийного изготовления, которая до сих пор не завершена. Минусом была и необходимость упорного подшипника между кольцом толкателя и картером двигателя. В общем, это был некий компромисс между распределительным и многоплунжерным типами ТНВД, позволяющий строить двух- и четырёхцилиндровые моторы, такие как сто-второй и сто-четвёртый, всего с одним плунжером, а добавив второй — четырёх- или восьмицилиндровые Х-образники. Опытный образец сейчас как раз проходил испытания на ресурс на стенде в комплекте с ЗИЛ-Д-100-2, если мотор сдохнет первый — мы победили.

А вот с танковыми моторами вышла натуральная засада, или подстава, даже не знаю, как сказать. Ленинградцы, решив самостоятельно форсировать Д-130 до 500 сил, увеличили наддув и подачу топлива. При таком подходе подшипник компрессора должен был развалиться сразу, но, каким-то чудом, он выдержал те несколько минут, что потребовались, чтобы оборвались внешние шатуны, и поршень, пробив картер, вылетел в цех как из пушки. В результате взрыва и пожара никто серьёзно не пострадал, что могло отрезвить излишне ретивых. Конструкцию усилили, добились всего 300 сил по сравнению с исходными 280-ю, из-за увеличения массы подвижных частей. Следующим шагом было увеличение рабочего объёма за счёт удлинения цилиндра. Это потребовало времени и радикального пересмотра всей конструкции, но мощность даже снизилась из-за плохой продувки чрезмерно длинного котла. К тому же, двигатель не лез в МТО Т-28 по ширине. Тут-то мне и настучали про их художества. Когда приехал разбираться, оказалось, что они ещё и исходные чертежи и часть остнастки… Утратили, в общем. Получилось, что мы оказались дальше от намеченной цели, чем были даже в январе. Пришлось удовлетворять запросы танкостроителей за счёт московского опытного цеха, что, в свою очередь, задержало работы по 130-четвёртому двигателю. Этот мотор, за исключением компрессора, работы по которому шли с трудом, в основном из-за недоступности вычислительных мощностей, был готов только на бумаге и ожидал очереди на постройку. В отличие от Чаромского, нам не нужно было обеспечивать работу мотора в любом положении, поэтому, позаимствовав у него коленвал и центральный картер, мы ограничились только введением дополнительного, соединяющего два нижних цилиндра, картера-фундамента с клапанами, вместо кольцевой масляной магистрали. Такая конструкция теоретически допускала штатную долговременную работу при крене до 35 градусов, что для танка вполне достаточно. Попутно прорабатывался вариант, который я хотел предложить морякам. Он отличался тем, что блок был установлен "на ребро" для уменьшения ширины и более удобного размещения в машинном отделении корабля или подлодки. Он мог работать в любых условиях, если только судно не совершит оверкиль.

Вот так, оставив КБ на назначенного Берией, после моих январских стенаний о нехватке кадров, заместителя, Николая Романовича Брилинга, досрочно освобождённого по такому случаю, схватив в охапку жену, в свою очередь оставившую хозяйство на Машу, и, само собой, сына, 25 апреля я уже ехал в поезде. Соседнее купе занимали мои прикреплённые, а ещё в вагоне разместились семеро погранцов, выпускников Ново-Петергофской школы, оказавшихся нашими попутчиками до самого пункта назначения. Эта тёплая компания получила, с моей лёгкой руки, коллективное прозвище "товарищи однофамильцы", так как каждый из них был настолько просветлён уставом, что даже во хмелю обращался к сослуживцу "товарищ такой-то". Впрочем, произносилось это с особенной интонацией и нескрываемым шиком, как бы подчёркивая принадлежность к закрытой группе или касте, отделяя своих от чужих. Погранцы были "везунчиками", закончившими школу с отличием, поэтому их было решено оставить на преподавательских должностях и границу теперь они увидят нескоро. Пятеро таких же счастливчиков, получив отпуск, решили ехать к родне, а эти, всем скопом, рванули по путёвке в санаторий. Я ехал и пытался разрешить вопрос, не нарочно ли это подстроено? "Усиление конвоя" выглядело просто идеально, народ дисциплинированный, служат в одном месте, все под присмотром. Но их выпустили 20 апреля, как раз тогда, когда случился инцидент с Туполевым. Получалось, что это либо чистая случайность, либо АНТ — провокатор Меркулова. Поймав себя на мысли, что страдаю манией преследования, решил не забивать себе голову и принимать обстоятельства такими, каковы они есть.

Поезд довёз нас до Новороссийска, где мы, погуляв по городу и прикупив по случаю лёгкую летнюю одежду и обувь, пересели на рейс Черноморского пароходства до Батума, так как железная дорога по каким-то причинам временно не функционировала. Ходили слухи, что она реконструируется. Все попытки переодеть наших прикреплённых в более удобную "гражданку" натолкнулись на глухую стену непонимания, и мы, продолжали привлекать к себе внимание, постоянно находясь в обществе сразу троих милиционеров в форме. От Батума наш путь лежал на север, снова по железной дороге, проехав по которой около двадцати километров мы вышли на станции недалеко от скалистого мыса Цихисдзири. Там, в тени садов, притаилось трёхэтажное здание восточной архитектуры, бывшее раньше усадьбой какого-то аристократа, а теперь — ужасно секретным санаторием ОГПУ. Объект охранял аж целый сторож-грузин, лет семидесяти на вид, выходивший к воротам только тогда, когда надо было впустить автомобиль.

Внутри "советизированный" особняк представлял собой типичный пример нарождающейся пролетарской архитектуры. Некогда просторные внутренние помещения были разделены внутренними перегородками на клетушки, в каждой из которых помещалось три железные кровати и столько же тумбочек. Комнаты были объединены попарно в блоки и имели одну общую прихожую, в которой стояла пара шкафов. Столовая, единственное не реконструированное помещение первого этажа, была общей, как и "баня", на самом деле являвшаяся душевой совмещённой с прачечной. Контингент отдыхающих был достаточно однородным, в основном молодые командиры погранвойск с "северов", многие семейные, с жёнами и детьми. Всего набиралось около полутора десятков пар и столько же холостяков, но с прибытием нашей группы соотношение ощутимо изменилось. Погранцы спешили использовать период весенней слякоти и хорошенько отдохнуть перед открытием очередного "летнего сезона охоты" на буржуйских нарушителей рубежей социалистического отечества.

Следующие три недели были для меня самым беззаботным временем за последние годы. Немного напрягало только повышенное внимание к моей персоне врача-психиатра. Но, к несчастью для врача, бывшего молодой и очень привлекательной женщиной, моя жена поняла всё по своему, поэтому, красавица Ольга Павловна, к величайшему сожалению всей холостяцкой компании, сама уехала "на лечение" в неизвестном направлении. Повод был существенный, на протяжении пяти суток, по нескольку раз за ночь, она будила весь санаторий душераздирающими воплями. Причём, последний раз она кричала не одна, а на пару с Колей-телохранителем, который воспользовался тем, что Ольга уже второй день пыталась лечиться алкоголем, напросился к ней "в гости", пообещав пуще глаза беречь покой и сон. Так и остались мы только с терапевтом и хирургом.

С первым у меня сложились самые замечательные отношения, поскольку он, поглядев на мои зарядки с прикреплёнными, тут же объявил меня внештатным физкультурником. Хирург же, глядя на то же самое, занервничал и, наблюдая за нами, постоянно возмущался.

— Товарищ Любимов! Что вы делаете!? Вы же ему так шею свернёте!

А уж мои ответы, что я, собственно, к этому и стремлюсь, выводили его из себя и он начинал посвящать нас в подробности анатомии человеческого организма и того, что с ним ни в коем случае не следует делать. Надо ли говорить, что его рекомендации мы использовали с точностью до наоборот?

Теперь моё утро начиналось в шесть часов с тренировки, в ходе которой мы отрабатывали, перво-наперво, основной приём рукопашного боя — изматывание противника длительным бегом. После пробежки шла разминка, силовые упражнения, которые за неимением спортинвентаря, сводились к отжиманиям на одной руке и приседаниям на одной ноге в разных положениях, что позволяло не только нагружать практически все группы мышц, а заодно, тренироваться держать равновесие в самых немыслимых позах. Среди вовлечённых нами погранцов, даже нашёлся уникум, сумевший за эти три недели не только научиться ходить на руках, но и отжиматься в таком положении всего на одной.

Далее следовал рукопашный бой, разделённый на две части, общеспортивную, в ходе которой отрабатывались различные удары и броски, причём, учитывая контингент, я делал особый акцент на работу руками, ибо у нас на границе либо снега по колено, либо трава по пояс, и, самую интересную, боевую. Здесь уже всё было заточено под то, чтобы максимально быстро вывести противника из строя. Строго говоря, это уже не было рукопашкой в строгом смысле, потому что учились работать как с оружием, огнестрельным и холодным, так и против него. Добавляло интереса и то, что в ход шли всевозможные вводные, разыгрывались различные тактические ситуации, вроде "снять часового" или "уничтожить патруль". К пограничной службе это имело непосредственное отношение, правда "с обратным знаком". На резонный вопрос недавнего курсанта Хабарова пришлось произнести маленькую, но ёмкую речь.

— Ваши старшие товарищи меня наверняка поддержат в том, что любая борьба предполагает, как минимум, двух противников. И, чтобы иметь больше шансов на победу, противника нужно изучать, ставить себя на его место. Иными словами, чтобы быть хорошим пограничником, надо постоянно думать, как границу можно преодолеть, предвидя и предвосхищая действия нарушителей. То же самое касается и наших тренировок, кто умеет снять часового, тот имеет лучшие шансы, будучи на посту, отразить нападение.

После рукомашества следовали водные процедуры, все дружно лезли в прохладное ещё, весеннее море, что для северян, разгорячённых борьбой, было в порядке вещей. Солёная вода обнимала тела, смывая пот, песок и усталость, охлаждала, снимая боль, в изобилии наставленные друг другу синяки и шишки. Наплававшись вволю мы, обычно, успевали вернуться к завтраку к девяти часам утра.

Очень быстро в наших зарядках стала принимать участие практически вся мужская половина нашего общества и часть женской. Этому способствовало то, что к нам в самом начале присоединился начкомендатуры, товарищ Седых, носивший экстравагантное имя Апполлинарий и предпочитавший, чтобы к нему обращались по фамилии. Этот дядька был самым старшим, как по годам, так и по должности, и более молодым пограничникам было просто неудобно оставаться в стороне. А уж когда к нам присоединились особы прекрасного пола, так и вовсе, остаться в тёплой постели — означало ударить в грязь лицом.

Всю первую половину дня до обеда я полностью посвящал семье. Поначалу мы много гуляли в саду, беседуя на самые разные темы, и никак не могли наговориться, слишком уж мало времени мы проводили вместе в Москве. Петя крутился вокруг нас, осваивая деревянного коня на колёсиках, купленного недалеко в посёлке. Мне стоило огромных усилий вытащить свою благоверную на пляж, дело в том, что купальники этого времени, хотя и были закрытыми, больше подчёркивали особенности фигуры, нежели скрывали что-то. Я и сам, впервые увидев выходящих из моря женщин, с трудом скрывал душевный трепет. Участи же холостяков оставалось только посочувствовать. Только спустя неделю после приезда, мы начали ходить на относительно пустынный, пока ещё, пляж. Петя был на седьмом небе от счастья, резвясь вместе с другими малышами. Любимым развлечением детворы почему-то стал поиск мелких камушков и соревнование, кто дальше забросит свою находку в море.

В послеобеденное время, пока сынишка спал, я занимался "журналистикой", начав снова писать статьи. Секретарши Розы в комплекте с пишущей машинкой у меня теперь не было, так что, пришлось удовлетвориться обычной ученической тетрадкой и карандашом. Мои прошлые потуги на этом поприще принесли, прямо скажем, неожиданный результат. Военные просто высмеяли меня в отзывах на "танковые" статьи, приводя такие аргументы, что я просто выпадал в осадок. Как вам нравится сравнение бронирования танка и противотанковой пушки? Понятно, что любая ПТП даже самому лёгкому танку уступит в этом отношении, а ведь танк, в отличие от неё ещё и подвижен! Отсюда "логичный" вывод, что превосходство достигнуто, а толстая броня увеличивает вес и, следовательно, сокращает абсолютное количество танков, значит, вредна. Та же самая история с вооружением. Зачем ставить крупнокалиберные пушки, если две-три малокалиберные в нескольких башнях имеют гораздо большую скорострельность и, следовательно, поразят цель быстрее? А уж как они издевались над командирской башенкой, словами не передать. Чуть только карикатуры не рисовали. И мягонько так, намекали на вредительство. Действительно, зачем иметь несколько приборов наблюдения, когда достаточно одного вращающегося? Видимо, словами никого не убедить и умывания кровью не избежать. Развитие получила только сумасшедшая идея применения вертолётов, о чём я знал от Чаромского, которому заказывали моторы с "особым" редуктором для этой цели. Причём продвигал эту тему, никто иной, как Тухачевский, в компании с Алкснисом. Правда, в извращённой форме. Сомневаюсь, что захватив высшие штабы и лишив вражескую армию "буржуазно-эксплуататорского элемента" удалось бы, используя линии связи противника, разагитировать "солдат-пролетариев".

Неудача с теорией в области наземной бронетехники была налицо, а в области авиации мои статьи были приняты более благосклонно. Поэтому я решил ещё раз попробовать решить что-то "наскоком" и накропал опусы "Штурмовик или пикирующий бомбардировщик?" и "Авиация. Стратегическая или тактическая?". В первой я, опираясь на практику советской авиации второй мировой, выводил необходимость двухмоторного пикирующего бомбардировщика для поражения важных точечных целей крупнокалиберными бомбами, таких как мосты, корабли в море, стационарные укреплённые позиции тяжёлой артиллерии, ДОТы, и массового одномоторного штурмовика, применяющего малокалиберные боеприпасы, в том числе кассетные, ракеты и пушки, для поражения целей, типичных для маневренной войны, то есть пехоты, танков, позиций полевой артиллерии. Рассматривая проблему, с учётом сложности и стоимости конструкции того и другого, необходимого уровня подготовки пилотов, решаемых задач и количества предполагающихся целей, расстояний до них, я предполагал иметь соотношение бомбардировщиков и штурмовиков как один к трём-четырём. Причём "количественную" сторону выпячивал просто безбожно. Пусть лучше спорят, сколько нужно единиц и в каком соотношении, чем ставят под сомнение саму концепцию самолётов.

А вот вторая статья была с подвохом. Я уже спал и видел, что советская авиация "пересядет" в конце-концов на дизеля Чаромского. Предпосылки к такому повороту событий были. Дело в том, что даже автомобильный ЗИЛ-Д-100-2 был для этого времени по своим удельным параметрам, по сути, авиационным. Что и было фактически доказано переделкой его в АН-100-2, который был ресурсным, и при массе 160 кг, имел мощность 125 лошадиных сил. Но были значительные резервы для его форсирования вплоть до 180 лошадиных сил, при условии решения вопросов температурных режимов на такой мощности, применения форсунок с более качественным распылением топлива и введения турбокомпрессора. Первая и последняя проблемы были взаимосвязаны и упирались в подшипники и жаропрочные материалы, но решались уверенно, хоть и медленно. К сожалению, вопрос форсунок "завис". Оборудование для их производства можно было достать только за границей и, видимо, возникли какие-то сложности. В любом случае, отношение мощности и массы мотора уже сейчас можно было довести до единицы за счёт ресурса. Ещё радужнее была картина с АН-130. С ростом рабочего объёма весовая отдача улучшалась и ресурсный оппозит эту единицу уже имел. А "боевой" Х-образник мощностью 630 лошадей весил всего 350 килограмм! С перспективой раскрутить его до 700. В памяти всплывало, что советский опытный авиамотор М-72 при мощности 2 тысячи лошадиных сил имел массу около тонны в начале 40-х годов, получалось, что мы вплотную подошли к нему по параметру весовой эффективности уже в начале 30-х. Но имелся ещё и скрытый резерв. На настоящий момент из того, что было мне известно, самым экономичным авиамотором был М-17, который расходовал 220 грамм бензина на лошадиную силу в час. Дизель Чаромского имел расход всего 130 грамм более плотного керосина на лошадиную силу в час! И была реальная перспектива ещё его снизить грамм на десять. А моторы М-22 и американский "Райт" вообще отличались завидным аппетитом, АН-130 выигрывал у них по топливу аж в 2,5–3 раза.

Получалось, что для СССР вопрос разделения авиации на тактическую и стратегическую, по сути, перестал быть актуальным. Обычные фронтовые пикировщики, при прочих равных, могли бы наносить удары на вдвое-втрое большую глубину, подменяя собой "стратегов", по крайней мере, в отношении Европы и Азии. Поэтому я и стоял на том, чтобы отказаться от четырёхмоторных боевых самолётов, делая их исключительно транспортными. Упирал я при этом на пролетарскую солидарность, негоже бомбить абы как, снося жилые кварталы вместе с проживающими там трудящимися. Удары должны быть "хирургическими", строго по дворцам буржуев, что могли обеспечить только пикировщики.

Статьи я старался писать как можно подробнее, с художественными зарисовками, иллюстрирующими будущие действия советских авиаторов в войне, поэтому эта работа заняла у меня много времени. К главному своему "литературному" проекту я только приступил, основательно покопавшись в памяти и долго думая над поправками к современным условиям. "Оптимальная структура танковых войск" — это вам не фунт изюма!

Время от полдника до ужина было "общественным". Вне зависимости от желания, приходилось присутствовать на политинформациях и коллективных читках газет с разъяснениями текущего момента и линии партии. Меня просто выводило из себя то, что составить объективное представление о положении в мире, исходя из этой "информации", было решительно невозможно. Она была полезна разве что в плане того, чтобы не ляпнуть ничего лишнего, противоречащего политическому курсу, в повседневном общении. Однако, существенным положительным моментом была позитивная направленность пропаганды в будущее, резко контрастировавшая с привычными для начала 21-го века копаниями в прошлом и ложным выбором между "забыть" и "покаяться". У человека всегда должна быть перспектива, "куда" и "зачем" жить, хоть какая-то, пусть призрачная, надежда.

Политика быстро мне наскучила, и я сам напросился разнообразить освещаемые вопросы. Лекция "Практические перспективы освоения околоземного космического пространства" имела огромный успех и разом отодвинула на задний план всю "линию партии". Я говорил уверенно, просто описывая реальную историю развития космонавтики, поэтому у слушателей практически не осталось сомнений, что ещё на их памяти человечество сделает шаг за пределы атмосферы и, может быть, именно их дети будут первыми космонавтами. Меня просили рассказать ещё что-нибудь, но, увы, ничего, не связанного напрямую с военными делом, в голову не приходило. Пришлось фантазировать на тему развития гражданской авиации, плавно перейдя на реактивные двигатели и сверхзвуковые скорости. Особого впечатления, на фоне первого рассказа, это не произвело.

Самым же приятным был ужин и всё, что за ним следовало. Это действо было организовано в "ресторанном" стиле, но больше напоминало вечеринку, как в фильме "Небесный тихоход", когда "ночные ведьмы" пригласили к себе в гости истребителей. Или "повседневный" вариант "Карнавальной ночи". Окна и двери столовой, выходящие на широкую веранду, были открыты, и из них допоздна неслась музыка, которую играл небольшой оркестр из местных уроженцев самых разных национальностей. Вальсировать я худо-бедно умел, а вот танго пришлось разучивать, в чём мне с удовольствием помогла официантка-гречанка. "Репрессий" со стороны жены не последовало, так как она занималась тем же самым с молодцом-пограничником из "однофамильцев", товарищем Гараниным. Вообще, количественный перевес кавалеров обеспечивал дамам повышенное внимание со всех сторон, чем они и пользовались, буквально наслаждаясь ситуацией. Это относилось не только к жёнам командиров-пограничников, но и к местным уроженкам, "работницам общепита", которые присутствовали на рабочем месте исключительно во время ужина, предоставляя в остальное время отдыхающим обслуживать себя самостоятельно. Был в этом некий рационализм, когда молодёжь женского пола целый день работала, например, в местном колхозе, а вечером шла на "подработку", совмещая полезное с приятным, то есть танцами. Возможно, была у них и надежда произвести впечатление на какого-нибудь холостого красного командира и выскочить за него замуж. А вот местных мужчин я на наших мероприятиях никогда не видел. Это избавляло нас от неминуемых конфликтов. Скорее всего, их отпугивала сама принадлежность санатория к ОГПУ.

Кроме танцев, в обязательную программу входило пение, в том числе и хоровое. Каждый новенький, прибывший в санаторий, должен был, в соответствие со сложившейся традицией, что-то спеть. Причём, желательно, чтобы песня, как и человек, тоже была новая. "Однофамильцы" в самом начале отбоярились песней "По долинам и по взгорьям", а мои прикреплённые нагло умыкнули у меня "Коня", здорово спев его на три голоса. Выручило меня только то, что любил, в своё время, смотреть старые советские фильмы, да слушать записи, ставшие классикой. Главное, не спеть ничего опережающего. "Тишина за Рогожской заставою" прошла на ура, помог гитарист, на слух подобравший мелодию. Я пел, глядя на Полину, вогнав её в краску, чему способствовали и другие взгляды, направленные на неё со всех сторон. Не сказать, что романтическая тема была в загоне, но таких песен здесь ещё не слышали, поэтому меня каждый вечер спеть "что-нибудь новенькое". Приходилось крутиться, напрягая память, но неизменно радовать благодарных слушателей. При этом избегать всяческой "политики" и несвоевременности. Поэтому в репертуар вошли нейтральные "Я люблю тебя, жизнь", "Весна на заречной улице", из более мне близкого к месту оказались "Поле ковровое" Николая Емелина и "Вечная любовь" Дениса Майданова.

К сожалению, всё хорошее быстро заканчивается, зачастую внезапно.


Эпизод 2

— Гроза что ли с юга идёт? — спросил меня один из "однофамильцев", товарищ Хабаров, когда мы вечером четырнадцатого мая, в перерыве между танцульками, вышли подымить на веранду. Действительно, вдали слабо полыхали зарницы.

— Не похоже, свет какой-то красноватый, больше на пожар смахивает, — не согласился я.

— Может и так, — ответил пограничник, глядя, как отдельные сполохи сливаются в сплошное багровое зарево, — пойду, узнаю, что случилось.

Я остался на улице, наслаждаясь весенней прохладой и тихим солёным ветерком, дувшим с моря и доносившим с собой тихий шелест волн, ласкающих песчаный берег. Окружающие сады отвечали ему шорохом листьев и стрёкотом цикад. Когда вернулся Хабаров, ходивший к единственному телефону в кабинете коменданта, моя душа полностью развернулась, потянувшись к бесчисленному множеству звёзд, усыпавших глубокое, чёрное, безоблачное небо. Тем оглушительнее прозвучали его слова, резко вернувшие меня на грешную землю.

— В Батуме горит нефтеперерабатывающий завод. Пояснить ничего не успели, связь оборвалась.

— В смысле, оборвалась? — не понял я. Качество связи было, мягко говоря, разным, но с городом можно было соединиться всегда.

— Сам ничего не пойму, доживём до завтра, может, что прояснится. Утро вечера мудренее.

С утра мы, всем колхозом, бегом спешили с зарядки на завтрак, поднимаясь тропинкой прямо по склону, вместо того, чтобы делать крюк по дороге. Едва выскочив на площадку перед санаторием, мы стали свидетелями трагедии, разыгравшейся у въездных ворот. Грузовик, обычно привозивший с утра продукты, запоздал и вернулся из Батума только сейчас. Его кузов буквально облепили вооружённые красноармейцы, висевшие даже на подножках, а их командир о чём-то спорил со сторожем за решёткой ворот. Видимо дед-грузин почему-то не хотел пускать машину внутрь. Расстояние между нами было приличное, больше ста метров, поэтому расслышать мы ничего не могли, зато финал увидели воочию. Краском достал наган и два раза выстрелил в сторожа, после чего тот упал.

— Эй! Ты чего творишь!? — Изумлённо окликнул убийцу Седых. В ответ послышались крики по-грузински, а за ними затрещали выстрелы. Мы были так ошарашены, что промедлили те секунды, которых оказалось достаточно, чтобы среди нас появились убитые и раненые. Безоружные люди заметались под огнём, разбегаясь в разные стороны, но большинство рванулось к санаторию, до которого было рукой подать и где остались женщины и дети. На всю толпу у нас имелся только один вооружённый боец, а именно, мой прикреплённый Коля, который сегодня был "на работе". У меня тоже был наган, его я брал с собой исключительно как учебное пособие, поэтому он был разряжен.

Николай, молодец, не растерялся и, выстрелив пару раз в сторону нападающих, без надежды попасть, но, хотя бы отвлечь внимание, укрылся за лежащим на земле телом. Я упал рядом, притворившись ветошью, и видел, как группа отдыхающих замешкалась в дверях, что принесло новые потери. Люди заскакивали в открытые окна столовой, но всё равно толкучки было не избежать, и воздух, наполненный запахом свежей крови, огласился стонами новых раненых. Стрельба нападающих была частой и бепорядочной, казалось, работает взбесившийся пулемёт. Коля, правильно оценив обстановку и прикинув, что они так быстро израсходуют запас патронов в магазинах винтовок, после чего темп огня спадёт, шикнул на меня

— Лежи! — и принялся судорожно перезаряжаться, чтобы быть во всеоружии, когда противник подойдёт на расстояние действительного огня из револьвера.

Я, видя такую картину, хотел было попросить у Коли, чтобы он подкинул патронов, но в этот момент стрельба поутихла, а нападающие пошли вперёд, на ходу меняя обоймы. Мой телохранитель быстро глянул на меня и коротко бросил

— Теперь беги! — после чего, стал стрелять. Героев среди убийц безоружных не нашлось, они попрятались за укрытия и попытались издалека устранить неожиданное препятствие. Испытывать судьбу было бессмысленно, поэтому я, в один миг приняв решение, рванулся, не оставляя себе времени на страхи и сомнения, но не ко входу, где был риск споткнуться о павших, а за угол санатория. Бежать туда было немного дальше, поэтому я петлял как заяц, вжимая голову в плечи и пригибаясь как можно ниже. Ну, гады, дайте только до патронов добраться! Пуля, выщербив кирпич, ударила в стену прямо перед лицом, но я уже через пару шагов был в безопасности.

Единым духом взлетев по внешней лестнице на галерею второго этажа, шедшую вдоль всей тыльной стены здания, я, выбив окно, заскочил в свой пустой номер и вытряхнул с самого дна рюкзака нелегальный наган, который таскал с собой как страховку на случай непредвиденных действий своего конвоя. Этот был всегда заряжен, а мешочек с запасом патронов, которые я тут же рассовал по карманам, позволял смотреть в будущее, пусть недалёкое, с оптимизмом. Полины с сыном нигде нет! Они должны быть сейчас в столовой, что там сейчас творится — одному Богу известно. Зато Коле нужна помощь прямо сейчас!

Вылетев на улицу тем же путём, я рванулся к углу, противоположному тому, который укрыл меня от выстрелов. Отсюда до нападающих было гораздо ближе и можно было попытаться выйти им во фланг. Прислонившись спиной к стене, я хотел было выглянуть, но топот сапог за углом остановил меня. Я, и весь мир вокруг, замер, и было странно видеть, как медленно показывается из-за препятствия штык, а за ним и цевьё винтовки. Недолго думая, схватился за оружие и рванул его на себя, используя угол как точку опоры рычага. "Красноармеец" не пожелал выпустить оружие из рук и вывалился вперёд, тут же получив пулю. Я едва успел отпрянуть назад, как из-за угла, не показываясь на виду, махнули штыком. Ещё бы сантиметр, и меня пришпилили бы, как энтомолог бабочку.

На рефлексах, пытаясь отбить острие, я отмахнулся левой рукой, винтовка выскользнула из пальцев и вращаясь улетела за угол, стукнув прикладом по стене. Тут же я, не думая, кувырком выкатился из-за препятствия и стал стрелять, воспользовавшись тем, что внимание врага было отвлечено пролетевшим мимо предметом. Бандитов оказалось трое и я разделил оставшиеся в барабане шесть патронов по-братски, по два на каждого. Не разбираясь, кто из них убит, или только ранен, добил упавшие тела штыком. Оставлять за собой живых врагов было бы верхом безрассудства.

Осмотревшись, я не увидел никого, кроме шофёра-грузина у ворот, открывающего тяжёлые кованые створки чтобы загнать машину внутрь. Он как раз повернулся лицом в мою сторону и, увидев картину произошедшего, переменился в лице. Я понял, что ещё мгновение, и он закричит, предупреждая подельников. К счастью, я оказался быстрее и винтовочная пуля отбросила тело в кожаной куртке назад, дав мне временную передышку. Проклиная, на чём свет стоит, Нагана, я принялся перезаряжать оба своих револьвера, так как это было единственное преимущество, на которое я мог рассчитывать на короткой дистанции, имея перед собой численно превосходящего противника. Иллюзий, что я, в лучшем случае, смогу "замахать" штыком больше двоих-троих, я не испытывал.

Пройдя вдоль стены до следующего угла и посмотрев из-за него, я понял, что нападающие сумели прорваться ко входу в столовую, но часть из них осталась на улице, отступив к забору и спрятавшись за укрытия. Звуки боя изменились, винтовочные выстрелы раздавались теперь реже, а револьверные, наоборот, чаще. Видимо Сергей и Слава, а может быть и кто-то из пограничников, сумели добраться до личного оружия. Они-то и отсекли часть бандитов, которые теперь, с хорошей дистанции, стреляли по окнам, в том числе и куда-то вверх, по второму-третьему этажам. Я увидел, всё, что мне было нужно, и уже хотел было отступить, как упёрся взглядом в неподвижную руку с зажатым в ней револьвером. Это была рука моего товарища, с которым мы взаимно наставили друг другу не один десяток синяков, сидели за одним столом, пили одну водку и ели один хлеб. Эх, Коля, Коля… Не успел.

Отойдя подальше назад, чтобы не выдать себя вспышками выстрелов, я начал обходить угол санатория по широкой дуге влево, так, чтобы каждый раз иметь дело только с одним противником. Облегчало мою задачу то, что бандиты не слишком-то и прятались, совсем не меняли позиции, больше рассчитывая на расстояние, запредельное для нагана, из которого, попасть в них можно было только случайно. Мне же оставалось уповать на верный глаз и на точность боя подобранной винтовки. Стрелять приходилось с левого плеча, что было не совсем удобно в плане перезарядки, поэтому бил я редко. Но метко.

Прежде, чем меня заметили, я подстрелил троих, но четвёртый что-то высматривал на фасаде ближе к моему укрытию, пригнувшись вниз. Я его откровенно прозевал и выдвинулся слишком далеко, высветив свою белую рубаху на зелёном фоне лежащего за спиной сада. Спасло меня только то, что фальшивому красноармейцу было необходимо приподняться, чтобы выстрелить, что он и сделал. Но я, мигом раньше, заметив шевеление, отпрянул за укрытие, внутренне похолодев от осознания того, что смерть прошла мимо, едва не остановив на мне свой ледяной взгляд.

Помощь же пришла, откуда не ждали. Сбежавшие в самом начале в кусты пограничники, воспользовавшись передышкой и тем, что о них все забыли, организовались и напали на державших фасад под прицелом стрелков с тыла. Чекистов было всего семеро, но они смогли подобраться незаметно и бросились в рукопашную, используя камни, колья и вообще, всё, что попалось под руку. Короткая схватка закончилась в их пользу и с неплохим счётом. Во всяком случае, когда я выглянул, озадаченный почти полным прекращением стрельбы, на ногах стояли пятеро, добивая противника. Секундой позже снова резко, почти слитным залпом, ударили винтовочные выстрелы, но уже со стороны входа в здание и победители-пограничники упали на землю, укрываясь от огня.

Перестрелка возобновилась с прежней силой, но револьверы теперь в ней не участвовали, видимо все нападающие, кто остался на улице, укрылись под навесом веранды, сверху их было не достать. На первом же этаже, в столовой, судя по яростным крикам и грохоту, слышному даже снаружи, шла рукопашная схватка и требовалась помощь. Судя по тому, сколько народа могло уместиться на ЗИЛ-5, бандитов не более сорока-сорока пяти человек. Судьба десятерых мне была известна, ещё семь-десять убрали, напав сзади, погранцы. От входа по ним било тоже около десятка стволов, значит, внутри здания орудуют от двадцати до тридцати вооружённых подонков. Наших, наверное, столько же, но вряд ли они имели время вооружиться, поэтому схватка идёт явно неравная, постепенно смещаясь внутрь к лестницам и коридорам.

Пока я просчитывал ситуацию, меня заметил один из пограничников и я помахал ему рукой, показывая, что свой. В ответ он, пользуясь тем, что ни его, ни меня, противник видеть не мог, сделал злое лицо и резко указал в сторону входа, давая понять, чтобы я напал с фланга. Это было в данной ситуации единственно верным, а главное, быстрым решением. Выскакивать на открытое пространство, конечно, большой риск, но что я сделаю сидя за углом? Обнаружу себя и буду ещё полчаса постреливать, пока всех наших не положат? Зачем тогда мне эта жизнь, которую я сберегу, не рискуя?

Собрав волю в кулак, а страхи засунув поглубже, взяв в каждую руку по револьверу, я бегом метнулся к веранде. Заскочил туда, не замеченный противником, потому, что укрывшись за кирпичными столбиками, на которые опирались перила ограды, бандиты, все как один оказались правшами и выглядывали из-за укрытия в противоположную от меня сторону. Там же были и стволы винтовок, которые никто из них не успел развернуть на меня даже после того, как я начал стрелять. Разрядив с двух рук оба револьверных барабана, я не обошёл вниманием никого, стремясь хорошо попасть в каждого, если не убивая, то гарантированно выводя из строя. Одновременно с моим нападением, пользуясь замешательством, от ограды поднялись в атаку четверо погранцов и, через считанные секунды ворвавшись под навес, перекололи штыками ещё подававших признаки жизни бандитов.

Не останавливаясь, чекисты бросились через двери внутрь здания и я, подхватив первую попавшуюся винтовку, бросился за ними. Все вместе мы врезались в ряды противника с тыла, коля штыками, разбивая прикладами затылки и сея панику. Среди треска и звериного рычания рукопашной заметались возгласы совершенно другой, истеричной интонации. Теперь нападающие уже не напирали вперёд, а наоборот, бросились назад, избиваемые со всех сторон разъярёнными пограничниками. Наша пятёрка, закрывающая собой выход, оказалась как раз на пути бегущих и нас бы неминуемо затоптали, если бы сохранили ясность рассудка и пробивались силой, а не старались прошмыгнуть мимо, поддавшись животному страху. Мы резали, били, кололи штыками, куда не попадя, стараясь только не задеть друг друга, и не выпустили на улицу никого. Немногие счастливцы прожили секундами дольше, сумев выскочить через окна, но их, бегущих, добили выстрелами в спину. Взбешённые таким жестоким и подлым нападением люди не щадили никого.

— Молодцы, товарищи. Вовремя. — Подошёл к нам Седых, неожиданно для себя оказавшийся снова в строю. — Ещё бы чуть-чуть и конец.


Эпизод 3

— Объявляю вам, что вы временно мобилизованы в ряды войск ОГПУ. - отчеканил мне он же, спустя час, когда навели относительный порядок, убрали убитых, перевязали раненых и разобрали по рукам три с небольшим десятка трофейных винтовок и два нагана, один из которых был моим, нелегальным. Ситуация складывалась загадочная, вернувшаяся из ближайшего посёлка разведка, ничем её не прояснила. Связи нет ни в санатории, ни в посёлке. Участковый пропал, местные попрятались, а те мужики, что попадались на глаза, смотрели недружелюбно, что, впрочем, можно было объяснить прозаической ревностью.

Напавшие на нас люди обладали примечательной особенностью, все они были кавказцами, с формы были спороты красноармейские знаки, а на правой руке каждый нёс белую повязку с продольной красной полосой. Что это могло означать, кроме того, что мы имеем дело отнюдь не с РККА, никто предположить не мог. Документов никаких при себе агрессоры не имели, также как и лишних вещей. Только оружие и форма.

Санаторий ОГПУ превратился в нечто среднее, между осаждённой крепостью и госпиталем, так как на ногах остался едва десяток мужиков, из которых половина — легкораненые. Ещё около двух десятков были или очень слабы, или не могли самостоятельно передвигаться, а оставшиеся уже ничем помочь нам не могли, их мы сложили в подвале, временно превращённом в морг. Были раненые и среди женщин, многие из которых принимали участие в рукопашной, защищая детей, видел я покойников с расцарапанными лицами. К счастью, с моими было всё в порядке, их сразу утащил наверх, влетевший в столовую одним из первых, Серёга. Мы разминулись буквально на секунды.

Теперь забраться в санаторий просто так, ни у кого бы не получилось, все входы, окна первого и второго этажей, были либо забаррикадированы подручными предметами и мешками с землёй, на которые пошли матрасы и наволочки, либо находились под контролем. В башенке, на крыше здания, сидел наблюдатель. Ещё один, в компании с посыльным, находился на северной, непросматриваемой стороне мыса, в развалинах древней крепости.

И вот, теперь комендант крепости добавил заключительный штрих в складывающуюся картину, мобилизовав всех гражданских, способных носить оружие, а именно — меня.

— Товарищ командир, разрешите обратиться? — принял я лихой и придурковатый вид, исключительно ради того, чтобы как-то разрядить напряжённую обстановку.

— Говори.

— Кругом одни командиры, один я солдат, простите боец, — нарочито обиженно протянул я, — не могли бы вы мне какое-никакое звание заодно присвоить? А то как-то неприлично даже получается, то я вами всеми на тренировках командовал, а теперь слова никому не скажи. И потом, вы бы хоть письменный приказ какой издали, а то не поверит же никто, что я в чекистах был.

— Шутишь. Это хорошо, значит, не паникуешь, будет тебе приказ — понимающе ответил погранец и, набросав в блокноте карандашом пару строк, вырвал лист — Была б моя воля, я б тебя в маршалы произвёл, лишь бы из этой передряги выбраться.

— …непоезд! — донеслось сверху от наблюдателя.

— Чего!? — переспросил комендант.

— БРОНЕПОЕЗД!!! — крик раздался одновременно с разрывом снаряда ниже по склону холма, следом докатился звук выстрела.

— В Господа Бога душу мать! ПО МЕСТАМ!!! — наш главнокомандующий разразился приказом, может и неправильным, зато не допустившим паники. Мы рванулись к своим секторам обороны, но нас тут же остановил стоп-приказ. — Отставить! В укрытие! Отставить!!! Всех раненых, женщин и детей — в подвал!!!

Эвакуация, несмотря на неизбежную неразбериху, заняла всего десять минут, за которые по нам стреляли ещё раз пять, не достигнув при этом ни единого попадания. Наконец, все собрались внизу, за исключением наблюдателя на первом этаже, который, впрочем, ничего не мог контролировать, кроме небольшой площадки непосредственно перед зданием, дальше обзор закрывали деревья. Рисковать же более чем одним человеком Седых позволить себе не мог, нас и так было очень мало.

— Командир, нас здесь прихлопнут, как мух, — вполголоса с тревогой проговорил я, весь мой прошлый опыт, буквально вопил, что надо уходить.

— Что предлагаешь? — Глаза старого бойца, помнившего ещё Гражданскую, потускнели. Он полностью отдавал себе отчёт, что против бронепоезда мы не устоим, как ни воюй. Бог на стороне больших батальонов и как грамотно ни строй оборону, задавят всё равно. Уйти, бросив раненых, женщин и детей тоже нельзя.

— Дай мне пять человек, мы укроемся в стороне от дома. Если кто полезет, хоть тревогу поднимем и на себя отвлечём в случае чего, а вы успеете подготовить встречу.

— Ну что ж. Бери своих, да ещё пару курсантов, — Седых оставлял при себе "проверенных" кадровых бойцов, выделив мне на бесполезное дело "чужих" и "молодых". — Действуй, раз знаешь как. Всяко лучше, чем сидеть и ждать.

— Серёга, Слава, Хабаров, Гаранин, за мной! — Громко скомандовал я и, махнув рукой Полине, поднялся наверх.


Эпизод 4

— Товарищ Любимов, куда мы уходим? — озабоченно спросил меня Гаранин, когда мы, выскочив из санатория через чёрный ход, перелезли через забор и углубились в сады, двигаясь вдоль железки на юг, навстречу бронепоезду. — Мы что, наших бросим?!

— Панику и сомнения отставить! Вы же пограничник! А погранцы своих не бросают. Верно? — отрывисто, на бегу, прошептал я. — Там чертей до роты может быть в этом пепелаце. Нас всего ничего и пушки у меня в кармане не завалялось, пулемёта тоже.

— Так чего же мы убегаем? Вместе держаться надо! — поддержал товарища Хабаров.

— А того, что на бронепоезде они в санаторий не въедут. Десант, как ни крути. А чтобы тот десант огнём поддержать, бронепоезд должен встать подальше, иначе деревья мешают. Значит, они либо заранее высадятся и пешком пойдут, либо бронепоезд их поближе подвезёт, а потом вернётся назад. Вот мы в зарослях-то, пока они к санаторию подниматься будут, укусим их. И отступим. Погоню вырежем. Вернёмся и опять укусим. И так до победного конца. А потом и ящик этот на винтики разберём! Всё понял, боец? — выдохнул я на последнем дыхании. Говоря по правде, таких далеко идущих планов я не строил, но бойцов надо было морально поддержать, дать им надежду и уверенность.

— Петрович, бронепоезд! — Шедший в головном дозоре недалеко впереди-справа Сергей подал условный знак.

— Что? — спросил я останавливаясь. Впрочем, ответа не требовалось, всё и так было слышно отлично, как состав, пыхтя, медленно двигался мимо нас за кустами.

— Вперёд, к железке! — скомандовал я. Видеть противника, когда он тебя не видит — ощутимое преимущество, даже если имеешь дело с БеПо.

Мы двинулись мелкой лощиной к морю, вдоль которого шла железная дорога и, выглянув из кустов, увидели проходящий мимо нас и уже останавливающийся состав. Все его броневые двери, находившиеся в поле нашего зрения, были открыты. Жарко им, собакам. Весеннее солнышко, и впрямь, поднялось высоко, ощутимо припекая. Поезд, проехав ещё метров двести, встал, наружу сыпанули люди, одетые кто во что горазд, и сбились в кучу, слушая какого-то голосистого оратора. Не так уж их и много, человек тридцать всего. Правда, сколько внутри осталось — непонятно. Как минимум один, тот, что высунулся из паровозной будки, наверняка машинист. Ага, обстановка меняется, голосистый назначил троих добровольцев и вручил им белый флажок. Парламентёры. Уважают, гады! Не хотят свои головы под пули чекистов подставлять понапрасну.

Переговорщики направились в сторону санатория, две пары, выделенные в секреты, разошлись вдоль путей, а вся пожаловавшая компания расположилась в тени деревьев, растущих вдоль железки. Никакого воинского порядка не наблюдается, народ повалился на песок, некоторые даже разулись. Чего напрягаться в такой погожий день? Махновщина…

Самым важным было то, что в поезде, кроме будки машиниста, не наблюдалось никакого движения. Они что, все вылезли? Нет, крайняя башня первого вагона шевельнула стволом орудия, направленного на санаторий, остальные в походном положении. Судя по частоте выстрелов, били они по нам только из одной пушки, значит, у остальных и прислуги может не быть. Авантюрный план созрел в голове сам собой. Да и не план это был, а порыв быстро использовать благоприятно складывающуюся обстановку. Мешал ему, на первом этапе, только секрет, дошедший в нашу сторону как раз до лощинки и спустившийся вниз, к небольшому ручейку.

— Слушайте меня сюда. Мне нужен один доброволец, мы с ним снимем часовых…

— Извини, Петрович, но ты никуда не пойдёшь, — Слава сказал это таким тоном, что я отбросил даже тень мысли поспорить, — нам и так за твои подвиги влетит по первое число. Поэтому пойдём я и, что поделать, Серёга. Останешься пока здесь с курсантами. Как всё сделаем, три раза, через равные промежутки, поднимем кепку над путями, тогда подтянетесь.

— Понял, чего хочу?

— А что тут непонятного? Попробуем. Наглецам, говорят, везёт, — усмехнулся мой прикреплённый.

Минуты текли одна за другой, а я всё вслушивался, стараясь уловить хоть что-то, хоть хрип, хоть всхлип, гадая, как идут дела у товарищей. Но всё прошло тихо и, по отмашке, я с курсантами пополз вперёд и вскоре оказался в компании моих телохранителей уже по ту сторону железнодорожного полотна.

Осмотревшись вокруг, я оценил наше положение. До бронепоезда придётся ползти, укрываясь за невысокой насыпью. Плохо, если кто-нибудь выглянет с нашей стороны. Вроде, в последнем броневагоне никакого движения заметно не было, вероятно он пустой. Значит, надо переместиться туда и использовать его как исходную.

— Попробуем захватить этот бронеящик по-тихому. Слава, Серёга, входите за мной внутрь, наганы наготове если что. Остальные с винтовками остаются здесь и страхуют. Стреляете хорошо? — посмотрел я на курсантов.

— Отличники! — обиделись "однофамильцы".

— Вот! Четыре винтовки на двоих, по разу попадёте каждым патроном и воевать не с кем будет, — подбодрил я курсантов.

— Всё верно, Петрович, только ты опять никуда не пойдёшь, а наган мне отдашь, — издевательски ухмыльнулся Слава. — И чего тебя всё на подвиги тянет?

— Тебе не понять! — огрызнулся я.

— Брось, чует моё сердце, ещё навоюемся по самое горло, — хмуро пробурчал Серёга. — Слава прав, нечего там тебе делать, а нам лишний ствол кстати. Сам-то стреляешь из винтовки хорошо? А то, может, заряжать будешь?

— Правильно, — поддержали прикреплённых "однофамильцы" — нам не отвлекаться и огонь получится непрерывный.

— Ага, все против меня, припомню вам, когда этих шустриков угомоним, — я обречённо передал свой револьвер Славе и мои телохранители поползли к намеченной цели.

В этот раз почти всё происходило у нас на виду, но переживать меньше я от этого не стал, наконец, из броневагона показалась заветная кепка и призывно помахала нам, приглашая на посадку.

Спустя десять минут вся наша компания уже была за бронёй и суматошно осматривалась в незнакомой обстановке. Идя вдоль вагона, я запнулся о ящик, нагнулся посмотреть, что там и присвистнул.

— Надо же, Ф-1 собственной персоной, приятно.

— Это РГО-31, товарищ Любимов, — поправил меня Хабаров, — но на Ф-1 и вправду похоже.

Я усмехнулся, вспомнив гранатную эпопею и подумав, что Берия, мелкий жулик, обманул-таки меня с деньгами. Осмотревшись в вагоне и проверив, что происходит снаружи, подозвал своих диверсантов на маленький военный совет.

— Смотрите сюда, товарищи. В паровозной будке и в первом вагоне, в башне, кто-то есть. С паровозной командой, при удаче, можно разобраться по-тихому. А вот с пушкарями не выйдет, пока до них доберёшься, ноги поломаешь. Да вы и сами видите, что тут внутри творится. Какие будут предложения?

— Забросать их гранатами. А тех, что в кустиках отдыхают, из пулемёта причесать. Двоих здесь на один пулемёт хватит, один к паровозу, двое к переднему броневагону — сгоряча брякнул Сергей.

— Боеприпасы рванут, сами к праотцам отправимся. Надо увести состав подальше и разобраться там с артиллеристами, пока к ним помощь не подошла, — не согласился Хабаров. — А потом и с остальными, но уже из-за брони.

— Знаешь, как управлять паровозом? — спросил я у него.

— Работал раньше и кочегаром, и помощником машиниста, справлюсь, он ведь под парами.

— Значит так, слушай приказ! Товарищ Гаранин остаётся здесь. Не допустить захвата броневагона противником, в крайнем случае, подорвать боекомплект. Если захватим поезд, связь по телефону. Товарищ Хабаров идёт со мной на захват паровоза. Серёга, Слава, передний броневагон ваш. Действуем тихо, без стрельбы. После захвата бронепоез уводим назад, закрываем двери и валим этих ухарей из бортового оружия. Если нашумим, поезд уходит с первыми выстрелами. Если поезд стоит, подрывайте его к чертям собачьим. Вопросы?

— Петрович, тебе обязательно идти самому? — Серёга действительно спрашивал серьёзно, без тени издёвки.

— Броневагон для нас самая важная цель, туда пойдёте вы со Славой, это не обсуждается. Товарища Хабарова должен подстраховать кто-то опытный, а это я. Без обид, товарищ Гаранин, дело серьёзное и совсем не шуточное, — я, как мог, попытался сгладить сказанное, но от правды не уйдёшь.

Ладно, — скрепя сердце согласился Сергей и добавил, — у вас там, на паровозе, проще, поэтому не торопитесь поезд уводить, дайте нам время. Как всё сделаем, дадим сигнал по внутренней связи.

— Принято. Ещё предложения и уточнения есть? Нет? Пять минут подготовиться и вооружиться, время ещё есть, пока переговорщики не вернулись.

Через оговоренное время мы, набрав гранат, стояли на исходных, в узкой тени поезда, у дверей, обращённых к морю. Задерживаться нам тут нельзя, кто-нибудь может ненароком рассмотреть в узкой щели между полотном и бронёй наши ноги. Но и решиться трудно. Сердце бьёт в грудь изнутри, такое впечатление, что "барабанный марш" должны слышать все вокруг. Сейчас, ещё два удара. Серёгины глаза впились в меня ярко-голубыми крючками, ясно различимые даже на расстоянии двадцати метров, которые нас разделяют. Всё, ПОРА!

Ступеней, по которым я взлетел в паровозную будку, я просто не заметил. Раз, и я уже внутри. Растерянное лицо машиниста, обернувшегося со своего места на шум, мелькнуло перед глазами и ушло вниз, получив в лоб рукоятью револьвера. В проходе к тендеру послышалась какая-то возня, а потом гулкий стук сапог по железному полу. Два шага внутрь и я, в полутьме, упираюсь в спину выпрямляющегося после прыжка с лестницы наблюдателя. Захват, хруст позвонков, всё. Повезло. Если бы этот друг сидел тихо, могли бы его вообще не заметить. Прислушиваюсь, тишина, Хабаров замер в паровозной будке, глядя на меня. Показываю ему знаком, чтобы следил за внешней обстановкой, а сам, осторожно заглядываю через люк в командный пункт. Пусто. Остаётся проверить тендер, что я и делаю, дойдя до груды угля и осмотревшись. Всё, паровоз наш.

Стук подошв по ступеням и гортанный голос, проговоривший что-то с вопросительной интонацией, заставили меня метнуться обратно, и я успел увидеть, как мой напарник втянул в будку из поперечного прохода чумазоида и насадил на снятый с винтовки штык. Хабаров мягко уложил новопреставившегося на пол и поднял большой палец, показывая, что всё хорошо.

Как медленно ползут секунды! Хуже нет — ждать. Как там себя чувствует Гаранин, после того как мы ушли, даже думать не хочу. А ведь мы тот вагон заминировали, чтобы ему достаточно было только за шнур дёрнуть. А ну, как нервы у мужика не выдержат? Молодые ведь все, двадцати пяти ещё нет, один я старый перец. В памяти сами собой всплыли слова песни из фильма "Офицеры", несколько меня успокоившие. Раз Берлин взяли, то и здесь справимся.

Зуммер разорвал чуткую тишину и я, спохватившись, метнулся в командирскую рубку. Чёрт, как этим пользоваться? Ага, тумблер рядом с горящей лампочкой.

— Слушаю.

— Петрович, мы готовы, — донёсся глухой Серёгин голос, будто с другого края вселенной, — их тут только двое было. Вагон моторный, мы за кожухом двигателя смогли вплотную подойти. Взяли в ножи, правда, один чуть из пушки не выпалил, схватившись за шнур.

— Потом расскажешь. Мы сейчас поезд назад подадим, вы, главное, двери закройте. А потом валите всех, кого видите, вам на месте виднее как.

— Есть.

Я сразу же щёлкнул вторым тумблером, вызывая хвостовой вагон.

— Гаранин на связи.

— Это Любимов. Поезд наш. Сейчас начнётся, не зевай, закрой двери и, по возможности, поддержи огнём.

— Принял.

Я спустился вниз, стянул с трупа кочегара робу и напялил на себя, после чего измазал лицо и усы угольной пылью. Кепка удачно дополнила немудрящую маскировку. Как ни в чём ни бывало, высунулся наружу и закрыл броневую дверь, выходящую на сторону противника. Мои действия никого не обеспокоили, и я, с лёгким сердцем, дал отмашку Хабарову, после которой он передвинул рычаг и поезд, вздохнув паром, пошёл назад. Метнувшись наверх, к единственному зенитному средству бронепоезда — установленному на тендере счетверённому максиму и выглянув поверх брони, увидел забавную картину. Бандиты с недоумением смотрели вслед медленно уходящему поезду, потом заголосили и бросились вдогонку.

— Хабаров! Не разгоняйся! — крикнул я вниз и схватился за пулемётную установку, разворачивая её в сторону толпы преследователей и приводя в боевое положение. Теперь время летело вскачь и люди за его бегом уже не успевали, казалось, прошла целая вечность и бандиты, догоняющие вдоль железки, уже наверняка забрались на переднюю контрольную платформу, когда спереди ударил пулемёт. Что там происходило, я видеть не мог, обзор загораживал дымящий паровоз, зато вой я услышал хорошо. Наши преследователи рванули вбок, сторону кустов, стремясь выйти из сектора обстрела башенного пулемёта. Теперь настала моя очередь. Это вам, подонки, не безоружных расстреливать! Хлебните сами такого дерьма! Ливень пуль счетверённого максима ударил в толпу сбоку и она, показалось, полегла, как степная трава под порывом ветра. Хрен вы у меня куда уйдёте! С высшей точки бронепоезда, с высоты четырёх метров, я, раз за разом прочёсывал сверху лежачие тела, пока не кончились патроны. Всё, карапузики. Пулемёт спереди тоже умолк.

— Стой! — Хабаров остановил состав а я направился к переговорному устройству. Шёлкнув обоими тумблерами, дождался отзывов и распорядился.

— Пойду, проконтролирую. Всем оставаться на местах. Подстрахуете если что.

— Петрович, там ещё где-то секрет, и парламентёры могли вернуться, не ходи. Давай на полверсты вперёд на поезде продвинемся, секрет зачистим, если они ещё в лес не слиняли. — донеслось по связи из первого броневагона.

Спустя десять минут мы захватили двоих пленных, которые, видя надвигающийся на них взбесившийся БеПо, не рискнули бежать до леса под пулемётным огнём и подняли руки. Спрашивать у них что-либо было бесполезно, русского языка они не знали, или делали вид, что не знали. В любом случае, было не до них, потому, что вышедший из-под брони Сергей получил из кустов пулю. В ответ Гаранин из заднего броневагона, заметив, как качнулись кусты на опушке, прошёлся по ней из пулемёта, после чего в лесу поднялась стрельба. Спустя пять минут, пограничники, отправленные Седых "проводить" парламентёров, а заодно, выяснить, куда мы запропастились, выгнали из леса ещё двоих бандитов, один из которых уж точно мог служить источником информации.


Эпизод 5

Машинный телеграф звякнул сквозь рёв дизеля, и указатель передвинулся на пять делений назад. Политрук хочет притормозить, хорошо, мне тоже совсем не нравится нестись куда-то вслепую на скорости целых сорок километров в час. Поблагодарив мысленно Создателя за то, что для такого маневра не надо переключать передачи, я потянул на себя сектор газа и стрелка спидометра, послушно поползла вниз. Поиграв ещё немного рычагом, я остановил её на требуемых тридцати пяти километрах.

Я расту в должностях не по дням, а по часам. С утра — никто, час спустя — боец ОГПУ, а теперь — механик-водитель броневагона. Это вам не абы что! Теперь у меня в подчинении целый помощник, роль которого выполнял мой единственный, оставшийся невредимым прикреплённый, значит должность командная. За такой поворот я, вроде бы, должен был благодарить тех, кто это механическое чудо создавал, но, на самом деле, кроме матов они от меня при встрече ничего не дождутся. Я и вслух-то ругаться перестал только недавно, окончательно смирившись со своей участью.

При первом же взгляде на технику "изнутри" у меня появилось устойчивое подозрение, что руки к ней приложил Дыренков, забыв при этом где-то голову. Это ж надо всё управление сделать на рычагах! Механическая коробка при этом не имела синхронизаторов, а сектор газа дополнялся точно таким же "сектором тормоза", рычагом фрикциона и реверсом. Я, было, сначала порадовался просторному рабочему месту водителя, пусть и в непосредственной близости от раскалённого кожуха мотора, но когда после первых пробных поездок понял, что одному не справиться, рук не хватает и на пятачке должны как-то разместиться двое, не удержался и высказал вслух, что думаю об отечественной конструкторской школе. Слава, постоянно обжигающийся о кожух, полностью меня поддержал, так мы и ехали до самого Кобулета, соревнуясь в сквернословии, которое, к счастью, никто кроме нас, за рёвом двигателя, слышать не мог.

Последним, финальным мазком к картине, было полное отсутствие средств наблюдения. Для механика-водителя это, очевидно, посчитали лишним, что добавляло непередаваемую остроту общим впечатлениям от управления машиной весом в несколько десятков тонн. Средства связи, кроме машинного телеграфа, отсутствовали, что происходило снаружи, мы, махая рычагами, могли только гадать. Славе было немного легче, потому, что он нужен был только при переключениях передач, а всё остальное время проводил у амбразуры пулемёта левого или правого борта, которые и служили ближайшим средством вентиляции. Мне отойти с рабочего места было никак нельзя, поэтому приходилось париться в кожаной куртке, которую я стащил после первой же поездки с тела грузина-водителя. Седых осуждающе посмотрел на такое "мародёрство", но вошёл в моё положение, запечённый заживо механик ему тоже был не нужен.

Вообще, мотоброневагон и бронепоезд в целом заслуживают особого упоминания. Дело в том, что первое, что я сделал на своей новой должности — достал из приклёпанного изнутри к стене кожаного кармана формуляр и ознакомился с ним. Судя по записям, своим ходом МБВ наездил всего десять часов, после чего были проведены регламентные работы. Заглянув под моторный кожух я с удивлением обнаружил там ярославскую "четвёрку" в комплекте со штатной коробкой передач. Это что же выходит? На броневики шасси не дают, а на броневагоны агрегаты — пожалуйста! Проверив запас топлива в цистернах под полом каземата, я убедился, что они залиты под пробку, а судя по их объёму, ехать можно до Архангельска без дозаправки. Краска, как снаружи, так и внутри, была абсолютно свежая, ещё не поблекшая. Всё говорило о том, что наша колесница только-только построена. Да на ней даже муха не сидела! Бронепаровоз и второй броневагон выглядели постарше, но тоже были свежеокрашенны, а из всех четырёх башен БеПо грозно торчали стволы модернизированных трёхдюймовок с удлинённым стволом, которые только появились и были впервые показаны на параде в Москве в прошлом году. Дополняло картину отсутствие броневагонов для десанта, которые, как я предполагал, должны входить с состав поезда. Где-то жить и что-то есть экипажу ведь нужно? В общем, у меня в голове появилось предположение, что наш трофей только что прибыл в Грузию из ремонта, притащенный обычным "чёрным" паровозом. Вооружение заменили, включили в состав мотовагон для большей гибкости использования, а остальное, всё что могли, ремонтировали прямо на месте. Но, до места постоянной дислокации БеПо явно добраться не успел. Против этой версии говорили только несуразности со связью, на которую я в самом начале очень надеялся. Но, увы, ни одной радиостанции обнаружить так и не удалось. Зато была в наличии станция телеграфная, которая могла подключаться к сети на остановках. Ну и зачем она нам теперь, когда провода во многих местах просто оборваны какими-то доброхотами? Как можно не поставить радиостанцию на бронепоезд у меня в голове не укладывалось. Можно понять — танки, самолёты. Но поезд! Сюда хоть корабельную воткни!

Да и экипаж БеПо, напавший на нас, оказался, в значительной своей части, за исключением агитаторов-подстрекателей, грузинскими железнодорожниками. Я видел издалека как их допрашивали прямо на поле "бойни", чтобы максимально использовать эффект устрашения. Видимо, пленные не особенно-то и упирались, наоборот, создавалось впечатление, что они говорили много и охотно. Разобрать что-то издалека было невозможно, только под конец, когда проводивший допрос политрук Никифоров, видимо, решил устыдить бандитов тем, что в бою могли пострадать, и пострадали, женщины и дети, "парламентёр" начал яростно кричать.

— Мои дети где?! Жена моя где?! Чем мне было их кормить?! Камнями с гор?! Зерно, коз, всё, всё забрали! Никто зимы не пережил! Кто мне их вернёт теперь?! Колхоз вернёт?! Или ты вернёшь?! — грузин распалял себя всё больше и больше, а потом, с голыми руками кинулся на пограничников. — Ненавижу!!!

Сухо треснул револьверный выстрел, а потом ещё один и когда на землю упала очередная жертва разворачивающейся гражданской войны, все присутствующие почему-то почувствовали себя неловко и старались не смотреть друг другу в глаза. Как всегда и бывает в таких случаях, из-за веры или денег, амбиций или жажды власти немногих, стреляли и убивали друг друга маленькие люди, каждый из которых имел свою правду, свою причину сражаться на той или иной стороне. И рассудить, кто прав, в конечном счёте, могла только жизнь. Или смерть.

Вскоре после допроса вернулся посыльный из санатория с приказом перегнать БеПо к железнодорожному переезду севернее мыса, что мы, собрав валяющееся оружие, и сделали. Туда же подъехал на трофейном грузовике сам Седых и, сформировав в основном из легкораненых экипаж МБВ в количестве одиннадцати человек под руководством политрука, поставил нам боевую задачу.

— В Грузии контрреволционный мятеж, — ёмко обрисовал сложившуюся обстановку командир. — По словам пленных, к нему присоединились и некоторые армейские части. В сложившейся обстановке нашей первоочередной задачей является установление связи с органами ГПУ Грузии и эвакуация раненых, так как запас имеющихся медикаментов почти полностью израсходован, а некоторым раненым требуются сложные операции, которые можно провести только в условиях стационара. Приказываю силами МБВ провести разведку на север, в направлении ближайшего городка Кобулет, где имеется амбулатория и отдел ГПУ, с которыми необходимо установить связь, проверить исправность пути до указанного пункта, наличие вооружённых банд в непосредственной близости от железной дороги. БеПо остаётся здесь на погрузку раненых. БеПо остаётся здесь на погрузку раненых. Жду вас назад не позднее, чем через час. Вопросы?

Вопросов не последовало, все понимали, что командир и сам хотел бы знать подробности переплёта, в который мы все попали, но, увы, источники достоверной информации отсутствовали. Никифоров только пятнадцать минут на подготовку к рейду, что позволило нам смотаться на машине в санаторий и запастись сухпаем в дорогу. Вёл машину я сам, потеснив найденного Седых водителя из погранцов, который имел небольшой тракторный опыт и поэтму мог вести ЗИЛ-5 только на второй передаче, без переключений, благо легко загруженный автомобиль стартовал на ней без проблем. У меня с переключениями тоже было не слава Богу, но репутацию требовалось поддержать, что я и сделал, перейдя с горем пополам на третью.

В санатории меня ждали испуганные глаза жены и не по-детски серьёзное личико сына. Я, как мог, пытался успокоить своих, убеждая, что скоро вернусь, но Полина всё твердила, что у неё нехорошее предчувствие. Короткий отчёт о моих планах превратился в долгое и мучительное прощание, которое я, собравшись с духом, решительно прервал, бросив при уходе через плечо.

— Сына береги.

Дорога до Кобулета не принесла сюрпризов в виде встречных поездов, которых мы больше всего и опасались. На станции, выбежав на низкую платформу, нас встретил её начальник с актуальным вопросом.

— Что случилось? Кто вы такие?

— Курортники, броневагон взаймы взяли. Сами хотели бы знать, что происходит, — ответил Никифоров. — Связь с кем-нибудь есть?

— Городская телефонная станция работает. Всё остальное — как обрезало. Даже семафорами управлять невозможно. Поезда по расписанию не прибыли. Ищем и пытаемся устранить неисправности.

— С горотделом ГПУ от вас можно связаться?

— Да, конечно. Но там говорят, что всё в порядке и волноваться не о чем.

— Тогда проводите меня. Есть у меня кое-что, что товарищей выведет из благодушного состояния, — хмурясь всё больше закончил Никифоров.

Пока политрук ходил к телефону, мы выбрались подышать и с любопытством осматривались на станции. Да и какая там станция, разъезд просто. Два параллельных пути и низкая платформа между ними. Вместо вокзала какие-то развалины, впрочем, похоже, эти постройки начали строить, но так и не сумели закончить. Сам городок был застроен в основном частными одноэтажными домами, утопавшими в яркой весенней зелени. Жизнь, на первый взгляд, протекала вполне мирно, многочисленные прохожие спешили по своим делам, останавливались поговорить, делали всё, что угодно, но не проявляли ни малейшей враждебности, бросая только удивлённые взгляды на нашу компанию.

Вернувшийся командир МБВ, успокоил нас, что с медиками договорено, они будут встречать нас на станции, а горотдел ГПУ держит ситуацию в окрестностях под контролем и обещал сформировать и прислать через час экипаж БеПо.

— Товарищ политрук, какой смысл нам тут час стоять? Да и товарищ Седых прямо приказал вернуться, — влез я с вопросом, кожей чувствуя какой-то подвох. Ничего себе "под контролем", когда в семи-восьми километрах к югу из пушек палят и бронепоезда катаются!

— Вот и я думаю, — согласился Никифоров и скомандовал. — По коням! Товарищ Седых мне прямой начальник, а местные никаких приказов вообще не отдавали. Возвращаемся.

По прибытии назад, политрук поделился своими опасениями с командиром. Разговор проходил на наших глазах и оставил у меня в душе щемящее чувство тревоги.

— Думаешь, ГПУ Грузии тоже причастно? — спросил Седых своего подчинённого.

— А чёрт его знает! Но одно точно скажу. У нас бы на севере военное положение в таком случае сразу ввели, — ответил Никифоров.

— А здесь, стало быть, всё в порядке вещей? Первое нападение ещё можно на банду списать. Но бронепоезд! Ты ведь им результаты допроса пленных доложил?

— Да, товарищ замначкомендатуры!

— А они?

— Потребовали предоставить в их распоряжение и всё.

— Тааак… В Батуме на юге явно заваруха, там нашей слабосильной команде делать нечего. НПЗ до сих пор горит, столб дыма и туча во весь горизонт. Дорога на север только одна и идёт она через Кобулет. Медикаменты нам нужны позарез. В амбулатории что тебе ответили?

— Обещали встретить прямо на вокзале. Но коек у них нет столько и раненых размещать негде. Только лекарствами могут помочь, — развёл руками Никифоров.

— Значит так. Войдём в Кобулет по двум путям. Ты своим вагоном прикроешь приём медикаментов. С местными чекистами не связываемся. Если попытаются помешать, будем прорываться на север. Возьми к себе ещё пару бойцов, высадишь у входной стрелки, мы их подберём. Выдвигаемся, как закончим погрузку, — подвёл итог Седых и посмотрел на отъезжающий грузовик тяжёлым взглядом.

— Долго ещё? — уточнил Никифоров.

— Раненые все, барахло тоже. Остались убитые. Не бросать же их здесь? Погрузим в твой МБВ, чтобы детишек не пугать лишний раз.

— Есть…

— Вот и превратились мы в "Летучий голландец", — мрачно сказал я Славе спустя полчаса, выжимая рычаг фрикциона и начиная движение.

— Ты о чём?

— "Летучий голландец" — байка морская. Корабль с мёртвым экипажем, предвестник всевозможных несчастий. — Я мрачно кивнул на сложенные везде, где только можно тела.

— Предвестник несчастий? Это правильно. Пусть нашим врагам не повезёт.

— Повезёт им или нет — вопрос. А вот нам при такой жаре наши павшие товарищи духу дадут.

— Это точно. Придётся потерпеть. Ничего, злее будем.

В Кобулете, на платформе, нас действительно ждали две арбы, запряжённые осликами, с красными крестами на белоснежных тентах — местный аналог "скорой помощи". Как и было спланировано, мы встали сразу на двух путях, прикрыв корпусами повозки. Теперь помешать погрузке могли только спереди или сзади, но вряд ли у кого появилось бы желание подставляться под огонь трёхдюймовых пушек.

Мы со Славой немедленно, как только остановились, выскочили наружу подышать. Остальным такой роскоши было не видать — они дежурили при оружии. Впрочем, двигатель глушить мы не стали, как и отходить далеко от дверей.

Вышел на платформу и наш главнокомандующий, сразу направившись к кобулетскому эскулапу почтенного возраста, дожидавшемуся в компании юной медсестры, смугловатое личико которой наводило на мысли о их родстве.

— Командир БеПо Седых.

— Аксельрод Соломон Моисеевич, моя дочь, Софья, — врач немного помялся, а потом вдруг выдал, — Стесняюсь спросить, а вы под каким флагом воюете?

Седых аж поперхнулся, проглотив любезность в адрес сестрички.

— Как под каким флагом? Под красным разумеется! Что за вопросы!?

— Должен вас предупредить, что над входом в исполком недавно, таки повесили другой флаг. Чем могу, чем могу… Вы ведь понимаете, моё дело людей лечить. Но лучшее средство — профилактика. Душевно вас прошу, берите медикаменты и езжайте скорее, а то пациентов у меня, чувствую, невпроворот будет.

— Товарищ командир! — дверь бронепаровоза открылась и оттуда, выглянул чумазый Хабаров, — Там со стороны развалин в рупор кричат. Я подумал, может вам не слышно.

— Угадал. Что кричат-то?

— Начальник местного райотдела ГПУ Аджарии Котрикадзе требует чтобы мы сложили оружие и сдались. Говорит — Грузия вышла из состава ЗСФСР и СССР!

— Тогда нам с ним говорить не о чем. Можешь ему так и передать.

В ответ на наш категорический отказ над развалинами взлетела сигнальная ракета, а чуть позже — ещё одна, но уже гораздо севернее, уже за окраиной Кобулета. Седых приказал скорее женщинам скорее грузиться, а нам скомандовал к бою. В этот момент я увидел Полину, она споро подавала мягкие мешки в вагон и на какой-то миг наши глаза встретились. Такой жуткой смеси страха и тоски я не видел ни у кого и никогда в жизни. Ни приободрить, ни успокоить, дорога каждая секунда, что тут поделать? Только подмигнуть поуверенней, обманывая и её и себя.

Под бронёй все звуки воспринимаются как-то по иному, когда спустя десять минут первый раз бухнула пушка, я невольно оглянулся, чтобы посмотреть, что у нас упало. Точно так же и постукивание пуль по корпусу МБВ я первоначально принял за неисправность двигателя и хотел уже лезть под кожух, но когда Слава стал отвечать из бортового пулемёта короткими очередями, всё встало на свои места. Мы не трогались с места, а бой разгорался всё сильнее. Передняя башня нашего броневагона, единственная, которая могла стрелять вдоль путей на север, била без остановки. Сквозь рокот мотора долетали обрывки фраз и ругань артиллеристов, которые явно нервничали и торопились. Канонада кончилась, когда спереди раздался жуткий грохот и скрежет, ясно слышимый даже сквозь броню. Я не выдержал и, отскочив на время со своего места, выглянул наружу сквозь приоткрытую дверь, которая была обращена внутрь нашей позиции, к другому броневагону. Впереди, в клубах пыли, срыв часть платформы, лежал поперёк путей паровоз пригородного поезда, а за ним громоздились, вздыбившись, вагоны. Нас пытались таранить!

— Слава, что с твоей стороны?

— Хотят с гранатами подобраться, отсекаю!

Машинный телеграф наконец ожил, звякнул, и мы двинулись назад, остановившись только на станции Бобоквати, километрах в пяти от Кобулета. С умыслом ли, или случайно, но наш МБВ отходил первый, поэтому БеПо сейчас стоял на единственном пути "вразбивку". С юга на север по очереди располагались МБВ с прицепленной контрольной платформой, ещё одна платформа, броневагон, замыкал всё бронепаравоз. Никифоров убежал к Седых на "военный совет", а когда вернулся, обстоятельно, насколько возможно, обрисовал ситуацию и план командира.

— На север для нас пути больше нет. Остаётся только прорываться на юг в Батум. Наша цель — порт. Там попытаемся захватить какую-нибудь посудину. Путь этот единственный, у нас раненые, женщины и дети, взорвать бронепоез и уйти пешком нельзя. Седых приказал провести разведку вдоль берега до самого Батума, он сам с БеПо будет следовать за нами с интервалом в час. Если встретим противника, открываем огонь из пушек, это будет сигналом для товарища Седых остановиться. После чего возвращаемся с разведданными для принятия решения. Ситуация ясна? — мы молча кивнули, — Тогда по местам, а то уже вечер скоро.

Вот мы и чешем теперь на юг на скорости тридцать пять вёрст в час, осматривая "с коня" возвышающиеся слева склоны гор. Справа смотреть нечего — дорога идёт по самому берегу моря, частью почти по пляжу, частью над обрывом.

Раздавшийся справа гул выстрела заставил Славу метнуться к бойнице противоположного борта.

— Похоже наши! Эсминец! Бьёт по кому-то! — крикнул он мне, не отрываясь от наблюдения.

— По кому?

Слава вновь перескочил на левый борт и крикнул.

— Залп лёг впереди и выше по склону. Наверное, он что-то с моря видит, что мы не видим снизу из-под горы.

Мы пребывали в счастливом неведении ровно до следующего залпа, который лёг гораздо ближе к нам, но уже сзади.

— Да он же по нас стреляет! — изумлённо и как-то обиженно воскликнул мой телохранитель. Машинный телегаф звякнул и потребовал полного хода, что говорило о том, что Никифоров пришёл точно к такому же выводу.

Из-за того, что мы ускорились до максимальных шестидесяти километров, третий залп тоже лёг позади. Я рванул рукоять сирены и над побережьем прокатился длинный гудок. Надежда хоть как-то просигнализировать, что мы свои, провалилась вместе с четвёртым залпом, который не накрыл нас только чудом. Снаряды легли настолько близко, что осколки чуть не пробили тонкую противопульную броню, кое-где даже в ней застряв. Перед пятым залпом я резко потянул на себя фрикцион и тормоз, надеясь пропустить смерть вперёд. Это мне отчасти удалось и прямых попаданий не последовало, но броневагон, буквально, спрыгнул с пути, заваливаясь на бок. Внутри всё с грохотом полетело со своих мест и напоследок, я увидел жутковатую картину, как мёртвые, сами по себе встают на ноги. Вагон, казалось, целую вечность висел в таком неустойчивом положении, но потом, неизбежно, последовал удар, после которого я отключился.

Придя в себя, я с начала даже не понял, где нахожусь. Сверху, через горловины топливных цистерн, прямо на меня лил соляр. Дизель ревел на предельных оборотах, выдавливая своим грохотом из головы все рациональные мысли, оставляя место только страху и панике. Я заворочался и попытался встать, только сейчас поняв, что лежу на своём телохранителе, который слабо застонал от моих неосторожных телодвижений. Надо валить отсюда как можно скорее! В любую минуту рванёт!

Выходов было всего два, один на левом борту, ставшем теперь потолком. Второй на правом, ставшем полом. Я решил, что не подниму своего товарища наверх, а косо лежащий вагон давал надежду, что внизу может оказаться пустота, поэтому я, освободив дверь от тел мёртвых пограничников, открыл её внутрь. Мне действительно повезло, под вагоном оказалась снарядная воронка, через которую я и вытащил, с огромным трудом, своего бессознательного напарника.

Отнеся его подальше назад по ходу движения, хватило сил метров на полсотни, уложил в другую воронку и огляделся вокруг. Эсминец больше не стрелял, он шёл самым малым ходом на юг, почти под берегом, но орудия по-прежнему были наведены на нас. МБВ, валялся в стороне от развороченного пути, из его щелей и других отверстий в броне начал появляться белый дымок. Скорее всего, это испарялось попавшее на раскалённые части мотора дизтопливо, иначе, в случае пожара, дым был бы чёрный.

Эти соображения заставили меня рискнуть и попытаться вернуться к броневагону. Там могли остаться ещё живые погранцы и их надо было вытащить! Не успел я сделать и трёх десятков шагов, как с моря бухнул выстрел и, прямо на моих глазах, МБВ, отгороженный от меня сошедшей с рельс контрольной платформой, вздулся от попадания фугаса. Казалось, медленно разошлась по швам и стыкам броня, высветив ярко-жёлтым, а потом во все стороны рвануло тёмно-багровое пламя.

Абсолютный рекорд по вводной "вспышка спереди" мной был, несомненно, установлен. Я успел развернуться и плюхнуться на пузо, но меня обдало удушливым жаром и соляр, пропитавший мою одежду и налипший на кожу, вспыхнул. Не помня себя от боли, я устремился к морю, сдирая по пути горящую куртку. Бежать было всего полсотни шагов, и я опять с запасом перекрыл все олимпийские достижения, развив такую скорость, что встречный вечерний бриз сдувал назад охватившее меня пламя. Влетев с разбега в воду, я на короткий миг избавился от одной боли, которая сразу же сменилась другой, не менее сильной, когда морская соль добралась до ожогов.

Выползя совершенно без сил на берег, лишь бы меня не достал прибой, я замер, прижавшись к холодной гальке, и в отчаянии пробормотал.

— Скорее бы сдохнуть…

— Ой, какой страшненький! — присела рядом со мной маленькая девочка с небесно-голубыми глазами на усеянном конопушками личике, обрамлённом пшеничного цвета волосами, сплетёнными в косичку. — Нет, раньше ты мне больше нравился, такого я с собой не возьму. Приходи, когда усы снова отрастишь…

Пигалица поднялась и направилась к горящему МБВ, её белоснежная рубашонка до пят, в лучах заходящего солнца казалась ярко-алой.

— Стой… Куда! — пробормотал я вслед, опасаясь, что малышка сгорит по глупости.

— И даже не проси… — бросила она в ответ, не оборачиваясь, и вошла прямо в пламя.


Эпизод 6

Чёрный ворон, чёрный ворон,

Что ты вьёшься надо мной?

Ты добычи не дождёшься,

Чёрный ворон, я не твой!


В мглистом, сером небе, на фоне стремительно проносящегося перед остановившимся взглядом сплошного пепельного покрова облаков, над поднимаемыми с выжженной, мёртвой земли клубами мелкой, жгучей пыли, кружила птица.


Что ты когти распускаешь,

Над моею головой?

Иль добычу себе чаешь?

Чёрный ворон, я не твой!


Крылья, в которых, казалось, поселилась сама тьма, обняли ветер, сохраняя при этом неподвижность, и лишь едва заметные чётрочки перьев на самых кончиках плавно выгибались под его неистовыми порывами, служа мостиками, которые соединяли величие монументального покоя и ярость хаоса бури.


Полетай ты, чёрный ворон,

К милой любушке домой.

Ты скажи ей — я женатый,

Я женился на другой.


Ворон кружил всё ниже и, наконец, исчез из виду, отчего стало невыразимо одиноко и тоскливо. Пропало последнее существо, составившее мне, пусть и не весёлую, но всё-таки компанию в этой безжизненной пустыне.


Оженила меня пуля

Под ракитовым кустом.

Востра шашка была свашкой,

Конь буланый был сватом.


Угольно-чёрная голова с острым, гладким клювом выдвинулась снизу, и было непонятно, то ли птица уселась мне на грудь, то ли была так велика, что я сам целиком поместился между её лап.


Взял придано небольшое —

Много лесу и долин,

Много сосен, много ёлок,

Много-много вересин.


Немигающий взгляд антрацитовых глаз встретился с моим, остановился, проникая всё глубже и в голове прозвучал резкий, сварливый голос.

— Что разнылся? Ох, горе ты луковое, никому-то ты не нужен такой, ни на том свете, ни на этом. Возись теперь с тобой.

Ворон сделал головой несколько мелких движений, будто примериваясь. Всё, сейчас глаза выклюет. А и чёрт с ними, всё равно смотреть не на что!

— Чёрта не поминай. А гляделки тебе ещё пригодятся, будет на что взглянуть. Не боись! Я только лишнюю начинку из тебя вытащу.

Картинка перед глазами стала изредка резко дёргаться, будто тело, которое я совершенно не чувствовал, теребили. Как же, не боись… Какая-такая это у меня начинка лишняя? Печень поди? Нет, печень — это по орлиной части. Блин, меня жрут, а в голову разная мифологическая чепуха лезет… Снова в поле зрения показалась птичья голова, отвернула измазанный клюв в сторону и разжала его. На землю, с резким скрежещущим звуком что-то упало. Слышал я уже такое один раз, когда чеченские подарки вырезали.

— Угадал. Переизбыток железа у тебя в организме, с жизнью практически несовместимый. Сам виноват. Лежи вот теперь и думай, как докатился до жизни такой, а меня не отвлекай.

Долго ли, коротко ли, дёрганье продолжалось, перемежаясь позвякиванием. А я всё думал и думал. Сам виноват? Что я сделал-то, чтобы меня из пушек расстреливать? С Кавказом меня связывало сейчас только одно. Точнее — один. Берия. Спутаны мы с ним, видно, как верёвочкой. Как за неё не потяни — всем вокруг боком выходит.

— А ты как хотел? Всяк человек, что на своём месте, там и должен оставаться. Иначе сядет кто-то другой на место чужое и повернёт всё по-своему. Вот и Лаврентий, хоть и подложил ты ему свинью, но Закавказье держал. А ты что? Испугался, что за товарищем Сталиным некому присмотреть будет? А Кавказ на кого оставил? Не всякая прямая дорога самая короткая.

— Так кто ж знать мог, что так всё повернётся? Берия что, один-единственный, на нём свет клином сошёлся? В Закавказье в каждой республике по своей компартии и по республиканскому ГПУ. С чего вдруг мятеж? — вступил я в мысленный диалог.

— А с того мил человек, что власти, если её понимают как безнаказанность, хочется всё больше и больше. Вот, скажем, взяла некая шайка всю власть в Грузии, перспективы у них какие? Закавказье — захолустный угол, из него в центр не вырваться, там своих полно. Это украинцы, или, скажем, ленинградцы ещё шанс имеют, а закавказцам, в лучшем случае, должность какого-нибудь директора завода или начальника железной дороги светит. Это хлопотно, работать надо и ответственность нести. То ли дело в ЦИКе, пусть грузинском, сидеть, указывая всем правильную линию. Спросишь, почему так? А всех кого центр из Закавказья мог принять — уже там. Пропорциональность национальных представительств в аппарате власти нужно соблюдать и сверх пропорции могут только выдающихся людей дополнительно привлечь. Думаешь, много в Грузии выдающихся? Или, как вариант, убрать какого-нибудь кавказца из центра и занять его место. Руки коротки в мирной жизни. Вот и выходит, что нет у шайки перспектив приращения власти за счёт карьерного роста. Следующий шаг тогда — избавиться от того, что может эту самую власть ограничивать. От контроля центра. И незачем грузинам бороться за власть в ЗСФСР, много интриг, риска, а в результате — та же самая власть над Грузией, ибо в Армении и Азербайджане свои князьки и чужим туда ходу нет. А третьим шагом, если второй удастся, попомни моё слово, будет их междоусобная грызня, пока не останется только один на самом верху пирамиды.

— Брешешь, пернатый. Не может быть такого, чтобы чекисты мятеж проморгали.

— А чекисты, думаешь, по другим законам живут? Горячее сердце, холодная голова? Как же! Закон стаи никто не отменял! Выдвинуться можно только всем вместе, с хорошим вожаком во главе, поддерживая его и оберегая. Ты хоть знаешь, кто сейчас ГПУ Грузии возглавляет? Нет? Не важно. Что, думаешь, его стая с людьми Берия сделала, которых тот не успел в центр и на заводы дизельного главка перевести? Сожрала за три года! И стала хозяйкой. А в центр им опять дороги нет. Не тот калибр.

— Если не чекисты — то армия. Армейцам нет никакого резона сепаратистов поддерживать. У них вершина карьеры в Генштабе и наркомате обороны.

— Эх, друг мой ситный, ты будто вчера родился и память тебе напрочь отказала. Или ты "Время танковых атак" Бабаджаняна никогда не читал? Припоминаешь, как он в армянской национальной дивизии свою службу начинал? А когда он русский язык выучил, в каком звании был? То-то. На деле армия в Грузии национальная, а настоящий военный не может не быть патриотом. В данном случае патриотом Грузии, или националистом, это с какой стороны поглядеть. Любой грузинский комдив командует четвертью национальной армии. А в РККА он кто? Один из десятков?

— Ё-моё, что же теперь будет?

— Поживёшь, увидишь, полетели.

Ворон подхватил меня за пояс и понёс сквозь небесную и земную серость вдаль.

— Эй, птица! — попытался крикнуть я, но в ушах раздался лишь слабый стон. Впрочем, моему крылатому собеседнику достаточно было только мысли, — А кто всё это затеял, можешь сказать?

— Я знаю только то, что знаешь ты, но не обращаешь должного внимания.

— А летим-то куда?

— А в мёртвой воде купаться.

— Ага, понятно. Мало того, что мне шкуру подпалили, так я ещё и с катушек съехал. Весёленькое дельце… В молоке и двух водах, Конёк-горбунок чернобыльский… А почему только в мёртвой?

— Не обзывайся. Считай, что я твой внутренний голос. Или раздвоение личности, если тебе угодно. А живой воды здесь просто нет.

— Эй, внутренний голос! Коли ты вдруг объявился, может подскажешь, что мне теперь-то делать?

— Отчего же, подскажу. Убей вождя!

— Что?!

— Эх, родной, да у тебя ещё и все анекдоты контузией из головы выбило?

Я хотел было усмехнуться шутке, но понял намёк, и от этого стало ещё тоскливее.

— Что, всё так серьёзно?

— Более чем.


Эпизод 7

— Закройте форточку, больной простудится, — сказал мягкий мужской голос и, одновременно со стуком двери, послышалось женское ворчание.

— Жарища такая. Простудится как же. Задохнётся скорее.

— Марьиванна, не спорьте, я доктор, вы санитарка, просто делайте то, что вам говорят. И постарайтесь выполнять впредь распоряжения в точности, я устал уже вам постоянно делать замечания по поводу проветривания. Должны же понимать, что, может, не простого человека лечим, а известного конструктора, сам начальник морских сил приказал его на ноги поставить. Или хотя бы в чувство привести.

— Да нашему больному всё равно. Глаза откроет, а там пусто, будто всю голову напрочь отшибло, закроет и спит дальше.

— Состояние больного действительно необычное, но это не даёт нам права… Давно последний раз в себя приходил?

— Сменщица говорила, вечером вчера. Но то ещё до обхода было, с тех пор ничего. Ой! Глядите, вспомнишь про что, вот и оно! Опять таращится!

Моё зрение, по сравнению со слухом, подкачало. Перед глазами смутно угадывались только два размытых белых пятна. Звонкие щелчки пальцев перед моим лицом я расслышал прекрасно, но рассмотреть руку не смог.

— Смотрите, Игорь Дмитриевич, есть какая-то реакция! Раньше он вообще всё игнорировал, а теперь, вроде, даже морщится.

— Сам вижу. Больной! Вы меня слышите?

Я попытался ответить и не смог. Голоса не было.

— Моргните хотя бы, если так.

Я послушно исполнил приказ.

— Отлично! Поздравляю вас с возвращением. Вижу, говорить вы пока не можете, поэтому просто моргните, если почувствуете боль.

Доктор начал меня ощупывать, но кроме зуда по всему телу, меня ничего не беспокоило, поэтому я замер, боясь моргнуть и ввести врача в заблуждение. Тоже мне умник, не мог уговориться, чтобы я наоборот глаза открывал!

— Хм. А вы вообще что-нибудь чувствуете?

Я с огромным удовольствием просигнализировал в ответ.

— Пошевелить чем-нибудь можете?

Практически все мои усилия остались, как мне показалось, тщетными. Не мог же я всерьёз считать слабые движения пальцами рук и ног за "пошевелить"? Лучше всего у меня выходило двигать челюстью, на что врач отреагировал оптимистически.

— Паралича нет, а кормить вас можно, вижу, прямо сейчас. Есть хотите? Пить?

Пить хочу однозначно. А есть? Не знаю…

— Вот и хорошо, — подвёл итог доктор, — скоро поправитесь. Ещё один вопрос. Вы Семён Петрович Любимов?

Конечно это я! Кто же ещё!?

— Вот и отлично.


Эпизод 8

— Проснулись, товарищ Любимов? — обратилось ко через три дня мне размытое белое пятно. — Говорить можете?

— Ещё не понял, — ответил я, прислушиваясь к ощущениям и пытаясь сфокусировать взгляд на собеседнике.

— Тогда пока послушайте, я кое-что расскажу. 14-го мая в Грузии состоялся подпольный съезд, который принял решение о выходе республики из состава ЗСФСР и СССР. Тем же вечером вспыхнуло вооружённое восстание, поддержанное частями Закавказской армии и некоторыми частями ГПУ Грузии. Батумский погранотряд остался верен центру и его попытались уничтожить открытой силой, используя, в том числе, бронепоезд. Отряд устоял в городке пограничников и передал сообщение, что БеПо ушёл на север. Я направил эсминец "Шаумян", чтобы перехватить мятежников на приморской дороге, что тот и сделал. На берегу были подобраны двое, вы и ваш телохранитель, товарищ Панкратов. Последний ненадолго пришёл в сознание и представился, рассказав, что и вы тоже были в броневагоне. Вы оба были доставлены в севастопольский морской госпиталь. Товарищ Панкратов уже неделю как выписан и отправлен в Москву по месту службы. Ваши приключения он нам рассказал. История, конечно, неприятная, но командовавший эсминцем в отсутствие командира старпом товарищ Владимирский, — говорящий показал рукой на своего спутника, — исходил из того, что БеПо захвачен врагом. Пока к вам не пришёл следователь, чтобы зафиксировать ваши показания, я хотел бы просить вас об одном одолжении. Не могли бы вы сказать, что пожар и взрыв броневагона произошёл в результате схода с рельс? Погибших всё равно не вернуть, а живые могут поиметь немало неприятностей, если вы скажете о последнем выстреле.

— Кто вы? — смог я наконец чётко рассмотреть лысоватого человека в надетом поверх чёрной морской формы медицинском халате.

— Флагман флота второго ранга Кожанов. Командующий Морскими силами Чёрного моря.

— Что с остальным составом БеПо? — говорить было трудно, поэтому я старался выражаться как можно короче и задавал только самые важные вопросы.

— На следующий день, шестнадцатого мая, мы высадили в Батум десант на помощь пограничникам. Бронепоезд внезапно атаковал мятежников с тыла и прорвался непосредственно в порт, чем способствовал общему успеху операции. Мы были уже в курсе, что он в наших руках, поэтому инцидентов, как с "Шаумяном", не случилось. Раненые и гражданские, прибывшие с БеПо, эвакуированы. Командир, товарищ Седых, остался в Батуме с новым экипажем.

— Где моя семья?

— Они были там? Я наведу справки, но большинство эвакуированных, после лечения, уже отправлены по домам и местам службы.

— Сколько времени прошло?

— Сегодня 22-е июня. Очень вы долго без сознания были, если бы не наши морские врачи, — подчеркнул Кожанов, — вряд ли бы выкарабкались. Они тут целую систему развернули, только чтобы вас кормить, не говоря обо всём прочем. Впрочем, для них это тоже было интересным опытом. Говорят, случай ваш уникальный.

Я молча переваривал услышанное. Впервые с начала событий у меня было время поразмыслить о превратностях судьбы и её злых шутках. Влез, сиволапый, историю менять! Только не учёл, что кроме меня таких умников миллионы. И что с того, что они не знают точно, что должно быть, а лишь предполагают? Главное — делают. Вот и теперь, выдернув Берию из Закавказья, я, очевидно, ослабил региональную ЧК и партаппарат, чем не преминули воспользоваться пока не известные мне личности в своих целях. Впредь будет мне наука. Прежде, чем что-то делать, надо хорошенько подумать, собрав предварительно информацию, а не руководствоваться послезнанием. Которое, на деле, оказалось полным фуфлом.

— Какова ситуация в Грузии сейчас?

— Если коротко, в Закавказье мы удерживаем Армению, Абхазию, плацдармы в Поти и Батуме, район Баку. Всё. На Северном Кавказе, в горских республиках, особенно в Чечне, идут тяжёлые бои с местными бандами, которые получают поддержку через хребет. Сил для активных действий по подавлению мятежа пока нет.

— Как же так могло получиться? Где же РККА?

— Армянские части Закавказской армии и руководство Армении осталось верным центру. Частично. Они подписали с Грузией соглашение о невмешательстве, опасаясь турок, которые видя, что СССР на Кавказе ослаб, начинают потихоньку снабжать мятежников оружием на иностранные деньги. В Поти и Батуме плацдармы держат, фактически, два полка и пограничники, опираясь на флот, большего с Украины и Крыма выделить не смогли. Абхазию контролирует Нестор Лакоба, собрав ополченцев, регулярных частей РККА там нет. Азербайджанские национальные части, получив приказ на подавление мятежа, сволочи, самораспустились. Грузины, двинувшись двумя дивизиями им навстречу вышли почти к Баку, пришлось перебрасывать войска из Средней Азии, чтобы его удержать. На Дальнем Востоке японцы напали на Китай и, кажется, хотят оккупировать Маньчжурию полностью, это заставляет опасаться и за нашу территорию. В такой обстановке партийная оппозиция настаивает на политическом решении грузинского вопроса и свёртывании программы коллективизации, блокируя, после похода азербайджанцев, решения о разгроме грузинских сепаратистов вооружённым путём. Наркомвоенмор, тем не менее, потихоньку стягивает войска на Северный Кавказ, мотивируя борьбой с бандитизмом.

— Дела…

— Дела… Грузия ещё и в Лигу Наций обратилась с просьбой о помощи продовольствием. Буржуи тут же пошли им навстречу и теперь, мы не справляемся с потоком контрабанды. Везут, само собой, оружие, хлеб только для маскировки. У нас тоже голод. ЦК партии даже приказал приостановить экспорт хлеба. В Одессе отгрузка полностью прекращена. Так как там насчёт моей просьбы?

— Что?

— Насчёт показаний…

Что за человек! Тут весь мир рушится, а он о пустяках! Я всё прекрасно понимаю, мстить нечаянному виновнику смерти экипажа МБВ не собираюсь. Впрочем, может комфлота за своё место боится, наверняка у него и других косяков хватает, а лишняя соломина ломает хребет верблюду. С тем что случилось уже ничего не поделать, надо смотреть вперёд.

— Что я с этого буду иметь?

— В смысле?

— Я избавляю вас от неприятностей и хочу знать, что вы можете предложить за услугу.

— И что же вы хотите?

— Сделайте заключение о непригодности торпедных катеров Туполева и потребуйте другие, с хорошей дальностью, мореходностью и торпедными аппаратами, которыми можно пользоваться на стопе. Мощное артвооружение, в первую очередь зенитное, приветствуется.

— Можете меня не агитировать. Эти поплавки — вредительство. Мы уже хлебнули с ними горя, направив в Батум и Поти, до которых они даже дойти своим ходом не могут. Пресечь контрабанду морем этими посудинами практически невозможно, их не выпустишь в свежую погоду, а вооружение у контрабандистов оказывается всегда мощнее, а сами посудины — живучее. Не торпедами же по ним стрелять? Это ещё умудриться попасть надо, да чтобы под килем не прошла. Держать корабли в море мы тоже постоянно не можем, трудности с топливом. Из-за них, фактически, действуют только эсминцы, сторожевики и канонерки, да и то в четверть силы.

— А вот про вредительство — не надо. Товарищ Туполев хороший конструктор и всего лишь решил поставленную задачу. Не его вина, что задача неверная и нужен другой тип катеров.

— Ладно, договорились. Мы пойдём, а вы выздоравливайте, нам на флот дизеля нужны.

— Подождите. А как это товарищ Панкратов, мой прикреплённый, убыл по месту службы? Он что, меня здесь одного бросил?

Комфлота замялся, а потом признался нехотя.

— Вообще говоря, он и не знает, что кроме него кто-то спасся. Он ведь без сознания был в момент взрыва. А вы у нас проходили как безымянный, пока в себя не пришли и не представились. Вы не беспокойтесь, семью вашу разыщем и сообщим, что вы у нас, живы и почти здоровы. Врачи говорят, ещё не более чем на месяц здесь задержитесь.


Эпизод 9

Пятнадцатого июля с самого утра за дверью моей палаты поднялся шум среди которого я явно различил голос жены.

— Где он?

— Подождите, вам говорят. Больной спит ещё.

— Я уже достаточно ждала. Покажите мне мужа немедленно!

— Я здесь и уже проснулся! — подал я голос как можно громче.

— А, так и знала, что ты живой! — раскрыв дверь нараспашку влетела ко мне в палату Полина, — Не мог ты просто так сгинуть…

Сын, бросив руку матери подбежал к моей кровати, но озадаченно остановился, разглядывая меня и сомневаясь, действительно ли этот человек со знакомым голосом его отец.

— Привет малыш! Не узнал? Вот папка теперь такой. И был то не красавец, а теперь ещё и пятно на пол лица.

— Это пройдёт со временем, не беспокойтесь, — поспешил успокоить моих вошедший следом врач, — ожоги были серьёзные, больше всего пострадали ноги и ягодицы, да ещё ранение в плечо осколками камней, но теперь всё уже позади, хотя шрамы на ногах, наверное, останутся. А лицо скоро нормального цвета будет. Можете сейчас полчаса пообщаться, а потом, будьте любезны, на процедуры.

— Рассказывай… — взял я за руку севшую ко мне на кровать Полину, едва только доктор закрыл за собой дверь.

— А поцеловать?

Я мигом исправил упущение, попытавшись тут же за него оправдаться.

— Знаешь, я здесь весь уже извёлся без новостей. Врачи говорят, не надо волновать. То, что я без информации волнуюсь ещё больше, их не беспокоит.

— Да, что рассказывать то? Вы как уехали, мы за вами потянулись, да грохот услышали, поэтому до темноты отстаивались за деревьями. Потом по вашим следам двинулись и увидели, что произошло. Не дай Боже ещё раз такое… Хорошо ночь была, особо не рассмотришь… Но я как чувствовала, что выбрался ты, думала всё, сейчас тебя наши найдут. Седых отправил мужиков в разведку, а бабы всю ночь пути ремонтировали, разбирая их позади бронепоезда и перенося вперёд. Утром с боем прорвались в порт. Как, чего, не скажу, сидела внутри и ничего не видела. Из Батума нас на военном корабле перевезли в Новороссийск. Раненых в больницу, а нас, здоровых, отправили по домам. Куда мне было деваться? Решила, отвезу Петю домой и оставлю с Машей, а сама вернусь тебя искать. Приехала, а там меня чекисты в оборот взяли, про тебя выясняли, душу всю вытрясли. И ехать сюда не могла, потому, что подписку дала. А как они от меня, наконец, отстали, телеграмма пришла, что ты в Севастополе, приезжайте мол, забирайте. Я подхватилась сразу, даже записку забыла крёстным оставить. Вот мы и здесь. Еле доехали за две недели, на железной дороге ерунда какая-то, все пассажирские поезда отменили, пришлось с воинскими добираться, да не все подсаживают. Говорят — приказ. А ты как?

— А что я? Я три недели назад только в себя пришёл. Общаться ни с кем не дают, газет тоже. Раньше хоть чекист пару раз приходил по поводу гибели броневагона. Обещали через неделю выписать.

— Ой, а где же я с Петей всё это время буду?

— А со мной. Договорюсь, чтобы тебя сиделкой оформили. Заодно и отпуск мой на море догуляете. Да малыш? — посмотрел я на по прежнему недоверчиво смотрящего на меня сына. — Ты не испугался?

Петя сначала закивал, соглашаясь на морские купания, а потом, без паузы, начал отрицательно мотать головой.

— Испугался, конечно, — ответила за отпрыска жена, — он и говорить-то с тех пор стал очень мало. Пройдёт со временем. Только ты, пожалуйста, больше нам такого не устраивай. Ни на какие моря я больше ни ногой! Ни за какие ордена и прочие коврижки!

— Ты о чём?

— Так тебя за захват бронепоезда орденом Ленина наградили. Посмертно. Берия сам ко мне домой заезжал и награду передал, да я взять с собой сюда забыла впопыхах. Так что ты у нас теперь орденоносец.


Снова здорово!


Эпизод 1

Ту неделю, что я долечивался в Севастопольском морском госпитале, я полностью посвятил утолению информационного голода и осмыслению полученных сведений. В первом вопросе мне изрядно помогла жена, не только обеспечившая меня свежими газетами, но и старыми экземплярами, добытыми по случаю.

События развивались совершенно неожиданным для меня образом, я, откровенно говоря, даже растерялся. Верхушка компартии Грузии, едва взяв под контроль большую часть территории республики, кроме Абхазии, предложила руководству СССР переговоры, фактически предъявив ультиматум. Первым пунктом был созыв внеочередного съезда ВКП(б) и пересмотр курса партии на коллективизацию, которую руководство компартии Грузии в своей республики само же фактически саботировало и провалило, что и послужило поводом для мятежа. Далее шли требования об упразднении ЗСФСР и вхождении Грузии в состав СССР на "особых" условиях, фактически выводящих руководство республики из-под контроля центра. При этом Грузия становилась фактически независимой, но продолжала пользоваться всеми преимуществами от участия в Союзе ССР.

Политбюро ВКП(б) было вынуждено согласиться на созыв съезда, так как это требование громогласно поддержала, вышедшая из подполья и объединившаяся, оппозиция самых разных толков, которую в сложившейся ситуации нельзя было тронуть не возмутив рядовых партийцев, действующая по принципу "враг моего врага — друг, пусть и временно". Судьба СССР повисла на волоске, так как на съезде команда Сталина имела очень шаткие позиции и были большие шансы на то, что её отстранят от власти. Что будет потом, я себе прекрасно представлял — анархия и делёж власти в центре на фоне знакомого по 90-м годам 20-го века "парада суверенитетов" на окраинах.

Единственным способом избежать этого, было как можно скорее подавить мятеж вооружённым путём, ещё до съезда. Но РККА оказалась совершенно неспособна оперативно отреагировать на угрозу. Мобилизация кадрированных дивизий протекала недопустимо медленно. Отчасти это объяснялось тем, что дивизии комплектовались исключительно добровольцами из пролетариата, крестьян, опасаясь их нелояльности, не призывали. Оппозиция тоже по мере сил и возможностей саботировала эти мероприятия, в основном пропагандой и вопила о недопустимости межкоммунистической гражданской войны.

Вследствие недостатка сил, РККА, совместно с войсками ОГПУ, смогла взять под контроль только Северный Кавказ, отстоять, перебросив закалённые в боях с басмачами части из Средней Азии, Азербайджан. Морские силы Чёрного Моря сохраняли плацдарм в Поти.

Батум был потерян, после того, как в Закавказье случился второй по счёту мятеж, на сей раз чисто антикоммунистический. Руководство компартии Грузии понимало необходимость продержаться "на штыках" до съезда, поэтому вооружало всех, кто был готов встать на его защиту. Но эта масса людей была отнюдь не однородна и очень многие понимали первоначальную цель восстания в отделении от СССР. После предъявления ультиматума, когда все точки над "и" были расставлены, руководство мятежников потеряло поддержку масс внутри Грузии.

Ситуация усугублялась тем, что вместе с иностранной помощью оружием в Закавказье прибывали добровольцы самых разных окрасок. От ветеранов белого движения, сохранивших сухим порох в пороховницах, которым осточертел быт парижских таксистов, до убеждённых коммунистов-коминтерновцев, считающих, что строительство общества нового типа в СССР пошло неправильным путём.

Конечно, помогали мятежникам-коммунистам из-за границы не за красивые глаза, их просто использовали для свержения советской власти. С этой целью из Парижа в Закавказье, с помощью "иностранных разведок", которые на все лады кляла центральная пресса, прибыло Грузинское эмигрантское правительство, которое и подняло знамя нового "белого" мятежа, объединив вокруг себя все "контрреволюционные элементы". В первые же три дня им удалось полностью взять под контроль район Батума и сам порт, выбив оттуда пограничников и моряков-черноморцев, который до того "национал-коммунисты" безуспешно осаждали месяц. Этому способствовало то, что основной ударной силой эмигрантского правительства была бригада, укомплектованная ветеранами белого движения и снаряжённая наилучшим образом.

Теперь, имея порт, который МСЧМ не могли эффективно блокировать из-за недостатка топлива, белые стали получать не только лёгкое стрелковое оружие, но и артиллерию, и даже танки. Появилась у них и собственная боевая авиация, пусть малочисленная, но сильно осложнившая жизнь моряков-черноморцев.

Однако, нет худа без добра. Грозные события на Кавказе позволили Сталину, получившему тяжёлый удар, устоять. В первый же день открывшегося 6-го июля съезда партии он, пользуясь тем, что всё происходящее было "моментом истины" и каждый должен был определить свою позицию, показав своё истинное лицо, обрушился с беспощадной критикой на объединённую оппозицию, обвинив её во всех смертных грехах. Его оппоненты единомоментно лишились своих партбилетов, по ним даже не голосовали персонально, а вышибли из партии "общим списком" и их дальнейшую судьбу нетрудно было предугадать.

Впрочем, последние события произошли уже в то время, когда я, выписавшись из госпиталя, въезжал в Москву.


Эпизод 2

Сказать, что моё возвращение стало для всех неожиданностью — не сказать ничего. Ведь меня дружно считали погибшим. Пётр и Мария Миловы, которым Полина не оставила даже записки о том, куда и зачем уехала, даже посчитали, что моя жена, попав в немилость ОГПУ, подалась в бега. На стенде, перед проходной завода ЗиЛ, всё ещё висел мой портрет с некрологом. Из которого я, кстати, узнал, что являюсь членом партии. Видимо, приняли "задним числом" из пропагандистских соображений.

Каково же было удивление заводчан, когда утром 7-го июля я заявился на работу! Впрочем, удивление было взаимным. Ещё бы, на ЗиЛе моего КБ больше не было! Остался только небольшой отдел, в составе собственно ЗиЛовского автомобильного КБ, занимавшийся сопровождением производства "сотых" моторов. Оказалось, что и в ГУБД произошли существенные изменения. Вместо уехавшего со своей командой наводить порядок на Кавказе Берии, начальником, пока временно, назначили Лихачёва. Вот он-то и порадел своему заводу, разом покончив с "двоевластием" на одной территории, объединив моё КБ с КБ Чаромского, под руководством последнего. Брилинг был назначен к нему заместителем по "приземлённому" направлению. Разместилось новое "центральное КБ БД" на территории авиамоторного завода.

На следующий день я напросился на приём к Лихачёву, чтобы он прояснил мне, что в сложившейся ситуации делать. Пришлось подождать в приёмной почти час, сидя в очереди, пока он разбирался с более расторопными посетителями.

— Иван Алексеевич, к вам товарищ Любимов, — заглянул в кабинет начальника секретарь, когда вышел последний.

— Пусть заходит, — донеслось изнутри.

Я вошёл в помещение, где всего четыре месяца назад произошёл тот памятный разговор с Берией и Меркуловым, и от воспоминания меня слегка пробрало, по коже даже пробежали мурашки. Неужели это я, в самом деле, литературно выражаясь, послал лесом своего начальника и куратора? Сейчас даже и не верится.

Лихачёв сидел за столом и что-то подписывал. С виду он оставался вроде прежним, но что-то в нём неуловимо изменилось. Как-то он поважнел, исчезла та пролетарская простота, которая была его коньком, когда он был директором завода. Мельком взглянув на меня, он взял очередной документ и принялся его читать, одновременно спросив у меня.

— Любимов? По какому вопросу? Был у нас уже тут один Любимов, герой. Слыхал?

— Ай, не узнал, Иван Алексеевич! Богатым буду!

— М-а-терь Божья! — забышись брякнул новый начальник главка, — Петрович… Откуда?

— История, значит, такая со мной приключилась. Прибыл я к райским воротам, а мне там архангел и заявляет, приняли тебя, мол, в компартию, посему, поворачивай оглобли и ступай в ад, коммунистам там самое место. Делать нечего, явился в ад. Посадили меня на сковородку и давай поджаривать. Да по мне и так видно, что старались. Только как-то я этих мучений не оценил. Маловато, говорю! И от технического прогресса вы, черти, отстали совсем! Даже на земле уже электротоком пытают! Давайте, говорю, двигатель Стирлинга поставим с генератором, а провода, значит, к пяткам подведём. Почесали черти рога и отправили меня на доклад к самому Сатане. Я ему всё обсказал, да ещё, когда через круги ада шёл, заметил, что в одном ураган постоянно дует, предложил ещё и ветрогенераторы поставить. Обрадовался Сатана, говорит, делай, мол. Хорошо, говорю, только дай мне станки высокоточные, сталь легированную, подшипники, алюминий, алмазы на резцы, да научи чертей со всем этим работать! Обещал адский начальник мне помочь, но учёбу на меня взвалил, так как сам ничего не умеет. Разослал Сатана своих слуг на поиски, что-то нашли, что-то нет, но работу начали. Тут принялся я чертей учить. Чуть что не так — враз шваброй по хвосту! Взвыли черти от жизни такой и давай, значит, Сатане на меня доносы строчить. Сил, мол, наших больше нету, терпеть такое издевательство! Ведь что получается? Меня в ад мучиться определили, а я сам там всех замучил! Непорядок! Думал Сатана и так, и сяк. Ничего не смог придумать, только голова разболелась. И забанил он меня в аду, это у них там выражение такое, сослал меня с глаз долой обратно на землю, к товарищу Лихачёву. Ему не привыкать!

Под конец моего рассказа Иван Алексеевич, не стесняясь, уже смахивал выступившие на глазах от смеха, слёзы.

— Точно Петрович! Я, было, засомневался, да разве тебя с кем перепутаешь!

— Смех смехом, а дела нешуточные! Вернулся я, а КБ моего нет! Что, товарищ начальник, делать прикажешь?

— Семён Петрович! Ну что ты с места в карьер? Давай, сначала, за твоё возвращение? — Иван Алексеевич открыл шкаф и достал оттуда пару стаканов, початую бутылку водки и краюху ржаного хлеба.

— Даже не думаешь, что откажусь?

— Не думаю. За такое не выпить нельзя!

— Раз такое дело — наливай.

Лихачёв плеснул в стаканы и мы, чокнувшись, выпили.

— А всё-таки, как ты выбрался? — продолжал наседать начальник. Пришлось рассказать ему историю своих злоключений.

— Вон оно как выходит. А мы ведь тебя тут уж совсем похоронили. Но это ничего, жить, значит, долго будешь. Про наши дела, стало быть, уже наслышан?

— В общих чертах.

— Видишь, какая петрушка получается, не могу я тебя сейчас в КБ вернуть. Оно после реорганизации только работать нормально начало, только всё устаканилось. А ты сейчас начнёшь снова всё по-своему перестраивать, опять толку не будет.

— Значит, пока я отсутствовал, никакой работы не велось?

— Ну, почему же? Дела шли. Мы тут "сто-второй" серийный до 140 сил раскрутили, да с новым ТНВД и запустили в производство. Следом и 280-сильный "сто-четвёртый" пошёл с такими же изменениями.

— Это каким же путём достигнуто?

— Брилинг перенёс форсунку на десять градусов по окружности цилиндра, распыление топлива получилось гораздо лучше. Ну, и подшипники скольжения из прессованной бронзовой стружки в опоры коленвала поставили. Мощность и ресурс выросли, а расход топлива увеличился незначительно. Видиш, мужики и без тебя справляются и свои решения находят. Ты бы ведь форсунку перенести никогда бы не додумался?

— Без подшипников, стало быть, не обошлось. Какая была необходимость?

— Да, понимаешь, случай. На броневик всё-таки затребовали форсированный мотор и мы его сделали. А потом, БА на наших шасси решили не делать. Потому, что на шасси ГАЗ-АА дешевле машина, а вооружение и бронирование одинаковое. На наше шасси, конечно, мощнее и то и другое поставить можно. Да вот беда, нет пока в наличии ни пушек, ни башен, ни толстого бронелиста. Но пойдут горьковские броневики с дизелями, которые на "Коммунисте" из твоего пускача сделали, пусть тебя это утешит. Броневики броневиками, а мотор-то остался. Вот и решили мы его на конвейер поставить, изменения незначительные, мы даже производство не останавливали.

— А "сто-тридцатый" мотор как?

— А "сто-тридцатый" с усовершенствованиями Брилинга, запустили в Ленинграде в 300-сильном варианте. Немного пока, но дело сдвинулось с мёртвой точки. И военные немного успокоились, видя наши старания. Про Чаромского даже не спрашивай! У него всё хорошо. Его моторы и на истребители И-5 и на новые бомбардировщики ТБ-3 ставить начали. Алексей Дмитриевич, кстати, и 8-ми цилиндровый авиамотор сделал уже почти! Но это штука пока уникальная, их всего шесть, на новый самолёт Калинина пойдут. Этот товарищ сначала хотел семь моторов М-34 в 850 сил, но Чаромский подсуетился и теперь гигант на шести АЧ-130-8 летать будет, 1260 сил каждый. На полторы тысячи сил больше получается, а моторов на один меньше.

— Что сказать? Молодцы! Но мне-то теперь, что делать?

Лихачёв замялся, суетливо стал зачем-то перекладывать бумаги на столе, а потом ответил.

— Ты ведь отпуск, получается, не догулял? Выписка из госпиталя имеется? Вот зайдёшь с ней в отдел кадров управления и ещё недельку отпускником побудешь. Если ничего подходящего за это время для тебя не найдём, будешь числиться пока за штатом, а потом обязательно что-то придумаем. Не всё тебе толстосумом быть, поживёшь немного на среднюю зарплату. У нас ведь как? Кто не работает, тот не ест! Охраны тебе теперь, раз ты не работаешь, тоже больше не полагается. У меня охраны нет, а тебе вдруг подавай!

— Иван Алексеевич, мне семью кормить надо! Я зарплату в апреле последний раз получал вместе с отпускными, а сейчас июль уже! Не могу я за штатом без дела сидеть!

— Всё, я сказал! Найдём тебе дело, позже. Ступай, без тебя завалили бумажонками.

Раздосадованный, я вышел от начальника главка и направился в отдел безопасности. Лихачёв кстати напомнил мне о чекистах, перед которыми надо было отчитаться за утерянный наган. Лица были сплошь незнакомые, но всё прошло без сучка и задоринки, на меня просто не обратили никакого внимания и всё ограничилось написанием рапорта "утрачен в бою". По нынешним временам — дело житейское.


Эпизод 3

Крепко подумав, я решил искать работу самостоятельно. Дело шло уже не о каких-то изменениях истории, а об элементарном выживании, ибо на среднюю зарплату и карточки в голодный год, когда жратву можно купить только на рынке и втридорога, очень легко протянуть ноги. Полина меня в вопросе трудоустройства опередила, устроившись в открывшуюся в нашем посёлке, плавно переходящем в разряд городских районов, библиотеку. Видно, походы на поиски нужных мне книг не прошли даром и у неё возник изрядный интерес к литературе. Место было как раз для неё — тихое и уединённое, ибо мой шуточный рассказ Лихачёву проник через него сначала на завод, а потом и в Нагатино, обрастая по пути немыслимыми подробностями по принципу "испорченного телефона", соседи стали ещё больше сторониться нашей семьи. Ещё бы! Жена — ведьма, муж — выходец с того света. Дошло до того, что ко мне тайно пришёл батюшка из Коломенского и, стесняясь и одновременно страшась, задал вопрос.

— Сын мой, я, конечно, писание читал и злым языкам не верю. Но вдруг и прямь конец света близок и мёртвые воскресать стали? Исповедуйся, был ли ты на том свете?

— На том не был, отче, — ответил я до предела серьёзно и тут же добавил после небольшой паузы, — а два других видал.

После такого, поп, осеняя меня и себя крестным знамением, не говоря ни слова, поспешно ретировался, что, понятное дело, не добавило мне любви односельчан. Успокаивало только одно, доносов в ОГПУ на эту тему можно не опасаться.

Петю младшего определили в ясли, чтобы с малолетства привыкал жить в коллективе. Надо сказать, что малыш там быстро освоился и на него стали регулярно поступать жалобы воспитателей, окрестивших его "заводилой". Выслушивать их приходилось именно мне, так как я оказался, пусть и временно, "домохозяином". Такой жизни мне хватило ровно на неделю, за которую я сделал по хозяйству больше, чем за два прошедших года, когда до домашних хлопот не доходили руки. Конечно, не "евроремонт", но наша усадьба, подправленная и подкрашенная, сразу приняла нарядный и ухоженный вид.

Едва только истёк срок моего отпуска, как я снова явился в кадры управления, где меня промурыжили полдня отговорками и в конце концов определили "за штат". Оказался я не нужен организации, которую сам же и породил. Ещё одним неприятным, но одновременно забавным моментом было то, что мне вручили хранящуюся в архиве отдела кадров управления справку о том, что я окончил первый курс АМИ-ЗиЛ. Вот такие коленца выкидывает система групповой сдачи зачётов и экзаменов. Человек числится в покойниках, что не мешает ему учиться в институте. Сами же справки об окончании первого курса ВТУЗа появились потому, что АМИ-ЗиЛ закрыли. Преподаватели МАИ, которые вели занятия, ссылаясь на загруженность по основному месту работы, отказались приезжать по вечерам на ЗиЛ. Всем желающим продолжать обучение, было рекомендовано делать это в центральном институте, куда я незамедлительно явился и тут же был зачислен без лишних вопросов.

На следующий день я твёрдо решил устроиться на работу. Сварщиком, слесарем, токарем, шофёром — безразлично. И намётки кое-какие у меня были. Можно было, конечно, вернуться на ЗиЛ, благо с его новым директором, бывшим начальником моторного цеха Рожковым, у меня были прекрасные отношения. Но, так как транспортная ситуация в Нагатино не изменилась, а привилегии мои кончились, вновь вставала проблема, приведшая ранее к созданию дизеля. Задерживаться на работе я не мог, так как жена в библиотеке работала допоздна, чтобы трудящиеся могли вечерами её посещать, а сына из яслей забирать было нужно.

Прикинув все обстоятельства, я направился в "ДмитЛаг", который в Нагатино разросся уже до нескольких улиц, застроенных бараками. Действующий пропуск на территорию у меня всё ещё был. Строительство Перервинского гидроузла шло ударными темпами и то, что я увидел, в корне отличалось от ситуации годичной давности. Практически все земляные работы были механизированы, каналы и затоны рыли экскаваторами, бульдозерами и самосвалами, на каждом из которых стоял отечественный дизельмотор. Избыток производства ЗиЛа был использован наилучшим образом. Особенно поразили меня своей необычностью именно бульдозеры, оказавшиеся побочной продукцией Ярославского завода. Массивные машины с тяжёлыми стальными колёсами были скомпонованы как известные мне по прошлой жизни харьковские Т-16, с двигателем и трансмиссией, в роли которой выступал стандартный демультипликатор ЯГ-10, расположенными между ведущих колёс. Водительское место было вынесено чуть вперёд, а над передней осью на части машин был установлен небольшой кузов, но большинство обходилось голой рамой с трапецией механизма подъёма отвала. Рассмотреть конструкцию этих тракторов можно было во всех деталях, ибо на них напрочь отсутствовало капотирование, а кабина водителя представляла собой только пол с установленным на нём сиденьем и переднюю стенку без ветрового стекла.

Основная же людская масса суетилась на площадке судостроительного завода, который собирались ввести в строй уже в конце этого года, как писали в газетах, и который был моей основной целью. Рассуждал я просто — на ЗиЛе рабочие места уже заняты, к тому же голод, значит надо ожидать наплыва работников из деревни. А новый завод — непаханое поле, устроиться туда гораздо проще, тем более, ещё на этапе строительства. Мои рабочие специальности давали надежду начать работать немедленно, ибо сварщики наверняка крайне необходимы.

Выделив небольшую группу людей, собравшихся у единственного большого стола, поставленного под навесом и заваленного бумагами, я направился к ним, здраво рассудив, что это и есть начальство.

— Здравствуйте товарищи. Работники нужны?

— Ты как сюда попал? — первым делом удивлённо спросил у меня незнакомый чекист.

Пользуясь тем, что на меня обратили внимание, я изложил без запинки, подготовленное заранее в лучших традициях 21-го века, "резюме", выставив себя исключительно в положительном свете.

— Товарищ Любимов? Конструктор? — переспросил меня невысокий плотный человек в косоворотке и надвинутой на самые брови кепке, — Александр Михайлович Белобородов, директор завода. Это начальник строительства Захар Ефимович Мельников, куратор от органов товарищ Безверхий…

Директор перечислил ещё несколько фамилий присутствовавших, бывших прорабами участков и я пожал всем по очереди руки.

— Товарищ Любимов, как видите, завод только строится, по сути, весь коллектив — это я. У меня даже заместителя нет, не говоря об отделе кадров. Могу предложить вам должность начальника механического цеха. Пойдёте?

Такого карьерного роста я, говоря откровенно, не ожидал, но отказываться не собирался.

— Когда приступать?

— А прямо сейчас приказ напишем и товарищ Мельников проведёт вас на вашу площадку строительства, сразу и дела примите.

— Отлично! Хорошо, когда работа идёт оперативно! Так точно завод к сроку в строй введём.

Белобородов поморщился и пробубнил.

— Вернее сказать построим…

— А в чём проблема?

— Буржуи клятые палки в колёса вставляют. Закупленное оборудование завода, в первую очередь именно механического цеха, арестовали в связи с событиями на Кавказе. Неизвестно теперь, получим ли его вообще.

— Станков, значит, не будет? Голые цеха? А если я достану станки?

— Что, поедешь в Америку и украдёшь?

— Зачем? Знаю я одно место, где взять можно. Только не гарантирую, что это будет именно то, что нужно.

— Да нам бы хоть что! Если сделаешь — проси всё, что хочешь. Хоть ордена, хоть премии.

— Договорились!


Эпизод 4

— Петрович воскресе! Здорово! — приветствовал меня новый директор ЗиЛа Рожков, — Проходи, дорогой! С чем пожаловал?

— Здравствуй Владимир Александрович! С просьбой я к тебе.

— Излагай.

— После реконструкции ЗиЛа, да ещё после снятия с конвейера АМО-2 у тебя в хозяйстве остались демонтированные станки, частью устаревшие, частью сломанные, а также не вписывающиеся в технологический процесс. Отдай их мне! Я сейчас назначен начальником механического цеха судостроительного завода, мне всё сгодится. Нам ведь не дизеля и автомобили выпускать, а только ремонтировать, да, к тому же, паровые машины, по большей части.

— То есть как "отдай"? На каком основании?

— А пусть ЗиЛ шефство возьмёт над новым заводом. Вот тебе и основание!

— Ну и просьбы у тебя, Петрович! Сам посуди, зачем мне этот, как ты говоришь, геморрой? У меня что, своих трудностей нет? С меня требуют увеличения выпуска машин на десять процентов сверх плана! Завод и так работает на пределе, а любые попытки ещё работу ускорить только к росту процента брака приводят! Чекисты уже на вредительство в военное время намекают! Мне бы эти станки самому к делу пристроить, но не знаю как. Может, посоветуешь чего?

Я задумался, ища выход из создавшегося положения, так как мой расчёт на личную дружбу явно не оправдался.

— Посоветую. Если совет хорошим окажется, станки отдашь?

Рожков посмотрел на меня с сомнением, но интерес взял верх над осторожностью.

— Говори.

— Я тут недавно с Лихачёвым беседовал, так он хвалился, что вы мощность движка до 140 сил подняли. Верно?

— Верно. Мы ещё тракторный дефорсированный 110-сильный вариант выпускать начали, танковый мотор в 160 сил делать можем, но "Большевик" его не берёт из-за того, что он трансмиссию ломает. Ты это к чему спросил?

— Что главное в грузовике? — зашёл я издалека.

— Что?

— Грузоподъёмность! Напряги Важинского, пусть перестанет ерундой с "кегрессом" заниматься, а увеличит грузоподъёмность ЗиЛ-5 до 6 тонн. Мощность двигателя ведь выросла? Значит потянет. Что там нужно удлинить и усилить Евгению Ивановичу виднее. Расходы копеечные, количество грузовиков плановое, а грузоподъёмность выросла сразу на 20 процентов. Как тебе совет?

— Ну, ты, Петрович, жук!

— Это ещё не всё. ЗиЛ-6 трёхосный вполне и до 7,5 тонн грузоподъёмности вместо 6-ти подтянуть можно. Они у вас все с демультипликаторами идут, тоже потянут. Это рост сразу на 25 процентов.

— Согласен! Молодчина, выручил! Вот что значит светлая голова! Мы-то совсем тут закрутились, такого простого выхода не увидели!

— Это ещё не всё. Пусть Важинский скомпонует трёхоску-эрзац на агрегатах ЗИЛ-5, но грузоподъёмностью в 7,5 тонн. А привод на третью ось передаст вот таким механизмом, — я взял лист бумаги и изобразил прижимной ролик, расклинивающий колёса задней тележки, — подключаемым в трудных условиях. Это рост грузоподъёмности сразу на 50 процентов!

— Да тебя сам Бог послал!

— Послал меня товарищ Белобородов, директор судостроительного завода, за станками. И ты согласился их дать! Ещё когда я про 25 процентов роста грузоподъёмности говорил. А за последний совет ты мне ещё все сломанные станки отремонтируешь на ЗиЛе.

— Ошибся я, черти тебя прислали! Недаром про тебя слухи нехорошие ходят. Странный ты человек, Семён. Даже по утрам, вместо того, чтоб похмелиться как все нормальные люди, мечом махаешь. Нет у меня в плане ремонта станков и средств под это не выделяется! Чем я рабочим платить буду?

— Ничем. Субботники организуешь через парторганизацию.

— Вот уж дудки! Сам на партсобрании выступать будешь. Оно вечером сегодня, кстати.

На том мы и порешили. За заседание партактива я не беспокоился, позиция моя была железной. Мужики, конечно, помялись, вроде и соглашаться не хочется, но и отказаться нельзя, проголосовав, в конце концов, "за".

Похожую операцию я провернул на московском авиамоторном заводе, действуя через Чаромского и Брилинга. Там мне ничего изобретать и придумывать не пришлось, товарищи чувствовали себя передо мной чем-то виноватыми, мне удалось удачно сыграть на этом. Но Белобородов, хоть и впечатлённый моими успехами на ниве поиска и "выбивания" производственного оборудования, хотел большего. Пришлось мне признаться, что мои ресурсы на этом направлении исчерпаны.

— Александр Михайлович, я и так уже сделал всё что мог! Конечно, на других действующих заводах тоже может кое-что найтись, но это уж вам надо суетиться через наркомат или через московский горком.

— Хорошо. И на том, как говорится, спасибо. Пойду на поклон к наркому.

На протяжении следующих двух месяцев на площадку строительства завода в Нагатино свозились самые разнообразные станки и я был по уши занят их инвентаризацией и планированием размещения в цеху. Ситуация усугублялась тем, что часть старых станков имела ременный привод и им требовалась отдельная силовая установка с валом, которая резко сужала возможные места расположения рабочих мест. Помог опять Рожков, выделив тракторный дизель и изготовив в опытном цеху ЗИЛа передачу.

Судостроительный рос не по дням, а по часам. Я, не прилагая особых усилий, сманил туда бригаду сварщиков с ЗИЛа, которым осточертело варить колёса, соблазнив масштабом и сложностью работ. Действительно, сварные на прежнем месте работы давно изготовили простейшую приспособу, равномерно вращавшую колесо в сборе и также равномерно подававшую электрод. Фактически, вся их работа сводилась к замене последних, и с ней мог справиться любой. А на судостроительном только ферменная конструкция крыши чего стоила! Милов, расчувствовавшийся от воспоминаний о нашей с ним совместной работе по реконструкции автозавода, загорелся сразу.

К началу зимы 1932 года все цеха и прочие здания МССЗ были построены и работы продолжались только внутри. Прокладывались коммуникации, электро- и пневмосеть, проводилась окончательная отделка. По всему было видно, что к первому января завод будет пущен. Но строительство гидроузла в целом шло немного медленнее из-за чего выходило, что суда на заводской ремонт пока поступать не смогут, затон был слишком мелок. Такая несуразица явилась, как оказалось следствием многократной корректировки планов в связи с событиями на Кавказе. Война в этом регионе тяжело отразилась на индустриализации, ресурсы пришлось перенаправлять на изготовление оружия и боеприпасов. Одновременно стала сказываться "технологическая блокада" из-за рубежа. Строительство многих заводов было временно заморожено, но одновременно, было необходимо продемонстрировать буржуям, что нам всё нипочём. Поэтому в крупных городах и на всесоюзных стройках темпы наоборот взвинтили. Тот же МССЗ должен был быть введён в строй только через три года, фактически же период строительства занял только восемь месяцев.

Мой механический цех, наряду с литейкой, лидировали в темпах ввода в строй и я, переговорив и Белобородовым, главным инженером завода Лобовым и начальником литейки Смирновым, предложил дать продукцию уже первого декабря. Головным изделием должен был стать простейший дизельмолот моей собственной конструкции. Решение было чисто пропагандистским, дающим возможность, отчитаться о пуске завода на месяц раньше. Поддержал его и московский горком из тех же самых соображений.


Эпизод 5

Пока я крутился на МССЗ события в стране шли своим чередом и узнавал я о них из привычных источников, то есть из газет, к которым в последнее время добавилось всесоюзное радио. Тарелку домой притащила жена ещё в октябре и первое что я оттуда услышал было "От Советского Информбюро…", сказанное голосом Левитана! Я от этих слов даже прослезился, а тарелка продолжала вещать.

— В ходе тяжёлых и кровопролитных боёв войсками Кавказского фронта под руководством маршала Будённого взяты штурмом и освобождены города Цхинвал, Гори и столица Советской Грузии, город Тифлис!

Это было по-настоящему хорошее сообщение, ведь первая, августовская попытка подавления мятежа, провалилась с треском и потерями. После смены командования, когда вместо Тухачевского дело поручили Будённому, и должной подготовки, наконец, пришёл успех. При этом РККА делала основную ставку именно на технически продвинутые виды рода войск — авиацию, мотопехоту и танки. В сводках то и дело упоминались N-ские танковые, мотострелковые и бронебатальноны и даже бригады.

Противником Красной Армии были уже только "белые", так как они уже к началу августа почти полностью "обнулили" национал-коммунистов. Война вошла в привычное советской пропаганде русло "красные против белых".

Октябрьское наступление для РККА было последним шансом, затягивать до тех пор, когда перевалы закроются, было нельзя. К счастью, оно полностью удалось, несмотря на ожесточённое сопротивление войск эмигрантского правительства, снабжаемых и вооружаемых из-за рубежа. Впрочем, МСЧМ изрядно сузили линию снабжения через Батум, попросту забросав его окрестности большим количеством мин.

Как бы то ни было, но 25 ноября последний отряд "белых" вышибли за турецкую границу.

Внутри СССР, жившего с мая месяца на военном положении, за этот период была проведена "генеральная" чистка партии от "пособников контрреволюции", но громких процессов не последовало. Арестованных попросту осуждал военный трибунал "по упрощённой процедуре". Все "скрытые враги", которым удалось проскочить сквозь частую гребёнку ОГПУ, которое после внезапной смерти Менжинского возглавил Ягода, залегли на дно и не смели пошевелиться, опасаясь привлечь к себе внимание. Плохо было то, что "под раздачу", после вышедших "драконовских" постановлений политбюро, суливших кары за любой самый незначительный проступок, попала масса народа, осуждённого "на всю катушку".


Сталин в декабре или следствие вели…


Эпизод 1

День первого декабря выдался на редкость погожим и солнечным. Прошедший накануне снегопад присыпал всё свежим пушистым снежком, который искрился в лучах невысокого зимнего солнышка. Лёгкий морозец пощипывал носы и уши, но этого никто не замечал, все были радостно возбуждены предстоящим событием и, собравшись на территории МССЗ, бросали взгляды на прикрытую красным полотнищем конструкцию, возвышавшуюся прямо перед трибуной.

Догадки были самые разные, лишь немногие, непосредственно готовившие "представление" знали, что там скрывается самый обычный копёр с первым дизельмолотом, установленным на сваю, которую он и должен был символически вбить. Я, стоя на трибуне вместе с руководством завода и другими начальниками цехов волновался гораздо больше других и с каждой минутой моё волнение усиливалось. Причиной был отнюдь не мандраж перед прибытием высокого начальства, которое по неизвестным причинам задерживалось, а боязнь того, что дизтопливо, пусть и зимнее, которое я к тому же самолично разбавил керосином, замёрзнет и вместо представления получится конфуз. Накануне мы всё проверили в работе, но "эффект первой демонстрации" никто не отменял.

Время шло, люди уже начали в нетерпении выкрикивать: "начинайте без них, нечего ждать!". Из толпы в сторону трибуны уже вовсю летели незлобивые подначки, когда сквозь открытые ворота на просторный заводской двор, сейчас полностью заполненный людьми, въехали семь абсолютно одинаковых чёрных машин, имевших характерный для 20-х годов внешний вид. Первый и последний лимузины оказались, буквально, забитыми ОГПУ-шниками. Мне даже сложно было представить, что там внутри могло поместиться столько здоровых мужиков. Охрана действовала слаженно и споро, взяв под контроль въезд на территорию и пространство вокруг трибуны.

Остальные пять машин двигались нарочито медленно, давая возможность охране занять свои позиции. В эпицентре внимания сразу оказалась вторая машина, из которой, даже не дожидаясь окончательной остановки, первым, не дожидаясь выскочившего с другой стороны из передней двери телохранителя, вышел САМ. ЕГО появление не было запланировано заранее, самой важной птицей на митинге должен был стать нарком тяжёлой промышленности, но "сюрприз", если он и планировался заранее тайно, был рассчитан безукоризненно.


Задние ряды собравшихся, которые не могли видеть происходящее за спинами передних, показалось, узнали новость ничуть не позже их. Толпу будто пронзило электрическим током и она дёрнулась, чуть подавшись вперёд. Каждому хотелось лицезреть вождя лично и вблизи. Эпицентром этого движения был именно Сталин, несмотря на то, что ехавшие с ним в одной машине Орджоникидзе и Киров, тоже были фигурами. И уж совсем должно было быть обидно более мелким чиновникам, представителям Совнаркома, Московского горкома и наркомата тяжёлой промышленности, приезд которых так и остался всего лишь фоном главного события.

Иосиф Виссарионович помахал рабочим рукой, как бы приветствуя всех сразу, и вымученно улыбнулся. Вообще он показался мне каким-то больным, что ли. Ссутулившийся и ещё более бледный, чем обычно, он двигался, будто автомат, выполняя заранее заложенную программу или как больной лунатизмом человек, во сне. Его лицо было абсолютно спокойно, пока он поднимался по ступеням временной деревянной лестницы наверх, к замершему в ожидании руководству завода.

— Здравствуйте, товарищи, — обратился вождь невыразительным голосом, но очень правильно, без акцента, сразу ко всем. Послышались нестройные ответы, но тут тусклый взгляд вождя остановился на мне и враз переменился. Не узнать меня было невозможно, ожоговые пятна уже полностью сошли, отросли усы и я принял практически тот же облик, что и год назад, не считая чуть заметных шрамов. Жёлтые зрачки зло блеснули.

— Здравствуйте, товарищ Любимов! — гораздо громче, отрывисто и резко, буквально выпалил вождь и что-то коротко добавил по-грузински.

— Здравствуйте, товарищ Сталин!

То, что Иосиф Виссарионович обратился ко мне особо, сразу выделило меня из общей массы, в которой произошли едва заметные, но говорящие о многом движения. Некоторые из присутствующих невольно отшатнулись, другие наоборот, постарались придвинуться поближе. Характерно, что среди последних были именно те, кто имел повод гордиться проделанной работой, в том числе Белобородов, Лобов и Смирнов. Шедший следом за вождём Киров тоже выделил меня, но по-своему, заговорщицки подмигнув и улыбнувшись во все 32 зуба.

Митинг шёл своим чередом, сваю, согласно сценарию, забили, а я молился по себя, чтобы очередь выступать до меня не дошла, благо начали с самых "тяжеловесных" товарищей. Прибытие вождя и то, как он на меня отреагировал, полностью заняло мои мысли, выбив из головы подготовленную специально речь. В лучшем случае сейчас я мог что-либо сказать только в стиле Чебурашки. Добавляло адреналина и то, что Иосиф Виссарионович, вопреки всем канонам, после своего выступления отошёл на край трибуны и занял место рядом со мной. С другой стороны от меня, сказав своё слово, встал товарищ Киров и я оказался зажат между виднейшими деятелями СССР. Зная о том, что значило распределение мест на официальных выступлениях, я представил себе теории будущих историков и "кремленологов", пытающихся разгадать подобный казус, рассматривая газетные фотографии.

— Ви как здэсь оказались, товарыщь Любимов? — незаметно шепнул мне Сталин, когда уже прошла очередь представителей Московского горкома и выступал Белоногов.

— Работаю, товарищ Сталин. Начальником механического цеха.

— Как это получилось?

— Долгая история…

— Вот завтра ви мнэ её и расскажэтэ. В Крэмле. В восэмнадцать часов вам будэт удобно?

— Нет, товарищ Сталин.

Всё это время мы переговаривались шёпотом, даже не глядя друг на друга, но последние мои слова невольно заставили Сталина повернуться.

— Почэму?

— Мне сына из яслей забирать в это время, а то жена работает допоздна.

Не успел я окончить фразу, как получил болезненный тычок локтем от Кирова, который делал вид, что не слышит разговора, но внимательно за ним следил.

— Когда же ви освободитесь?

— Я в вашем распоряжении, но в течении рабочего дня.

— В тэчении рабочего дня у мэня другие дела уже запланированы. В 21.00 ваша супруга уже сможэт присмотреть за рэбёнком?

— Да, товарищ Сталин.

— Жду вас к этому врэмени.

— Боюсь, товарищ Сталин, мне будет сложно возвратиться домой…

— Развэ ви нэ располагаетэ пэрсональным транспортом?

— Нет, товарищ Сталин. Уже не располагаю.

— Хорошо. Я прышлю за вами машину.

Когда официальные выступления закончились, а высокое начальство выразило желание осмотреть цеха, Киров, улучив момент, выговорил мне.

— Ты что!? У человека такое горе случилось, а ты на больное давишь!

— Да, что я сказал-то такого?

— Ты в каком мире живёшь? Я про газеты и не говорю даже! Хоть слухи собирал бы, что ли!

— Ох, ё! — я, наконец, сообразил, что главным событием ноября, которое все обсуждали и так и сяк, была смерть Надежды Аллилуевой, второй жены Сталина.

— То-то! — только и ответил мне Киров.

Мой, "передовой", механический цех в очереди на осмотр оказался последним, видно, директор завода, бывший главным экскурсоводом, решил подстраховаться и гарантированно оставить о себе под конец исключительно благоприятное впечатление. Однако, всё чуть не пошло прахом с самого начала, так как Сталин, войдя через ворота в моё "хозяйство", с ходу упёрся взглядом именно в станки "времён царя Гороха".

— Это что? Как это понимать!? Для завода по решению совнаркома было закуплено самое передовое оборудование! А это, что за свалка!?

Иосиф Виссарионович, по моему мнению, был несправедлив, цех, даже с виду, выглядел исключительно аккуратно. Белоногов, совершенно не ожидавший такого оборота, растерялся и ему на выручку поспешил нарком Орджоникидзе.

— Товарищ Сталин, закупленные станки, к сожалению, до нас не дошли из-за "технологической блокады". Товарищ Белоногов по своей инициативе укомплектовал цех тем, что было под рукой, — Григорий Константинович грамотно подстраховался, его слова можно было трактовать двояко, но тем не менее, он дал время Белоногову сориентироваться, хоть и перевёл на него "стрелки". Александр Михайлович же не нашёл ничего лучшего, чем опустить эпицентр внимания ещё ниже, кивнув на меня.

— Это инициатива начальника моторного цеха, товарища Любимова.

Ход оказался верным, так как настроение вождя переменилось. Сердитое выражение лица стало заинтересованным.

— И чем же объяснит товарищ Любимов свою инициативу?

— Не согласен с оценкой цеха, как "свалки", это несправедливо и некорректно, — уже начало моего "выступления" ещё больше заинтриговало всех присутствующих. Ещё бы, выговорить САМОМУ! — На данный момент цех может проводить ремонт машин и механизмов любых судов, которыми располагает речфлот, как это и было предусмотрено по первоначальному проекту. Кое-что мы и самостоятельно можем изготовить, как вы сегодня видели. Ожидание арестованных где-то "за бугром" станков однозначно привело бы к срыву сроков строительства МССЗ, поэтому я был вынужден просить знакомых мне руководителей предприятий поделиться устаревшим и неиспользуемым оборудованием. Причём морально устаревшие станки составляют только около половины всего парка, остальные — новейшие, но выпавшие из технологического процесса. Нам же подойдут любые, так как работы мы будем производить самые разнообразные.

— Интересно выходит, товарищ Орджоникидзе, — повернулся Сталин к наркому. — У вас в хозяйстве, что, завалялись без дела станки, которыми можно укомплектовать целые заводы?

— Товарищ Сталин, это действительно моё упущение, — ответил Григорий Константинович, зло на меня зыркнув, — но после того, как товарищ Белоногов обратился в наркомат с просьбой о помощи неиспользуемым на других заводах парком станков и вскрылось наличие таких станков, нами была организована работа по этому направлению. В настоящее время ведётся инвентаризация и учёт, от их результатов будет зависеть, куда будет направлен резерв.

— Это хорошо, товарищ Орджоникидзе, что вы самостоятельно оперативно устраняете допущенные ошибки. Держите меня, пожалуйста, в курсе по этому вопросу.

На этом, собственно, всё и закончилось. Правда, кто-то пустил слух, что ещё будет награждение по итогам строительства, но, видимо, решили обойтись без этого.


Эпизод 2

Уже в восемь вечера я сидел, переживая, так как жена задерживалась, в своём лучшем костюме, который надевал всего один раз, когда ходил в гости к "дядюшке". Орден Ленина нацепил ещё вдобавок. В общем — при параде и в секундной готовности. На дворе послышался скрип снега под лёгкими шагами, хлопнула дверь и в избу вошла Полина.

— Ты куда это собрался? И без меня?

— Меня вызывает товарищ Сталин. Дай мне, пожалуйста, вот это, — я указал пальцем на интересующий меня предмет, который не мог взять без ведома жены, но заранее достал и положил на видное место, — хочу ему подарить.

— Ты с ума сошёл!

— Если жалко, то так и скажи.

— Да бери, на здоровье! Только посадят тебя за такие выходки!

— Или не посадят, если мне повезёт и я прав в своих догадках. А человек я везучий. Хотя бы потому, что мне досталась такая замечательная жена как ты!

Лесть почти всегда действует на женщин самым благоприятным образом и Полина, заботливо завернув маленькую вещицу, протянула её мне.

— Держи. Когда тебя ждать обратно? Ты хоть ужинал?

— Петю покормил, а самому кусок в горло не лезет, волнуюсь. Когда вернусь — не знаю. Поздно, наверное. Ложитесь уж без меня.

Как раз в этот момент с улицы раздался гудок автомобильного клаксона и я, накинув пальто и поцеловав жену, выскочил на улицу. Водитель, посигналив ещё на подъезде, как раз разворачивал между заборов точно такой же чёрный автомобиль, какие я видел утром на митинге. Я, даже в "прошлой жизни", всегда любил ездить либо за рулём, либо на заднем сидении, но эта машина меня заинтересовала, так как именно она, скорее всего, была выбрана как основной представительский транспорт, поэтому я залез на переднее сидение, рассчитывая поболтать в дороге с водителем. Поздоровавшись, я осторожно начал прощупывать интересующую меня тему.

— Хорошая машина, — выдал я "аванс" для затравки, хотя никаких впечатлений ещё не было.

— "Линкольн КБ" всё же лучше, — поддержал разговор водила.

— А это какая фирма?

— Фирма! — усмешка была явно снисходительной, насколько я мог судить в темноте, — это Л-1!

— Первый раз слышу…

— Ленинград-1, завода "Красный Путиловец". Прислали в Кремль семь штук ещё в сентябре, теперь на все официальные мероприятия даже САМ только на них ездит. В целях агитации!

— Интересно, а на неофициальные мероприятия товарищ Сталин на чём ездит?

— Конечно на "Линкольне"!

— А почему?

— Да этот Ленинград — сущая корова! Хоть и первый советский лимузин. То ли дело — "Линкольн"! — последние слова водила произнёс, можно сказать, мечтательно.

— А не боишься вот так мне всё выкладывать? Ты же, выходит, дискредитируешь советскую промышленность!

— А ты бдительный нашёлся? Так товарищ Сталин то же самое говорит! Что, на него тоже донесёшь? Правильных развелось — плюнуть негде! — сердито подвёл итог водитель и замолчал, всем видом давая понять, что разговор продолжать не желает. Но и на том, как говорится, спасибо. Выходит, всё-таки попытались наши представительскую машину сделать по моему совету, да не совсем ладно вышло. Действительно "Ленинград" еле тащился по московским заснеженным улицам, разогнать его на коротком отрезке было непростой задачей, не говоря уж о том, что остановить было ещё сложнее. А товарищ Сталин, выходит — любитель быстрой езды. Сделаем пометочку на память.

Так, молча, мы проехали центр города и направились на запад по Можайскому шоссе. Беспокоиться я начал, когда мы миновали Кунцево, где, как я думал, располагалась сталинская дача. Конечно, пейзажи 32-го года не имели ничего общего с привычными мне по 21-му веку, вместо многоэтажек вокруг расстилались поля, перемежавшиеся небольшими рощами и деревеньками, которые я замечал по свету, ещё горевшему во многих окошках, остальное же скрывала наступившая ночь. Но рельеф-то не мог так радикально измениться! Я уже понял, что уехали мы достаточно далеко, да и спидометр, на который я искоса поглядывал, свидетельствовал о том же.

— А куда это мы едем? — задал я наболевший вопрос, внутренне уже опасаясь, что семью больше не увижу.

— В Зубалово, конечно. Товарищ Сталин там теперь живёт. После того, как случилось.

— Далеко ещё?

— Сейчас в Одинцово повернём, а там ещё минут пятнадцать. Если дорогу не занесло, конечно, — спокойно и как-то даже меланхолично ответил шофёр. — А если занесло, то лошадь и сани из колхоза тебе дадут. Доедешь.

— И что, товарищ Сталин тоже вот так, в санях ездит?

— А что тут такого? Вездеходов ещё не придумали.

— Ничего себе! Слушай, товарищ, поднажми, а? Мне к девяти там надо быть.

— Не боись, успеем! Всё рассчитано.

Действительно, без пяти минут мы, миновав пост на внешних воротах, подъехали прямо к крыльцу двухэтажного дома с островерхой крышей, очертания которой лишь слегка были сглажены лежащим на ней снегом. Дом показался мне каким-то мрачным, может я невольно воспринимал его так из-за волнения, но скорее всего, просто виновата ночная тьма, в которой, как известно, все кошки серы.


Эпизод 3

Охранник проводил меня на второй этаж, где, как оказалось, находился рабочий кабинет вождя. Дача, из-за позднего времени, была погружена в тишину, мы шли, переговариваясь в полголоса, чуть ли не шёпотом, и старались ступать как можно тише. У меня даже возникли непроизвольные ассоциации с подкрадыванием к логову какого-то хищного и смертельно опасного зверя, что, опять-таки, было интерпретацией моих личных страхов, вбитых пропагандой 21-го века, но мало соответствующих тому жизненному опыту, который я приобрёл уже здесь.

Чекист тихо постучал в дверь и, заглянув, получил короткий ответ, после чего, пропустил меня вперёд. Сталин, сидя на небольшом диванчике, читал. Я вошёл и, не зная с чего начать, застыл в дверях. Больше всего меня смутил вид вождя, который был одет по-домашнему. Поверх салатовой рубашки навыпуск была наброшена, как бурка, светлая овчинная безрукавка мехом внутрь, дополняли картину чёрные нарукавники по локоть и шерстяные носки до середины голени в которые были заправлены брюки. На ногах красовались мягкие войлочные туфли, бывшие, по сути, обрезками обычных валенок, только аккуратно подшитые, чтобы не обтрепались по краям. Всё это резко контрастировало с моим "парадным" видом и я почувствовал себя неловко.

— Вы, товарищ Любимов, прям как настоящий джентельмен, — ехидно улыбнушись подколол меня Иосиф Виссарионович, сощурив свои жёлтые глаза, — если бы не орден, так и в палату лордов войти не зазорно.

Мои уши стали предательски гореть, выдавая чувства с головой.

— А я, кажется, оплошал, — продолжил издеваться Сталин, демонстративно оглядывая себя. — Но это ведь не помешает нам работать?

— Не помешает, товарищ Сталин! — выпалил я, не раздумывая, пользуясь возможностью сказать хоть что-то вразумительное, и тут же сообразил, что как бы согласился с хозяином относительно его внешнего вида. Вот чёрт! Надо отдать Иосифу Виссарионовичу должное, вести разговор, захватив в самом начале инициативу и поставив собеседника в неудобное положение, он умеет на пять!

— Проходите, присаживайтесь, — заложив книгу синим карандашом, снисходительно, но одновременно уважительно, пригласил меня к столу вождь, не сумев или не захотев скрыть довольный вид объевшегося сметаны кота. Такое сравнение всплыло само собой, потому, что я чувствовал себя мышью-игрушкой, попавшей к нему в лапы. Ситуация меня не устраивала совершенно, надо было отыгрываться, чтобы разговор, как я и хотел, шёл "на равных".

— Товарищ Сталин, позвольте выразить Вам свои искренние соболезнования, — использовал я "домашнюю заготовку" подходя к столу, — и преподнести скромный подарок.

— Это что, провокация? — взял Иосиф Виссарионович выложенную мною на стол вещь в руки.

— Это всего лишь символ, товарищ Сталин. Просто вера, просто надежда и просто любовь. Всё то, что не даёт нам отчаиваться.

— Спасибо, — тихо, не глядя на меня, ответил мне вождь и спрятал маленькую нагрудную иконку в верхний ящик стола. У меня с плеч обрушился целый Эверест. Риск был за всякими пределами разумного, если бы всё произошло иначе, то отношения с лидером СССР были бы испорчены катастрофически. Для всех. И со всеми вытекающими последствиями. Но теперь я мог, согласно поговорке, упиться шампанским.

Маленькие общие секреты, в отличие от больших тайн, способных сделать людей непримиримыми врагами, сближают. Именно такого эффекта я и добивался, а счёт в нашем разговоре стал один-один.

— Вернёмся к делу. Как вы объясните, что вместо того, чтобы заниматься порученным вам советским правительством делом, а именно, крайне необходимыми Красной Армии пушечными полноприводными бронеавтомобилями и столь же необходимыми правительственными бронемашинами, вы подвизаетесь на должности начальника механического цеха МССЗ?

К этому вопросу я был готов, его мне ещё на митинге коротко озвучили, поэтому ответ, можно сказать, в агрессивной форме, был заготовлен заранее.

— Видимо, советский госаппарат весьма напоминает нервную систему динозавра. Хвост уже сожрали, а голова об этом ещё ничего не знает!

— Выражайтесь точнее, по существу вопроса, — раздражаясь, бросил Сталин.

— Передо мной никто задач, озвученных вами, не ставил. А сейчас я и возможности не имею такой работой заниматься.

— Ви хотите сказать, что товарищ Лихачёв умышленно саботирует решения советского правительства?

— Подозреваю, что он сам не в курсе этих решений. А товарищ Берия, предвосхищая ваш вопрос, до сих пор, видимо, считает меня покойником. Ведь наша встреча и для вас была сюрпризом?

Сталин ничего не ответил. Встал и прошёлся по кабинету, заходя мне за спину, после чего, сев обратно за стол, сказал.

— Расскажите мне подробно всё с самого начала, со дня, когда вы отправились в отпуск.

Я постарался, кратко, но информативно, передать историю своих приключений. Сталин слушал очень внимательно и первая же попытка опустить незначительную, по моему мнению, подробность провалилась. Я просто сказал, что находился на лечении в Севастопольском морском госпитале с такого-то по такое-то, на что сразу последовал уточняющий вопрос.

— Вы беседовали с кем-нибудь из моряков на тему торпедных катеров? — Иосиф Виссарионович отлистнул пару страниц в своей записной книжке.

— Да, я разговаривал с начальником МСЧМ товарищем Кожановым.

— И он, зная о том, что вы живы, никому об этом не сообщил?

— Почему? Как только выяснили мою личность, товарищ Кожанов сам навестил меня и отправил телеграмму моей жене в Нагатино. Она сразу ко мне приехала.

— Так. Нам известны ваши разногласия с товарищем Туполевым по вопросу катеров. Значит, товарищ Кожанов вас поддержал?

— Не совсем так. Товарищ Кожанов имеет точно такое же мнение, как и я.

— Выходит, Туполев ведёт умышленную вредительскую деятельность?

— Нет, товарищ Туполев всего лишь выполняет поставленную перед ним задачу. Не его вина, что реально катера применяются совершенно иным образом.

— То есть, применяются неправильно?

— Нет, предполагалось их неправильное применение, а для реальных боевых действий туполевские катера оказались совершенно неприспособленны.

— Значит, виноваты моряки?

— Именно, но только в том, что не могут предвидеть будущее и изменения в формах войны на море из-за недостатка чисто технических знаний.

— А вы, стало быть, это всё можете предвидеть? Интересно, расскажите, пожалуйста, — иронично и чуть снисходительно попросил Сталин.

— Вас интересуют только катера, или вопрос в целом?

Ирония вождя исчезла без следа.

— В целом.

— Если коротко, то самым разрушительным морским оружием является торпеда. Уже достигнутый мировой технический уровень позволяет создавать торпеды стандартного калибра с кислородным двигателем или двигателем на унитарном топливе, например, перекиси водорода, с дальностью хода до двадцати километров при высокой скорости. С увеличением калибра до 600–700 миллиметров дальность может возрасти до 50-ти километров. Но торпедой сложно попасть. Современная техника может дать удовлетворительный ответ и на этот вопрос, создав акустические системы самонаведения торпед. Обо всех этих обстоятельствах я сообщил заинтересованным лицам в присутствии товарища Кирова во время посещения ленинградского завода.

— Подождите, — Сталин опять заглянул в записную книжку, — специалисты из Остехбюро выдали на эту вашу теорию отрицательное заключение. В части, касающейся систем самонаведения. Как главный недостаток указано то, что с каждой торпедой, которая ещё может и не попасть в цель, безвозвратно теряется дорогостоящая аппаратура. Они настаивают на разработке систем радиоуправления.

— Да глупости всё это! Неужели им не понятно, что радиостанции не только в СССР есть? Поставить помехи по радиоканалу или даже перехватить управление и всё! Все эти игрушки превращаются в груду дорогостоящего, но бесполезного хлама.

— Продолжайте.

— Мы остановились на том, что торпеды уже сейчас могут иметь дальность до 50-ти километров, что полностью обеспечивает, в частности, решение задач, которые ставились перед катерами Туполева изначально. В общем случае, это означает, что торпедное оружие сравнялось в дальности действия с тяжёлой корабельной артиллерией, ведь наблюдение с дальномерного поста самого крупного линкора возможно только на дальность около 35-ти километров, а точность, при условии торпедного самонаведения и залповой стрельбы, думаю, получится близкой. При этом носители торпед — это гораздо более лёгкие, быстроходные и дешёвые корабли, чем линкоры. А главная их задача, это доставить торпеды в точку залпа, которая может быть где угодно и в любую погоду, что катера Туполева совершенно не могут обеспечить. Ещё более показательным будет сравнить тяжёлые артиллерийские корабли и авиацию, которая может наносить удары на дальность несколько сот километров.

— И обратный пример ведущих буржуазных стран, продолжающих эксплуатировать и строить тяжёлые артиллерийские корабли вас не убеждает?

— Если враги советской власти совершают ошибки, не надо им мешать. А тем более, повторять их ошибки. Самым крупным артиллерийским кораблём, и то, при условии, что мы будем строить океанский флот, должен быть лёгкий крейсер.

— Поясните.

— С развитием авиации на смену линкорам с большими пушками придут авианосцы с ударными самолётами, имеющими гораздо больший радиус действия, позволяющий нанести поражение флоту линкоров ещё на подходе. Вот им-то в охранение и потребуется корабль с мощным универсальным артиллерийским вооружением, обеспечивающим поражение, как самолётов, так и носителей торпедного оружия. Этим условиям отвечает калибр в шесть дюймов, то есть вооружение лёгкого крейсера. Если же мы ограничимся прибрежным флотом, действующим под "зонтиком" береговых аэродромов, достаточно ограничиться "атакующей" составляющей, то есть носителями торпедного оружия, эсминцами и катерами. А ресурсы, высвободившиеся от постройки крейсеров и авианосцев, потратить на тральщики, охотники за подлодками и десантные суда.

— Советский Союз планирует построить во второй пятилетке серию лёгких крейсеров. Но не планирует строить авианосцы. Вы считаете всё это лишним, и даже вредным, разбазариванием народных денег?

— Зачем так категорично? Либо чёрное, либо белое? В любом случае, рано или поздно, мы выйдем в океан и крейсера понадобятся. А хорошими их очень трудно строить с нуля, не имея никакого опыта. Поэтому загрузка судостроительных заводов этими заказами оправдана, хотя бы с такой точки зрения. Всё это в ещё большей мере касается и авианосцев.

— Значит, нам следует ещё и авианосцы строить? А как же рассуждения о направлении средств на тральщики и прочее?

— На первом этапе достаточно переоборудовать какой-нибудь сухогруз. Пусть лётчики и моряки его поэксплуатируют. Это поможет понять, какие требования выдвигать к авианосцам. И только после этого разумно перейти к постройке боевых кораблей.

— Продолжайте.

— Да, собственно, всё. Я ведь не моряк, чтобы вникнуть во все тонкости. Единственное, на что хочу обратить особое внимание, так это то, что вся морская артиллерия должна быть универсальной.

Сталин досадливо поморщился и пояснил.

— Я имел в виду, продолжайте рассказ о себе.

Я немного смутился, но собравшись, стал излагать по порядку. Когда подошла очередь разговора с Лихачёвым, Иосиф Виссарионович снова остановил меня вопросом.

— А почему вы не стали настаивать, чтобы вам вернули КБ? Вам разве не обидно, что всё таким образом было решено?

— Я стараюсь не принимать скоропалительных решений. По зрелому рассуждению, я пришёл к выводу, что товарищ Лихачёв полностью прав. План работ по совершенствованию конструкции двигателя был составлен ещё в моём присутствии, его этапы ясны и понятны, дело только за воплощением, а это очень кропотливая работа. По сути, отработав единичный блок, у нас осталось мало возможностей идти путём увеличения рабочего объёма цилиндра, только 160-й мотор и всё. Значит дело за увеличением их количества. Пути совершенствования топливной аппаратуры также ясны. Далее остаётся только переход на турбокомпрессоры или комбинированный наддув. Всем этим коллектив объединённого КБ с успехом занимается и без меня, а моё возвращение неизбежно задержало бы работы по чисто организационным причинам. Таким образом, мои интересы здесь идут вразрез с интересами дела, поэтому первыми необходимо поступиться.

Сталин посмотрел на меня очень внимательно, я бы даже сказал, изучающе, кивнул, соглашаясь, и пригласил рассказывать дальше. Когда я дошёл до "проблемы станков", он буквально вцепился в меня и стал выпытывать все подробности. Пришлось рассказать о разговоре с Рожковым.

— Лучше бы вы придумали, как пятитонных грузовиков побольше выпускать, — попенял мне руководитель партии. — Рожков, не успокоился на шести и семи с половиной тоннах, а стал ещё и прицепы к ним делать в два раз больше плана. Пришлось наградить, а стране нужны именно грузовики и в больших количествах. Война серьёзно сорвала планы обеспечения хозяйства автомобилями, которые пришлось направить в армию. Увеличение грузоподъёмности решает проблему лишь отчасти.

— Всё равно это лучше, чем ничего. Альтернативой было бы только увеличение процента брака, со всеми вытекающими, что народному хозяйству никак бы не помогло. Несомненно, есть резервы совершенствования технологии, которые позволят делать больше машин. Но не за месяц и даже не за полгода. Необходимо нарабатывать производственный опыт.

Дальнейшее моё повествование о работе на МССЗ не вызвало особых вопросов, Иосиф Виссарионович только уточнил, имел ли я отношение к конструированию молота и полностью ли его можно делать на судоремонтном. Пришлось ответить как есть, признавшись, что форсунки и плунжерные пары мы берём из ЗИЛовской отбраковки, негодные для автомобильных моторов. А вот дальше наш разговор принял совсем неожиданный поворот.


Эпизод 4

— Товарищ Любимов, ваша верность делу коммунистической партии, в свете последних событий, не вызывает сомнений. Но всё вами сказанное только что, а тем более сделанное, никак не соответствует уровню крестьянского сына-самоучки. Может, хоть мне расскажете начистоту, откуда набрались премудрости?

— Я уже имел беседу на эту тему с товарищем Берией…

— Мне доложили.

— Вот как? — да, Лаврентий Павлович, удивил, я то думал, будешь молчать как рыба об лёд. — Придумывать ничего не хочу и не буду. Мой отец из крестьян. Как я очутился под Вологдой, точнее, под Череповцом, я не имею не малейшего представления и сам хотел бы знать не меньше вашего. Просто очнулся в лесу. Что было при мне лишнего — продал, не задумываясь, так как не было денег. Откуда у меня эти предметы — не имею понятия. А голова моя от отца с матерью, больше ей неоткуда взяться. И всё, что в ней крутится — производное от любознательности и воображения.

Говорил я раздражённо, не забывая врать только правду. Ну, сколько уже можно? Достали! Им хоть ядерный реактор подари, всё равно спрашивать будут.

— Выходит, провалами в памяти страдаете?

— Выходит так. Одно могу сказать точно — ни в гражданской войне, ни вообще в какой-либо общественной жизни этого мира я, до того как объявился в Володе, не участвовал.

— Не горячитесь. Я спрашиваю не ради праздного любопытства. Мне нужна консультация технически грамотного специалиста в весьма непростом деле. Причём, исключительно честного специалиста. А дело касается вас непосредственно. Мы с большим трудом стараемся обеспечить машинами наше сельское хозяйство. Между тем, во время уборочной кампании, были случаи массового выхода из строя машин с двигателями завода ЗИЛ. Много случаев. Некоторые МТС вообще остались "безлошадными". Была вскрыта масса вредительских организаций, но дела это не исправило. Сначала грешили на конструктивные недостатки мотора, но эта версия не оправдалась, так как на других МТС и в действующей армии моторы работали хорошо. Отбросили и версию производственного брака, так как ломались моторы из одних и тех же партий, которые в других местах, опять-таки, работали хорошо. ОГПУ настаивает на сознательном вредительстве непосредственно в процессе производства на ЗИЛе. Это уже привело к острому конфликту между товарищем Ягодой и товарищем Орджоникидзе, так как действия ОГПУ срывают выполнение плана автозаводом и проблема приобрела, таким образом, государственный масштаб. Как вы думаете, возможно ли такое вредительство?

— Товарищ Сталин, я не могу вот так, с ходу высказывать суждения. Не ознакомившись со всеми обстоятельствами, — попытался я уклониться, уж коли я напрямую оказался невиноват.

Иосиф Виссарионович задумчиво прошёлся по кабинету, а потом, с хитрецой улыбнувшись, сказал.

— Правильно, товарищ Любимов. Утро вечера мудренее. Время уже позднее, — отец народов кивнул на напольные часы, стрелки которых уже показывали второй час ночи, — останетесь здесь, найдём для вас уголок. Завтра поедете в Кремль, где вам предоставят все необходимые материалы. Как будете готовы — доложите. А сейчас отдыхайте, вас проводят.

— Товарищ Сталин, мне бы домой позвонить…

— С утра позвоните, не надо никого беспокоить посреди ночи. Руководству вашего завода я передам, что вы временно находитесь в моём распоряжении. Спокойной ночи.

— Взаимно…

Это только кажется, что сильные мира сего живут исключительно в шикарных апартаментах. На самом деле, даже у Васи Сталина, как я потом узнал, не было собственной комнаты. О спальнях для гостей и говорить нечего. Но ночлег в комнате отдыха сталинской охраны оказался вполне сносным, утром мне даже предоставили бритву и прочие мыльно-рыльные принадлежности, чтобы я мог привести себя в порядок.

Когда меня подняли, за окном было ещё темно, часы показывали семь без пятнадцати минут. Собравшись и позавтракав за час, я выехал в Москву. Очевидно, это была какая-то сталинская шутка, понятная только для своих, так как вёз меня целый кортеж из трёх Л-1 и одного "Линкольна", который и был предоставлен в моё распоряжение. Во всех четырёх машинах, кроме меня и водителей, ехал только мой сопровождающий, который должен был присматривать за мной в Кремле. Я мог только предполагать, что таким образом Сталин хотел создать иллюзию именно своего "раннего подъёма", поставив на уши госаппарат, привыкший к его появлению на рабочем месте ближе к обеду.

По прибытии на место меня препроводили в небольшой кабинет, у наружных дверей которого уже был выставлен часовой. Войдя внутрь, я даже присвистнул от неожиданности — прямо на полу стояли больше десятка картонных коробок, заглянув в которые, я обнаружил плотно уложенные уголовные дела. Вот те раз! Да мне этот объём въедливо и за неделю не перелопатить! Но глаза боятся, а руки делают, и я принялся за работу.

Первое же знакомство с ними позволило отсеять большую часть, так как они непосредственно не касались людей, работавших с техникой. Механизм был прост — водителя-вредителя забирало ОГПУ, где он признавался, что состоит в организации и ещё три-четыре-пять человек шли за ним "прицепом". Единственное, на что я обратил внимание, так это на то, что за компанию с шофёрами садились совершенно случайные люди отнюдь не самого высокого положения, какие-то колхозные конюхи, максимум агрономы.

Непосредственные же виновники выхода техники из строя все как один шли с формулировкой "умышленно ненадлежащий уход за вверенным механизмом". Что за этим скрывалось — оставалось только гадать, так как никаких иных доказательств, кроме признательных показаний, не имелось. Причём, оставалось совершенно непонятным, каким образом сюда можно было прицепить меня, как конструктора, или автозавод, как производителя моторов.

Уже давно прошёл обед, который мне доставили прямо в кабинет, и большинство дел непосредственных виновников я просмотрел, когда раздался телефонный звонок и я, подумав немного, взял трубку. Опасения, что мне не стоит этого делать, кабинет всё-таки не мой, не оправдались.

— Здравствуйте, товарищ Любимов, — глухо донеслось из динамика, — вы готовы?

— Предварительно, товарищ Сталин.

— Хорошо, жду вас прямо сейчас.

Когда мы с сопровождающим вошли в приёмную, Поскрёбышев только молча указал на дверь и я вошёл. В кабинете вождя, кроме него самого, находился Орджоникидзе и какой-то незнакомый мне высокопоставленный чекист. Никто не удосужился мне его представить, а хозяин просто сказал.

— Мы слушаем вас, товарищ Любимов.

— Я ознакомился с уголовными делами, причём большая их часть к интересующему нас вопросу совершенно не относится, — уже первая моя фраза заставила Сталина сердито взглянуть на чекиста. — По остальным можно сказать, что расследование проведено поверхостно, не выявлены и не указаны причины, приведшие к выходу техники из строя. Следовательно, они до сих пор не устранены. Из рассмотренных уголовных дел никак не следует, что эти причины исходят из конструкции мотора или из его производства на автозаводе. Считаю направление расследования по этому пути необоснованным.

Я ещё не закончил, а Орджоникидзе уже принял торжествующий вид. Чекист напротив, пошёл красными пятнами и чуть ли не выкрикнул.

— Да как вы смеете! Вы понимаете, что говорите? Вы фактически обвиняете ОГПУ в халатности и чуть ли не срыве индустриализации и коллективизации! Вы готовы ответить за свои слова!?

— Я перечислил только факты, исходя из предоставленных мне материалов! — наезд чекиста вызвал во мне ответную агрессию. — Если вас интересует информация в полном объёме, то я должен иметь возможность осмотреть запоротые моторы и повторно допросить виновников. Благо, часть из них, как ценные специалисты, содержится недалеко, в "Дмитлаге".

— Наверное, товарищ Любимов прав, — перехватил инициативу Сталин, — в части дальнейшего расследования. Предлагаю организовать двустороннюю комиссию, которая и разберётся во всех обстоятельствах этого дела.

— Я полностью доверяю товарищу Любимову, — тут же заторопился Орджоникидзе, — и направляю от нашего наркомата именно его.

— Решение о комиссии ещё не принято, — возразил чекист, — считаю, что расследование — прерогатива ОГПУ.

— Ви, товарищ Ягода (вот те раз!), очевидно, не справляетесь с ним. Как верно указал товарищ Любимов, прычины нэ устранены и случаи массовых поломок моторов продалжаютса. Ми нэ можэм ждат, когда ви раскачаетэсь и научитэсь определять прычины таких поломок! Сэгодня же позаботьтэсь и направтэ со своей стороны сотрудников, чтобы уже завтра комиссия начала работу!

— Прошу направить людей, ранее не связанных с этим делом, — тут же вставил я, опасаясь, как бы "старые" чекисты не начали прикрывать свои "хвосты".

— Поддэрживаю! — тут же ответил Сталин, подводя черту. — Товарищ Любимов, вы свободны. До завтра. Завтра к вам на завод прибудут члены комиссии со всем необходимыми материалами и полномочиями.

Я развернулся и уже, было, хотел выйти, как меня остановил голос вождя.

— Подождите. По результатам проделанной вами за последние полгода работы мы решили наградить вас и предоставить вам в личное пользование автомобиль ГАЗ-А. Вот приказ по наркомату тяжёлого машиностроения. Поздравляю. Машину можете забрать прямо сейчас в кремлёвском гараже.

Ягода, до этого смотревший на меня злобно, видимо изобретая кары, которые он обрушит на мою голову, сдулся. Последний, великолепно рассчитанный, ход вождя ясно показывал его симпатии и трогать меня в такой обстановке было рискованно.

Я не знал, что ответить, ляпнув то, что мне показалось наиболее подходящим, и что услужливо подсунула память.

— Служу трудовому народу!

Моя реплика вызвала почему-то невольные улыбки, не только у Сталина и Орджоникидзе, но даже у Ягоды. Подумав, что выставил себя чем-то на посмешище, я поспешно ретировался, направившись прямо в гараж, чтобы немедленно вступить во владение "Газиком".

Машина была в состоянии лучшем, чем идеальное. Она не просто блестела, а буквально светилась чистотой и ухоженностью. Вместе с тем, было видно, что она походила и была не новой, что снимало проблему перетяжки, характерную для отечественного автопрома, и обкатки. В общем — садись и езжай! Чем я и воспользовался, едва освоившись с управлением, успев забрать из яслей сынишку и немного его покатав. Уже много позже я узнал, что мой автомобиль, оказывается, с "родословной", до меня он принадлежал Надежде Аллилуевой.


Эпизод 5

Следующим же утром я убедился, что земля круглая до невозможности, ибо в то, что было названо громким словом "комиссия", был от ЭКУ ОГПУ назначен никто иной, как товарищ Косов. Тот самый, который нанёс мне визит в больницу после аварии "четвёрки".


Собственно, мы вдвоём комиссию и составили, приступив с первого же дня к допросам осужденных и содержащихся в "Дмитлаге" водителей-вредителей, благо под боком. Уже с первых показаний технические причины происходящего стали мне предельно ясны и позволяли однозначно утверждать, что автомобилестроители и конструкторы совершенно непричастны. Дело в том, что регламентом техобслуживания ЗИЛ-5-6 предусматривалась ежемесячная смена масла с неполной разборкой мотора, промывкой сепаратора и выпускных поршней. В ряде случаев, моторное масло не меняли совсем, из-за нехватки, а просто доливали. Но это разгильдяйство было редкостью. "Вредители", в условиях дефицита ГСМ, шли на всевозможные ухищрения, чтобы держать своих "коней" в строю. То, что отработанное масло сливалось, фильтровалось, а потом вновь заливалось в мотор, было обычным явлением. При этом я столкнулся с парой анекдотичных случаев, когда, чтобы обеспечить работу хоть одного грузовика, масло сливалось с двух машин. Первая оставалась на приколе из-за недостатка ГСМ полностью исправной, и её водитель не нёс никакой ответственности, напарнику же "вламывали" срок на полную катушку. К этой же категории следует отнести и применение в качестве суррогата растительных масел. Спустя неделю Косов протянул мне бумагу и сказал.

— На, ознакомься и подпиши.

Это был отчёт о работе комиссии, удобный для всех, кроме невинно, по моему глубокому убеждению, которым я не спешил ни с кем делиться, осужденных. Конструкторы не виноваты, автопром не виноват, виноваты уже сидящие граждане, не соблюдавшие регламент ТО.

— Я это подписывать не буду.

— Почему?

— На чём основаны эти выводы?

— Как на чём? — Косов опешил. — На показаниях, полученных в ходе допросов. У меня всё запротоколировано!

— А если они врут?

— То есть как!?

— То есть, кроме показаний, мы должны иметь и другие доказательства. Так что, оформляй командировку, бери фотоаппарат, завтра поедем осматривать запоротые моторы.

— Вот ведь, свалился дотошный на мою голову, — пробормотал Косов, но возражать не стал, сознавая мою правоту.

На следующий день, вооружившись, кроме всего прочего, грозной бумагой от Ягоды с приказом "Содействовать…", на моём "Газике", мы отправились в почти полуторамесячное путешествие по просторам великой и необъятной, исколесив практически весь чернозёмный район и большую часть Украины. Перед этим, пришлось прочитать Маше Миловой целую лекцию о вреде сварочных работ применительно к организму беременной женщины, убедив её взять декретный отпуск, что снимало вопрос о том, кто присмотрит за отпрыском. Её контраргуметы, что Полина тоже "на подходе", были отметены с ходу, ссылкой на особенности работы библиотекаря. Правда, тезис о том, что ребёнок уже в утробе матери может воспринимать окружающий мир, изрядно мне повредил, так как Миловы жаждали получить в наследники истинного пролетария. А где его воспитывать, как не на производстве?

Можно сказать, что в то время, пока я сидел за рулём, а "Газик" урча и позвякивая цепями противоскольжения, изготовленными мной собственноручно, нёс нас по зимникам, замёрзшим руслам рек, просекам великой страны, я был неимоверно счастлив. Ничто не могло испортить в это время моего настроения, ни снег, ни лёд, ни частые заносы на дорогах, заставляющие нас от души помахать лопатой.

В остальном же наш кавалерийский набег на МТС принёс мало радости, заставив поволноваться не на шутку. С самого начала, вооружившись "адресами" из дел, которые мы, по идее, должны были проверить все, посетили подряд несколько станций и убедились, что всё согласно показаниям. Разобранные двигатели фотографировали и протоколировали повреждения. Совершенно другая картина открылась, когда стали интересоваться наличием ГСМ. Начальники станций были полностью в курсе их отсутствия, часть из них тоже села, но все как один утверждали, что ставили райкомы в известность о катастрофическом положении с моторным маслом, но те приказывали эксплуатировать машины несмотря ни на что. Добавило "перцу" наше посещение "благополучных" МТС, ибо возник вопрос, каким образом они выкручиваются. Вот там то и обнаружилось, что масла достаточно, более того, были вскрыты неучтённые запасы. Из раза в раз, передавая дальнейшее следствие местным ГПУ-шникам, мы забирались всё дальше. Благодаря тому, что МТС принадлежали различным районам, предупреждать о нашем появлении получалось далеко не всегда, поэтому картина везде была примерно одна и та же.

Двинувшись в обратный путь, мы не только навещали МТС, оставшиеся ранее "неохваченными", но и интересовались ходом расследования местных чекистов. Надо сказать, что велись новые дела крайне неохотно. Если в отношении шофёров, всё решалось максимум за неделю, и человек уже шёл на этап, то тут началась непонятная волынка. Лишь на Брянщине следствие перешло на следующий уровень и принялось за директоров топливных баз, которые, как оказалось, продавали ГСМ "налево" подсуетившимся начальникам МТС даже не втридорога, а в десять и более раз дороже реальной цены, беря плату самым дорогим в голодный год — продовольствием. Дальше следствие глохло. Вернее, оперативники даже не задавали подследственным вопросов, куда они такую прорву жратвы сбывают.

Когда я обратил на это внимание чекистов, на следующее же утро, делая зарядку, неожиданно для себя подскользнулся, будто меч сам по себе вывернулся и вывел меня из равновесия, и больно плюхнулся на спину, ударившись поясницей о ледяной натоптыш. Вообще я, наученный горьким опытом, раз и навсегда зарёкся отправляться в дальние поездки безоружным, прихватив с собой в этот раз, кроме клинка, нелегальный вальтер.

Тупая боль не позволила мне сразу вскочить, спасаясь от насмешек, поэтому, пока я валялся, а дело происходило рядом с "Газиком", я рассмотрел в своём автомобили лишние и далеко небезопасные детали.

— Зови местных пинкертонов, — подошёл я, справившись с болью, к Косову, — дело есть.

— Давай доедем? Московские всё-таки, нам шикануть — самое оно! — ответил он шутливо.

— Езжай, если жить надоело. Под бензобаком граната и шпагатик на колесо. Заодно, как говорится, и согреешься…

— Да ты что?!

— Ага, вот именно.

Расследование несостоявшегося "теракта" сразу превратилось в "висяк", так как за машиной никто не смотрел, свидетелей не нашлось. При более подробном изучении "закладки", вскрылась интересная подробность. Шпагат, соединяющий ступицу машины и кольцо гранаты Ф-1, или как её здесь теперь называли, РГО-31, был скручен в клубок и имел изрядную длину, так что, взрыв произошёл бы на некотором удалении от места нашего ночлега, возможно даже за пределами посёлка, давая следствию огромную "свободу версий". Вечером того же дня Косов, подойдя ко мне, коротко сказал.

— Сворачиваемся, приказ из Москвы.

Я и сам, после такого прозрачного намёка, не горел желанием оставаться в будущем (возможном) партизанском крае. Но оперативность центра настораживала ещё больше, поэтому я решил помалкивать и обсуждать этот вопрос только со Сталиным. С глазу на глаз.


Эпизод 6

Докладывал Косов, стоя навытяжку, волнуясь и часто сбиваясь, что, впрочем, не имело большого значения, так как у всех троих "заинтересованных лиц", у Сталина, Орджоникидзе и Ягоды, были на руках собственные экземпляры "выводов комиссии". Я, как "привлечённый специалист", фактически отвечающий только за "механическую" сторону вопроса, вставил туда только пункт, подтверждающий, что моторы вышли из строя из-за несоблюдения регламента ТО, настояв на том, чтобы Косов вставил слово "вынужденного". Особо была подчёркнута и непричастность автозавода.

— Это всё? — спросил Сталин, когда Косов закончил.

— Нет, — я встал и не оставляя времени на вопросы положил на стол вождя свёрнутый вчетверо лист бумаги. Такой способ был избран из соображений, не оставить ИВС шанса заявить, что у него от товарищей секретов нет. Всего несколько слов: "Всё не так просто, как кажется".

Сталин развернул и прочёл записку, после чего кивнул и сказал.

— Сколько всего машин выведено из строя?

— Свыше двух тысяч. Точнее, две тысячи двести сорок восемь. Всем требуется ремонт в заводских условиях, — ответил, заглянув лежащую перед ним папку, Ягода.

— Товарищ Любимов, вы говорили, что механический цех МССЗ может проводить ремонт всех силовых установок речфлота. Дизельных тоже?

— Да, товарищ Сталин, — это, конечно, было небольшой натяжкой, так как движок можно убить так, что проще списать и поставить новый. Но груздем меня уже угораздило назваться, ещё первого декабря.

— Товарищ Орджоникидзе, так как Перервинский гидроузел ещё не введён в эксплуатацию и МССЗ не может работать по прямому назначению, считаю, будет целесообразным поручить ремонт машин именно этому заводу. Согласуйте с Вознесенским и скорректируйте планы. К весне все грузовики должны быть на ходу.

— Товарищ Сталин, это совершено нереальные сроки! Сегодня уже второе февраля! Месяц уйдёт только на то, чтобы доставить моторы на завод! — я откровенно запаниковал от столь круто заваренной каши, расхлёбывать которую предстояло именно мне.

— Придётся напрячь все силы, товарищ Любимов, — холодно ответил Иосиф Виссарионович, — но к началу посевной все машины должны быть готовы.

Уже легче. К началу посевной — это к первомаю, наверное, когда дороги просохнут.

— Товарищи Любимов и Косов, вы можете быть свободны.

— Подождите меня в приёмной, оба, — бросил нам вслед Ягода.

Опаньки! Я-то ему зачем? Хотя, что тут гадать, всё и так понятно. У граждан СССР секретов от ОГПУ быть не должно! Иначе они не граждане, а шпионы гондурасской разведки!

— Товарищ Ягода, работа комиссии завершена, выводы сделаны. А меня мой механический цех ждёт не дождётся. Не вижу причин задерживаться.

— Есть такая причина, товарищ Любимов. Как следует из представления на награждение, вы, как коммунист, были мобилизованы в части ОГПУ. Ваш командир, товарищ Седых, подтвердил это. Учитывая ваши заслуги и обстоятельства, мы не будем привлекать вас к ответственности за дезертирство, хотя после госпиталя вы обязаны были пройти медкомиссию и, в случае, если она признала бы вас годным к службе, вернуться в свою часть, в команду бронепоезда N 47 "Батум". Как показало дело о вредительстве на МТС, в ЭКУ ОГПУ не хватает технически грамотных специалистов, поэтому пополнение, в вашем лице, как нельзя кстати. Встанете сегодня на довольствие, получите форму и приступите к исполнению служебных обязанностей.

Я растерялся от такого поворота событий. Впрочем, не я один. На лице Орджоникидзе отчётливо читалось: "Караул! Грабят!" и нарком тяжёлой промышленности тут же попытался возражать.

— Товарищ Любимов мой подчинённый! Работник наркомтяжпрома! Начальник цеха!

— Товарищ Орджоникидзе, не горячитесь, — с усмешкой ответил Ягода, — вопрос предельно ясен и таких волнений не стоит. Военное положение в СССР никто не отменял. Товарищ Любимов брони не имеет, более того, он вступил в ряды ОГПУ добровольно. В соответствии с постановлением ЦК партии, ОГПУ имеет право в военное время привлекать к работе любых требующихся специалистов, не имеющих брони. МССЗ не является стратегически важным предприятием и не выполняет военные заказы. Таким образом, ваши волнения не стоят и выеденного яйца.

Не думал, не гадал он, никак не ожидал он, такого вот конца! Уел Ягода! Не мытьём, так катаньем. Что дальше будет, очевидно. Дело о пропаже гаек в котельной посёлка, например, Оймякон. И попробуй не найди! Главное — подальше от Москвы.

— Товарищ Ягода, как оформите товарища Любимова, направьте его, пожалуйста, в распоряжение Власика, — сказал, молчавший до того, Сталин.

Власик, Власик… Что за фрукт? Говорили предки — учи историю! Фамилия, вроде, знакомая, вертится в голове, но ухватить мысль не получается.

— Но, товарищ Сталин, зачем ему технический специалист? — попытался возражать начальник ОГПУ.

— Товарищ Любимов не только технический специалист, но ещё кавалер ордена Ленина, захвативший бронепоезд и чуть ли не голыми руками перебивший его экипаж, как следует из представления на награждение. Ещё прежнее руководство дизельного главка информировало меня, что товарищ Любимов владеет системой рукопашного боя и особой техникой стрельбы из пистолета и револьвера. Считаю, что моим прикреплённым будет полезно получить у него пару уроков.

Точно! Власик — начальник отдела личной охраны Сталина, который подчинялся только ему самому! Хитёр вождь. И для меня это хороший знак, раз не отдал Ягоде, значит, не доверяет ему полностью и ситуацию понимает, возможно, даже лучше меня.

А я оказался зажатым в углу щёлкающим передо мной зубами зверем, которого удерживал только короткий поводок. О Ягоде я ничего хорошего вспомнить не смог, а учитывая, что наши отношения "не сложились" с самого начала, что угрожало мне просто катастрофически, принял решение его "топить" не считаясь ни с чем.


Эпизод 7

Новенькая гимнастёрка и синие шаровары заставляли меня чувствовать себя не в своей тарелке. Тем более, что этим, все мои приобретения, кроме головной боли и ограничились потому, что Власик наотрез отказался закрепить за "залётным" оружие.

— Ты у нас проездом, не сегодня, так завтра уйдёшь, зачем мне лишняя головная боль? Тем более, непроверенный человек.

— Меня куда-то отсылают?

— Узнаешь всё со временем.

В общем, доводы Сталина оказались чистой воды дезой. Ни о каких тренировках речь не шла, наоборот, мне пришлось довольно-таки много говорить и объяснять.

— Что вы имели в виду, товарищ Любимов, когда писали, что всё не просто?

— Товарищ Сталин, перечислю по порядку. Все арестованные по делу о вредительстве на МТС осуждены только на основе собственных признательных показаний. Если в отношении водителей это можно признать частично правомерным, то остальные соучастники "вредительских организаций" признавались чёрт знает в чём. Даже в том, что собирались туннель в Англию рыть. При этом водители машин действовали, как выяснилось в ходе работы комиссии, по прямому приказу руководства МТС, а те в свою очередь кивают на райкомы. При этом, уборочная компания была проведена в целом "на колёсах". Объяснить это, кроме как, не побоюсь этого слова, героическими усилиями шофёров по поддержанию машин "в строю" несмотря на отсутствие моторного масла, я ничем не могу. Тем не менее, их осудили, а те, кто приказы отдавал, ответственности избежали. Далее, махинации с моторным маслом, путём создания его острого искусственного дефицита, фактически не расследуются. Вскрытая комиссией спекуляция ГСМ в обмен на продовольствие никого, кажется, не интересует. Неизвестно куда арестованный начальник нефтебазы, единственный из всех, кстати, его сбывал. Ему этот вопрос просто не задали. Равно как и его подельника, начальника МТС не спросили, где он продовольствие взял. При этом работники ГПУ на местах отнюдь не голодают и не бедствуют. В отличие от колхозников. Начальники МТС фактически поголовно не имеют никакого технического образования и представления об обслуживании автомобилей и тракторов, выполняют чисто административные функции. При этом большинство из них, в связи со сплошной коллективизацией и организацией МТС, приняты на работу в прошлом году. Чем они раньше занимались — не известно. То же самое можно сказать и о начальниках нефтебаз. Среди первых и вторых, а также среди работников ГПУ, особенно на Украине, велик процент лиц еврейской национальности.

— И какие же вы делаете из этого выводы?

— ОГПУ, самое малое, не соответствует стоящим перед организацией такого порядка задачам. Более того, ОГПУ в настоящем виде для Советского Союза смертельно опасна.

— Вы уверены, что именно это хотели сказать? Чтобы выдвигать такие обвинения надо иметь очень веские основания! Они у вас есть?

— Товарищ Сталин, вам нужно было не только мнение технического специалиста, но и просто честного человека. Не вижу причин, кроме трусости, скрывать свою позицию в этом вопросе. Местные ГПУ все преступления переводят, в соответствии с названием своей организации, в политику. При этом, банальная уголовщина остаётся за рамками расследования. Очевидно, что это очень удобно ГПУ в отношении количества нейтрализованных вредителей. Другое дело, что все эти вредители мнимые, а истинные виновники избегают наказания и продолжают гадить, что даёт органам возможность опять иметь блестящую отчётность. На деле же это приносит колоссальный вред. На примере "дела МТС" это видно как нельзя лучше. Сколько там машин выведено из строя? Свыше двух тысяч? Железо второстепенно, поднатужимся и к посевной отремонтируем. А где взять замену с таким трудом подготовленным водителям, которые сейчас сидят в лагерях? Кто будет машинами управлять? Это срыв посевной и снова голод. Зато строительные организации ОГПУ, получив подготовленные на стороне кадры, перевыполняют планы, товарищ Ягода снова молодец! Это не принимая во внимание то, что с каждым водителем-вредителем посадили ещё по 3–4 человека минимум. Это только то, что на поверхности.

Сталин, пока я говорил, размеренно прохаживался по кабинету, не проявляя никаких эмоций. Это пугало меня больше всего, ибо нет ничего страшнее неизвестности.

— На поверхности? Продолжайте товарищ Любимов, я вас внимательно слушаю.

Эх, снявши голову, по волосам не плачут!

— Товарищ Сталин, по фактам всё, но вы ведь спрашивали именно мнение?

— Говорите по существу.

— Нежелание местных ГПУ расследовать экономическую часть дела наводит на мысль о том, что чекисты кроме показателей имеют от этого и прямую выгоду. То есть прямо покрывают теневую экономику, которая, приходится признать, существует параллельно и во вред советской плановой экономике. И центральный аппарат ОГПУ в Москве прекрасно об этом знает. Иначе трудно объяснить попытку переложить ответственность на автозавод ЗИЛ.

— Как это может быть связано? Ваши предположения очень неубедительны. Получается, что ОГПУ, укомплектованное коммунистами, в том числе со стажем, как минимум, с Гражданской, ведёт сознательную подрывную деятельность против СССР?

— С Гражданской? Давайте смотреть правде в глаза. Коммунизм — теория социально-экономическая. Никакой "духовности" в ней нет. Грубо говоря вы пообещали людям, что все будут жить богато и счастливо. Но люди разные и масштаб мысли у них разный, многие подумали только о себе, что именно они будут так жить. А до других дела нет. Это и дало вам такую массу сторонников и победу в Гражданской войне. Бойцы РККА, в большинстве, сражались именно за своё личное благо. Вот и получилось, что захватив власть, часть коммунистов с "малым масштабом", используют её на благо себе, в первую очередь. Фактически они уже живут при коммунизме, разменивая свою диктатуру на достаток. А те, кто хочет распространить счастье на всех, им прямо угрожают. Чекисты сейчас могут упечь в лагеря фактически любого, демонстрируя свою работу. Или "не заметить", получив гешефт. Скрыть такой подход от вышестоящего начальства крайне трудно, любая проверка выявит это на раз. Следовательно, ОГПУ прогнило сверху донизу и является, фактически, преступной организацией. Они понимают, что сколько верёвочке не виться, всё равно конец найдётся. Захват высшей власти в стране является для них единственным способом избежать наказания. Считаю, что и "дело МТС", дискредитирующее коллективизацию, и попытка проверки автозавода, срывающая план выпуска машин и дискредитирующая индустриализацию, направлены на подрыв авторитета ЦК партии для его отстранения от власти. Как это может быть, мы недавно видели на примере Грузии. Фактически грузинский мятеж является всего лишь "разведкой боем". При этом Ягода до конца будет сохранять личину верности ЦК, выполняя и перевыполняя планы, сажая вредителей, впереди, как говорится, планеты всей. Спаси нас Господи от друзей! А от врагов мы сами спасёмся.

— Это только ваши измышления, не подтверждённые фактами.

— А я и не говорю, что мне нужно верить на слово. Но эту версию надо обязательно проверить! Иначе СССР 1933-й год не переживёт! А знаете, какие песни наши советские колхозники по пьянке распевают? Вот посмотрите, — я подвинул на столе лист, на котором заранее записал "Катерину" Михаила Круга, — сидел как-то ночью в нужнике и случайно услышал. Искать запевалу со спущенными штанами было, как понимаете, недосуг.

Такой ход был, конечно, мошенничеством с моей стороны, но я решил, что все средства хороши. Иосиф Виссарионович взял текст, пробежал его глазами и отложил в сторону.

— Это временные трудности. Новое всегда принимается народом болезненно. Видимо, разъяснительная работа была проведена недостаточно и это упущение мы исправим. Не стоит делать из этого столь категоричных выводов.

— Товарищ Сталин, вы и сами думаете так же, как и я! — я в запале явно ляпнул лишнее, — Иначе зачем было меня к расследованию "дела МТС" привлекать?

Вот тут вождя проняло и, на какой-то миг, он потерял самообладание, бросив на меня быстрый, колючий взгляд.

— Вы слишком болтливы, товарищ Любимов! И говорите вещи ничего общего с действительностью не имеющие! — вождь говорил резко, отрывисто, рублеными фразами, — Поэтому, чтобы вы себе своим длинным языком не навредили, останетесь пока в Кремле. Где находится кабинет вы знаете. Никуда не выходить и ни с кем не общаться. Семье сообщим, что вы выполняете важное задание.

— Это арест, товарищ Сталин?

— Не лезьте в бутылку, — уже мягче ответил секретарь ЦК, — это ради вашей же безопасности от вас же.

— И долго мне так, как страусу, прятаться?

— Этого я вам пока сказать не могу.

— Тогда прошу дать мне какую-нибудь работу. От безделья в одиночке, пусть и комфортабельной, я за сутки с ума сойду.

— Работу? Будет вам работа.


Пушка. Выставка. Сломанный нос


Эпизод 1

— Скучаешь? — заглянул ко мне Власик вечером первого дня моего заточения, — Это ничего! Вот тебе развлечение, которого ты просил.

Начальник охраны Сталина небрежно бросил на пухлую картонную папку с выпирающими из неё кальками и не дожидаясь моих вопросов пояснил.

— Красная Армия и, в первую очередь, Красный Флот остро нуждаются в автоматических зенитных орудиях. Особенно последний. На Чёрном море из-за их отсутствия мы потеряли от атак белогрузинской авиации несколько транспортов. Враг применил новомодный способ бомбометания с пикирования против которого обычные зенитные пушки оказались неэффективными. Здесь два комплекта чертежей. Оба секретные. Один немецкий, другой наш, завода имени Калинина. Нужно их сравнить и найти несоответствия. Так сказать, глянуть незамыленным глазом. Ты некоторый опыт в конструировании автоматического оружия имеешь, разберёшься. Это личное поручение товарища Сталина. Выполняй.

— Так я…

— Что я? Распишись в получении и вперёд!

Растерявшись под таким напором я подмахнул расписку о неразглашении, а чекист развернулся на каблуках и быстро вышел из кабинета, не оставив мне шанса на уточнения. Вот те раз! Тоже мне, нашли эксперта-чертёжника!

Потратив изрядно времени, я разложил полученные бумаги на столе, заняв его полностью, и на полу кабинета, ибо было их очень уж много. В папке нашлось единственное на два комплекта техническое описание орудия. Это навело меня на мысль о изначально немецком происхождении пушки, которую наши либо умыкнули каким-то образом, либо купили лицензию. Вывод меня мало успокоил, так как память услужливо выдала стенания 41-го года по поводу нехватки зенитных автоматов. Если уж их в изначальной истории за семь лет не смогли до ума довести, то мне в этом кабинете, имея только чертежи, вообще ничего не светило. Не стоило сбрасывать со счёта и вероятность, что передо мной технический тупик, а на вооружении нашей армии были совсем другие системы.

Помаявшись для очистки совести со взятыми выборочно советско-немецкими парами чертежей одних и тех же деталей, я убедился, что они идентичны. На первый взгляд. На второй и третий тоже. Уже пятый час утра, детали простейшие. Это сколько мне времени понадобится, чтобы перелопатить всё? А вопрос вышел уже на самый высокий уровень, им товарищ Сталин заинтересовался. И что я ему скажу? Чертежи в порядке? А почему автоматы не работают? А чёрт его знает! Дело здесь может быть в чём угодно, от смазки до способа обработки поверхностей. Технологических карт мне, само собой, никто не даст. Если они вообще есть.

И этот случай ещё можно считать благоприятным, потому, что если кто-то более дотошный, чем я, что-нибудь всё-таки найдёт… Короче, как минимум, моя конструкторская репутация пострадает. А вот это допустить никак нельзя! Репутация — это всё, на что я могу рассчитывать, чтобы к моему голосу хоть как-то прислушивались. Это единственный рычаг, которым я могу воздействовать на ситуацию!

Да пошло оно всё к чёрту! С чего я решил, что если мне предлагают две альтернативы, обе паршивые, нет какого-нибудь третьего, пятого, десятого выхода? Им нужно решить проблему зенитного вооружения? Или бумажки-чертежи? Вот этим-то делом я и буду заниматься в меру своего разумения, а эту папку пусть хоть в туалет отнесут, сами сообразят зачем.

Итак, задача предельно ясна. Для начала, я выпотрошил свою память на предмет любых сведений, касавшихся этого оружия. Не сказать, чтобы их было особо много, но мне хватило для того, чтобы представить себе историю его развития. Фактически она представляла собой противоборство постоянно растущих маневренных характеристик самолётов-целей с одной стороны и систем наведения, тоже заметно прибавлявших в точности, помноженных на огневую производительность самих автоматов. С системами наведения всё было понятно, до изобретения радиолокационных станций орудийной наводки, дающих точную дистанцию и параметры движения цели, ещё далеко, здесь я помочь ничем не могу. Остаётся только повышать огневую мощь, наращивая скорострельность, чтобы напихать в небо как можно больше снарядов, хоть один из которых должен попасть куда надо. В правильности подобного подхода убеждали меня и кадры кинохроники войны на Тихом океане, когда утыканные десятками зенитных стволов корабли пытались отразить налёты авиации. Далеко не всегда успешно. Иными словами и образно выражаясь, требовался некий аналог дробовика.

Предоставленные мне чертежи предполагали калибр 20 миллиметров, что было странно. Насколько я помнил, во время войны Красная Армия имела 25 и 37 миллиметровые зенитки, а после войны — знаменитые ЗУ-шки и "Шилки" под 23 миллиметровый патрон авиапушки ВЯ. Но, что имеем, то имеем. В конце двадцатого века, самыми скорострельными, если не брать вовсе экзотические варианты с заранее снаряжёнными множеством зарядов стволами, были пушки с вращающимся блоком, представленные американским "Вулканом" и советскими системами Грязева-Шипунова. Различия у них были внешне незаметными, но принципиальными. Американцы предпочли привод автоматики от электромотора, а наши избрали газопороховой двигатель. И там и там имелись свои плюсы, но в моём случае выбора не было. Отвод газов при стрельбе однозначно требовал технологий и материалов, применяемых в строительстве турбореактивных двигателей, которыми в 33-м году только слегка попахивало. Впрочем, электромотор тоже был под большим вопросом. Во-первых, система получалась неавтономной, во вторых, габариты и вес электродвижка образца 30-х могли превысить все разумные пределы. И тут я понял, что выход-то есть! Есть компактный, лёгкий и достаточно мощный агрегат, чтобы раскрутить эту "вертушку" и обеспечить скорострельность около шести-восьми тысяч выстрелов в минуту, которые я принял за "эталон", ориентируясь на известные мне прототипы. Правда, не известно, как отреагируют "заказчики" на необходимость комплектовать каждое такое орудие дизелем Мамина.

Загоревшись идеей, я схватился за карандаш и принялся переводить бумагу, делая эскизы, комкая листы с вариантами, показавшимися мне неудачными и бросая их в урну. В итоге, когда мой несостоявшийся коллега из отдела Власика принёс мне завтрак в судках, я имел проект, удовлетворивший меня полностью. Сам автомат, в окончательном виде, представлял собой классический "гатлинг" — жёсткую систему с вращающимся блоком из шести стволов, заключённых в кожух водяного охлаждения, приводимых в действие от дизеля через фрикцион и редуктор.

Мотор Мамина, представлял собой уменьшенную копию Д-100 и был весьма оборотистым — до трёх с половиной тысяч. Холостой же его ход был всего шестьсот оборотов в минуту. Как и любой дизель, он был тяговит "внизу", тысяч до двух, раскручиваясь дальше менее охотно. Это обстоятельство и определило передаточное отношение редуктора как два к одному. Стрелок, чтобы дать очередь, должен был выжать единственную педаль "газ-сцепление", при этом блок стволов "стартовал" с 300 оборотов в минуту и рывком раскручивался до 1000, после чего гораздо медленнее мог набрать и 1750. Соответственно теоретически, скорострельность могла составить 10500 выстрелов в минуту, но крайне сомнительно, чтобы автомат, а главное, его стволы, выдержали такой темп за время необходимое для раскрутки до максимала. Рабочая же скорострельность, по плану, должна была быть около 6000 выстрелов в минуту "в среднем", короткими очередями в 2–3 секунды.

Питание боеприпасами я предусмотрел ленточное, надеясь воспроизвести "крабы" 30-миллиметровой пушки советских БМП-шек, с которыми свёл весьма близкое знакомство во время срочной службы в далёком будущем. Впрочем, это был вопрос, окончательное решение которого можно было отложить "на потом".

Чтобы обеспечить регулируемое рассеивание снарядов в очереди, переднее, силовое крепление автомата на раме представляло собой шаровую опору или карданную рамку, а заднее, направляющее, было задумано в виде конуса и кольца с внутренними упругими элементами. Вдвигая или выдвигая конус, можно было регулировать люфт, а упругие элементы не давали пушке уйти в любое крайнее положение ещё до начала стрельбы. Для того, чтобы снаряды рассеивались более-менее равномерно, на каждом стволе я задумал случайным образом расположенные надульники, вроде ДТК автомата АКМ. В сочетании с "естественными" причинами и вращением стволов, это должно было привести к хаотичным колебаниям автомата во время очереди.

Всё это хозяйство монтировалось на подрамнике, который, в свою очередь, крепился в цапфах верхнего станка. На нём же монтировались места расчета, радиатор системы охлаждения и, в сухопутном буксируемом варианте, бункер под боеприпасы. Что же касается морского варианта, то верхний станок был оформлен в виде открытой сверху башни, а боезапас размещался в подпалубном отсеке.

Взъерошенный и весьма довольный собой, я, глупо улыбаясь, взял еду у чекиста, молча рассматривающего груды набросанной вокруг мусорной корзины бумаги, ворох уже не нужных мне чертежей на диванчике, гимнастёрку, небрежно брошенную на спинку стула.

— Стихи пишешь? В обед мешок под мусор принесу.

— Ага, для дюймовой свирели с крупнокалиберным оркестром… Но — то тайна военная и государственная, тебе неположенная.

— Ты пьян с утра что ли?

— Не выспался просто.

— Чудеса… Ночевал один и не выспался… — протянул чекист с издёвкой, однако развивать свою мысль не стал. Я тоже воздержался от того, чтобы ответить в соответствующем тоне, что немало удивило меня самого. Подумалось, что просто устал. В любом случае настроение было бесповоротно испорчено и я, вяло пожевав гречневую кашу на молоке, завалился спать, вопреки всем писаным распорядкам дня.


Эпизод 2

Дни летели один за другим, вернее не дни, а сутки, потому что, работая по двадцать пять часов, спал я когда попало. Сначала я долго корпел над подетальными эскизами 20-миллиметровой зенитки, но потом задал себе вопрос, который неминуемо должен был появиться у человека, впервые их увидевшего. А зачем? Пришлось заняться писаниной, так как легко могло получиться, что дать собственные пояснения я не смогу. Постепенно и теоретическое обоснование, под названием "Противовоздушная оборона ближнего рубежа", было готово. Конкретикой и цифрами оно не блистало, так как оставалось слишком много неизвестных, прояснить которые могла лишь практика, но зато вышло красочным и образным, вплоть до ссылок на утиную охоту.

Когда всё было закончено и творческая лихорадка меня немного отпустила, появилась возможность всё хорошо обдумать ещё раз. А ведь это был мой шанс! Кто я сейчас? Да никто! Меня вон, даже в телохранители только номинально берут, не доверяют. Конечно, с нынешних позиций очень удобно вмешаться в предполагаемые события 38-го года, но просто ждать — выше моих сил. Да и по правде сказать, пока у меня было КБ — вон каких дел наворочали, самому не верится. А эти зенитки как раз давали повод просить организовать КБ, под моим, разумеется, руководством.

Да, это хорошая тема! Только ей не хватало перспективы, чтобы развернуться в целое направление. Хотя почему? Ведь были же ещё автоматы 37-миллиметрового калибра. Читал в детстве статью, что-то вроде "Боевой путь лидера "Ташкент", так там автор сетовал на то, что моряки-зенитчики не могли достать немцев, летящих выше четырёх километров. "Шилка", своим 23-миллиметровым калибром могла поразить цели на наклонной дальности до двух километров. Если сюда ещё прибавить 57-мм калибр, как у С-60, с её шестью километрами наклонной дальности, то это уже целая система зенитного вооружения получается. Работы непочатый край на годы вперёд! А самое главное, никаких конкурентов! Я, во всяком случае, не припомню, чтобы кто-то чем-то подобным перед войной занимался.

Хотя… 57 миллиметров — это, кажется, перебор. Могу напугать товарищей полётом своей фантазии раз и навсегда. Оценив оставшийся в моём распоряжении скромный запас бумаги, я опять занялся рисованием. 37-миллиметровка по первым прикидкам выходила гораздо сложнее, в первую очередь из-за того, что было необходимо предусмотреть откат стволов, иначе реакция на лафет получалась чрезмерной. Головоломка пока не складывалась и пока, я не мог себе точно представить, как это должно работать, но, казалось, был на верном пути.

К сожалению, тут меня прервали. Зашедший в кабинет Власик, оглядевшись, с ходу спросил, кивнув на секретную папку.

— Нашёл чего?

— Издеваетесь? — ответил я раздражённо, даже не вспомнив о субординации, — Там работы на год! Это проще всё сфотографировать и через проектор пропустить, тогда разница, если она есть, сразу в глаза бросится. А в ручную всё перелопачивать — полк дотошных чертёжников нужен.

— Значит, мой прямой приказ и задание партии, вы не выполнили? — перешёл на официальный тон начальник.

— Партии была нужна зенитка для борьбы с пикировщиками? Вот вам зенитка, которая действительно против них эффективна, а не пукалка какая-нибудь! — я кивнул на стопку исписанной и изрисованной бумаги, — Описание и теоретическое обоснование прилагаются.

— Невыполнение прямого приказа — серьёзный проступок. За такое очень легко и из органов вылететь! — проигнорировав мои слова, продолжил свою мысль Власик, — Я бы ещё понял, если работа была бы проделана не полностью. Хоть какая-то часть! А вы, товарищ, к ней даже не приступали! Вместо реальной работы, отговариваетесь какими-то выдумками! Это как понимать?

— Я, между прочим, сюда не рвался! А вооружать корабли вот этим, — я ткнул пальцем чертежи, — ошибка!

— Мало того, что вы не выполнили приказ, так вы ещё и не осознаёте своей вины и не цените оказанное вам доверие. Такие люди мне в отделе не нужны! Я буду настаивать, чтобы вас отчислили, как минимум, в распоряжение (управления кадров). А лучше, вообще выгнали. Вы хоть представляете себе текущий момент? ОГПУ проверяется специально созданной по приказу ЦК комиссией партконтроля, которую возглавляет товарищ Мехлис. Что-то уже накопали и некоторых, в том числе и Ягоду, временно отстранили от работы, а кое-кого и арестовали. Ваше поведение не может остаться незамеченным, а я не хочу, чтобы на мой отдел была брошена тень. Сдайте документы и отправляйтесь домой. Отставить. Свою писанину, тоже пронумеруйте и сдайте. В мешке черновики?

— Да.

— Вынести и уничтожить.

— Ясно…

— Завтра, в 6.00, быть на службе. Для руководства партии организован показ образцов техники, которая будет выпускаться на наших заводах во второй пятилетке. Начало показа в 12.00. Вам поручается проверить все машины в части механизмов, чтобы никаких посторонних устройств там не было. Всё ясно? Если же вы и с этим не справитесь и поставите под угрозу жизнь вождей рабочего класса и, в первую очередь, товарища Сталина, я позабочусь, чтобы к вам были применены все санкции, как со стороны социалистической законности, так и по партийной линии. Тут уж лесоповалом не отделаешься. Понял меня, боец?

Последние свои слова Власик отчётливо выделил голосом и мне не оставалось ничего, кроме как ответить.

— Так точно!

Начальник отдела, не прощаясь, вышел. Впрочем, поздороваться он тоже позабыл. Я же, пока нумеровал и подшивал бумаги, невольно прокручивал в голове прошедший разговор. Странное осталось впечатление. Казалось, что кроме того, что было сказано напрямую, есть и второй смысл в словах Власика, который он непременно хотел до меня довести. Если слить всю "воду", то в сухом остатке было окончание моего затворничества и отстранение Ягоды. Так, видимо решили, что мне персонально с этой стороны больше ничего не угрожает.


Эпизод 3

— Ты хоть вернёшься? Когда не спрашиваю, но вернись, ладно? — провожая меня затемно, Полина вцепилась мне в воротник шинели и в её глазах, казалось, отражалось ясное предутреннее звёздное небо, — Второй у тебя вот-вот будет, а Петя, небось, уже и забыл, как папка выглядит. Пришёл, чуть не к полуночи, даже в баню не сходил, опять уходишь. Все люди как люди, а ты никак не угомонишься, приключений ищешь.

— Поля, да разве я виноват? Это не я, а меня эти приключения сами находят! Что поделать, не могу и не должен я молчать и в сторонке стоять, дело у меня. Видно судьба такая.

— Судьба… — выражение лица супруги вдруг резко изменилось с задумчиво-грустного на решительное и она, резко развернувшись, пошла через двор к дому, бросив через плечо, — Чтоб сегодня к ужину дома был!

— И рад бы, да обещать не могу, — буркнул я себе под нос и уселся за руль своего "Газика". Вот тоже, последние деньки на нём катаюсь, просто потому, что заправлять негде. Нет тут бензоколонок, всё топливо распределяется централизованно по автопредприятиям. Раньше, во время зимнего путешествия, моя машина использовалась для служебных нужд и "кормили" её по предписанию и за счёт ОГПУ. А теперь всё, рядовому составу государство личный автотранспорт оплачивать не обязано. Тем более, что горючка по нынешним временам — страшный дефицит, особенно бензин.

На въезде в Кремль, у Боровицкой башни, я попал в натуральную пробку. Колонна "ярославцев", гружёная чем-то большим, укутанным в брезент, осторожно протискивалась в створ. Глянув на часы, я понял, что опаздываю, поэтому, не долго думая, поехал через "парадные" Спасские ворота. Караульный, проверив мой пропуск, указал мне место, где я должен был оставить "Газик", которое обозвал "стоянкой для гостей". Тоже мне, нашёл гостя! Впрочем, возражения не принимались ни под каким видом и мне пришлось смириться.

Быть в Кремле в 6.00 — означало быть в приёмной Сталина. Заявившись туда, я застал только Власика, который по графику должен был отдыхать. Поскрёбышева в столь раннее время ещё не было.

— Значит так, ты включён в досмотровую группу от нашего отдела. Остальные товарищи — люди Паукера, будь внимателен, не ляпни чего, они нам припомнят. Необходимо проверить всю технику на предмет наличия посторонних устройств. Машины находятся на двух площадках. Военные — на площади между Арсеналом и Сенатом. Их будут осматривать первыми. Досмотровая группа собирается там же. Потом перейдёте к гражданским машинам, они будут стоять на Ивановской площади. Во время показа работать будем втроём. Твоя задача — наблюдать и если что, дать знак. Обращаю внимание, что на показ гражданской техники приглашены иностранцы. Вопросы есть? Вопросов нет! Пошли.

Выйдя из здания Сената, мы повернули направо, к Арсеналу, пройдя вдоль цепи кремлёвской охраны, за спинами которой люди в красноармейской форме собирали огромные плакаты с лозунгами, призывающими в светлое коммунистическое будущее. Получалось, что вся военная экспозиция оставалась за такой своеобразной ширмой и любопытный глаз врага-империалиста не мог даже случайно зацепить советские военные новинки.

Представив меня уже поджидавшим товарищам-коллегам, среди которых я, к немалому своему удивлению, узнал водилу, который вёз меня тем памятным зимним вечером на сталинскую дачу, Власик удалился, а мы приступили к осмотру. Первым объектом оказался БТ-шка, внешне отличавшийся от виденных мною ранее только башней с развитой кормовой нишей и 45-миллиметровой пушкой. Ага, это, значит, уже БТ-5 получается. Быстро предки работают. Я почему-то думал, что этот танк должен где-то в районе 34–35 годов появиться. Но экстерьер экстерьером, а главный сюрприз поджидал меня внутри. Уже на подходе к танку я уловил характерный запах и, попросив открыть крышку МТО, уже предвкушал увидеть там В-2. Ведь это именно его старательно пилили в Харькове с начала 30-х. Или, по крайней мере, прототип этого знаменитого мотора.

— Что это? — не сдержавшись ляпнул я вслух, не веря своим глазам.

— Дизель. Д-100-4, 320 лошадиных сил. — чётко доложил один из четырёх харьковчан. Как оказалось, каждый из них отвечал за свой фронт, один за трансмиссию, другой за вооружение, третий за ходовую, ну а этот был мотористом. Инженерам-начальникам же было в такую рань вставать не по чину.

— Этот московский. Мы уже "сто-четвёртые" и сами делаем, но московские пока лучше, — пояснил мех.

— А как же М-5?

— А что М-5? Хороший мотор, вот только не для танка. Ему бензина надо авиационного, которого нынче днём с огнём не сыщешь, да ещё бензобаки в бортах. Выезжали мы в Грузию, подбитые танки восстанавливать, — намекнул на своё участие в событиях мех, — так выгоревшие БТ через одного и все под списание. Нам-то, конечно, работы меньше, это ленинградцы со своими Т-26 намаялись, по 4–5 раз один и тот же танк в строй возвращая. Но с государственной точки зрения, такая ситуация никуда не годится, вот и потребовали армейцы дизель и на БТ поставить. Зато как хорошо получилось, любо-дорого смотреть. Мощность почти та же, обороты те же. С трансмиссией дизель стыкуется хорошо. Да сам короче на полметра и легче. Да по высоте меньше. Да жрёт меньше в два раза. Да не бензин, а соляр. Вот гляньте, теперь баков всего три. Два под цилиндрами двигателя по бортам, третий в нижней части образовавшегося забашенного отделения. Этот отсек из-за укороченного мотора получился. Заодно в верхней его части место под радиостанцию или дополнительный боекомплект осталось.

— Ну да, ну да, — бубнил я, соглашаясь с разговорившимся мехом, занимаясь своим прямым делом, то есть, осматривая МТО. Коллеги-чекисты, между тем проконтролировали остальные внутренности танка.

— Всё в порядке? — спросил высунувшись из башенного люка руководитель досмотровой группы. Я в ответ согласно кивнул головой.

— Вот и ладненько, распишись, — он протянул мне средней толщины журнал и переносной набор для письма. На первой странице уже была запись: "Осмотр танка БТ-5 произведён. Замечаний нет. Прохоров. Субботин. Любимов". Мне, к счастью, осталось только поставить автограф напротив своей фамилии.

Следующей машиной оказался гусеничный артиллерийский тягач всё того же Харьковского завода, пращур знакомого мне АТТ, наречённый, в соответствии с курсом партии, "Коминтерн". Пока на ЗИЛе мучились с "кегрессом", хитрые малороссы просто скрестили ежа и ужа и получили не метр колючки, а вполне себе рабочую машину. Гибрид выглядел как грузовик ЗИЛ-5, с коротким капотом и точно такой же кабиной, грузовой платформой чуть меньшей длины. Разница была в том, что всё перечисленное было водружено на ходовую танка Т-24. Внутри машины скрывался обычный "сто-второй" мотор в 140 лошадей и танковая планетарная коробка передач. В результате тягач не мог похвастать особенной быстроходностью, развивая "с горы и при попутном ветре" всего 40 километров в час, зато мог тащить орудия, вплоть до корпусных, практически где угодно.

Поставив очередную закорючку в журнале, мы перешли к машинам, родившимся в славном городе великого Ленина. Танк Т-28 заметно отличался как от прототипа, виденного мной лично в Питере, так и от того варианта, на котором мы "примирились" в ходе "Ленинградской битвы". Его ходовая часть вернулась "к истокам" и вновь стала, применительно к одному борту, двенадцатикатковой. Рубка с главной башей, вооружённой короткой 76-миллиметровкой, сместилась к корме, а перед ней заняли места две башни Т-26 "второго образца". Отчасти прикрытые, расположенной перед, а не между ними, рубкой мехвода. Вот только вооружение в башнях изменилось коренным образом. Вместо раздельных установок пушки и пулемёта в единой спарке были смонтированы два ствола, один из которых с коническим пламегасителем, при впечатляющей длине, превосходил пулемёт калибром, но до пушки никак не дотягивал. Неужто крупняк?

Не поленившись залезть внутрь одной из малых башен, я обнаружил монструозную конструкцию, неуловимо что-то мне напомнившую своими очертаниями.

— Это что за пулемёт такой? — спросил я у чутко следящего за мной путиловца.

— Это не пулемёт. Это тяжёлое самозарядное противотанковое ружьё товарища Шпагина, калибром 12,7 миллиметров!

Мда, "тяжёлое" из названия можно было бы из названия безболезненно выкинуть. Одного взгляда на карамультук было достаточно, чтобы понять, что один человек, будь он хоть Поддубный, его вряд ли поднимет. Ствольная коробка явно литая. Это ж надо было так "калаш" раскормить, что для приклада места вовсе не осталось и затыльник прямо на коробку крепится! А вон и единственный магазин на стеллаже по правому борту башни, демонстративно повёрнутый горловиной вверх, дабы продемонстрировать отсутствие патронов, на глаз, их туда штук пять влезет. Творец блин! Я ж ему схему ПТРД на блюдечке с голубой каёмочкой выложил, а этот всё мучает несчастный автомат, доводя совершенство до абсурда. Теперь и смысл выпирающей далеко вперёд литой бронемаски понятен, она просто работает противовесом. Кстати, бронирование машины явно усилено, на башнях приклёпано что-то вроде "бровей ильича" из гнутой брони толщиной около полутора сантиметров. Насколько потянет основное бронирование непонятно, но тенденция радует.

Заглянув в МТО, я обнаружил там вместо 130-го оппозита Х-образник той же размерности. Это 550–600 сил получается. Не послушали меня всё-таки, мощи захотелось. Впрочем, с новыми ТНВД, такие моторы уже можно делать в достаточном количестве.

Танк Т-35, того же завода "Красный Путиловец", безусловно, выделялся на общем фоне своими гигантскими размерами, но оценить сходу, насколько он отличается от образца "изначальной" истории, я не смог. В глаза бросились всё те же "брови", да ещё незнакомая мне пушка в главной башне. Сюрприз, как всегда, оказался скрыт глубоко внутри. Там стоял Х-образный 130-й мотор, аж на восемь котлов. Такие движки, по нынешним временам — даже не произведение искусства, а восьмое чудо света. Дури в нём больше тысячи "коней" точно, даже до тысячи трёхсот может быть. Но это цветочки, ягодки — трансмиссия, способная всё это "усвоить". Подумалось, что гигант должен быть весьма резвым, но не долго.

26-ой танк 174-го завода ничем, кроме нового, "универсального" вооружения, похвастать не мог. В его башенной установке теперь разместилась 57-миллиметровка, полученная перестволиванием 76-мм полковой пушки, а вот сердце танка сделало полшага назад. В связи с переходом ЗИЛа на выпуск 140-сильной модификации "сто-второго" мотора, и без того перегруженная коробка окончательно забастовала и на танки пришлось ставить 110-сильный тракторный вариант движка. Масса же машины перевалила за 12-ть тонн, что не могло не сказаться на подвижности и не позволяло хоть как-то усилить бронирование.

Дальше мы по очереди осмотрели броневики БА-3 и ФАИ-Д Ижорского завода. Конечно, это предприятие занималось только изготовлением и установкой корпусов на шасси Нижегородского завода, который ещё не успел стать Горьковским. Средний броневик был очень похож на своего предшественника БАИ, но на нём была установлена башня с сорокапяткой, аналогичная танку БТ-5 и двигатель Мамина, форсированный до полусотни лошадей. Благодаря новой силовой установке носовая часть машины претерпела существенные изменения, став гораздо короче и ниже. Передний плоский бронелист, прикрывающий обрезанный по высоте радиатор, был установлен под большим углом к вертикали, на глаз, не меньше 45 градусов. Верхний лист моторного отсека из-за этого тоже пришлось сильно склонить вниз и в целом, получилась конструкция, дающая много шансов на рикошет. Лёгкий бронеавтомобиль ФАИ-Д имел те же самые изменения в бронировании и силовой установке, в остальном не отличаясь от своего бензинового прародителя.

Нижегородцы выставили самоходную пушку СУ-12Б, представляющую собой шасси грузовика НАЗ-ААА с установленной на тумбе за коробчатым щитом полковой пушкой. Кабина, моторный отсек и передняя часть кузова были бронированы. Силуэт передней части самоходки имел лишь незначительные отличия от "ижорцев" и движку Мамина я уже не удивился.

Очень похожими на СУ-12Б по концепции были самоходки ЗИЛа и ЯГАЗа. Первые представляли собой полубронированное шасси ЗИЛ-6 с дивизионной трёхдюймовкой и 122-миллиметровой гаубицей, а на ЯГ-10 была установлена длинноствольная зенитка.

Замыкал экспозицию плавающий танк Т-37 сборки московского ГАЗ-2, представлявший собой, скорее всего, дальнейшее развитие танкеток Т-27. Главное отличие, кроме способности плавать, заключалось в башне, вооружённой единственным пулемётом, которая была установлена в средней части корпуса со смещением вправо. Заглянув в МТО я обнаружил всё тот же Д-50-2, установленный сзади и скомпонованный через короткий кардан с "фордовской" коробкой передач. Мехвод располагался слева от этого агрегата, за его спиной расположились вспомогательные агрегаты и система охлаждения, вся средняя-правая часть корпуса, впрочем весьма тесная, оказалась в распоряжении второго члена экипажа, который одновременно был командиром и наводчиком. По бортам корпуса машины были закреплены поплавки, ещё два поплавка крепились к заднему листу, оставляя между собой туннель гребного винта и, видимо, предназначенные также играть роль "хвоста" для преодоления препятствий.


Эпизод 4

— Жрать хочу! Слона бы съел! — проворчал Субботин после того, как мы закончили с боевыми машинами и доложили коменданту.

— Некогда нам, большая часть работы ещё впереди, — возразил старший группы.

— Так, товарищ Прохоров, времени только полдевятого натикало, до часу всяко успеем! — не сдавался шофёр.

— Почему к часу? Мне сказали, что мероприятие в одиннадцать начнётся. — вставил и я свои пять копеек лишь бы только не молчать.

— Так это закрытый показ в одиннадцать, а до тракторов едва ли к часу-двум доберутся. Давайте я за пирожками в столовку сбегаю, заодно на вашу долю принесу.

— Уговорил, мы с товарищем Любимовым перекурим пока, — проводил старшой взглядом сорвавшегося, не дослушав первого слова, водилу и повернулся лицом ко мне, — Ну, как служба?

— Нормально.

— Что-то я тебя с вашим не видел.

— Не повезло.

— Да ты не стесняйся. Знаю ведь, что ты зимой в командировку ездил, а теперь всю нашу контору шерстят почём зря. Это навроде партконтроля получается? За своими же приглядываешь?

— Любопытны вы, товарищ Прохоров, через край! — перешёл я на официальный тон, желая закруглить неприятный мне разговор.

— В самый раз, в самый раз, товарищ Любимов, — не смутившись ответил собеседник, — Мы тут не в бирюльки играем и всё, что на подконтрольной территории происходит, знать должны! Развели, понимаешь, индивидуализм.

— На ваши вопросы отвечать не уполномочен!

— Ишь, какой, важный! А что тогда в рядовых инспекторах ходишь? А то давай к нам, карьера в гору сразу пойдёт. За товарищем Паукером не заржавеет.

— Отказать.

— Ты всё же подумай, товарищ Любимов, не спеши. Но и не затягивай. Такие предложения два раза не делаются.

Тоже мне, мушкетёры короля и гвардейцы кардинала! Разумно, конечно, иметь в любом деле две конкурирующие структуры, но я в ваши игры не играю! Я вообще уволиться хочу и чем скорее тем лучше! Надоели вы мне. И так, целый год, считай, бездарно потерял. Хорошо, что до этого многое успел. Вот эти танки хоть взять, на каждом мой дизель стоит. А как с "Либерти" на БТ упирались! Ничего, жизнь она сама заставит всё как надо сделать. И пушки толковые и броню нормальную, а я уж помогу по мере сил.

Размышляя таким образом, я молча глядел на Прохорова, он в свою очередь изучал мою физиономию, видимо пытаясь понять ход мыслей. Вот не люблю я этого. Плюнув в сердцах, я отвернулся, посчитав это достаточным ответом на все предложения. К счастью, тут подбежал Субботин и мы, жуя на ходу, отправились ко второй части выставки.


Эпизод 5

Пройдя через предусмотрительно оставленный проход между "ширмой" и Сенатом, мы сразу оказались в самом что ни на есть интересном месте. Прямо в центре Ивановской площади суетилась толпа людей, собирая самосвал чудовищных для этого времени размеров. Рама машины была выставлена на пирамидах и работяги, с помощью специальных домкратов, навешивали на ступицы мостов огромные полутораметровые колёса. В это же время "ярославец" с А-образной стрелой подавал кабину, пол которой фактически находился на правом крыле на двухметровой высоте. Другой такой же автокран кантовал позади монтажной площадки ковшовый кузов, устанавливая его на деревянных брусьях строго позади машины.

— Вот это да! — выразил я словами всеобщее впечатление, — Это что ж за чудо такое?

Усатый дядька, временами покрикивавший на монтажников, судя по всему — бригадир, снисходительно усмехнулся и изрёк.

— Это, товарищи военные, вовсе не чудо, а достижение советской конструкторской мысли и мастерства пролетариев завода "Красный Путиловец". Специальный карьерный самосвал! Замечу, по специальному заданию товарища Кирова построенный. А потому и называется от "Кировец". Теперь, значит, шахты в земле ковырять и отбойным молотком орудовать без надобности, тяжёлый труд возьмут на себя машины. Вот так наша родная партия заботится о рабочем человеке! Нигде в мире таких машин нет. Только в Америке есть "Евклид", но у него против нашего кишка тонка, всего 11 тонн поднимает против наших пятнадцати. А всё потому, что только нам выпало счастье быть в передовых рядах строителей коммунизма!

— Ты, дядя, верно у себя на заводе парторгом подвизаешься? — не выдержал Прохоров.

— Не совсем, но в партактив, как большевик с дореволюционным стажем, вхожу!

— Оно и видно. Нам бы эту технику осмотреть для порядку?

— Что-то мне, товарищ военный, тон ваш не нравится…

— Знаешь, что!? Я тоже, между прочим, большевик! — рассверипел Прохоров, — И у меня дело особой важности! Вы собираетесь препятствовать осмотру?

— Да смотрите на здоровье! Сейчас с кабиной и колёсами закончим, так и начинайте. А мы перекурим пока.

Не теряя времени, мы пока занялись деталями, ещё не смонтированными на шасси и сложенными в стороне. Хотя, смотреть там было в общем-то нечего, П-образная рама с блоком да леерные стойки ограждения. Как нам пояснили, рама должна была быть установлена позади кабины и являлась частью подъёмного механизма кузова. Трос от лебёдки перебрасывался через блок и крепился в передней части ковша ближе к днищу, легко опрокидывая его при разгрузке. Заодно рама предохраняла водительскую кабину при опрокидывании машины. Думается, последнее было далеко не лишним, очень уж "Кировец" казался высоким по сравнению с остальными грузовиками.

Получив, наконец, доступ к шасси, мы занялись каждый своим делом. Прохоров обошёл кругом, придирчиво осматривая ходовую, Субботин полез в кабину, а мне достался моторный отсек. Чтобы добраться до движка, мне пришлось подняться по вертикальной лестнице, смонтированной прямо на правом крыле и подняться на "палубу", которую образовывали два крыла и расположенный между ними капот двигателя. Ещё больше поводов называть эту площадку именно так появилось при взгляде сверху, она оказалась застеленной досками. Сердцем машины оказался стотридцатьвторой мотор, скомпонованный со стандартной ярославской коробкой передач. Так как рама "Кировца" была достаточно широка, не было нужды обращать внимание на расположение колёс передней оси, поэтому вся силовая установка поместилась прямо над ней, не выступая ни по длине, ни по высоте за габарит крыльев. Вероятно, из стремления сделать машину покороче, одноместная водительская кабина-рубка возвышалась на палубе, давая водителю отличный обзор.

Не найдя в своей епархии ничего предосудительного, отметив для себя только то, что все вспомогательные механизмы, усилитель руля и тормоза, по-прежнему пневматические, я тоже не удержался и заглянул под самосвал. К моему удивлению, задний мост крепился к раме жёстко, поэтому карданные передачи напрочь отсутствовали.

Так, так, так, а ведь это тоже я наследил. По моему, говорил я Кирову про такие машины, а он, выходит, запомнил. Или я это Берии говорил? Не столь важно, важно то, что теперь эпические планы партии по рытью каналов, строительству ГЭС, а следовательно, электрификации всего и вся, могли воплотиться в жизнь в гораздо большем объёме. Не говоря уж об угольке и железе. Приятно.


Эпизод 6

В отличие от "Кировца", который собирали там, где это было наиболее удобно, все остальные машины гражданской части выставки уже были расставлены по своим местам. Причём, тут уже не соблюдалось правило, что все машины одного завода располагались компактной группой. Наоборот, главным фактором был вес и размер техники. Но при этом экспозиция была разделена на ряды. Трактора, грузовики и легковушки отдельно.

Начав с ближайшей к нам тракторной линейки, мы подошли к СТЗ-1. Этот, единственный здесь колёсный трактор, больше всего напоминал (шасси), так как движок Мамина в 30 лошадей был расположен сзади, под местом водителя, а спереди размещена небольшая грузовая платформа. Если бы не железные шипастые колёса без резины и отсутствие кабины, то сходство было бы вообще полным. Главные отличия скрывались, как всегда, внутри. Задняя подвеска отсутствовала напрочь, как, впрочем, и мост, в классическом понимании. Между задних колёс, в литом чугунном корпусе, одновременно являвшимся задней поперечиной рамы, была размещена коробка передач. Над ней, валом поперёк хода, монтировался движок и сцепление. Такое решение было названо "универсальным блоком НАТИ", оно позволяло обойтись без конических шестерён в трансмиссии. Конечно, если не принимать в расчет вал отбора мощности, который должен был монтироваться отнюдь не на все трактора. Единственным недостатком, как мне показалось, было размещение радиатора без принудительного обдува прямо за спинкой сидения тракториста.

Следующим по списку был СХТЗ-НАТИ-1. Этот гусеничный трактор был похож на ДТ-75, если бы не одно "но". Его ведущая звёздочка располагалась спереди, а решётки радиаторов системы охлаждения заняли места по обоим бортам капота двигателя, ближе к задней его части. Блок НАТИ не зря, оказывается, был прозван "универсальным", он обнаружился и здесь. С той лишь разницей, что применялся "сто-второй" дизель, и размеры блока соответствовали "сердцу".

Трактор ЧТЗ-НАТИ-1 можно было бы назвать, с поправкой на размер, клоном харьковской машины. Его отличие состояло только в 130-м движке и полужёсткой подвеске. Челябинец явно задумывался как промышленный, что подчёркивалось его массивностью и огромным бульдозерным отвалом, снабжённым тросовым подъёмным механизмом.

В ряду грузовиков отсутствовали машины ЗИЛ, видимо москвичам хвастаться было нечем, а вот ярославцы и нижегородцы представили свои новинки. НАЗовцы представили два дизельных и два бензиновых грузовика. Первые оснащались 45-сильным дизелем Мамина, двухоска и трёхоска назывались ММД и МММД, а вторые, с улучшенным 50-сильным бензиновым мотором, соответственно ММ и МММ. Причиной такого поворота оказалось то, что дизеля сам НАЗ не выпускал, а получал с "Коммуниста" из города Маркс, а в будущем, поставки должны были идти с СТЗ. И не на основное производство, а на "дочернее" — сброчный завод ГАЗ-2 в Москве. Чтобы как-то затушевать свою "дизельную несостоятельность", горьковчане форсировали серийный фордовский мотор, стараясь удержаться "на уровне".

Ярославский завод выкатил всего две машины, но какие! ЯГ-15 был обязан своим появлением войне в Грузии, в ходе которой выявилась ничтожная живучесть имеющихся на тот момент танковых гусениц. Перед конструкторами была поставлена задача, создать машину грузоподъёмностью в 15 тонн, которая могла бы перевозить танки в кузове, так как ЯГ-10, даже модернизированный, 12-ти тонный, был на пределе своих возможностей. В то же время, грузоподъёмность лимитировалась не мощностью двигатели, вообще не железом, а живучестью и прочностью камер и, особенно, покрышек колёс. Поэтому, желая снизить нагрузку на каждое отдельное колесо, ярославцы добавили на слегка удлинённое шасси, ещё один неведущий мост с управляемыми колёсами. В остальном грузовик полностью повторял своего предшественника. А вот ЯГ-12, мало того, что был четырёхосным, так ещё и имел привод на все колёса! Привод был сделан через спаренный кардан. Что бы, интересно, сказал товарищ Берия, посчитав дефицитные шарниры в трансмиссии этого 12-ти тонного грузовика?

Легковушек было тоже всего четыре, горьковские модели М и МД являлись всё тем же Форд А и до знакомой мне "М-ки" ещё не доросли. А вот ЗИЛ-140 и ЗИЛ-160 я, как ни напрягал память, припомнить не мог. К счастью, здесь было кого порасспросить, так как вокруг машин прохаживался не кто иной, как мой старый знакомый, главный конструктор ЗИЛа, Важинский. Увидев меня, он ещё издали помахал рукой и подойдя, заговорил на тему, которая волновала его в данный момент больше всего.

— Ну, как? Нравятся наши машины?

— Выглядят оригинально, — скупо ответил я, отмечая первое, что бросалось в глаза. Действительно, в целом, машины своими округлыми формами соответствовали моде 30-х годов и были вполне "на уровне". ЗИЛ-140 отличался тем, что имел сзади багажник и был седаном, а 160-ка была выполнена в кузове "лимузин". Всё бы ничего, только капот машины имел почти идеально круглую в плане форму, нарушавшуюся только небольшим треугольным вырезом в районе лобового стекла, и открывался вверх! Моторный отсек был похож на низкую перевёрнутую вверх дном кастрюлю, к которой были плавно пристыкованы крылья колёс, вынесенных несколько вперёд. Радиатор машины располагался строго над передним мостом и прикрывался красивой решёткой со, скорее обозначенным, чем реально существующим массивным центральным ребром. По обе стороны от него, попарно вертикально, в корпус машины были вмонтированы фары ближнего и дальнего света, а указатели поворота разместились на крыльях. Вообще, глядя на машину спереди, сразу приходил на ум, ещё не существующий в этой реальности, танк "Черчилль".

— Красиво выглядят! Кузов итальянцам заказывали, ателье "Пининфарина". Слыхал?

— Конечно, Евгений Иванович! Каждый день! Вот как проснусь, мне сразу докладывают, что там в этой "Пининфарине" делается.

— А ты не ёрничай. Мы, между прочим, за их работу лицензией на "сто-второй" мотор расплатились.

— Как!? — я опешил от такого поворота событий, — Что ж вы натворили, едрёна кочерыжка! Вы что, не понимаете, что итальянцы — фашисты и наши будущие враги?

— Да ты не шуми, не шуми. Решение не мы принимали. Даже не знаю, с каких высот оно к нам свалилось. Не нашего ума это дело, да и не твоего. Давай-ка я тебе лучше про машины расскажу.

Лекцию Евгения Ивановича, который, видимо тренировался на нас, прежде чем выступить в "высшем свете", я слушал вполуха, в расстроенных чувствах, автоматически отмечая для себя только самое важное. "Сто-вторые" движки на обеих машинах, причём, на бронированном лимузине, который выдержал обстрел из стандартных трёхлинеек — танковая 160-сильная модификация. Новая трёхскоростная коробка с синхронизаторами на первой и второй передачах. Мосты прежнего АМО-2. Усиленная подвеска и чуть более широкая резина на "броневике". Вот в общем-то и всё.


Эпизод 7

Когда мы закончили осмотр, куранты на Спасской башне как раз били полдень. Демонстрация боевой техники, по расписанию, уже должна была идти полным ходом и я поспешил к месту действия, согласно приказу Власика. Однако боец, стоящий в оцеплении оказался неумолим, ссылаясь на приказ Паукера, он меня так и не пустил за плакат-ширму, угрожая даже пырнуть штыком. Делать нечего, придётся ждать, когда высокое начальство само пожалует. Между тем, на Ивановской площади завершились последние приготовления, "Кировец" занял место в центре открытого каре, образованного остальными машинами. От гостевой стоянки тоже постепенно подтягивались люди, оставаясь пока за оцеплением. Судя по сверкавшим то там, то здесь, вспышкам магния, присутствовали там и журналисты.

Спустя ещё полчаса появились, выйдя из здания Сената, главные действующие лица. Верхушка партии двигалась плотной группой, сердцевину которой образовывала тройка — Сталин, Киров, Орджоникидзе. Как только первые лица вышли на площадь, кремлёвская охрана пропустила туда же приглашённых гостей и толпа образовалась немаленькая. Это сборище поочерёдно перетекало от одного экспоната к другому, начав, разумеется, с самого главного.

Я смешался с лопотавшими по-бусурмански иностранцами и старательно делал вид, что просто погулять вышел. О чём представители заводов говорили со Сталиным и его свитой, среди общего гомона разобрать было невозможно. Вдруг, недалеко от меня, кто-то с резким акцентом громогласно усомнился в том, что "Кировец" может передвигаться самостоятельно. Путиловцы не могли оставить этот вызов без ответа! С благожелательного согласия Кирова самосвал завели и, откатившись назад метров на десять, вернули на прежнее место. При этом, глядя на движущуюся на них громадину, люди, кому не требовалось "держать марку", невольно подались назад.

Прецедент был создан, и подобная процедура повторялась теперь с каждым экспонатом, в различных вариациях. Гусеничные трактора не только катались взад-вперёд, но и демонстрировали поворотливость, а машины делали короткие поездки — пару раз объезжали зрителей кругом. Причём ЗИЛ-160 Киров "пилотировал" лично, а Сталину выпала роль пассажира. Наиболее любопытным и наглым иностранцам тоже дали возможность покататься, но уже на ЗИЛ-140 и с водилой из кремлёвского гаража.

Ничего предосудительного вокруг не происходило и я, успокоив себя мыслью, что если бы кто и хотел устроить покушение, уже десять раз мог это сделать, занялся своими делами. Отодвинувшись совсем в задние ряды я расстегнул клапан кобуры и достал оттуда заныканый час назад пирожок. Вдруг рядом кто-то заголосил не по-нашенски и я, обернувшись на крик, получил магниевую вспышку прямо в глаза. Сквозь яркий свет мелькнула тень и я, на рефлексах, уклонился, пропуская летящее тело мимо себя. Порадоваться удаче я не успел, так как противник оказался не последним и меня, полуслепого, задавили количеством и сбили с ног. Перед лицом мелькнул носок сапога и я отключился.

— Любимов, едрёна кочерыжка!!! — орал Власик, когда в медпункте я пришёл в себя от резкого запаха нашатыря, — Каким ослом надо быть, чтобы такое устроить!?

— Виноват…

— Знаю!!! Что с тобой делать, скажи!?

— Понять и простить…

— Пять суток ареста!!! — казалось, лицо начальника вот-вот брызнет кровью, таким оно было красным.

— Есть, пять суток ареста.

— Домашнего. — смягчившись добавил Власик. — Всё равно эти дни тебе как выходной положены.


Лимузинье сердце


Эпизод 1

Погожий весенний денёк, четвёртое апреля, хочется жить, а заняться нечем. Не сезон ещё для огородничества, да и по дому во время весенней слякоти не многое сделаешь. Пользуясь непривычным избытком свободного времени, вчера и позавчера я устроил техобслуживание своего "Газика". В меру возможностей, конечно. Поменять удалось только масло, которое Пётр Милов умыкнул с судоремонтного, прямо скажем, нелегально. В остальном пришлось ограничиться промывкой, чисткой и перетяжкой. Зато теперь состояние своего железного коня я знал наверняка.

Своим я про арест ничего не сказал, чтобы не волновать, благо меня никто не охранял. Видимо, начальник решил меня застращать, но правила этой игры я выполнял неукоснительно. Кто знает, может у Власика здесь сексоты навербованы? Занятие с машиной послужило благовидным предлогом, чтобы отказаться от всех походов по магазинам, прогулок и культурных программ, но была и ещё одна причина, гораздо более существенная. Отправляясь домой, я получил причитающийся мне оклад. Вернее денежный эквивалент пайка, который был положен мобилизованному рядовому войск ОГПУ. На эту сумму может и можно прокормить бойца один месяц, закупая продукты оптом и по госценам, но не семью из почти уже четырёх человек. Полина тоже получала в библиотеке немного и вопрос питания встал во весь рост.

Оценив ситуацию, я понял, что подрабатывать не получится. Впаяют "дискредитацию" вмиг и пропишут маршрут на север, чего мне по понятным причинам, очень не хотелось. Вообще из органов есть всего три выхода — лагерь, инвалидность или смерть. Ни один из них мне не подходит. Остаётся только надежда на отмену военного положения и демобилизацию, но это самое положение почему-то никто отменять не спешил, хотя война давно кончилась. Оставалось только продавать что-то ненужное, но для этого надо сначала это ненужное купить. Опять статья.

Пётр Милов с утра до ночи пропадает на судостроительном. Возвращаясь домой, ходит чернее тучи, глаза ввалились, но молчит как партизан. Да я особо и не допытываюсь, своих забот хватает.

Кстати, теперь обе наши ячейки общества разделились по высоте положения. Пока я отсутствовал, у Маши родился малыш, которого после долгих споров, выбирая между Кимом и Виленом, назвали Володей. Традиционно, но всё равно в честь вождя пролетариата. Полина, оценив создавшуюся ситуацию, переселила молодую мать наверх в избу, оставив Петра куковать в полуподвале. Как только я заявился, под предлогом соблюдения приличий, мне сразу однозначно указали на минус первый этаж, и разделение дома по половому признаку окончательно закрепилось.

Сегодня с утра, Маша пошла провожать Полину до библиотеки, Петю-младшего до детсада, заодно и самой немного развеяться, покормив и оставив на меня беспокойного младенца. Нянька из меня сейчас, конечно, так себе, но дети в этом возрасте, слава Богу, только едят и спят.

— Семён! Семён!!! — Милова начала голосить ещё в начале проулка, а когда добежала до ворот, уже вся улица была в курсе происходящего, — Заводи свою таратайку, у Полины схватки начались!

Вот те раз! Не то, чтобы это было неожиданностью, но как-то некстати. Но делать нечего, пусть мне Власик ещё пять суток накинет — неважно, но жену в роддом я отвезу. Хоть раз. Первый случай я пропустил, а третьего, при такой интересной жизни, может и не произойти.

Пока грелся, пока в библиотеку, пока в роддом, там, сям, вернулся домой — час дня. Не то, чтобы я мешкал, но на таком транспорте, да по таким дорогам, здоровый мужик, простите, родить может, не то, что слабая женщина. Переволновался, конечно, сильно. Маша верно сориентировалась в ситуации и кроме картошки с зелёным луком, срезанным прямо из горшка на подоконнике, налила мне, не жалея, стакан крепчайшего самогона, после чего я размяк.

Размяк настолько, что даже не осознал, поначалу, что за шум-трезвон поднялся и, подскочив, метнулся первым делом к плачущему малышу. Молодая мамаша и здесь приняла единственно верное решение, выбежав в сени и, первым делом, устранив причину переполоха.

— Семён, там тебя к телефону зовут, — Маша выглядела и говорила как-то неуверенно.

— Слушаю, Любимов.

— Товарищ Любимов? Сейчас с вами будет говорить товарищ Сталин, — сухо донеслось из чёрной эбонитовой трубки и, после двух секунд тихого потрескивания, в установившейся тишине, зазвучал уже хорошо знакомый голос с едва заметным акцентом.

— Здравствуйте, товарищ Любимов.

— Здравствуйте, товарищ Сталин.

— Товарищ Любимов, скажите, пожалуйста, моторы, которые строятся на заводе ЗИЛ, могут работать на бензине? — после слова "ЗИЛ" вождь сделал довольно долгую паузу, выделив интонацией саму суть вопроса, которая заключалась именно в "бэнзине".

— Деньги вперёд, товарищ Сталин.

— Что ви сказали? — отец народов, несомненно, всё расслышал, выдав себя неправильным произношением, но, похоже, не понял.

— Вы обратились ко мне за технической консультацией. Я по этому профилю сейчас нигде не работаю. Следовательно, консультация должна оплачиваться в особом порядке, — я говорил спокойно, но внутри меня, под воздействием паров алкоголя, уже один за другим, сдавали психологические "тормоза".

— И сколько же вы хотите? — Сталина видимо вполне устраивали такие правила игры и он тоже вёл беседу в подчёркнуто ровном тоне.

— Вероятно, существуют какие-то государственные расценки, либо уже были прецеденты, например, с иностранными специалистами.

— А почему вы хотите, чтобы деньги вам заплатили непременно вперёд?

— Почему, почему!? Да потому, что пока ваша бухгалтерия раскачается, если вовсе не простит всё, то полгода пройдёт! А мне семью через неделю нечем кормить будет!!! — последние слова я уже в бешенстве просто кричал в трубку.

— До свидания, товарищ Любимов.

— Ну и хрен с тобой, товарищ Сталин, — это я буркнул, уже нажав на рычаг. Ну, сорвался, с кем не бывает.

— Что же теперь будет?

Обернувшись даже не на голос, а на сдавленный стон, я увидел полные слёз Машины глаза.

— Машенька, дорогая, всё хорошо. Ты только не волнуйся. Тебе же нельзя, молоко пропадёт! Мы с товарищем Сталиным всё время так разговариваем, правда. А уж как мы с Лихачёвым или Берией ругались — чертям в аду завидно было! Обычное это дело, рабочий момент, так сказать. А товарищ Сталин — он же хороший, он настоящий большевик, в обиду никого не даст. У него ведь, работа какая? Защищать интересы пролетариата! А мы с тобой этот самый пролетариат и есть! Не бойся, всё хорошо будет, увидишь! — не знаю, поверила мне Милова, или нет, но испуг на её лице сменился какой-то усталостью и она, махнув рукой, ушла в избу.

Вот, ведь, старый дурак!


Эпизод 2

Чтобы избавиться от дурных мыслей рвануть куда глаза глядят, решив, что любое другое время мудренее, чем такой день, я завалился спать до вечера. Разбудили меня два Петра, Маша, поняв, что меня лучше не трогать, позвонила на судоремонтный мужу и попросила забрать после работы крестника из детского сада.

— Папка! Смотри, что у меня есть! — энергично набросился на меня отпрыск, протягивая вперёд, собранную из плотного картона, простенькую скелетную модель самолёта-биплана, — Я сам склеил!

— Что ж, и детали сам вырезал?

— Да! И раскрашивал тоже! А тут, смотри, пилот!

— Молодец, ай молодец! — я не мог нарадоваться на сына, думая про себя одновременно, что большинство его ровесников из моей прошлой жизни, избалованные покупными игрушками, могли их только ломать, — Ты, наверное, когда вырастешь, самолёты строить будешь?

— Нет, я как дядя Петя буду строить корабли, у нас ведь завод судостроительный! Ты что, забыл? А это нам воспитательница задание дала, мы все вместе делали. Но мой самолёт лучше всех!

Да уж, мальцу в логике не откажешь. Всё-таки, в хорошее время я попал, дети вот, мечтают что-то строить, а не иметь. Желательно задарма.

— Семён, тут такое дело, — обратил на себя внимание Пётр-старший, — может пока Полины нет, я наверх переберусь?

— Ты ещё здесь? Твоя возня по ночам, пополам с храпом, у меня уже в печёнках сидит! А ты ещё спрашивал, зачем я вторые нары сколачиваю! "И так поместимся!", — передразнил я друга-приятеля, — Только смотри мне, чтобы у кое-кого, вопросов про кое-что, не возникло! Соблюдать конспирацию!

— Пап, а что такое "конспирация"? — встрял с вечным детским вопросом сынуля.

— Это малыш, почти тоже самое, что и маскировка, а что такое маскировка — этому в армии учат. Вырастешь — узнаешь.

— Идите есть! — Маша позвала нас всех наверх, в избу, крикнув через приоткрытое на секунду окно.

Когда мы расселись за столом, крёстная, решив, что момент подходящий, сказала.

— Петя, представляешь, что сегодня Семён учудил… — и вложила меня по полной программе. К моему удивлению Милов, молча выслушав супругу, только махнул рукой.

— Ерунда всё это.

— То есть как!? — Маша просто опешила от такой реакции.

— Да разыграл он тебя. Ты что же, в самом деле, думаешь, он с товарищем Сталиным так разговаривал? А тебе, Семён, скажу. Шутки твои — дурацкие. И, между прочим, наказуемые. Подрыв авторитета — это тебе не фунт изюма. По нынешним временам, пошутив так в неподходящем месте, можно и билет в столыпинский вагон заработать.

— А здесь, значит, место подходящее?! — Маша злилась уже и на меня, и на Петра, и на себя за свою доверчивость.

— Всё, хватит, закрыли тему. Не хватало нам тут ещё из-за этого разругаться, — закруглил я неприятный для себя разговор.

После ужина, прихватив с собой резную деревянную шкатулку, я решил заняться разбором поступившей мне почты, которой давно не занимался. Писем оказалось неожиданно много, приходили они, в основном, на ЗИЛ, а уж оттуда их пересылали мне. Прочитав пару, одно из какой-то МТС, второе от бойцов 3-его танкового батальона, я убедился, что содержание их типовое, для меня очень и очень приятное. Особенно второе меня порадовало. То, что живучесть танка с дизелем я и так знал, но когда это выражается в форме благодарности — совсем другое дело. А уж когда перечисляются, с боевыми примерами, имена и фамилии конкретных танкистов, которые не сгорели и не стали инвалидами, то чувствуешь, что до своих годов дожил не зря. Написали мне и о ремонте, как за шесть часов выкинули из танка повреждённый попаданием снаряда противотанковой пушки двигатель и заменили на снятый с первого попавшегося грузовика. Всё замечательно, просто великолепно, только само наличие орудий ПТО у мятежников наводило на нехорошие размышления. Про броню-то мне не сказано ничего, поскольку не моё дело, но ижорцам, догадываюсь, икается по сию пору.

Отложив все похожие письма в сторону, решив прочесть позднее, взял в руки стопку, адресованную непосредственно в Нагатино. Так, приглашение на какой-то сабантуй от Любимого-дядюшки, давно просроченное. Не забывает, стало быть, племянника. А мне, в моём нынешнем положении, ему на глаза показываться как-то даже и неудобно. Пусть жизнь устаканится, тогда я тебя, дорогой, обязательно навещу. Следующая весточка от товарища Шпагина, упрекает меня он, можно даже сказать весь в обиде. Зачем схемой однозарядного ПТР ещё и с Дегтярёвым поделился? Чуть конфуз не приключился, если бы не задержка из-за пистолета. И невдомёк ему, что я тут не причём. Ружьё-то, как ни крути, дегтярёвское! Сам он, своим умом и опытом его собрал. "Вальтер", кстати, забраковали по причине высокой себестоимости, несмотря на отличные характеристики. Ну, и в довесок, "полный отлуп" мне с металлическими пулемётными лентами. Не может СССР себе такое позволить, металла не хватает. Всё лучшее — в авиацию! Там применение лент допустимо. Поэтому Шпагин и конкурс на крупняк Дегтярёву проиграл, не стыковался пулемёт с нижним расположением магазина ни с одним станком, пришлось переделать в ПТР, но и здесь Симонов с Токаревым на пятки наступают. У них опытные самозарядные ружья легче. В общем, будет товарищ Шпагин творить теперь исключительно самостоятельно и никаких подачек ему больше не надо! Не очень-то и хотелось.

Третье же, последнее письмо, оказалось датировано началом сентября. Ума не приложу, как я раньше его не заметил. Прятали его от меня что ли? Писала жена Евгения Акимова, которого я ещё год назад отправил в командировку в Ленинград для освоения в серии 130-го мотора. Угодил Женя под суд и влепили ему, как врагу народа, срок, сколько не живут, по законам военного времени. Вот и просит мать двоих детей помочь и разобраться в этом деле, ведь Женя никак не может быть врагом народа. Да я и сам знаю, что Акимов мухи не обидит, а поезд-то ушёл уже! Не начальник я ему больше. Самого, того и гляди, запрут.

Зачитавшись, я потерял бдительность, но последняя мысль отлично совпала с происходящим на улице. К моему дому, тихо урча двигателем, подъехал автомобиль а во дворе послышались приглушённые голоса. Кто ходит в гости по утрам? В смысле, поздним вечером или ночью? Да ещё с применением автотранспорта? Правильно мыслишь, товарищ Любимов! Чёрный ворон, чёрный ворон, чёрный ворон переехал мою маленькую жизнь! Достукался. Ну, заразы, сейчас я вам покажу и рай, и ад, и чистилище! Вскочив, я схватился за поставленный в углу меч, но, подумав, решил, что удобнее будет начать здесь, потому что число противников неизвестно, поэтому бросился откапывать завёрнутый в промасленную бумагу и зарытый в земляной пол рядом под нарами "Вальтер".

Между тем, за окошком послышались шаги, чавкающие, по мокрой апрельской земле, по крутому склону, с которого нужно было спуститься, чтобы подойти к моей двери. Я подобрался, сжался как пружина, присев сбоку от дверного проёма, чтобы первый вошедший потратил драгоценные мгновения, которые должны были стоить ему жизни.

Вдруг раздался смачный шлепок и что-то пошло юзом, собирая по пути не до конца растаявшие на северной стороне пятна грязного снега.

— Траки! — это слово, наиболее громко, среди прочего бормотания, с нескрываемой досадой, произнёс голос, который я подсознательно даже отказался признавать. Неужели?

— Товарищ Сталин, я сейчас воды принесу! — раздался сверху крик Маши.

Такой оборот был полной неожиданностью, но я уже был готов к любому развитию событий, поэтому, пока на улице ещё возились незваные гости, спрятал пистолет под подушку и, открыв дверь, вышел. Иосиф Виссарионович, с помощью подоспевшего Власика, уже поднялся на ноги и стоял, широко растопырив испачканные грязью руки.

— Ну, вы, товарищ Любимов, забрались! — сердито глядя на меня буркнул отец народов, — Мы тут в гости к вам, а вы как встречаете?

— Вообще-то я вас не приглашал…

— А вы не хорохорьтесь, не хорохорьтесь, — Сталин подставил руки под струю воды из кувшина, который принесла подбежавшая Маша, стал старательно их мыть, — Мы по-товарищески. Стало нам известно, что бедствует наш товарищ. Это нехорошо, неправильно. А ещё хуже то, что обиделся наш товарищ на партию.

— Проходите тогда, что на улице стоять. — своим предложением я отсрочил выяснения кто на кого обиделся, надеясь и вовсе их избежать.

— Ой, а может, лучше в избу наверх поднимитесь? — встряла Милова, — Товарищ Сталин, да снимайте шинель, я почищу.

— Дети спят уже, здесь поговорим, — не согласился я. — Ноги вытирайте.

Зайдя обратно в каморку, я жестом предложил гостям сесть на нары, которые стояли ближе к печке, а сам, сдвинув в сторону разбросанные на другой постели письма, уселся, показав пример, напротив. А что было делать? Из всей обстановки, в каморке ещё стоял только сундук, забитый миловским барахлом и табуретка, одновременно выполняющая роль прикроватной тумбочки. Власик только заглянул внутрь и тут же вышел, прикрыв за собой дверь, а Сталин, постояв немного и покрутив головой, воспользовался приглашением.

— Кормить-поить мне вас негде, да и ужин давно прошёл, так что, закуривайте, товарищ Сталин, — я взял с подоконника пепельницу и поставил на табурет, чтобы никому из нас не пришлось тянуться. Хотел угостить вождя табачком, чего-чего, а этой отравы не жалко, но, вопреки устоявшемуся мифу, Иосиф Виссарионович достал из кармана папиросу и, чиркнув спичкой, задымил. Я тоже, как мог, тянул паузу, набивая и раскуривая трубку, уступая первое слово по существу собеседнику.

— Товарищ Любимов, — начал Сталин, стряхнув пепел, — вы так и не удосужились встать на учёт в парторганизации по месту работы и не платите партийных взносов. Поэтому, раз вы оказались в таком подвешенном состоянии, отвечать за ваш моральный облик приходится непосредственно ЦК партии. Я, как секретарь ЦК, специально приехал сюда, чтобы, так сказать, подвергнуть вас критике. По-товарищески. ЦК не может отвлекаться на ваши капризы, у него и так забот хватает. Или вы такого высокого о себе мнения, что хотите выступить перед всем составом ЦК?

— Нет, товарищ Сталин, я не думал… — стал я оправдываться, начав понимать в какой переплёт я попал, но Иосиф Виссарионович, вопреки своему обыкновению выслушивать собеседника до конца, меня перебил, стремясь сохранить в разговоре инициативу.

— Очень плохо, что вы не думали. Думать надо всегда. Вас не устраивает ваша нынешняя работа? Пусть так, но вы должны знать, что вы сделали очень большое и важное дело. — тут Сталин немного запнулся и, чтобы скрыть это, затянулся папиросой и, выпустив клуб дыма, закончил. — Ради таких дел мы все, товарищ Любимов, как настоящие большевики, обязаны идти на жертвы. Ваши временные бытовые трудности понятны и устранимы, их жертвой никак не назовёшь. А вы? Чуть что, сразу на партию обижаться! Вы свою ошибку осознаёте?

Ещё бы я не осознавал своих ошибок! Держаться от начальства надо подальше! Жить — потише. Но, едрёна вошь, как мне тогда историю хотя бы в прежнее русло повернуть?! Если никому на мозоли не наступать? Это надо дипломатом быть, а я всё больше по железу, не взыщите. Но, придётся согласиться из тактических соображений.

— Да, товарищ Сталин, осознаю.

— Это хорошо, перейдём ко второму пункту повестки. Вам, наверняка, будет приятно знать, что по итогам демонстрации достижений наркомата тяжёлого машиностроения, вам решено вручить премию за создание дизельмотора, который стал основой всей нашей автотракторной промышленности. Надеюсь, теперь вы не найдёте возражений и ответите мне на вопрос, возможна ли переделка вашего мотора для работы на бензине?

— Легко. Нет, товарищ Сталин, такая переделка невозможна. Топливовоздушная смесь из карбюратора, попадая в цилиндр, будет воспламеняться преждевременно от соприкосновения с отработанными выхлопными газами.

— Жаль. Как думаете распорядиться деньгами?

— Если сумма будет подходящая, то куплю билеты для всей семьи до Рио-де-Жанейро. Устрою там великую бразильскую революцию.

— Хорошая шутка! — Сталин искренне и очень заразительно засмеялся, но я его не поддержал.

— Какие уж тут шутки, когда "Боржом" пить уже поздно.

— Ви что же, и впрямь решили эмигрировать? — не веря услышанному, но уже разволновавшись, спросил Иосиф Виссарионович.

— Надоело, товарищ Сталин, с советской властью за советскую же власть бороться. Там хотя бы точно знаешь, что вокруг одни враги и нечего от них хорошего ждать. А здесь? Свои же! И не про скрытых врагов и перерожденцев я сейчас говорю, а про самых обычных начальников. Один приказал, как Берия, пришёл другой — отменил, как Лихачёв. И всё вроде по закону и правильно, а правды не найти.

— Прекратите истерику, товарищ Любимов! Сбежать он захотел, как Троцкий! — Сталин говорил сердито, но вот злости в его голосе не было, разве что, при упоминании его злейшего врага, — Кому легко сейчас? Всем нелегко! Но мы большое дело делаем, первыми идём! Трудности закономерны! Нам ни в коем случае терять присутствия духа нельзя! А вы? Разнылись, как мальчишка!

— Дайте тогда мне подходящую работу, чтоб я не ныл и дурные мысли в голову не лезли! Хотя бы по тем же шестиствольным пушкам!

— Каким пушкам?

— Вы что же, мою записку не читали?

— Какую записку? — недоумение собеседника было настолько искренним, что я только обречённо махнул рукой и сказал.

— Понятно.

— Расскажите мне об этом деле.

Я коротко изложил суть "Противовоздушной обороны ближнего рубежа" и указал, у кого можно взять письменный экземпляр.

— По этому делу должны дать заключение специалисты, нельзя начинать работу, основываясь только на рассуждениях. А вы, товарищ Любимов, как всегда в своём репертуаре. — уж не знаю, похвалил ли меня Сталин или нет, но потом он с сожалением добавил, — Признаюсь, я и в случае с мотором на вас надеялся, рассчитывал, что вы найдёте какой-то оригинальный выход. Но, раз уж вы единодушны с товарищами Чаромским и Брилингом, ничего не поделаешь.

— Товарищ Сталин, а зачем вам понадобилась бензиновая версия мотора? Если не секрет, конечно.

— Да какие там секреты! Об этом все буржуазные газеты пишут! — ответил вождь с нескрываемой досадой, — Международное положение сейчас очень сложное, опасаемся, как бы враждебно настроенные государства не устроили нам какую-нибудь военную провокацию. Чтобы вразумить ретивых, мы и задумали демонстрацию нашей экономической мощи. Если бы не ваш фокус, то всё бы и прошло гладко, но теперь вся жёлтая пресса обсасывает шутки советских чекистов, которые в кобуре носят не пойми чего. А попутно и насмехаются над трактором с кузовом "лимузин". Подметили по звуку, что мотор один и тот же. Да ещё и изгаляются, что лимузин воняет больше! Вот мы в ЦК и подумали, что если на бензин его перевести, утрём нос бумагомаракам. А то они целую теорию вывели из этого, что мы такие криворукие, что современные легковые машины делать не можем.

Я про себя усмехнулся, похоже, это у отечественных легковушек карма такая, как в анекдоте: "Место проклято!"

— Но, товарищ Сталин, понятно, что стоящий на ЗИЛ-160 фактически танковый форсированный мотор рассчитан на выдачу максимальной мощности, а не на соблюдение экологических норм. Да и обычный "сто-второй" ЗИЛ-140 тоже в этом отношении не блещет, хотя тут приоритетом был ещё и ресурс. Дизель можно модифицировать так, чтобы его выхлоп был почище, но это приведёт к снижению мощности. А бензин тут никакой роли не играет.

— Вы изучали Геккеля? — в жёлтых глазах промелькнуло уважение.

— Кого?

— Вы упомянули его термин, науку о взаимодействии живых существ, — поймал меня на слове Сталин, — но употребили его в неподходящем контексте, применительно к механизмам.

— Я имел ввиду, что опосредованно одни живые существа, травят, в процессе жизнедеятельности, с помощью механизмов других живых существ. Невольно. Но такое воздействие, по возможности должно быть сведено к минимуму. Не выше абсолютно неизбежного порога.

— Тоже мне, философ! — фыркнул Сталин и усмехнулся, а потом серьёзно добавил, — Но мысль ваша правильная. Товарищ Брилинг имеет такое же мнение по дизельмотору "сто-два".

— Но, товарищ Сталин, — я развёл руками, — тогда, очевидно, просто нужен другой мотор. Возможно, подойдёт "сто-четвёртый" ярославский. Его только нужно доработать.

— Вы готовы взять это на себя?

— Есть же целое ЦКБ БД, которое занимается этими вопросами. А специальными флотскими зенитками не занимается никто!

— К сожалению, у центрального КБ не ладится с двигателями для истребителей, которые нам остро необходимы для сопровождения дальних тяжёлых бомбардировщиков Туполева и Калинина. А бомбовозы нам нужны, чтобы сдержать пыл вероятных агрессоров, поэтому ми не можем отвлекать ЦКБ на решение второстепенных вопросов, — Сталин был, очевидно, расстроен, — Эта задача поручена заводу ЗИЛ.

— Я могу завтра приступить к работе?

— Это очень хорошо, что теперь вы так решительно настроены! — вождь был явно доволен результатом беседы, — завтра вас вызовут в наркомат и там, вы получите назначение и конкретную задачу. Всего доброго.


Эпизод 3

Надо ли говорить, что в свете произошедших событий, мой авторитет в глазах четы Миловых, и так не малый, поднялся до заоблачных высот? Да, что там говорить! Он просто вышел в открытый космос! Личное знакомство с каким либо членом ЦК уже воспринималось, как благодать. Но чтобы так, запросто, кто-либо из власть предержащих навещал соседа! Признаться, я и сам после этого события находился в лёгком шоке и пытался выудить из памяти хоть какие-то упоминания о подобных событиях. В первую очередь, меня, конечно, интересовали последствия. К сожалению, биографии партийных лидеров и их связи я не изучал, о чём оставалось только сожалеть. Кто может знать, что в следующую минуту в жизни пригодится?

Оборотной стороной дела было то, что занимательная ночь, которую запланировали Маша с Петром, превратилась в небольшую пьянку. Стресс надо было как-то снимать.

С самого начала я строго проинструктировал супругов, чтобы не вздумали нигде хвалиться, что к нам САМ заезжает. А лучше вообще держать язык за зубами и на вопросы соседей, если вдруг среди них глазастые окажутся, не отвечать. Мало ли как к этому Виссарионович отнесётся, дразнить его совсем не хотелось.

Маша, правда, сначала не теряла надежды на постельные приключения и после пары стопок под солёные огурцы, бывшие единственной доступной закуской, попыталась утащить Петра, закруглив наше общение, но он, размякнув, ответил.

— Мария! У нас серьёзный безотлагательный мужской разговор! Иди спать!

Я, признаться, напрягся, потому, что обычно после таких слов идут претензии по половой линии с вероятным мордобоем на завершающем этапе, но всё оказалось гораздо интереснее. Просто Пётр после визита решил, что все тайны мира мне и так известны, а тем, что мне недоступно, можно безболезненно делиться, так как допуск, по его мнению, у меня должен быть просто рекордный.

— Семён, ты ковёр-самолёт помнишь? — закинул он удочку.

— Ну, помню. — ответил я не показывая интереса, хотя был заинтригован, — Получилось чего?

— Спрашиваешь! Построили аппарат! — Пётр прямо раздулся от гордости, но потом сник, — Вот только покататься на нём не дали. Даже маршевый двигатель не запускали. Как наши ребята его от земли в том ангаре, где паровоз собирали, оторвали, чтобы на свет божий извлечь, сразу прибежал Поздняк. Терентьича помнишь?

— А то!

— Вот! Он всё это дело на контроле держал. Так мы только опробовать эти аэросани решили, как он, ссылаясь на Берию, всё запретил, ангар опечатал, а на следующий день, всех, кто к проектированию причастен был, забрали куда-то вместе с ковриком. С прочих, кто строил, с меня тоже, подписку взяли о неразглашении.

— Так чего ж ты мне это рассказываешь?

— Ааа… Не прибедняйся! — Пётр махнул рукой, — Тебе самому впору такие подписки брать. Да это и не конец истории. Дальше слушай. В январе к нам на завод заказ пришёл на катера. Мы, понятное дело, удивились, затон то до большой воды сухой! А потом смотрю, наши, те, кто ковёр-самолёт конструировал, пожаловали! Да не с пустыми руками! Их, оказывается, прямо в ЦАГИ, в отдельную группу объединили. А уж как в чертёж глянул, да как с ними поговорил! Аэросани в две с половиной тонны грузоподъёмности! Представляешь!? Наш-то коврик всего на двух-трёх человек рассчитан был! Ребята так и сказали — Арктика теперь наша!

— Здорово! Петя, это ж просто замечательно! Это ж перспективы какие! — у меня у самого от восторга захватило дух.

— Здорово то здорово, вот только построить это чудо не получается. А получаются совсем нехорошие вещи, так как, выходит, я, как начальник сварных, виноват!

— Так вот что ты смурной ходишь! Я то, грешным делом, думал, что обидел тебя чем.

— Наш-то, маленький коврик, — не обратив внимания на мои слова продолжил Пётр, — почитай, что целиком деревянный был. Только моторамы мы варили, да кожухи вентиляторов. А эти, шут их разбери, каркас из стальных труб имеют. Сварной. В теории. А на практике трескаются швы к чертям собачьим, что делать ума не приложу. Да и пузырей в них…

— Трубы-то, небось, из легированной стали?

— Да трубы хорошие, прочные, лёгкие.

— Вот! Ты бы электродик-то из той же стали и взял. Это ж на поверхности! А чтобы пузырей не было, надо либо под флюсом варить, либо газ инертный к дуге подавать. Чтоб доступа кислорода не было. Аргон тебе не видать как ушей своих, а углекислоту попробуй. И бойся сквозняков.

— Уверен, что сработает?

— Уверен. А вообще, сварочные головки вам нужны. С проволокой вместо электродов. А то всё кустарщина какая-то получается. А лучше вообще — полуавтоматы сварочные. Вам же корпуса варить! Это километры швов! С держаком замучаешься. Ты директора озадачь.

— Вот спасибо за науку, Петрович! — Милов просто засиял, — А что ты раньше-то мне об этом не рассказывал?

— А раньше, дорогой, случая не было. Хотя… — ну, как тут было не вспомнить перелёт в Ленинград, — Ты, знаешь что, на железной дороге электроды поспрашивай. Я Яковлеву на АИРе мотораму ими подваривал, да ещё и мороз был, а, поди ж ты, долетели.


Эпизод 4

С самого раннего утра, проснувшись на удивление с ясной головой, я стал готовиться к визиту в наркомат тяжёлой промышленности. Судя по тем действующим лицам, которые участвовали в его организации, ждала меня встреча с самим наркомом, товарищем Орджоникидзе. Или, по крайней мере, с заместителем наркома. Имея это ввиду, я достал свой парадно-выходной гражданский костюм, тщательно отгладил его и сорочку, начистил ботинки, тщательно побрился и подровнял усы, даже помыл машину. Завершил эту композицию незабвенным орденом Ленина, который, в данном случае, посчитал уместным.

Ровно в десять утра прозвучал ожидаемый телефонный звонок и безразличный голос, убедившись, что разговаривает именно со мной, сказал.

— Через час вам надлежит быть в главном управлении кадров наркомата внутренних дел. Пропуск на вас заказан.

Я, поначалу, даже не понял, что мне было сказано и "завис", но потом, спохватившись, переспросил уже готового повесить трубку абонента.

— Какого наркомата?

— Наркомата ВНУТРЕННИХ ДЕЛ! — с нажимом, но всё так же безразлично повторил голос и добавил, — Не опаздывайте!

Чудны дела Твои, Господи! Не рановато ли? Когда там ОГПУ в НКВД перековали? А чёрт его знает! Не помню. Важно то, что мои надежды, похоже, рухнули. Сейчас вместо нормальной конструкторской работы мне подбросят что-нибудь кучерявое и, наверняка, гиблое. Судя по прошлому опыту участия в делах этой конторы. Где, интересно, усатый меня в следующий раз прятать будет, если, конечно, выживу? Уж, не на Соловках ли? Ладно, причитаниями делу не поможешь, надо переодеваться.

На Лубянке в коридоре у ГУ кадров собралась немаленькая толпа чекистов, которых вызывали по очереди в кабинет. Я уже смиренно приготовился ждать, припоминая стояния в поликлиниках моего времени, когда надо было закрыть больничный, но ровно в назначенное время вышедший сотрудник назвал мою фамилию и пригласил в кабинет.

— Товарищ Любимов. — констатировал факт моего присутствия усатый полноватый дядька в круглых очках, — Вот приказ о присвоении вам звания лейтенанта государственной безопасности, ваше удостоверение. Распишитесь здесь и здесь.

После того, как я поставил пару автографов в журнале, чекист протянул мне незапечатанный конверт.

— Вот приказ о вашем новом назначении, распишитесь на конверте и отдайте мне.

Выходил я из кабинета, уткнувшись в лист бумаги, читая на ходу. Очень уж не терпелось узнать, что меня ждёт в ближайшем будущем. Вроде терпимо. Зачислен в штат ГЭУ и направлен спецпредставителем на ЗИЛ. Хорошо. А вот нарезанные задачи заставили задуматься. Первая была ожидаемая, но сформулирована очень размыто. "Обеспечить замену мотора автомобилей ЗИЛ-140 и ЗИЛ-160 на аналог, соответствующий по дымности и шумности лучшим мировым образцам". Где ТТЗ на мотор? Где, мать вашу, образцы? Что значит "обеспечить"? Это слово можно трактовать как угодно, в том числе, весьма широко.

Вторая же проблема, которой я должен был заняться, заставила меня действительно серьёзно задуматься. На меня, наряду с руководством завода ЗИЛ и руководителем спецКБ Гинзбургом, возлагалась ответственность за освоение в серии Московским автозаводом не чего-нибудь, а танка Т-26! Это когда Т-26 в Москве делали? Т-27, 37, 38, 40 и даже 60 — было. Т-26 — не было! С какого перепуга? В эталонной истории его даже в войну по мобилизации на СТЗ планировали!

Но больше всего меня впечатлила подпись в конце приказа. По сравнению с этой короткой строчкой всё остальное было сущей ерундой. "Наркомвнудел Ежов". И автограф. Абзац. Не думал, не гадал он, никак не ожидал он такого вот конца! Если всё "своевременно", то выходит, что Ежевичка скурвился окончательно к концу 38-го года, за пять с половиной лет. Вот только сомнений, что события идут "своевременно" всё больше и больше. Уж сколько воплей было о репрессиях в 37-38-м, такое не забывается. И как-то мне странно думать, что сидел-сидел этот сексуальный меньшевик на попе ровно до 37-го года, а потом с катушек слетел. Нет, не бывает такого. Что в человеке чёрное внутри есть, сразу наружу лезет, как только он получает власть. Пусть год, пусть даже два он осваивался-осматривался, но и тогда его назначение на пост наркома должно было в 35-36-м году состояться.

В общем, пяти лет у меня нет. Эту проблему надо решить максимум за два года. И первое, что приходит на ум — надо этого голубя валить. Беспощадно.

— Сколько лет! Сколько зим! — Косов поймал меня за локоть, когда я, не замечая ничего вокруг, шёл мимо него "контркурсом", — Ты что такой грозный, как на расстреле врага народа?

— Здорово. Да, понимаешь, из кадров иду, — ответил я очевидное, внутренне поразившись интуиции следователя.

— На комиссию направили?

— Нет, младлея дали и новое назначение к вам в ГЭУ.

— Прошёл, значит, уже переаттестацию… — Косов тяжело вздохнул, — повезло.

— Что?

— Ты вообще здесь? Или от счастья себя не помнишь? — следак даже заглянул мне в глаза, чтобы убедиться, что я на него реагирую, — Позавчера ЦИК вынес постановление об образовании наркомата внутренних дел. Все сотрудники ОГПУ и местных ГПУ при переходе в наркомат переаттестовываются с присвоением персональных званий! Как в РККА. Только там звания ещё в феврале ввели.

— Слушай, а кто такой этот Ежов, что наркомом назначен? — попытался я раздобыть хоть какую информацию и малость восстановить ориентировку.

— Тише ты! — шикнул на меня Косов, — Бывший начальник орграспредотдела ЦК. В комиссии партконтроля, что нас проверяла, участвовал. И занимался как раз кадрами. А больше и не знаю ничего. Поработаем — увидим. Хотя, кто поработает, а кто и нет. Некоторых людей Генриха уже уволили, кого-то услали подальше с понижением в должности. Зато "казачки" наверх лезут — только держи!

— Какие казачки?

— Товарищи из Северокаказского ГПУ. Они как раз себя во время войны хорошо проявили. А Ягода, кстати, слетел за развал борьбы с контрреволюционным элементом в Закавказье. Официально.

— Дела…

— Не журись, мы-то с тобой тоже руку приложили, помнишь? — Косов уже явно причислял себя, а также меня, к группировке, которая прежнего начальника ОГПУ и свалила. — Это зачтётся.


Эпизод 5

Московский автозавод ЗИЛ, успевший за такое короткое время стать родным, встретил меня настороженно. Хотя меня и знали там, как облупленного, но форма и мой новый статус явно отпугивали людей. Ещё свежи были в памяти нападки со стороны чекистов и попытки найти на заводе вредителей, виновных в поломках моторов, направленных в народное хозяйство. На общем фоне выделялись два ярких полюса — директор завода Рожков искренне мне обрадовался, надеясь, что я помогу ему разобраться со свалившимися нежданно негаданно проблемами, и начальник заводского КБ Важинский, на лице которого при первой встрече явно читалось предчувствие того, что относительно спокойная жизнь закончилась.

Первое же совещание с участием всех начальников цехов, конструкторского отдела, представителей парторганизации, созванное по вновь свалившимся на завод вопросам, позволило мне гораздо лучше осознать сложившуюся ситуацию. Первоапрельский показ техники оказался весьма и весьма важным событием в жизни наркомата тяжёлого машиностроения и повлёк за собой значительные изменения. Прежде всего, ГУ БД было формально расформировано, войдя отделами в управления и тресты автомобильной, судостроительной, авиационной промышленности и железнодорожного транспорта. Но фактически оказалось, что начальником ВАТО, всесоюзного объединения автотракторной промышленности, стал Лихачёв. Это решение было принято второго апреля на расширенном заседании ВСНХ.

Там же была произведена корректировка планов производства БТТ, поводом к которой послужили нарекания военных на танк Т-26. Его низкая энерговооружённость портила неплохую, в целом, машину. И ведь мотор, позволяющий исправить этот недостаток, имелся! Всё упиралось в трансмиссию. Решение применить в этом танке коробку передач ЗИЛ лежало на поверхности, более того, я сам его озвучивал ленинградцам больше года назад.

Но на этом пути были свои подводные камни. Новые агрегаты пришлось бы вместе с дизелями везти из Москвы, либо осваивать их производство на месте. Это не устраивало и железнодорожников и руководство завода N174. В конце концов, восторжествовало здравое мнение сосредоточить строительство машин там, где делают их основные агрегаты. Заводу имени Ворошилова, коль скоро он выпускает дизеля 130-й серии, а коробка Т-26 снимается с производства и должна быть там заменена на что-то другое, поручили танки Т-28 и Т-35, освободив Красный Путиловец для строительства карьерных самосвалов. 26-й танк, соответственно, переезжал в Москву, туда, где выпускают его основные агрегаты. Производство бронекорпусов должно было быть развёрнуто на Подольском крекинго-электровозном заводе вместо корпусов Т-27 и Т-37. Сборка же должна идти и на ЗИЛе, и в Подольске. Один и тот же железнодорожный состав, курсирующий между заводами, должен был доставлять на сборочные площадки либо корпуса, либо механизмы. После всех этих перестановок лёгкие плавающие танки оказались вытеснены в Сталинград, на завод, который делает подходящие для них движки.

В любом случае, все эти телодвижения только ожидались и находились в стадии планирования, моего непосредственного участия не требуя. А вот с мотором для лимузина надо было разбираться. И быстро. Первым делом надо было определиться с "мировым уровнем", к которому следует стремиться. Сбор информации по линии Внешторга и по линии ИНО ГУГБ НКВД СССР. Впрочем, никаких спецопераций не потребовалось, просто представители Внешторга, работники посольств или просто частные лица, интересовались покупкой дорогих машин, их характеристиками, осматривали их, а потом в Союз летели телеграммы-молнии. Затраты копеечные, а время, затраченное на сбор информации, не шло ни в какое сравнение со временем, затраченным на пересылку этих сведений по инстанциям уже внутри Союза. Зато уже через десять дней на ЗИЛе точно знали, что легковые машины элитного класса комплектуются бензиновыми моторами на 8-12 цилиндров, в большинстве своём, рядными. Поэтому, мы посчитали допустимым взять в качестве эталона "вонючести" "Линкольн" из правительственного гаража, который обещали предоставить в наше распоряжение.

Пока суть да дело, я забрал Полину с новорождённой дочуркой из роддома домой. Слава Богу, всё прошло благополучно, хотя поволновался я изрядно. В прошлый раз работа требовала моего непосредственного деятельного участия и я просто не мог, несмотря ни на что, уделять жене должное внимание. Сейчас же, я находился пока в роли наблюдателя, да и работа толком ещё не началась. Поэтому я, каждый божий день, как по расписанию, наведывался к супруге с гостинцами и хорошими новостями, что, наверное, было самой лучшей поддержкой. Седьмого апреля меня поздравили с рождением дочери, неделя карантина и вот, вся семья в сборе у себя дома.

Кстати, насчёт последнего. После визита Сталина, припоминая мемуары Василевского, как вождь заботился о своих подчинённых, я ожидал, что в один прекрасный момент мне вручат ордер на квартиру или что-то подобное. Даже попытался обсудить это с Полиной, потому, что никуда переезжать категорически не хотелось. Оказалось, что супруга полностью разделяет моё мнение, но выбора делать не пришлось. Просто никакого ордера я не получил и никто на эту тему даже не заикался. Хорошо ещё раз всё обдумав, я, кажется, понял примерный ход мыслей вождя. Позаботиться о подчинённом — это конечно хорошо и приятно. Но только не в том случае, когда он сам этого требует. Хочешь, чтобы тебе, к примеру, повысили зарплату — докажи, что ты её стоишь.

Однако, всё хорошее, как и это кратковременное затишье на ЗИЛе, быстро кончается. В любом случае, пауза дала мне возможность хорошо обдумать очень ценную мысль, впервые зародившуюся во время ночного визита Сталина, когда шестиствольные пушки и дизельмотор перемешались в одном разговоре. Всё это время она, вертясь на заднем плане, не давала мне покоя и я, никак не мог ухватить, что между ними общего. Но когда сообразил, хлопнул себя по лбу и обозвал дураком. Шесть стволов — шесть затворов! Какой, к лешему, один клапан-распределитель в ТНВД?! Сам идиот и других с толку сбил! Чаромский, небось, до сих пор этот тыканый распределитель мучает, если вообще не плюнул. Сколько форсунок — столько и обычных двухпозиционных, "открыто-закрыто", клапанов! Во время работы конкретного цилиндра, его клапан открыт, остальные закрыты! Это же массовые 6-8-12-ти цилиндровые моторы!

Остаётся теперь только подумать, как эту находку подороже продать.


Эпизод 6

— А я вам говорю, что это уродство получится! — горячился начальник спеццеха, который был специально построен для изготовления корпусов правительственных ЗИЛов, — Да у меня и штампов таких нет! Это опять итальянцам заказывать?

— А новый мотор, вместо "сто-четвёртого"-ярославского лучше? — возразила начальник моторного цеха Полякова, выросшая от мастера участка топливной аппаратуры всего за каких-то три года.

Спор шёл вокруг двух эскизных проектов машин. Первый предполагал установку серийного ярославского двигателя, но тогда длину моторного отсека пришлось бы увеличить на полметра или даже больше, итальянская фишка с круглым капотом тут не проходила. А вот второй вариант был в прежнем кузове, в который предполагалось запихнуть "сотый" мотор в 4-х цилиндровом Х-образном варианте, по типу авиадвигателей Чаромского или того же 130-го движка танка Т-28. Понятно, что для трансмиссии оба мотора были излишне мощными, но после мероприятий по их "облагораживанию" эта проблема не должна была быть столь острой. В крайнем случае, можно и ограничитель установить.

В конце-концов, после подсчёта необходимых новых деталей, директор ЗИЛа Рожков, при молчаливом согласии всех, кроме товарища Поляковой, которой эти самые новые детали нужно было освоить, принял решение работать по второму варианту. Действительно, для нового "сто-четвёртого" короткого нужен был только коленвал и картер, остальные комплектующие стандартные, от предшественников.

Гораздо более интересный разговор произошёл спустя полчаса, после перерыва, когда ушли все, кто непосредственно с двигателестроением не связан, а весь состав моторного отдела КБ ЗИЛ, наоборот, был приглашён полностью. В принципе, ЗИЛовцы, постоянно совершенствуя мотор, довели его в конструктивном плане до высокого, почти "мирового" уровня. Четыре форсунки на цилиндр и пневматическая система запуска со штуцерами в котлах, подсмотренные у Юнкерса, были последним писком моды и "сто-второй", по удельному расходу топлива, равному 150–155 грамм на силу в час, был практически равен ЮМО. Превзойти зарубежных конкурентов не давали те самые форсунки, которые у немцев были игольчатыми.

С этого вопроса обсуждение мероприятий по очистке выхлопа и началось. Ведь для получения положительного результата надо было обеспечить наиболее полное сгорание топлива, а лучшее его распыление давала именно немецкая продукция. Оказалось, что ЗИЛ уже более года пытается воспроизвести по имеющимся образцам нечто подобное, но пока безуспешно. Полякова, на которую посыпались все шишки, отбивалась как могла, указывая на микроскопический размер и допуски деталей, отсутствие технологических карт. Образцы-то были, вот только понять, как они сделаны, получалось далеко не с первого раза. Однако, исход был предрешён и Екатерину обязали, кровь из носу освоить игольчатые форсунки, чуть ли не к первому мая. На этом, к моему удивлению, всё и закончилось, народ поскучнел и только ждал, когда совещание закроют, чтобы разбежаться.

— И это всё? — выразил я своё недоумение вслух.

— А что мы ещё сделать можем? — вопросом на вопрос, недовольно, ответил Важинский, — Может, вы нам подскажете? Всё-таки, "отец" как-никак.

— А и подскажу, за мной не заржавеет. Наш вихрекамерный дизель, в отношении организации процесса горения топлива, наряду с Юнкерсом, находится на передовых рубежах мирового двигателестроения. Это так. Сейчас он работает при коэффициенте избытка воздуха 1,4. Давайте попробуем этот коэффициент повысить, закачав побольше воздуха в цилиндр, не увеличивая при этом подачу топлива.

— Не выйдет, Семён Петрович, если увеличим степень сжатия — вспышка слишком ранняя получится, — ответил мне кто-то с дальнего конца стола, где сидели "мотористы".

— Правильно. Если действовать напрямую, то так и будет. Но давайте посмотрим внимательнее. В компрессоре воздух сжимается и нагревается, почти до ста градусов. Вспышка происходит не только от нагрева во время сжатия, тут ещё компрессор свою долю даёт. А если воздух после компрессора охлаждать? Холодного-то воздуха в котёл больше поместится и нагреваться до температуры вспышки он только за счёт сжатия в цилиндре будет.

На мой вопрос никто не ответил, народ раздумывал. Сразу возражений не было, хотя вспышка в котле не только от температуры, но ещё и от давления зависит, найти тут оптимальный вариант соотношения того и другого не так-то просто.

— Значит так, — после паузы я стал дальше гнуть свою мысль. — Рассчитать и проверить экспериментально на стенде, подключив движок к заводской пневмосети, насколько можно безболезненно увеличить степень сжатия при существующем ТНВД. Это первый этап. Этап второй. Новый компрессор ради одной модификации делать не будем. Проверить экспериментально, насколько можно повысить обороты компрессора. Если подшипник будет сдавать или ресурс упадёт, нужно будет добавить ещё одну, наверное, осевую ступень. И последнее. Рассчитать и изготовить воздухо-воздушный радиатор. Вопросы есть? Вопросов нет.

— Товарищ Любимов, — послышался тот же голос с края стола, — Тогда и всю проточную часть до компрессора переделывать придётся.

— Правильно. Вот и занимайтесь. Посмотрим, что у вас получится.


Эпизод 7

В конце мая 33-го года произошло сразу несколько знаменательных событий. В первую очередь в Москву пожаловало танковое КБ, руководимое Гинсбургом, в количестве семи человек, включая его самого и его заместителя Троянова. Моссовет, не напрягаясь, расселил всех прибывших в одной коммунальной квартире. Вот такие пироги. Директор ЗИЛа, Рожков, даже за голову от такой новости схватился. Как ни крути, а танком придётся заниматься заводскому КБ, ленинградцы всемером не справятся.

Привезли гости с севера с собой и три корпуса танков, с башнями и вооружением, но без ходовой и механизмов. Задача, так сказать, в голом виде. Впрочем, один сразу ушёл в Подольск. Там оказалось, что станков для обработки погонов башен такого диаметра на заводе, не имевшем "паровозной" истории, нет. По этой же причине оказалось невозможным гнуть башенную броню. Поэтому работы по танку распределились следующим образом: Гинзбург с ленинградцами занялся вооружением, а на долю общеавтомобильного КБ ЗИЛ досталась подвеска и механизмы.

На самом заводе, тем временем шло строительство танкового сборочного цеха. Уже была забетонирована площадка, на которой предполагалось разместить конвейер на базе узкоколейки, с тележками, на которые должны были устанавливаться корпуса будущих танков. Стен, крыши и коммуникаций ещё не было, как и всего остального, но до холодов рассчитывали ввести производство в строй.

Танк Т-26, совместными усилиями всех конструкторов, мастеров, руководства завода был взят "мозговым штурмом". Проблема была в том, что родные детали танка на заводе выпускать было просто негде. Их можно было делать только вместо чего-то не менее важного. Самое простое решение было принято по подвеске и ходовой. Чтобы максимально использовать уже выпускающиеся детали, танку оставили всего четыре опорных катка на борт, зато большого диаметра, которые были подвешены на балансирах и собраны в две тележки, упругим элементом каждой должна была стать стандартная рессора тележки ЗИЛ-6. Катки изготовлялись специально, но большой проблемой не были, колёсное производство автозавода имело резервы мощности. Что касается трансмиссии, то ради неё пришлось "распотрошить" грузовик ЗИЛ-6. Теперь 7,5-тонка должна была лишиться демультипликатора, вместо которого в производство шла раздатка для этой машины, и червячного моста, вместо которого в производство шёл поперечный вал Т-26. Трёхоска же получила "новый облик" с двумя одинаковыми задними мостами и тремя карданными валами, подводившими мощность в два потока. Автором такого решения был я, "подсмотрев" его на позднейших КрАЗах и надеясь впоследствии использовать для полноприводных машин. КПП и движки на танк должны были идти с главного конвейера завода. Всё это пока находилось в стадии эскизов и чертежей, но работа кипела.

По второй большой теме, легковых машин, ЗИЛ зашёл в тупик. Нет, двигатель 100-4Ч "чистый", работая чуть ли не круглосуточно, сделали и получили на стенде хороший результат, применив, кроме ранее обговоренных хитростей ещё и дожигатель с калильными лампами в выхлопном тракте. Но. Сопутствующий "обвес" мотора, фильтры, компрессоры, радиаторы, не помещался на шасси, как не изощрялись конструкторы. Оно и понятно, если сам блок, который изначально принимали в расчёт, остался практически в тех же габаритах, то всё остальное удвоилось, а с учётом модификации и утроилось.

Рожков с Важинским, у которых "земля горела под ногами", в этой ситуации приняли самое простое и очевидное решение. Все мероприятия по 100-4Ч повторили для 100-2, ранее стоявших на машинах. ЗИЛ-140 потерял на этом двенадцать лошадиных сил, а ЗИЛ-160 — семнадцать. В таком виде седан и лимузин были представлены руководству страны. К сожалению всех, кроме меня, с провальным результатом. Сталин, уже на подходе к работающему на холостом ЗИЛ-160 сказал.

— Как трактор был, так и остался.

Эту информацию я получил из третьих рук, так как, предвидя результат и ни от кого это не скрывая, на демонстрацию не поехал. Кроме того, критике подверглась упавшая динамика машин, а в конце, Сталин, видимо хорошо информированный о ходе работ, нарезал ещё задач.

— Мне докладывали, что вы хотели ставить более мощный мотор. Такие машины нам нужны. Противотанковые ружья — мощное и лёгкое оружие, которым могут воспользоваться враги советской власти. Эта машина должна свести на нет их грязные планы.

От такого подхода я, признаться, обалдел. Сейчас танки далеко не все могут похвастать бронёй, спасающей от ПТР, а тут её пожелали иметь на легковушке!


Эпизод 8

Первого июня, сразу после неудачного дебюта чистых движков, меня персонально вызвали к Сталину. Готовясь к выволочке, я заранее "подпольно" подготовил с эскизами и предварительными расчетами, вариант 8-ми цилиндрового мотора размерности 50Х75 с новым ТНВД, надеясь сразу заручиться поддержкой на самом верху. Одно дело, когда тебя просто ругают, совсем другое, когда видно, что работа ведётся и перспективы имеются. Но, не угадал, речь зашла совсем о другом.

В приёмную Сталина я прибыл немного раньше назначенного времени и застал там троих человек, также ожидающих "высочайшей аудиенции". Двое из них, гражданские, расположились рядом, причём один из них явно был кавказцем. Третий персонаж имел звание комкора и расположился поодаль в гордом одиночестве. При внимательном рассмотрении этой группы товарищей, глядя на их поведение, можно было сказать, что они хорошо знакомы, вот только какая-то чёрная кошка между ними точно пробежала.

Спустя пару минут, вслед за мной, в приёмную вошёл ни кто иной, как товарищ Кожанов. Тепло поздоровавшись с комкором, назвав его по имени-отчеству Николаем Алексеевичем, свысока кивнув гражданским "здравствуйте товарищи", он подошёл ко мне и в полголоса, шуметь здесь было не принято, сказал с интонацией основателя регулярного флота из фильма "Сказ про то, как царь Пётр арапа женил".

— Ааа, товарищ Любимов, — мне так и послышалось "боярин, пёсий сын", — сколько лет, сколько зим.

— Здравствуйте, товарищ Кожанов, рад вас видеть в Москве.

— А где же мне быть, раз я начальником морских сил РККА назначен?

— Поздравляю.

— Ага, с флагманом первого ранга ещё поздравь. — не успел я ничего ляпнуть, как интонация голоса новоиспечённого комфлота стала злой и он резко спросил, — Дизеля где!?

— Это теперь не ко мне, это к Чаромскому, — я невольно стал оправдываться, опешив от такого наезда.

— Товарищ Чаромский занят другими делами и он, в отличие от некоторых, мне ничего не обещал, — вернулся Кожанов к убийственно-ласковому тону.

— Так и я, вроде, ничего не обещал, — ответил я с сомнением. Было или нет?

— Ты, давай, не юли. Я из-за тебя с этими катерами, будь они не ладны, целую бучу устроил! А ты теперь в кусты? Сколько сил, времени, денег, в конце концов! "Люрссен"-то недёшево обошёлся! В общем так! Эта посудина нам нравится, но на ней стоят три дизеля "МАН" по две тысячи сил каждый. И вспомогач ещё. Или ты мне родишь такие же дизеля, или всё зря.

— Хорошо. Меняю дизеля на КБ.

— То есть?

— То есть вы исхитряетесь сделать так, чтобы я стал руководителем профильного КБ и через три месяца будут дизеля.

Иван Кузьмич от такой наглости даже сморгнул, а потом, набрав побольше воздуха в грудь, хотел высказать мне своё мнение, полагаю, с использованием морского фольклора, насчёт меня и моих ближайших родственников, но этого сделать ему не дали. На столе у Поскрёбышева зазвонил телефон и секретарь Сталина пригласил нас всех в кабинет.

Иосиф Виссарионович встретил нас на полпути от своего рабочего стола, поздоровался со всеми сразу и предложил присаживаться. Так как мы с Кожановым были на ногах в момент вызова, то оказались на входе первыми и я, прицепившись к знакомцу, занял место рядом с ним. К нам присоединился комкор, а гражданские сели напротив.

— Товарищ Орджоникидзе подойдёт чуть позже, начнём пока без него, — открыл совещание Сталин. — Как вы знаете, мы собрались для того, чтобы обсудить положение с зенитным вооружением в Красной Армии. Крайне тревожное положение. Я, по поручению ЦК партии, несу персональную ответственность за решение этого вопроса. Поэтому я хочу спросить у вас, товарищ Ефимов, как начальника артуправления и у вас, товарищ Кожанов, почему, несмотря на прилагаемые усилия и всю оказываемую поддержку, Красная Армия и, в частности, Морские силы до сих пор не вооружены скорострельными зенитными орудиями?

— Товарищ Сталин, — подал голос комкор, — мы прекрасно понимаем складывающуюся ситуацию, но, к сожалению, сделать ничего не можем. За прошедший год мы приняли от промышленности только три 20 миллиметровых автомата при плане 150 штук. Ситуация с 37-ми миллиметровыми автоматами лишь немногим лучше.

— Товарищ Мирзаханов, как вы объясните то, что ваш завод не выполняет план? — обратился Сталин к "кавказцу".

— Товарищ Ефимов прав в том, что мы сдали только три автомата. Но на заводе имени Калинина осталось ещё более сотни пушек, не пропущенных военной приёмкой. К сожалению, они, несмотря на то, что изготовлены по той же технологии и по тем же чертежам, вышли небоеспособными. То их клинит, то они только одиночными бьют. Всё это заставляет предполагать, что в конструкции орудия есть какой-то дефект, который мы не видим.

— Нет там никаких дефектов! — Ефимов даже покраснел от возмущения, — Вам не хуже меня известно, что испытания иностранных аналогов проведены в полном объёме. У немцев почему-то всё работает нормально!

— А вы, товарищ Каневский, как главный инженер завода, что скажете? — Сталин говорил тихо и как-то безразлично, более того, он достал из стола свою знаменитую трубку и принялся её набивать. Пока разговор меня непосредственно не касался и было время обдумать происходящее. Я тут присутствую явно неспроста, а благодаря "дизель-гатлингу", о котором, очевидно, речь пойдёт чуть позже, после того, как всем раздадут люлей по итогам проделанной работы.

— К сожалению, дефект пока не найден. Мы тщательно изучили и чертежи, наши и немецкие, и образцы, и наши же рабочие пушки. Причину брака установить не удалось. Очевидно, есть какие-то тонкости технологического плана, которые немцы от нас скрыли.

— Я даже могу сказать какие! — комкор всё больше и больше распалялся, — Надо делать детали в соответствии с чертежом! Чёрт знает что! Три годных пушки — все разные! Если из трёх одну собрать — стрелять не будет! Да и не получится собрать-то…

— Это правда? — спросил Сталин, подняв глаза на Мирзаханова.

— Да, — нехотя согласился тот, — есть небольшие трудности, но мы работаем над их устранением.

— Небольшие трудности? — вождь, переспрашивая, повысил голос, — У вас отличный завод! Только прошла реконструкция. Станочный парк самый свежий и лучший из всего, что мы могли вам дать. Трудовой коллектив у вас старый, грамотный, многие работают ещё с дореволюционных времён. И вы, гоня брак, называете это небольшими трудностями?

В это время раздался телефонный звонок, немного разрядив обстановку. Сталин буркнул в трубку "пусть войдёт" и на пороге кабинета тут же нарисовался жизнерадостный товарищ Орджоникидзе собственной персоной.

— Вот Серго, — обратился Иосиф Виссарионович к наркому по имени, — твои подчинённые подводят меня. Придётся выходить в ЦК с вопросом, чтобы с меня, как с несправившегося, сняли ответственность за автоматические пушки. Думаю внести предложение, чтобы это дело поручили товарищу Ежову.

Сталин сделал останавливающий жест в сторону готового высказаться Орджоникидзе и после паузы, которую он использовал для раскуривания трубки вдруг спросил у меня.

— Как вы думаете, товарищ Любимов, справится товарищ Ежов с этим делом.

— С обновлением трудового коллектива артиллерийского завода товарищ Ежов, безусловно, справится, — ответил я без всякого лукавства и сомнений. — А новый коллектив, возможно, справится с поставленной задачей.

Мирзаханов с Каневским после всего сказанного притихли и, думаю, больше всего хотели бы оказаться в данный момент где-нибудь подальше от этого места. "Кнут" уже отчётливо щёлкал в их сознании и того и гляди мог дотянуться и до пятой точки.

— Товарищи, это неправильная постановка вопроса! — ринулся нарком в контратаку, спасая своих подчинённых, — Коллектив завода N8 у нас замечательный, старые большевики! Товарищ Калинин сам работал на этом заводе и всех знает лично! А вы тут начинаете их подозревать непонятно в чём!

— Как однажды правильно сказал товарищ Любимов, комсомольцем надо быть не на словах, а на деле! — я, признаться, от того, что Сталин цитировал меня, возгордился, — А от себя продолжу мысль товарища Любимова. Коммунистом надо быть на деле! Каждый день, каждую секунду! А у вас, товарищ Мирзаханов, что получается? Раз рабочий в парторганизации, да ещё и с дореволюционным стажем, значит сейчас он может себе позволить индивидуалистом-кустарщиком быть? Каждый точит, как хочет? Может вы, как Чохов, ещё и единорогов с грифонами на пушках отливать начнёте? Знаю я, что у вас там происходит! Привыкли по старинке работать, да переучиваться поздно. Но надо! Иначе, какие они коммунисты? Партбилет на стол и пусть выметаются кастрюли по деревням паять! Что вами сделано в организационном плане, чтобы преодолеть эти трудности?

— Завод перешёл на хозрасчёт, по примеру ЗИЛа, — ответил Орджоникидзе, — но пока это не дало результата. Переходный период затянулся и среди рабочих растёт недовольство оплатой, сдерживаемое только военным положением. Иначе уже полыхнуло бы. Мы усилим разъяснительную работу, но нужно время, чтобы люди всё поняли. Коллектив старый, мастера, ценят себя высоко вот и артачатся. На ЗИЛе с молодёжью гораздо проще было.

— А вы говорите, товарищ Ежов не нужен. Докладывать мне еженедельно о выпуске пушек и снижении процента брака по каждой детали. Выявить ядро сопротивленцев и неумех и пропесочить их персонально каждого. Если добром не поймут, пусть с ними, как с саботажниками, наркомат внутренних дел разбирается. — подвёл итог Сталин, а потом, повернувшись к Ефимову неожиданно спросил, — А может немцы нас действительно обманули? Может думают, что мы помучаемся, да и у них пушки покупать станем? Какие артуправление РККА имеет запасные варианты, если завод N8 так и не сможет наладить выпуск немецких пушек?

— Если только опять где-нибудь за границей покупать, — растерянно ответил Ефимов, — У нас сейчас все силы брошены на дивизионную артиллерию.

— Значит, запасных вариантов нет?

— Мы в ТТЗ на дивизионную пушку включили требование о возможности зенитной стрельбы, по примеру того, как раньше трёхдюймовки с помощью кустарных приспособлений использовали. Теперь большой угол возвышения орудий и, по возможности, круговой обстрел, будет заложен в конструкцию изначально. Это несколько снижает остроту проблемы зенитного вооружения, — принялся оправдываться комкор, но ему резко возразил Кожанов.

— Это никак не спасёт вас от пикировщиков! Пушки Лендера, стоящие на кораблях, оказались против них бессильны. Морским силам нужен именно автомат и на меньшее мы не согласны!

— Товарищ Ефимов, скажите, артуправление сделало заключение по документу, который я направил в ваше распоряжение? — ага, вот оно, Сталин, видимо, затронул вопрос, который интересовал меня больше всего.

— Товарищ Сталин, такое мог написать только вредитель и скрытый враг, желающий развалить работу по зенитным автоматам! Мало того, что там предполагается выделить морские пушки в отдельное направление, распыляя наши усилия, так ещё и потребуется увеличить выпуск боеприпасов. Шесть тысяч выстрелов в минуту! Да с рассеиванием! Это явный неоправданный перерасход. А объяснение, что цель должна быть поражена даже в случае ошибки прицеливания в несколько десятков метров? Кто мог такое написать? Он что, думает, что пушки макаки на цель наводят? Скорострельности существующих орудий с обученными расчётами достаточно для решения всех задач.

— Что скажете, товарищ Любимов, — Иосиф Виссарионович хитро прищурился, глядя на меня.

— Товарищ комкор, какое количество патронов вы расходуете на сбитие одного одномоторного пикирующего бомбардировщика при стрельбе из 20-ти миллиметровых автоматов? — я был готов руку отдать на отсечение, что такой статистики сейчас не существует.

— Для поражения достаточно пары снарядов, — попытался увильнуть Ефимов.

— Это тех, что попали. А сколько мимо пролетело? — не дал я ему такой возможности.

— Мы этого точно не знаем, — признаться ему всё-таки пришлось, но хитрить он не прекратил, — Всё зависит от обученности расчётов.

— Ну, примерно? Сколько израсходовано снарядов на учебных стрельбах по пикировщикам и с каким результатом?

— Пушек у нас почти нет, поэтому пока такие стрельбы не проводились, — сквозь зубы процедил начальник артуправления.

— Вы что же, расчёты совсем не обучаете? Три-то пушки у вас есть. — отвечать комкору было нечего и сейчас он стал отражением Мирзаханова, сидевшего как раз напротив, — Ну, ладно я, вредитель и скрытый враг, строящий козни. Но вы-то, настоящие коммунисты! Вы же должны меня на чистую воду вывести! Чего проще, практика критерий истины! Изготовьте десяток мишеней размером и видом на самолёт похожие, подвесьте под тяжёлые бомбардировщики и сбросьте на зенитки, так, чтобы на атаку пикировщиков было похоже. Докажите на практике, что имеющиеся автоматы налёт могут отбить и посчитайте расход. Если он окажется меньше, чем гипотетический для шестистволки, то и говорить не о чем. А мишени не пропадут, расчёты всё-таки надо учить!

— А вы что скажете, товарищ Кожанов? — своим вопросом явно Сталин выручил комкора, оказавшегося в неловком положении.

— Я поддерживаю товарища Любимова и считаю, что работы по шестиствольным автоматам должны начаться немедленно!

— Но мы же накануне только это осуждали, вы имели противоположное мнение, — растерянно сказал, обращаясь к моряку, Ефимов.

— Тогда я не знал, что товарищ Любимов, по-видимому, имеет к шестистволкам непосредственное отношение. Я не хочу повторения ситуации, когда тот же день, что я читаю статью Любимова про пикирующие бомбардировщики, беляки топят наш транспорт! Ещё ранее товарищ Любимов выступал против катеров Туполева, в ходе войны оказалось, что он полностью прав! Я товарищу Любимову доверяю полностью и повторяю, работы надо начинать немедленно. Сейчас наши корабли против авиации совершенно беззащитны и такое положение нетерпимо!

Вот это да! Вот молодец! Ай да Кожанов! Признаться, не ожидал. Первый заметный эффект от моей писанины.

— Есть мнение поручить эту работу товарищу Любимову, — полувопросительно сказал Сталин.

— Я категорически против!!! — буквально взвился вошедший в раж флагман, — Пушкарей у нас много, а дизеля для катеров делать некому! Пусть ими занимается! Чаромский в авиацию ударился и доводит двигатель для истребителя, который нам тоже очень нужен, чтобы прикрыть корабли с воздуха на большой дальности от берега. А на грешную землю, точнее воду, обратить внимание некому!

— Поддерживаю товарища Кожанова! — тут же подал голос Орджоникидзе, — Требую вернуть его в наркомат тяжёлого машиностроения! Если, конечно, он не против. Не понимаю, что ему в НКВД делать, а у нас работа всегда найдётся.

— Ми тут не товарища Любимова делим, — недовольно буркнул Сталин, — товарищ Любимов занят на своём месте не менее важной работой. Ми решаем как быть с пушками. Товарищ Ефимов, как скоро вы сможете нам наглядно продемонстрировать возможности наших новых автоматов производства завода N8?

— Мишени ещё надо разработать, построить и испытать. Думаю, в три месяца уложимся.

Ага, а думаешь ты сейчас, комкор, в какой срок ты сможешь научить людей стрелять и попадать.

— В два, — отрезал Сталин. — К первому августа должно быть всё готово. Тогда и решим, как нам быть с шестиствольными пушками. Я тоже доверяю товарищу Любимову и считаю, что практика — критерий истины. Вы все свободны, товарищи. А вы, товарищ Любимов, останьтесь.

Хм, слова те же, а вот интонация совсем не как у киношного Бормана.

— Партия, как вы видите, вам доверяет, товарищ Любимов, — сказал Иосиф Виссарионович, проводив всех до дверей кабинета и возвращаясь к столу. — Не боитесь этого доверия не оправдать?

Так, похоже, пришло моё время раздачи.

— Не боюсь товарищ Сталин.

— Да? Ви почему на показе машин не присутствовали?

— В этом не было никакой необходимости, товарищ Сталин.

— Такая необходимость была! Я мог бы задать вопрос, который задам сейчас ещё там, не тратя зря времени! — голос вождя стал резким, — Почему до сих пор не сделан мотор?

— Это не так. Поставленную задачу обеспечить относительную чистоту выхлопа ЗИЛ выполнил.

— За счёт снижения характеристик! Кроме того, это ведь только часть задачи! Вам надо было поставить на машину мотор на уровне лучших мировых! Это не сделано! Лимузин, как тарахтел, так и тарахтит!

— Чтобы этого избежать, нужно иметь цилиндров гораздо больше, чем два. Тогда можно обеспечить более приятный для буржуазных ушей звук двигателя.

— Вы на что намекаете? — Сталин нахмурился.

— Я прямым текстом говорю, что всё делается для создания благоприятного впечатления за рубежом и к внутрисоюзным нуждам никакого отношения не имеет.

— Ви не правы. Мир — это общесоюзная нужда. И хватит демагогии! Ви можете исправить звук?

— Да, можем. Но потребуется кооперация с заводами, выпускающими двигатель Мамина, так как новый многоцилиндровый мотор, который встанет на лимузин, можно сделать только в этой размерности. Кроме того, должно быть открыто финансирование на разработку нового ТНВД.

— Вам уже давно даны полномочия, позволяющие требовать от заводов-смежников любой помощи! Открыт чрезвычайный счёт госбанка для оплаты всех работ! Чего вам ещё требуется?

— Я был не в курсе этих обстоятельств, товарищ Сталин.

— Раз препятствий нет, когда вы сможете представить машину?

— Через месяц, товарищ Сталин.

Вождь, видимо, хотел для порядка этот срок по привычке урезать, но потом недоверчиво глянул на меня и спросил.

— А вы успеете создать совершенно новый мотор за месяц?

— Успеем, товарищ Сталин.

— Работайте аккуратно, товарищ Любимов, чтобы не пришлось переделывать. Ми, в крайнем случае, немного подождём.


Эпизод 9

— Ну, что? Проработали тебя? — зашёл вечером того же дня в выделенный мне кабинет Рожков.

— Можно и так сказать, — уклонился я от прямого ответа, выпустив под потолок сизый клуб табачного дыма.

— Меня тоже, — понял меня по-своему директор. — Лихачёв орал, хоть святых выноси. В общем, три месяца нам дано, а потом, наверное, попрут меня из директоров.

— Месяц, — уточнил я, дымя ещё гуще.

— Что месяц? — не понял Рожков.

— Я попросил у Сталина месяц на решение вопроса с мотором. И он мне его дал.

— Ты в своём уме, Петрович? Как ты мог за весь завод говорить? Ты ж нас всех под монастырь подведёшь!

— Месяц и ни днём больше, — отрезал я.

— У нас же мотора нет! — Рожков был просто в отчаянии.

— Через месяц будет! — я повысил голос. — А если увижу, что дела идут недостаточно споро, то статью за саботаж никто не отменял!

— Вон оно, как ты заговорил, товарищ Любимов, — директор был обескуражен и расстроен. — Раньше то, когда станки просил, по-другому разговаривал.

— Да также, Владимир Александрович, не греши, — сказал я примирительно, — ведь я тогда тебя выручил. Вызывали меня, кстати, совсем по другому делу. И показали, какие дела на одном из наших заводов, не менее важном, чем твой, творятся. Так вот, скажу я тебе, его директор тебе чёрной завистью сейчас завидовать должен. А лимузин — так мелочи, между прочим проскочило.

— Ничего себе мелочи! — начал снова возмущаться Рожков, но я его остановил.

— Выручил тогда, выручу и сейчас. Но давай на завтра отложим. Утро вечера мудренее. Соберёшь всех своих на планёрку, там и обсудим. Мотор будет, не волнуйся. Тем более, что половину работы уже сделали. Ты мне лучше скажи, что ты по бронекорпусу думаешь.

— А что думать? Делали его в Подольске по танковому стандарту Т-27. Сколько брони надо нарастить — неизвестно. И сколько это всё весить будет — тоже. В общем, надо с нуля начинать.

— А бронестекло?

— Ты о чём? У нас стёкла обычные.

— А вот это неправильно! Должны выстрел ПТР держать. Ищи по своим каналам, я буду по своим. Если не найдём, то будет железный аргумент против усиления бронирования. На эти-то два, 140-й и 160-й, новое двигло воткнём и готово! А усиленному броневику и коробка и ходовая новые потребуются, а может и рама. Подумай над этим.

— И двигатель!

— Нет, движок как раз не проблема.

— Давай, делись! Я ж спать не смогу спокойно!

— Владимир Александрович, успокойся, всё в этом плане хорошо будет! Давай, до завтра, — я просто выпроводил директора ЗИЛа из своего кабинета, а сам, разложив на столе чертёж ЗИЛ-140, принялся прямо по нему рисовать наглядное пособие.

На следующее утро я, из тактических соображений, позволил себе немного опоздать на работу, а руководству завода, соответственно — поволноваться, поговорить и дойти до нужной кондиции. Войдя в кабинет директора и убедившись, что все на месте, подошёл к длинному столу и, не говоря ни слова, разложил на нём первый эскиз.

— Товарищи, здравствуйте. Прошу обратить внимание на чертёж, — впрочем, это было сказано для связки слов, все и так на него пялились. — Так будет выглядеть ЗИЛ-140 с новым восьмицилиндровым мотором, о котором чуть позже. Как видите, мотор длиннее "сто-второго", поэтому радиатор, панели фар переносятся вперёд, становясь почти вровень с крыльями. Чем вы всё это будете сверху прикрывать — меня не волнует. Разбирайтесь сами. Никаких возражений насчёт штампов не принимается, хоть киянками выколачивайте недостающее. Не так уж и много там. В освободившееся пространство в боковых нишах моторного отсека компонуется вся проточная докомпрессорная часть 100-2Ч. Всё должно поместиться с запасом. Вопросы есть?

— Есть! — Важинский не полез со своим особым мнением, которое обязательно было ему положено как главному конструктору, а спросил строго по делу. — Между мотором и радиатором значительный зазор. Не далеко ли перенесена передняя панель?

— Это необходимый запас, чтобы туда можно было установить и 12-ти цилиндровый мотор, который приблизительно на тридцать сантиметров длиннее. Ещё вопросы?

— В процессе видно будет, — буркнул Важинский недовольно, но потом добавил, — всё равно других альтернатив нет.

— Хорошо. Тогда двигатель, — я разложил другой эскиз. — Перед вами 8-цилиндровый двухблочный Х-образный мотор размерности 50Х75. Как вы видите, блоки установлены вертикально на вспомогательный картер, поэтому мотор в высоту имеет больший габарит, нежели в ширину и похож на обычные автомобильные моторы. Восемь цилиндров двухтактника, работающих равномерно, дадут такой же звуковой эффект, как и шестнадцать цилиндров четырёхтактника, то есть ровный гул, из которого будет трудно вычленить работу отдельных котлов. Малая размерность двигателя означает небольшие значения ударных волн при выхлопе из каждого котла, которые гораздо легче эффективно глушить. То есть, двигатель будет тихим. В самих блоках никаких тайн для вас нет, поэтому на них не останавливаюсь. Систему наддува с компрессором полностью берём от 100-2Ч, если потребуется, подрегулируем передаточное число. Но! Без гравицапы, как вы понимаете, пепелац не телепортируется. Поэтому ТНВД. Насос будет двухплунжерный, на базе ТНВД двигателя 100-2. Каждый плунжер теперь будет обслуживать последовательно четыре цилиндра, лежащие в одной плоскости. Поэтому, эксцентрик-толкатель теперь будет иметь четыре выступа с шагом девяносто градусов так, что его, наверное, будет корректно называть уже звездой. Как вы понимаете в этом случае каждый плунжер, при оборотах двигателя две с половиной — три тысячи в минуту, будет совершать от десяти до двенадцати тысяч циклов. Именно поэтому взят за основу ТНВД 100-2 с большим диаметром плунжеров, нежели ТНВД 50-2, зато ход каждого плунжера будет примерно втрое-вчетверо короче. Иначе возвратные пружины не выдержат. Далее, как вы знаете, топливо под давлением выбрасывается через боковое отверстие. В выпускаемом сейчас насосе там стоит двухпозиционный клапан, приводимый эксцентриком, направляющий его к одному из двух цилиндров. Теперь всё будет несколько иначе. Поток, разделяется на четыре канала, заключённые в цилиндрическом корпусе, расположенном вдоль вала двигателя. В каждом канале находится двухпозиционный клапан "открыто-закрыто", приводимый в действие кольцевым эксцентриком-толкателем, вращающимся вокруг общего корпуса каналов с частотой коленвала. Таким образом при каждом ходе плунжера три клапана закрыты, а один открыт, что обеспечивает работу одного цилиндра. В ТНВД для двенадцатицилиндрового движка, соответственно, всё по шесть. Таким образом, используя, в целом, стандартные комплектующие, требующие высокой точности изготовления, имеем качественно новый насос.

— Что, и плунжер стандартный? — хитро спросил, оставшийся начальником отдела после прошлогодних перетурбаций_____

— Нет, с его профилем тебе, дорогой, придётся помучиться.

— Что-то больно сомнительно выглядит эксцентрик на корпусе каналов…

— Принцип ясен, сколько цилиндров — столько клапанов. Если знаете и можете сделать лучше — дерзайте! Это приветствуется.

Дальше уже пошло конкретное планирование работ и разделение ответственности. Мне, кроме общего контроля, достался, естественно, сам мотор. Двигатель решили делать целиком на ЗИЛе, задел остнастки по пускачам ещё остался, но последние достижения, касательно дизелей Мамина, надо было учитывать. Сразу после совещания я отправился на почту и отправил телеграммы-молнии в отделы моего ведомства в Марксе и Сталинграде с требованием выслать в кратчайший срок чертежи, описание всех изменённых деталей 50-2 за прошедший год. Рекорд поставили немцы, испортив лейтенанту Поздняку рыбалку, любившему посидеть в тишине с удочкой на охраняемой территории, что гарантировало от конкурентов. Поплавковый АИР-5 приводнился прямо рядом с ним, распугав всю плотву, и курьер-чекист, встав на поплавок, громко поинтересовался, кому можно сдать документы и посылку. Как бы то ни было, утром следующего дня я их уже имел перед глазами. Из Сталинграда вести пришли чуть позже, по железной дороге.

К этому моменту у нас уже вовсю крутился на стенде стандартный насос, но с изменённым толкателем — шестилучевой звездой. А мы, тем временем, рассматривали разные варианты клапанного механизма ТНВД и решили, в конце-концов делать два варианта. Первый, мой, был сложен в плане компоновки в корпусе, но имел гораздо более короткие трубопроводы. Второй, с размещением каналов в кольцевой муфте вокруг вала, экономил целых три шестерни и хорошо вставал в корпус, но требовал длинных коммуникаций. Впрочем, проблема была не в самих трубках, а в их стыках, которых хотелось иметь как можно меньше.

Приблизительно таким же темпом шла работа и дальше, благо ничего принципиально нового изобретать не приходилось и новый мотор рождался как комбинация различных деталей серии 50 и 100. Лучше всего это было видно на примере коленвала 100-го калибра со щёками 50-го. Это тянуло за собой мелкие изменения шатунов и так далее.

Как бы то ни было, через две недели уже имелся готовый 4-х цилиндровый блок с "усечённым" ТНВД, плунжерная часть которого была новой, а распределительный клапанный механизм остался от предшествующего поколения. Мотор погоняли на стенде, зафиксировав максимальную мощность в 75 лошадиных сил. Падение мощности после мероприятий по "экологизации" оказалось больше, чем в сотой серии, что объяснялось применением неоптимального, избыточного компрессора и увеличения потерь на трение вследствие роста геометрических размеров нагруженных деталей. Встал вопрос об испытаниях одноблочного мотора на шасси и тут я убил сразу двух зайцев, а может и трёх, пожертвовав для этих целей свой "Газик". Третий заяц был неявный, перед тем как отдать машину в работу я, при помощи Петра Милова, выкинул оттуда бензиновый движок и припрятал в сарае. Что с ним делать, пока не знаю, но моё и выбрасывать жалко.

Для установки 50-4Ч на Форд-А потребовалось установить переходник-редуктор, так как оси мотора и коробки не совпадали, как и рабочие обороты. Все работы по "пересадке сердца" заняли три дня, которые я, буквально, промаялся без колёс. Когда же, наконец, отогнав штатного испытателя, уселся за руль и попытался тронуться с места, чуть не впилился в стоящий грузовик. Не ожидал, однако, такого резкого старта. Переключать передачи научился тоже далеко не сразу. Коробка без синхронизаторов, отсутствие тахометра и непривычный звук мотора делали эту задачу просто невыполнимой, пока не приноровился рефлекторно оценивать соотношение скорости и оборотов мотора "на слух". Это всё мелочи, главное — я оказался обладателем эксклюзивного заряженного "Газика", который демонстрировал сумасшедшую для своих собратьев динамику. Правда, как меня не уговаривали, испытания на достижение максимальной скорости я проводить не стал. Жить хочется и машину всё-таки жалко.

Двухблочный мотор был готов за неделю и один день до крайнего срока, и, почти не тратя времени на стендовые испытания, сняв максимальную мощность в 155 сил, его сразу передали для монтажа на шасси. На стенде остался крутиться на ресурс 12-ти цилиндровый 225-сильный вариант, ставить который было пока некуда. ТНВД же, в нескольких экземплярах, крутились на стенде уже давно. В ходе этих прокруток остановились всё-таки на моём варианте компоновки, применив, с одной стороны, посадку распределителя прямо на плунжерную пару и жёстко замкнув с другой стороны на корпус ТНВД боковым креплением. Несколько раз пришлось менять пружины, буквально нащупывая наиболее выносливый вариант по размерам, сечениям, конструкции и стали. В конце концов, поняв, что бесполезно теряем время и таких живучих пружин, чтобы выдержали от десяти до тридцати тысяч циклов сжатия-растяжения в минуту, мы не родим, применили вместо эксцентрика-толкателя полноценный копир, который обеспечивал движение плунжера не только вперёд, но и назад.


На шасси первый дизель 50-8Ч смонтировали на резиновых подушках и стали размещать электро-пневматический "обвес", пользуясь стандартизированными посадочными местами на картере, подгоняя другие крепления к раме прямо "по месту". В результате компрессор разместился в левом боковом развале "икса", там же слева, в свободном пространстве оставшемся от котла прежнего оппозита, встали фильтры. Стартер и генератор смонтировали в правом развале. Соответственно справа же получили свою прописку аккумулятор и баллон ВВД тормозной системы и системы запуска. Последняя была замкнута на два из четырёх цилиндров ближайшего к салону блока, остальные штуцеров не имели. Поршневой компрессор ВВД, традиционно для ЗИЛов, монтировался на коробке передач.

После того, как всё было установлено, обнаружился довольно большой запас свободного места в моторном отсеке перед передним пассажирским сидением и я, своим самодурством, приказал установить там ящик, прикрытый со стороны салона съёмной панелью. Получился этакий гипертрофированный бардачок.

— Семён Петрович, зачем? Возиться с ним только, да салон корёжить! — Важинский был резко против "коробочки", считая её лишней работой, а время поджимало.

— Это абсолютная необходимость, Евгений Иванович, там будет установлена радиостанция.

— Уморил! — Важинский от души расхохотался. — Ты размер себе представляешь? Да это же целый комод! Как ты её засунешь туда?

— Даже думать об этом не буду! Пусть те, кто радиостанции проектируют, теперь исхитрятся. Нам ради них машину, что ли, переделывать?

В законченном виде легковой ЗИЛ, после всех доработок, приобрёл, на мой взгляд, гораздо более гармоничный внешний вид. Исчез глубокий провал спереди, панели фар лишь чуть-чуть были углублены между крыльями и решёткой радиатора, которая, оставаясь такой же узкой, как и раньше, теперь плавно изгибалась по изящной кривой снизу-вверх-назад и продолжалась до самого "родного" круглого капота. Теперь для доступа к мотору требовалось не только поднять крышку "кастрюли", но и откинуть решётку вперёд. Под этой декорацией, вместо прежнего узкого и высокого радиатора, смонтировали стандартный с ЗИЛ-5, который был шире и ниже. Перед ним снизу был установлен маслорадиатор, а воздухо-воздушный смонтировали прямо перед блоком двигателя выше вала. Получилось что он, находясь позади вентилятора на удлинённом валу, получил хороший обдув сверху через горизонтальную секцию решётки. Этому способствовали и её поперечные декоративные планки, отклоняющие набегающий поток вниз. Таким образом, изготавливать новые кузовные панели практически не пришлось, если не считать почти плоских горизонтальных пластин-заглушек между решёткой и крыльями.


Эпизод 10

Трудности возникли там, откуда я и подумать не мог. До "презентации" оставалось всего три дня, когда на автозавод, лично посмотреть, как идут дела, заявился начальник ВАТО собственной персоной. Доклады докладами, но видно, Иван Алексеевич, следуя мудрой пословице, решил один раз увидеть. Но это ещё полбеды, инициатором "инспекции", с подачи "шефа" женских трудовых коллективов, товарища Артюхиной, выступил сам нарком внутренних дел. Вот эта троица, солнечным летним утречком и осчастливила нас своим визитом.

Тогда-то я и увидел в первый раз Ежова, которого уже запланировал раньше времени в покойники. Если не знать заранее, что эффект от его деятельности сравним по человеческим жертвам с полноценной атомной бомбардировкой, то, как ни странно, этот маленький человек на большой должности, произвёл бы на меня, скорее, благоприятное впечатление. Аккуратный, затянутый в ремни, с каким-то детским, добрым выражением лица. Никогда бы не подумал, что этот гном способен наворотить такое. В сущности, мне его стало даже жалко и я поймал себя на мысли, что прежде грубого хирургического вмешательства неплохо было бы попробовать терапию, пока болезнь не зашла слишком далеко. Пришлось жёстко себя одёрнуть. Я не доктор, а совсем наоборот и риск, лично для меня, и в том и другом случае, фактически, одинаков. Завалить Ежова может даже безопаснее. А если принимать в расчет государственный интерес, то тут и сомнений быть никаких не может — резать! Вот только, кто займёт его место?

Когда машины с высокими посетителями въехали на территорию завода и подрулили прямо к спеццеху, ЗИЛ-140 был уже готов, как раз собирались сделать на нём первую испытательную поездку, а с 160-м ещё возились сборщики. Рожков с Важинским, предупреждённые ещё с КПП, пробравшись задворками, встретили начальство при входе. Ну, а я и так крутился возле машины, очень уж хотелось прокатиться на первом отечественном автомобиле высокого класса.

В прошлой жизни мне немало довелось покататься на таких шикарных "тачках", вот только были они все иностранными. Так что, мне было с чем сравнить. На шасси ещё не стояло мотора, а я уже, лазая по салону, извёл Важинского замечаниями и настойчивыми рекомендациями. Конечно, требовать климат-контроля было бы слишком, но "кондей" в элитной машине, с кожано-деревянным салоном, светлым, дубовым у 140-го и тёмным, буковым у 160-го, явно не помешал бы. К сожалению, всё ограничилось небольшими усовершенствованиями системы вентиляции. То же самое касалось элементарных ремней безопасности, необходимость которых, кроме меня, никому не была очевидна. В итоге, Евгений Иванович обещал подумать над всеми этими усовершенствованиями, мне же взаимно пришлось пообещать никому о них не рассказывать, чтобы не создалось впечатления недоработок. Пусть уж в серии постепенно внедряют, главное сейчас — мотор!

ЗИЛ-140 выкатили из цеха на руках, так как внутри было довольно тесно и "стартовать" оттуда было опасно, никто не хотел "срезаться" в самом конце и повредить машину накануне почти накануне "генеральной" демонстрации. Мне даже было чуточку жаль, что в этот раз не было толпы заводчан, плакатов, всеобщего праздника, как во времена рождения ЗИЛ-5.

— Гляжу, с новым мотором вы, товарищи, справились, — едко подшутил Ежов, отчего на его лице промелькнул злой оскал, сменившийся тут же нормальной человеческой улыбкой, — сразу видно отличную организацию масс на трудовой подвиг!

— Всё только благодаря помощи вашего наркомата в лице товарища Любимова! — не остался в долгу Лихачёв. К словам и того и другого не придерёшься, а что в виду имелось — поди разбери.

Гости осмотрели машину снаружи и Иван Алексеевич, полувопросительно изрёк, обращаясь ко всем сразу.

— Выглядит неплохо, а товарищи?

Окружающие тут же дружно с ним согласились, кроме главчекиста, который нетерпеливо заметил.

— Что мы всё вокруг ходим? Давайте уж, покажите каково это чудо техники на ходу.

— Двигатель надо сначала прогреть, это займёт пять-десять минут, — поспешил вмешаться Важинский, опасаясь известного эффекта демонстрации опытного образца. — Не желаете пока взглянуть на салон?

— Да, товарищ Важинский правильно говорит, надо подождать, — поддержал своего бывшего подчинённого Лихачёв, знакомый с дизелями не понаслышке и хорошо осведомлённый, что холодный мотор никого никуда не повезёт. — Раз такое дело, приглашайте!

Евгений Иванович галантно проводил товарища Артюхину до правого заднего места и усадил, придержав дверь. Сам сел, в качестве гида, на водительское место. Лихачёв подсуетился и, буквально, плюхнулся на переднее пассажирское сидение, Ежову не осталось ничего, как занять место сзади. Как только Важинский захлопнул дверцу, двигатель завёлся с полоборота и заработал на холостых. Нам, стоящим снаружи, вообще поначалу показалось, что крутится только вентилятор и у меня даже сердце ёкнуло. Но прислушавшись можно было различить и тихий шёпот движка. В том, что всё просто замечательно, можно было убедиться, обойдя машину сзади и послушав звук выхлопа, напоминавший гудение пламени в печке. Впечатлён был не только я один, выражение глубочайшего удовлетворения проделанной работой читалось на лицах всех окружающих. Нам, конечно, и раньше приходилось запускать мотор на машине, но он был всегда раскапотирован и "недособран", то без фильтров, то без глушителя. Да и стоял ЗИЛ в помещении, что искажало реальную картину.

Внутри салона, между тем, происходило что-то странное. Все окна и форточки были закрыты, поэтому слышно было только самые громогласные изречения сидящих внутри, не добавляющие нам оптимизма. С Евгением Ивановичем, похоже, от счастья и избытка чувств, приключилась истерика. Он просто невоспитанно ржал в голос, что никак не вязалось с его обычным образом полуинтиллигента-полутехнаря. Лица же высокой комиссии, выражавшие сначала недоумение, стали злыми, только Артюхина казалась сильно обеспокоенной. Ежов, судя по всему, либо молчал, либо выражался тихо, мне, с моей стороны, он был плохо виден. Зато товарища Лихачёва было слышно куда как хорошо! И в выражениях он стеснялся, разве что, Артюхину.

— Хватит ржать, старый пень! Прекрати немедленно, якорная цепь!!! Ты что!? Над нами смеёшься!!? Я те посмеюсь, слизь медузья, будешь гальюны в "столыпине" конструировать!!!

Справедливости ради, надо сказать, что ругаться громко Лихачёв стал не сразу, а Важинский, мужественно, но безуспешно, несколько раз делал попытки взять себя в руки, но потом, видимо поняв всю их тщетность, вывалился из машины и, согнувшись от смеха чуть ли не пополам, только махал рукой в сторону капота.

— Рожков, едрёна вошь!!! — продолжал разоряться во весь голос Иван Алексеевич, приоткрыв свою дверь, — Вы здесь что, за дураков нас держите!?

— Товарищи, видимо, не понимают серьёзности момента, — поддержал его Ежов, вылезая из машины. — То у вас тут спектакль "Бурлаки в цеху", то главный конструктор ухахатывается в ответ на просьбу завести двигатель. Ничего, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним!

— Ааа, Любимов!!! Довёл таки Евгений Иваныча! — обратил Лихачёв внимание на меня, — Недаром он мне на тебя жаловался всегда! Смотри, ему ж теперь на Канатчикову дачу прямая дорога!

Мы с Рожковым, да и все остальные, кто был свидетелем этой сцены, откровенно говоря, "залипли", не понимая, что происходит. Конец вакханалии положила Артюхина, проявив харизму и природный талант руководитея.

— А ну тихо! Прекратить!!! — команда Александры Васильевны прозвучала настолько резко и твёрдо, что Лихачёв подавился на полуслове, а Ежов даже чуть присел. В установившейся почти мёртвой тишине, казалось потрескивают электрические разряды, настолько мы были взвинчены. Тишина нас и примирила, вернее то самое "почти". ЗИЛ-140 продолжал "шуршать" на холостых и начальник ВАТО, сдвинув кепку на затылок, только и смог сказать.

— Не может быть! И давно?

— Да как сели, я сразу тумблер под рулём щёлкнул и стартёр выжал, не задумываясь, — ответил справившийся с собой после окрика Артюхиной Важинский, но всё ещё давя смешки. — Мотор завёлся, работает, а вы мне и говорите, мол, давай запускай…

— Погоди, — остановил я Евгения Ивановича, — а сам-то ты как понял, что движок крутится?

Важинский вдруг сделался предельно серьёзным, поднял вверх указательный палец и важно изрёк.

— Манометр!

Действительно, если амперметр просыпался сразу при включении "массы", то измерить давление масла на незапущенном двигателе было невозможно.

Когда все осознали комичность ситуации, шуткам и подначкам не было придела. Главной мишенью заводчан, как родной, оказался Лихачёв, который виртуозно отшучивался, искренне смеясь. Артюхина, тоже знакомая рабочим не понаслышке, его поддерживала, как могла, хотя ей уделили гораздо меньше внимания, как "слабому" полу. Хотя на язык заслуженная пролетарка могла поспорить с любым острословом. И уж совсем легко отделался Ежов, правда, получив увесистый шлепок по спине от переполненного чувствами сборщика. Нарком улыбался и даже пытался посмеиваться, сохраняя лицо, но было видно, что это даётся ему нелегко.

— Глянь, твой-то начальник обиделся, — тихо сказал мне подошедший сзади старый знакомец Евдокимов, шагнувший из мастеров в начальники опытного цеха, — как бы худого не вышло.

— Не боись, Михалыч, — попытался я возразить шёпотом, хотя и сам думал о том же, — большие люди маленького роста, порой, болезненно самолюбивы. Но ведь товарищ Ежов пользуется доверием партии? Значит, партия верит, что он сможет побороть этот свой очевидный недостаток.

— Партия-то она большая, да вот мы люди маленькие, — пессимистично подвёл черту умудрённый жизненным опытом пролетарий.


Эпизод 11

Прогревшийся ЗИЛ-140, ведомый ЗИЛовским испытателем, сделал пару кругов по территории завода. Водитель, подъехав к начальству и, по прежнему, сидя за рулём, доложил, что никаких особенностей, по сравнению с предшествующим вариантом машины, ни по управлению, ни по динамике, не чувствует. Всё в пределах нормы. В ответ на это высокие гости выразили желание лично опробовать автомобиль. Ещё пару кругов пришлось подождать, а потом долго отговаривать пассажиров от поездки в город. Особенно Ежова, который в ответ на очевидное замечание, что машина формально не прошла испытаний и не изучена, поэтому первый же регулировщик её остановит и будет прав, заявил, что раз внутри нарком, которому регулировщики подчиняются, то и опасаться нечего.

— Товарищ народный комиссар! Занимаемая вами должность не даёт вам право определять пригодность этого автомобиля для движения по городским улицам. Этим занимаются вполне определённые лица, которые и несут за это ответственность. А случись что? Кто отвечать будет? Испытатель? Регулировщик? Или нарком, который формально всего лишь пассажир? Что подумают обычные граждане, если мы будем нарушать правила, которые сами же и устанавливаем? Какие выводы сделают? — я не выдержал "ментовской" философии и высказал то, что думал, тут же об этом пожалев. Полина и так беспокоится, а я ещё и нарываюсь. Спасибо Евдокимову, который, будто бы неудачно повернувшись, толкнул меня в плечо, а то неизвестно, какие бы ответы я дал на собственные вопросы, ибо по моему настроению, до ненормативной лексики было рукой подать.

— Лейтенант, обращаясь к старшему по должности и званию, нужно спрашивать разрешение! — Ежов решил напомнить о субординации и о том, кто здесь большой начальник. Рабочие вокруг неодобрительно зароптали, отчего нарком сморщился, будто лимон проглотил и, махнув рукой, заявил, — Ладно, вы здесь заканчивайте сами, у меня дела.

Слово "дела" он произнёс чуть громче, чем надо бы и после небольшой паузы. Намёк более чем прозрачный. Да, не складываются у меня отношения с местным начальством. С руководством, которое в делах и заботах — ещё более-менее. И споры, и даже ругань, но всё по делу. А вот с начальством — никак. Тем хуже для него.

— Его бы покрасить в изумрудный цвет, назвать ЗИЛ-Седан или ЗИЛ-Лимузин и поставить серебряного оленя… — прервал мои размышления Евгений Иванович, мечтательно глядя на машину, вокруг которой собиралась команда инженеров-испытателей для контрольной поездки в сопровождении грузовика ЗИЛ-5 до Подольска и обратно.

— Олень, это не отсюда!!! — не согласился Лихачёв. — Это вместо НАЗ типа "А" начать надо делать собственные автомобили, приспособленные к работе и нашим дорогам, как ЗИЛ. А на них можно хоть оленей, хоть довольных поросят прикручивать.

— Олень "не отсюда", а на капот, — полез в спор Важинский. — Машина-то представительская. Пафоса надо и красоты!

— Олень-то красота и, как вы там сказали, пафос? Самим себе рога рисовать? — влез в разговор Евдокимов. — Не немцы чай…Вот ведмидяка — да! Коняга, башня крепости…Вы еще огрызок ладьи предложите!

— В геральдике есть такая зверушка олень. С вполне конкретным значением. Олень является эмблемой воина, мужского благородства. Особенно популярен олень как эмблема в Англии и Германии. Согласно древнему поверью германских народов, олень способен одним своим запахом отогнать и обратить в бегство змею. И это качество послужило основанием рассматривать оленя как эмблему борьбы со злом, эмблему благородного воина, сильного не столько физической силой, сколько идейной убежденностью, силой духа, своими моральными качествами. Не зря он именуется "благородный олень". Очень, знаете ли, наглядный плевок в сторону гнилой аристократии, — подвёл идеологическую базу под свою позицию Важинский.

— Оленей-тюленей не надо! — как член ЦК Артюхина не могла пропустить мимо ушей такой важный с политической точки зрения вопрос, — Нужна скульптурная композиция, отражающая нашу борьбу за победу коммунизма! Пролетария с молотом например! А лучше рабочего с молотом и колхозницу с серпом! Так будет правильнее!

— Но эмблема должна ещё и отражать принадлежность машины к нашему автозаводу, — вмешался директор Рожков. — Борьбу за наше дело лучше всего будет символизировать бюст, или лучше фигура в полный рост Владимира Ильича, указывающего нам верный путь. И понятно сразу, где такие машины делают.

— Рабочего и колхозницу нельзя. Бюст Ленина — тоже, ибо при аварии — некузяво… — отмёл я начисто идеологию, — Вдруг наша машина, не дай Бог, ребёнка задавит. Что скажут? Что пролетарии, а тем паче, товарищ Ленин людей убивают? Чистый капот — наше всё. Пусть просто будет надпись "ЗИЛ". Машина красива и монументальна, уже сама по себе является символом нашей борьбы к которому не нужно добавлять никакой вычурности.

Тема разговора мне вообще не нравилась, больно уж скользкая. Мало того, что за собой следить приходится, чтобы чего-нибудь не ляпнуть, так положение обязывает и за другими присматривать. Один только Ленин чего стоит! Так и вижу — Ильич в развевающемся пальто с кепкой, зажатой в правой руке, указующей в светлое будущее. А машину, видимо, "Дух коммунизма" назвать надо! Вот теперь стою и думаю, не найдётся ли доброхотов, подметивших, что товарищ Любимов выступил против Ленина.

— С такой точки зрения нужен красноармеец со штыком! Для загранпосольств, чтоб зазевавшихся на переходе буржуев тыкал в задницу! — обсуждение постепенно захватывало всё новых и новых спорщиков, уже собралась приличная толпа рабочих, выдающих, порой не без сарказма, всё новые предложения.

— Высоко получится, так что тыкать красноармеец будет в пузо… — осадил горячих Евдокимов. — К тому же, буржуи обычно ездят, а не пешком дорогу переходят на улицах. Говорю, лучше медведь! Это наше, родное, сразу понятно, чья машина.

— Раз так, то герб СССР ещё понятнее будет! — Артюхина встала на "государственную" позицию, но тут же опять сползла на политику. — А лучше — серп и молот! Или красный флаг! Как символ борьбы трудящихся всего мира!

— Этого делать нельзя! — я опять нашёл аргументы "против". — Машины стареют и их выбрасывают на свалку или сдают в утиль. Это ж простор для провокаций на тему, что и СССР, и борьба трудящихся рано или поздно окажутся на свалке истории! Поэтому — никакой государственной символики! Если уж так надо, то во время официальных мероприятий достаточно будет на крыльях установить пару маленьких красных флажков, настоящих, предусмотрев крепления заранее.

— Резонно, но политически неграмотно, товарищ Любимов, — обиделась Артюхина, — Советская власть никогда на свалке не окажется!

— Если уж государственные символы не подходят, то может Тур к месту окажется? — снова стал гнуть "зверскую" тему Важинский. — Посудите сами, грузовики ЗИЛа уже украшает стилизованная бычья голова. Поставить её на лимузин не очень эстетично, но поддержать марку надо. Значит, нужна полноценная фигурка дикого быка. Это вполне в русле традиций. Тур — самое опасное животное Европы нового времени. Дикий бык под два метра в холке и весом под тонну, с подвижностью лошади и полным отсутствием страха. Медведь смотрится на его фоне бледно. Если только не камчатский. Окрас быка, черный с белым — самое то для лимузина. Тур — предок домашнего скота. Получается прямая связь с трудящимися. В геральдике Тур тоже весьма уважаем и авторитетен. А значения у тура и дикого быка вообще — тьма. Выбирай что нравиться — от древнешумерского символа власти над землей и космосом до средневекового поверья в Европе, что смерть ездит на черном быке. Ну и в христианстве бык — символ дикой злой силы с тех времен, когда христиан зажаривали в железных быках. Для государства воинствующих безбожников самое то. Таким образом, идеологически всё правильно и в глаза не бросается, как герб СССР.

— Вы считаете, что вымершее парнокопытное лучше красного флага? — подозрительно посмотрела на Важинского Артюхина.

— Александра Фёдоровна, красные флаги будут, когда они уместны. А если мы эти машины за границу продавать будем? Или, скажем, дарить главам государств? Какой-нибудь буржуй или король заштатной Румынии под красным флагом разъезжать будет? — вступился за конструктора Лихачёв. — Мне идея Евгения Ивановича нравится. Задел есть уже хороший. Грузовик — бык. Лимузин — тур.

— Да, и посмотрите, Европа, Азия, Северная Америка, Африка — везде бык в авторитете! Я уж не говорю, что бык — символ земли, надежности, мощи, поступательного движения вперед, жизни, особенно для крестьян. И он гораздо понятнее и ближе массе, чем всякие ягуары, как у англичан, и, что греха таить, неизбежность победы коммунизма. — Важинский продолжал развивать тему и хватил через край.

— Как вы сказали? — переспросила Артюхина.

— А как есть, так и сказал. Если бы, например, в Европе пролетарские массы по-настоящему осознали эту неизбежность, то давно бы уже революцию сделали, — быстро нашёлся Евгений Иванович. — Однако же Советская власть только у нас пока. Вот пусть на тура и любуются, в меру понимания. Но, раз это будет на капоте, то тур должен нагнуть голову — "Тур атакующий". Для иностранцев автомобиль обозначим как "Tur-attacer". Звучит красиво.

— Ладно, так и быть, уговорили. Но, всё равно, этот вопрос, мне кажется, должен решаться на самом верху. Всё-таки эта машина — достижение всего нашего Советского государства и мелочей здесь быть не может. Проведите партсобрание и примите решение. А я уж выйду с предложением в ЦК, — согласилась, наконец, Артюхина.


Эпизод 12

На показ "Туров" высшему руководству партии я опять не поехал. Интересно было бы, конечно, всё увидеть своими глазами, но и мозолить чрезмерно глаза начальству мне не хотелось. Было какое-то странное предчувствие, что являться в Кремль мне не стоит. Я ограничился лишь пространным "Заключением" по автомобилям, разнеся их конструкцию в пух и прах за кузов на деревянном каркасе и отсутствие усилителя руля и гидропривода тормозов, чем попутно оправдал отсутствие машины "усиленного бронирования". Действительно, вес такого автомобиля был бы для имеющегося шасси чрезмерным и погибнуть в автокатастрофе во время обычной поездки у пассажиров было бы гораздо больше шансов, чем от весьма редкого случая обстрела из противотанкового ружья. Из которого надо было ещё попасть в весьма резвую цель. Кстати, бронестёкол тоже не было. Придётся товарищу Сталину удовлетвориться частичной защитой от винтовки или ручного пулемёта и озаботиться проблемой прозрачной брони.

Не забыл я и пнуть Важинского полноприводной модификацией, так как страна у нас большая, а дорог мало. Тут уж Евгений Иванович "Кегрессом" не отделается, будет джипы конструировать как миленький, ибо полугусеничный лимузин — нонсенс. Может потом и грузовикам польза будет. Свою писанину я составил в трёх экземплярах и направил по команде Ежову, а заодно и Лихачёву со Сталиным.

По рассказу Рожкова, ибо главный конструктор ЗИЛа со мной три дня не разговаривал, хотя я честно не касался вопросов кондиционеров, ремней и прочей мелочи, ЗИЛ-140 и -160 были приняты очень благосклонно. Они действительно были на уровне "выше среднего" для машин такого класса. Утвердил СНК и "Тура", фигурку которого потом, победив в конкурсе скульпторов, изготовила сама Мухина.

Забегая вперёд, скажу, что в таком виде машины выпускались спеццехом ЗИЛа малой партией всего два года, до тех пор, когда в связи с большим интересом за границей не было принято решение развернуть их массовое производство. За эту пару лет моторостроители из Маркса довели до ума сырой в серии мотор 50-8Ч, а сами автомобили получили новые цельнометаллические кузова, прошедшие небольшой "рестайлинг", приблизивший их, скорее, к американцам, чем к итальянцам. А мне они больше всего напоминали при взгляде спереди увеличенную в размерах "Победу". Действительно, для улучшения обдува радиатора, декоративную решётку расширили снизу от крыла до крыла, из-за чего фары переместились в крылья. Выше решётка стала более "вертикальной", а капот приобрёл нормальный для того времени вид, слегка приподнявшись по центральной оси и отчётливо выделяясь клином. Салон в новом кузове тоже чуть расширился, поэтому снаружи передние крылья как бы слились с задними, не оставляя места атавизмам вроде подножек. "Внутри" тоже "устранили" указанные мною недостатки, особенно намаявшись с кондиционером, вернее с фреоном для него. Даже с гидравликой было всё значительно проще.

Кроме седанов и лимузинов с 8-ми и 12-ти цилиндровыми моторами стали выпускать спортивные купе и кабриолеты ЗИЛ-120, длиннобазные лимузины ЗИЛ-180 с увеличенным салоном, ставшими симбиозом двух "прародителей", полноприводные вездеходы ЗИЛ-200, поставлявшиеся почти исключительно в армию, для высшего командования. "Туры" шли не только на обслуживание советских органов власти, служили наградами и подарками выдающимся людям СССР и иностранным политическим деятелям, но и работали в такси, а также стали значительной статьёй экспорта. На "Атакерах" ездили не только царь Болгарии и король Югославии, президент Турции и иранский шах, но и сам барон Маннергейм. ЗИЛовские легковушки, без преувеличения, можно было встретить на всех континентах.

На вырученные средства к концу тридцатых годов провели полную реконструкцию бывшего автосборочного ГАЗ N2, ставшим Автозаводом Ленинского Комсомола, перенеся полностью производство "Туров" туда. Это сыграло значительную роль в войне, когда на фронт массово пошли простые и неприхотливые утилитарные вездеходы "Тур-тонна с четвертью", укомплектованные серийными моторами ЗИЛ-100-2 и ставшими основным средством тяги противотанковых артполков.


В небесах, на земле и на море. Обо всём понемногу


Эпизод 1

Эскадрилья тяжёлых бомбардировщиков Туполева шла в безоблачном небе на высоте около четырёх тысяч колонной, со значительными промежутками между звеньями. Нельзя сказать, что зрелище было особо выдающееся, самолётов в Советском Союзе хватало и летали они часто. Не знаю, как там было в "эталонном" СССР, но здесь над Москвой постоянно что-то жужжало. Или это были пассажирские АНТ-9, которые обслуживали всё новые линии, об открытии которых регулярно сообщали газеты. Или яковлевские АИР-ы, игравшие роль "воздушного такси". Но больше всего, конечно, было У-2. Аэроклубы росли как на дрожжах и даже в Кожухово обустроился один такой, с гидроуклоном на поплавковых "кукурузниках" и летающих лодках Ш-2. Записаться туда мог любой желающий, и от добровольцев отбоя не было.

Отчасти в этой ситуации была и моя "вина". Выпуск двигателей шёл с большим опережением изначальных планов не только на ЗИЛе, этот же эффект наблюдался и на Московском авиамоторном заводе, который проектировался и оснащался под гораздо более сложные бензиновые изделия. К тому же, авиадизеля имели в своей основе относительно дешёвый автомобильный мотор. Хотя его ТНВД и был довольно дорогим и имел самую большую долю в себестоимости изделия, но в целом, Д-100-2 по цене сейчас обходился даже дешевле, чем моторы АМО-3, если бы ЗИЛ продолжал их выпуск. То же самое касалось и АЧ-100-2, из лёгкого металла, применение которого компенсировалось отсутствием водяной системы охлаждения. АЧ-130-2 обходился государству, из-за большего размера, всего на двадцать процентов дороже "прародителя".

Продукцию авиамоторного завода просто надо было куда-то девать, а единственным военным "потребителем", из-за особенностей дизелей, могли пока стать только дальние бомбардировщики, выпуск которых ограничивался стапельными местами под такие большие воздушные корабли. Все попытки применить АЧ-130-4 в тактической авиации натыкались на то, что эти двигатели не переносили резких манёвров из-за масляной системы охлаждения внешних поршней. Даже сильный крен вызывал скопление масла во внешнем картере одного из цилиндров, которое оттуда было весьма сложно отвести. Чаромский работал над этой проблемой, даже оснастил каждый котёл собственной системой маслоотвода, объединив их общей магистралью, что усложнило двигатель, но удовлетворительного решения так и не добился. Большая часть масляных насосов в таком положении в каждый момент времени работала вхолостую, а потом, во время любого манёвра, шла резкая нагрузка, что не способствовало долговечности приводов, которые часто ломались. Без отвода масла разрушение конструкции двигателя было практически неизбежно. С АЧ-130-2 и АЧ-100-2 всё было гораздо проще из-за меньших объёмов масла, которое легко вытеснялось во внутренний, главный картер и единственной масляной помпы там установленной, постоянно работающей под нагрузкой. Но и на них больших кренов рекомендовалось избегать.

Так и остались истребители, разведчики и лёгкие бомбардировщики без дизелей, зато гражданская авиация просто расцвела. Ей не требовалось совершать кульбиты, зато дешевизна, экономичность и лёгкость моторов были как нельзя кстати. В ту же копилку упала и отмена строительства дюралевых катеров Г-5, давшая резервы проката. Пассажирские машины АНТ-9, немного более скромных размеров, чем ТБ-3, выпускались мастерскими ГВФ, в ангарах и цехах которых они впритык, но помещались. Эти машины, с тремя АЧ-130-2 в 280–300 л.с. уже успели стать массовыми, в отличие от более крупного АНТ-14 "Правда", который был гражданской версией ТБ-3. Деревянно-полотняные У-2 и АИРы и вовсе служили "побочной и тренировочной" продукцией существующих и вновь строящихся авиазаводов. Кроме них, в небе изредка попадались и неизвестные мне конструкции летательных аппаратов, а однажды, над центральным аэродромом, я даже видел настоящий вертолёт.

Впрочем, явление это дизельное изобилие было, скорее, временное. У Чаромского с Брилингом уже наметились нешуточные неприятности вплоть до полного сворачивания выпуска их моторов, вместо которых ставился в работу микулинский М-34, в котором были полностью использованы все наработки по наддуву и редукторам, проверенные на дизелях, и уже теперь бензомотор значительно превосходил 640-сильные АЧ-130-4 по мощности, приблизившись к 850 л.с., не имея ограничений по манёвру. АЧ-130-8, хоть и раскручивались до 1250 сил, а с новыми ТНВД могли бы стать и массовыми, но проблемы 4-х цилиндровой версии на них проявлялись ещё более ярко, делая полёты, просто-напросто, опасными. К тому же, в отсутствии винтов регулируемого шага, реализовать мощность в тягу было непросто и особой разницы между моторами 850 и 1250 л.с. в этом плане не было. Такое положение привело к тому, что даже Калинин на своём гиганте — шестимоторном К-7, отказался от дизелей в пользу микулинских моторов, хотя, по идее, маневрировать сверхтяжёлому, по нынешним меркам, самолёту, не надо. Чаромского пока что спасала дешевизна оппозитов, шедших в гражданскую авиацию, но в приоритете были военные и предложения передать строительство авиамоторов АЧ на заводы ВАТО, освободив мощности для М-34, звучали всё чаще.

Пока я размышлял над проблемами отечественной авиации, тяжёлые бомбардировщики приблизились и от головного отделился маленький самолётик, рассмотреть который, из-за большого расстояния, мог только человек с отличным зрением, либо вооружённый биноклем. Распушив белый дымный хвост из подвешенной дымовой шашки, мишень вошла в пикирование и, набирая скорость, понеслась к земле. Что в это время происходило за высоким валом капонира, в котором собрались наблюдатели, видно не было, зато, когда дымная черта прошла воображаемую отметку в две тысячи метров, извещая об этом, с земли зачастили очередями зенитные автоматы. Я ожидал увидеть трассы снарядов, но их не было и оценить "на глаз" точность стрельбы было не возможно. Не смотря на это, прошло всего три-четыре секунды, как трасса мишени из прямой черты превратилась в череду замысловатых завитков, ощутимо снизив скорость падения.

— Есть! Молодцы! — воскликнул начальник ГАУ, комкор Ефимов и бросил на меня торжествующий взгляд.

Зенитчики, между тем, перенесли огонь на следующую мишень, которую постигла та же участь. Так происходило раз за разом, за редким исключением. Всего два, из уже сброшенных девяти жертвенных самолётиков, довели свою трассу до самого конца. Но сколько бы мишеней ни было запущено, все они, достигнув земли, возвещали об этом столбами чёрного дыма.

— Я думаю, всё понятно, — высказал своё мнение главком ВВС КА Алкснис, — нет смысла продолжать.

— Да, можете отозвать самолёты, только боеприпасы зря тратим, — согласился с этим мнением Ворошилов и связисты уже приготовились развернуть находящуюся на подходе последнюю тройку бомбардировщиков, но я, шкурой чувствуя неладное, не согласился.

— Напротив, продолжать смысл есть! Пусть сбрасывают, а зенитчикам, товарищ комкор, — посмотрел я на Ефимова, — стрелять не стоит. Пусть берегут боеприпасы. Что-то мне подсказывает, что мишени развалятся в воздухе и без помощи доблестных артиллеристов!

— Вы на что намекаете! — вызверился Ефимов.

— Я не намекаю, я сомневаюсь. И хочу свои сомнения развеять, — холодно отрезал я. — Практика, как известно, критерий истины, а болтая, мы теряем время.

— Поддерживаю товарища Любимова, — иного от главкома ВМС КА Кожанова я и не ожидал.

— И я тоже товарища Любимова поддэрживаю, — тихо высказался Сталин, отчего приготовившиеся возражать проглотили языки. — Что же вы не отдаёте приказ, товарищ Ефимов?

— Прекратить огонь! — досадно бросил комкор телефонисту, который тут же стал вызывать батарею.

Первая мишень последней тройки, между тем, уже была сброшена с самолёта и по ней даже успели немного пострелять. Причём весьма успешно, сбив всего парой очередей. Зато последние две, падали уже в полном безмолвии и, точно так же, развалились в воздухе.

— Это какое-то неразумение, — только и смог пробормотать начальник ГАУ под пристальными взглядами присутствующих.

— Конэчно. Может осмотр упавших мишеней внесёт ясность в это дело? — спросил Сталин.

Комиссия выдвинулась к месту падения ближайшего самолёта-цели на четырёх машинах во главе со сталинским ЗИЛ-160, на котором тот последнее время ездил "из политических соображений". Это был, кстати, тот самый первый опытный экземпляр, серийное производство ещё только начиналось. А первый ЗИЛ-140 достался не кому-нибудь, а Ежову. Эту задачу нарком внутренних дел поставил мне лично, пришлось высасывать из пальца причины, вроде необходимости тренировок чекистов для езды в эскорте на новых машинах, но я справился, добившись чтобы Рожков в первую очередь удовлетворил заявку НКВД. Следом за "Туром" шли "Линкольн" и Л-1, принадлежащие наркомату обороны, а замыкал колонну я на собственном "Газике". Все три первые машины были забиты "под завязку", а товарищ Любимов, на личном авто, путешествовал в гордом одиночестве.

Ехать до первого места падения было недалеко, около километра, но в первой же низинке, "Тур" завяз, сев на передний мост. Такая же участь постигла и "Линкольн", водитель которого, уходя от столкновения, успел взять в сторону, но не смог вовремя остановиться. Что и говорить, поля нашей бескрайней Родины для таких машин не предназначены.

Разгрузив лимузины, попытались вытащить их с помощью Л-1, но его маломощный движок с этой задачей не справился. Тут явно нужен был трактор или, на худой конец, грузовик.

— Видно, не судьба, — высказал своё мнение Ворошилов, — не пешком же нам идти? И так уже полдня потеряли.

— Товарищ Любимов, а ваш "Форд" сможет здесь проехать? — спросил у меня Сталин.

— Попытаться можно, он конечно не полноприводный вездеход, но всё-таки полегче "Тура", — ответил я, глядя себе под ноги, где сквозь травяной ковёр чуть-чуть просачивалась вода. — В крайнем случае, его и руками вытолкать можно.

— Чего же вы ждёте? Давайте, попробуйте!

Пройдясь пешком вдоль низинки я наметил себе место, показавшееся посуше. Одев на задние колёса цепи противоскольжения, которые с зимы валялись в багажнике, я сделал по полю круг для разгона и влетел туда на максимальной скорости, разбросав грязь и форсировав преграду больше, чем наполовину. Передние колёса, хоть и торчали на четверть в сырой луговине, но остановились окончательно уже на твёрдом, пропахав колеи для задних. Чтобы не зарыться задним мостом окончательно, я переключился на первую передачу и, медленно, но верно, с помощью подоспевших адъютантов, выбрался на противоположную сторону преграды.

— Хорошая машина "Форд"! — сказал Сталин, садясь на заднее сидение рядом с Ворошиловым.

— Хорошая, — поддержал я вождя, — но была бы ещё лучше, если б привод был на все колёса. Отпала бы необходимость возить с собой пассажиров, используемых в качестве гужевой тяги.

— Товарищ Любимов оседлал любимого конька, — скаламбурил Иосиф Виссарионович, обращаясь к маршалу, — ратует, между прочим, за Красную Армию. Боится, что без вездеходов она пропадёт.

— Пропасть-то не пропадёт, — ответил Ворошилов, — но делать что-то надо. А то и танки, вроде, есть, и грузовики, а опираться приходится, по-прежнему, на пехоту, кавалерию и гужевой транспорт, которые никогда не подведут и в любую непогоду пройдут там где надо.

— Не волнуйся, Клим, — успокоил наркома Сталин, — ВАТО работает. Дадут тебе вездеходы.

— ВАТО в схему Кегресса упёрлось рогом, а это тупик! Сколько времени прошло, а результат один и тот же! — распалился я. — Тяжёлая, сложная телега, которая сама себя еле таскает. А грузоподъёмность вообще смешная по сравнению с нормальным грузовиком.

— Мне ещё товарищ Берия год назад докладывал, что имел с вами разговор на эту тему. Вы думаете с тех пор что-то изменилось? Советскому Союзу нужны грузовики! Много грузовиков! Советскому Союзу не нужно несколько очень хороших машин. ЯГ-12 вот отличная машина, но не можем мы её в серию запустить. Всему своё время. А сейчас, в первую очередь, вы должны обеспечить выполнение постановления СНК!

Сталин имел ввиду решение об очередной реконструкции ЗИЛа с целью увеличить выпуск машин с 25 до 80 тысяч в год. Планировалось запустить, в дополнение к уже имеющейся, ещё две нитки конвейера. Всего получалось два потока по 30 тысяч ЗИЛ-5 и один поток на 20 тысяч более сложных ЗИЛ-6. И это кроме танков и "Туров".

Аналогичные меры были предусмотрены и для Нижегородского автозавода, но там ещё и предстояло освоить двигатели Мамина. Кроме острой нужды в транспорте, тут сыграло свою роль то, что международное положение СССР относительно стабилизировалось, были вновь установлены или возобновлены дипломатические отношения со многими странами, в частности, с САСШ. В общем, стало понятно, что нападать на нас в этом году никто не будет, хотя западные страны и подписали ряд антисоветских соглашений. Да и вообще, в мировой политике эпицентр внимания сместился в сторону Германии, где в начале года канцлером был избран Гитлер, сгорел Рейхстаг и вновь избранный, после запрещения Коммунистической Партии Германии, парламент наделил бывшего ефрейтора диктаторскими полномочиями. Это заставило "Малую Антанту" — страны Восточной Европы, обратить пристальное внимание на западного, а не на восточного соседа и провести реорганизацию союза, создав постоянный совет.

Налаживание контактов за рубежом, в первую очередь, отразилось на торговле, экономическая блокада практически сошла на нет и её градус не превышал терпимого уровня. В Россию начали приходить прежние, уже оплаченные заказы и это позволяло надеяться на то, что и в будущем молодая советская промышленность без зарубежных станков не окажется. На руку СССР играл и новый виток мирового кризиса, развернувшийся во всю мощь после "грузинской передышки", когда в ожидании выгодных военных заказов мировая экономика несколько оживилась. В Соединённых Штатах, самой сильной на этот момент экономике западного мира, которой только в этом году англичане выплатили последние долги первой мировой, раз за разом вводился мораторий на работу банков, но это не позволило избежать краха самой слабой их части и даже "середняков", что создало исключительно тяжёлое положение и повлекло отказ от "золотого стандарта". Президент Рузвельт был наделён конгрессом исключительными полномочиями с подчинением ему всех золотовалютных запасов САСШ.

Внутри же Советского Союза 10-го июля было отменено военное положение и объявлена демобилизация. Под этим соусом я тоже хотел "улизнуть" на гражданку, избавившись раз и навсегда от "контрольной" работы, которой стало как-то слишком много. Предварительно переговорив с главкомом ВМС КА Кожановым, я достиг договорённости о том, что он будет пробивать создание специального КБ морских дизелей под моим руководством, но как там развивались дела, я пока был не в курсе. Как ни крути, но чтобы преодолеть инерцию аппарата управления требовалось время.

— Товарищ Сталин, если в стране не хватает игольчатых подшипников для карданных шарниров, то можно обойтись и вовсе без них! Вернее, без спаренных карданов привода передних колёс. Существуют же альтернативные конструкции шарниров, вильчато-дисковые, например, — продолжил я разговор после паузы.

— Какие? — переспросил Иосиф Виссарионович.

— Вильчато-дисковые, — ответил я несколько неуверенно, сообразив, что таких ШРУСов легко могло в это время вовсе не быть. Но отступать было уже некуда, оставалось делать вид, что я говорю как о чём-то само-собой разумеющемся.

— Они, конечно, не очень хороши в плане потерь мощности на трение, но зато не содержат подшипников и к таким машинам, как ЗИЛ-5 и ЗИЛ-6 подойдут как нельзя лучше. И к ярославским грузовикам, кстати, тоже, — добавил я, припомнив знаменитые своей проходимостью "Уралы" и "КРАЗы". — А для более лёгких машин подойдёт "Трипод", он проще, чем "Рцеппа" в производстве, но требует трёх подшипников на шарнир, в отличие от неё. Но это лучше, чем восемь спаренного кардана. Вот хорошо было бы сейчас на "Туре" полный привод иметь? Таких машин немного и на них-то выделить немного подшипников Советский Союз может себе позволить?

— Посмотрите, товарищи, какие неугомонные инженеры-изобретатели выросли у товарища Орджоникидзе! — шутливо воскликнул Сталин. — Но все, кроме товарища Любимова, в одну точку бьют. Кто геликоптерами живёт, кто динамореактивные пушки всюду ставить собирается и только товарищу Любимову и дизеля, и "гатлинги", и вездеходы подавай! Надорваться не боитесь?

Последний вопрос был адресован лично мне и я призадумался. Сталин прав, надо заниматься чем-то одним. Но куда деться, когда и то, и то очень нужно?

— Не боюсь, товарищ Сталин. Дело это очень важное и ради него можно и нужно работать с максимальной отдачей.

— Ну что, товарищ нарком, — обратился вождь к Ворошилову, — поставим перед СНК вопрос о вездеходах? Пусть наш передовой автозавод решит и эту задачу, покажет всем, чего он стоит?

— Раз такое дело, то поставим, конечно, товарищ Сталин, — как всегда согласился со старшим соратником нарком обороны. — Худа от этого не будет.

Ну вот, осталось только ждать постановления. Орджоникидзе наверняка будет против, как и Лихачёв. У них и так дел невпроворот. Но Сталин с Ворошиловым, уверен, продавят. И достанется этот "заказ" ЗИЛу. А "обеспечить" Ежов поручит лейтенанту Любимову. Важинский меня, наверное, отравит когда-нибудь, чтоб воду не мутил и не мешал жить спокойно. Да и Рожков уже смотрит косо.

— Похоже, мы на месте, — сказал сидевший на переднем пассажирском месте Алкснис, оказавшийся резвей Кожанова и Ефимова, котором пришлось ехать на подножке с адъютантами. Вообще мой "Форд" напоминал в этот момент танк с десантом — грязный, облепленный людьми в форме со всех сторон. Ехали даже стоя на заднем бампере.

Осмотр костра не внёс никакой ясности. Обгорелые головешки, какие-то стальные тросы, корпус дымовой шашки и закопчённый, лопнувший бачок непонятного назначения. Были попадания? Не было их? А чёрт его знает! Концы в воду, вернее в огонь.

— Товарищ Ефимов, в что это за бачок такой? — я пнул ногой покалеченную ёмкость.

— Точно не знаю, кажется там балласт был, — сердито ответил начальник ГАУ.

— То есть как не знаете? Вы же мишени заказывали.

— Да заказывали. Такие, чтобы падали хорошо и, по возможности, куда надо. Осоавиахим выполнил заказ, а подробности устройства мне ни к чему.

— Как знать, как знать, — я ещё раз обошёл вокруг кострища. — Странно как-то. Обломки не разлетелись, будто вот этими тросиками всё было связано, бензинчиком горелым попахивает. Уж не он ли в том бачке был?

— Может быть, мы ставили условие, чтобы всё было максимально близко к реальности, — нехотя признал Ефимов. — Ведь на настоящих самолётах есть бензобак? Вы вообще, на что намекаете? Что ГАУ специально подстроило так, чтобы сложилось впечатление, что мишени сбиты, даже если в них ни разу не попали?

— Я, в силу своей ведомственной принадлежности, товарищ комкор, намекать не могу, — сказал я как можно более холодно и спокойно, — я могу подозревать, расследовать и обвинять. Для первого увиденного мной более чем достаточно. Для второго и третьего нужно время и мой рапорт на имя наркома внудел.

— ГАУ к строительству мишеней непричастно! — Ефимов весь покраснел. — Повесить на нас всех собак не выйдет!

— Зато ГАУ причастно к организации стрельб! Боеприпасы потрачены, а результат, мягко говоря, сомнительный. Средства израсходованы впустую!

— Нельзя всё предвидеть заранее и сразу сделать идеально! Попробовали бы сами организовать эти испытания, посмотрел бы я на вас!

Наблюдавший за нашей с комкором перепалкой Сталин вдруг вмешался.

— А в словах товарища Ефимова есть рациональное зерно, — проговорил он и затянулся папиросой, сделав паузу, во время которой все буквально замерли. — Надо поручить контроль за изготовлением мишеней наркомату внутренних дел. Конкретно — товарищу Любимову. И организовать испытания повторно. Как считаете товарищи?

Товарищи посчитали, что Сталин прав. Вот те раз! Этой работы я себе не искал совсем! Как я буду "контролировать" то, в чём я ничего не понимаю? Это ж не просто самолётики настрогать, надо знать, отчего они сами по себе разваливаются!

— Товарищ Сталин, я боюсь, что не справлюсь, — сказал я честно. — В авиации, даже примитивной, я ничего не понимаю.

— Значит, найдите тех, кто понимает! — отрезал вождь. — Поехали обратно, машины, наверное, уже вытащили из грязи. Здесь делать нечего.


Эпизод 2

Молодая женщина с белоснежной кожей лица и ярко-голубыми глазами, красоту которых подчёркивали тонкие, соболиные брови сидела в кресле, свободно откинувшись на его высокую спинку, глядя на меня по-доброму, но слегка снисходительно. Её тёмная одежда прикрывала всё тело от лица до пят, оставляя незащищёнными только тонкие кисти рук и ступни, перевитые тонкими ремешками кожаных сандалий.

— А ты помолодела… Волос, наверное, и не поднять, — я протянул руку и ощутил прохладу тяжёлой, вьющейся, каштановой пряди, которая струилась до самого пола. Её подружки струились, переплетаясь, блестящим водопадом, скованным на голове золотым обручем, и складывалось впечатление, что их было гораздо больше, чем одежды.

Образ был настолько притягателен, что я просто не замечал ничего вокруг, а она просто смотрела на меня выжидательно. Кто? Мать? Сестра? Жена? В том, что она мне роднее всего на свете, сомнений нет. Я знал её всю жизнь. Кажется, м "на равных", но есть существенное отличие. Я — обычный. Она — нет.

— Час уже близок, — утвердительно сказал я то, что занимало мои мысли.

— Почему ты так решил? — вместо ожидаемого мной подтверждения спросила она.

— Он уже здесь.

— Так…

— И входит в силу.

— Так…

— Времени осталось совсем мало…

— Ты сомневаешься? — её мелодичный, глубокий голос был спокоен. Как всегда. Но сейчас от этого вопроса у меня по спине пробежали мурашки.

— Нет… — я покачал головой из стороны в сторону.

Она улыбнулась и, взяв правой рукой откуда-то со стороны чашу зелёного винограда, протянула её мне.

— На, вот, держи.

Я взял гроздь и, оторвав пару ягод, отправил в рот, явно ощутив их сладкий вкус. В это время, другая веточка, стронутая мной чуть в сторону, перевесила через край и упала на пол, раскатившись в стороны изумрудными шариками.

— Ну, что же ты? — сказала она с лёгким укором. Я протянул руку, чтобы подобрать потерю и… проснулся…


… Росистым утром одиннадцатого августа, по своему обыкновению "танцуя" с мечом, я раз за разом мысленно возвращался к приснившемуся накануне. Вообще, в такие моменты, когда я сжимал рукоять древнего клинка, мне думалось особенно хорошо и как-то по-другому, чем обычно. Несмотря на это, полностью понять смысл увиденного впервые за год, к тому же с четверга на пятницу, у меня никак не получалось. Тут могла бы помочь Полина, но я просто боялся ей рассказать, что по ночам мне снятся ДРУГИЕ, и притом красивые, женщины.

Очевидное я отбросил сразу. Понятно, что речь в разговоре шла о Гитлере и войне, но вот виноград… Мне преподнесён некий дар, а я воспользовался лишь частью его, да ещё и что-то умудрился потерять? Выходит, я не полностью использую свои возможности? Или их упускаю? И это в то время, когда я, буквально, кручусь как белка в колесе, да ещё и набираю "заказы" времени на которые в моём графике вообще не предусмотрено? Главморяк Кожанов и так смотрит с немым укором, мол, обещал моторы, а сам за что попало хватается.

Дел невпроворот. По срокам на первом месте танки и, похоже, московского выпуска в этом году не будет. Нет, с инженерной точки зрения всё в порядке, испытания опытных экземпляров немного задерживаются, но только из-за того, что туда решили ставить новый, ещё более форсированный с учётом работы по двигателю 100-2Ч, 175-сильный мотор. Усиленный наддув через интеркулёр в этом варианте использован для сжигания большего количества топлива в каждом цикле и, как следствие, повышения мощности. По остальным новым агрегатам — трансмиссии и подвеске, работа уже завершена и остаётся только ждать результатов "пробежек".

А вот бронекорпуса… В Подольске нет станков для обработки башенных погонов большого диаметра, да и гнуть башенную броню с большим радиусом тоже не на чем. Но это не самое главное, вопрос этот я уже почти решил "раскулачиванием" завода "Можерез", а Гинзбург спроектировал "гранёную" клёпаную башню. В Москве не выпускается бронелист 15-мм толщины. Вернее, "Серп и Молот" только осваивает его выпуск и выдаёт 80 % брака, не смотря на помощь ижорцев. Броня получается кривая, лопается без видимых причин, порой уже "кондиционные" бронелисты, после раскроя трескаются и отправляются в переплавку. Трудно ждать иного, ведь только недавно с большим трудом был освоен выпуск 9-мм цементированного бронелиста и 30–40 % брака при его изготовлении считались приемлемыми.

А дальше всё как в присказке "не было гвоздя". На клёпаный корпус из 9-мм бронелиста нельзя ставить "универсальную" башню с 76-мм пушкой — не хватает прочности. Предложили военным ставить на танки, временно, 45-мм пушки из Подлипок и те, вроде, согласились. Но опять-таки! Пушек нет! Они все идут в Харьков на БТ! Да и туда не хватает. Траянов вышел с новым предложением — вообще отказаться, до освоения 15-мм листа, от башен и делать 9-мм корпуса с рубками, устанавливая туда обычные дивизионные орудия образца 1902/30, или гаубицы 1910/30, или какие-то 152-миллиметровые мортиры. В общем, под давлением обстоятельств, заняться самоходной артиллерией. УММ РККА, в целях освоения производства шасси, одобрило товарища Траянова и сейчас, первая самоходка находилась на сборке, отличаясь от Т-26 установкой двигателя в средней части корпуса и смещённым в корму боевым отделением. Орудие на этой машине устанавливалось на верхнем поворотном станке в центре корпуса на поперечной балке, практически над мотором, который монтировался и обслуживался через боевое отделение. Такое решение позволило разместить на машине приличный боезапас. Но проблемы танков это не решало!

Ещё более сложной была ситуация с реконструкцией завода, если с танком надо было просто "зарядить" специалистов на работу и, по большому счёту, от меня мало что зависело, то расширение ЗИЛа требовало неусыпного контроля и моего личного присутствия в самых разных местах. Фактически, я стал заместителем Рожкова по проталкиванию абсолютно всего. Станки, стройматериалы, рабочие? Товарищ Любимов летит на базы, склады, на вокзал, в порт и грозя всеми мыслимыми карами, а то и направляя рапорта в следственный отдел ЭКУ НКВД в отношении особо нерадивых, добивается исполнения заводских заказов в лучшем виде и в максимально короткие сроки. Приходится суетиться и, порой, находить то, чего в принципе найти невозможно. Так было, например, со сварщиками, которых я умыкнул с судостроительного в рамках "обратной шефской помощи". Всё равно, из-за дефицита металлопроката, там пока строили деревянные баржи. На металлическом каркасе, правда. Но его ведь можно и клепать? Пётр Милов, кстати, мог бы с удовольствием вспомнить начало своей трудовой деятельности, но его услали в командировку в Харьков, в сварочный комитет. Только там не сделали круглых глаз на запрос о сварочных головках и не устроили истерик по поводу сварки проволокой. Посмотрим, что он привезёт, когда вернётся. На всякий случай, я его ещё раз проинструктировал, буквально выпотрошив свой мозг, вспомнив и флюсы из доменного шлака "дровяных" печей и самостабилизацию дуги, заставил законспектировать всё, что касалось этой проблемы. Это кстати, был единственный случай, когда, хотя это и не касалось реконструкции напрямую, потребовалось моё послезнание. В общем, с такой работой мог бы справиться любой, достаточно мотивированный "представитель ЭКУ НКВД".

Получается, что именно здесь я теряю время понапрасну. Заниматься следует только тем делом, где нужен именно я. Значит, ШРУСЫ на первом месте, а потом напишу рапорт на увольнение из органов. Хоть бы и в "никуда". Иначе меня так и будут заваливать "текучкой". А зенитки? Я и не заметил, как они превратились из средства прорыва в обузу. Разбираться с мишенями? Искать виноватых? Оно мне надо? Лучше уж я сделаю новые. Вернее сделает единственный знакомый мне по-доброму начинающий авиаконструктор, которого я, кажется, знаю, чем заинтересовать. По крайней мере, так сберегу время.

Взмахнув последний раз, поражая воображаемого противника, я убрал клинок в ножны и, умывшись, заторопился на завод, пока не перегорело настроение свернуть очередную гору на своём нелёгком пути.

— Ну, вот! Опять себе что-то в голову втемяшил! — всплеснула руками Полина, обращаясь к Маше. Супруге оказалось достаточно единственного взгляда, чтобы понять моё настроение.

— Возьми хоть хлеба с маслом! — крикнула она мне из-за вслед, когда я уже собирался выскочить из дома. — В дороге пожуёшь…

Время было ещё раннее, первая рабочая смена не началась и в цехах было пока малолюдно. Только самые ранние пташки, те, кто, может, жил недалеко, или хотел доделать работу вчерашнего дня, или самые ответственные товарищи, были на своих рабочих местах, готовя их к новому дню. Проскочив на участок карданных валов я взял из ящика с полуфабрикатами подшипник и внимательно его осмотрел. Меня, прежде всего, интересовал размер, чтобы иметь представление, каким будет собранный вокруг него шрус. С прочностью должно было быть всё в порядке, ведь пропускали же через эти "ролики" поток мощности к заднему мосту ЗИЛ-5. Да и на Ягах стояли точно такие же карданы, стандартизация в цвете.

На первый взгляд конечное изделие должно было быть не слишком больших габаритов, оставляя место и для тормозной системы, что открывало возможность использовать серийные ведущие мосты для передней оси с минимальными переделками. Положив подшипник на место, каждая деталь имела свою цену в производстве, прихватить его было бы поводом для нешуточного разбирательства, я поспешил в 1-й Автозаводский проезд, в здание правления, чтобы уже на утренней планёрке "зарядить" заводское КБ на шарнир.

Обычное утреннее совещание было абсолютно необходимым мероприятием на котором составлялся малый план на каждый день и решались все текущие вопросы. Присутствие всех начальников цехов и служб, руководителей обоих КБ, заводского и специального, было обязательным, кроме того, туда приглашали мастеров провинившихся или, наоборот, отличившихся участков. Кроме них, из-за реконструкции, участвовали и руководители строительных организаций, вплоть до прорабов. Пока народ собирался, балагурил на любые темы, кроме работы, я тихонечко сидел у и ждал появления главного действующего лица, директора завода.

Рожков, вопреки обыкновению появился последним и не один. Он привёл с собой молодого человека в серой форме и с петлицами капитана, представив его Илларионом Ефимовичем Бойко.

— Товарищ Бойко, в связи с начинающимся выпуском специальной продукции назначен к нам на завод военпредом, прошу любить и жаловать, — закончил директор, по-доброму улыбнувшись в самом конце.

А вот товарищ капитан, похоже, "любить и жаловать" нас не собирался. Холодно обведя всех собравшихся взглядом, чуть споткнувшись только на моей покалеченной физиономии, он коротко кивнул и, похромав деревянной ногой, сел с краю стола на свободное место. Оценить же его настроение по выражению лица было абсолютно невозможно — оно было всё покрыто ожоговыми шрамами и, вообще, больше напоминало маску. Парень, видимо, хлебнул лиха на юге и начальство подыскало инвалиду, кавалеру "Красного Знамени", тёплое местечко, чтобы не отправлять в отставку, оставляя без куска хлеба в голодный год.

Вот с кем было бы неплохо поговорить! Капитан, судя по форме, танкист и ему наверняка есть что рассказать. Одно дело — добиваться своего, опираясь на послезнание и свои умозаключения. Совсем другое — ссылаться на реальный опыт. А ещё лучше — натравить Бойко на Гинзбурга. В хорошем смысле, конечно. Ведь это именно наш главный заводской танковый конструктор в "эталонной" истории отправил наверх петицию с обоснованием противоснарядного бронирования, на основе которой и были начаты работы по легендарным Т-34 и КВ.

Пока эти мысли крутились в голове я, не замечая этого, откровенно рассматривал военпреда. Бойко, заметив мой интерес, ответил твёрдым, но безучастным взглядом, но тут наш немой диалог прервали.

— Товарищ Любимов, — обратился ко мне директор завода, — требуется ваша помощь. Нечем освещать новые рабочие места, нет ламп и по линии ВАТО этот вопрос не решить. Не могли бы вы поискать резервы по своим каналам?

Вот незадача! Опять беготня "достань"!

— Поищу и, возможно, помогу, но, товарищи, у меня для вас есть новость. Приятная или нет, но отвертеться не получится. На днях СНК примет постановление по созданию отечественных шарниров равных угловых скоростей для вездеходов и, для всех будет лучше, если мы начнём работу прямо сейчас, — я сделал довольно продолжительную паузу, глядя как присутствующие отреагировали на моё сообщение. — Не дожидаясь, пока нам установят жёсткие сроки.

— Пропихнул-таки свою блажь… — другого от Важинского я и не ожидал. — Семён Петрович, что ты за человек такой! Говорят же, будут тебе твои любимые игрушки, потерпи только! Нет! Надо лететь вперёд паровоза! Заводское КБ сейчас полностью загружено…

— Вот только не надо мне об этом говорить, товарищ Важинский! — я вспылил. — Прекрасно знаю, чем вы там занимаетесь! Неужто не понятно, что при грузоподъёмности ЗИЛ-5 движитель Кегресса неработоспособен? Я бы ещё понял, если бы нижегородцы этим занимались! А "Бычку" нужна полноценная танковая или тракторная металлическая гусеница, что бы хоть какая-то прочность была! Так в Харькове нам всем показали, как нужно делать! "Коминтерн" припоминаете? А у вас ни рыба, ни мясо! Собрали в одной конструкции все недостатки колёсного и гусеничного ходов и теперь развели мышиную возню ради облегчения всего этого хозяйства хоть на пару килограмм! А потом водитель бросает в кузов лишнюю запаску и вся ваша работа насмарку!

— Хватит! Ваши споры мне уже вот где сидят! — Рожков рубанул себя по горлу рукой. — Полугусеничные тягачи запланированы ВАТО и согласованы с военными, а по этим вашим ШРУСам, товарищ Любимов, никаких документов нет. Вот придут бумаги, тогда будем думать. Да и средств на эти разработки не выделено.

Господи! Как же всё было просто всего год назад, а теперь любую мелочь приходится со скрипом продвигать!

— С каких это пор вы, товарищ Рожков, в бюрократы заделались? Бумажек ждёте, а потом гнать будете скорей-скорей? Или вам напомнить, какие средства я вам на реконструкции сэкономил?

— А что вы нам сэкономили? Ничего вы нам не экономили! Всё идёт согласно смете расходов!

— Вот именно! Согласно первоначальной смете расходов! — веско подчеркнул я. — Без задержек, простоев, переплат. Этого мало? Да за что ни возьмись, за любую стройку, она вдвое выходит по стоимости от первоначально запланированного! А у вас всё тютелька в тютельку, красота! Да ради такого дела и кредит в банке не грех, всё окупится сторицей!

— Это как сказать! Вы, верно, забыли, что у нас передовая плановая экономика? А вы предлагаете какой-то буржуазный подход с самодеятельностью! Вам как члену партии не стыдно?

— Мне как члену партии не стыдно! Если вы, товарищ Рожков, не запамятовали, то чтобы запустить ЗИЛ-5 в серию тоже пришлось применить "буржуазный" подход и даже чуть до забастовки не дошло, однако партия мои действия одобрила и теперь тот "буржуазный" подход применяется повсеместно. Нет, можно, конечно, действовать по заветам того, чьё имя наш завод носит и устроить, скажем, серию субботников для КБ и опытного цеха. Политически грамотно и, заодно, деньги сэкономим. Товарищ Важинский, вы, как большевик, поддержите такое предложение?

— А почему вы решили, что по этой теме надо обязательно работать? — попытался ускользнуть главный конструктор.

— А почему вы вопросом на прямой вопрос отвечаете?

— Хватит! Надоело! Ты, Семён, вижу, не успокоишься. Да с чего ты взял, что ЗИЛ-5 с двумя мостами будет лучше, чем полугусеничный? — выручил Рожков своего главного конструктора, соскочив со скользкой темы.

— А пример ЯГ-12 вас не убеждает? Или вы отчёта об испытаниях не читали?

— Так у него четыре моста, а не два и не три.

— Ну, так постройте ЗИЛ-5 и ЗИЛ-6 на спаренных карданах и испытайте, если не верите. А работу по шарнирам можно параллельно вести, чтобы потом их на уже готовые машины поставить. И, к тому же, изначальным поводом для обсуждения этой темы в СНК станет то, что "Тур" застрял на полевой дороге. Шарниры для него в первую очередь нужны. Или у вас другое какое-то решение есть?

— Есть, в грязь не лезть! — буркнул Важинский.

— Вот это вы товарищу Сталину, наверное, при встрече и скажете?

— А вы у него, верно, денег на покупку лицензии на шарнир попросите?

— Зачем? Сами с усами. Наваяем, а потом уж посмотрим, не сделал ли кто вперёд нас.

— Значит так! — хлопнул Рожков ладонью по столу. — Я решил. КБ и Опытному цеху спроектировать и изготовить ЗИЛ-5 и "Тур" каждый о двух мостах. Евгений Иванович, выделишь Семёну Петровичу моторный отдел для разработки шарниров, будь они не ладны. Всё равно их пока занять нечем.

— Это минус три грузовика в плане! Кто платить будет за них? — запротестовал начальник сборочного цеха. — Вы же потом мне пенять будете.

— Я "Тур" на опыты не дам! На них уже очередь за горизонт и каждая машина чуть не пофамильно расписана! — вторил ему начальник спеццеха.

— Закрою я тебе план, оплатим из премиального фонда. Обойдёмся без подарков к седьмому ноября. — успокоил Рожков начальника сборочного. — А вот с "Туром", действительно, беда.

— Какого фонда? — я не поверил своим ушам. На заводе, где впервые рабочие сами зарабатывали всё до копейки, минуя начальство, оказывается, последнее подпольно сохраняло за собой какие-то рычаги влияния на ситуацию.

— А чего ты удивляешься? — посмотрел на меня Рожков. — Думаешь, мухлюем тут? А вот не угадал! Завод заводом, а по линии ВАТО средства для награждения ударников труда всё равно поступают. Ударники у нас сами себя уже наградили, поэтому мы и создали фонд для чрезвычайных нужд.

— Хорошо устроились… — я усмехнулся. — И здесь в прибытке, и там не потеряли. Ну да ладно. Вместо "Тура" я свой "Форд" пожертвую в таком разе. Не в первый раз!

— Только, Семён, приказ я подпишу после того, как ты лампочки достанешь. Не обессудь, — закрыл тему директор завода.

Дальше совещание шло своим чередом и страсти накалялись ещё не раз и большие начальники торговались как на восточном базаре, но это уже было привычно и обыденно. Наконец, всё закончилось и народ потянулся к выходу. Как-то так получилось, что рядом со мной оказался капитан Бойко, который как бы невзначай бросил для завязки разговора.

— Весело у вас тут…

— Да уж, обхохочешься до слёз… — ответил я в тон ему.

— Танкист? — спросил меня капитан, кивнув на ожоги.

— В бронепоезде горел.

— Вон оно как! — и, будто потеряв интерес, Бойко похромал от меня по своим делам.

Мда, а я-то уж на контакт нацелился. А раз не танкист, выходит, рылом не вышел. Ну ничего, подберу я к тебе, товарищ капитан, ключик.


Эпизод 3

Вот ещё беда. Где найти эти треклятые лампочки? Да там где их больше всего! К сожалению, попасть на приём к председателю исполкома Моссовета товарищу Булганину оказалось непростым делом. Вернее не быстрым. Занят сильно ответственный товарищ, пять дней пришлось ждать. Но, пока было относительно свободное время, я своими руками выточил деревянные модельки обоих ШРУСов — трипоидного и вильчато-дискового. Важинский при первом взгляде на поделки сразу определил, что прямых аналогов за рубежом нет, и сильно усомнился из-за этого в работоспособности, что привело к очередной перепалке. В конце концов я предложил Евгению Ивановичу, коли от ШРУСов ему всё равно не избавиться, разделить ответственность. Вернее, славу изобретателя отечественного шарнира, предложив ему любую схему на выбор. Важинский помялся, отнекиваясь, но всё-таки "присвоил" трипод, что утвердило меня в мысли, что все наши противоречия имеют одну единственную причину. Двум медведям тесно в одной берлоге. Глупо было бы предполагать, что такой эрудированный человек, как главный конструктор ЗИЛа, не понимает пользу полного привода. Получалось, что чем больше я проталкивал эту тему, тем сильнее было сопротивление начальника заводского КБ. Просто "из принципа". Человеческий фактор, так сказать. И как его обойти, я себе, откровенно говоря, не представлял. Только если развести нас по разным заводам. Вот тогда бы мы могли, действуя согласованно, горы свернуть. Это подтверждалось и тем, что вне работы наши отношения были, можно сказать, дружескими.

А вот на другом фронте, авиационном, человеческий фактор играл мне на руку. Получив прямой письменный приказ от начальника ЭКУ НКВД с очередной конкретной формулировкой "организовать изготовление мишеней для стрельб МЗА", я, первым делом, принялся выяснять, кто и где строил цели, которые так красиво распотрошили наши доблестные зенитчики. Расследование закончилось практически сразу, как только началось. Начальник ГАУ был явно не на своём месте. Комкора Ефимова нужно было назначить к наркому Ворошилову заместителем по тылу. Или как там эта должность на таком уровне правильно называется? Это ж надо додуматься заказать изготовление жертвенных самолётиков Московскому дому пионеров! А что? Дети на каникулах заняты полезным делом, а помимо этого и платить практически никому за работу не надо. Воспитательный фактор сюда же. Прямая помощь РККА от пионерии! В общем, когда меня окружили восторженные детишки, у меня язык не повернулся сказать им, что их изделия оказались, мягко говоря, подозрительными. Это ж, значит, в самом начале жизни отбить им охоту к любому творчеству. Пришлось похвалить и поблагодарить, не поскупившись. В ответ мне наперебой стали рассказывать и показывать как мальчишки вырезали и клеили планочки каркаса, а девочки сшивали лоскуты старого обмундирования для обтяжки планера. Да уж, при такой конструкции стоило больше удивляться тому, что некоторые мишени долетели-таки до земли.

Нельзя сказать, что я расстроился, ибо с самого начала предполагал делать всё с нуля, добавив в конструкцию мишеней некоторые, необходимые с моей точки зрения, функции. Для этого пришлось возобновить полезное знакомство с Александром Сергеевичем Яковлевым. Впрочем, он ещё не вышел из категории "молодых" авиаконсрукторов, занимаясь лёгкими и спортивными самолётами, благо для них сейчас было достаточно движков. Но я-то знал, что его душа хотела полёта! Амбиции, бурлившие в нём, требовали выхода и не меньшего, чем стать первым, лучшим создателем боевых машин! По крайней мере, такое впечатление у меня создалось после того, как я прочёл в "своём" времени несколько книг и статей по истории авиации, затрагивающие Александра Сергеевича. Вот на этом-то тщеславии и надо попытаться сыграть.

Яковлева я нашёл на окраине Центрального аэродрома в деревянном ангаре, который служил пристанищем небольшому опытному заводу "комсомольского" КБ. В его единственном цеху пахло странной смесью древесной стружки, железной сварочной окалины, масляной краски и клея. Причём, перемещаясь от стены к стене, вдоль которых были оборудованы рабочие места и расставлены различные приспособления, можно было явно ощутить, как менялся баланс запахов, в зависимости от того, какой участок находился ближе. В центре же, рядом с воротами, была небольшая площадка, служившая единственным местом сборки и сейчас на ней стоял красивый, стремительный самолёт-моноплан с двумя открытыми кабинами.

— Здравствуй, Александр Сергеевич, — подошёл я к Яковлеву, без труда найдя его и Пионтковского среди группы людей, собравшихся около самолёта, — я как раз по твою душу.

— Здравствуйте… Не припомню, чтобы мы были знакомы, — конструктор обернулся ко мне, глянув мельком, и уже хотел было дать "полный отлуп", как во взгляде мелькнуло узнавание, — Погодите, товарищ Любимов? Как же вас так? Только по голосу и признал. Какими судьбами?

— Дело у меня к вам, извините, что по старой памяти на "ты" обратился, небезынтересное.

— Да что ты, Семён Петрович! Я растерялся просто! А с делами, увы, не ко времени. Своих полно забот. Да, что там! Беда у нас! Вот смотри, нравится самолёт?

Я глянул на аэроплан сначала мельком, но кое-что в его конструкции меня заинтересовало. Даже обошёл вокруг и заглянул под брюхо. Люди, расступившиеся, чтобы дать мне место, стали даже потихоньку посмеиваться. Необычным в этой конструкции, кроме неубираемого шасси с носовой стойкой, было то, что выглядела она как машина с мотором жидкостного охлаждения, если бы не одно "но". Там, где по всем канонам должен был располагаться движок, была передняя кабина. А задняя расположилась чуть выше, что должно было дать хороший обзор, над центропланом.

— Выглядит красиво, — сказал я ничуть не кривя душой, отметив острый, обтекаемый, слегка опущенный к низу нос, переходящий в "карандаш" фюзеляжа, — а красивая машина и летать должна хорошо. Вот только куда ты мотор-то спрятал?

Яковлев, явно польщённый оценкой, рассмеялся.

— Вот-вот, все спрашивают! Моя идея! В скоростном моноплане главное что? Аэродинамика! Меньше лоб — больше скорость! А куда это годится, если цилиндры двигателя по бокам торчат?

— Так он ещё и с дизелем?

— Да, АЧ-130-2, - брякнул Яковлев как о чём-то само-собой разумеющемся, — а стоит он в центроплане! Гляди, видишь окна у корня крыла? Там воздух забирается для охлаждения цилиндров, выводится через регулируемые щели на верхнюю поверхность. Капот не нужен, его функцию само крыло выполняет. Мотор прямо к лонжерону спереди крепится, моторама не нужна! А летает! Скорость — потрясающяя! Маневренность — великолепная! Жаль, что, наверное, в серию не пойдёт.

— Почему это?

— По слухам, АЧ-130 снимают с производства.

— А как же АИРы?

— И они тоже без моторов останутся, и АНТ-9. Все силы брошены на военную авиацию, ей такие движки не нужны.

— А этот самолёт ведь для обучения истребителей предназначен? Он-то военным потребуется?

— Пока они решат, потребуется или нет, моторов уже не будет.

— Александр Сергеевич, а ведь я могу твоей беде помочь!

— Как? — интерес Яковлева был неподдельным.

— Так вот, дело у меня к тебе, небезынтересное, — начал я с самого начала, — нужно построить десяток мишеней, имитирующих пикирующие бомбардировщики, для стрельб зенитной артиллерии. А в дальнейшем — сколько потребуется.

— Издеваешься?

— Ничуть. Сам подумай, что нужно, чтобы твой самолёт запустить в серию? — задал я провокационный вопрос.

— И что же? — Яковлев, видимо, догадывался об ответе, но озвучивать вслух не стал.

— Что-что! Волосатая лапа наверху! — я не постеснялся, в отличие от конструктора, назвать вещи своими именами. — И всех следующих самолётов твоих это тоже касается!

— Ну, положим…

— На стрельбах будет присутствовать вся верхушка наркомата обороны, кого это дело непосредственно касается. И товарищ Сталин тоже. У него партийное поручение по поводу зенитных автоматов. А у меня поручение по поводу мишеней. Сделаешь их хорошо и быстро, так и быть, возьму тебя с собой, представлю кому надо. А там уж, надеюсь, не растеряешься.

— Пойдём ко мне, переговорим подробнее, — пригласил меня Яковлев, явно уже согласившись взяться за дело и обращаясь к своим соратникам, добавил. — Товарищи, давайте с нами, обсудим все вместе.

Полтора часа ушло на то, чтобы "совместить" позиции. Мои условия были, в общем-то, простыми — планер, который выдержит пикирование до земли в заданный район с высоты семи километров, барометрический высотомер-автомат, запускающий программу спасения мишени на пятистах-четырёхстах метрах и парашютная система мягкой посадки. Яковлевцам же не нравилось, что надо было привлекать смежников — приборостроителей и "парашютистов". Они хотели делать простые, одноразовые мишени. Но в таком случае возникали трудности с оценкой результатов стрельб. В итоге я настоял ещё и на системе сброса дымовой шашки, имитирующей бомбу. Теперь мишень должна была выглядеть так: упрощённый планер УТ без металлических деталей каркаса, шасси, кабин пилотов, места которых занимали балластная цистерна и парашют. Его должны были сбрасывать с безопасной высоты чтобы он пикировал до сброса "бомбы", после чего выбрасывался тормозной парашют, своей тягой переводящий рули "на взлёт" и сливался водяной балласт, смещающий центровку назад, далее, на минимальной скорости, выбрасывался основной парашют, плавно опускающий мишень на землю. Сергей Александрович клятвенно пообещал сам найти смежников и представить смету расходов уже послезавтра, 15-го августа. С этим можно было уже идти к начальнику ЭКУ НКВД, докладывать план работ.


Эпизод 4

— Что вы ерунду какую-то мне говорите? — возмущение Булганина можно было понять, рабочий день на исходе, а тут какой-то чекист просит обычные лампочки! — Не может быть такого, чтобы ламп не было! Я сам директором электрозавода был и знаю, что говорю! Сейчас Цветкову позвоню, узнаю, что там за дела.

Набрав на вертушке номер, Булганин свободно откинулся назад и принялся нетерпеливо барабанить по столешнице пальцами свободной левой руки.

— Предисполкома Моссовета на проводе! Соедините с директором, — последовала короткая пауза. — Товарищ Цветков? Объясните мне такую ситуацию. Ко мне пришёл товарищ и говорит, будто бы Электрозавод не удовлетворяет заявки ВАТО на лампы накаливания…

На том конце провода начали отвечать и от этого Булганин начал потихоньку хмуриться, размеренно повторяя только одно.

— Так…так…так…

Резко хлопнув ладонью по столу предисполкома бесцеремонно прервал монолог на другом конце провода, после чего, сжав кулак, стал испытывать столешницу на прочность, обрушивая на несчастный предмет мебели рамеренные удары с каждой отдельной фразой.

— Хватит! Хватит отговорок! Какая, к чёрту, реорганизация!? Ты план думаешь выполнять!!? Ну и что, что увеличен!!? Какие, к лешему, радиолампы!!? Без света нас решил оставить!!? Чтоб дал всё, что положено!!! И не к концу квартала, а немедленно!!!

В сердцах бросив трубку на рычаги, Булганин, сердито посмотрел на меня и бросил.

— Слышал всё? Вот и рассчитывай. На октябрь.

— Нас это не устраивает, — я возразил даже чуть-чуть лениво, для полноты картины не хватало только ногти на руках рассматривать. — Мы-то план не собираемся срывать.

— И что предлагаешь?

— Взять взаймы, конечно, — я сказал это как нечто само собой разумеющееся. — У вас в городском хозяйстве наверняка запасец есть. Культобъекты пошерстить, театры там всякие. А к концу октября ВАТО всё возместит. Или можно прямо сейчас деньгами.

— А по тёмным улицам не страшно ходить будет? Ты-то ладно, а тем, кто за себя постоять не может?

— А у меня, товарищ Булганин, и так темно на улице, мне, извините, по барабану. Да и не перегорит всё разом, а малый запас вы так и так себе оставите.

— Это где ж на улицах темно? — предисполкома на мой ответ откровенно обиделся, приняв его за камень в свой огород.

— Да не волнуйтесь вы так, товарищ Булганин, я "подмосковец". Нагатинский.

— Можешь считать, что "московец". Решение уже принято. Растёт город, погоди, и вам свет проведём и трамвай пустим. Или там троллейбус либо автобус, — тут "городская голова" вдруг замолчала и задумалась, после чего, одарив меня долгим загадочным взглядом, спросила. — Погоди, а мне-то, что за это будет?

— За что? — сыграл я под дурачка, выигрывая время. Растеряться было от чего. С таким неприкрытым требованием "отката" я в этом мире столкнулся впервые.

— За лампы, понятно.

— И, что же вы хотите? — спросил я осторожно, откровенно не зная, как сейчас должен вести себя настоящий чекист. Может его просто сразу арестовать к чертям собачьим? С другой стороны — начальник Москвы не последняя шишка в государстве. Как бы за такое самому шишек не наставили.

— Вот смотри, — стал пояснять свою позицию Булганин, — ЗИЛ завод московский?

— Ну, да.

— Город о заводе заботится, помогает всем чем можно?

— Ну, не всем.

— Но помогает?

— Да.

— Так какого же вы рожна нам автобусов не даёте!!? — былая вкрадчивость в голосе предисполкома просто испарилась и он сорвался на начальственный крик. — На чём я ваших же рабочих возить должен!? На загривок сажать!!?

— Зря вы так. Насколько я знаю, удлинённые шасси ЗИЛ-5, на которых ставятся автобусные кузова, собираются по плану.

— По плану! Собираются! По плану они по всей стране размазываются!

— Понятно, ведь ЗИЛ завод не только московский, но ещё и общесоюзный, — сказал я очевидное. — А вы что предлагаете?

— А сверх плана?

— Конвейер работает и так уже с перегрузкой. Больше завод дать просто не может. Если хотите, можем моторы дать. С коробками, мостами и подвеской сложнее, но тоже, думаю, попробовать выкроить за счёт запчастей. А сборка — увольте.

— Вот так Рожкову с Лихачёвым и передай. Будет всё, что ты перечислил — будут лампы. А собирать мы сами горазды, вон, троллейбусы делаем. Кстати, раз так, то подвеска не нужна.

— Что за жизнь такая, — я откровенно расстроился. — Ты мне — я тебе. Хочешь ШРУС — дай лампу. Хочешь лампу — дай автобус. Хорошо хоть в собственный карман ещё откидывать не навострились. Хотя, лиха беда начало.

— Ты это на что намекаешь? Ты это брось! А то привыкли, дай да дай! А как у самих спросить так сразу все моралистами становятся!

— Да понял я. Спасибо и на том.

Согласования ВАТО и исполкома Моссовета заняли всего один день, когда, торгуясь "за каждый грош", большие начальники выясняли кто, кому, когда и чего должен, но в результате, вроде, все остались довольны. И поехали по Москве грузовики с грозным приказом предисполкома сдать излишки средств освещения, а я прослыл гонителем советской культуры. В Большой театр ездил сам лично, забирать причитающееся. А через три дня на моё имя пришла анонимка. И ведь знали же, кому и куда писать! Заложили завхоза Большого свои же, больше некому, даже составив схемку, где провинившийся товарищ припрятал от народной власти излишки. Проверка поступившие сведения полностью подтвердила и пошёл хозяйственный гражданин по статье "саботаж", чтоб никому больше не повадно было. Ради этого и, самое главное, чтобы избежать в дальнейшем того, чтобы по недомыслию никто не получил на ровном месте увесистый срок, я позаботился, чтобы этот факт стал широко известен. С известными для меня последствиями. Ну и шут с ними, всё равно я богему никогда не жаловал.


Эпизод 5

Начало сентября 1933 года ознаменовалось для меня крупным скандалом. Вышло, наконец, постановление СНК "О вездеходах". Это было хорошо. Плохо было то, что там ни единым словом не упоминались советские заводы. Наоборот, автотракторному институту поручалось ознакомиться с передовым зарубежным опытом, провести конкурс и выбрать лучшую конструкцию переднего привода для отечественной промышленности. Пророка в своём отечестве, как известно, днём с огнём не сыскать. А, между прочим, этот самый институт уже занимался "своим" шарниром. Просто товарищ Важинский, стремясь "умыть" меня во что бы то ни стало, все силы направил на создание "трипода", всячески мешая мне заниматься "ураловским" ШРУСом. По человечески понятно, но куда мне было деваться? Пришлось пожаловаться в НАТИ, возбудив там интерес "умыть" ЗИЛ, который раз за разом заворачивал институтские разработки, опираясь исключительно на своё КБ. Корифеи отечественного автопрома тоже были не промах и, по мере появления первых обнадёживающих результатов, стали оттирать меня от создания шарнира. Видимо для того, чтобы ЗИЛом от него даже не пахло.

И вот, на тебе! Как гром среди ясного неба! Рожков и Важинский устроили мне натуральную истерику, получив известия о решении СНК по своим каналам из ВАТО. Хуже всего было то, что произошло это в самом конце рабочего дня, когда я, уставший, уже было собирался отправиться домой. Пришлось сделать морду кирпичом и вежливо послать товарищей, обратив их внимание, что работа всё равно уже идёт полным ходом и сворачивать её было бы просто глупо. Товарищи прониклись, но, чувствую, решили между собой избавиться от меня при первой же возможности.

В дурном расположении духа я покинул кабинет директора и проходя по коридорам правления вдруг услышал как кто-то на гармони играет до боли знакомую мелодию песни "На поле танки грохотали". Эффект был такой, будто меня ударили пыльным мешком по голове. Это что же выходит? Я тут не единственный попаданец? Поколебавшись немного, я всё-таки решил не паниковать раньше времени, а выяснить, с кем, собственно, я имею дело. Недолгие поиски привели меня не куда-нибудь, а к кабинету нашего доблестного танкиста-военпреда, что только усилило мои подозрения.

Надо сказать, что за две недели своей жизни на заводе, товарищ капитан успел всем проесть уже изрядную плешь своей дотошностью. При всём при этом, все попытки как-то полюбовно "договориться" проваливались с завидным постоянством. На контакт Бойко не шёл ни с кем и прослыл нелюдимым ворчуном, которого следует всячески избегать, ибо шут его знает, что у него на уме. Отказался он и от заводской жилплощади, которую предложил ему Рожков, дабы умерить ретивость танкиста, заявив, что ему и так положена отдельная квартира от наркомата обороны как инвалиду-орденоносцу. Надо только немного подождать. Посему, жил пока товарищ Бойко в своём собственном кабинете в здании заводского правления. При этом, никуда, кроме работы, не отлучался, ходил, разве что, в заводскую баню по воскресеньям.

Запнувшись перед дверью, я в нерешительности помедлил, думая, как начать разговор, но из-за отсутствия свежих идей, решил прицепиться к песне и постучал в дверь.

— Войдите, — недовольно откликнулся хозяин, прервав музицирование.

— Здравствуйте, товарищ Бойко, — вошёл я натянув как можно более располагающую маску на свою не слишком-то выразительную после всех передряг физиономию. — Вы, выходит, гармонист?

— Понемногу. Вы с каким вопросом? — судя по всему, эффект от моей улыбки получился прямо противоположным и военпред разом повернул всё в официальное русло.

— Да, собственно, только с одним, — стал играть я под дурачка. — Ещё раз послушать можно?

— Здесь у меня, товарищ лейтенант, не самодеятельность ни разу! Хотите гармонь послушать, так вон, идите в клуб.

— Эк ты меня изящно послал, — я престал строить гримасы, а Бойко подумал, наверное, что я обиделся.

— Да вы, товарищ лейтенант, не так поняли… — сказал он смущённо.

— Всё я правильно понял, — ответил я серьёзно. — А давай, я тебе спою? Может, и ты что поймёшь.

Решившись на провокацию я, тем не менее, не стал рисковать по крупному, а выбрал на ходу из множества известных мне вариантов песни тот, где отсутствовали всякие упоминания о более поздних "сущностях", которые ещё не появились к этому времени. Бойко выжидал, а я, налив себе из графина воды и прокашлявшись, неторопливо, как играл только что военпред, затянул.


Встаёт заря на небосклоне

И с ней встаёт наш батальон

Механик чем-то недоволен

В ремонт машины погружён


Военпред посмотрел на меня уже заинтересовано, взяв гармонь, пристроился на краешке стола и, со второго куплета, раздвинул меха. И понеслось, в открытое настеж по случаю тёплой погоды окно.


Башнёр с стрелком берут снаряды

В укладку бережно кладут

А командиры вынут карту

Атаки стрелку нанесут


Был дан приказ, ракеты взвились

Прошла команда "заводи!"

Моторы разом запустились

И танки смело в бой пошли


Наш экипаж отважно дрался

Башнёр последний диск подал

Вокруг снаряды близко рвались

Один по нам почти попал


Ревела, лязгала машина

Осколки сыпались на грудь

Прощай родная, успокойся

И про меня навек забудь


Куда механик торопился

Зачем машину быстро гнал

На повороте он ошибся

И пушку с борта прозевал


Тут в танк ударила болванка

Прощай родимый экипаж

Четыре трупа возле танка

Дополнят утренний пейзаж


Машина пламенем объята

Вот-вот рванёт боекомплект

А жить так хочется, ребята

И вылезать уж мочи нет


Нас извлекут из-под обломков

Поднимут на руки каркас

И залпы башенных орудий

В последний путь проводят нас


И похоронка понесётся

Родных и близких известить

Что сын их больше не вернётся

И не приедет погостить


От горя мама зарыдает

Слезу рукой смахнёт отец

И дорогая не узнает

Какой танкисту был конец


Никто не скажет про атаку

Про мины режущий аккорд

Про расколовшиеся траки

И выстрел пушки прямо в борт


И будет карточка пылиться

На полке пожелтевших книг

В военной форме, при петлицах

И ей он больше не жених.


— Надо же, — помолчав немного, сказал Бойко сам себе, а потом, глянув на меня, предложил. — Давай махнём?

— Что махнём? — не понял я сути вопроса. Вместо ответа капитан подскочил на одной ноге к шкафу и достал оттуда бутылку водки и пару стаканов. Пить мне вовсе не хотелось, тем более, что я был, как всегда, "на колёсах" и домой пришлось бы возвращаться пешком. С другой стороны, глядя на реакцию военпреда, я так и не сделал никаких выводов относительно его предполагаемого "попаданчества". Хотя, немного успокоившись и подумав, я сообразил, что песня довоенная, а скорее всего и дореволюционная, судя по её "шахтёрским" вариантам.

— За танкистов. Мы, танкисты, особый народ. И ты тоже, гляжу, наш человек, раз песни такие сочиняешь. Это ж надо так ладно "Коногона" переделать! Слыхал я раньше, как машинисты на свой лад её пели, но про нас и подумать не мог. А ты, прямо на ходу! Я, знаешь, опять, как в бою побывал, аж мурашки по коже. А ты то, ты!? Ты откуда это знать можешь!? Бронепоезд бронепоездом, но танки — совсем другое дело! А чувство такое, будто мы в одной машине были! — прорвало капитана.

— Раз так, то за танкистов нельзя не выпить, — согласился я ради "наведения мостов", заодно и соскакивая со скользкой темы. Военпред же был так возбуждён, что ничего не заметил.

— Давай ещё раз?

— Куда ты так летишь? Сейчас через пять минут под стол свалимся, тем более, что у тебя из закуски — одни яблоки, — возразил я.

— Споём ещё раз! Слова хочу запомнить!

— Так я тебе запишу.

— Это само собой. Но отказ не принимается, — Бойко вновь взял гармонь и начал играть. Мне не оставалось ничего, как поддержать его.

— Ты знаешь, а я ведь с Юзовки, песню эту с самого детства знаю. На шахте её часто пели, а потом, когда по комсомольскому набору в училище ушёл, сам изредка наигрывал, дом вспоминая. Такие вот дела.

— Ну, а потом?

— А потом ускоренный выпуск и Кавказ! Там не до песен было.

Я думал, что Бойко сейчас остановится и снова замкнётся, но его потянуло на откровения и рассказал он мне такое, что в газетах обычно не пишут. Мне оставалось только подправлять беседу в нужное русло, задавая наводящие вопросы и изредка поднимать стакан, то чокаясь, то так, в зависимости от того, за кого был тост.

Оказывается, обгорелому одноногому капитану, пившему со мной водку, было всего двадцать два года. Младший сын в шахтёрской семье, которого старшие братья, решив поберечь, отправили учиться на механика, отработал на шахте всего несколько месяцев, после чего, ушёл в танковое училище. По идее, светило ему знакомство с новейшими БТ-2, но узнав, что он обслуживал насосы с приводом от дизеля, начальство направило его в Ленинград. Через год он уже командиром взвода танков Т-26 в составе отдельного батальона поднимался к Кавказским перевалам.

Ох, как матерился танкист, вспоминая то "восхождение"! Первыми пустили бронеавтомобильные части, которые продвигались крайне медленно из-за очень плохого обзора с места водителя в бок. По серпантинам им приходилось двигаться буквально на ощупь. Положение усугублялось тем, что каменистый грунт грыз резину и разутые броневики закупорили узкие дороги. Сбрасывать их под обрыв никто не решался, слишком большая ценность.

Следом пришёл черёд быстроходных БТ, которые на деле оказались чуть ли не хуже всех. Поначалу их погнали, пользуясь твёрдым грунтом, на колёсах. Тут то и выяснилось, что небольшой бугорок для медленно двигающегося танка может стать непреодолимым препятствием. Задние ведущие колёса просто вывешивались и машина останавливалась. То же самое касалось и передних управляемых, далеко не всегда сохранявших контакт с дорогой. Да и так, на ровном месте, БТ на колёсах было непросто развернуть. После нескольких сорвавшихся в пропасть машин был дан приказ натянуть гусеницы. Потеряв ещё кучу времени, грохоча катками с ободранными бандажами, колонны вновь пошли вперёд и вверх. Беда пришла откуда не ждали. Пыль и каменная крошка стремительно стирали открытые шарниры гусениц, траки раскалывались наезжая на камни. В результате ни один БТ так и не смог подняться к перевалам, все остались стоять "разутыми" на узких обочинах.

Его батальону с матчастью повезло немного больше. Гусеницы Т-26 были мелкозвенчатыми и просто-напросто имели больше траков в ленте, что дало возможность, разувая часть машин и отбирая у них ещё хоть как-то годные обрывки гусениц, поддерживать подвижность остальных. В результате наверх поднялись три танка из тридцати, бывших в батальоне. Танк комбата, командира первой роты и танк Бойко, командира её первого взвода. На фоне этих неприятностей падение мощности двигателей на высоте воспринималось как сущие мелочи.

Начались кровавые атаки на занятые врагом перевалы. Так как стремительного механизированного броска вверх не получилось и застрявшие бронемашины закупорили все дороги, проходы штурмовала пехота, опираясь только на лёгкое вооружение, артиллерия и обозы остались внизу. Численность в этих условиях не играла абсолютно никакой роли и единственный пулемёт мог остановить кого угодно. Танки отдельного батальона, фактически превратились в ДОТы, став "хребтом" советских исходных позиций и для наступления использовались крайне редко, опасаясь остаться обездвиженными. Тем не менее, за месяц боёв два танка были потеряны. Один, выдвинувшийся чтобы сбить пулемёт, оказавшийся приманкой, расстреляли из противотанковых ружей из засады. Били залпами, буквально изрешетив броню, но эту машину потом всё-таки отремонтировали. А танк командира роты сгорел с экипажем в самом конце "перевального сидения", попав под огонь морской 47-миллиметровой пушки Гочкиса, снаряды которой пробивали Т-26, буквально, навылет. Погиб командир первой роты и Бойко занял его место.

С приходом нового командующего ситуация изменилась к лучшему, война немного поутихла, а тем временем приводилась в порядок матчасть, расчищались дороги и подтягивалась артиллерия и боеприпасы. В батальон поступили новые гусеничные ленты, траки которых были промаркированы "ЛГ". Кроме того, был создан их немалый запас, который, по опыту боёв, разместили прямо на машинах где только можно, буквально обмотав броню гусеницами. Дополнительный груз плохо сказывался на подвеске, но давал удовлетворительную защиту от ПТР и, при удаче, от противотанковой пушки.

Долгожданное наступление началось с артиллерийской, точнее миномётной, подготовки. Разместить достаточное количество обычных орудий в горах было просто негде и пришлось засыпать позиции белых минами, в надежде, что они пригнут голову и не смогут стрелять. Потом по узким долинам пошли в атаку танки, сопровождаемые пехотой. Так как направление наступления, в большинстве случаев, было только одно и, даже при желании, свернуть было некуда, всё управление боем свелось к отдаче приказа "В атаку!" и "На рожон не переть". Если натыкались на упорное сопротивление, что было понятно по потерям, останавливались и готовили атаку по всем правилам заново.

Бойко, повоевав почти до самого конца, повидал всякого, рассказывал о событиях эмоционально, иногда зло, иногда грустно, но чаще всего — с нескрываемой горечью. В его повествовании не было места подвигу и понять за что он получил свой орден я так и не сумел, зато война предстала передо мной как есть, как тяжёлая, трудная работа, которую делали, в общем-то, неумелые люди. Нет, в пехоте и даже в артиллерии, благодаря наличию значительного количества ветеранов Гражданской положение было, пусть и не сразу, выправлено. Но танки! Тут приходилось набивать все шишки заново и порой, даже при понимании ошибок, исправить их на ходу было невозможно чисто технически. Как скажите в бою приказать взводу Т-26 зайти во фланг и уничтожить батарею, которую они в данный момент не видят? Радиосвязи на танках нет! И так раз за разом — неоправданные потери.

Гораздо более позитивно отзывался Бойко о "железе", выделяя ленинградские машины среди прочих в лучшую сторону. Вспоминал находчивость механиков, получивших, вместо потерянных, танки с "придушенными" 110-сильными дизелями, которые сразу же, своими силами, заменили на старые, в 125 коней, снятые с "Бычков" обоза. А вот в отношении вооружения капитан сомневался. Нет, "головастик" был, безусловно, предпочтительнее любого "двухбашенника", но калибр основного вооружения вызывал сомнения. Дело в том, что в атаке стрельба из пушек превращалась в пальбу, так как велась на ходу. Если танки останавливались на выстрел — пехота тоже останавливалась и залегала, после чего, поднять её было крайне трудно. Стали выделять два танковых эшелона — первый двигался быстро и стрелял прицельно с "коротких", а второй уже "тащил" пехоту. Так вот, для 76-миллиметровой полковой пушки "прицельность" в этом случае оказалась чистой условностью. Попасть первым же выстрелом можно было, разве что, в упор. Приходилось стоять на протяжении двух-трёх выстрелов, теряя время, а на следующей "короткой" всё повторялось заново, так как из-за изменившейся дистанции менялись поправки. 57-миллиметровка, в этом отношении была гораздо лучше, так как имела более пологую траекторию и, в большинстве случаев, достаточно было пристреляться только один раз. Портил картину лёгкий снаряд. Тем не менее, три опытных танка с "универсальными" пушками, проходившие в батальоне войсковые испытания, на поражение одной цели расходовали, в среднем, меньше боеприпасов, чем их серийные собратья.

— Тебе обязательно нужно написать, — сказал я, выслушав рассказ.

— Что и кому? Да и писал я уже, пока в госпитале валялся! Толку от этого! Присвоили капитана, наверное, чтоб успокоился, — ответил Бойко с досадой. — А ещё предупредили, чтоб не трепался, будто наша броня хреновая. Пусть все думают, что хорошая! Кого обманываем? Сами себя! Победили и порядок! И делать ничего не нужно!

— Да не только про броню. Про тактику, про обслуживание и ремонт техники в полевых условия. Как танковые части организованы должны быть по уму. Про взаимодействие. Если ещё какие узкие места есть — про них тоже. Пусть будет книга боевого опыта! Однополчан-однобатальонцев своих подключи. С Гинзбургом поговори. И не унывай! Вода камень точит! Я вот тоже, ещё до войны писал. Думаю, если бы не это, воевали бы вы на двухбашенных. Или тебя устраивает положение "всё как есть"?

— Ты, конечно, прав… — с сомнением протянул военпред.

— Ты красный командир или так себе!? Какие колебания могут быть!!? Чего боишься? Полководцев паркетных? А в атаки ходить под картонной бронёй не боялся? Знаешь что? Я тебе ещё одну песню спою для бодрости духа и по домам. Водка, всё равно, уже кончилась.

Закончив посиделки сольным исполнением бессмертной "Гремя огнём…" из фильма "Трактористы" и потратив чуток времени чтобы, по просьбе Бойко, всё записать, я отправился домой пешком, добравшись туда глубокой ночью.

— Лучше бы ты дома пил, — укоризненно встретила дожидавшаяся меня жена, — или хоть позвонил, что задерживаешься.

— Лучше вообще не пить. Но иногда, просто необходимо! Тем более, ради большого дела! — ответил я философски.


Эпизод 6

После той памятной беседы, одноногий капитан буквально преобразился, обретя в жизни цель, которую надо достичь во что бы то ни стало. От его былой угрюмости не осталось и следа и он стал по вечерам частым гостем в заводском клубе с хитом осеннего сезона, бодро распевая, как Сталин отдаст приказ, а первый маршал поведёт. А первая наша общая песня была осуждена парторганизацией завода как "пораженческая" и "подрывающая желание служить в Красной Армии". Тем не менее, выйдя первый раз в народ из распахнутого окна военпреда, когда вся идущая с работы смена слышала моё исполнение, она прочно вцепилась в рабочие окраины и в военкомате не стало проходу от добровольцев в танковые войска.

Всю первую половину ноября Бойко буквально каждый день являлся ко мне домой, пользуясь тем, что я тяжело простудился и не ходил на службу. Заняться мне было особо нечем и я с удовольствием и немалой надеждой, по мере сил, помогал сочинять "танковый трактат".

Болезнь же я подхватил испытывая свой собственный "газик", переставленный на два новых моста. Задний был обычный "туровский", а передний был укороченной переделкой его близнеца с шарнирами "трипод", которые Важинский сумел изготовить и испытать на стенде первым. Кроме этого на машине появилась двухступенчатая раздатка и заменён на прямую зубчатую передачу редуктор между мотором и коробкой, чтобы снизить нагрузки на последнюю. Когда я 6-го октября впервые увидел свою машину в сборе, не удержался и схохмил.

— О! Минибигфут!

— Петрович, ты как скажешь, так тебя не понять. То ли ты ругаешься так заковыристо, то ли чихнул! — проворчал начальник опытного цеха Евдокимов.

— Не угадал! Я просто сказал, как такую машину могли бы назвать американцы. Или англичане. А по-русски это будет: "Маленький С Большими Лапами".

Действительно, с колёсами от "Тура", которые, к тому же, были шире расставлены, "Форд-А" выглядел… своеобразно.

— Хозяин барин! Твоя машина, называй, как хочешь. МБЛ так МБЛ, мне без разницы, — степенно ответил дядька. — И писать мне меньше. Не моё это. Вот выточить что-нибудь железное руки чешутся. А бумажки осточертели уже.

Новорождённый "Форд-МБЛ", как-то плавно переименованный в "ЗИЛ-МБЛ" я испытывал, пользуясь презренным правом частной собственности, лично. Сначала на ровной поверхности городских улиц, дабы убедиться на деле в работоспособности всей схемы, особенно ШРУС. Этот этап прошёл, можно сказать, гладко, но занял время, так как надо было накатать контрольный километраж и исправить выявленные мелкие недочёты. Вот второй этап стал уже настоящим испытанием! Пользуясь сезоном, мы, побив все рекорды проходимости, забирались в такую грязищу, что вытаскивать, наконец застрявший опытный образец, приходилось гусеничным трактором. Здесь технические болячки стали вылезать одна за другой, в частности, пришлось значительно усиливать прочность деталей рулевого управления, герметизировать электросистему, а ещё, по моему настоянию, всасывающий воздухозаборник нарастили трубой и вывели её над крышей машины. После всех переделок логичным было выяснить глубину преодолеваемого брода. Любопытство сгубило не только кота, дальше, с дисково-вильчатыми ШРУСами НАТИ, доставленными из-за кордона "Рцеппа" и "Вейсс" машину испытывали уже другие.

Гораздо позже, когда подвели итоги конкурса шарниров, сделали вывод, что иностранные образцы преимуществ над отечественными не имеют. Шарнир Важинского, более дорогой и требующий дефицитных подшипников, но обеспечивающий меньшие потери мощности, был рекомендован для машин "Тур" и ГАЗ, а уделом более дешёвого шарнира НАТИ стали тяжёлые грузовики московского и ярославского заводов.


Эпизод 7

Как и три месяца назад в безоблачном небе плыли туполевские бомбардировщики. Всё точно так же, только вместо летнего зноя был крепкий мороз. Вообще-то у Яковлева всё было готово уже в начале ноября и проведено, для отработки конструкции, несколько пробных сбросов, но для стрельб нужна была погода.

В этот раз зенитные автоматы били, кроме осколочных, ещё и бронебойными. Их трассы были отчётливо видны в пронзительной голубизне, мелькая вокруг падающих навстречу им "камикадзе". Но раз за разом дымовая шашка отрывалась от "крыльев" и летела на землю по баллистической траектории, а в небе распускалась очередная гроздь куполов. Лишь последняя, девятая мишень, оказалась невезучей, вдруг вспыхнув в воздухе, она пылающим факелом устремилась к земле без всяких остановок, выбрасывая тут же вспыхивающие шёлковые полотнища.

— Это что такое? — зашипел я на ухо стоящему рядом Яковлеву.

— В балласт был залит бензин, — также шёпотом ответил конструктор. — Мороз же! Наверное, прямое попадание.

Поражение одной цели подсластило пилюлю артиллеристам, но, в целом, картина была ясна. Им оставалась только небольшая надежда на осмотр мишеней, вдруг в них окажутся не предусмотренные конструкцией отверстия. В этот раз никому, конечно, не пришло в голову пытаться проехать по сугробам на лимузинах, зато наркомат обороны предусмотрительно приготовил аэросани. Эти фанерные коробки, поставленные на четыре лыжи и окрашенные в белый цвет, вооружённые пропеллером, приводимым от АЧ-100-2, вмещали до шести человек, включая водителя. Четыре таких экипажа лихо домчали нас до ближайшего самолёта-цели, раскинувшего на снегу оранжевые крылья.

Мы с Яковлевым и прочие невысокие чины подъезжали последними, когда Сталин с маршалами и комкорами уже высадились.

— Товарищ Любимов! — выхватил меня взглядом Сталин, видимо разгорячённый скоростью и поэтому его голос, казалось, звучал восторженно. — Где же ваш вездеход? Почему на нём не приехали? А? А потому, что вот лучший зимний вездеход! Как говорят? Готовь сани летом?

— Мой вездеход, товарищ Сталин, сейчас вовсе не мой, а народный. Его испытывают и мешать было бы неправильно. А аэросани вовсе не лучший зимний транспорт, снегоходы гораздо лучше.

— А, вы опять что-то придумали? — Иосиф Виссарионович усмехнулся в усы. — Ну, что такое снегоход и чем так хорош?

— По сути, обычные сани с мотором и движителем Кегресса. А чем хорош… Так это у пилотов аэросаней лучше спросить, почему они в лес не заезжают.

Сталин рассмеялся и некоторые присутствующие тоже принялись подхихикивать.

— Посмотрите на него! Всего три месяца назад товарищ Любимов насмерть против Кегресса стоял! А ведь мы вас уважали именно за принципиальность! Что же вы, товарищ Любимов, так часто мнение своё меняете?

Шутки шутками, но озвученные Самим, кое для кого они могут и руководством к действию стать! Таких претензий выкатят, не отмоешься и одной непринципиальностью не отделаешься!

— Надо ж понимать разницу, между шеститонным грузовиком и, фактически, мотоциклом. Всё в этом мире хорошо в меру. Стоит только дать лекарства больше чем надо, как оно становится ядом.

— Теперь вы, непременно, захотите построить это ваш снегоходный мотоцикл? — с поковыркой спросил вождь хитро прищурившись.

— Товарищ Любимов у нас просто фонтанирует техническими идеями, не доводя ни одно дело до конца, — недовольно заметил стоящий тут же командующий морскими силами Кожанов.

— Разве? — Сталин посмотрел на него и развернул свою мысль. — Разве не ему было поручено подготовить мишени для стрельб? Разве он плохо справился?

— Это не моя заслуга, товарищ Сталин, — признал я действительное положение вещей, — мишени готовил присутствующий здесь товарищ Яковлев и его КБ.

— Вот именно! — веско отрубил Кожанов. — Занимался бы своим делом, было бы больше толку.

— А вот мы сейчас поглядим, есть толк или нет. Товарищ Ефимов, что там у вас? — спросил Сталин у комкора, который с помощниками, проваливаясь чуть не по пояс в снегу, лазили вокруг самолёта.

— Сверху попаданий нет, — угрюмо ответил начальник ГАУ. — Может, если приподнять, там будут?

— Да уж, сбросить-то сбросили… А как их теперь вытаскивать? Трактором разве что… — Ворошилов, как говорится, "зрил в корень". Действительно, чтобы осмотреть мишени со всех сторон, их надо было сначала извлечь.

— Опять проволочки? Опять у вас что-то не готово? А если война!? На фронт идти, а галифе забыли!? — секретарь ВКП(б) стремительно "вскипел" и от шутливого тона не осталось и следа. — Поехали к другим, осмотрим, что поделать, бегло. А вы потом окончательные результаты доложите лично, товарищ Ворошилов!

Из оставшихся семи целей след попадания обнаружился только на одной. Болванка пробила плоскость навылет. Как прокомментировал это командующий ВВС Алкснис, одного попадания 20-ти миллиметрового снаряда для уничтожения самолёта недостаточно, но, возможно, достаточно для срыва атаки. На этом всё и закончилась, оставалось только ждать, что решат наверху.

Возвращаясь назад в автобусе, предке "курганцев", я сидел рядом с Яковлевым, который всю дорогу обиженно молчал, но потом выдал.

— И это всё? Я надеялся, что меня хотя бы выслушают… Вы же обещали представить меня в лучшем свете!

— А что, собственно, не так? Вы справились с задачей, которую, фактически, поставил сам товарищ Сталин. И он об этом знает. Какие ещё рекомендации вам нужны? Будьте уверены, успеете ещё сказать всё, что хотели. Товарищ Сталин ничего не забывает.

Да, Иосиф Виссарионович на память не жалуется. Всё помнит, и хорошее и, в особенности, плохое. Комкор Ефимов после этих стрельб резко потерял не только пост начальника ГАУ, который занял комкор Кулик, но и звание "товарищ", превратившись в "гражданина". Следователи НКВД, взявшие его в оборот, видимо, в средствах не стеснялись, потому, как высшее командование Красной Армии в 34-м году стало стремительно переселяться в Главное управление совсем другого ведомства, и это в лучшем случае. В летописи НКВД теперь значилось, что, благодаря бдительности старшего лейтенанта Любимова, был вскрыт "заговор военных", замышлявших переворот. В газетных статьях попадались сплошь знакомые фамилии, видно не зря говорят, что от судьбы не уйдёшь. Имея своё мнение на этот счёт ещё из "прошлой жизни", я был уверен, что большинство из "заговорщиков" действительно село не просто так, но самого Ефимова было жаль. Всё-таки личный состав батареи он за полгода натаскал великолепно. Это надо, из девяти целей поразить две! Если бы в "той" Отечественной войне наши зенитчики все так стреляли, немецкая авиация кончилась бы ещё в 41-м году.


Эпизод 8

Последнее важные для меня события 33-го года начались с простого письма, присланного, видимо из-за неразберихи, из Центрально НИИ машиностроения на ЗИЛ в адрес уже давно не существующего КБ дизельных двигателей. Получателем значился Любимов С. П., поэтому мне и позвонили из двигательного отдела заводского КБ, вручив в нераспечатанном виде. Внутри оказалось хорошее известие, что задача, поставленная полтора года назад, успешно решена, технология изготовления шатуна с обозначенными характеристиками разработана, принимайте. Это означало только одно — можно было приступать к созданию моторов 160-й серии. Но не только. Внешние шатуны, постоянно работая только на растяжение, были одним из узких мест схемы моего мотора, влияющих на ресурс. При капремонте, фактически, приходилось менять всю шатунно-поршневую группу, ибо мотор должен был быть идеально сбалансирован. Стоимость этого мероприятия, фактически, была сравнима с ценой нового двигателя и увеличение живучести этих деталей должно было дать огромный экономический эффект.

Я, с тех пор как делал заказ, закрутившись, забыл уже и думать про ЦНИИМаш, а его специалисты, тихо и планомерно работая, без "штурмовщины", тем временем, делали своё дело. К моему стыду, первым побуждением было честно и откровенно написать в ответ, что дизельного КБ уже не существует, спасибо. Таким образом, я бы придержал информацию, которая, при удачном стечении обстоятельств, если Кожанову всё-таки удастся "пробить" новое КБ, обеспечила бы мне значительную фору в "моторной" гонке, по сравнению с другими конструкторами. Однако, здравый смысл возобладал, наплевав на шкурные интересы я не только заставил Рожкова оплатить работу и начать постепенное внедрение новой технологии в серию применительно к 100-м моторам, но и отправился на поклон к Чаромскому, застав того на чемоданах.

Пользуясь ведомственным удостоверением, я, к своему удивлению, прошёл не только на территорию оборонного завода, но и в само Центральное дизельное КБ, остановил меня только секретарь перед самой дверью кабинета главного конструктора. Да и тот, справившись о цели визита, только поставил в известность начальника.

— Здравствуй, Алексей Дмитриевич, сколько лет… — переступил я порог в приподнятом настроении, но увидев в ответ хмурую физиономию конструктора, несколько растерялся, приняв это на свой счёт.

— И тебе не хворать, Семён Петрович. Какими судьбами?

— Да вот, порадовать тебя решил. Или я не вовремя?

— Похоже, очень похоже на то, Семён Петрович. Хорошо, что вообще застал. Отбываю сегодня вечером к новому месту работы. В Харьков.

— А Центральное КБ как же? Кто на нём останется?

— А нет такого КБ больше! Сожрали, стоило только немного запнуться! Берия бы такого не допустил… А теперь… Кого в Воронеж на новый завод отправили, кто в Москве ради тёплого места остаётся у Микулина, а нам с Брилингом, так и быть, разрешили пока на тракторном заводе пожить. На тракторном! Мы для авиации моторы делаем! Что с того, что там свой алюминиевый дизель уже пытались построить и оснастка для работы с этим металлом имеется? Всё, считай, заново начинать! Срезали, можно сказать, на взлёте! Война моторов, мать её! — неожиданно выругался всегда выдержанный и интеллигентный конструктор. — А на деле? У кого лапа волосатей да язык лучше подвешен, тот и прав!

— Ты, Алексей Дмитриевич, мою позицию в этом вопросе знаешь. Если всё по уму делать, то никакие козни не страшны.

— Идеалист. Пойдём, что покажу, — предложил Чаромский. Вместе мы направились к испытательным стендам с одного из которых как раз снимали мотор и упаковывали в деревянный ящик.

— Вот, прерываем ресурсные испытания и забираем с собой, — сказал, кивнув на движок Чаромский. — А когда в серию запустим, даже и не знаю теперь. Только-только, наконец, со всеми трудностями разобрались.

— Ты что же, "воздушникам" изменил? — спросил я разглядывая конструкцию.

— Да. И не жалею. Признавайся, ты к мотору "Тура" руку приложил?

— Было дело.

— Я сразу понял, как только к нам рассылка пришла. Иначе откуда там и новому ТНВД и вертикальной схеме сразу взяться? Воспользовался и не стесняюсь. Но с умом! Смотри, у вас всё по старинке было, центральный картер и восемь отдельных цилиндров. А мы, по примеру Микулина с М-17, взяли и отлили четыре двухцилиндровых блока с готовыми окнами под внешние шатуны. А от классического картера совсем отказались. Блоки связаны по вертикальной Х-образной схеме передней и задней панелями и промежуточной опорой вала в единую жёскую систему. Нет теперь нужды мотор за редуктор крепить. К коленвалу теперь доступ проще некуда! С любой стороны, сверху, сбоку, снизу. Через окна между блоками, закрываемые штампованными из листового металла панелями. Верхняя, самая маленькая, ставится на уровне впускных поршней, боковые тоже, но имеют выштамповки-каналы большого размера, служащие дополнительными рёбрами жёскости по центру мотора, связывающие картеры выпускных поршней верхних и нижних блоков цилиндров, а нижняя играет роль поддона всего двигателя. Таким образом, всё пространство между нижними блоками является картером большого объёма. Что это значит? Мотор может работать с креном 90 градусов без ограничений и кратковременно — с любым более значительным креном. Истребителю мёртвую петлю сделать — за глаза хватит. Проверено на вращающемся стенде. Простейшие клапана-заслонки обеспечивают слив масла, охлаждающего поршни, к помпам у основания нижних блоков, а работу в перевёрнутом состоянии облегчает большой внутренний объём, чего нельзя добиться на воздушниках. Здесь скачков давления и разрушения картера можно не опасаться, просто, когда лимит времени на работу в перевёрнутом виде истёк, мотор начинает трясти из-за разбалансировки шатунно-поршневой группы. Это знак для лётчика, что пора выходить из фигуры, — Чаромский говорил востоженно, сразу было видно, что конструктор своей работой просто восхищён.

— А мощность?

— Этот АЧ-100-8 всего 700 лошадиных сил. Минимальный вариант для отработки схемы. Сделать меньше, вместив туда все новации, просто невозможно. Но у нас в работе удвоенная 16-ти цилиндровая версия с двумя стандартными компрессорами от 130-4 и четырёхплунженрным ТНВД. Он, соответственно, на 1400 потянет. Ещё думаем над 100-12. Тут либо новый компрессор делать, либо опять брать два стандартных и применить систему дросселирования наддува с баростатом. В первом случае можно на 1050 сил рассчитывать, во втором на 970–980, но с высотностью до 10–11 километров вместо 7-ми.

— Что это вы решили на "сотый" калибр перейти?

— А ты сам подумай! 1400 сил в капоте-трубе диаметром чуть больше метра и длиной, как М-34, сейчас за глаза! Для большей мощности просто нет ни винтов подходящих, ни самолётов. А 130-я серия больно "лобастая" и избыточная получится.

— Это для авиации она избыточная. Знаешь, что моряки тоже дизеля на торпедные катера требуют?

— Я не могу всем сразу заниматься! И там и там успевать! Да, что говорить, даже для авиации с мотором опоздали. Хоть три месяца назад был бы он — работали бы на этом заводе и в ус не дули. Теперь в Харькове всё с начала начинать и неизвестно, когда наши моторы полетят. Это значит, что Микулин, Швецов, Климов ещё больше вперёд уйдут. Они и так нашими наработками вовсю пользуются. Слыхал, на М-34 непосредственный впрыск поставили? Как же! Превысили тысячу сил! А то, что их мотор через полчаса развалился — ерунда! Да там работы по нему ещё на год, не меньше! Мы только с блоками полгода возились, — Алексей Дмитриевич замолчал, а потом, вспомнив, спросил меня. — Так с чем ты приехал-то?

— ЦНИИМаш наш "заказ" на шатуны выполнил, можешь послать им запрос. На ЗИЛе уже спланирован постепенный переход на них в течение года. Только мы вместо полировки решили дробеструйную обработку делать для повышения производительности. Думаю, получится не хуже.

— Спасибо, новость действительно хорошая. Можно и вес снизить и мощность повысить. Только это я уже на новом месте делать буду. Извини, Семён Петрович, собираться пора.

— Понимаю, удачи вам на Украине!

— И вам счастливо оставаться…


Эпизод 9

В тот же день, едва я только вернулся на ЗИЛ, меня разыскал Поздняк и срывающимся голосом, с претензией, выговорил.

— Где вы пропадаете, товарищ старший лейтенант! Вас к Самому вызывают! Срочно!

— В Кремль? — уточнил я обыденно, ничуть не смущаясь.

— Вы, конечно, нынче птица высокого полёта, но берите ниже, — Поздняк даже обиделся на то, что его сообщение не произвело на меня должного впечатления. — На Лубянку, к наркому Ежову! Срочно! Я заводскую дежурную машину для вас специально держу!

Гадая, зачем это я, собственной персоной, потребовался начальнику, я вперёд собственного визга примчался к его кабинету и, представившись, наткнулся на равнодушный взгляд секретаря.

— Ждите.

Мда, похоже, имел место быть "сержантский зазор". Сидеть в одиночестве в приёмной пришлось больше часа, при этом, к Ежову заходили другие, видимо с более важными делами. Когда же я оказался внутри, то, поначалу, подумал, что лучше бы мне было вообще не являться. С первых слов на меня обрушились упрёки, превратившиеся в форменный разнос. И завод ЗИЛ у меня до сих пор не перестроен, плевать, что работы планируется закончить только следующим летом. И танки на этом самом ЗИЛе выпускаются в год по чайной ложке. Плевать, что брони нет и выпущено более двухсот самоходок со 122-миллиметровыми гаубицами. Самоходки — не танки! А должны быть танки! Почему выявлено так мало фактов вредительства? Плохо работаете!

— В общем, в связи с тем, что вы с порученной работой справляетесь плохо, вы отзываетесь с занимаемой должности, — подвёл итог Ежов. — И это не моя позиция! Это совместное решение СНК и ЦК партии! Институт представителей НКВД на заводах промышленности упраздняется и нам оставляют только функции обеспечения безопасности и секретности.

— Товарищ нарком, коли я позорю своим присутствие ряды наркомата, прошу уволить меня в отставку! — тут же заявил я, подумав, что более удобного предлога не найти.

Ежов смерил меня сердитым взглядом и выдал.

— Не дождётесь! Это при царизме чуть что, так сразу обиделся и в отставку! Вы лейтенант НКВД! А не царский поручик! Обязаны защищать интересы трудового народа и не бегать от ответственности! Я вас, товарищ старший лейтенант, насквозь вижу! Знаю я, что вы с Кожановым сговорились! Он уже и в ЦК обращался! Я вас не отпускаю! Вы переводитесь в Главное управление лагерей на должность начальника лагучастка. С присвоением соответствующего дожности звания "старший лейтенант НКВД".

Я опешил. Вообще, в последнее время ГУЛАГ стал своеобразным "отстойником", куда сплавляли проштрафифшихся чекистов. Иногда, всего лишь временно, перед арестом.

— Товарищ нарком, какой из меня надсмотрщик? Тем более начальник надсмотрщиков!? Я заведомо не годен для такой работы! Я вон даже вредителей меньше других выявляю!

— Вы, кажется, испытываете какое-то буржуазное предубеждение? — подозрительно прищурился Ежов, а потом решительно отмёл все сомнения. — Справитесь, опыт работы с ЗК у вас уже есть, не так ли? Более того, вы сами в прошлый раз инициативу проявили!

— Так это совсем другое дело!

— Дело то же самое, — голос Ежова стал скучным. — В наркомате есть несколько КБ в которых работают ЗК. Мы решили провести эксперимент, совместив должности начальника КБ и начальника лагеря. Есть мнение, что спецконтингент частенько водит нас за нос и работает с неполной отдачей, пользуясь отсутствием у чекистов специальных знаний.

Картина постепенно начала проясняться. Кожанов, которому нужны были моторы, давил со своей стороны, а Ежов не хотел меня отпускать, рассчитывая на плюшки, если дизеля будут созданы в рамках его наркомата.

— Вы сможете сами подобрать состав КБ из незадействованного контингента, личные дела ЗК с соответствующим образованием и опытом работы будут вам предоставлены. На формирование и подготовку, с учётом переезда к месту, вам даётся два месяца. Заместителем к вам назначается ваш старый знакомый, товарищ Косов, он уже полгода в ГУЛАГе и поможет разобраться на первых порах. Кстати, о месте расположения лагеря. Мы первоначально планировали направить вас в Ленинград, чтобы вы опирались в работе на завод N174. Но возникли препятствия исключающие смену вашего места жительства. Вы не можете покидать Пролетарского района города Москвы. Как вы считаете, судостроительный завод подойдёт в качестве базы для КБ?

— Я понимаю, требуется создать быстроходный судовой дизель большой мощности? МССЗ располагает разнообразным оборудованием, пусть и устаревшим, сам к этому руку приложил. Считаю, этого будет достаточно, так как полагаю в работе опираться на стандартные комплектующие, которые можно получить готовыми с других заводов.

— Отлично. Значит, временно разместитесь в бараках Дмитлага. Его работа закончена место свободно. Потом решим, куда вас переместить.

— А почему я вдруг так ограничен в свободе передвижения?

— Не передвижения, а места жительства! Правильный и самый важный вопрос! — Ежов теперь говорил чуть ли не благожелательно. — Зачем вы распространяете слухи, будто присоединение Нагатино к Москве связано с вашим визитом к товарищу Булганину?

— Первый раз слышу это от вас!

— Как бы то ни было, парторганизации ЗИЛа и МССЗ выдвинули вашу кандидатуру. Товарищ Булганин вас помнит и поддержит. Я лично поеду с вами на бюро райкома, так что не сомневайтесь.

У меня было такое впечатление, что слушая Ежова, понимаю слова, но общий смысл мне недоступен.

— Что вы моргаете? Онемели от радости? — хохотнул Ежов.

— Какая кандидатура? Куда?

— На съезд, товарищ Любимов! На съезд! На партсобрания надо чаще ходить! Вы будете депутатом съезда ВКП(б) от Пролетарского района города Москвы!

Потрясённый, уже не слушая наркома, я отодвинул стул от стола и сел.


Много шума из ничего


Эпизод 1

— А, товарищ Любимов! Что так печален? Никак, уронил чего? — подколол меня забежавший справить малую нужду Киров, глядя как после очередного заседания семнадцатого съезда, перед тем как отправиться домой, я стоял у писсуара и сосредоточенно наблюдал за процессом. По крайней мере, со стороны это выглядело именно так. Мыслями же я был далеко, представляя себе картины одна мрачнее другой.

После короткого периода в конце декабря — январе, который я воспринял как отпуск, успев, впрочем, за это время сдать очередную сессию в институте и приступить к формированию КБ, я принял участие в работе съезда ВКП(б), относясь к этому, поначалу как к неизбежному злу и непроизводительной потере времени, ушедшего, в том числе, и на предварительные "встречи с избирателями". В силу моего малого партийного стажа, решающего голоса мне не полагалось, что избавило меня от необходимости голосовать на первом заседании по составу президиума и мандатной комиссии. Иначе, неприятности начались бы уже тогда. У меня в голове не укладывалось, как можно выбирать людей, чьи фамилии ты слышишь впервые. Однако, либо я был один такой неосведомлённый, либо остальные делегаты оказались чрезмерно стеснительными, но за предложенные списки они проголосовали "единогласно".

По мере работы съезда, прослушав отчётный доклад Сталина и речи других товарищей, которые он произносили в прениях по этому докладу, моё настроение портилось с каждым днём. "Гениальный вождь и учитель", на мой взгляд, оказался не таким уж и гениальным, рассуждая строго в одной плоскости и не выходя за её рамки. Остальные же, по большому счёту ему просто поддакивали, добавляя к докладу мелкие штрихи. Ни тени сомнения! Ни слова против! Отстаёт чёрная металлургия? Напутали в цветной металлургии? Транспорт подводит? Точно так, товарищ Сталин! А в остальном, прекрасная маркиза, всё хорошо, всё хорошо!

Конечно, партии большевиков есть чем гордиться. Успехи первой пятилетки, даже не смотря на войну, огромные. Признание СССР в мире, тысячи новых заводов, колхозное механизированное сельское хозяйство, Кузбасс, Магнитка, другие новые растущие города и промышленные районы, ускоренное освоение Поволжского нефтяного бассейна, подстёгнутое Кавказским мятежом. Вот только сейчас я вдруг отчётливо понял, что всего этого недостаточно, а может быть и вообще всё зря. Кроме того, некоторые товарищи, в частности нарком обороны Ворошилов, да и сам Сталин, либо не понимали, либо умышленно приукрашивали ситуацию в своей "зоне ответственности".

— А? — вновь привлёк моё внимание Киров, так и не дождавшись от меня ответа.

— Да. Уронил. Виноград. — Медленно, разделяя слова паузами, проговорил я. Возвращаясь, раз за разом, к этим событиям, я так и не мог понять, почему я ляпнул именно это. Видимо, голова была крепко загружена и власть над языком перехватило подсознание.

Краем глаза я заметил, что Киров придвинулся ко мне и из-за плеча заинтересованно заглянул вниз.

— Что, Мироныч, у Любимого больше!? Не может быть! — вошедший не вовремя Ворошилов, застав такую картину, ржал до слёз.

— Любимов, мать…! Шутки твои дурацкие!! Вроде, серьёзный товарищ, а… — Киров, досадуя больше на себя самого, повернулся к Ворошилову. — Клим, да ты не так понял! Я у него спрашиваю, чего стоишь? А он мне — виноград уронил! Мне ж любопытно стало!

— Да ладно уж! Попался, так принимай критику! — нарком обороны уже схватился за бока, — Ставлю тебе моральный облик на вид! А то, до чего дошёл! К чужим приборам приглядываешься! Ревнуешь, поди?! Боишься, что девки от тебя к Любимову перебегут?!

— Тьфу!!! Теперь, сорока, по всему ЦК разнесёшь? — Кирову было не до шуток, но тут его выручил я, буквально, взбесившись.

— Смешно вам? Хиханьки-хаханьки? У кого что больше? В задницу лезете с победными лозунгами и весь народ за собой тащите! В наркомате обороны всё замечательно? Разобьём любого врага? Танков достаточно? Артиллерия на высоком уровне и вооружена современными системами? Какими?!! Есть хоть одно орудие основной, дивизионной артиллерии, которое можно буксировать автотранспортом? И это ещё цветочки! Вам известно, товарищ Ворошилов, сколько пушек было у Петра под Нарвой? А у шведов? И где эти петровы пушки оказались и почему? Что толку от техники, если её применить не умеем и не хотим учиться, считая, что всё прекрасно и так? На ЗИЛе военпред-калека с вами, между прочим, не согласен! И я ему верю! — на этом я временно выдохся.

— Капитан, ты что, белены объелся? Ты с кем разговариваешь…

— А, простите, вашсиясь, холопа. Может челобитную вам лучше прислать, чтобы вы могли ей, как всегда, в сортире подтереться?

— Ах, ты… — нарком стал лапать ремень и если бы у Ворошилова было бы при себе хоть какое-то оружие, он непременно за него бы схватился и мне не осталось бы ничего, как свернуть бравому маршалу шею. Но, получилось как получилось, вмешался Киров, схватив "первого красного офицера" за руку.

— Погоди, Клим. Раз уж такое дело, то путь товарищ Любимов с трибуны съезда выскажется. Посмотрим, хватит ли у него пороху. Внесём предложение об изменении регламента. А то в нужниках орать все горазды.

— Да, ты что, Мироныч? — глаза маршала так широко раскрылись от удивления и возмущения, что казалось, выскочат из орбит, — Этого щегла на трибуну съезда?! Он же сам не понимает, чего лопочет! Он же меня, за здорово живёшь, в грязи изваляет!

— Если попался — принимай критику! — злорадно ответил наркому Киров. — Мне тоже мужики из заводских, которых мы от Ленинграда на Кавказ отправляли, много чего порассказали. Это тебе не о приборах сплетничать.

Ворошилов зло оскалился, махнул в сердцах рукой и выскочил из сортира, но, видно вспомнив, зачем пришёл, тут же вернулся и пристроился рядом. Не в силах удержаться от хулиганской выходки, пользуясь тем, что маршал был уже "в процессе", а мои дела были закончены, я сзади наклонился к самому уху красного конника и прошептал.

— А за щегла ответишь!

Ворошилов невольно дёрнулся, но я быстро ретировался, оставив на съедение Кирова.


Эпизод 2

31-е января 1934 года. Утреннее заседание съезда. После вчерашней стычки я сидел как на иголках, вполуха слушая выступавших ораторов и пытаясь привести свои мысли в порядок. Выступать перед съездом — это вам не фунт изюма. Врежу им правду-матку промеж глаз, тут не одному товарищу Ворошилову достанется! Или грудь в крестах или голова там же. Или здесь Таганка актуальнее? Нет, вряд ли. Сразу в подвальчик родного наркомата. Риск, конечно, велик, но и соблазн, решить всё одним махом, немаленький. Устал я. Просто устал. Не вышел из меня Штирлиц, тайный агент влияния. Был бы алкашом — точно запил бы. А раз за мной таких грешков не водится, то выливается всё в поспешные и необдуманные поступки.

А может, обойдётся всё? Сумеет Киров настоять на изменении регламента? Ворошилов будет против точно. А остальные? Остальным тоже ни к чему, только после всех выступлений во славу великого вождя и учителя, будет всё так, как решит незабвенный Иосиф Виссарионович. От него можно ожидать чего угодно. Тем более, что он явно настроен критически по отношению к наркомату обороны, скорее всего, ещё с Кавказской войны. А уж история с зенитками! В которой я отметился. Может Сталин позволить слегка попинать своего боевого товарища? Ещё как может! Существенного я всё равно ничего сказать не смогу по соображениям секретности, чтоб не дай Боже не подумали буржуи, что наша славная РККА, совсем никуда не годится, но подхлестнуть военных, чтобы работали над ошибками, мне по силам. Тем более в скорой очередной Мировой войне уже никто не сомневается, раз САМ на съезде возвестил.

— Слово имеет товарищ Любимов, — после того, как отгремели аплодисменты Кирову, объявил председательствующий Постышев и добавил мне в спину, когда я уже подошёл к трибуне. — Регламент двадцать минут.

Не густо. Но попробую успеть, оставив самое важное напоследок. Авось заинтересуются и продлят. Война — войной, а обед по расписанию, как в известной поговорке. Депутат — тоже человек, хотя, применительно к моим современникам из 21-го века, я в этом сильно сомневаюсь.

— Товарищи! Времени мне отпущено мало, а поговорить хотелось бы о многом. Поэтому начну коротко с самого простого. С народного хозяйства.

Это моё заявление вызвало шевеление и смешки не только в зале, но и в президиуме. Кто именно там не сдержался и хмыкнул я, само собой, видеть не мог.

— Линия партии на ускоренную коллективизацию, в сложившихся условиях, является абсолютно верной. Как уже сказал товарищ Сталин и другие, ранее выступавшие товарищи — это свершившийся факт. Свершившийся, несмотря на яростное сопротивление вплоть до развязывания войны. То, что крупное, механизированное, поставленное на научную основу сельское хозяйство гораздо продуктивнее мелкособственнического, думаю, доказывать не надо. Это правило и в буржуазных странах действует, как действовало оно и в царской России. С той разницей, что советское колхозное хозяйство создано в интересах трудового крестьянства, а не буржуазии. К сожалению, для многих крестьян польза колхозов становится понятна только сейчас. Поначалу же, необходимость что-то вложить в колхоз, отдать часть своего имущества и создать большое хозяйство встречала мало понимания. На этот фактор накладывались и перегибы в руководстве, как правильно говорил товарищ Сталин, а кое-где, и прямой саботаж, приведший к тяжким последствиям, как в Грузии. Враги СССР, как видим, стремятся использовать к своей пользе любые, даже самые мелкие недочёты в нашей работе. Конечно, если бы у нас было больше времени на разъяснения и демонстрации на примере опытных хозяйств, коллективизацию можно было бы провести мягче, без напряжения. Но история не отпустила нам этого времени! Война на пороге! И мы должны встретить её полностью готовыми на всех фронтах, в том числе и сельскохозяйственном.

В зале передо мной, среди откровенно скучающих лиц, наслушавшихся уже вдоволь подобных выступлений, на фоне которых моё выглядело откровенно блекло, изредка встречались и раздражённые. Но я ведь тонкой грани не пересёк? Не назвал кулаков крепкими хозяйственными мужиками? Разочаровываю товарища Кирова. Но ягодки ещё впереди.

— Что касается ситуации в промышленности, к которой я имею прямое отношение, то и тут успехи бесспорны и закономерны. Останавливаться на них незачем. Поэтому поговорим о недостатках. Чёрная, цветная металлургия отстают от машиностроения, особенно последняя. К чему это ведёт? ЗИЛ выпустил за прошедший год почти тридцать тысяч грузовиков. Мог бы и больше если бы был металл. Транспорт также тянет вниз. Много брака. Выступившие до меня товарищи достаточно об этом говорили и приводили примеры. В этой ситуации я хочу спросить. Не пора ли перейти к сплошной "параллельной" системе? До смешного доходит! Товарищ Киров говорит о выпуске турбин, а потом добавляет, что в строй их в течение трёх лет никак не введут. Товарищ Орджоникидзе то же самое говорил про электропечь, в которой шестерни не зацепляются. Это как понимать? Это значит, что эти турбины и эта электропечь до сих пор не изготовлены! На ЗИЛе брак не оплачивается и ответственность за него несёт сам бракодел из собственного кармана. А там и товарищи добавят кренделей, чтобы других не подводил. Как могут спокойно получать зарплату рабочие завода, который гонит 100 % брака? Как можно мириться с подобным положением? Почему товарищ Каганович из Москвы должен ехать в Донбасс разбираться с бюрократами? И это при том, что параллельная система, там где она была введена, доказала свою эффективность. Как и в случае с коллективизацией, здесь нужна воля партии. На ЗИЛе, поначалу, тоже до забастовки дошло, но начали работать и всё наладилось. А вот отрицательный пример. Московский велозавод перешёл на новую систему, но в критический момент перехода произошла смена директора и новый всё своей властью отменил. Велосипедов как не было, так и нет. Зато директор сохранил за собой власть поощрять и наказывать. Пример с другой стороны. На ЗИЛе было КБ дизелей в котором было назначена, приказом начальника ГУБД, процентная оплата от каждого внедрённого в серию изделия. КБ переформировали, слив с другим таким же, и оно сейчас оказалось в другом ведомстве. Приказ начальника ГУБД отменили. Каков результат? В течение года провал с дизельными авиадвигателями! А, что ждать от конструктора, которому начальник вот так взял, и решил не платить заработанного? Вот поэтому-то и нужна железная линия партии на сплошную параллельную систему и не только в промышленности, но и в сельском хозяйстве и на транспорте! Будет паровозная бригада гонять порожняк или загорать в простое, если деньги им платят только за перевозку груза, а топливо они сами оплачивают? Да они начальнику железной дороги сами холку намнут мигом! И не нужно будет наркомам в авральном порядке выезжать на заводы, чтобы работу наладить. Для этого директора и рабочие коллективы есть, которые своё дело знают. Получше наркома. А если директор не справляется, так сигнал мигом придёт и останется его только сменить. Вот работа наркома! Каждый должен туго работать на своём уровне! Командарм не руководит каждой ротой в отдельности!..

Сзади в президиуме крякнули. А у меня ещё не всё.

— Это если не брать вопросы планирования. План — это конечно хорошо и правильно. Вот только как-то у нас неповоротливо. Вот вам пример. На ЗИЛе в качестве маневрового локомотива на заводских подъездных путях использовался грузовик ЯГ, гружёный балластом и поставленный на железнодорожный ход. Дёшево, но неудобно и недостаточно эффективно. Построили с помощью Подольского завода трёхосный тепловоз с механизмами такого же грузовика, плюс реверс-муфта. Локомотив простейший. Три оси с приводом от кулисы, как у паровоза. Зато нагрузка по 15 тонн на ось. В полтора раза больше. Обзор замечательный. И в план этот маневровый тепловоз никак не впихнуть! Ждите третьей пятилетки! Да мы уже за вторую пятилетку могли бы все заводы и железнодорожные станции обеспечить такими маневровыми локомотивами! Насколько они лучше паровозов, думаю, объяснять не надо. Плюс железнодорожники понемногу получили бы опыт эксплуатации дизелей, организовали хозяйство под них. Это облегчило бы нам переход на магистральные тепловозы и огромный экономический эффект в итоге! Ведь мы на пороге создания двигателей в две-три и даже четыре тысячи лошадиных сил! Готов наркомат железнодорожного транспорта принять в эксплуатацию такие локомотивы сразу? Нет! Не готов!..

Сумбурно, но ведь речь-то я заранее не писал! Импровизирую, как могу. В зале, между тем, поползли шепотки. Ещё бы! Выскочил прыщ на ровном месте, поперёд товарища Сталина линию партии определять!

— На этом у меня по хозяйству всё. Теперь перейду от тактических вопросов к стратегическим. А именно, к международным отношениям. Есть ли в этом зале сомневающиеся в том, что буржуазия наш смертельный враг? Абсолютно уверен, что таких не найдётся. Буржуазный мир переживает сейчас глубочайший кризис. Но давайте подумаем, верно ли мы оцениваем ситуацию, выводя неизбежность мировой войны из мирового экономического кризиса? Борьба за передел мира, а фактически за господство над миром началась не вчера. Она ведётся постоянно. Вспомним события, которые предшествовали Первой мировой войне, применительно к Североамериканским Штатам. Кризис 1908 года, укрепивший позиции буржуазии, которая узурпировала американскую финансовую систему. Фактически это была гигантская махинация. Нынешний кризис тоже начался в Америке. Можем ли мы быть уверены, что это неуправляемые стихийные события? Нет, такой уверенности быть не может! Ибо есть исторические прецеденты обратного. И есть прямая выгода. Страны Антанты, скованные внутренними экономическими проблемами, сейчас не в силах сопротивляться смене правящего режима в Германии, который открыто заявляет о несправедливости Версальского договора и, по всей видимости, не намерен его соблюдать. Мы все понимаем, к чему это может привести. Таким образом, кризис может оказаться не причиной, а предлогом и средством развязывания войны, одним из этапов подготовки к очередному раунду вооружённой борьбы за господство над миром. Поэтому нельзя утверждать, как товарищ Сталин, что буржуазия будет ставить перед собой одну из трёх целей. Нет! Буржуазия некоторых стран, не будем показывать пальцем, желает достичь всех трёх одновременно! И перераспределить богатства буржуазных стран, и уничтожить СССР, и поставить под контроль страны неразвитые, например Китай…

Ладно ещё, упрекать партию в недостаточной решительности и поворотливости в хозяйственных вопросах. Но говорить, что товарищ Сталин недостаточно дальновиден?! Депутаты замерли, как после вспышки молнии, ожидая, что вот-вот ударит гром.

— Теперь хочу перейти к вопросам глобальным. То есть к идеологии. Товарищ Сталин в своём отчётном докладе сказал, что, в случае войны с СССР, пролетариат буржуазных стран поднимется на борьбу со своими правительствами и зачинщики войны понесут горькое поражение. Так ли это? Сильно сомневаюсь. Более того, абсолютно уверен, что надеяться можно только на себя, на наших рабочих и крестьян. Да и то, не на все сто процентов. Почему? Да всё очень просто! В лице мировой буржуазии мы имеем могучего, хитрого и коварного врага! Который ни в грош не ставит марксистскую философию и не считает себя отжившим строем. Это отнюдь не сборище жадных толстосумов, как некоторым кажется! Понеся болезненное поражение от марксизма на идеологическом фронте в ходе Первой мировой войны, буржуазия сделала правильные выводы. Победа куётся в умах людей в первую очередь! Побеждает тот, кому есть за что сражаться! Поэтому она уже нанесла нам идеологический контрудар, выдвинув на первый план расовую теорию нацизма. И, как показывают события в Германии, мы терпим поражение. Надо это признать. И сделать выводы. И переломить ситуацию в свою пользу. А наша партия, авангард пролетарского движения, сосредоточившись на хозяйственных задачах, упускает этот вопрос из виду. Как говорил Конфуций, китайские товарищи не дадут соврать, лучшая победа — разбить замыслы врага! Подорвать морально-политические основы буржуазного, в первую очередь, фашистского режима, который приведён к власти именно как детонатор Мировой войны. А потом уж надеяться на Красную Армию. В которой, кстати, у нас тоже не всё так благополучно, как говорит товарищ Ворошилов. У меня всё, товарищи.

И никаких тебе, Семён Любимов, бурных и продолжительных аплодисментов. Ухожу с трибуны в гробовой тишине, даже в ушах звенит.

— Товарищи, есть мнение прения по отчётному докладу товарища Сталина прекратить, — глухо, словно далёкий раскат грома, долетел до меня голос председателя. — Есть возражения?

Зал ответил дружным молчанием. Хотя, вижу, кое-кого так и подмывало задать неудобные вопросы.

— Возражений нет. Заключительное слово предоставляется товарищу Сталину.

Иосиф Виссарионович прошёл к трибуне и, помахав руками, чтобы прекратить овации, начал выступление.

— Товарищи! Как видим, все выступившие в прениях поддержали линию партии. Это говорит о том, что сейчас наша партия едина как никогда ранее! Есть ли после этого нужда в заключительном слове? — Сталин оглядел зал и, найдя меня, остановил свой взгляд. — Видимо, есть, раз прозвучала критика нашей работы. Прежде чем перейти к поставленным товарищем Любимовым вопросам, я хочу ещё раз сказать именно о критике. О правильной, конструктивной критике. Я уже говорил, что без такой критики работа нашей партии вообще невозможна и повторю это ещё раз. Но недостаточно только указывать на недостатки. Это не досмотрели, там упустили, это не так, то не этак. Это не критика, а критиканство, нацеленное на подрыв линии партии, на подрыв веры в наше правое дело! Отрадно видеть, что новое поколение наших товарищей понимает критику абсолютно правильно. Настоящая, большевистская критика должна быть направлена в первую очередь на устранение выявленных недостатков. Мало выявить недочёты в работе, нужно ещё думать о путях их исправления. Теперь перейду к конкретным вопросам. Да, во время коллективизации, поначалу, мы делали ошибки. Отчасти товарищи на местах допускали перегибы из-за неопытности, стремясь провести сплошную коллективизацию как можно быстрее. Отчасти мы имели прямую вражескую работу проникших в ряды нашей партии врагов. Не смотря на это, партия, опираясь на трудовое крестьянство и наркомат внутренних дел, с поставленной задачей справилась, хотя это и потребовало большого напряжения сил. В этой плоскости и лежит ответ на вопрос товарища Любимова о сплошном переходе на параллельную систему. В первую пятилетку, когда всё внимание партии было обращено на первостепенные задачи по коллективизации и индустриализации, мы не могли разбрасываться. Как известно, за двумя зайцами бежать — всех упустить. Поэтому, в ходе первой пятилетки, оставив выбор за трудовыми коллективами заводов, мы получили необходимый опыт, который позволил оценить, как положительные, так и отрицательные стороны параллельной системы. Теперь пришло время широко обсуждать вопрос о сплошном переходе, но сейчас мы это делать не будем. Мы это сделаем, когда будем говорить о второй пятилетке.

Сталин умолк, усмехнулся и сказал.

— Мне тоже хочется, чтобы коммунизм наступил уже завтра. Хочется пожить при коммунизме. Но его надо сперва построить. В этом деле нельзя поддаваться излишней поспешности, нельзя принимать необдуманные решения, нельзя допускать ошибок. Каждое решение должно быть взвешенным и верным, определять линию партии. Безусловно, шараханья и сомнения при проведении в жизнь линии партии совершенно недопустимы!

Секретарь ЦК, для демонстрации весомости своих слов даже пристукнул кулаком по трибуне.

— Переходя к вопросам планирования, следует признать ошибки ЦК. Да, мы ошиблись. Мы недооценили нашу советскую систему образования, мы недооценили активность выращенных нами инженерных кадров, которые, как партия большевиков на политическом фронте, на своём, техническом фронте, служат локомотивом индустриализации, сметая на пути любые преграды так, что органы планирования просто за ними не успевают. Таким ошибкам можно только порадоваться. Побольше бы нам таких ошибок! Такие ошибки приятно исправлять! Как нам это сделать, как поднять органы планирования на должную высоту, мы рассмотрим, когда будем говорить о второй пятилетке. Моя радость, радость старых партийцев за наши молодые инженерные кадры была бы полной, если бы они не плавали в политических вопросах. Видимо, отдавая все силы технической работе, молодые кадры недостаточно подкованы политически. Это явная недоработка старших товарищей и на этом съезде мы должны принять все меры к исправлению положения, выработав единую линию партии и донеся её до рядовых членов партии без упрощений и искажений. Что же касается сути вопросов товарища Любимова о международной политике и работе партии, то вместо меня на них ответят в своих отчётных докладах товарищ Рудзутак от ЦКК-РКИ и товарищ Мануильский от делегации ВКП(б) в исполкоме Коминтерна. У меня всё товарищи.

Зал встал, хлопая в ладоши, раздались крики "Ура!", "Да здравствует Сталин!", дружно спели "Интернационал", но не успокоились, продолжая кричать здравицы. Волей-неволей, не желая быть "белой вороной", я принял в этом действе участие, размышляя между тем, как со всего маху, причём сам, ткнулся мордой в дерьмо. В прочем, говорят это иногда даже полезно. Избавляет от иллюзий собственной гипертрофированной значимости. То же мне! Полез поправлять товарищей, политике жизнь свою посвятивших и собаку на ней съевших. Теперь-то мне уже не казалось, что депутаты смотрели на меня как на какое-то откровение. Им было просто интересно, что ещё этот клоун выкинет.


Эпизод 3

Последующие дни работы съезда убедили меня, что простых решений в этой жизни не бывает и я, влезая в политику, занялся явно не своим делом. Отчётные доклады Центральной Контрольной Комиссии по внутренним делам и делегации ВКП(б) при Исполкоме Коминтерна по внешнеполитической ситуации показали всю наивность моих оценок реальности и, что самое неприятное, отсутствие понятия о самой теории Марксизма. Я-то по простоте душевной полагал, что раз Коммунизм — это нечто хорошее и есть наука, которая это обосновывает, значит СССР просто должен служить наглядным примером, который рано или поздно убедит всех в правильности выбранного пути. Кто ж знал, что этот Марксизм всего лишь теория революции! А по этой теории для революции должна созреть ситуация? А она оказывается, ещё далеко не созрела, по взглядам коммунистов, сейчас чем хуже дела в стане капитализма — тем лучше. Проиграли выборы в Германии и компартия загнана в подполье? Так это хорошо! Вот хлебнут фашизма — вмиг откажутся от социал-демократической ереси! А новая мировая война неминуема как необходимое условие мировой революции. Хуже чем во время войны и быть не может! А на СССР, оказывается, нападать себе дороже, потому, как поднимется на борьбу против буржуазии пролетариат капиталистических стран. И хоть кол им на голове теши! Ибо обратное сказали Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин. Одним словом — спорить бесполезно. И глупо.

— Ну, здравствуй, племянник, — поймал меня после вынесения резолюции о работе делегации при ИККИ "дядющка", нарком лёгкой промышленности Исидор Любимов, который тоже оказался в числе депутатов съезда. Я видел издалека и раньше, но на контакт не шёл, не зная как оправдать то, что давно не навещал и стесняясь своего нынешнего положения. Раньше, казалось мне, когда я был преуспевающим конструктором моторов, я был для него более выгоден, чем сейчас. Подумаешь — лейтенант НКВД. Невелика птица, хоть и депутат.

— Что же ты меня подводишь? Меня ж так и из наркомов выгонят! Мало того, что хуже чем в моём наркомате дела только в Наркомземе, так ещё и ты со своими замечаниями! И ещё кому?! Сталину! Голова-то у тебя есть? Ворошилов тоже подходил, жаловался на тебя. Что молчишь? Посоветуй что-нибудь, как нам из этой ямы выбираться, а то ни мне, ни тебе мало не покажется.

— Оправдываться не буду. Сам знаю что дурак. Но, при этом, я прав! — упрямства мне не занимать, — Другому бы не сказал, а тебе скажу! Не созреет в Германии революционная ситуация никогда! Пока наши танки в Берлин не въедут.

— Тихо ты! Люди вокруг! — шикнул на меня, округлив глаза, родственник — Я, конечно, тебя в открытую критиковать не буду. Себе дороже. Но и ты, давай, помалкивай. Как-нибудь поговорим об этом между собой. А другим слышать ни к чему!

— А о том, как тебе, товарищ нарком, на плаву продержаться, совет дам. — Перешёл я от вопроса "Кто виноват?" к более существенному "Что делать?" — Судя по реакции Сталина на мои слова о параллельной системе, ждёт нас ещё и эта кампания. Вот тут-то тебе и надо быть в первых рядах!

— Не глупее тебя. Больше скажу — вопрос о параллельной системе, считай, решённый. Съезд должен утвердить и утвердит, в этом не сомневаюсь.

— Ну и хорошо, по крайней мере, о гранёных стаканах в полкило весом больше не услышим, — подколол я Исидора Евстигнеевича.

— Всё-то тебе шуточки. Знаешь что? Сейчас у нас времени нет, а после съезда, давай, заезжай ко мне. Заодно и о делах поговорим, подумаем, как наше положение выправить.

Отказаться от такого предложения мне было решительно невозможно, но запас времени, чтобы подготовиться к разговору оставался. Открытие, что стекольная промышленность, оказывается, находится в ведении "дядюшки", не давало мне покоя. Ведь это и оптика и стекловолокно! А ещё отсюда можно было перебросить мостик через оргстекло к химии. Вот где возможностей непочатый край! Осталось только выудить из головы хоть какую-то информацию по этой теме и преподнести её надлежащим образом.


Эпизод 4

В последующие дни работы съезда я вёл себя тише воды, только помечая для себя, как мне казалось, наиболее значимые факты. Доклады Молотова и Куйбышева по плану второй пятилетки и прения по ним проходили в атмосфере неимоверного энтузиазма. Кажется, для делегатов съезда невыполнимых задач вообще не существовало. К 37-му году, первоначально, намечался рост производства в 200–300 процентов, при годовом приросте в 19 процентов. Но, благодаря Орджоникидзе и Исидору Любимову, которым расхлёбывать кашу предстояло в первую очередь, в конце-концов, согласились на годовой прирост в 16 процентов.

Планом строительства предусматривалось введение в строй сотен новых заводов, среди которых я особо отметил, прежде всего, автомобильные и моторные. Фактически, автомобильную промышленность предполагалось больше чем удвоить. К уже идущей реконструкции ЗИЛа до 100 тысяч машин в год, ГАЗа до 300 тысяч и ЯГАЗа до 25 тысяч, наметили постройку дублёров. Завод в Сталинграде, дублёр ГАЗа, в кооперации с тракторным, должен иметь мощность в 100 тысяч новых 2,5-тонных машин, Уфимский дублёр ЗИЛа с Уфимским же моторным заводом также рассчитывался на 100 тысяч, но уже 6-тонных грузовиков, наконец, Самарский автозавод должен был дать ещё 25 тысяч 10-15-тонных машин. Обо всех этих заводах, разве что за исключением Уфимского моторного, который, правда, специализировался на авиадвигателях, я и слыхом не слыхивал в "моей" реальности и оставалось только гадать, есть ли в планах доля моей "вины" или события идут своим чередом.

Следующим моментом, который касался меня напрямую, были планы строительства Орского тепловозного завода на 500 магистральных локомотивов в год. При этом особо подчёркивалось, что дизеля к ним надо ещё создать. Соответственно, они были внесены в план дизелестроения.

Кроме того, в связи с успешным применением самосвалов "Кировец" на строительстве Беломорканала, намечалось освоение и расширение производства тяжёлой карьерной и строительной техники на базе мощных дизелей. Отсюда вытекали и планы по открытой разработке железорудных месторождений, в первую очередь в Карелии, поближе к Ленинграду, расширения строительства водных путей, в частности, Днепр-Ловать и Волга-Дон. Это тянуло за собой повышенную потребность в речных судах, для которых были нужны всё те же дизеля.

И уж, само собой, стопроцентный переход к концу пятилетки на параллельную систему в промышленности, который должен был развить денежное обращение, оптимизировать аппарат управления, снизить себестоимость и повысить качество продукции. За это пункт, как водится, и высказывались и голосовали "единогласно за", а вот как оно на деле будет. Примечательно, что сельское хозяйство осталось "за кадром". Там принимался принцип добровольности. Видимо, ЦК рассудило здраво, что ещё одной крутой встряски крестьянство может и не выдержать или решило обрабатывать общество "по частям", оставив колхозников на третью пятилетку.

Неприятным сюрпризом стала речь Тухачевского, хотя, говорил он, в целом, здравые вещи о производстве вооружения для армии. Настораживал сам факт присутствия "красного Наполеона", о котором я в прошлой жизни слышал мало хорошего, на съезде. Наведя справки, я узнал, что командарм, буквально накануне, возглавил управление вооружений. Видимо, перестановки, начавшиеся с ГАУ, позволили ему вырваться из захолустного Туркестанского округа обратно в Москву.

В последние дни работы съезда ко мне по очереди, с похожими предложениями, подошли Берия и Киров. Оба предсказывали мне скорые проблемы по партийной линии и предлагали, чтобы их избежать, перебраться в Тифлис и Ленинград соответственно, обещая создать идеальные условия для конструкторской деятельности и не поминать старого. Довод, что я нахожусь на службе в наркомате внутренних дел, их нисколько не смущал. Наоборот, оба в голос заявили, что Ежов сейчас будет рад-радёшенек от меня отделаться. Подумав, я принял нелёгкое решение остаться в Москве, не желая удаляться от эпицентра возможных событий, которые могли потребовать моего непосредственного вмешательства. Как всегда, извечная надежда на "авось" побуждает нас совершать весьма рискованные поступки.


9-го февраля 1934 года все депутаты съезда были приглашены на военный парад, специально организованный в честь такого важного события. Не скрою, мне было приятно, что в нём принимали участие только "Московские" варианты Т-26, а также самоходки СУ-5. Дело медленно, но верно, движется в нужном направлении.

Наконец, 10-го февраля, приняв все резолюции и решив оргвопросы, после заключительной речи Калинина, съезд закончил свою работу банкетом, на котором я благоразумно не стал светиться, выгадав себе дополнительно половину дня отдыха.


Эпизод 5

11 февраля выпало как раз на воскресенье, законный выходной день. Пятидневная рабочая неделя с разворотом индустриализации давно уже канула в прошлое и страна перешла на нормальный календарь.

Утро формально ещё не закончилось, натикало только половина десятого, а у меня дома уже раздался телефонный звонок Исидора Любимова, который напомнил мне о своём приглашении и настойчиво рекомендовал прямо сейчас, прихватив жену с детьми, поспешить к нему в гости. Пока собирались, пока добирались трамваями-автобусами, ведь машину мне пока так и не вернули, прошло больше двух часов и в знакомый "пентхаус" над наркоматом лёгкой промышленности мы заявились почти к двенадцати.

Большая семья наркома, во главе с его супругой, была в разгаре занятий по терапии семейных отношений. Проще говоря, они дружно, всем колхозом, лепили пельмени. Мало того, тут же, за большим кухонным столом, с перепачканными мукой руками, присутствовал сам начальник Морских Сил РККА Кожанов, тоже со всем семейством.

Надо ли говорить, что нас с Полиной и Петей тут же приставили к делу? Но, конечно, самый большой ажиотаж, особенно среди женской половины, вызвала дочь, которой не исполнилось ещё и годика.

— Ой, кто это? Ой, чьи это глазки? А как нас зовут? — сыпалось со всех сторон.

— Папа Викторией назвал, говорит, в честь будущей победы, — ответила Полина, усаживая дочку на высокий детский стульчик, будто специально приготовленный семьёй наркома.

Пока раскатывали тесто, вырезали стаканами кружки-заготовки, лепили пельмени и выносили их в лотках на мороз, время за неторопливой беседой летело незаметно. Рассказывали о жизни, с тех пор как не виделись, обсуждали любые темы за исключением политики. То же самое продолжилось и за обедом, несмотря на выпитую под пельмени водку. Я, конечно, не строил иллюзий и понимал, что главный разговор впереди, смущало только присутствие Кожанова. "Внутрисемейное" дело принимало какой-то непонятный оборот.

— Девочки, мы вас оставим, — поднялся из-за стола Исидор Евстигнеевич, — нам, мужчинам, необходимо о делах поговорить. Прошу ко мне в кабинет.

— Исидор, ты либо водку оставь, либо закуски возьми, — тут же "построила" наркома супруга. — И не напивайтесь там!

— Мы аккуратно, — успокаивающе ответил хозяин. — А пару рюмок — так это для лучшего взаимопонимания.

Наша троица уединилась в кабинете. Исидор Любимов, на правах хозяина, начал разговор.

— Семён, ты не удивляйся, что я пригласил Ивана Кузьмича. Просто я и он — единственные заинтересованные в тебе люди, готовые вытаскивать тебя из неприятностей, несмотря на все твои выкрутасы. Больше за тебя никто не вступится. А врагов у тебя теперь — хоть отбавляй. Особенно в наркомате обороны. Но сначала объясни мне, пожалуйста, какого чёрта ты полез на съезде выступать? Отметиться хотел? Прокукарекал — а там хоть не рассветай?

— Плохо же ты обо мне думаешь, Исидор Евстигнеевич, — алкоголь уже подействовал и я не смог скрыть откровенную обиду. — Думаешь мне как-нибудь на болтовне подняться нужно? Наверх вылезти? Отметиться? Да в гробу я всё это видел! Своих целей никогда не скрывал и везде и всем об этом говорю! Программа у меня простая — победить в войне! Победить не более чем за четыре года так, чтоб потерять не более 27 миллионов убитыми и не дать немцам пройти дальше Ленинграда, Москвы и Сталинграда!

— Однако, — крякнул Кожанов. — Не слишком ли?

— В 1812 году тоже не верили, что Москва сгорит!

— Ну, положим. Есть у тебя такой вывих в мозгу. А на съезде-то ты что говорил? Зачем? — продолжал настаивать Исидор Любимов.

— Да проще пареной репы! Нацисты считают людьми только себя! Мы для них — недочеловеки-полускоты! Они даже наших женщин насиловать побрезгуют! Вот я и хочу, чтобы в мире каждая собака знала, что СССР — страна людей! Чтобы мы сами себя людьми, людьми с большой буквы считали! Чтобы каждая фашистская сволочь с самого начала знала, с кем связалась! Вот какая нам идеология нужна! Так мы свой народ сплотим и подорвём моральную основу фашизма! А это победа! Победа в умах людей! Вот о чём я хотел сказать! А эти все ваши наукообразные социализмы-коммунизмы, вечные стройки непонятно чего — просто ерунда. За них никто сражаться не будет. И никаких восстаний рабочих в тылу буржуазных армий вы тоже не дождётесь!

— Похоже, прав был товарищ Ворошилов, когда говорил, что тебя из партии гнать надо, — задумчиво констатировал Кожанов. — Ты себе отчёт отдаёшь, что это почти что контрреволюционная пропаганда?

— Пропаганда — это когда всем об этом говоришь. А у нас дискуссия на идеологические темы, — съязвил я.

— Следователю так и скажешь? — не остался в долгу Кожанов.

— А вы меня сдадите?

— Слушай, если бы я раньше знал, что ты такой контрик — сам бы придушил. Честное слово! Только теперь, после того как я полгода тебе КБ выбивал и ручался за тебя, ты меня за собой потянешь. Хочешь победы? Так не трепись, о чём не понимаешь. И коммунизм не трогай! Занимайся своими дизелями! А то рассуждать он взялся! Всех нас под монастырь подведёшь!

— Да, понял уже сам. Только больно мне видеть, как наша партия страной управляет, будто ребёнок за рулём автомобиля. Что крутить и куда нажимать — это соображаем. А, как и почему всё работает — не понимаем. Орджоникидзе на съезде что сказал? "Россию всегда били за отсталость!" Монголы, немцы, французы. А то, что всеми битая за отсталость Россия — величайшая страна мира? Это он не заметил? Как так получилось, если нас все били? О чём это говорит? О том, что наркомтяжмаш не понимает, в какой стране живёт! Марксизм это ваш тоже! Революция! Революция случилась в крестьянской стране! Причём здесь марксизм? Россия — не Англия или Германия! Вообще, "по Марксу" никакой коммунизм построить принципиально невозможно!

— Это интересно почему? — теперь очередь обижаться наступила для Исидора Любимова.

— Да это очевидно! Вот был феодализм, ему на смену пришёл капитализм. По Марксу это естественный ход вещей, но не важно. Что самое главное изменилось? Система ценностей! При сословной системе всё основывалось на долге, обязанности, чести. При капитализме важны только материальные ценности. Всё продаётся и всё покупается. Именно новая система ценностей разложила "благородное" сословие и обусловила потерю им власти. А теперь взглянем на Марксов коммунизм. Как там? От каждого по способности, каждому по потребности. О чём здесь речь? Всё о тех же материальных ценностях! Деньги, товар, шмотьё, колбаса! Один сплошной материализм! Вот и получается, что марксизм на капиталистической системе ценностей основан. Пытаться строить коммунизм на таком фундаменте — всё равно, что с шулером в карты играть! Нам сейчас дадут втянуться, построить экономику, а потом просто обдерут как липку, прибрав всё к рукам. Как вы это не понимаете!?

— Положим, отнять у нас теперь что-то слишком накладно выйдет, — не согласился Кожанов, — кровью умоются.

— Да ладно! Красной Армии до соответствия требованиям будущей войны, как до Китая… гм, пешком! Да и этого может не потребоваться. Всего-то надо верхушку партии разложить, приучив к красивой жизни. Всегда же хочется большего! Вот и у тебя, Исидор Евстигнеевич, квартирка ничего. Конечно, не царские хоромы. Процесс, как говорится, идёт. Да вы хоть дело ОГПУ посмотрите, как у нас красиво жить хотят некоторые.

— Не в бровь, а в глаз! А, товарищ Любимов-старший? — ухмыльнулся мореман.

— У тебя тоже, небось, дачка на берегу Чёрного моря не из последних… — не остался в долгу нарком.

— Ладно, хватит! Так мы, чёрт его знает, до чего договоримся! — Исидор Евстигнеевич сердито встал со стула и, подойдя к столу, принялся разливать беленькую по рюмкам. — Тебя, Семён, мы выслушали, но никому больше такого не говори. Мне, положим, тоже не всё в нашей партии нравится, но плетью обуха не перешибить. Может, со временем, что-то и удастся сделать. Но не сейчас. А сейчас ты сделаешь вот что. Завтра пойдёшь к себе в наркомат и возьмёшь отпуск. Там же тебе дадут и путёвку в санаторий. Поедешь в Вену, к доктору Нордену, отдохнёшь месяцок, нервы подлечишь. Я сам, когда торгпредом в Германии был, ездил к нему с супругой, очень, скажу тебе, доволен. А здесь, тем временем, страсти поутихнут, всё забудется, будешь ты спокойно строить свои моторы. В общем, пересидеть тебе надо. Подальше от Москвы.

— А как же работа? У меня КБ в стадии организации! Вот и товарищ Кожанов с меня не слезает! А нарком Ежов? Да и как я Полину с грудной за границу потащу?

— Не тараторь! Подождут дизеля месяц. А то и без них, и без тебя, и без голов останемся. С Ежовым всё договорено уже, ему тоже лишние неприятности ни к чему. И поедешь один.

— Почему это?

— А это, чтобы дурных мыслей не возникло.

— Не доверяете, стало быть?

— А как тебе доверять, когда у тебя такая дурь в голове? Не знаешь, что ты в следующий день выкинешь!

— Да мне вся эта политика вообще — по барабану! И никуда я не просился — ни в партию, ни в депутаты! Нечего меня провоцировать, тогда и накладок таких не будет. У меня по технике забот — хоть отбавляй. Задумок — полный вагон, а времени всё охватить — просто нет. Тут пахать и пахать! Спасибо, хоть с КБ помогли.

— Помнишь, какие сроки ты мне сам обозначил? Уложишься? — перевёл разговор на производственную тему Кожанов. — А то ЦАГИ, считай, уже работу по корпусу нового катера завершило. "Люрссен" в плане гидродинамики недостатки имел, править пришлось, да и в железнодорожный габарит не вписывался. Мы так решили, что опытный катер будем строить в Москве, чтоб все работы были в одном месте сосредоточены.

— Врать не хочу, боюсь не успеть. Я, когда обещал, на нормальное КБ рассчитывал. Привык уже к хорошему, когда и опыт кое-какой и методики есть. А теперь рассчитывать приходится на людей в общем-то случайных, которых ещё самих учить нужно. ГУЛАГ работает, все инженеры, считай, уже к делу приставлены по другим направлениям. Хорошо хоть Акимова с Беломорканала, где он автоколонной "Кировцев" заведовал, с боем удалось вытащить. Заместителем моим по науке будет. Остальных я лейтенанту Косову приказал набирать из людей, хоть какое-то отношение к точным наукам имевших. Вроде репрессированных преподавателей ВУЗов, студентов, командиров — артиллеристов и моряков "из бывших". Запрашиваем сколько можем, но пока их всех ко мне этапируют — месяца два-три пройдёт. Размещаем их пока в бараках Дмитлага в Нагатино, но ГУЛАГ эти помещения передаёт МССЗ для размещения рабочих. Так что с весны будем обживаться в запретной зоне, на острове, который получился, когда Перервинскую гидросистему строили. Там уже и своя электростанция имеется. Так что, оптимистично, дизеля ближе к концу года будут.

— А пока, Семён Петрович, от тебя одни неприятности, — с досадой подвёл итог главком.

— Зато потом флоту нормальные корабли, на которых воевать можно, дадим. К тому же, я вообще инженерный центр задумал, который не только моторы будет выдавать. В первую очередь, хочу миномётную линию продолжить системами крупного калибра. Только в ГАУ теперь не сунешься — вмиг зарежут. Может, посодействуете? Скажем в целях вооружения речных мониторов?

— Пока, — Кожанов особо подчеркнул это слово, — сделать ничего нельзя. Вооружение для меня всё через ГАУ идёт. Но, разделение наркоматов, в связи с ростом военно-морского хозяйства и строительством новых кораблей — дело уже решённое. Там подумаю, хотя и не вижу, как эти недопушки могут пригодиться нам.

— Иван Кузьмич! — осенила меня очередная сверхценная идея. — А те части, что Батум и Поти обороняли, батальоны моряков, что с ними стало?

— Расформировали, само собой. А тебе зачем?

— Как это зачем!? Ведь это морская пехота!

— Ну и что?

— Как это что!? На флот ведь самое грамотное пополнение идёт?

— Положим, так.

— И командиры с боевым опытом теперь у вас есть?

— Они и раньше были. Я, если хочешь знать, десантными силами Волжской флотилии в Гражданскую командовал. А в Энзелийской операции целой морской десантной дивизией.

Вот это удача! Адмирал-морпех!

— Своё невысокое мнение о состоянии РККА я не скрываю. Если флот будет иметь свою пехоту, а фактически армию в миниатюре, с артиллерией, танками, сапёрами, разведкой, которая комплектуется самым лучшим составом, который, к тому же служит дольше, можно будет создать образцовые части, полностью соответствующие требованиям будущей войны! И не на словах, а на деле, утереть нос товарищу Ворошилову! Пусть тогда догоняет, пусть подтягивает весь свой наркомат, чтобы не позориться. Вспомните, как царь Пётр завёл сначала только два потешных полка, а потом, на них равняясь, абсолютно новую армию!

Главком морских сил неожиданно расхохотался, буквально до слёз.

— Знаешь, товарищ Любимов, был я тебе благодарен за ту историю с броневагоном, хорошего человека ты тогда выручил. С зенитками ты тоже молодец, ради дела рисковал. На съезде я начал, было, в тебе сомневаться. Но теперь точно вижу, что ты ни о чём, кроме войны думать не можешь! — чуть успокоившись, пояснил Кожанов. — Насчёт морской пехоты обещаю подумать. Для меня, сам понимаешь, лишние хлопоты.

— Отлично, я настаиваю, чтобы части готовились и вооружались по моей системе. Пока в отпуске буду, набросаю план.

— Не много на себя берёшь?

— Я за это денег не прошу, на добровольных началах. Но, хочу заметить, что всё, что я в военных вопросах ещё ни разу не ошибся!

— Какие твои годы, ещё наломаешь дров, — отшутился Иван Кузьмич, — но почитаю, если понравится — сделаем по-твоему.

— Мужчины! — раздался из-за дверей голос хозяйки. — Вы там скоро? Идите уже чай пить!

— Ну, что ж, будем считать наш заговор состоявшимся. Давайте по последней, перед чаем, говорят, даже нищим наливают, — подвёл итог разговора Исидор Любимов.

— Какой заговор? — опешил я. — Зачем?

— А ты не понял? Я, знаешь ли, с Михаилом Васильевичем Фрунзе всю гражданскую прошёл. Не разлей вода. А умер товарищ Фрунзе при странных, прямо скажу обстоятельствах. И сел на его место ни кто иной, как незабвенный Клим. И мне не нравится, что Ворошилов с наследием лучшего моего друга творит. Иван Кузьмич тоже нашего поля ягода, больно не по душе некоторым, что он на флоте безграничным авторитетом пользуется. Вот и выходит, что нужно нам всем Клима подвинуть. За это и выпьем!

Вот те раз! Намыливался я Сталина от заговора спасать, а теперь, выходит, сам заговорщик! Наболтал столько уже, что не соскочить. Да и незачем. Помощи, как мне сказали, я ни от кого не дождусь. И не надо никаких иллюзий питать. Ворошилов — человек Сталина железно! Удар по Ворошилову — удар по Сталину. Но это сейчас, а потом, в войну, обошлись как-то без красного конника. Почти.


Эпизод 6

Понедельник — день тяжёлый. Хоть и первый день отпуска. И вовсе не потому, что вчера неплохо посидели. Просто, когда я, поставив в кадрах подпись на уже заранее заготовленном рапорте и ознакомившись с приказом, отправился в финчасть получать зарплату и отпускные, я пожалел, что не прихватил рюкзак.

Кассир, взглянув на меня исподлобья через окошко, сначала отсчитал получку ("Это раз!"), потом отпускные ("Это два!") и принялся выкладывать на подоконник пачки червонцев в неразрезанной банковской упаковке.

— А это что!? — удивился я.

— По ведомости проходит как лицензионные отчисления, — пояснил кассир. — Три тысячи деньгами и шесть облигациями. Получите и распишитесь.

Ничего себе! Достаточно сказать, что моя месячная зарплата едва тянула на три сотни. И это было очень даже неплохо! Интересно, это всё, или мне теперь каждый месяц так платить будут? Но глупых вопросов, не желая привлекать лишнее внимание, я задавать не стал. По-босяцки запихнув богатство за пазуху, я поспешил на инструктаж, который специально для меня проводил сам начальник ГУЛАГ.

Кроме общих слов о том, чтобы не уронить честь, не терять бдительности, дали мне и специальное задание — ознакомиться с заводами фирмы "Штайр". Для этого торгпредство договорилось об экскурсии для советского инженера. Вообще, торгпредство должно было стать для меня островком спасения в буржуазном мире. Его представители должны были меня встречать, сопровождать, там же можно было поменять советские деньги на австрийские. Под занавес было высказано пожелание, чтобы я на месте постарался организовать какую-нибудь "ценную" агентуру, контакты которой можно будет передать в ИНО. Рекомендовалось обратить внимание на "классово близких" пролетариев автозавода. Я просто опешил от такого "профессионализма". Хотя что можно было ждать от нашего управления? Да уж, ничего себе отпуск получается!

Следующим пунктом повестки дня был визит в ближайшую сберкассу, где я положил на книжку тысячу рублей. Болтунов всегда и везде хватает и мне очень не хотелось, чтобы в моё отсутствие, моим близким, в поисках несметных сокровищ, нанесли визит незваные гости.

Дальше, прикинув варианты, я направился на центральный аэродром. В кассах "Аэрофлота" я посмотрел расписание и нашёл подходящий мне рейс, вылетающий завтра утром по кольцевому маршруту Москва-Киев-Бухарест-Будапешт-Вена-Прага-Берлин-Варшава-Миниск-Москва. Он так и назывался "Кольцо столиц". Всего, с промежуточными посадками он был рассчитан на два дня с ночёвкой как раз в Вене. Самолёт АНТ-9 курсировал так раз в неделю, но был ещё рейс "выходного дня", с вылетом в субботу "против часовой стрелки". Судя по всему, задействован был единственный экипаж, ничем, кроме как его выходными, простой четверг-пятница было не объяснить. Это вселяло дополнительную уверенность в благополучном перелёте.

Что интересно, билет я купил без каких-либо проблем. Не знаю, как там перед посадкой будет в плане "таможни", но, в принципе, любой гражданин СССР с паспортом может, оказывается, вот так просто взять и вылететь за границу.

Заявился домой я только под вечер, нагруженный кульками с продуктами и обновками. Просто надо было приодеться, чтобы выглядеть "в Европах" по-человечески. По крайней мере, так я думал. Беда была в том, что даже при наличии средств возможности были сильно ограничены. Магазины при фабриках "Большевичка" и "Парижская Комунна" не блистали разнообразием ассортимента. Удалось разжиться сносными ботинками и парой-тройкой сорочек к единственному моему "выходному" костюму. Особенно я порадовался по случаю приобретённой на толкучке шляпе, ведь моя зимняя шапка, помнившая ещё Вологду, в Вене смотрелась бы экстравагантно. Полине был куплен пуховый платок, Пете-младшему в "Детском мире" — железная дорога. Маленькой Вике — развивающая пирамидка из разноцветных колец, а Володе Милову — игрушка-погремушка "Кузнецы", изображавшая мужика и медведя, поочерёдно бьющих молотами по наковальне. Чете Миловых, людям взрослым, делать какие-то подарки я постеснялся, а решил просто "проставиться" купив бутылку хорошего грузинского вина "Хванчкара", которое, говорят, уважал сам Сталин. Визит на колхозный рынок отяготил меня ветчиной, колбасой и свежей рыбой.

Прощальный вечер удался на славу. После разбора кульков в доме очень быстро образовалась толпа соседских мальчишек, которых позвал дорогой сынуля. Немедленно устроенное игрище превратило нас с Петром Миловым в игрушкостроителей. Причём, занимались мы этим делом в полном соответствии с линией партии — производство было самым, что ни на есть, передовым. То бишь конвеерным. Дощечка, пара брусочков, деревянные ролики из сломанного черенка лопаты, немного гвоздей — готов автомобиль или трактор. Раскрашивали акварельными красками и сушили на печке малыши уж сами. Пока Полина хлопотала с едой, Маша предприняла попытку научить Володю и Вику различать цвета и правильно собирать пирамидку. Впрочем, из-за малого возраста учеников, оставшуюся безуспешной. Гораздо большей популярностью пользовалась игрушка-колотушка из-за которой даже произошёл маленький детский скандал с неизменными воплями, слезами и соплями. Ну, а потом всей большой компанией уселись за стол. Это ли не счастье? Ехать мне и раньше никуда не хотелось, а тут стало совсем тоскливо.


Эпизод 7

Самолёт АНТ-9, основная рабочая лошадка ГВФ, ревя всеми тремя дизелями и дымя керосиновым выхлопом, поднял меня в воздух. Я чуть было не опоздал на этот рейс, не рассчитав пути до аэродрома, но к счастью, никакой "таможни" проходить не пришлось. То ли просто проверяли списки купивших билеты заранее, то ли просто чекисты плевали на это дело, то ли воздушный транспорт был столь экзотичным пока, что до него просто не дошли руки — мне было сейчас плевать. Ничего секретного, вроде "трансфакатора", который я подумывал использовать как портативную камеру, я решил с собой не брать, от греха. То же самое касалось и оружия, хоть я и обещал себе никуда без него не выезжать, но тут случай совершенно особенный. Предметом беспокойства были только деньги. Кто знает, сколько советских червонцев можно вывозить из СССР за раз? У меня полторы тысячи. Это много или мало? Но, похоже, до таких таможенных извращений здесь ещё не додумались.

Летели мы, не считая экипажа из трёх человек, вдевятером. То есть все места в салоне были заняты. Мне, как самому последнему, досталось кресло сзади в длинном ряду, с противоположного борта была дверь. О самих креслах надо сказать особо. Так по-простому их назвать даже язык не поворачивался. Настоящие диваны! Широкие, двое поместятся, с высокими спинками, пружинными кожаными сидениями и резными подлокотниками из ореха, один из которых, внешний, при необходимости откидывался вверх. Уж не знаю, все ли современные "лайнеры" так отделаны, или это какое-то люксовое исполнение, специально для зарубежных рейсов, но пол в салоне был застелен ковром, а стены и потолок драпированы дорогим сукном. Одним словом — комфорт. Я даже хотел пошутить, спросив когда будут разносить напитки, но, не обнаружив туалета, воздержался. Зато в салоне, приоткрыв сдвижную часть окна и открыв пепельницу в стенке, можно было курить, чем половина пассажиров и занималась, видимо, стараясь скрыть мандраж.

То, что спинки сидений высокие — это даже хорошо. Ни я никого не вижу, ни меня никто не видит. Было бы неприятно, если бы в попутчиках оказался кто-нибудь из депутатов съезда. Не хотелось бы лишних разговоров. От нечего делать я стал разглядывать проплывающие внизу пейзажи, благо летели невысоко, полтора-два километра самое большее, но зимнее однообразие вскоре наскучило и потянуло в сон. Этому же способствовал ровный, мощный гул моторов, который изрядно давил на уши. Впрочем, сквозь него можно было расслышать богатырский храп некоторых пассажиров. Подумав о моторах, я стал разглядывать видимую мне часть крыла самолёта. Ребристая, гофрированная его обшивка, выкрашенная белой краской, блестела на красноватом зимнем солнце. Она была ровной, без горбов мотогондол на всём протяжении и место установки двигателя можно было угадать по вращающемуся диску пропеллера, да по приоткрытой щели на верхней поверхности крыла. Видимо Туполев полностью вписал АЧ-130-2 в носок, обеспечив "чистый" профиль и выиграв в аэродинамике.

Дизеля это моё — родное. Прислушавшись, я выделил звук работы каждого. На моём борту, казалось, движок работает чуть громче, передний пашет на более высоких оборотах, а последний, третий, звучит чуть глуше. А это что? Разложив всё по полочкам, я различил ритмичные стуки, подвывания и шипение у себя за спиной! Мы что, разваливаемся? Обеспокоенный я встал с места и прошёл к кабине экипажа.

— Народ, там что-то неладное в хвосте творится!

— Что?

— Звуки какие-то непонятные.

— Ну, пойдём, глянем, — штурман встал со своего места и, пройдя в заднюю часть салона, прислушался. — Вроде всё нормально.

— Как нормально? Слышите стучит и воет?

— Так это ВСУ, нормально всё.

— Что?

— Вспомогательная силовая установка. 30-сильный дизель. Он работает на компрессор, салон обогревает и хвостовое оперение, чтоб не обледенело.

— Как хвост? А спереди?

— Ну что вы беспокоитесь? Спереди на противообледенительную систему основной мотор пашет, и свой на каждое крыло в отдельности.

— Хитро…

— А то! Это ж авиация! Передовой рубеж!

Первая посадка была в Киеве. Экипаж объявил нам, что вылет через полтора часа, а пока можно перекусить и оправиться. К трапу самолёта подъехал автобус-скотовоз на шасси ГАЗ-А и перевёз всех пассажиров к зданию аэропорта. Столовая "Аэрофлота" оказалась совсем недурна в плане покушать, во всяком случае, когда я ел борщ — чуть ложку не проглотил. Но, всё хорошее имеет свойство быстро заканчиваться, и вот уже мы возвращаемся к самолёту. Вчетвером. Пятеро пассажиров летели только до Киева. Вот тут, кстати, перед трапом самолёта бдительный пограничник проверил мои документы. Всё правильно, Москва-Киев — внутренний маршрут и нечего людей дёргать лишний раз.

Так мы и летели до вечера, высаживая по одному человеку в каждой столице и до Вены добрались вдвоём с товарищем Лариным, сотрудником НКИД, уже поздно вечером, в темноте. Надо отдать должное экипажу АНТ-9, который не только не заплутал в таких условиях, но и посадил машину просто идеально. Лётное поле Венского аэродрома, конечно, было освещено, но всё же. Поблагодарив лётчиков мы, прямо с трапа, попали в цепкие руки сотрудника торгпредства, товарища Васина, который встречал нас на автомобиле.

Пройдя в здании аэропорта регистрацию, где в мой советский паспорт поставили штамп о том, что я прибыл в Австрию абсолютно законно, мы выехали через шлагбаум, где у нас снова проверили документы. В торгпредстве меня сразу разместили в комнате "для гостей", которая использовалась как раз в таких случаях, пообещав решить все текущие вопросы с утра

Новый день принёс новые хлопоты. Решив не осторожничать, я обменял сразу всю наличность на синие австрийские шиллинги по советскому курсу. В конце-концов, по возвращении в СССР я всегда мог провернуть в госбанке обратную операцию или, что ещё лучше, отовариваться в "Торгсине", где ассортимент был не в пример богаче, чем в обычном магазине. Кстати, о магазинах. В соответствии со стереотипом советского туриста, в первый же день я побежал по торговым точкам, чтобы привести свой внешний вид в соответствие с австрийскими нормами. Нет, вы не подумайте, выглядел я и в своём вполне прилично и из толпы не выделялся, но второй костюм, на всякий случай, приобрести пришлось. А что делать? Я же не виноват, что дорогой дядюшка так руководит лёгкой промышленностью, что из носков можно только портянки купить? Нет, для меня, Любимова, он найдёт что угодно, но хотелось бы, конечно, для страны в целом, поэтому обращаться к нему я откровенно брезговал. Как говорится, худа без добра не бывает, приобрёл я ещё две замечательные вещи. Вернее, вещь и комплект. Швейцарские часы и небольшой чемоданчик, в котором помимо фотоаппарата "Voigtlander" поместилась целая лаборатория с баночками и реактивами. Мечта фотолюбителя. Помню, когда был маленьким, мой отец имел точно такой же набор и в охотку учил меня правильно обращаться со всем этим хозяйством. Это потом, развращённые "мыльницами" и цифровой фотографией, люди разучатся всё делать самостоятельно, но пока времена ещё не те. Технику я случайно увидел на витрине небольшой лавочки с длиннющим непроизносимым названием, видимо, фамилией владельца. Мой немецкий, основательно подзабытый со школьных времён, находился в сейчас в зачаточном состоянии, но о цене договориться позволял. Был у продавца и ещё один чемодан, на этот раз внушительных размеров. Он стоял открытым, его нижняя часть служила основанием, я сперва подумал, кинопроектора. Но, при ближайшем рассмотрении и по пояснениям хозяина лавки, который, желая продать товар, казалось, вот-вот уже выучит русский, прибор оказался натуральной кинокамерой. Причём, с электрическим приводом, работающим от обычной бытовой сети. При необходимости камера могла быть извлечена и установлена на прилагавшийся штатив. Такую диковинку мне тоже до ужаса хотелось, но цена кусалась изрядно, да и я поймал себя на мысли, что могу превратиться, как в моё время говорили, в "шопоголика" — человека неизвестно зачем покупающего абсолютно ненужные ему вещи.


Эпизод 8

Пансионат профессора Нордена располагался за городом, в живописной местности, на живописной Дунайской равнине и представлял собой маленький посёлок, где каждому отдыхающему, или семье, был положен отдельный небольшой коттедж со всем удобствами. Кроме кухни. Столовая, вернее ресторан, располагался в центральном корпусе, там же была сосредоточена и вся лечебная часть. По моём прибытии я имел личную беседу с профессором, который готов был вылечить меня решительно от всех болезней, беда была в том, что я ни на что не жаловался, поэтому, для начала, мне был назначена общая диспансеризация. Переводчиком при нашем разговоре выступал некто доктор Энглер, представленный мне как старший ассистент хозяина заведения и мой персональный лечащий врач. Его русский был совсем не плох и если бы я достоверно не знал, что передо мной немец, принял бы с лёгкостью за прибалта. Впрочем, и то, и то легко могло оказаться верным одновременно в эпоху революций, развала империй и массовой эмиграции.

Дни потекли своей чередой, здесь особо заботились о душевном комфорте постояльцев, поэтому моя персональная медсестра, красавица Анна, заранее согласовывала со мной, когда мне будет удобно посетить того или иного врача и ещё предупреждала накануне. Здоровье моё, слава Богу, было отменным, но я не филонил и исправно выполнял назначенное Энглером. Категорически отказался только делать рентген, заявив, что это вредно для моего здоровья, чем изрядно озадачил эскулапа, да ещё, в целях конспирации, увильнул от стоматолога. Как и множество людей, я лечил зубы и кто его знает, какой компромат на себя я привёз во рту в виде пломб?

Небольшое потрясение я испытал утром второго дня пребывания в санатории, когда вернувшись в коттедж после утренней пробежки-зарядки, застал у себя дома ещё одну девушку. Пикантности ситуации добавило то, что я, распаренный, стал с ходу раздеваться, сбрасывая с себя свой "спортивный костюм" в виде лёгкого свитера и брезентовых штанов, которые притащил из 21-го века. В общем, заметил я девушку, когда уже стоял полуголый и с расстёгнутой ширинкой. На моё не слишком-то тактичное "Вербистду?" она назвалась Гретой, принялась тараторить и, расхаживая по дому, показывать что-то руками, открывая при этом шкафы. Я мог звонить Анне по любому поводу и в любое время, чем и воспользовался, чтобы прояснить обстановку. Через пять минут в моём распоряжении уже была очаровательная переводчица, которая пояснила, что Грета всего лишь горничная, которая будет приходить убираться каждое утро. Потом последовал подробный инструктаж, что для чего предназначено и как этим пользоваться. Тьфу, они, наверное, думают, что я всю жизнь в берлоге прожил и на зиму в спячку впадаю?

Случившееся побудило меня вспомнить инструктаж в родном наркомате и, следующим днём, уже после визита горничной, я, уезжая на машине торгпредства на завод "Штайр", оставил в коттедже метки, приклеив на внутренние двери неприметные волоски. Осмотр по возвращении убедил меня, что моё жилище беззастенчиво кто-то посещает в отсутствие жильца. Пришлось расстаться с мыслью, составлять в отпуске проект организации частей морской пехоты. Все черновые записи, которые я делал в раздумьях долгими зимними вечерами, перед сном, регулярно уничтожал в камине, стараясь держать главное в голове.

Владельцы австрийского автозавода видимо не слишком-то были рады экскурсанту, но деньги не пахнут и желание заработать "просто так" пересилило у них все иные соображения. Нельзя сказать что увиденное меня впечатлило, но я старался делать вид, будто мне интересно и поучительно. Отметив для себя, что каждое рабочее место, где обрабатывали какую-либо деталь, снабжено лекалами, калибрами и иными измерительными приспособлениями, которыми рабочие пользуются, проверяя каждую деталь. У нас, на ЗИЛе, после эпопеи с освоением "сотой" серии двигателей картина была примерно такая же, но разница существовала. Австрийский мастер, переходя от станка к станку проверял продукцию выборочно. Наш же принимал абсолютно все заготовки с "низшего" участка, неся за это дело ответственность перед своими рабочими, и пытался протолкнуть уже обработанные запчасти "наверх", причём только те, которые забраковал следующий мастер. Таким образом, на мой взгляд, у нас был организован, причём без участия "сверху", более строгий контроль за качеством выпускаемой продукции. К положительным моментам, применительно к "Штайру", я бы отнёс большой объём выпускаемых запасных частей, составляющий не менее двух пятых от всего производства. Но это, скорее, было следствием отсутствия конвейерной сборки. Финальная стадия автомобилестроения просто не могла освоить весь объём деталей, не хватало сборочных мест и рабочих, которые, к тому же, затрачивали на каждую машину гораздо больше времени. В остальном, никаких технических изысков, с которыми мы были бы незнакомы, я не усмотрел. На ЗИЛе новых технологий, пожалуй, побогаче будет. А раз нет ничего интересного, то и агентура вроде бы и ни к чему. Успокоив себя этими соображениями, я попытался вернуться к безделью в пансионате.

Попытался. Честно. Но вот закавыка, привыкнув жить в бешеном темпе, организм просто вопил о необходимости бурной деятельности. Доктор Энглер, не усмотрел в моём здоровье никаких изъянов, кроме "повышенной нервной возбудимости" и прописал мне успокаивающие прогулки под строгим контролем медсестры два раза в день. Садист чёртов. Анна была весьма и весьма привлекательна, чуть ниже среднего роста, но со сногсшибательной фигурой просто идеальных пропорций, украшенной высокой, красивой грудью, осиной талией и, казалось, вызывающе-нагло вздёрнутой попкой. Совершенная фигура, как конфетка, была завёрнута в упаковку, которая только подчёркивала содержание. Обычный медицинский халат на пуговицах, сидел так, что казался второй кожей, не скрывая никаких подробностей, а ноги, обутые в лёгкие белые туфли удивительно маленького размера, которые немка не только одевала, но и хранила у меня дома, были выставлены напоказ совсем чуть-чуть ниже колена, что по нынешним временам было весьма смело. Выходя на улицу, Анна накидывала лёгкое светло-коричневое пальто, ещё короче чем халатик, из-за чего его белоснежный краешек всё время мелькал снизу волей или неволей заставляя опускать взгляд и смотреть на стройные ножки, которые по случаю зимы прятались в невысокие, чуть выше щиколотки, сапожки светлой кожи. Всё это великолепие украшала, высоко вознесённая на стройной шее, голова правильной, красивой формы с немного вытянутым лицом, на котором чуть великоватый рот, обрамлённый пухлыми губами естественно-алого цвета, совсем не казался недостатком, особенно когда девушка улыбалась, демонстрируя белоснежные зубы. Подчёркнутые тонкими чёрными бровями глаза, разделённые аккуратным прямым носиком, имели такой глубокий синий цвет, что я, сперва даже подумал о контактных линзах, до которых ещё минимум полвека. Округлый лоб был наполовину скрыт под белым колпаком цилиндрической формы, который пытался спрятать под собой всё равно выбивавшиеся кое-где наружу сильные волосы тёмного, почти чёрного цвета, оставляя открытыми небольшие округлые ушки, в малюсеньких мочках которых болтались золотые серёжки с голубым камнем.

Я бы точно погорел, если бы мило болтая на прогулках, не начал рассказывать всякие глупости о России. В "моё" время это назвали бы "приколом", а сейчас — анекдотом или байкой. А о чём было с ней беседовать? Девушка так ненавязчиво задавала наводящие вопросы, что если себя жёстко не контролировать, то легко можно было сдуру раскрыть какую-нибудь государственную тайну. Причём, скрывать или отмалчиваться решительно не хотелось! Вот и приходилось, как бы сравнивая, переводить разговор на "старую", дореволюционную Россию и рассказывать что-то вроде сказок как один мужик трёх генералов прокормил. Как ни богата была русская литература, но со временем источник иссяк и приходилось выдумывать уже самому или вспоминать анекдоты про поручика Ржевского, выдавая их в обтекаемом, наименее пошлом варианте. Вот тут-то Анна, когда ей казалось, что я не вижу её лица, невольно морщилась, было видно, что выслушивать подобное ей не очень-то приятно. При этом, отвечая мне в тон на вопросы о жизни в Германии, медсестра нисколько не смущалась, порой балансируя на самой грани приличного. Немецкая аристократия была ей явно не столь дорога, как русское дворянство. Но мало того, якобы родившаяся в Берлине девушка, запнулась и задумалась отвечая на брошенный вскользь вопрос о величине протекавшей через город реки Нейссе. Поправив, конечно, мою явную ошибку и сказав, что там течёт вовсе не Нейссе, а Шпрее, тем не менее она ошиблась сразу после, гадая за сколько времени можно доплыть по Шпрее до Балтийского моря, куда она якобы впадает. Это можно было объяснить банальным географическим кретинизмом, но безопаснее было думать, что Анна немного не та, за кого себя выдаёт.

Эти соображения меня немного "притормозили", но в корне это ситуацию никак не меняло! Как говорится — телу не прикажешь, оно всё настойчивее требовало своего. Я окончательно потерял покой и, в добавок, сон, попросил Энглера выписать мне снотворное, не мог ни о чём думать, кроме как о округлостях фигуры моей медсестры. В сложившейся ситуации единственным приличным выходом было загрузить физически свой организм настолько, чтобы ему не хотелось ничего, кроме как жрать и спать. Обычная зарядка превратилась в непрерывные занятия физкультурой на свежем воздухе с утра до вечера, прерываемые только приёмами пищи и треклятыми прогулками. Бег на всё более длинные дистанции чередовался с силовыми упражнениями и растяжками, отрабатывать какие-либо приёмы рукопашного боя я избегал, справедливо полагая, что человеческое тело — само по себе оружие, но отказать себе в удовольствии помолотить грушу конечно же не мог. Грушу, как и штангу, и пудовые гири, заменившие выпрошенные мною у Греты два чугунных угольных утюга, предоставил в моё распоряжение лично доктор Энглер, нехотя согласившийся со мной, что физкультура, безусловно, полезна для здоровья, но занятия должны протекать под строгим медицинским контролем во избежание перенапряжения и опять приставил ко мне Анну. Какое там перенапряжение! Присутствие красавицы, не скупившейся на комплименты в мой адрес, действовало на меня как мощнейший энергетик и я выдавал такие результаты, о которых не мечтал и в свои более молодые годы. В такой ситуации оставалось только, в буквальном смысле, спасаться бегством, так как в этом случае медсестра сопровождать меня явно не могла.

В один из дней, уже в начале третьей недели моего пребывания в санатории, нашу парочку, как раз возвращавшуюся с прогулки, прямо у моего коттеджа перехватил один весьма примечательный молодой человек, глянув на которого я невольно выдал.

— О, терминатор! — настолько он был похож на молодого Шварцнеггера, разве только шевелюра была абсолютно белобрысой. Бугай улыбнулся и приятным голосом, плавно, словно и не по-немецки, что то заговорил, Анна стала переводить.

— Господин Любимов, позвольте представить Вам Курта Мессера. Курт говорит, что для него большая честь познакомиться с таким выдающимся спортсменом, как вы. Курт предлагает вам принять его вызов и сразиться с ним в боксёрском поединке.

Э, нет ребята! Мне ещё тут почти две недели отдыхать. Если так пойдёт, то мне каждый день с кем-то драться придётся. Оно мне надо? В конце-концов, я приехал, официально, здоровье поправить, а не потерять!

— Анна, переведи, пожалуйста, уважаемому Курту, что мне взаимно приятно с ним беседовать и, коли он так хочет помериться силой, предложи ему это сделать прямо сейчас, сыграв со мной в игру. Правило просты — нужно устоять на ногах держась своей рукой за руку соперника.

Забаву эту, во всех разновидностях и применением подручных средств вроде палки, я любил давно и не без основания считал себя в ней докой, к тому же это не несло никакого риска травматизма ни мне, ни противнику. Молодец расцвёл, показав все свои тридцать два здоровых зуба, и махнул мне рукой, предлагая сойти с посыпанной песком расчищенной дорожки на свежий снег. Первая схватка, на левых руках, закончилась быстро, вторая — на правых, продлилась чуть дольше. Господин Мессер сделал правильные выводы из первого поражения, поняв, что масса и сила тут далеко не самое главное. Поднимаясь на ноги и отряхиваясь, сквозь смех, настырный австриец не желал отпускать меня миром, Анна переводила.

— Господин Мессер говоит, что вы сильный соперник и настаивает на реванше, но уже в боксёрском поединке. Отказаться будет не честно с вашей стороны.

— Я боюсь, что доктор Энглер, под опекой которого я нахожусь, будет против и я не хочу нарушать предписания врача, — попытка была хорошей, но безуспешной.

— Господин Любимов, Курт вне всякого сомнения я не стал бы обращаться к вам с такой просьбой, если бы существовала хоть малейшая опасность для вашего здоровья. Разумеется, сначала он имел разговор с вашим врачом и получил согласие.

Ага, а мордобитие это не опасно для здоровья!? Любезный тон беседы начал меня раздражать, подмывало выматериться. Ведь первый матершинник — первый цивилизованный человек. Он в драку не полез! Но, раз этот индивидуум так настаивает, то стоит попробовать его напугать, в крайнем случае, бой пойдёт по моим правилам.

— Раз так и вы бросаете мне вызов, то, по дуэльному кодексу, выбор оружия остаётся за мной. Бокс слишком мягок для настоящих мужчин, — в этом я, конечно, не прав, но надо создать соответствующее настроение, — поэтому я выбираю бой без правил. Вернее, с минимальными ограничениями. Нельзя выкалывать глаза и отрывать уши, всё остальное разрешается. Поединок продолжается до тех пор, пока один из нас будет в состоянии сражаться. Вас, дорогой Курт, такой вариант устраивает?

— Господин Мессер восхищён вашим мужеством и принимает условия, — перевела Анна слова австрийца, сказанные после короткого раздумья. — Бой состоится завтра в одиннадцать часов дня на лужайке перед главным корпусом пансионата.

Вот зараза неугомонная! Сам напросился! Я не я буду, если не отрихтую тебя, как Бог черепаху.


Эпизод 9

Сегодня воистину хороший день, чтобы умереть! Низкие серые тучи, готовые вот-вот разразиться снегопадом, наводили тоску на окружающий мир и лишали его зимнего очарования. Небольшой морозец, не более трёх-пяти градусов, не мог послужить помехой зевакам, которые невесть какими путями узнали о предстоящем бое. Вот уж не думал, изредка раскланиваясь на прогулках со встречными парочками, что в пансионате может быть столько народу. В ресторане даже на ужин, когда можно было потанцевать под живую музыку, никогда столько не собиралось. Наблюдая за зрителями, я даже подметил, что организован тотализатор и мне было бы очень интересно узнать, каковы ставки. Подозреваю, что не в мою пользу. Противник и моложе и крупнее меня, да и выглядит несколько увереннее, охотно отвечая на реплики и, видимо, подначки из толпы. Меня же стесняла сама обстановка. Я им что, клоун что ли? Нашли себе развлечение!

Доктор Энглер вызвался судить поединок лично, впрочем, это, по идее, должно было свестись к констатации факта, что один из нас спёкся. Тут же, в первом ряду, пользуясь правами моей личной медсестры, присутствовала Анна, моё наказание за грехи. Курт крутился на противоположном конце "арены", одетый в свитер, лыжные штаны и обутый в массивные добротные ботинки. У меня же адреналин буквально кипел в крови и мне было жарко, поэтому я полностью разделся до пояса и скинул обувку, оставшись босиком в одних брезентовых штанах. Зрителей это изрядно развеселило, а мне было приятно ощущать, как пушистый снежок холодит босые ступни. Ещё одним предметом одежды, на котором настоял Энглер, были классические боксёрские перчатки, делающие борьбу крайне затруднительной, поэтому упор следовало делать на ударную технику.

Ассистент Нордена толкнул короткую речь, видимо представляя нас зрителям и подозвал поединщиков на центр, обратившись к каждому на своём языке.

— Пожмите друг другу руки, — что мы и сделали, — начинаете по моему свистку. Условия вам известны. Второй свисток означает прекращение боя. Готовы? Отступите на два шага.

Австриец не семенил, отступил широко. Рассчитывает на длинную дистанцию? Пусть так, мне даже лучше. Энглер свистнул и сознание как бы раздвоилось, одной частью сосредоточившись на движениях тела, а второй, как бы отстранённо, со стороны, оценивая ситуацию в целом. Левша, но это ему против меня мало поможет. Курт пружинисто подпрыгивая и крутя огромными кулачищами, за что я мысленно сразу же обозвал его "наглом", начал быстро сближаться, за что и получил лоукик по внутренней поверхности бедра передней, правой ноги. Больше прыгать не будет. Сменив стойку на левостроннюю я тут же отработал по той же цели, но уже по внешней поверхности. Судя по всему, классический боксёр просто не знал, как этой напасти противодействовать и ноги не берёг, поэтому, когда, стремясь достать меня "двоечкой" напрямую, перенёс центр тяжести на ведущую, левую ногу и оттолкнулся ей от земли, подбитая правая не выдержала массы и он провалился. Совсем немного. Но мне хватило, чтобы провести контратаку поверху, вернувись в "правильную" стойку и чувствительно достав соперника, который немного поплыл. Дальше бил уже только я, сократив дистанцию и обрушив на господина Мессера серию ударов, завершив её захватом за шею и работой коленями в стиле тайского бокса по корпусу и, под конец, по голове соперника. Это был разгром. Австриец упал, а я, отошёл в сторону, решив, что дело сделано. Энглер начал считать, и каково же было моё удивление, когда на "семи" Курт поднялся. Встать-то он встал, даже руки держал, но уже было видно — не боец. Поэтому я, рисуясь, просто зарядил ему классическую "вертушку" в корпус, не став поднимать выше из-за опасения за целость штанов в районе паха, чего никогда не стал бы делать, будь соперник хоть немного в себе. Вот на этот раз действительно всё. Сев на задницу, добрый молодец на секунду завис и медленно, нехотя повалился навзнич. Энглер возвестил окончание боя, который длился от силы минуту-две, а толпа, разочарованно бурча, стала расходиться.

— Я вам безумно признательна, — заявила увязавшаяся за мной Анна, когда я, одевшись, возвращался в свой домик чтобы привести себя в порядок.

— Всегда рад вам угодить, но не понимаю, чем заслужил вашу благодарность, — я старался быть вежливым, несмотря на нерастраченный заряд боевой ярости, который надо было как-то утилизировать.

— Этот Мессер, добиваясь моей руки, мне проходу не давал. Но я не отвечала ему, ведь мне нужен настоящий мужчина. А Мессер — слабак, что вы только что блестяще доказали. Да ещё и ревнивец, он и вызвал вас потому, что ему не понравилось наше с вами общение. Женская интуиция в таких случаях редко подводит, мы, слава Богу, в состоянии отличить ничтожество от настоящего рыцаря.

— А вы, стало быть, моя дама сердца?

— Может быть…

О! Как это было сказано! Так, чтобы не осталось никаких сомнений, что крепость, хотя ещё и не пала, но ключи уже в, гм… кармане победителя и можно приступать к процедуре, гм… открытия ворот. Поняв, что допустил оплошность, дав Анне сказать, фактически, "да", я поспешил направить беседу немного в другое русло.

— Нравится, когда мужчины за вас сражаются?

— Не скрою, это… вдохновляет, — сделав этот более чем прозрачный намёк, Анна вдруг спохватилась и уже строгим тоном, не допускающим возражений, сказала. — Ставлю вас в известность, что доктор Энглер прописал вам расслабляющий массаж перед сном. Чтобы не допускать застоя жидкости в мышцах, из-за которого вы плохо спите. Уверена, вы будете довольны результатом. Ровно в двадцать ноль-ноль я к вам приду, будьте готовы. До вечера!

Она сказала то, что я слышал, или я сейчас яйцами думаю? Пока я тормозил, размышляя над этим архиважным вопросом, медсестра, цокая каблучками, резво удалилась и отказываться, а тем более протестовать было уже поздно. Будьте готовы! Нет, мать вашу! Я не готов! Совершенно! И коли не подготовлюсь, то, лопни мои глаза, если очаровательная Анечка, которую так настойчиво подкладывает под меня мерзкий докторишка, не изнасилует меня сегодня ночью при полном отсутствии сопротивления с моей стороны! Мне срочно нужен план!!!


Эпизод 10

На часах уже двенадцать без пяти! Конечно же, восемь. Но восемь не рифмуется. Кое-кто, наверное в пути! Совсем чуть-чуть осталось. Точность — вежливость королей! А что касается королев, как Анна — то это знак высшего расположения. Оглядев сцену предстоящих событий ещё раз, убедился, что то, что нужно спрятать, спрятано как надо, а то, что должно отвлекать, осталось только включить. Что я и сделал, заведя патефон, поставив пластинку любимого мной Вивальди и ткнув кнопку настольного вентилятора, своим весом соперничавшего с блином от штанги, на ограждение которого я специально прикрепил полоски бумаги, чтобы лопасти, задевая их, давали шелестящий звук. И тот и другой прибор, и ещё кое-что, я купил сегодня, сразу после обеда смотавшись на такси в Вену и истратив кучу денег. Это самое кое-что сейчас было спрятано за дровами, уложенными над камином. На маскировку я потратил почти три часа, выпиливая кусочки поленьев и отгораживая ими кинокамеру от внешнего мира, оставив только амбразуру небольшого объектива. Думаю, в этом мире до таких подстав ещё никто не додумался и если всё будет плохо, то я окажусь папарацци-первопроходцем. Но это так, страховка, а план мой заключался совсем в другом.

Точно в назначенное время раздался стук дверной колотушки и на пороге материализовалась моя эротическая мечта.

— Добрый вечер, господин Любимов.

— Добрый, добрый, дорогая Анна. Прошу, проходите.

Девушка зашла в прихожую и, расстегнув пальто, позволила мне его снять. На этот раз вместо обычного колпака её голову украшала небольшая шляпка, скинув которую она удивила меня сложной причёской в которую были уложены её длинные, тугие волосы.

— Вы не могли бы мне помочь? — девушка без стеснения показала глазами на свои ноги и чуть приподняла правую. Караул! Процедура раздевания в самом разгаре! Я, кажется, покраснел. Я присел, стараясь спрятать лицо, и, поочерёдно, придерживая одной рукой женские ножки, другой расстёгивал пряжки сапожек, снимал их и одевал взамен туфельки. Я держал её за ноги! САМ!

— Вы ждали меня? — вопрос, прозвучавший сверху был произнесён просто обворожительным голосом.

— Конечно! Я ведь был предупреждён, — ответ получился излишне возбуждённый, как не старался я держать себя в руках.

— Хорошо, раздевайтесь и ложитесь на кровать. Хорошо, что доктор Энглер прописал вам спать на щите, нам как раз будет удобно, — двусмысленное "нам", подчёркнутое короткой паузой, чуть было не сорвало мне голову и мне стоило огромного усилия, воздержаться от перехода от слов к делу.

— Прошу вас выйти на пару минут, я позову, когда буду готов.

— Конечно, конечно. И, раз вы стесняетесь, мы можем даже притушить свет.

— Нет!!! Пусть горит! Мне нравится видеть процесс!

— О, как пожелаете, господин Любимов.

Как я пожелаю? Я желаю сквозь землю провалиться и оказаться где-нибудь в Новой Зеландии, подальше отсюда! Что я творю, чёрт возьми?! Анна вышла из комнаты и я, сдёрнув с кровати покрывало, метнулся к "закладке", дёрнув неприметный шнурок включил тумблер пуска кинокамеры и убедился, услышав тихий шелест, который я и старался скрыть посторонними звуками, что она заработала. Скинув одежду, я улёгся на живот, прикрыв задницу полотенцем и позвал медсестру. Стук каблучков возвестил её появление и моей, покрытой шрамами спины, коснулись нежные ручки. Теперь уже никаких слов не требовалось, этот, якобы расслабляющий массаж, действовал абсолютно противоположным образом.

— Анна, я забыл выпить витамины после ужина. Вы не передадите их мне? Они на тумбочке, рядом стакан с водой должен стоять, — в этом и заключался мой основной план. Я не смогу сделать ничего предосудительного, если буду тупо спать. Поэтому сегодня вечером я почти ничего не ел и голодный желудок уже интенсивно перегонял в кровь пару таблеток снотворного, проглоченных заранее. Ещё две были приготовлены, чтобы "догнаться", но мне было важно, чтобы медсестра сама дала мне их. Четыре таблетки вместо одной — большой риск, но деваться было некуда. Первая доза должна была быть ударной, чтобы я мог выдержать общение перед массажем, а вторая не должна была вызвать у медсестры подозрений о своём истинном содержании, а витаминки я пил попарно.

Каблучки простучали по деревянному полу в угол комнаты, унося Анну из кадра, а потом вернули её обратно и мне было предложено.

— Перевернитесь на спину, вам так будет удобнее, я помогу.

— Не стоит, мне удобнее на животе и самостоятельно, — вот может и не говорит она мне ничего эротического, а слышу я, а самое главное, представляю совсем другое! Я приподнялся на локтях и, так как у меня волей-неволей осталась только одна свободная рука и она уже держала стакан, пришлось таблетки принять из рук медсестры. Конечно, я не слизывал их с ладошки, просто открыл рот и туда по бумажке скользнуло пару кругляшков. От рук девушки пахнуло чем-то душистым, но мне было уже как-то всё равно. Всё что мог, я сделал. Организм, ещё не усвоив, но уже понимая, что ему закинули вовнутрь, начал заранее соответствующе реагировать.

— Ну вот! Вы излишне напрягли спину, — укоризненно сказала мне девушка. — Давайте я ещё чуть-чуть по ней пройдусь, а потом перевернёмся.

— Как пожелаете…

— О, если бы вы знали, чего я сейчас желаю…

— И чего же?

— Пока это секрет, — отвечая, медсестра так наклонилась к моему уху, что коснулась своей упругой грудью моей спины. — Переворачивайтесь.

Прикрываясь полотенцем, я лёг на спину.

— О, господин Любимов, Семён! — Анна изобразила удивление, перейдя, тем не менее, на "ты".

— Это всего лишь естественная реакция организма, — я не стал смущаться и пытаться скрыть очевидное, — на такую красавицу как вы.

— А ты стойкий оловянный солдатик, — произнеся это, девушка скользнула рукой под полотенце.

— Милая, давай воздержимся от внутримышечного массажа, — я попытался тянуть время, чувствуя, что лекарство уже вовсю действует.

— Как скажешь, дорогой, но это уже ничего не меняет, — она обворожительно улыбнулась мне сверху и тут же, рванув халат посередине, так, что отлетели все пуговицы, моментально, буквально растерзала своё нижнее бельё, которое повисло спереди лохмотьями, открывая взгляду вожделенные прелести.

— Что ты делаешь!?

— Аааа!!! Хильфе! Хильфе!!! — в прихожей раздался грохот и топот ног, но я уже отрубился.


Эпизод 11

Пробуждение моё было не самым приятным, во рту была натуральная помойка и чувствовался запах алкоголя. Не перегара, а именно алкоголя. Похмелье, слава Богу, отсутствовало, но голова была тяжёлой, видимо, со снотворным я перебрал. Сосредоточившись на ощущениях, притворяясь пока спящим, я понял, что лежу, дрожа от холода, раскрытый на своей собственной кровати, а вот тяжёлое сопение где-то рядом не внушало оптимизма. Чуть приоткрыв глаза, я чуть было не вскрикнул от неожиданности. Рядом с кроватью в кресле, распустив слюни, спал "терминатор". Это хорошо, дружок, что ты спишь. Тихонько встав с кровати и, после поиска подходящего инструмента, взяв со стола увесистый вентилятор я примерился половчее тюкнуть его по башке, но передумал. Так его и к праотцам отправить не долго, а становиться убийцей в мои планы не входило. Зато у меня был великолепный, прочный и длинный шнур с кистями, на который были повешены занавески. Они мне сейчас ни к чему, на улице лунная ночь, а в доме света я, понятно не зажигал, поэтому естественное освещение жёлто-белым, отражённым от снега светом, как нельзя кстати.

Соорудив удавку и прокравшись за спинку кресла я накинул петлю на шею беспечного господина Мессера и принялся душить. Убивать, как я говорил, я не хотел, а вот перекрыть доступ кислорода к мозгу так, чтобы человек на короткое время потерял сознание, было нужно. Этому искусству, в своё время научил меня внешне безобидный старичок, который, тем не менее, мог влёгкую уделать в рукопашке парочку гораздо более молодых соперников. После недолгих трепыханий и сучения ногами, не слишком при этом шумя, Курт обмяк и я, скинув тело на пол, не теряя времени связал ему за спиной руки, а потом притянул к ним и ноги. Техника и узлы у меня правильные — не развяжется. Пока автриец приходил в себя, я нашёл свои шмотки и принялся быстро одеваться. Затем, ласково попросил Мессера открыть рот, чтобы я мог засунуть туда кляп. Мой немецкий был ещё очень плох, хотя прямое общение с непосредственными носителями языка — лучший способ обучения, но, тем не менее, понять меня было можно. Не найдя взаимопонимания и не желая тратить время на долгие уговоры, я просто приподнял лежащее на животе тело сзади за лодыжки и нанёс удар между ног, отчего у бедняги не только рот открылся, но и глаза из орбит чуть не выскочили.

— Ихь шрайбе, — привлёк я внимание пленника к записке, которую набросал на подоконнике при свете луны. Содержание её было лаконичным: "Прошу, в ваших интересах, не предпринимать никаких действий, пока я не вернусь". Что бы здесь ни произошло, моя карма, как говорится, была чиста, и это должно было быть зафиксировано на плёнке. Что и позволяло мне чувствовать себя достаточно уверенно. После этого я развернул Курта так, чтобы он не мог наблюдать за моими действиями.

Глянув на часы, показывающие начало шестого, я принялся торопливо разбирать маскировку, бросая её части в топку погашенного камина, с облегчением осознавая, что камеру не обнаружили и плёнка цела. Забрав аппаратуру, я завалил нычку обычными поленьями, скрывая следы. Теперь мне срочно надо в город, при этом нежелательно вызывать такси и вообще пользоваться телефоном, который, наверняка, контролируется. Запасной вариант был — в близлежащем посёлке один бауэр имел собственный автомобиль, но до него надо было ещё добраться пешком, разбудить и уговорить отвезти меня куда надо. К счастью, всё обошлось без лишних сложностей, я, топая с чемоданом по дороге, поймал попутку и за небольшие деньги добрался до города, прямым ходом отправившись к лавке фототоваров.

Подождав до восьми часов явившегося открывать магазин хозяина, а поинтересовался, где можно обработать отснятый материал. К счастью, для хозяина это не было проблемой и я сговорился с ним на два экземпляра фильма, который мог быть готов не раньше, чем к вечеру. Я категорически отказался гулять весь день, сказав, что фильм очень важен для меня и даже вызвался добровольным помощником в работе, на что хозяин ответил, что моего участия не требуется, так как в наличии имеется проявочная машина. Это было для меня откровением, всё-таки о кинотехнологиях, в отличие от фото-, я почти ничего не знал, хотя и понимал, что они подобны. К счастью, лавочник не нашёл аргументов отказать мне присутствовать в процессе работы и я мог лично осмотреть механизм, с глубоким удовлетворением отметив для себя факт того, что практически исключена возможность, пока не будет готов полностью фильм, ознакомиться с содержимым.

Целый день я просидел в фотолавке не жрамши, дожидаясь первой копии фильма и, когда она была готова, попросил хозяина, чтобы он дал мне возможность проконтролировать качество, раз я плачу ему за работу такие бешеные, по здешним меркам, деньги. Уединившись в отдельной комнатушке, даже загородив спинкой стула замочную скважину, я просмотрел отснятый материал. Интересными были только первые полчаса фильма. Ай да доктор Энглер! Ай, подлец! Хорошо ещё, что я снотворным спутал его планы и ему явно пришлось импровизировать на ходу, о чём говорили судорожные метания действующих лиц, когда они убедились, что я без сознания и использование моего собственного фотоаппарата. Компромат значит и неминуемый шантаж. Я-то, грешным делом, надеялся, что всё будет гораздо приятнее, из меня будут пытаться вытянуть информацию в тёплой постели. Ничего, эти игры мне тоже не в диковинку.

Расплатившись с лавочником я отправился на вокзал Зюйдбанхоф, где оставил в автоматической камере хранения киноаппаратуру и одну копию фильма. Жетон, необходимый, чтобы открыть её завёз в торгпредство, предупредив, что в случае нужды сообщу код. После чего, решительно направил свои стопы обратно в пансионат, надо было решительно положить всем этим приключениям конец.


Эпизод 12

Не прошло и десяти минут, как я зажёг в своём коттедже свет, подивившись идеальному порядку в помещении, где уже ничто не напоминало о событиях прошедшей ночи, как раздался телефонный звонок.

— Господин Любимов? — послышался знакомый голос.

— Да, господин Энглер, я вас слушаю.

— Нам необходимо поговорить, не изволите ли немедленно зайти ко мне?

— Что, прямо сейчас, в десять вечера?

— В противном случае утром будете объясняться с полицией.

— Не надо только шум поднимать, я уже иду.

Прихватив новенький кожаный портфель, я с грустью, глядя на него, подумал, что денег осталось едва-едва на обратный билет на самолёт. Что поделать, шпионаж — дело затратное. И не ясно ещё, принесёт ли оно мне какую-либо выгоду. Энглер, наверняка,