Иоанна Хмелевская - Смерть пиявкам!

Смерть пиявкам! [Rzeź bezkręgowców ru] (пер. Селиванова) (Пани Иоанна-29)   (скачать) - Иоанна Хмелевская


Иоанна Хмелевская
Смерть пиявкам!

— …Мы с ней в одну школу ходили. Нет, не ходили вместе в школу, а учились в одной школе. Вместе, значит, учились… Ай нет, не вместе… О господи, и что я плету! Вместе, конечно, но не вместе, потому как она на десять лет моложе меня. Выходит, она только начинала учиться, а я уже школу заканчивала. Но одну и ту же школу. И я наткнулась на нее как-то раз, когда училась в выпускном классе. В туалете наткнулась. Такая худенькая малышка сидела там и ревела в голос. Так заливалась слезами, что воду в унитазе можно было не спускать, ее слез вполне бы хватило. Видать, дошла до крайности. В тот момент ей позарез надо было излить кому-то свое горе, а я как раз и подвернулась. Пришлось мне слушать исповедь.

Родители назвали ее Клотильдой, в школе обрадовались и иначе как Колодой не обзывали. А тут еще и фамилия дурацкая — Хлюпанек. Так что в школе она только и слышала: «Гляньте, Колода опять хлюпает», ведь глаза у девчонки вечно были на мокром месте. Самое нелепое заключалось в том, что у девочки имелось второе имя — Эва, но родители, отдавая дочь в школу, почему-то записали ее Клотильдой. В общем, в какой-то момент бедняжка решила, что хватит с нее и ничего ей не остается, как утопиться.

Лялька умолкла, чтобы перевести дух и глотнуть винца. Слушала я ее с огромным интересом.

— А я и говорю, — снова затараторила Ляля, — зачем искать какие-то водоемы, она сейчас в собственных слезах утонет, и я вместе с ней. Но девчонку мне стало ужас как жалко, и решила я ей помочь. Стать ее добрым ангелом. В школе я была на хорошем счету, отличница, активистка, так что со мной считались. Ну я и толкнулась к учителям. Тогда среди них в основном нормальные люди были, вот я и попросила их называть девочку Эвой, а не Клотильдой, да и с детьми побеседовать. И представь, все получилось. Нет, погоди, это еще не конец Эва просто влюбилась в меня, ходила за мной повсюду хвостом, ни на шаг не отставала, я стала ее кумиром. Да я и сама привязалась к соплячке, особенно когда поняла, до чего же она одинока. Я чувствовала, что дома у нее неладно, часто она в школу приходила на взводе, дерганая, места себе не находила. Выяснилось — всему виной драгоценный папочка. Похоже, из военных, дочь с малолетства слышала от него лишь команды. Точнее, одну команду «Марш!»

Еще в самом раннем детстве, когда вечерами мама говорила, что пора спать, отец тут же орал «А ну марш в кровать!» Или мать просила Эву помочь ей убрать со стола, и тотчас раздавался вопль: «Марш за уборку!» Мамуля предлагала: «Пошли, дочка, погуляем», а отец кричал вслед: «Гулять, шагом марш!» Словом, этот идиот издевался над ребенком, по имени дочь он не называл, исключительно Колодой да идиоткой. Не упускал ни одного промаха дочки, так и норовя унизить ее. Похоже, он был из тех папаш, что мечтают о сыне, а им дочку подсунули. Возможно, именно поэтому, став писательницей, она взяла псевдоним Эва Марш — назло папочке, чтобы знал: не удалось ему задавить дочь! Ну так как, сможешь достать мне ее книги?

Речь эту Лялька выдала на одном дыхании, не позволив мне и слова вставить.

Мы сидели в парижском бистро и угощались отличным вином. Удивительно, но я некогда училась в той же самой школе, что и Лялька с Эвой-Клотильдой. Ляля давным-давно перебралась в Париж, и теперь она известный дизайнер по интерьерам. Времени в нашем распоряжении было совсем немного, поскольку Ляльку ждала презентация очередного ее творения, я же собиралась в обратный путь, домой, в Варшаву, с заездом в Копенгаген. Уж не знаю почему, но еще со школьных лет мы с Лялькой вечно встречались в экспресс-режиме, в жуткой спешке, между какими-то важными делами.

— Так ведь она уже давно не пишет, — сказала я. — Новых книг сто лет не выходило. Как написала семь штук, так и замолчала.

— Видишь, а у меня только три. Вообще-то я не для себя их ищу, а для Каськи. Загорелось ей почитать произведения Эвы Марш, вынь да положь.

— Неужто твоя Каська читает по-польски?

— А как же! Я с малолетства ее приучала.

Эва Марш… Да, книги у нее и впрямь замечательные. Не оторваться. Проглотишь залпом и тут же хочется еще. Но, увы, последние годы Эва Марш держала своих читателей на голодном пайке. Так, может, Лялька в курсе, почему она перестала писать?

Лялька отрицательно покачала головой:

— Понятия не имею. Я потеряла с ней связь после того, как переехала во Францию. Подумать страшно, сколько лет прошло. Восемнадцать или девятнадцать. И у меня на душе такой осадок… словно бросила человека. До чего же неприятное чувство, ты представить себе не можешь. Хотя она к тому моменту давно уже была взрослой и самостоятельной. И вообще, характер у девочки должен был выработаться о-го-го какой, раз такой папаша не сломал ее. Я ее потом пыталась найти, но все тщетно, наверное, замуж вышла, фамилию поменяла. Ну так что, поищешь книжки?

— Поищу. Может, и саму Эву удастся найти…

Мы с Лялькой сидели за столиком на улице, наблюдая за утренней парижской жизнью. Вот за соседний свободный столик уселась пара с собачкой. Длинная упитанная такса вытянулась в проходе, носом уткнувшись в ноги хозяйки, а хвостом касаясь нашего столика. Тут из бистро выскочил официант с подносом, едва не наступил на развалившуюся таксу, заполошно перескочил через нее и, чтобы не упасть, быстро-быстро засеменил, этакой трусцой на цыпочках, да еще бочком, ну прямо танец маленьких лебедей. Все это произошло за какую-то секунду. Официант так быстро семенил, что едва не вылетел на мостовую, как раз под колеса автомобиля, но успел-таки затормозить, развернуться и с любезной улыбкой склониться над столиком, вот только в глазах его не было и следа любезности. Вылитая сценка из кино. Прелестная, милая и такая элегантная. Правда, нынешние режиссеры ничего такого снимать наотрез не умеют, они такую сцену всенепременно превратят в бездарную тягомотину, такую же бесконечно длинную, как вот эта такса. И непритязательная комедийность мигом обратится в пошлейший гротеск. Особенно если режиссер работает для телевидения…

Тут меня осенило.

— Слушай, а телевидение, часом, не сподобилось снять что-нибудь по ее книгам?..

— Вот! — обрадовалась Лялька. — Именно об этом я и говорю!

Народу в бистро прибавлялось. И всем приходилось переступать через таксу. Официант, который как заведенный носился туда-сюда с подносом, то и дело злобно зыркал на ленивую собаку. Меня эта суета начала раздражать.

— Убрали бы они свою псину, что ли, — пробормотала я, — ведь кто-нибудь непременно наступит! Ничего подобного ты не говорила, ни словечка ни про фильм, ни про телевидение.

— Нет? Не успела, значит. Бедная собачка… А вдруг и вправду наступят? Ой, вот и молодец, умненькая какая.

Такса сжалилась над нами и проворно заползла под столик своих хозяев, видимо, надеясь, что ей перепадет что-нибудь вкусненькое. Ей кинули кусочек сыра, и такса осталась под столом выпрашивать дальше.

— Ну! — поторопила я Ляльку. — Скажи, я права? Эти кошмарные телевизионщики ведь испаскудили какую-то из ее книг?

Лялька наконец оторвала взгляд от собаки и кивнула:

— И здорово испаскудили, во всяком случае, меня чуть не стошнило. Мы с Каськой фильм смотрели, я тогда все ругалась, что надо же так испоганить прекрасную книгу, что Каська даже заинтересовалась. Она у меня настоящая полиглотка. Французский — ничего удивительного, в конце концов, она здесь родилась и выросла. А еще знает английский, немецкий и итальянский, теперь взялась за испанский и подумывает о греческом.

— А польский?

Лялька вздохнула:

— То-то и оно. Польский она тоже знает. Но относится к нему как к остальным языкам. А я бы хотела, чтобы к польскому у нее было особое отношение. Книги на польском она читает, что правда, то правда, но такие, знаешь, о которых много пишут, но после этих шедевров остается ощущение, как от диетических блюд — никакого послевкусия, прочел и забыл. А романы Эвы Марш — совсем другое дело. Вот я и обрадовалась, когда мне прислали кассету с телефильмом. Решила заинтересовать дочь. Сели мы смотреть, так меня едва наизнанку не вывернуло от этой гадости. Каська же сказала, что обычная халтура, ничего особенного, и она, мол, не понимает, зачем ей непременно нужно почитать Эву Марш. Но тут я так завелась, так проклинала киношников, что Каська прочла три романа, которые к тому времени нашла.

— И что?

— Книги ей понравились, но умеренно.

— Все-таки странно, как ты смогла после плохого фильма убедить дочь прочесть оригинал.

— Xa! Да ведь я так орала, так размахивала руками, в Марселя запустила пультом от телевизора, а потом растоптала какие-то мелкие, но особо ценные запчасти от газонокосилки.

— Почему именно от газонокосилки? — поразилась я.

— А я коробку с этими запчастями приняла за кассету, они одного размера, и обе черные. Рассыпала по полу, да еще потопталась по ним, поскольку не в себе была от ярости. Так что газонокосилка ку-ку. Но не в том дело. Каську настолько заинтересовала моя реакция, что она желает прочесть всю Эву Марш и понять, что же в ней такого замечательного. И я тоже. Может, я излагаю не очень логично, но это исключительно по причине нехватки времени.

Я помотала головой, для меня все было логично, и ухватила пробегавшего мимо официанта.

— Encore une fois, — вежливо попросила я, указывая на пустые бокалы. — Нет, я тебя прекрасно поняла. Книги обязательно разыщу и пришлю тебе. Вот только не пойму — не подумай только, что я упрекаю тебя, — почему ты сама не купила их в Польше? Не такая уж это и редкость. Ведь ты же бываешь в Варшаве?

— Не бываю! — возразила Лялька, угрюмо уставившись на марсианина, с трудом загонявшего на тротуар у нашего бистро свою неимоверно разукрашенную «хонду».

— А почему?

— А потому что я подлая.

— Скажите пожалуйста! — вежливо удивилась я.

Со школьных лет Лялька ничуть не изменилась. Ну повзрослела, с тех пор как сдавала экзамены на аттестат зрелости, в темных волосах приятно поблескивали серебряные нити, на лице появилось немного морщинок, но и фигура, и характер остались прежними, не претерпев никаких изменений. Подлой она не была никогда, вспыльчивая и нетерпеливая — да, этого у нее не отнять, малость легкомысленная, иногда упрямая и требовательная до деспотичности, но никак не подлая.

Я молча ждала продолжения.

— Я перестала ездить в Варшаву, потому что уже не могла выносить нытья моей матери, — раздраженно пояснила Лялька. — Теперь пусть ее нытье выслушивает обезьяна, с меня достаточно.

— Какая обезьяна?

— Моя сестра. Ведь раньше все изливалось на меня, я и во Францию от этого сбежала, не помогло. Каждый приезд — отпуск, каникулы, праздники, — словом, каждое пребывание у мамули в Варшаве — одно сплошное нытье, а главное, ни на шаг не отойди от нее! В горы выбраться нельзя — слишком далеко, на море — только на один день. Разве это отпуск? Сплошное мучение. Я всегда возвращалась до предела вымотанной.

— А если поехать куда-нибудь вместе с матерью?

— Да окстись! Для нее путешествие — казнь египетская. Она их не выносит, красоты и достопримечательности ее не волнуют, в самолет не сядет ни за что на свете, на корабль — тем более, даже на лодочке на Черняховском озерце с ней морская болезнь случается, а в машине впадает в настоящую истерику.

— Так, может, это болезнь? Что-то с вестибулярным аппаратом?

— Какая там болезнь! По городу она может кататься на машине, на автобусе хоть круглые сутки, но предпочитает из дома не выходить. И я должна сидеть с ней в квартире, забавлять ее. Забава заключается главным образом в том, что она беспрерывно жалуется. Изливает свое недовольство, а я обязана со вниманием выслушивать, кивать и утешать. На что жалуется? Ты спроси, на что не жалуется. На воду, на свет, на унитаз, на дождь и солнце, на мороз и жару, на государственный строй, на еду, магазины, здоровье и медицину вообще. Рамы скрипят, телевизор барахлит, соседи ссорятся, танцуют, рычат…

— Соседи? Погоди-ка, она живет там же, где и раньше?

— Ну да. Только теперь одна. О, забыла, больше всего на приходящую уборщицу жалуется, но сменить ее не желает. Она у нее с тех времен, когда еще отец был жив и Миська, моя сестра, с ними жила. Но мамочка уже тогда жаловалась на одиночество. А людей она на дух не переносит, нет у нее ни подруг, ни знакомых, гостей терпеть не может…

Теперь я вспомнила. Четырехкомнатные апартаменты в довоенной вилле, толстенные стены, полная звукоизоляция, соседи только с одной стороны, с другой — сад. Кто же живет рядом? Духовой оркестр?

— Только дочки ей нужны, — продолжала Лялька. — Да, на Миську тоже жалуется, живет близко, а никогда к матери не заглянет. Так оно и есть. Миська всегда умела отделаться от нее. Талант! Но и с меня уже достаточно. Раз, знаешь… Она покоя мне не давала — приезжай немедленно! А у меня как раз аврал, пришлось всю ночь просидеть на работе, с трудом отпросилась на один день, полетела в Варшаву. А теперь слушай, зачем я ей понадобилась. Она принимает лекарство от давления, таблеток осталось всего на три дня, а сама пойти в аптеку не могла — насморк. Вот я и летела из Парижа, чтобы в аптеку сбегать! Холера! Нет уж, больше я ей не поддамся. Ну я взбунтовалась и перестала ездить на родину. Не совсем, конечно, на два дня в году все-таки выбираюсь. И эти два дня провожу безвылазно на улице Акации. Марсель с Каськой обычно едут со мной, чтобы морально поддержать, но я позволяю им заниматься в Варшаве тем, чем хотят. Сама свой крест несу.

Марсианину удалось наконец поставить свою «хонду» на тротуар, он снял с себя часть космического облачения и оказался молоденькой стройной блондиночкой. «Хонду» немедленно и с большим энтузиазмом пометил очаровательный сеттер, которого на поводке держала девушка. Если бы это была не хозяйка, а хозяин, бедного песика наверняка бы лишили возможности удовлетворить естественную потребность.

— Ну настолько-то подлой ты можешь быть, — милостиво разрешила я. — Такой вид подлости даже одобряю. Если я правильно понимаю, у мамули имеются средства на житье?

Лялька пожала плечами:

— Нам бы всем хватило половины. От дедушки с бабушкой у нее много осталось.

— А Миська что?

— Отбрыкивается. Пока ее дети были маленькие, я ничего не говорила, но теперь она могла бы хоть изредка… Ну да мамуля с ней запросто справится, у нее пробивная сила чудовищная. Ох, разболталась я что-то, но на душе полегчало. Впрочем, насколько я помню, у тебя в данной области всегда были весьма революционные взгляды. Погоди, сколько уже?..

Официант поставил перед нами бокалы с вином. Лялька нашла в сумке часы.

— О, еще успею. Отсюда на метро меньше десяти минут. Надо было заказать целую бутылку, вместо того чтобы с бокалами возиться. Кажется, именно от тебя я когда-то услышала о людях, которых никто не жалует…

— Ненавижу пиявок, — спокойно сказала я. — Считаю их самым омерзительным видом фауны.

— Фауны? — засомневалась Лялька.

— Ну не флоры же! Вот интересно, к кому они относятся — к земноводным, пресмыкающимся или вообще к моллюскам? Нет, не к моллюскам, это точно. Тогда, может, к червям? Черви ведь разные бывают. Или к насекомым?

— Насекомые летают.

— Смотря по обстоятельствам. Даже бабочки в виде гусениц ползают.

— А разве бабочка — насекомое?

— Холера, не поручусь… Но думаю, насекомое. А вот комар…

— Ты когда-нибудь видела гусеницу комара?

— Нет, а ты?

— Тоже нет.

— Слушай, ведь мы же не назюзюкались, правда? О чем же мы тут треплемся?

— О взглядах на характеры людей, — немного ядовито напомнила я. — И мы не назюзюкались, трезвые как свиньи и сейчас докажем это, разрешив проблему с пиявками. Вот скажи, чего у них наверняка нет?

Лялька так вся и всколыхнулась.

— Ну знаешь, ты таким голосом спросила… прямо как в школе. Наверняка у них нет ног. И скорлупы. Сама сказала — они не моллюски.

— Если говорить о внутренних органах, так у меня сомнения насчет сердца…

— Сердце! Точно, нет у них сердца! Безжалостно высасывают…

— Стоп! Я имела в виду орган как таковой, а не чувства.

Лялька упорствовала:

— Чувства я решительно исключаю. И пожалуй, мозга тоже нет. Хотя сомневаюсь…

— Я сомневаюсь также насчет печени, почек, селезенки и легких, — поддержала я. — Впрочем, насчет легких не уверена, мне и жабры не подходят. Желудок… о, вот! Она вся состоит из огромного рта и потом сразу кишечник, у нее и головы-то нет, один рот и кишечник, на конце которого дырка, через которую удаляется переваренная этим паразитом кровь. Да, правильно. Они кровососущие паразиты, вот кто такие пиявки!

— Так, говоришь, она вся состоит из пищеварительного органа, как змея из хвоста?

— Верно! У них есть пищеварительная система, а больше ничего нет.

— В это поверю, а что касается разных чувств — куда уж им. Наверняка нет у них моральной твердости… да и не только моральной…

Я во все глаза уставилась на Ляльку.

— Да ты не только не пьяная, но и очень умная! Твердости в них ни на грош. Потому что они беспозвоночные! И сдается мне, они каким-то боком относятся к плоским червям… Так?

Лялька охотно согласилась и предложила:

— Давай вернемся к началу. Сама удивляюсь, что я его так хорошо запомнила. Итак, пиявки тебе кажутся омерзительными…

— Ну да. И в эстетическом плане, и по части общения. Они паразиты. Не могут существовать без того, чтобы не сосать у кого-нибудь кровь.

— Ты вроде бы собиралась поговорить о людях, — напомнила Лялька.

— Вот и приступаю. К черту пиявки. Хотя из всех паразитов они самые мерзкие с виду, я собиралась обсудить других паразитов. Ведь некоторые очень даже привлекательны внешне. Взять хотя бы омелу. Или лианы. Но я не стала затрагивать омелу, ее паразитизм не всякий поймет, а вот пиявки всем понятны. А омелу редко кому…

— Допустим, я из редких…

— Ладно, допустим, — милостиво согласилась я. — Но я не выношу, когда людей используют без зазрения совести, обогащаются за их счет, эксплуатируют. Ненавижу паразитов. Ненавижу всех тех, кто внутри пуст и пытается заполнить эту пустоту чужим добром, материальным и интеллектуальным. Набить свое нутро чужим материалом, оказавшимся под рукой. Пусть потом этот материал, будучи использованным, превратится в переработанные отходы, отбросы, годные лишь на то, чтобы спустить их в унитаз. Паразиту это до лампочки. Он просто отправится на поиски новой жертвы. А ведь есть такие элементы, кто трогательно заботится о пиявках и тем самым наносит непоправимый вред обществу. Ослы безмозглые! А поскольку мы говорим о людях, которые в биологическом отношении во всем превосходят пиявок, то пусть они задумаются. О том, что они все же люди. Люди, а не какие-то ползающие кровососущие!

— Эк тебя задело! — удивилась Лялька. — Откуда в тебе это? Ведь мы же знаем друг дружку сто лет.

Вино все-таки явно способствовало искренним излияниям.

— Получается, что недостаточно знаем. Возможно, ты даже и не заметила, но и я в свое время отличалась некоторыми склонностями… использовать в своих целях ближних. Родных, знакомых. Паразитами становятся по лености, по расчету, по полнейшей собственной несостоятельности. Сдается, я одно время излишне часто прибегала к помощи людей, и не из лености, не по расчету, а просто потому, что вела такой интенсивный образ жизни. Словом, времени не хватало. Мне хотелось всего — и все было мне мало. Иной раз, даже не сознавая, что делаю, просто не подумав, обращалась с просьбой к человеку, в то время как он был занят не меньше моего. Ничего, мне очень скоро разъяснили неприличие такого поведения, и я устыдилась. Спасибо окружающим, они не горели желанием выступать в роли дойных коров и очень доступно дали мне это понять. Но ты не представляешь, сколько сил от меня потребовалось, чтобы сдержать свои паразитические наклонности! Я даже слегка перегнула палку и разрешила себя доить, потом опять спохватилась — тоже нехорошо, в общем, каторга и галеры. Вот откуда моя ожесточенность. Но зато я многое поняла.

Лялька молчала, уставившись на полураздетую девицу, соблазнявшую парня в машине. Похоже, они не договорились, парень уехал. Странно, девица-то вполне недурна собой. Лялька очнулась.

— Вот удивительно, в те давние времена я ничего такого в тебе не замечала. Наоборот, тогда я сама использовала тебя. Паразитировала на тебе, так следует говорить?

— Глупости! Мне даже удовольствие доставляло помогать тебе.

— Ну ты скажешь… Темно, зябко, ветер свистит, дождь со снегом. Бедная сиротка… Ладно, неохотно, но признаю — ты права.

Я удивилась:

— А почему неохотно?

— Потому что не столько из-за твоей правоты, сколько потому, что мне это приятно.

Интересно, до чего мы дойдем, если отхватим еще по бокалу вина? Мне-то что, отель в нескольких шагах, а вот Ляльке… Ну и что, на свою презентацию она поедет на метро, работу она уже закончила, сегодня ей нужно лишь купаться в похвалах и восторгах. А если возникнут какие-то проблемы, то вино как раз и сгладит неприятности. А у меня все должно выветриться к завтрашнему утру…

— Черт бы побрал эти бокалы! — вдруг гневно крикнула Лялька. — Куда гарсон подевался? Monsieur, route la bouteille, s'il vous plaot… Даже если я на пятнадцать минут опоздаю, ничего не случится, пусть себе посмотрят, понаслаждаются. Подумай, сколько лет прошло, пока мы смогли вот так, спокойно, все обсудить? А тебе обязательно завтра ехать?

Может, и не обязательно, но придется, иначе подведу сразу несколько человек. Пожалуй, и без меня могли бы обойтись, но уже договорились, и глупо, если из-за меня у девушки испортится карьера. Очень не люблю подводить людей.

— Жаль, но я и так…

Официант уже радостно откупоривал бутылку вина — сам сообразил, что мы захотим тот же «Совиньон». Ага, и сыру принес Смекалистый.

— Неизвестно, когда опять мы встретимся с тобой, — сказала Лялька, — поскольку кручусь-верчусь круглыми сутками… Ну ни секунды на личную жизнь!

— Прекрасно тебя понимаю, сама это пережила в свое время, — посочувствовала я. — Сколько недосыпала!

— Вот именно. И чего тут ходить вокруг да около, обе мы знаем, что речь шла о моей матери, так ведь? Классическая пиявка.

Приятно иметь дело с человеком, который понимает каждую твою метафору, каждый намек, которому нет нужды разжевывать каждую свою мысль, толкуя до одурения, как староста корове на меже.

И еще: очень приятно знать, что человеку можно довериться.

Лялька меня правильно поняла. Пиявка высасывает из человека кровь. А еще впрыскивает свой яд. Нет, это тогда не пиявка, а мошка Мошкара такая кусачая! До смерти человека может закусать.

— Все верно, — согласилась я. — Но это простейший и самый распространенный случай. Я же имела в виду более сложные, не мать — дитя, жена — муж, сестра — брат, две сестры — короче, обычные примеры. Я говорила о пиявках, так сказать, профессиональных, которые кровь сосут на работе. Этим пиявкам-профессионалкам нет никакого оправдания в отличие…

— А в семье еще и чувства всякие мешаются. Родственные чувства, я хочу сказать. Вот того же директора, коллегу или режиссера тебе любить вовсе не обязательно. А в семье все иначе: если пиявка не высосет из тебя всю кровь, то будет страшно несчастна, а ты сама этой пиявке…

— …запросто могла бы помешать, — перебила я. — Вот милый мальчуган в полном восторге забивает до смерти котенка молотком. Так что, хвалить его? Нет, лечить надо, потому как впереди его ждет серьезное психическое расстройство. А вот если бы у паршивца вовремя отобрали молоток, да еще надавали по заднице, он бы заорал не своим голосом и был бы таааакой несчааааастный…

Лялька возразила:

— Но детей воспитываем мы. А родителей — не мы!

— Вот потому и перестань думать об ответственности за нее. Дадим родным пиявкам столько своей кровушки, сколько здоровье позволяет, и хватит. Если же они захотят нас сожрать, то ничего не поделаешь, придется сбежать, вот как маленький львенок сбегает от своего голодного папочки или мамочки, когда те хотят его съесть с голодухи. Но ежели тебе удастся поймать антилопу, то притащи ее своей мамуле, пусть питается, пусть сожрет антилопу, а не тебя. Но мамуля — это одно, а чужой человек — другое. Чужой человек тебя не родил, не вырастил, не выкормил, не воспитал, не любил. И ты его тоже не должна любить. А он пытается использовать тебя. Да какое там пытается — высасывает до самых твоих потрохов. Вот ты что-то придумала, а он взял и присвоил идею! Что же, мириться с этим? Да ни за что!

— Ого, похоже, тут у тебя что-то очень конкретное, — оживилась Лялька. — Ладно, твои рассуждения про родных пиявок я приняла. И мне сразу полегчало. Спасибо, подруга. А что скажешь о чужих людях? В чем тут соль?

— В Эве Марш.

Лялька, не донеся бокала до рта, выжидающе уставилась на меня.

— Эва Марш — это символ и квинтэссенция моих рассуждений, причем в них она не одна, вокруг нее такая же толкучка, как в трамвае в час пик. Это ведь она написала книгу, не так ли? Придумала идею, разработала, нарастила на нее мясо, изложила на бумаге, родила образы. И передала нам — пользуйтесь, читайте, наслаждайтесь. Но тут в дело вмешался гад, пиявка-режиссер, харя немытая, все переворошил, все испортил, опошлил и выдал через свой задний проход — любуйтесь, люди добрые!

Лялька так энергично кивнула, что ткнулась носом в бокал.

— Судя по увиденному мною «шедевру», так оно и было. Но почему ты думаешь, что испаскудил режиссер? Может, сценарист?

— Мне ли не понять? Слишком много я видела прекрасных сценариев, испоганенных режиссерами. Нет, ко мне они не имели отношения, не думай, в данном случае не лично меня пожирали. Пострадали произведения — не моим чета. Сенкевич в гробу переворачивается, Крашевский, Реймонт, Прус, Диккенс… Дюма и вовсе в могиле извертелся. Не стану называть современников, которые еще живы…

— От живых трудно ожидать, чтобы они в гробу перевернулись, — справедливо заметила Лялька, — но их самоубийство меня бы не удивило.

— Меня тоже. А потом какой стыд переживает автор, ведь все валят на него! Вон как твоя Каська. И не сценарист, разрешите вам заметить, распределяет роли, а режиссер. Вот, скажем, вся книга построена на одной толстой блондинке, ну, она главная героиня, от ее внешности многое зависит в повести, а на экране мы видим худущую брюнетку и ничего не можем понять. Перепутаны реплики и диалоги, не говоря уже о сюжетных линиях. Повесть рассыпается как карточный домик. А все потому, что он, скотина этакая, не выносит полненьких блондинок и обожает тощих брюнеток.

Лялька кивала с какой-то автоматической регулярностью, соглашаясь с каждым моим словом. Не выдержав, перебила меня и принялась вспоминать любимые произведения, загубленные подонками от кинематографа.

За разговором и вином мы начисто забыли про время. Пока мы болтали, изящная хозяйка «хонды» встретилась с мужчиной, он был гораздо массивнее, но тоже в космическом облачении. Блондинка набросилась на него с кулаками. И вряд ли то было проявление любви. Сквозь уличный шум донеслись визги про идиота, дебила, кретина, урода. Похоже, кавалер припозднился, и теперь блондинка изливала на него свою ярость, и понять ее можно — ведь как бедняжка намучилась, ворочая свой огромный драндулет, пока затащила его на тротуар.

Лялька вдруг спохватилась и посмотрела на часы.

— А о пиявочном одиночестве мы как-нибудь поговорим, правда? Оставить тебе денежку?

— Да бог с тобой, я еще в состоянии заплатить за бутылку вина.

Лялька умчалась, а я продолжала сидеть над своим бокалом, размышляя об Эве Марш.


Как-то так получалось, что в последние годы, когда я возвращалась из длительного заграничного путешествия, меня непременно поджидало какое-нибудь из ряда вон выходящее событие. Фатум? Я смирилась с судьбой и уже заранее ждала новостей, от которых волосы на голове вставали дыбом, я вся цепенела, только в мозгу начиналась бешеная карусель. Или, напротив, голова делалась пустой, ну прямо космическая пустота воцарялась там, тогда как требовалось срочно найти верные решения.

Вот интересно, можно ли в космической пустоте вообще что-либо найти?

От цели своего путешествия я остановилась в четырех километрах, пришлось съехать с улочки, притворяющейся автострадой, на обочину. На этот раз сенсация требовала предельной сосредоточенности. Затормозив у какого-то подъезда, я прижала к уху сотовый и вся обратилась в слух.

— Повторите еще раз, пан Тадеуш, — попросила я своего литагента. — Это тот земельный участок, что при Кабатах?

— Именно тот, из-за которого вы… так сказать… нервничали…

— Из-за которого я закатила скандал, — нетерпеливо поправила я чересчур воспитанного пана Тадеуша.

— Пусть будет скандал, — согласился он. — Участок действительно продается, то есть будет продаваться. То есть его можно будет купить, если вы все еще хотите его приобрести. Тогда надо немедленно застолбить за собой право первенства ну как же, вы первая выразили желание его купить, короче — право первенства покупки. Такая оказия! Я надеялся застать вас дома, думал, пани уже приехала…

— А я и приехала. Подъезжаю к дому. Сколько за него хотят?

— Вот именно, в этом и состоит удача. Тридцать долларов за квадратный метр.

— Сколько?!

— Тридцать долларов.

— А земля выведена из сельхозоборота?

— В том-то и дело. За давностью могут опять ввести, да и вообще у нас законы меняются каждый день, но надо обязательно проверить немедленно. Отсюда и спешка.

— А почему так дешево?

— Продает дочка, очень торопится, у них там какие-то расчеты с мужем Мы с ними заключили предварительное соглашение, так что мы первые в очереди.

— Минутку. Две тысячи пятьсот квадратов по тридцать долларов. Трижды два и половина… пан Тадеуш, я не наскребу такую сумму. А срочный кредит не хочется брать…

— И не нужно! Сейчас требуется только задаток, чтобы гарантировать сделку. Но завтра будет уже поздно. Банки работают до восьми…

Несколько ошарашенная неожиданной новостью, я попыталась собраться с мыслями. Слишком уж выгодные условия, нет ли тут какого подвоха. Обычно цены болтаются в районе ста долларов за квадратный метр. А я так мечтала об этом участке! Рискнуть? В крайнем случае потеряю двадцать тысяч задатка. Кто не рискует, тот не ест… Но все-таки, что тут за крючок, на который хотят меня поймать?

— Минутку, пан Тадеуш, дайте подумать. Перечислить деньги я могу и из дома, буду там через восемь минут, вы мне продиктуете номер счета… Но почему так дешево? Может, там собираются провести железную дорогу? Или местность заражена радиоактивностью? В болоте что-то лежит?

— Да нет же, говорю вам, что продает дочь покойного…

— Ну и что же, что дочь… Стойте, какая дочь и какого покойника?

— Дочка Вайхенманна. Вы что, разве не знаете? Вайхенманн убит!

— Что вы сказали?!

— Убит, говорю, как вы могли не знать? Правда, шум только начинается, но по телевизору уже намекнули, пока одни общие слова. И по радио сообщали. Я случайно знаю подробности, но вот как вы могли ничего об этом не слышать?

— Я не смотрю телевизор и радио не слушаю, — только и произнесла я. На большее не хватило сил. Но чувствовала, что где-то в самой глубине сознания зарождается эйфория. Недолго ждала. Чуть слышное поначалу пение ангелов становилось все громче, и вот ангельские голоса грянули с мощностью духового оркестра.

Вайхенманн мертв! Помер! Убит! Нет, это слишком замечательно, чтобы быть правдой. Но ведь пан Тадеуш так и сказал — убит! Где же выискался этот распрекрасный Робин Гуд, Зорро, Алый Первоцвет, кто там еще из благородных личностей плутает в извивах нашей истории? Даже если обыкновенный бандит, да ниспошлет Господь ему здоровье и благополучие! И больше этот ублюдок никогда никому и ничего не испортит! Уже никогда больше этот прохиндей, мерзавец, вандал, кретин надутый не украдет и не присвоит интеллектуальную собственность, созданию которой человек посвятил много дней и ночей! Никогда не присвоит чужого вдохновения, на которое имеет такое же право, как я на испанскую корону!!!

Я даже не успела обдумать, почему именно на испанскую, как из дома, возле которого я стояла, вдруг вышел человек и, сердито покосившись на меня, принялся открывать ворота. Пребывая в облаке счастья, я полюбила и этого сердитого человека вместе с его воротами.

Шаря вслепую, я попыталась открыть окно машины, но впопыхах открыла не то, попыталась закрыть и заблокировала все окна, поспешила их разблокировать и открыла заднее левое, а человек был справа от меня, что делать, что делать, больше открывать нечего, а, правильно, дверь! Приоткрыв ее, я крикнула человеку:

— Пожалуйста, извините, уже отъезжаю!

— Там дальше тоже есть дорога, — ядовито проинформировал он.

Благодарность излилась из меня… даже не рекой, широким потоком.

— Большое спасибо! Огромное спасибо! Всего хорошего! Пошли вам.

— Не понял! — удивился в сотовом пан Тадеуш.

— Нет, я не вам, секунду…

Немного отъехав, я снова остановилась, позакрывала все окна и двери, глубоко вдохнула, запасаясь воздухом.

— А теперь повторите все еще раз. Может, все это мне пригрезилось.

— Ничего не пригрезилось. Вайхенманн убит. Насколько я понимаю, вы об этом?

— Где? Когда? Как? Кто? Пожалуйста, все-все об этом счастливом событии!

— Давайте отложим, долго рассказывать. Вчера вечером… Его дочь… Сейчас есть дела поважнее — берете участок или как?

— Беру, беру, ничего не понимаю, но это не имеет значения. Вы где сейчас?

— В центре. Подтвержу, что вы берете участок, и тут же помчусь к вам с договором, вы еще успеете перевести деньги.

— Ну так торопитесь! Через десять минут я буду дома!


Участок у Кабацкого леса нравился мне очень давно, и я непременно хотела купить там землю. Однако при покупке всегда возникали какие-то непонятные сложности, причем все было обставлено так таинственно, что не сразу удалось узнать, кому же земля принадлежит. Все это требовало сил и времени, я нервничала и в конце концов свалила это дело на пана Тадеуша. До моего отъезда он успел узнать, что владельцем участка является некая шишка, продавать участок она пока не собирается, но и строить ничего не планирует. Когда же пан Тадеуш назвал мне фамилию владельца — Вайхенманн, я убедилась: шишка действительно важная и в деньгах наверняка не испытывает нужды, так с чего бы ему продавать недвижимость, которая год от году дорожает? С горечью пришлось распрощаться с мечтами, хотя надежда в глубине души все же теплилась. И, как выясняется, правильно теплилась. Мало того что мы обскакали всех желающих приобрести землю, так еще и цена оказалась несусветно низкой.

Очутившись дома и дождавшись пана Тадеуша, я произвела все необходимые манипуляции с бумагами, перечислила требуемую сумму денег на счет совершенно незнакомого человека, ибо о составе семьи Вайхеманна не имела ни малейшего понятия, поставила свою подпись, не вникая в смысл документа. Проделывала я все это механически, почти позабыв об участке, так как мои мысли, все мое естество было нацелено на одно — узнать, каким же образом этот подлец вдруг перебрался в мир иной.

Информации, какую смог сообщить пан Тадеуш, было абсолютно недостаточно, она основывалась лишь на коротких сообщениях в печати и нескольких случайно услышанных сплетнях.

Своими расспросами я довела беднягу чуть ли не до слез, он горячо оправдывался, что не вникал в подробности смерти Вайхенманна, поскольку тотчас занялся землей, памятуя о моем интересе. Ведь надо было заявить права на покупку, пока не огласили завещание, в этом случае юридически мы становились бы первыми, если бы наследники собрались продавать участок.

— Конечно, пани Иоанна, то была лишь юридическая зацепка, но иначе мы бы оказались в хвосте очереди из желающих купить эту землю. Надеюсь, у дочери не возникнет проблем с оформлением наследства, поскольку в завещании покойный отдельно указал всех жен и партнеров по бизнесу.

— К черту дочку, жен и партнеров! Я хочу знать об убийстве! Вчера его шлепнули? Только вчера? Так откуда же столько сведений о завещании? Вскрыли еще над теплым трупом?

— Нет, почему над трупом, — растерянно пробормотал пан Тадеуш, — еще раньше… Пару месяцев назад Вайхеманн кое-кому сообщил о содержании своего завещания, и уже тогда начались склоки и пошли сплетни… Поговаривали, что некоторые партнеры по бизнесу не доверяли ему. Ну вы-то лучше всех знаете, что ему доверять нельзя. Дело в том, что часть собственности хотя и была записана на него, но, по сути, принадлежала нескольким людям. Но это касается активов фирм и компаний. Так вот партнеры потребовали показать завещание, что он и сделал. Копию завещания прочли несколько человек. Вот так и пошли сплетни. И свою последнюю волю он не изменил.

— Да кто может быть в этом уверен! — вышла я из себя. — Свободно мог в последнюю минуту схватить клочок бумаги и накорябать: «Все жене!» А в свидетели притащить с улицы двух первых встречных…

— Нет, заинтересованные лица глаз с него не спускали. Ничего такого и в помине не было, — возразил пан Тадеуш. — А кроме того, с последней женой он развелся. Так что все, что отдельно не оговорено в завещании, отходит дочери.

— Ну ладно, бог с ним, с завещанием, вы мне про убийство расскажите! Где, когда, как, кто его нашел? Детали попрошу!

— Вот с деталями как раз и плохо, — огорчился пан Тадеуш. — Вчера ему звонила дочь, телефон не отвечал, сотовый отключен, а она знала, что отец должен быть дома. Встревожилась и поехала к нему. Вилла пустая, все нараспашку, а он лежит в дверях, выходящих в сад. Застрелен. Дочь вызвала «скорую», а та — полицию. Журналистская братия не успела, им поздно сообщили, телевидение тем более опоздало, потому такая скупая информация. Я же только у дочери и мог спросить, мы знакомы, потому хоть что-то знаю…

Информации о дочери мне было недостаточно.

— «У дочери, у дочери…» А что говорят в их кругах? Лопнуть мне на этом месте, если они уже не придумали штук двадцать убийц! Не одна я желала ему от всего сердца внезапной смерти. Вы многих из этих людей хорошо знаете.

Пан Тадеуш совсем растерялся:

— Да нет, киношников я не так чтобы уж очень… больше с прессой общаюсь. А с телевидением так и вообще ничего общего…

— Зато с радио! Радио небось тоже ликует!

От радио пан Тадеуш отвертеться не мог. Начал что-то говорить, но я отключилась. Вернее, переключилась вдруг на свои соображения, пытаясь продраться сквозь хаос в голове. Надо лишь хоть немного остановить карусель в мозгу и упорядочить мысли. Следовало сразу сообразить, что пан Тадеуш может быть бесценным источником информации, поскольку знаком с дочерью жертвы, помню, в свое время они даже дружили… Ясное дело, он постарается всеми силами скрыть свою дружбу с дочерью покойника, но если что и узнает, то наверняка от нее. А уж кто больше дочери знает об этом прохиндее? К тому же я что-то подписала, даже деньги перечислила. Хочется быть уверенной, что к ней перейдут права на землю…

И я перебила пана Тадеуша, который бормотал что-то невразумительное:

— Хватит, пан Тадеуш, довольно нести чепуху. Ведь я даже не знала, что у Вайхеманна была дочь, в тени она держалась…

— В тени, вы абсолютно правы, по большей части она пребывала за границей, не очень-то они с папочкой были близки.

— Получается, недолюбливали друг друга. А где же мамуля? Или он сам себе ее родил?

— Мать давно умерла. Это была его первая жена.

— А дочь у него одна? Больше потомства нет?

— Нет.

— Значит, дочь. Вы ведь и раньше ее знали. Для меня без разницы, были ли у вас с ней дети и сколько…

— Не было!!! — страшным голосом вскричал пан Тадеуш, явно доведенный до белого каления.

— Не было так не было. Мне-то все равно. Главное, вы с ней хорошо знакомы, иначе как вы провернули операцию с правом первой очереди? Как вы думаете, не может она меня ненавидеть? Все ли там чисто?

И я уставилась на пана Тадеуша взглядом недоверчивой Медузы горгоны.

— Все чисто и законно, я же сто раз объяснял — завещание…

— Э, какое там завещание. Сами говорили — жил один, так что никто может и не знать, что он написал новое завещание. Схватил листок бумаги и в два росчерка отказал жене, сыну, дочери, бездомным собакам… Вместе с отлавливанием свидетелей ничего не стоит в пять минут уложиться…

Пан Тадеуш сохранил хладнокровие.

— Вот что значит столько времени проводить за границей! — веско сказал он. — Такое у нас невозможно. Подобный клочок бумаги немедля подвергли бы сомнению! Ведь речь идет о собственности крупного бизнесмена, тут столько препятствий могло возникнуть. Поскольку компания принадлежала не ему одному, нужно было достичь договоренности со всеми партнерами, иначе дело о наследстве могло затянуться на долгие годы…

Тут он прав. Даже в приличной цивилизованной стране, где система правосудия создана для людей, а не для мошенников, такой жалкий клочок бумаги непременно вызвал бы землетрясение. Налоги, попутные иски, долги, заключенные договора — все тянулось бы до бесконечности, так что главному наследователю лучше было бы покончить с мучениями и утопиться.

Ох, не мешало бы чем-нибудь подкрепиться. Обычно, возвращаясь домой после долгого вояжа, я ограничивалась свежим чаем, но данная ситуация явно нуждалась в чем-то более крепком Логичнее всего было бы хватить шампанского, но Вайхенманн ни в коем случае не заслуживал шампанского. Вино? Пиво?.. Нет, слишком прост этот напиток в данной ситуации. Коньяк!

Коньяк я выбрала потому, что не люблю его. Никогда не любила, воспринимала как своеобразное лекарство. Зато к Вайхенманну очень подходил. Я достала бутылку и бокалы, пан Тадеуш смотался в кухню за минералкой, и мы уселись в гостиной.

— А завещание многие видели, — сказал пан Тадеуш. — Там все расписано, вплоть до суммы для домработницы… Да и один он бывал редко, несмотря на возраст… любил общество…

— А что он вообще делал в тот день? Где был? С кем? Дочь знает? И вообще, она с ним живет или отдельно?

— Живет отдельно, у отца бывала нечасто. В тот день они договорились встретиться у него около полудня, так что в это время он должен был находиться дома. Но у нее что-то изменилось, и она стала звонить ему, чтобы предупредить, что не приедет. Договаривался ли он еще с кем-нибудь о встрече в тот день, она не знает. И куда подевалась домработница, тоже неизвестно.

— Во сколько его убили?

— Не знаю, но скорее всего во второй половине дня, ближе к вечеру.

— Доктор должен же был что-то сказать!

— Вот именно, он так и сказал: не уверен, а потом добавил: скорее, ближе к вечеру. И при этом сотни оговорок. Правда, осмелился уточнить — между пятью и шестью, то есть восемнадцатью…

Какое-то время я обдумывала случившееся. Тадеуш в контакте с дочерью убитого. Раз она наследница, у нее есть мотив, а следовательно, она под подозрением. Как пить дать.

— А муж у нее имеется?

— У кого? — вздрогнул пан Тадеуш от неожиданности.

— Да у дочки же!

— Имеется, но он торчит в Штатах.

— Неважно, где он торчит. Мог уговорить супругу кокнуть папашу ради наследства.

— Да вы что! — возмутился пан Тадеуш. — И вообще, это порядочные и богатые люди. Исключено! К тому же они не в ладах… хотя, может, я и путаю, не в ладах она была с первым мужем. Но у нее железное алиби. Перед тем как отправиться к отцу, она все время была на людях, сначала в косметическом салоне, потом обедала с театральным костюмером, потом в магазине театральной одежды на Садыбе, тоже в компании нескольких человек, там она была по работе, она художник по костюмам, а ее муж…

В другое время я бы охотно послушала о жизни дочери Вайхенманна, но сейчас дорога была каждая минута.

— Не до мужа сейчас. Он приехал с ней?

— Нет, я же сказал — он торчит в Штатах. А приехала она с декоратором и все время звонила отцу.

— Ну тогда дочка не в счет, муж тоже. Узнайте у нее, что случилось с домработницей, это первое. А второе — с кем Вайхенманн ссорился в последнее время, с кем вместе работал, у кого были какие-нибудь претензии к нему личного характера… Да, она здесь уже долго?

— Да всего недели две. Я могу уточнить…

— Нет, это не столь важно. Гораздо важнее вытянуть из нее какие-нибудь интересные факты из жизни ее отца. Да, вот еще что. Что она застала в доме? Что конкретно увидела? Вот так, вошла в дом и осмотрелась, правда? Ну, я имею в виду следы… скажем, человека, который посетил ее отца в тот день. Или, наоборот, может, что-то пропало, не обязательно дорогая вещь, может, что-то самое обычное… Или бумаги были в беспорядке. В общем, меня интересует все, что привлекло ее внимание. Вам она расскажет, вы же не полицейский, хороший ее знакомый.

Откровенно говоря, я не очень надеялась на богатый улов. Не верила, что дочка может убить отца из-за наследства. Любила она папочку или не очень, но от неприязненных отношений до убийства очень большая дистанция. А вот знать что-нибудь такое, что подтолкнуло бы меня к верному решению, дочь могла. Никогда не ведаешь, какая случайность вдруг окажется главным звеном.

Пан Тадеуш не очень уверенно кивал. Я бы еще немного поиздевалась над ним, да сообразила, что держу его при себе, тогда как он мог бы уже вовсю добывать информацию. Пришлось его отпустить.


Не успел он выйти, раззвонились телефоны.

Первой оказалась Мартуся.

— Слушай, ты уже знаешь? Ты вообще где? Этот мерзавец убит, представляешь, кто-то его прикончил, с ума сойти, и даже не верится, просто восторг и радость, все безумствуют, и никто ничего не знает!

Затем Малгося:

— Слушай, не успела я войти в дом, как Витек говорит — не поверишь, Вайхенманна кто-то прикончил!

Следующей была Юлита:

— Ты где? Возвращайся немедленно, тут такое!!! Сенсация! Говорят, кто-то пристрелил Вайхенманна, какое счастье, что не ты…

Потом Магда:

— Иоанна? А говорили, ты за границей. Но наверное, не знаешь, что Вайхенманн на том свете, пришлепнули его! Надеюсь, тебе не пришло в голову заказать этого гада?..

Некий Адам Островский, журналист:

— Островский говорит, пани Иоанна, с убийством Вайхенманна вы никак не связаны? Уж очень эмоционально и чистосердечно, не утаивая, сообщали вы кому могли о своей большой нелюбви к этому человеку… Может, излишне искренне? В связи с его смертью вас особо часто вспоминают…

Тадик:

— Пани Иоанна, что происходит? Вы уже слышали? Агнешка меня толкает, чтобы я вас обязательно спросил, случайно не вы ли его того… кокнули? Мы ничего не знаем, а вокруг только об этом и говорят!

Павел:

— Иоанна? Привет! Похоже, этот мир покинул очень любимый тобою человек. Если тебе понадобится какое-нибудь алиби, так можешь на нас рассчитывать.


Нет, я ничуть не удивилась, чего-то в этом роде и ожидала, знала, что буду первой подозреваемой. Может, и в самом деле не стоило столько болтать об этой гниде направо и налево? Причем публично. А с другой стороны, не жалко, пусть думают на меня, и тогда настоящий убийца останется в тени, пошли бог ему здоровья и благополучия! Может, он уж единым махом еще кого из этих пиявок прикончит? Не ограничится одним благородным поступком?

Ох, не в добрый час мне так подумалось…


Ну ладно, гибель Вайхенманна — радость огромная, пусть и ядовитая, но нельзя забывать и об обязанностях. Поисками книги для Ляльки я занялась с утра.

В ближайшем книжном магазине Эва Марш «временно отсутствовала».

Да, две ее последние книги были в магазине, но их недавно продали, нет, на складе они взять не могут, там книжек Марш давно нет. В любимом букинистическом их вообще никогда не было, редко кому хотелось расставаться с книгой Эвы Марш. Знакомый книголюб обещал поспрашивать. В других книжных магазинах последняя книга Эвы Марш, четвертое ее творение, пребывала дольше, но и оттуда ее умыкнули читатели. Почему же в такой ситуации издательство не сделает допечатки?

Только теперь я заинтересовалась, кто же, собственно, издавал Эву Марш? Раньше это мне как-то не приходило в голову. Схватив имевшуюся у меня книгу, я глянула на название издательства.

Это же надо — «Гратис»! Я с ними когда-то сотрудничала. Они хоть и честные издатели, но, как истинные бизнесмены, не упустили случая урвать у меня кругленькую сумму, что не составило им никакого труда. Небось и с Эвой обходятся так же, хотя, может, она поумнее меня. В любом случае ее книги просто обязаны у них быть, а ко мне они должны относиться с пониманием учитывая прежнее сотрудничество. Наверняка не в их интересах настраивать меня враждебно…

Позвонила, договорилась о встрече и поехала.

У них действительно нашлись книги Эвы Марш, но самые-самые последние экземпляры, раскопанные буквально на дне склада, и только для меня! Чуть ли не плача расстались с бесценным сокровищем, вручили мне четыре книги и простились, рыдая, словно я не книжки у них взяла, а выдрала живьем печень и селезенку.

Тут уж я не выдержала.

— Раз уж такая ценность, тогда почему же панове не шлепнут новое издание? Или хотя бы допечатку старого?

Оба пана смутились. А чего тут смущаться? Я ведь не спрашивала их о чем-то неприличном или интимном, не выпытывала признаний в нарушении уголовного кодекса. Они переглянулись украдкой. И принялись, запинаясь, бормотать:

— Видите ли, это не так просто…

В их путаных объяснениях мелькали типографии, базы, оптовики и прочая дребедень книжно-издательского дела. Особенно часто слышалось «книготорговцы».

— А что книготорговцы? Они у вас глухие и недоразвитые?

— Ну вы же сами знаете, какие это безответственные люди… Такие убытки из-за них…

Я удержалась и ни словечка не промолвила об убытках, которые якобы именно я в свое время причинила издательству, а на деле спасла от банкротства, о чем стало известно только много лет спустя. В данный момент я не думала о себе, меня интересовала Эва Марш.

Я выдвинула им предложение, раз такие сложности, отказаться от Эвы Марш, переключиться на других авторов, добавив, что Эву Марш каждый примет с распростертыми объятиями.

И тут, похоже, угодила в их слабое место.

Опять принялись бекать и мекать, упоминать о трудностях заключения договоров с авторами, о бешеной рекламе, на которую уходит тьма денег, а без рекламы ни один автор не продастся.

Они с трудом выдавливали из себя аргументы один глупее другого, и мне стало ясно, что охотнее всего они бы меня выставили, то есть я хочу сказать — вышвырнули за дверь, но как-то неловко все-таки. Однако на всякий случай я попрочнее уселась на сумке с четырьмя добытыми книжками. И постепенно начала догадываться — да ведь у них нет договора с Эвой! Интересно, кто порвал договор, она или они? Может, слишком нажали на нее, эксплуатируя сверх всякой меры, она возмутилась и отказалась подписать новый договор? А они не могли составить новый на приличную сумму, не желая сознаться, что старый был копеечным. Тогда сразу стало бы ясно — столько лет ее водили за нос! А вдруг она бы потребовала возмещения убытков задним числом или еще чего-нибудь в этом роде?

— Ну ладно, а как обстоит дело с новой книгой? — спросила я. — Очень давно ничего не выходило. Почему Эва не пишет?

— А вы разве не знаете? — вырвалось у одного из них.

— Пишет, почему не пишет? — усмиряя коллегу взглядом и оттирая его в сторону, заторопился второй. — Пишет, но в издательство пока не приносит. Вы ведь знаете, у каждого писателя случаются творческие трудности, поиски. Короче, надо переждать…

Очень подозрительно. Лгут, ясен пень. Запутали свои отношения с Эвой, такой узел завязали, что трудно теперь распутать. Возможно, решили переждать. Кто кого… Как бы узнать, в чем дело? Ведь у автора всегда есть право разорвать договор и выбрать себе другого издателя. Надеюсь, Эва не спятила и не дала им эксклюзивное право издавать ее книги сроком на двадцать лет? Лялька ничего не упоминала об эксклюзивности. Лялька ничего не говорила и о паранойе, которая овладела бедной Эвой уже лет десять назад. Будь у нее неладно со здоровьем или психикой, какие-то слухи непременно бы просочились. Невозможно, что Эва Марш глупее меня!

И тут проявился мой характер. Упрямство, вернее, дикое упорство. Адрес и телефон Эвы! Обычно контакта с автором ищут через издательство, которое выпускает его книги. А я как раз нахожусь в таком издательстве…

— Мне нужен телефон Эвы Марш! — потребовала я. — Или ее адрес. Могу сразу же пояснить, что ее разыскивает ее школьная подруга, которая сейчас живет во Франции, вот она и поручила мне во что бы то ни стало раздобыть координаты. У вас же есть и телефон, и адрес?

— Телефон Эвы Марш не подлежит разглашению, — тут же последовал ответ.

— У меня самой такой телефон, ну и что? Звонят человеку и говорят — такой-то или такая-то разыскивает ее, можно дать ваш номер? И тогда или я получаю ее номер, или она сама мне позвонит. Вот телефон. Давайте-ка звоните, прошу вас! И нечего медлить!

Оба издателя выглядели так, словно оказались в горящем доме и теперь пытаются выбраться из него по очень извилистой канализационной трубе с многочисленными коленьями. Как только они не выкручивались!

— Ее может не быть дома…

— Так позвоните на сотовый!

— У нас нет номера ее сотового…

— Она сменила свой сотовый и еще не успела нам сообщить новый номер…

— Сотовый у нее постоянно выключен…

— Адрес! В договоре должен быть ее адрес!

— Это старый адрес, а она переехала…

— Как же тогда вы с ней общаетесь?

— Обычно мы ждем, что она позвонит… мы по-разному договариваемся… но она часто уезжает… можно на автоответчик… лучше позвонить вечером… а еще лучше ранним утром…

Мне стало все ясно. От этой парочки я ничего не узнаю. Когда перестанут заикаться, примутся лгать более осмысленно, а в изворотливости и лжи им нет равных. Просто талант! А странно все-таки, что они не поспешили сменить щекотливую тему и не переключились на сенсационную новость, о которой судачит вся Варшава. Об убийстве Вайхенманна говорили на каждом углу варшавской улицы, новостью были заполнены все теле- и радиовыпуски, а они ни словечка, хотя всеми силами пытались уйти от ответа на неприятный вопрос.

Впрочем, хрен с ними… Мне сейчас тоже не до Вайхенманна. И он тут же вылетел у меня из головы.

Так почему уже шесть лет Эва Марш не пишет?


Вернувшись домой, я поставила на газ кастрюлю с водой, чтобы сварить себе обед из одной головки капусты брокколи, и позвонила Ляльке.

— Слушай, ты не знаешь, Эва Марш изменила свою фамилию на Марш по всем правилам или пользуется ею только как псевдонимом?

— Погоди, закрою дверь, ничего не слышу, они там страшно расшумелись, ты случайно дозвонилась, я собиралась отключить телефон, да позабыла минутку… Повтори, Эва. Понятия не имею. Хотела изменить фамилию с соблюдением всех формальностей, а уж как вышло, не знаю. А что?

— Ничего. Я нашла для тебя ее книжки, завтра отправлю срочной почтой. У них в издательстве что-то странное творится, я имею в виду отношения издательства с Эвой, но выяснить ничего не удалось. Дай мне телефон Миськи… Миськи!!! Твоей сестры! Как ее фамилия?

— Чья?

— Да Миськина же!

— Я и сама не знаю. Ведь они развелись, так что она или вернула себе девичью фамилию Каминская, или осталась при мужниной фамилии. А зовут ее, напоминаю, Стефания. Записывай номер. Есть чем писать?

Писать было чем, и хорошо, что она назвала настоящее имя сестры, я и забыла, что она Стефания, к Миське меня Лялька давно приучила, это было домашнее прозвище. Лялька выразила мне «дикую» благодарность за книжки, и на этом разговор завершился.

Потом я позвонила в экспресс-почту и договорилась, чтобы книги отправили уже сегодня.

После чего набрала номер Миськи.

Она узнала меня тотчас, ну, почти тотчас, помедлив не более секунды. Наверное, ей очень запомнилась недавняя наша встреча, в которой принимали участие три сиамские кошки. Одна кошка была Лялькина, другая Миськина, а третья спорная, и мне предстояло решить, чья она будет. Вопрос решила сама кошка Метафизика сейчас в моде, и вообще такие моменты не забываются.

Нет, Миська ничего не знала об официальной фамилии Эвы Марш и никаких связей с писательницей не поддерживала. Но они знакомы. Об адресе Эвы Миська тоже понятия не имела.

— Зато я знаю, в каком банке у нее открыт счет, — попыталась Миська утешить меня. — В том же, где и мой, мы с ней случайно встретились в этом банке.

— Ну! В каком же?

— В пятнадцатом отделении ПКО, знаешь, тот, что на Ронде…

Ну конечно же, я знала.

— Можно найти человека через банк! — обрадовалась я. — Кто скажет, что мы не Европа? Ты вернула мне веру в цивилизацию, спасибо тебе, мое дитя!

— Не за что. Надеюсь, у тебя получится.

Я тоже надеялась. У меня в этом банке счет открыт много лет назад, так что я считалась постоянным клиентом. Поскольку мы все же были не совсем Европой, я даже не стала пытаться дозвониться до них, а решила туда ехать и сделала бы это немедленно, если бы не кастрюля на огне и экспресс-почта.

Я даже не очень радовалась, что удалось исполнить Лялькину просьбу — раздобыть книги Эвы. Меня поразило поведение сотрудников издательства и вспыхнуло желание разыскать ее.

И тут я подумала о другом направлении поисков. Фильмы по книгам Эвы. Две экранизации, но вот по каким именно книгам… хоть тресни. Да и сами они запомнились лишь потому, что были совершенно идиотскими; кто был режиссером, я тоже не знала. Оба фильма как-то незаметно промелькнули на экране несколько лет назад и канули в Лету, так чему же тут удивляться?

Делал их второй канал, на котором у меня нет знакомых, более того, они меня наверняка не любили с тех пор, когда я подняла крик на весь мир, отказавшись принять участие в их жуткой программе, провозглашенной чуть ли не культовой. И хотя та программа исчезла вместе с ее создателем, телевизионщики наверняка запомнили и меня, и эпитеты, которыми я награждала их творение. Полагаю, что их неприязнь ко мне пропитала стены здания и выделяла очень неприятные миазмы.

Значит, надо поймать Магду. Правда, она уже ушла с «двойки», полагаю, ее вышвырнули за слишком высокий коэффициент интеллекта. Она перешла на НТВ, но у нее наверняка сохранились и контакты, и дружеские отношения с прежними коллегами. Некоторым удавалось скрывать свой опасный IQ, так что они спокойно продолжали работать на втором канале, не вызывая начальственного гнева, а редкие встречи с Магдой использовали как дарованные судьбой минуты отдыха. Так сказать, релакс после тяжкой работы.

Магда была моей единственной надеждой. Я позвонила ей, и оказалось, что она в данный момент пребывает в Ленчице и какое-то время еще там побудет.

— Езус-Мария! — простонала я. — Как ты могла уехать именно сейчас, когда нужна мне как воздух!

— А что случилось? — встревожилась Магда.

— Ну, знаешь! Тут нарисовался такой завлекательный труп, а ты спрашиваешь, что случилось!

— Не до этого мне. У меня репортаж, наверняка тебе понравится, я даже рассчитываю на твою похвалу, такая интересная вещь, немного историческая, очень ко времени, народ безумствует и своевольничает, я уже давно подписала договор и не имею ни малейшего желания портить хорошую работу из-за какого-то там Вайхенманна. Я спрашиваю, не с тобой ли что-то случилось?

Я успокоила Магду. Действительно, приставать к режиссеру из-за мерзавца Вайхенманна — последнее дело.

— Да нет, со мной все в порядке, но, кажется, с возрастом я становлюсь все более нетерпеливой и хотела бы сразу все и немедленно! Так что я сейчас поведаю о своих проблемах, чтобы ты там тоже подумала. Требуется похитить две кассеты из архива «двойки».

— Тоже мне проблема! Какие именно кассеты?

— Два фильма по книгам Эвы Марш.

— О-о-о-о, — протянула Магда, тем самым заинтриговав меня сверх всякой меры.

— А в чем дело?

— Проблема Я уже не помню подробностей, но слышала краем уха, что там что-то такое очень неприятное произошло, ну, знаешь, как у нас, из нормальной вещи сделают дурно пахнущую мерзость. Ничего, как только вернусь, сразу же примусь за поиски, а возвращаюсь я послезавтра, невзирая на все мое отчаяние.

— А почему ты в таком отчаянии?

— А потому что с первых же минут, как сюда приехала, наткнулась на парня словно из волшебной сказки или из голливудского фильма, такой только присниться может. Типичный американский desperado, только цивилизованный, помереть можно! Откуда такому взяться в Польше?

— И твой Отчаянный тоже увлекается родео? — заинтересовалась я.

— Ну, ты уж слишком многого хочешь! Специальность у него самая что ни на есть прозаичная, он электронщик, да какая разница? Такая уж я невезучая, надо же, чтобы встретить такого в неподходящем месте и не ко времени. Проклятие надо мной висит, не иначе! Или счастье мое совсем уж несуразное…

— Чего ты разнылась? Неужели нельзя договориться с парнем, встретитесь где-нибудь на полпути, в конце концов, ты не в Сибири, Польша — маленькая страна.

В ответ я услышала тяжкий вздох Магды.

— Дорога — мелочи, а время, время! Ну да ладно, попытаюсь. Действительно, на обратном пути. А тебе обещаю мобилизоваться и выполнить твою просьбу. А ты мне расскажешь, в чем же все-таки дело, потому как убеждена — какая-то заноза сидит именно в кассетах.

Телефон — очень полезная штука, простая в обращении и в принципе к людям относится дружески. Не выпуская трубки из рук, я поставила на ноги чуть ли не всю свою знакомую молодежь, заставив их искать нужные мне кассеты по магазинам, ярмаркам и среди приятелей. И всех мне пришлось уверять, что это не я прикончила Вайхенманна, с этого, собственно, начинались все мои разговоры. Вода в кастрюле выкипела, пришлось долить новой и прикрутить газ, чтобы выиграть время для розыскной деятельности. Из-за нее я почти не чувствовала голода.

Позвонил Талик.

— Я порасспрашивал знакомых, никто из них не знает ничего об Эве Марш. А как назывались фильмы?

— Понятия не имею! Не знаю также, кто и когда их делал, но обычно наверху бывает написано мелким шрифтом. К примеру, какая-нибудь… ну вот, скажем, «Пансион пани Латтер» по повести Болеслава Пруса.

— Ох, нелегко это. Если бы вы хоть название фильма помнили…

Я принялась названивать Ляльке, но она выключила сотовый, а домашний телефон не отвечал. Позвонила я и Магде, может, она помнит титулы фильмов, но и она оказалась недоступна. Еще бы, десперадо! Позвонила Юлите, велела ей влезть в Интернет и поискать там Эву Марш. К сожалению, Юлиту я застала в пути, она подъезжала к Радому. Занесло же ее…

Поздним вечером приехал курьер срочной почты. Несчастную брокколи мне удалось сварить в третьей воде, соленая была страшно, ведь каждую очередную воду я старательно солила.

А что касается кассет, так я уже завелась — лопну, но из-под земли достану!


Следственная группа прибыла ко мне ранним утром — в четверть десятого. С чего бы такая поспешность?

Тот факт, что в связи с убийством Вайхенманна меня вспоминали первой, не вызывал удивления, ибо поносила я его где только могла, мерзавец заслуживал этого. Но одно дело знакомые — можно ведь в шутку бросить: «Ну, наконец-то ты его прикончила!» Однако чтобы серьезные люди, прокуратура, следственные власти приняли всерьез мою болтовню… На каком, интересно, основании? Если на то пошло, вредный покойник лично мне ничего плохого не сделал, мои произведения портил не он, что я для него — мелочь пузатая. Он к таким высотам руки простирал! Ему Мицкевича подавай, Сенкевича, на худой конец кого-нибудь из наших нобелевских лауреатов, а не такое жалкое барахло. Мотива приканчивать эту мерзость у меня не прослеживалось, личной выгоды тоже. Так чего они ко мне заявились?

Еще успела порадоваться, что со вчерашнего дня никаких новых данных не получала, так что не было у меня необходимости кого-то из знакомых защищать. Да и просто чего лишнего ляпнуть можно не бояться.

Я приняла двух оперативников со всей вежливостью и вниманием, на какие у меня хватило сил в такую рань, тихо надеясь, что от них я узнаю больше, чем они от меня. Наверняка количество имеющейся информации было в их пользу.

Обоих я видела впервые. Это немного огорчило и насторожило — а почему не Гурский? Может, не хотелось ему лично защелкнуть наручники на запястьях особы, с которой знаком более двадцати лет? Тогда и в самом деле всерьез меня подозревали. Предположение, что и говорить, не очень приятное.

— Где вы были четырнадцатого мая между пятнадцатью и двадцать одним часом? — спросил первый сыщик, не теряя времени даром.

— Может, присядем? — вопросом на вопрос ответила я.

Садиться они не захотели. Нет, это не Гурский, совсем не Гурский. Тот по крайней мере знает, что я просто не умею говорить стоя, виновна я или нет. Ну да ладно, пусть стоят. В прихожей еще валялись наполовину распакованные чемоданы и дорожные сумки, хорошо, что я успела извлечь из них грязное белье и отнести в ванную, хоть этим не скомпрометировала себя, а то переживала бы еще больше.

Итак, они остались стоять, я же села. К счастью, мне не было нужды вскакивать и бежать рыться в записях, чтобы проверить, где же я была в указанное время. Я и без того прекрасно помнила, где была и что делала четырнадцатого мая, всего три дня назад Я как раз возвращалась на родину.

Всем видом демонстрируя, что готова помочь следствию, я благожелательно стала давать показания:

— Была я в разных местах и время проводила по-разному. В Дании, в Германии и в Польше, весь день в дороге. Желаете в подробностях?

— Желаем.

— С парома в Варнемюнде я съехала в четырнадцать пятьдесят, а поскольку толкучки не было, в пятнадцать уже оказалась на автостраде.

С удовольствием, не опуская мелочей, я им описала все перипетии своего путешествия, закончив тем, как в двадцать один вечера сидела в щецинском ресторане и ужинала.

— Откуда вы ехали?

— Из Дании.

Они помолчали. У меня создалось впечатление, что мои подробные показания им ужасно не понравились. Готова держать пари — в глубине души… нет, не так. Из глубин души они с усилием изгоняли надежду, что это я шлепнула Вайхенманна и алиби у меня окажется фиговое. Надежда цеплялась когтями и зубами, а они в растерянности не знали, чем ее заменить. С таким действительно трудно примириться.

Мое доброе сердце дрогнуло. Мельком подумала — сколько же раз мне служил верой и правдой мусор, оставшийся от поездки, который я не успела выбросить. И никогда не буду выбрасывать!

— Панове, я же все понимаю. В этой игре очень высокая ставка, и не всегда стоит принимать на веру глупости, которые болтает подозреваемый. Не стану притворяться, что удивлена вашим приходом, и честно признаюсь — при виде убитого, когда он был еще живым, меня трясло от омерзения. И я бы собственными руками перерезала ему горло, да побрезговала бы к нему даже прикоснуться. Вам нужны доказательства моего алиби? Поскольку я знакома с методами расследования, то облегчу вам задачу. Вот счета из отелей, где я останавливалась, там указаны номера телефонов, а границу вам придется взять на себя, я не знаю, что и где теперь отмечают, но фотокамеры и другие пакости у них наверняка есть. Машина моя стоит в гараже, при номерах, можете оглядеть ее, и, если не ошибаюсь, где-то в ней валяется билет на паром и квитанция со стоянки. А вот мои документы… Ага, и прочие бумаги.

Они не пренебрегли добрым советом Внимательно и со знанием дела пересмотрели всю мою мусорную макулатуру, после чего наконец сели. Помолчали и малость оттаяли.

— Вы знаете Вальдемара Кшицкого? — спросил один из следователей.

Их фамилий я так и не услышала.

— Простите?

— Я спросил, знает ли пани некоего Вольдемара Кшицкого?

Я живо заинтересовалась:

— А кто это? Первый раз слышу, но, возможно, знаю в лицо. Без фамилии.

— Как это? — удивился один из парней. — Вы знаете людей только по лицу?

Ну не идиотский ли вопрос! Снисходя к этому недоразвитому, я объяснила, что это обычное дело. Ведь может же оказаться, что некоего Вальдемара Кшицкого я встречаю несколько раз в год в магазине «Сад-огород» или чуть ли не каждый день при уборке мусора на нашей улице, и что с того? И откуда мне знать, что провизор в ближайшей аптеке не Вальдемар Кшицкий?

Похоже, я малость рассердилась, и они это заметили.

— Вальдемар Кшицкий — ассистент режиссера, с недавних пор сотрудничал с убитым, то есть с Вайхенманном. Вы его знаете?

Я глубоко вдохнула воздух, чтобы успокоиться, и отрицательно покачала головой:

— Нет. И даже если когда видела, вряд ли запомнила. Ему сколько лет?

— Около тридцати пяти…

— Нет, не помню. И нет смысла пытаться вспомнить. Разумеется, вы мне не скажете, зачем он вам?

Оба тут же ушли в глухую молчанку. Видимо, мое отсутствие в стране, основательно документированное, а значит, полная невозможность личного контакта с Вайхенманном и незнакомство с Кшицким здорово подпортили органам уже сложившуюся версию убийства. Хотя насчет Кшицкого я ведь могла и солгать. И все же — почему они были убеждены в моей причастности к убийству, почему решили, что прикончила его именно я? Очень интересно, но вряд ли они расколются…

— Понимаю, вы огорчены из-за того, что не я его шлепнула, — как можно искреннее произнесла я. Ведь и мне знакома боль, которую испытываешь, когда рушится твоя концепция. — Наверняка досконально проверите каждую деталь моих показаний, авось где-то наврала. Напрасный труд! Я действительно была в пути и не могла этого сделать. Но неужели за всю мою искренность вы даже не намекнете мне, как именно его прикончили? Слышала я, что он лежал у задней двери своего дома, ведущей в сад. А почему он там лежал? Что его уложило в столь неподходящем месте? Огнестрельное оружие? Яд? Удар по голове тяжелым предметом? Должно быть именно что-то такое существенное, ведь никто из знакомых не упоминает ни об инсульте, ни об инфаркте, ни о каком-нибудь случайном падении. Насильственная смерть! Молчите? Может, оно и правильно, тем более как честная женщина сразу предупреждаю: даже если расскажете мне, помогать вам искать убийцу не стану, но и мешать не буду. А почему помогать не обещаю? Пальцем не шевельну, чтобы помочь вам схватить благородного рыцаря, избавившего мир от ядовитой мрази. Но как бы все же хотелось услышать правду от компетентных лиц, а не слушать все эти сплетни и досужие вымыслы. Чего только о нем не плетут!

Нет, не понравилась я этим стражам закона, сразу видно. Собственно, им оставалось лишь распрощаться и удалиться, а они отчего-то медлили. Возможно, расставание с большой надеждой требует от людей и сил, и времени. Я решила использовать этот момент в своих целях.

— Ну! — деликатно поднажала я. — Слышала — его застрелили. Наверняка не из лука и не из пращи. Правда или нет? Если не хотите говорить, панове, и не надо, узнаю от людей, пусть и в перевранном виде. Ведь из любой сплетни можно что-то выжать. А вы бы сказали мне четко и ясно. И тут вдруг выяснится — я что-то знаю, о чем и сама не знаю, а для вас окажется существенным Что-то о мотивах, фактах, пусть даже о кусочке факта…

Сыщики оживились. Молодые, что с них взять. Но профессионалы все-таки. У каждого в глазах сверкнула малюсенькая искорка. Раз я для них потеряна как подозреваемый, то, может, стану источником полезных сведений?

— Ну ладно, — решился один. — ТТ старого образца. Если, конечно, вы представляете, что это такое.

— Представляю, — буркнула я.

— Откуда? — искренне удивился второй, но, поскольку первый явно хотел продолжить свое признание, я проигнорировала вопрос.

Первый и в самом деле продолжал:

— Один выстрел сзади, прямо в спину, с близкого расстояния, но дуло к телу не приставлено вплотную. И пуля попала в сердце…

— В предсердие?

— Вы случайно не увлекаетесь охотой? — заинтересовался оперативник.

— Да вы что! — возмутилась я. — Убивать невинные, беззащитные создания?! А как он стоял? Лицом к дому или к саду? Входил в дом или выходил? Тэтэшка бьет сильно, от удара его могло развернуть.

— Слишком уж во многом пани разбирается, — недовольно заметил второй, старательно играя роль злого полицейского.

Я отмахнулась, не желая отвлекаться, и взглядом велела первому продолжать.

— Он входил в дом с террасы. Возможно, перед этим только открыл заднюю дверь, потом развернулся…

— А тот, что находился в саду, воспользовался случаем и выстрелил, — подхватила я. — Холера, понятия не имею, как все это выглядело на деле, никогда не видела ни дома, ни сада. Но ничего, узнаю…

— От кого? — незамедлительно вопросил второй сыщик.

Я нахально улыбнулась ему:

— Не смешите. Конечно, от знакомых. Их у меня много.

— Но ведь вы намекнули на какие-то факты, — с надеждой произнес первый. — На мотив…

Я молчала, собираясь с мыслями. Нет, не стоит расшвыриваться козырями.

— Ладно, но предупреждаю, все это исключительно мои собственные измышления. Как вам известно, убитый был уже немолод, и в последние годы он буквально лопался от самомнения. Он был так самоуверен, что не стеснялся кромсать классиков. Вы ведь в курсе, что покойный занимался экранизацией литературных произведений, так вот, от этих самых произведений он оставлял лишь рожки да ножки, безбожно искажая и смысл, и содержание шедевров мировой классики. Не пощадил он и польских классиков, причем извращал их с каким-то садизмом. Словом, он был самый настоящий преступник. И в конце концов душа у кого-то не выдержала. Ему либо отомстили за уже учиненную пакость, либо не хотели, чтобы он совершил новую. Вы скажете, что у нас свобода и демократия. И что с того? Разве это дает право уродовать литературные шедевры? Возможно, у покойного имелся важный покровитель, а может, нынешние наши правители, со школьных лет не державшие в руках хороших книг, просто не осознавали наносимого им вреда обществу. И финансировали мерзавца. Во всяком случае, управы на него не было. Вот кто-то, не видя другого выхода, и ликвидировал пиявку. Это первая моя версия. А вторая — элементарная борьба за деньги и влияние. Возможно, он кому-то встал поперек дороги. Но эту публику я совсем не знаю, поэтому не берусь уточнять. Поищите других его врагов, я не одна на свете.

Не очень их удовлетворили мои версии, возможно, они ожидали конкретики. Теперь уж я понимала что больше они ни на один мой вопрос не ответят. Да, вышло не так, как я рассчитывала, поскольку из меня они информацию вытянули, а я из них — нет. И лишь имя некоего Вальдемара Кшицкого я могла записать себе в актив.


Личность Эвы Марш интриговала меня все сильнее. Особенно после того, как выяснилось, что никто не знает ни ее адреса, ни телефона. Так что в списке срочных дел первым у меня значился визит в банк.

В банке мне удалось раздобыть только ее старый адрес, по которому она проживала много лет назад. Но никаких изменений в свои банковские данные она не вносила, и корреспонденция, отправленная по нему, не возвращалась. Телефонные номера, которыми со мной поделились в банке в обход всех своих правил, оказались действительными, но по ним никто не отвечал. Решительно все свидетельствовало о том, что Эва Марш отказалась от контактов с внешним миром.

Когда я возвращалась домой, мне позвонил Тадеуш.

Мне давно пора обзавестись штуковиной, которая позволяет говорить по телефону, не прижимая его к уху, да все как-то руки не доходят. Да и честно говоря, отталкивало очередное изобретение для молодежи, которую хлебом не корми, только позволь покупать каждые три месяца новомодные устройства. Вот уж развлечение для истинных бездельников. Ничего удивительного, что у нас так упал уровень общей образованности, коль молодые люди бесконечно играют во все эти электронные штучки, стремясь перещеголять друг дружку.

Итак, громкоговорящего устройства в моей машине нет, а наличие на улице полиции не позволяло приложить сотовый к уху. Извиваясь, я с трудом втиснулась на место для инвалидов на парковке улицы Хожей и принялась делать вид, что вовсе здесь не стою, а только проезжаю туда и сюда. Почему так медленно проезжаю? Как, разве у нас отменили ограничение скорости? Правда, сказать, куда именно я проезжаю, не сумела бы, разве что — насквозь через стоящее рядом здание. Или намеревалась заехать в булочную, подумала, помещусь в ее двери, такая я оптимистка.

Озабоченный чем-то пан Тадеуш зачастил в трубке:

— Уж и не знаю, пани Иоанна, похоже на то, что нам придется менять планы. Извините, что морочу вам голову, может, вы сейчас заняты, а я помешал?

— Нет, нет, вовсе не помешали, — как можно спокойнее отвечала я, озабоченно перескакивая взглядом с одного зеркала заднего вида на другое. — Какие планы?

— Боюсь, как бы это не нанесло вам вред, сплетни так быстро распространяются, а уж наши средства массовой информации… Вы ведь знаете их…

— Какие планы?!

— Сейчас напомню… это касается участка Луизы… то есть дочери Вайхенманна. Возможно, имеет смысл пока воздержаться от его покупки…

— Во-первых, вы сами, пан Тадеуш, торопили меня с покупкой этого участка, во-вторых, я уже перечислила задаток и получила согласие на свою заявку о праве первенства на приобретение участка, а в-третьих — почему? Что изменилось со вчерашнего дня?

— Вот именно, все эти сплетни и пересуды… учитывая возможные наветы и злословие…

— Какое еще злословие?!

— Как — какое? Разве вы не знаете? — удивился пан Тадеуш. — Разумеется, все это сплошная ерунда, но ведь слухи ходят вполне конкретные… ну, насчет того, что якобы вы, пани Иоанна, как-то связаны со смертью Вайхенманна, что она вам выгодна…

Естественно, после визита двух сотрудников следственной группы я ничуточки не удивилась такой новости. Теперь стало ясно, чем объясняется мое почетное первое место в списке подозреваемых. Мало того, что дурно относилась к жертве, так еще и материальная выгода…

— Кто такую глупость выдумал?

Пан Тадеуш был явно шокирован.

— Ну не я же… Но полиция допрашивала меня в качестве вашего агента, и, похоже, не меня одного…

— Да, да, не огорчайтесь, меня они тоже допрашивали.

— Как, уже? Ой, боюсь, слишком многим пани говорила о своем отношении к покойному, а поскольку он собирался взяться за «Крестоносцев» Коссак-Щуцкой…

Хорошо, что я остановила машину, ведь такое известие неизбежно привело бы к автокатастрофе.

— Повторите, за что этот подонок собирался взяться? — слабым голосом попросила я.

— За «Крестоносцев».

— Пан Тадеуш, вы, часом, не пьяны? Или мне уже слышится невесть что…

— Как, неужели для вас это новость?

— Меня же не было здесь.

— Он уже начал подготовку и вел переговоры…

— Нет, это уже слишком. За «Крестоносцев»? Богом клянусь, будь он еще жив, я бы собственными руками прикончила негодяя! Где он живет?

— Так ведь он уже мертв!

— А я в этом не уверена! Трупа его я не видела! Вы видели? Своими глазами?

— Нет, но…

— Где он живет?!

Совершенно сбитый с толку, пан Тадеуш, испуганно заикаясь, сообщил, что живет покойный недалеко от меня, в том же Вилановском парке, на улице… Вот позабыл, Выгода, что ли… Только удивляется, зачем мне улица, ведь тело уже там не лежит.

— Забрали?

— Конечно, сразу же.

— Жаль. Стоило бы созвать футбольных фанатов, чтоб на его трупе отплясали по случаю победы в каком-нибудь престижном матче. А допрашивая вас, полиция не поинтересовалась, как я могла пришить его на расстоянии?

— Вам совсем не обязательно было делать это лично. И вообще… Может, разрешите, я заеду к вам, слишком уж скользкая это тема.

В одном из зеркалец заднего обзора я вдруг увидела двух женщин в полицейских мундирах, проверяющих билетики у водителей машин на стоянке. И они были уже недалеко от меня. С ума сойти!

Дав пану Тадеушу разрешение заехать ко мне и попросив сделать это поскорей, ибо я как раз еду домой и буду там через полчаса, я все же успела улизнуть из-под носа контролеров.

Овладевшее мною упорство было сильнее осторожности. У меня имелся адрес Эвы Марш, на Чечота. Вдруг да удастся что-нибудь узнать. Улица Чечота помнилась смутно. Надо выехать на аллею Независимости, проскочить по улице Мандалинского… однако Пулавская оказалась забита такой пробкой, что пришлось свернуть в Нарбутта, а уж глупее ничего не придумаешь. Ползя по улочкам одностороннего движения, я все же могла бы добраться до Казимировской, но как назло уже за Вишневой опять угодила в пробку. Нетипичную. Что-то произошло, полицейские, две «скорые», две слегка помятые машины и толпа. Подать задом нельзя, за мной уже тормозили те, кто увязался следом, не одна я такая умная решила объехать пробку на Пулавской. Объезд займет не меньше получаса, а времени нет. Принялась оглядываться, вдруг удастся как-нибудь задом добраться до Вишневой, пускай поеду в противоположную сторону, но лучше в противоположную, чем вообще никуда. Полиция проявила понимание и даже некоторое снисхождение, гаишники принялись всеми способами избавляться от лишних машин. Ожидая, когда очередь дойдет до меня, и не зная, чем заняться, я опустила стекло, желая расспросить, что тут произошло.

Зеваки принялись охотно объяснять, что случилось, зеваки всегда разговорчивые, и у каждого своя версия. Выскочил какой-то… не какой-то, а какая-то, и если бы так не мчался… вот я и говорю — баба, так мчаться только баба может, вон из тех дверей выскочила, глядите, и на мостовую, прямиком под машину. Так потому, что ездят как сумасшедшие, лихачи проклятые!.. Какие сумасшедшие, тащились как на похоронах, а она сама прямо под колеса, он свернул и тюкнул вторую машину. И выходит, она попала сразу под две машины. Да, совсем насмерть ее задавило… Да ничего ей не сделалось… Голова вдребезги, руки-ноги раздавленные… И всего-то отделалась парой синяков, только колготки разодрала да шляпка слетела… Ничего подобного, у нее вообще никакой шляпки не было, сама поднялась и села в «скорую». А пьяная вдребодан!.. Сами вы, пани, пьяная, трезвая она была как стеклышко, бежала и кричала… Факт, орала как оглашенная, дескать, ее кто-то вытолкнул на мостовую. И еще о трупе вопила! И о бандитах! И тут как грохнуло — и больше не слышали, что еще кричала. Вроде как взрыв, и теперь уже все вокруг кричали…

Поди разберись, что тут на самом деле произошло. Вроде одна баба и две кареты «скорой помощи». С чего бы вдруг столь неслыханная щедрость нашей службы здравоохранения? Минутку, вроде бы вторая «скорая» ехала передо мной… или это другая? И кажется, это не «скорая», а труповозка…

На повороте на Вишневую мне удалось задать вопрос полицейскому, который уже справился с движением на отведенном ему участке и отирал пот со лба.

— Оба водителя невиновны! — твердо заявил он. — И у обоих реакция отличная. Вот так броситься под две машины — это же большое искусство…

— Она что же, самоубийца?

— Да где там, на труп наткнулась, войдя в дом, просто истерика.

— А что за труп? — ковала я железо, пока горячо. — У меня в том доме родственники живут.

Придумала, конечно.

— То ли художник, то ли артист… в этом роде. Евгениуш Држончек. Не ваш?

— А… Нет, ничего общего.

— Проезжайте, проше пани, не задерживайте движение.

Я послушно проехала. Так, так. Евгениуш Држончек… Эту фамилию я слышала.


Пан Тадеуш в волнении топтался у калитки. Не случилось ли чего? Может, стоит перелезть через забор и заглянуть внутрь дома? И сотовый не отвечает. Не могла я ответить, поскольку докопаться до сотового было не просто, хотя я и слышала, что он звонит. Кроме того, на Собеского прямо за мной ехала полицейская патрульная машина, копаться в куче барахла у них на глазах, не останавливая машину, было опасно. Я предпочла не рисковать.

— Пан Тадеуш, кто такой Евгениуш Држончек? Я случайно не знаю этого человека? — первым делом спросила я.

— Ну как же, один из тех, которых вы так любите! — был мне саркастический ответ. — Я его сам в Интернете разыскал по вашей просьбе. Это ведь он сляпал мегакомедию, которой вы так «восхищались». «Лишние могут уйти»… Нет, не так. «Прелестнейшие могут остаться». Что-то в этом духе.

Так вот почему мне показалась знакомой эта фамилия! Один из беспозвоночных! Повалившись в кресло, я с ядовитой радостью уставилась на черный экран телевизора.

— А что случилось? — встревожился пан Тадеуш. — Что вы ему сделали?

— Не я! — с сожалением и облегчением вздохнула я. — Вроде бы обнаружили его труп. Из-за этого я и опоздала, заставила вас ждать, извините. Правда, я так до конца и не решаюсь поверить в эту чудесную новость.

Пан Тадеуш так и сел.

— Минутку. Вы присутствовали при этом, что ли? Ну, при обнаружении его трупа.

— Если бы я лично его обнаружила, тогда бы не сомневалась. Да и в самый момент убийства меня на месте не было. Я была рядом.

— Тоже нехорошо! — огорчился мой верный помощник. — Боюсь, вы вообще не отдаете себе отчета в том, насколько это чревато неприятностями для вас.

— Да ничем не чревато, и перестаньте морочить мне голову. Я вообще могу не выходить из дому, у меня и тут работы навалом. Но тогда вам самому придется все за меня делать.

Не представляя, какие ему грозят неприятности, Тадеуш, не задумываясь, согласился, лишь бы я не рисковала. Во мне, однако, еще сохранились остатки совести.

— Спокойно, умерьте ваш пыл Вам такого не выдержать, а любоваться еще и на ваш труп у меня нет ни малейшего желания. Ну хватит, вернемся к нашим баранам. Что там такое с Вайхенманном?

— Да, да, — заторопился пан Тадеуш, — я вот что подумал… может, лучше пока это дело отложить? Вы ведь сами понимаете, идет следствие, и для сотрудников отдела убийств самое главное — мотив. А вы, пани Иоанна, извините, слишком громогласно и всенародно выражали свое мнение о покойном и пожелания, чтоб его черти побрали, и хотя вряд ли кто зафиксировал ваши пожелания и проклятия, существует такая вещь, как действие в состоянии аффекта…

— Да у меня это был слишком постоянный, можно сказать, непреходящий аффект, — усмехнулась я.

— Вот я и говорю! Действие в непреходящем аффекте… то есть… не то я хотел сказать… А теперь добавится еще и материальная выгода…

— Вы сами до этого додумались или кто подсказал? — не слишком вежливо поинтересовалась я.

— Не мне подсказали, а полиции! — обиделся Тадеуш. — Кто-то подсунул им вашу кандидатуру.

— И вы отнеслись к этому со всей серьезностью?

— Возможно, во мне вдруг пробудилось мое юридическое образование. Точнее, его остатки, — ответил мой поверенный.

— Остатки и во мне имеются. А в чем состоит материальная выгода? Ведь убивая Вайхенманна, я, по-вашему, преследовала какую-то материальную для себя выгоду? Какую?

— Учтите, это не мое мнение и не я его распространяю, — с нажимом сказал пан Тадеуш, не желая, по всей вероятности, чтобы я его считала совсем уж идиотом. — Я лишь рекомендую вам вести себя осторожнее и в высказываниях соблюдать сдержанность. Береженого бог бережет… и так далее… Так вот, этот участок…

— Ну конечно, он не хотел мне его продать, так я поспешила его прикончить, чтобы потом купить у кого-то по дешевке. А откуда мне было знать, что дочь решит продать землю, да еще недорого? Уж не говоря о том, кто участок этот унаследует? Ведь я эту дочь знать не знаю и в глаза никогда не видела!

— Трудней всего доказать то, чего не было. Попадется какой-нибудь въедливый и упрямый прокурор, ухватится за этот предлог… А уже сейчас треплют ваше имя…

— И наемного спеца тоже удастся мне приписать? Я имею в виду киллера. Ведь убить на расстоянии лишь силой воли мне бы никак не удалось. Жаль, но это так.

— Очевидно. Но, возможно, я преувеличиваю грозящую вам опасность. После допроса я понял, что из дома покойного ничего не украли. Значит, грабитель исключается. По-моему, есть несколько мотивов. Точнее, один мотив в разных плоскостях. Вот вы, скажем, вполне подходите к версии о мести… к сожалению.

— Нет, в эту версию я бы идеально вписалась лишь после «Крестоносцев»! — опять не удержалась я. — А теперь месть была бы несколько запоздалой, вы не находите?

— Но если прибавить к мести еще и выгоду… Этот мотив наиболее очевиден для значительной части нашей общественности, а особенно для представителей закона и работников прокуратуры. Он намного понятнее, чем разница в подходе к трактовке литературных произведений при их экранизации. И вообще, там чувства, а тут деньги. И такой мотив мог бы стать последней каплей…

— Да плевать мне на капли, даже если это капли крови! — взорвалась я. — Чаю хочется страшно. Будете?

— Спасибо, охотно…

Я отправилась в кухню. И, пока возилась с чайником, пан Тадеуш продолжал развивать тему:

— А теперь пани меня совсем расстроила с этим Држончеком. Расскажите мне, пожалуйста, поподробнее, хотелось бы услышать.

Почему не рассказать, пусть послушает. Истории, во всех подробностях, как раз хватило на все время приготовления чая и наполнения стаканов, которые мы перенесли в гостиную.

За чаем мой литературный поверенный принялся на все лады прикидывать, каким образом мне может навредить пребывание на улице Нарбутта в критический момент. Тем более что Држончек жил вовсе не там и вообще не в Варшаве, а в Лодзи, хотя в столице проводил больше времени, чем дома. Что там у него было, на Нарбутта? Конспиративная квартира? Малина? Девушка? Родственники? Верный помощник? Приятели?

— Вы так любите Интернет, вот и проверьте! — раздраженно бросила я. — Или порасспрашивайте знакомых. Лучше всего знакомых девиц. Я могу поприставать к Мартусе или Магде, но не хочется. Как вам известно, к Држончеку я не испытывала столь явственно выраженных отрицательных чувств, как к Вайхенманну, просто слегка презирала. Для преступления этого недостаточно.

— Но тогда тем более участок пока следует оставить в покое! Поменьше о нем говорить.

— А я что, неумолчно только о нем и болтаю? Ладно, хватит о земле. Вы что-нибудь еще узнали? Как оно там вообще все происходило? Кого они всерьез подозревают? И кого подозреваете вы?

Как минимум полгорода, заявил пан Тадеуш. Молодых, да хватких конкурентов Вайхенманна. Его сотрудников, которыми он жутко помыкал. Отвергнутых актеров и актрис. Сценаристов, беспощадно раскритикованных и отодвинутых от кормушки. Продюсеров, которых недооценил. И еще несколько социальных групп и слоев народонаселения.

Немного же удалось выжать мне из пана Тадеуша. Не имея преступных склонностей, он не мог сделать и далеко идущих выводов. Придется ему помочь.

— Дочь! — прервала я его разглагольствования и зловещие прогнозы. — Вы ведь общались с нею?

Смутившись, он признался — да, общался.

— И что?

— Как что?

— Конкретные данные — вот что! Где, черт побери, была их домработница? Ее похитили? Она сбежала? Дочь должна это знать.

— А, вы об этом… Конечно, она знает. Домработница уехала к своим родственникам куда-то под Бялысток, кажется, на похороны брата. Но уже вернулась.

— Что-нибудь важное она сообщила?

— В каком смысле важное?

— Ну, о знакомых Вайхенманна, о его привычках, о людях, с которыми он был на ножах, о каком-нибудь увлечении последнего времени, об отвергнутых звездах, о разных мелочах. Домработница много чего могла рассказать дочери покойного.

— О звездах я ничего не знаю, но в тот день он кого-то ждал и даже дверь отпер. И калитку распахнул… Так он всегда поступал в тех случаях, когда ожидал кого-нибудь, и, если визитер опаздывал, от нетерпения выходил за калитку и высматривал гостя. Домработница вечно выговаривала ему за такую неосторожность. Ведь в дом мог кто угодно проникнуть.

Пришлось удовлетвориться и этим. А тут еще пан Тадеуш встревожился, как бы я сама не бросилась расспрашивать домработницу. А у меня и в мыслях таких глупостей не было. Не такая уж я и дура, чтобы самой голову в петлю совать. К тому же сыщики сейчас копают вовсю, и я уж всеми правдами и неправдами разузнаю, что они там накопали. В данный момент меня больше интересовала Эва Марш…

На улицу Чечота я ехала со специально разработанной легендой. Выдавать банк — не в моих интересах, пришлось придумать, что адрес я получила от Ляльки. Могла же она знать, правда? Вот как раз правды в этом не было ни на грош. До Ляльки я так и не дозвонилась, да и не была уверена, что она помнит адрес, по которому проживала Эва с папой и мамой в детстве. Впрочем, Эвины родители могли проживать там и не так уж давно, каких-то лет десять назад, и опять же это не имеет значения. У Ляльки никто не проверит: раз я не могу до нее дозвониться, то и никто не сумеет. А до самой Эвы дозвониться, как я уже убедилась, было вовсе дело дохлое.

Домофон был испорчен, так что я вошла в дом беспрепятственно и позвонила в дверь нужной квартиры. Открывать не спешили. Я набралась терпения и принялась упорно жать на звонок с короткими перерывами. Это тоже было предусмотрено моим планом. Надеялась, что выглянет соседка и поделится информацией — в кино всегда так бывает. Или по лестнице будет спускаться кто-нибудь из жильцов, я его перехвачу и расспрошу… Если так сплошь и рядом случается в фильмах, почему не может произойти и в жизни?

Не произошло.

Однако я не сдавалась. Принялась звонить во все соседние квартиры. Не так уж много их было, всего три. И опять безрезультатно. Что же теперь предпринять? Подняться этажом выше или спуститься на этаж ниже? Вдруг одна из дверей распахнулась, выглянул молодой человек, встрепанный и босой, правда, в брюках. Всем видом он демонстрировал угрюмую неприязнь.

Не дав ему раскрыть рта, я поспешила задать главный вопрос:

— Прошу извинить, вы давно тут живете?

— Год… — ответил он, от неожиданности растеряв свою угрюмость. — Нет, уж года полтора будет. А что?

— Тогда у меня больше нет к вам вопросов, я ищу человека, который живет здесь давно.

Желая поскорей от меня отделаться и довольный, что от него больше ничего не требуется, он даже снизошел до совета:

— Тогда обратитесь этажом ниже, живет там одна старая кляча… ох, извините, я хотел сказать — ведьма, не дьявол же, хотя она… того, дьявольски любопытная… тогда правильно я выразился — ведьма, ведь любопытство женского рода, кто скажет, что нет?

И закрыл дверь. Но я успела выкрикнуть:

— Под вами?

— Не… под ними. — И дверь с грохотом захлопнулась.

Парень указал на квартиру Эвы Марш!

В дверь этажом ниже мне не пришлось звонить: она была приоткрыта, и в щели блестел чей-то любопытный глаз. Думаю, в любом большом доме найдется существо, которое от скуки живет чужой жизнью и дотошно интересуется всем, что происходит с соседями. Я уставилась в этот глаз.

Щель расширилась, показался и второй глаз, однако цепочку не сняли. Я вовсе не претендовала на то, чтобы передо мной гостеприимно распахнули дверь и пригласили в квартиру. С меня достаточно и лестничной клетки.

— Пани кого-то ищет? — послышалось из щели.

Я объяснила, что интересуюсь человеком, который жил в квартире этажом выше. Не может ли она рассказать мне кое-что о своих соседях?

— А пани одна?

Мужа и детей она имеет в виду, что ли?

— В каком смысле одна?

Глаза в щели вместо горизонтальной позиции заняли вроде бы вертикальную — один над другим, словно любопытная особа пыталась рассмотреть что-то у меня за спиной.

— Тут, за дверью, вы одна или еще с кем?

— Одна, проше пани, одна я тут. Ходить еще могу и в помощи не нуждаюсь.

Баба за дверью отступила, дверь закрылась, забрякала цепочка. Кажется, мне таки не избежать гостеприимства.

— Входите, — приказала она, распахивая дверь.

Как я и предполагала — типичная немолодая особа из тех, которые водятся в каждом доме и знают обо всем, что вокруг происходит. Жутко любопытная порода Они не только поделятся своими познаниями, но и выдоят подвернувшегося собеседника.

Хорошо, что в последнюю секунду я припомнила девичью фамилию Эвы Марш. С нее и начала, войдя в квартиру.

— Если не ошибаюсь, в этом доме когда-то жило семейство Хлюпанек…

— А, так пани их разыскивает?

— Да Вы их знаете?

Она презрительно фыркнула и пожала плечами:

— Тогда вам придется сесть, так скоро обо всем не расскажешь. Как же мне их не знать, если над головой день и ночь топают и стучат! Покою от них нет!

Инстинктивно подняв голову, я прислушалась.

— Вроде не стучат…

— Потому что их как раз нет!

— Так, выходит, они все еще тут живут?

— Ясное дело. А пусто, потому как он в санаторий уехал, а она при нем сидит и ухаживает. А зачем они пани понадобились? Вы их знакомая?

Я уже давно научилась с первого взгляда оценивать аудиторию и приноравливаться к ожиданиям слушателей. Не устаю повторять — в жизни любые навыки не пропадут попусту.

— Вообще-то не я их знакомая, а одна из моих приятельниц, вот она и разыскивает их. В давние времена она часто бывала у них, так что пришла по ее просьбе.

— А что ж сама-то не соизволила прийти?

— Не может, поскольку живет не в Польше, мотается по всему миру. То в Австралию, то в Америку…

— Чего ее так по свету носит? А где она сейчас?

Куда бы подальше выпихнуть Ляльку?

— Сейчас в Пиренеях осела, у нее что-то с ногой, вот и перестала скакать с места на место. И знакомых многих растеряла, поэтому хочет восстановить прежние связи. Видите ли, проше пани, моя подруга с их дочерью вместе училась, и вот теперь очень хочет найти Эву и вспомнить молодость. Эва тоже здесь живет?

Моя собеседница немного оттаяла — поняла, что выговорится на славу!

— Да что вы! — живо подхватила она. — Эва давно от них сбежала, когда ж это было, да уж лет пятнадцать как. А то и поболе. И не сказала никому, куда уезжает, даже родителям. В те годы она связалась с одним типом, не расписались, не обвенчались, просто жить стали вместе. И вот тогда у них начались такие скандалы, что страх и сказать! Просто ужас. Ведь сам-то, как разозлится, ровно медведь в лесу ревет, на весь дом слышно. У него характер тот еще! Он и обычно-то орет благим матом, того и гляди дом развалится! В церковь марш!!! Венчаться марш!!! И так целыми днями. Мол, блудницу и ее хахаля знать не желает, если не поженятся. Эва согласилась — ладно, поженимся. А потом что-то у них стряслось. Хахаль вдруг стал ходить сюда без нее. Я даже запуталась — он ходит или не он. А Эва исчезла. У хахаля с папашей дружба завязалась, не разлей вода стали. Раз как-то у Эвиной мамаши ненароком вырвалось, что дочка не только из дома сбежала, но и от хахаля. Заявила, что с нее достаточно и отцовских приказов, двух командиров она не выдержит. С этим и исчезла. Так что, пожалуй, они и не расписались. С той поры Эва здесь больше не показывалась. Папаша ревел, что она стала богачкой и не нуждается теперь в нем, что отец для нее ничто, мол, ноги она об него вытирает, но он ей покажет, пусть только явится. Мать у Эвы тихая и спокойная, мужа боится и во всем его слушается, он для нее что святой угодник.

Я не шевелилась, сидела, затаив дыхание, чтобы не спугнуть вдохновение рассказчицы.

— А еще он когда ревел, то непременно по полу чем-то стучал, такой грохот стоял — хоть из дома беги. Мне и подслушивать не было нужды, орал на всю улицу. А уж мне ли не слышать, когда такое над самой головой творится? Вот, наверное, и надорвал глотку, теперь по санаториям шастает. Мне тут как-то показалось — вернулись они, дверь хлопнула, шаги. Но слава богу, не он был. Тот ведь и пяти минут не мог просидеть без opa. И почему-то нормальным голосом говорить вообще не может. Ну сказал бы, чаю, дескать, желаю, того-сего не могу найти, по телевизору опять черт знает что показывают… Так нет, обязательно орать. Натура такая. А уж если футбол по телевизору, то совсем беда. Уж и не знаю, чем он по паркету долбит, топорищем, что ли, но дом весь так и трясется. Он даже когда смеялся, то тоже оглушительно. Во все горло гоготал. И орал — так что весь дом знал, над чем смеется. То пуговицу в суп бросит — и гогочет, если кто зуб чуть не обломает об нее. То Эвке, дочери родной, в постель под простыню шишку колючую подложит. А однажды в постель ей киселя налил, так чуть не помер от смеха. Любил такие шуточки.

О Езус-Мария! И бедняжка Эва так натерпелась? Но почему раньше не сбежала? Наверное, по молодости боялась одна жить.

— Фамилия моя Вишневская, — внезапно сообщила хозяйка квартиры, и я подумала — придется знакомиться.

Но ошиблась. Это было просто продолжение ее излияний.

— Так как он только не измывался надо мной! То пани Ягодка, то Вишенка, то прямо в лицо: «Мое почтение пани Свиневской». И от хохота пополам сгибается, рычит-заливается: «Ой, простите, чешская ошибка, нечаянно оговорился…» Я в долгу не оставалась и тоже обзывала его то паном Выкриком, то Оруном, то еще как пообиднее. А он только гоготал Ужасный тип, просто ужасный!

Я получила полное представление о том, как жилось бедной Эве. Ее отец и в самом деле жуткий тип, а после бегства дочери от злости сделался и вовсе невыносимым. Только вот и пользы мне от откровений соседки тоже немного, вряд ли я узнаю от нее, где же искать Эву Марш.

— Это действительно ужасно, — совершенно искренне сказала я. — А тот парень… ну, хахаль, с которым она так и не обвенчалась… Может, вы случайно знаете, как его звали?

— А какой вам толк от того, даже если и знаю, ведь она и от него сбежала. С этим… — она ткнула пальцем вверх, — они спелись душа в душу, так что об Эве он бы родителю ее уж точно доложил. И все равно я считаю — нельзя сбегать из родного дома! — неожиданно закончила она.

Я удивилась.

— А вы бы не сбежали? — непроизвольно вырвалось у меня.

— Я?! Да я бы ему такой кисель устроила, век бы меня помнил!

— А с матерью она не поддерживает отношений? Мать-то ведь нормальная.

— Сама по себе, может, и нормальна, но ему ни в чем не противится, даже если он не знаю что отмочит! Невозможно, чтобы она знала и ему не сказала. Вы не думайте, ему такое тоже в башку приходило, я много чего наслушалась. Орал: «Сию минуту выкладывай, где эта паскуда! Где она скрывается? Говори сейчас же! Муж я тебе законный или нет?! А ей отец родной!» А бедолага эта клялась и божилась, что не знает, где дочка, и слезами заливалась. У меня аж сердце разрывалось. Так что Эва правильно сделала, не сказав даже матери.

Я вздохнула, соглашаясь.

— А раз был такой случай… — не совсем уверенно продолжила сплетница, видимо, еще не решив, стоит ли говорить. Но не выдержала. — Похоже, Эва скучала по матери и как-то раз позвонила. Мол, все в порядке, жива-здорова.

— И что?

— А вы как думаете? Этот ирод из бедной женщины чуть душу не вытряс. Откуда звонила, что там в телефоне слышалось, все детали требовал доложить. Ему бы людей пытать при инквизиции! Говорю вам, она от него ничего не в состоянии скрыть. За тридцать лет я эту парочку изучила.

— Какая жалость. Очень огорчится моя приятельница. Я-то надеялась что-нибудь узнать об Эве. Моя приятельница только этот адрес и помнит.

— А этот хахаль… то я даже знаю, кто он, — вдруг заявила пани Вишневская. — Такая у него лестничная фамилия… сейчас… перила… поручни… вот! Ступеньский! Флориан Ступеньский. Раз я слышала, как соседка вышла за ним на лестничную клетку и крикнула вслед ему: «Пан Ступеньский, муж просит передать вам, чтобы вы о той бумаге не забыли!» А когда он к ним приходил, этот медведь на весь дом рычал, только и слышно «Флорек» да «Флорек».

Сердце у меня подпрыгнуло. Неужели? Флориан Ступеньский. Неужто тот самый? Теперь я знала, где искать и кого расспрашивать.

К счастью, пани Вишневская не собиралась угощать меня чаем, кофе и черствым печеньем, однако поток ее излияний продолжал стремительно нестись вперед. Я внимательно слушала. Вот из потока вынырнул и тут же исчез муж Эвы. Замужество было недолгим, и пани Вишневская не считала, что бывший муж хоть что-то может знать об Эве. В основном она на все лады проклинала отца Эвы. Видно, Эвин папочка и в самом деле был неординарной фигурой, раз заполонил сознание завзятой сплетницы, так что она даже такой благодарной теме, как моральное падение блудной дочери, не посвятила должного внимания. Для Вишневской Эва была лишь маленьким и очень давним эпизодом, который почти полностью затмил папочка.

Наконец я с облегчением ушла. Вся моя добыча сводилась к одному имени — Флориан Ступеньский.


Уже с порога Магда возбужденно принялась докладывать о результатах своих изысканий:

— Знаешь, Иоанна, это дело дурно пахнет, воняет, ну прямо как сортир при коммунизме! И я подумываю, не стоит ли тебе самой подключиться к нему, у меня-то нет твоих криминалистических талантов. Такая пошла потеха, что и не знаю, чем кончится.

Я успокоила ее — это ненадолго, кончится скоро, и поинтересовалась, что будем пить.

— Вино! Я специально приехала на такси. Только вчера вернулась, не мешало бы обмыть расставание с моим десперадо. Вино у тебя найдется?

— Найдется. А на закуску паштетные рулетики и маслины.

— Супер! А то я уже собиралась огорчиться, что не привезла колбасы, чтобы поджарить ее в камине. Хотя сейчас какой камин? Тепло ведь.

— Правильно. Это во-первых. А во-вторых, камин требует внимания, а у нас с тобой, насколько я понимаю, грандиозное дело, не стоит отвлекаться. Колбасой займемся в следующий раз, при третьем трупе.

Магда резко обернулась:

— О! Так ты уже знаешь?

Я приступила к тяжелым работам — принялась откупоривать бутылку штопором.

— Знаю, — пропыхтела я. — Второй труп в наличии, это Евгениуш Држончек. И чуть ли не у меня на глазах погиб.

— Но это не ты?..

— Вот еще! Он меня только смешил, а это не причина и даже не повод. И для мотива слишком мало.

— Ты права, на него не стоило тратить силы. А откуда ты об этом вообще знаешь? Если не ошибаюсь, в СМИ пока ни звука, раздумывают над формой и содержанием. А если серьезно, говорят, менты потребовали пока не сообщать в печати. Так каким образом тебе удалось узнать раньше? Ведь только вчера…

Я коротко рассказала ей обо всем и вынула рюмки. Магда плюхнулась в кресло, чрезвычайно заинтересованная и очень встревоженная.

— А откуда возьмется третий труп? И кто это будет?

— Понятия не имею, но очень надеюсь, что уж кто-нибудь постарается. Следующий из той же отрасли. Пока убили крупную шишку и мелкую сошку, может, теперь окажется нечто среднее… А ты кончай тянуть и говори, что с кассетами? Я вся извелась от нетерпения.

— Погоди, сейчас, ведь это такая сенсация! Ты и в самом деле считаешь, что мотив кроется в их творчестве?

— А ты сомневаешься? Любишь классиков? Теккерея читаешь?

— С наслаждением!

— Ну, тогда представь, что на роль Ребекки Шерп Вайхенманн выбрал бы тебя.

Магда подавилась рулетом и чуть не облилась вином. Как известно, Ребекка Шерп была худенькой, маленькой блондинкой, Магда же являлась воплощением статных, я бы сказала — монументальных красавиц. Высокая, черноволосая, темноглазая, она бы могла служить моделью Фидию, Праксителю, даже Микеланджело, хотя, чтобы понравиться последнему, ей бы пришлось малость пополнеть.

— Так я же не актриса.

— Ну и что? Это не имеет никакого значения. Подходишь ему — и достаточно. Хорошо, что по «Ярмарке тщеславия» сделан кинофильм и я, к счастью, не знаю режиссера. Пришили бы того режиссера — и этот труп опять стали бы приписывать мне…

— А его-то почему?

— Да, боюсь, я слишком много кричала, что в экранизации беременность длилась три месяца.

— Не смеши меня! Я не видела, к сожалению…

— И не жалей, ничего не потеряла, хотя такая физиологическая аномалия стоит того, чтобы взглянуть. И еще. Как известно, возвращение Наполеона продолжалось сто дней, то есть три месяца с небольшим, и ровно столько же длилась беременность. Хуже того, Амелия вообще выходит за Джорджа незадолго до битвы при Ватерлоо, Ребекка могла, конечно, постараться забеременеть раньше, но этого никто не заметил, так что обе рожают одновременно, сразу после победы. Можно сказать, в военной суматохе. Знаешь, мне от этого нехорошо делается.

— Мне тоже. А ты не ошибаешься?

— Я даже записала на кассету, но, кажется, стерла запись. Так что с кассетами Эвы Марш?

Сев поудобней, Магда отхлебнула вина.

— Не стану тебе рассказывать начало, сама уже знаешь, но представь, при первом же слове о кассетах все, замешанные в этом деле, бледнели и пытались уклониться от ответа. Но у меня есть свои знакомства упрямства и настойчивости тоже хоть отбавляй, так что я добралась до сути. И сделала выводы. Так вот, две книги Эвы Марш были экранизированы нелегально!

— Ах! — вырвалось у меня.

— Она ни за что не хотела отдавать их телевидению, нет никакого договора с ней, нет ее согласия на экранизацию…

— Издатель!

— А ты откуда знаешь? Да, продало издательство, минутку, как его…

— «Гратис»!

— Именно «Гратис». Подай она на них в суд, наверняка бы выиграла. На Западе дело пахнет миллионами, возмещение убытков и все такое… У нас же хоть до посинения мотайся вокруг луны. Пани директор, которая поставила свою подпись перед запуском фильма в производство, уже не работает, а была это на редкость глупая и продажная б… сексуально озабоченная особа, любой мужик моложе ста лет мог заставить ее подписать что угодно. Три года как ушла, успев отмочить парочку таких номеров, что глаза на лоб лезут. А ты знаешь то издательство?

Настала моя очередь делиться сведениями. Такое удовольствие поведать верному другу про все эти пакости!

— Еще бы мне не знать! Два мальчика во цвете лет, оба, говоря откровенно, очень недурны собой. Теперь понимаю, по какой причине окаменели, услышав имя Эвы Марш, и почему у них не оказалось ее договора.

— Она его порвала! — обрадовалась Магда — И хорошо сделала. В суд не подала, насколько мне известно, но они все еще ее боятся, так как в издательстве работают люди, чьи подписи фигурируют под договором с нею. Директорша их заставляла…

— А куда подевалась эта директорша? Перешла в Министерство культуры? Тогда не страшно, там никто ничего не делает, значит, и вреда от него никакого.

— Во всяком случае, малейшего упоминания об экранизациях книг Эвы Марш они боятся как черт святой воды и кассеты спрятали в очень укромном месте, под кроватью, под полом или в древней гробнице на кладбище. Но я все равно дознаюсь, назло врагам! У меня, видишь ли, там, кроме приятелей и друзей, имеются и враги.

Я от всего сердца похвалила мою дорогую помощницу. К сожалению, я никак не могла вспомнить фамилий создателей той гадости, в которую они превратили творения Эвы Марш, лишь в титрах могла их увидеть, но для этого нужны кассеты с фильмами, а я очень сомневалась, чтобы даже у Ляльки они сохранились. Лялька в гневе могла их уничтожить, выбросить, что-то другое на них записать… Магда тоже никаких фамилий не запомнила. Однако подсказала идею — обратиться к Мартусе. У той вообще больше контактов с ублюдками-продюсерами, непризнанными гениями, чтоб им…

— А я вращаюсь в кругах других извращенцев, — добавила Магда.

— Тогда ты должна знать, кто такой Кшицкий! Меня менты о нем расспрашивали. Может, он был помощником у Вайхенманна.

Магда удивилась:

— Вальдек Кшицкий? Конечно, я знаю Вальдуся. Помощником он стал недавно, а может, и вообще не стал, знаешь, такой ученик чародея. Я сама удивилась, что он добровольно сунул башку в ярмо, потому как мальчик он неглупый и вообще человек приличный. И к Вайхенманну так же подходит, как фрак к сенокосу…

— Подходил…

— Правильно, подходил… Хорошо, что это уже в прошлом.

— Так зачем он к нему подался?

— Вайхенманн сам предложил ему сотрудничество. Потребовалась свежая кровь, а Вальдусь как раз и подвернулся. А что, он теперь ходит в подозреваемых?

— Похоже на то. Вот ты сама как считаешь, он способен был его укокошить? Скажем, от зависти, в нервах, потому как от идей чародея ему нехорошо делалось. Я ведь не знаю, как он относился к погибшему подонку.

Магда подумала и отрицательно покачала головой:

— Негативно относился, я знаю. Но Вальдусь начисто лишен бандитских замашек, он в преступники не годится. А за те несколько месяцев, что проработал у Вайхенманна, не мог дойти до такого состояния, чтобы уже не контролировать себя. А если бы и дошел, сделал бы это всенародно, в присутствии всех актеров. Нет, я бы на Вальдуся не ставила…

Я бы тоже. Но в запасе у меня имелась еще одна фигура.

— А не приходилось ли тебе слышать о некоем Флориане Ступеньском?

— Ну конечно! Да и ты тоже наверняка о нем слышала. О нем тогда только и говорили, имя гремело на всем телевидении. Все судачили, что такой пиявки даже на ТВ еще не появлялось. Но мне-то он был до лампочки, так что я мало о нем знаю. А вот Мартуся направо и налево поносила его, он тогда серьезно отравил ей жизнь.

Я едва могла усидеть на месте. События развивались на редкость молниеносно. Всего четвертый день, как я вернулась на родину, а меня уже захлестнуло настоящим потоком. У меня даже не было времени сесть и спокойно все обдумать. Уж не знаю почему, но стоит мне появиться в стране, как все приходит в движение и начинается форменная свистопляска! А ведь, говорят, есть люди, которые скучают, выйдя на пенсию.

Словно подслушав мои мысли, Магда поспешила опередить мои возможные упреки.

— Только не вздумай сказать, что я отнимаю у тебя время и пора бы мне честь знать! — жалобно вскричала она.

— Да ты что! — успокоила я подругу. — Боже упаси! Даже смотреть на тебя — и то одно удовольствие, а уж беседовать… И не будь все вокруг так серьезно, я бы сейчас светилась от радости. Никуда я тебя не отпущу, тем более что вина еще предостаточно.

Магда схватилась за свою сумочку:

— Можно, я покажу тебе своего десперадо? У меня тут несколько его фотографий. Сама понимаешь, у меня сейчас мозги совсем набекрень. Он приедет в Варшаву на будущей неделе, а я попытаюсь организовать себе командировку для репортажа о Тригороде, Гданьск — Гдыня — Сопот, конкуренция ужасная, но я непременно пробью. Тема историческая, шестнадцатый век, янтарь, семнадцатый век…

— Сразу вспоминается Деотыма, об этой писательнице как-то подзабыли…

— А я что говорю? Экранизация для взрослых, настоящая, продуманная, уж я бы собрала материал…

— Минуточку! — спохватилась я. — А ты уверена, что тему эту уже не перехватили? Что-то такое мне вспоминается…

— Разве что до войны еще, — отмахнулась Магда. — Я ничего похожего не припомню. А мой отчаянный как раз в тех краях и обретается. Работы мне месяца на три, уж я постараюсь не спешить… Вот смотри. Это он.

Ух ты, и в самом деле парень — огонь, вот они с Магдой на снимке. Магда права, такому и сомбреро не требуется, настоящий десперадо. Редкий экземпляр.

— Ему бы только коня и лассо, — похвалила я. — И такой, знаешь, кольт на ремне…

— Два!!!

— Можно и два. Не мой тип, но я тебя понимаю. Так что езжай, занимайся своей историей и янтарем. Однако прежде раздобудь мне кассеты с фильмами. Чтобы я уже совсем искренне пожелала тебе больших успехов!

Значит, в подозреваемых теперь ходит этот Ступеньский. Что у него могло быть общего с Эвой Марш? Хахаль Эвы Марш отравлял жизнь Мартусе, но Эва жила в Варшаве, а Мартусе он паскудил в Кракове. Однако, вояжер! Впрочем, может, это и не одновременно происходило…

В памяти постепенно всплывали давние разговоры об этом типе. Действительно гад из гадов был. Но как возможно, чтобы Эва Марш выбрала подобного негодяя?!


А вот и не выбирала она его!

Лишь поздно вечером включился Мартусин сотовый. И первое, что она сделала, — выплюнула из него ядом.

— Ступеньский?! Ничего лучше не могла придумать? И как такое тебе в голову пришло? Не смей при мне выражаться непечатно! И чтобы я больше не слышала об этой свинье!

— Вот насчет свиньи, — пробормотала я примирительно, — ты меня и просвети. Кое-что я помню, но лишь в общих чертах. Мне требуются подробности. Когда это все происходило?

— Когда?.. Да почти четыре года назад. И что это ему дало, подлецу? Так и не бросил у них якоря. Да я тебе сто раз об этом рассказывала. Но могу заново. Хотя меня всю так и трясет от отвращения. Простить себе не могу, что чуть было и тебя не втянула в это грязное дело!

Вот тут я окончательно все вспомнила. Ну конечно же, Мартуся мне рассказывала о той истории, я даже мимоходом познакомилась со Ступеньским как с любовником Мартуси, а что? Внешне он производил неплохое впечатление. И все-таки я тогда кожей ощутила в нем нечто такое, что меня от него оттолкнуло. И я тогда никак не могла в толк взять, что она в нем нашла.

В Краков она его перетащила на собственную погибель. Предполагалось, что он станет вторым режиссером у Лапинского, который ставил очень редко, зато фильмы выдающиеся. Краковское телевидение решило разориться на производство, я видела результаты, некоторые отрывки просто отличные. Помню, все удовольствие при просмотре отравила мне Мартуся, так рыдала и жаловалась. Я очень хорошо ее понимала и сочувствовала от всего сердца, ведь обвели ее вокруг пальца, использовали и отшвырнули за ненадобностью, а она уже настроилась делать большую карьеру. В результате в режиссеры ее не пустили, все ограничилось должностью завпроизводством, просто смех.

А этот подонок Ступеньский зацепился там, разыгрывал влюбленного, так весь и пылал от страсти… И очень быстро взлетел на самый верх краковского телевидения. Как он это проделал? Ничего удивительного, там всем заправляла пани Иза, она не только переспала со всей дирекцией, но и с этим паршивцем роман закрутила. Однако есть еще справедливость в нашем мире, Ступеньский погорел на том, что принялся черкать сценарий Лапинского. Большой шум тогда поднялся, но по-быстрому все потушили, мерзавцу дали пинка под зад и вышвырнули потихоньку, лишь пани Иза какое-то время ходила с кроличьими глазками. А за то, что Мартусе он тогда грандиозную свинью подложил, пусть одолеют мерзавца сифилис и малярия! Да как я могу забыть всю эту мартирологию, о которой она мне все рассказала?!

Пани Изу я не знаю, ее любовные перипетии меня не трогали ни в малейшей степени, однако я с интересом выслушала эту печальную повесть. Ну как не стыдно, забыла о страданиях Мартуси, ведь она тогда столько плакалась мне в жилетку!

Я попыталась оправдаться:

— Нет же. В общих чертах о свинстве я помню: только услышала фамилию Ступеньский, меня словно кто толкнул, просто хотелось убедиться, не перепутала ли чего…

— Убедиться ей захотелось! Убедилась?! Или тебе еще мало?

— Знаешь, он в обстоятельства не очень укладывался, никак я его не могла под них подогнать. Вроде бы раньше он был приписан к Эве Марш…

— Чушь собачья! — дико выкрикнула Мартуся. — Это он трепался, вешал людям лапшу на уши, горло драл — особенно перед бабами, которые могли ему пригодиться. Познакомить с нужными людьми, втереться в доверие, одолжить денег…

— Если не ошибаюсь, то ты тоже…

— А как же! Ясно, тоже попалась на эту удочку!

— Но говорят, с Эвой Марш он даже жил вместе…

Мартуся хрипло хохотнула:

— Все правильно. Жил. Вместе. На одном этаже в двух разных квартирах и совершенно случайно. Она там проживала с родителями, а он снял квартиру у типа который вечно торчал за границей. Вот это у него называлось «вместе».

— Но вроде бы они считались парой…

— У кого считались? Кто так говорил? Ты это от нее самой слышала? Нет, это он давал понять, причем так деликатно, что иерихонская труба по сравнению с ним — дудочка пастуха. И преподносил в таком духе, что она пылала к нему страстью, а он — нет и нет! Потом из вежливости согласился, надо же уступать дамам, а она уперлась — будем вместе писать сценарий. И он опять согласился, и не знаю, что там еще наплел. А все было как раз с точностью до наоборот. До ста восьмидесяти градусов.

— А ты откуда знаешь?

— От него самого. Надо было слышать, КАК он об этом рассказывал, даже солгать толком не умеет! У него то и дело вырывалась правда шила в мешке так и не смог утаить. Возненавидел ее смертельно и уж чего только о ней не наплел! Из себя строил мученика, а она, гетера бесстыжая, использовала его, обманула и выставила кормой под ветер, так что он вынужден был бросить ее.

— Вроде не очень-то последовательно…

— А он не дает себе отчета, что заврался. И возможно, меня считал кретинкой, так не очень-то и старался выдумывать. Он ведь внешне хорош, тьфу! — ты видела его; внутри же — одна гниль. Сверху посеребрено, а внутри дерьмо. Даже если бы она с ним, да нет, не совсем ведь потеряла голову, а если головка слегка и закружилась, все сразу прошло, лишь только приступили к сценарию.

— А к какому сценарию?

Тут что-то не так, кто-то напутал. Или я не так поняла, или соседка плохо подслушивала или папаша позволил обвести себя вокруг пальца.

— К тому, который они писали вместе, — пояснила Марта.

— Минутку. Что за сценарий они писали вместе? Первый раз слышу.

— Ты разве не знаешь? А, вполне возможно, что и не знаешь. Он хотел писать с тобой, ты уж извини меня, но ты не пошла на это. С тобой все обошлось тихо-мирно в узком кругу, никто и не знал. А в случае с Эвой Марш было совсем по-другому. Он уломал ее писать с ним вместе сценарий. Она тогда была еще начинающей писательницей, вот и поддалась на его уговоры. А уговаривал он ее мастерски.

— Так, как ты меня уговаривала?

— Брось, Иоанна я глупость отмочила, так ведь извинилась перед тобой. С кем не бывает. Но думаю, ее он обрабатывал, доказывая, что у него есть нужные знакомства где надо блат, он сам и режиссером будет, она и поддалась. Поддалась, раз написали, как же еще? А точнее, написала-то она. Я читала, очень хороший сценарий, да что я такое говорю — просто супер! Сразу видно, ее заслуга. В нескольких частях. Сняли две части, и даже не стану говорить, что из этого вышло, просто я и слов таких не знаю. «Дерьмо» было бы незаслуженным комплиментом. Дальше снимать не стали, и отснятое наверняка где-то лежит. А потом этот… ох, тут бы я выразилась! — вывел из себя Лапинского и вынужден был когти рвать.

— Так, так… — только и сказала я, а в голове — вихрем мысли. И главная: надо же, какой опасности я тогда избежала!

Мартуся вдруг спохватилась:

— Слушай, мы тут с тобой о пустяках, а там Држончек. Он и в самом деле убит?

— Магда говорит — и в самом деле.

— Да кому же захотелось мараться о такую мелкоту…

Я не дала ей закончить:

— Наверняка какой-нибудь эстет, не выдержавший его «творчества». А Ступеньский адреса не называл?

— Да, минутку, сейчас постараюсь вспомнить. Я еще подумала — какая смешная улица. Вспомнила! Улица Винни-Пуха!

— В центре. Слушай, а ведь улицы Винни-Пуха нет!

— Как это нет? — удивилась Мартуся.

— Административно нет. А на практике есть.

Мартуся жалобно простонала:

— Возможно, меня слишком расстроили отвратительные воспоминания и я стремительно поглупела. Не понимаю. Я же отлично слышала — она живет на улице Винни-Пуха, и он даже этим гордился.

— И правильно, очень элитарный район, и все улицу так и называют. Но официально улица Винни-Пуха называется улицей Варецкой. Как, например, улица Тувима — это Свентокшистская и Новый Свят. Поскольку я лично пострадала из-за этого, то хорошо запомнила.

Мартуся была заинтригована.

— Вот не знала, надо же, какие странные вещи творятся у вас в Варшаве. Но я все равно не понимаю, откуда известно, что это улица Винни-Пуха?

— По всем стенам написано, вот и известно. А у домов с номерами — Варецкая.

— Знаешь, я не помню… кажется, тоже слышала. Я хочу сказать — слышала номер квартиры. Даже какой по счету подъезд… Где же он сейчас, этот Ступеньский?

— Не имею понятия. Возможно, и не в Варшаве вовсе, а, например, в Лодзи.

— Да уж не пропадет, отыщется. А он тебе зачем?

— Мне он ни к чему. Наоборот, я бы не хотела с ним столкнуться. Мне нужна Эва Марш.

— Зачем?

— Трудно сказать. Она мне для разных вещей нужна. Да всего.

Мартуся не стала допытываться, тут же перестроилась на профессиональные рельсы:

— Знаешь, что они сделали с тем ее сценарием? Ни в жизнь не догадаешься! Там были восхитительные сцены, просто потрясающие, а сняли что? Растянутое, как кишки не пойми кого. Одно заменено другим. Вместо свежей рыбы — сюрреалистические сиськи продавщицы! И больше ничего. И это выдается как величайшее достижение современности! Удачный прием! Тьфу, при одном воспоминании тошнит!

— Это такое новое направление, — поучающе заметила я. — Ну вот как в «Огнем и мечом» вместо фляги знаменитого выпивохи пана Заглобы нам показывают бюст трактирной девки. Знаковые символы заменяются зрительными.

— Что?!

— Ничего. Женджян в полузабытьи таращит глаза и оживает при виде такого.

— А диалоги в ее экранизации хуже рекламного бреда. Клянусь, я давно такого не видела. А может, и никогда!

Тут вдруг мне многое стало понятным.

— Кто это делал?

— А, один восходящий гений, Юлиуш Заморский, кто-то его силой нам навязал. Разумеется, кто-то из варшавских. С большими амбициями мальчик…

— А чем он занимался до сих пор?

— В муках породил пять или шесть фильмов, стругает их из старых детективов, переделывает по своему вкусу, и получается у него… ну как у Агаты Кристи в «Восточном экспрессе», когда Пуаро появляется в виде огромной снежной бабы с ноутбуком. Про это иначе и не скажешь…

Тут вдруг в трубке раздался вой, дикий хохот, ужасающие стоны и хрип… Это Мартуся, не найдя подходящих слов, заменила их звуками, которые в экстазе издают певцы-любители на эстраде…

— Поняла? — донеслось до меня через какое-то время.

— О да! Теперь я начинаю почти все понимать, — подтвердила я.


Адам Островский настоятельно просил разрешения навестить меня. Я с радостью согласилась, без сожаления плюнув на запланированную работу, поскольку и мне тоже хотелось побеседовать с ним. По телефону он ни словом не намекнул на тему интервью, но я догадалась, о чем пойдет речь. Почему-то обычно мы с ним встречались там, где происходили какие-нибудь неприятности, и он никогда не имел возможности по-человечески записать все, что хотелось. В моем же доме обстановка спокойная, говори и записывай сколько хочешь.

Островский был хорошим и — редкий случай — честным журналистом. В своих интервью он никогда не перевирал сказанного собеседником, не приписывал ему чужих мыслей, не фантазировал. Вопросы задавал продуманные и на тему. Кроме того, он был просто симпатичным человеком, остроумным и находчивым. Мы знакомы уже много лет, он взял у меня два больших интервью и одно маленькое, и мне абсолютно не к чему было придраться.

Я приготовила и кофе, и чай. Островский предпочел кофе.

— Ну а вы что скажете? — начал он без предисловий. — Такой шум вокруг всего этого подняли!

— А что, разве по моему лицу вы не видите? Мне еще не мешало бы подпрыгивать от радости и заливисто хохотать?

Островский полез в свою сумку и предупредил:

— Это еще не интервью. Но все знают, что вы дважды на одну тему не беседуете. Разрешите, я стану записывать?

Я лишь плечами пожала:

— Ясное дело. Только прошу не злоупотреблять моими фразами, вырывая их из контекста.

— Разумеется. Откровенно говоря, мне и самому любопытно знать, кого вы подозреваете. Так сказать, в личном плане любопытно.

— В личном плане бабка ворожила. Мне он был противен до такой степени… Минутку, а вы про кого спрашиваете? Про Вайхенманна или про Држончека?

— Меня интересуют оба.

— Вот я и радуюсь из-за них обоих и не намерена скрывать своих чувств. Я до такой степени не переносила этих мерзавцев, что старалась поменьше о них думать, а потому практически ничего не знаю об их частной жизни. Држончек — это такая маленькая, раздувшаяся от спеси жаба, а вот Вайхенманн… Черт его знает, что он кому сделал плохое и кто его ненавидел до такой степени, чтобы укокошить. Полагаю, все! Наверняка все. Разве что вам известно о каком-то исключении?

— Ни о каких исключениях я не слышал.

— Вот я и говорю. Значит, не ошиблась. И тут такое дело. С одной стороны, пострадавший — человек, которому поломали карьеру, отогнали от кормушки, а с другой — человек, которому все это «творчество» поперек горла встало. Не выдержал и в ярости пришиб мерзавца. Третьего варианта не нахожу.

— А Држончек? Вы полагаете, что он тоже кому-то мешал?

— Об этом вам известно больше, чем мне. Я лишь могу придумать. Например, какому-нибудь рекламщику или составителю программ — неважно, как они правильно называются на телевидении, — он вбил в голову, что работает над шедевром, хитом столетия, мол, начальство огребет все награды. Кретин поверил и подмахнул не глядя, принялся рекламировать вовсю. А увидев, наконец, разрекламированный шедевр Држончека рванул к нему высказать все, что думает… Короче, когда опомнился, узрел перед собой бренные останки.

Островский слушал с большим интересом.

— Отличный получается у пани детектив, хотя я несколько сомневаюсь насчет подобного перехлеста эмоций… А не полагаете ли вы, что, напротив, какой-нибудь патриот…

— Патриот? Вы имеете в виду всякие фестивали и конкурсы…

— Именно. Мы же посылаем фильмы на фестивали. Ублюдочные фильмы Држончека тоже посылали, и мне лично было стыдно за уровень нашей культуры…

— Мне бы тоже было стыдно. А что о них на всех этих фестивалях говорили?

— Тактично молчали.

Мы тоже помолчали.

— Если бы Држончек специализировался на экранизациях, я бы скорее сделала ставку на автора произведения. То же самое в случае с Вайхенманном. Если бы он измывался над живыми писателями…

— Так ему же удалось нескольких изуродовать!

— Вот они у меня и занимают первые места в списке подозреваемых. Разве что они посчитали, что реклама их шедеврам не помешает.

— Ну что пани такое говорит, уши вянут, ей-богу… Разве это реклама? Чистая антиреклама! Для каждого автора это лишь компрометация. После неудачной экранизации стремительно падает спрос на книгу. Автор теряет популярность, им больше никто не интересуется. Несколько очень неплохих авторов пострадали от этого, среди них Бенинья, Дышинский, Марш…

Я так и подскочила:

— Эва Марш?

— Ну да. Из-за того, в каком виде увидели на экране ее творения. А разве вы сами…

— Лучше и не напоминайте! Я, можно сказать, поставила рекорд, большая часть моих книг никогда не появлялась на экране и была вычеркнута из списков экранизаций. Иногда из-за вражды постановщиков, иногда из-за противоречий в творческом коллективе… Может, с Држончеком кто-то и ссорился, а вот с Вайхенманном не посмел бы… И встать ему поперек дороги тоже никто не решился бы. А неужели правда, что после провала фильма падают продажи книги?

— А то вы не знали! Я лично сколько раз сталкивался с этим явлением. Происходит явное охлаждение публики к автору. А вас это удивляет?

— Напротив! То есть удивляет факт, что реакция читателей так похожа на мою. Если честно, такой поддержки я не ожидала.

— Не понимаю я вас, — нахмурился журналист. — Ведь вам же это давно известно, да и вы сами не единожды говорили, что всегда оказывается виноват автор.

Он прав, и я несколько раз утвердительно кивнула.

— Откровенно говоря, если бы сначала я посмотрела некоторые экранизации Агаты Кристи, в руки бы не взяла ее книг. Действительно антиреклама. Впрочем, она сама именно так и оценивала эти кинематографические шедевры. Точно так же обстоит дело с произведениями Мэри Хиггинс Кларк. Счастье еще, что я много читаю и всегда опережаю фильм. А Эва Марш? Маленькая пухленькая блондиночка в роли Агнешки Дигант! Надо же такое отмочить! Интересно, что за кретин подбирал актеров на роли?

— Могу сказать. Разумеется, режиссер.

— Какой режиссер?

— Гениальный постановщик Юлиуш Заморский. Недавно его даже наградили.

Заморский! Тот самый… Пробормотав под нос несколько слов, которые не принято произносить в обществе, я жестом предложила Островскому еще кофе. Он охотно согласился.

— И вы думаете, что именно поэтому она перестала писать? — спросила я, ставя перед гостем чашку.

Островский, уже запустив ложечку в сахарницу, замер, глядя на меня:

— Вы имеете в виду Эву Марш? Интересный вывод. Но мне казалось, вам лучше знать.

— Почему мне…

— Да такое у меня создалось впечатление, что вы с ней как-то связаны. Нет, не то слово. Знакомы. Нет?

— Нет, вы ошибаетесь, я ничего о ней не знаю, но очень хотела бы узнать. И вообще, с чего вы взяли, что я как-то связана с Эвой Марш?

Островский помолчал, помешивая кофе.

— Наверное, от кого-то услышал. Про какие-то кассеты в связи с вашим именем…

Я еще успела подумать, что на телевидении сплетни не разносятся, их рассеивает бешеный вихрь, как вдруг хлопнула входная дверь, и грохот в прихожей заставил нас вскочить с мест. В гостиную со скоростью смерча ворвалась Магда. Не позвонила у калитки, не постучала в дверь! Затормозила, уцепившись обеими руками за буфетную стойку.

Что с ней? Всегда элегантная, ухоженная, с аккуратным макияжем, Магда сейчас не походила на себя: волосы растрепались, макияж размазался. Тяжело дыша она таращилась на нас.

— Магда? Это ты? Что случилось? — тихо спросил Островский.

— Магда? Езус-Мария! Что стряслось?! — дико заорала я.

Магда с трудом попросила:

— Дай мне что-нибудь! Водки, коньяку, что там у тебя найдется? А должна бы ты сама, а не я… Трупы — твое хобби, не мое! Дай же выпить!

Я бросилась к серванту. Под руку попал кальвадос, подходящий, серьезный напиток. Схватив большую коньячную рюмку, я щедро плеснула в нее успокоительной жидкости и преподнесла Магде. Не чванясь, та осушила ее одним махом и протянула мне посуду.

— Я видела машину… Адам меня довезет в случае чего… Надеюсь… Дай еще немного.

Я повторила операцию. Теперь Магда проявила некоторую умеренность. Островский робко снял с ее плеча сумку и усадил в кресло. Магда сделала глубокий вдох и пригладила волосы.

— Говори же! — потребовала я.

— Я сбежала! — сообщила Магда. — Так ужасно выглядело… Ну я и сбежала.

— Откуда сбежала?

— Как — откуда? С телевидения. Подальше от трупа.

Детектив они, что ли, ставят? И переборщили с реализмом? Да ведь Магде уже пора бы и привыкнуть.

— Несмотря ни на что, телевидение все-таки не морг и даже не прозекторская. Откуда там взялся труп?

— Сейчас расскажу. Только имей совесть, могла бы посочувствовать, вместо того чтобы допрос учинять.

Островский предложил Магде рассказать все по порядку. Она затравленно уставилась на него:

— А мы, случаем, не в претензии друг к другу? Что-то мне такое вспоминается…

Смутившись, журналист не очень уверенно ответил — вроде бы нет. После того не слишком удачного ужина в Лодзи…

Нашли время разводить церемонии!

— Теперь уже не в претензии. И вообще, какое это имеет значение? Адам прав, расскажи обо всем по порядку, с самого начала. Итак, ты пошла на телевидение и».

— А ты откуда знаешь, что я пошла туда?

— Раз ты оттуда сбежала, значит, перед этим требовалось туда прийти. Не отвлекайся! Итак, ты пошла на телевидение. На Воронича?

— Да, в студию на Воронича. Из-за тебя отправилась, чтобы поискать там кассеты. По телефону мне ничего не удалось узнать.

— В благодарность в случае чего труп я возьму на себя! — пообещала я.

— Тебе не справиться, он слишком большой. Хотя нет, скорее такой… средний. Но толстый. Жуть!

Слегка вздрогнув, я торопливо налила и себе кальвадоса. Заодно подлила Магде. Кальвадос еще никому не навредил. Островскому пить нельзя, он за рулем.

На всякий случай вопросительно взглянула на журналиста, но он этого не заметил.

— Вот странно, — задумчиво проговорил он. — Не могу припомнить, чтобы хоть раз видел толстый труп.

— А худые трупы ты видел?

— Бывало пару раз…

— Толстые трупы встречаются крайне редко, — со знанием дела заметила я, хотя вовсе так не думала. Может, как раз часто? — Ну, рассказывай, — поторопила я Магду. — Итак, отправилась ты на студию…

Тяжело вздохнув, Магда немного подкрепилась и начала:

— Поговорила там кое с кем, охмурила знакомого охранника и спустилась в архив. Разумеется, посторонним туда вход воспрещен, но код остался старый. Хотя я и боялась: а вдруг установили сигнализацию и сейчас как завоет! Успокоила себя тем, что все равно ничего мне не сделают, ведь я уже там не работаю, уволить меня нельзя.

— Получается, тебе повезло.

— А я как раз начинаю считать, что не повезло. В архив ведет очень крутая и узкая лестница, темнота хоть глаз выколи, я принялась шарить по стенам в поисках выключателя. Ничего не нашла, зажгла зажигалку, а он там лежит! Прямо у меня под ногами. Я сама чуть трупом не свалилась.

Мы с Островским дружным дуэтом выразили ей свое сочувствие. Магда поежилась и потянулась за сигаретой.

— Ведь я чуть не наступила на него! Хорошо, что остановилась, зажигая огонь, а то еще один шаг — и в подвале два трупа. При свете зажигалки рассмотрела, что труп лежал у подножия лестницы, весь в крови. Жуть, не дай бог еще приснится! Лежал он на спине, лицом вверх, и я узнала его!

— Так кто же это был? — Взгляд Островского метнулся к диктофону.

— Ты уверена, что он был мертвый? — одновременно спросила я. — Ведь мог слететь с лестницы и только малость разбиться.

Магда, оказывается, проявила чудеса мужества и самообладания, чем не преминула похвастаться.

— А я потрогала его! Был холодным, как труп. И вообще невозможно, чтобы живой человек так выглядел!

— Так кто же это был? — повторил Островский.

— А что, разве я не сказала? — удивилась Магда. — Заморский!

— Юлиуш Заморский?

— Вот именно, Юлиуш Заморский.

— Ты уверена?

— Разве что у него есть брат-близнец. Так о нем мы никогда не слышали.

— Сущий падеж пиявок! — вырвалось у меня.

Мои гости замерли.

— Как вы сказали? — не понял Островский.

А Магда сразу навострила уши.

— Это можно воспринимать как оскорбление?

— Если пиявки ведут себя как паразиты, высасывают из живых людей пропитание и, переваривая, разбухают, извергая его в виде дерьма…

Тут Магда смекнула, что к чему, и похвалила мое сравнение:

— Полностью согласна с тобой, знаю одного такого, что разбух до того — вот-вот лопнет.

Островскому хотелось задать нам сразу сто вопросов, по нему было видно, но я не дала журналисту такой возможности. Тут дела поважнее.

— А теперь, Магда, слушай меня внимательно. Вот я вижу — на тебе узкая юбка. Ты нагибалась, когда ощупывала его? Или присела?

И опять умница Магда мигом все поняла.

— Нет, не приседала, только нагнулась. Понимаю, почему ты спрашиваешь. Я с самого начала вспомнила о необходимости соблюдать осторожность, чтобы ничем не измазаться.

— Я не совсем это имела в виду, ну да неважно. Ты спустилась до конца лестницы?

— Иоанна, уж слишком ты хорошего обо мне мнения. Я где остановилась, там и вросла в землю. Голова его лежала на последней ступеньке, так что я все прекрасно разглядела. Пощупала его и стала подниматься. Задом. И ни разу не споткнулась, что просто поразительно.

Я разразилась настоящим водопадом похвал ее мужеству и осмотрительности, в основном чтобы Островский не успел влезть со своими вопросами.

— Тебя кто-нибудь там видел?

— Не знаю. Очень надеюсь, что нет.

— А что ты сделала потом?

— Попыталась думать, но это у меня не получилось. В студии есть медпункт. Приоткрыв дверь, я крикнула, что на лестнице лежит труп, и убежала. Возможно, меня и не узнали. Чувствовала себя так паскудно, что мне ничего лучшего не пришло в голову, как помчаться за помощью к тебе, что я и сделала. Тем более ты ближе всех живешь к студии.

Тут наконец вмешался Островский:

— Может, лучше было, не называя себя, позвонить в полицию?

— Ну да, мой голос легко вычислят, ведь я много раз записывала свои передачи, — резонно возразила Магда.

— Столько всего лезет в голову, не знаю, с чего и начать, — продолжал Островский — Ты права, Магда, я вот тоже ломаю голову, почему он там оказался. Зачем полез в архив? Сам, по доброй воле, или его кокнули в другом месте и уже потом сбросили с темной лестницы? Если так, то кто и почему? Мне бы следовало уже там быть, но не могу. Каким образом, спрашивается, я в курсе происшествия? Сами знаете, как к прессе относятся, а я ведь та самая пресса, которую никто не любит. И выдумать никакой подходящий предлог не получается, ну ничегошеньки в голову не приходит! А я даже намекнуть не имею права.

— He переживайте, в другой раз намекнете. Зато если на Магду выйдут, то у вас сведения из первых уст!

— Ты думаешь, на меня могут выйти? — встревожилась Магда — Очень бы не хотелось, ведь что я им скажу? Зачем я туда поперлась?

— Как зачем, ты поперлась в медпункт. Понятия не имею, что они там делают, но уж ты сама придумай предлог. Что-нибудь у тебя со здоровьем не в порядке… В крайнем случае все вали на меня. Но если ты скажешь правду, тогда сразу привлечешь внимание к Эве Марш.

О холера. И в самом деле. Эва Марш… Несчастье всей ее жизни, самый ненавистный ей человек обнаружен в виде трупа в подземельях телецентра. Враг номер один! Любой дурак решит — это она руку приложила. Даже если так, я буду последним человеком, кто привлечет внимание к ее особе. Скорее уж попытаюсь на себя бросить подозрение.

— Вот именно! — воскликнул Островский. — Вы полагаете, пани Иоанна, что это как-то связано с Эвой Марш? Ведь в последнее время только и слышишь, что пани усиленно ею интересуется… Вот мы говорили тут о мотивах. Правда, ни Вайхенманн, ни Држончек пока не трогали ее книг, хотя надо бы проверить. Но Заморский… Тот очень много зла ей причинил.

Магда тут же подхватила:

— Ты считаешь, что тех, первых двух, она убила для отвода глаз, чтобы незаметно подобраться к Заморскому?

И чего пристали?!

— Даже если и так, — раздраженно рявкнула я, — то она почти добилась своего. Представляю, что сейчас делается на Воронича от радости все телевидение на ушах стоит. Да только где она сама Эва Марш?

— Так вы действительно этого не знаете?

— Никто не знает! Даже ее родители!

— Интересно, — покачал головой журналист. — А может, ее муж знает?

— У нее есть муж? — удивилась Магда — Иоанна, найдется у тебя зеркало? Мне надо бы привести себя в божеский вид.

— Есть у меня зеркало, и не одно, но, полагаю, тебе больше всего подойдет то, что в ванной. Иди в спальню, ванная за ней. А муж у Эвы был, только, кажется, они давно развелись.

Тут мне вспомнилось, что Лялька что-то говорила о фамилии Эвы, которую она сменила, выйдя замуж, а потом вроде бы и от мужа сбежала, как от отца. Нет, это Вишневская наговорила… наверняка мужем ее не был Ступеньский, и вообще этот тип появился очень некстати и неожиданно во всей этой истории с Эвой, ну вот как чирей на заднице… А может, она не от мужа сбежала, а от хахаля, к тому же, по мнению соседки Вишневской, сбежала именно от Ступеньского. Тогда где же муж?

Островский оказался более информированным.

— Был у нее муж, они развелись, но ведь какие-то контакты должны сохраниться, хотя бы из-за ребенка… Да, у нее есть сын, он остался с отцом. И вообще все произошло тихо, культурно, никто не вмешивался. Тогда еще Эва Марш была мало кому известной начинающей писательницей. А сын ее сейчас уже подросток, имени его я не помню, но знаю, что вместе с отцом они уехали из Польши. Кажется, в Швейцарию. Бывший муж Эвы врач, специализировался в области ортопедии. Возможно, потому в Швейцарию и подался.

Задержавшись в холле, Магда выслушала эту информацию, заметила, что Швейцария очень подходящее место для ортопедов, и удалилась в ванную.

— А его фамилию вы помните? — спросила я журналиста.

— Помню, потому что случайно у моей бывшей тещи была такая же. Седляк. Нет, с тещей они не родня, а если и существовал общий предок лет триста назад, какое это имеет значение? Только вот интересно, как этого Седляка произносят в Швейцарии?

Мы принялись строить предположения, как именно в двуязычной Швейцарии могли изменить польскую фамилию, трудную для иностранцев и в произношении, и в написании, Schedlak или Saidlaque… Вернулась Магда.

Она навела красоту и причесалась, стала опять элегантной. Услышав, чем мы занимаемся, вежливо поинтересовалась, не спятили ли мы из-за всех этих преступлений.

— Ничего удивительного, — вздохнула я. — Просто мы прикидывали, как мне этого Седляка разыскать в Швейцарии.

— А через Интернет?

— Рука у меня бы отсохла! — гневно начала я и вдруг вспомнила о Ляльке. Пусть она ненавидит Интернет не меньше моего, зато может использовать мужа или Каську. Каська — интернетное поколение, по уши увязла в этой забаве, да к тому же знает языки. А Лялька знакома с Эвой. Очень хорошо, велим Каське искать.

У Островского что-то закончилось в его записывающем устройстве, он попытался его незаметно отключить и спрятать, что, несомненно, свидетельствовало не только о тактичности журналиста, но и о его предусмотрительности.

— Я не собираюсь ничего советовать, чтобы не говорили потом, что это я подзуживал. Вайхенманн… получил удар в спину, значит, самоубийство исключается… В случае Држончека тоже…

— А он тоже застрелен? — перебила я журналиста.

— Тоже. И кажется, из того же самого оружия, хотя об этом я могу лишь догадываться по замечаниям полицейских, впрямую они ничего такого не говорили. Но вернемся к нашему трупу. По-моему, тут кто-то другой руку приложил, решил воспользоваться случаем и шлепнуть Заморского в расчете на то, что подозрение падет на убийцу первых двух. Как вам такая версия, уважаемые пани?

Пани придерживались разных мнений. Магде было все равно, она бы охотно согласилась и с наличием трех преступников, мне же больше всего подходил один. И я бы всячески приветствовала также и мотив лишь один, да-да, три трупа, а мотив один. Чтобы они перестали паскудить! Раз нет другой возможности пресечь их «творчество», значит, следует самому действовать решительно!

На разные лады обсуждали мы сложившуюся ситуацию. Островский не во всем соглашался со мной, ему казался сомнительным литературный мотив, он делал ставку скорее на карьерные дела. Магда не очень настойчиво придерживалась романтических и вообще любовных причин, которые весьма живо рисовались ее воображению.

Островский любезно поделился с нами сведениями, которыми располагал, в том числе и о Држончеке. Только тут я поняла, почему он убрал диктофон. Не вся информация была добыта законным путем, а выводы он уже делал сам и даже самокритично заметил, что такие выводы не лучшим образом характеризуют его собственный моральный облик.

А было так. Кто-то в Лодзи подслушал, как Држончек сговаривался о встрече с кем-то в Варшаве, назвал день и час, а место — «как всегда». Все и без того знали, что в Варшаве он обычно останавливается на улице Нарбутта, там в одном доме в его распоряжении пустая квартира, короче — малина. Хозяйка померла, а сын и муж постоянно проживают за границей, за квартирой присматривает соседка, она же и сдает Држончеку квартиру за весьма умеренную сумму. Так что он устроил себе гнездо в удобном и безопасном месте. Вот только входная дверь без захлопывающегося замка, так что, выходя, приходится орудовать ключом, что в определенной степени разъясняет ряд последующих событий, уже известных нам и финал которых я лично видела, оказавшись на улице Нарбутта.

С кем Држончек договаривался о встрече, сначала не знали. Когда его расспрашивали, он раздувался от спеси и напускал на себя таинственность. Но все его глупые мины и многозначительность ни к чему не привели, потому как раскололась другая сторона. Всем известно, каким пышным цветом расцвели у нас мошенничество и расхищение государственного имущества, за воровство никто не несет ответственности и никто его не стыдится. Так вот, второй персонаж — а это всем известный аферист, недавно и явно незаконно отхвативший крупный куш, — прилюдно бахвалился, что теперь может спать спокойно, никто к нему не придерется, потому как он законнейшим путем отмоет свои денежки. Да, да, если у человека есть голова на плечах, — не пропадет. Он, к примеру, решил стать спонсором. Не кого, а чего — художественного творчества. Как раз сейчас начинаются переговоры, он профинансирует мировой шедевр. А постановщиком шедевра будет известный мастер Држончек. Именно он снимет новую версию «Старого предания», поскольку предыдущая махинатора не устраивает…

Я удивилась:

— А разве найдется хоть один человек, которого она бы устраивала?

— Один найдется. Ее режиссер, — едко заметила Магда.

Я уже завелась. О таких вещах вообще не могу слышать спокойно. И, едва сдерживаясь, почти закричала:

— Так ведь уже само название у него плагиат! У нашего национального классика Яна Крашевского произведение называется «Старое предание», а этот недоумок дал название экранизации «Когда солнце было Богом», — но ведь так называется книга Косидовского, и говорится в ней, между прочим, об ацтеках. Почему у нас все промолчали?

— Потому что Косидовский, вероятнее всего, уже умер.

— Ну так что? А плагиат живет, процветает и аж хрюкает от удовольствия!

Магда только плечами пожала. Журналист продолжал рассказывать, не обращая на нас внимания:

— А вот теперь этот недоделанный продюсер на ушах стоит, пытаясь доказать, что он у Држончека не появлялся. Он просто не пошел на условленную встречу, потому что от кого-то услышал, будто мастер мирового класса Држончек вовсе и не такой уж мастер, есть и получше, вот он и решил не спешить. Отправился совсем в другое место, встретился с кем-то еще, и я склонен ему поверить. И было бы у него железное алиби, да вот беда — человек, с которым он встречался в роковое время, ни за что не признается в этом, поскольку является одним из замминистров польского правительства.

— А как известно, замминистров у нас что муравьишек…

— Уж это точно, особенно если к ним добавить бывших. Но в любом случае из подслушанного разговора можно сделать вывод, что в условленное время Држончек находился дома и ждал. Ну и дождался. Только кого-то другого. А этот другой лишил его жизни точно таким же способом, каким был убит Вайхенманн, только стреляли в упор, а не в спину. Два выстрела. Сделав свое дело, убийца тут же ушел. Очень спешил, так спешил, что забыл о дверях, хотя мог бы взять ключи Држончека и запереть квартиру, тем самым отодвинув момент обнаружения трупа. Глазастая соседка, которая присматривала за квартирой, заметила, что дверь приоткрыта. Она толкнула незапертую дверь, обнаружила за ней труп и в жутчайшей истерике выскочила на улицу…

А это я уже почти видела собственными глазами.

— И тут, — злорадно добавил журналист, — у бедняги сразу же возникла проблема: придется признаваться, что сдавала чужую квартиру. Если бы этот Држончек хотя бы самоубийством покончил! Тогда еще можно попытаться доказать, что некто проник в квартиру, чтобы именно в ней лишить себя жизни, просто с целью подложить свинью порядочным людям.

— Да, не позавидуешь бедной женщине, — согласилась Магда.

Я задумалась на минуту, затем спросила, где же проклятый Држончек договаривался о встрече со спонсором.

— Я же сказал — в Лодзи.

— Нет, в каком именно месте? В забегаловке, на телевидении, у каких-то знакомых?

— На телевидении, в буфете. Говорил по своему сотовому. Народу в буфете было много.

— Ну, в таком случае через час об этом мог знать весь мир, не только весь город. Я-то надеялась, беседа была более камерной, тогда удалось бы, возможно, сузить круг подозреваемых. А еще лучше, если бы разговор слышал всего один человек.

— И ты полагаешь, что этот человек…

— Что этот человек сразу понял: представился удобный случай кокнуть Држончека, а преступником пусть считают как раз того, с кем договаривался Држончек. Может, он их обоих не любил.

— Очень, очень вероятно, — похвалил мою гипотезу Островский.


После того как гости ушли, я позволила себе отдаться всепоглощающей радости. Вот и третий вредитель погиб! Да еще на пороге осуществления позорного замысла! Не успел напаскудить. По сравнению с Вайхенманном, который сполна заслужил смерть, Држончек — мелкая сошка и пакостил только в пределах отпущенных ему возможностей, однако, учитывая его способности к гнусностям, мог запросто вскоре начать действовать более масштабно. Обнаглевший рекламщик наверняка перешел грань, и это кому-то не понравилось.

Но к радости моей примешивалась тревога. Черт возьми, куда же подевалась Эва Марш?

Телецентр и в самом деле переживал очень беспокойные дни.

Загадочный душераздирающий вопль про «труп на лестнице» слышали все находившиеся в тот момент в медпункте. Вряд ли кто поверил в ту секунду, что где-то рядом лежит труп, но любопытство одолело абсолютно всех. Люди дружно сорвались с места и кинулись в указанном направлении. Кто-то включил свет, и глазам любопытствующих предстало жуткое зрелище.

В толпе, разумеется, были и медики. Врач и стайка медсестер тут же бросились к трупу и в мгновение ока затоптали все следы. Прибывшую почти сразу — редчайший случай! — полицию чуть удар не хватил. И откуда сразу такая толпа зевак?!

Полицейских наперебой стали просвещать.

Во-первых, того, кто в приоткрытую дверь крикнул о наличии трупа, никто не видел.

Во-вторых, это наверняка был человек, а не какой-нибудь другой представитель фауны вроде говорящего попугая.

В-третьих… Вот тут среди присутствующих наметились разногласия, они уже отвечали не хором, а вразнобой, ибо, по мнению некоторых, крик был писклявый, вроде бы ребенок кричал, такой, знаете ли, дискант, по мнению других, кричали пропитым баритоном, а по мнению третьих, вообще не разберешь пола кричавшего, да и не кричали вовсе, а страшно хрипели!

«Басом, басом кричали!» — утверждали четвертые, из чего следовал вывод: кричащим был, конечно же, мужчина.

«Да нет же, явно женский голос!» — настаивали на своем другие, причем кричавшая наверняка профессиональная певица, у нее такое полнозвучное меццо-сопрано.

Кто-то услышал не голос, а звон колокола, возвещавшего о пожаре. С ними спорили те, кому звон колокола показался явно погребальным.

И выходило, что человек, который сообщил о трупе (а скорее всего, он и есть убийца), мог быть кем угодно — начиная от пьяного слесаря и заканчивая секретаршей директора. Правда, у секретарши было не меццо-сопрано, а, напротив, очень высокое сопрано, но под влиянием стресса ее голос запросто мог измениться. После такой инсинуации секретарша до того разволновалась, что ее голос и в самом деле изменился до неузнаваемости.

Оглушительный шум на первом этаже студии привлек внимание высокого начальства, каковое спустилось и стеной встало на защиту секретарши. После чего на полицейских, и без того опешивших от количества и разнообразия показаний, обрушилась лавина новых предположений, по большей части грязных, как и положено селю.

А когда убитого опознали, крик поднялся совсем уж небывалый.

— Езус-Мария! Заморский!!!

— Заморский?!! А он кому встал поперек дороги?

— Нет, вы обратили внимание — убивают режиссеров, какой-то мор на них напал!

— А я вам говорю, все это связано с Вайхенманном!

— Минутку, не скажете, под нож идут только наши режиссеры или иностранные тоже?

— Да откуда Заморский мог там взяться? Что он мог делать на лестнице перед архивом?

— Его же отродясь в архиве никто не видел! Притащили откуда-то…

— Ну вы даете! Чтобы такого притащить, понадобились бы три сильных мужика. Так вы полагаете, что трое мужиков с трупом болтались по всему телецентру и никто их не заметил?

— Да что говорить, сам туда спустился!

— Зачем?!!

— А то вы не знаете! Он же Кшицкого когтями оторвал от уже обещанной ему экранизации Жеромского…

— Какого еще Жеромского? Ему Родзевичувну подавай!

— Она-то ему зачем?

— А как же, «Девайтис» — это вам не хухры-мухры!

— Типун пану на язык, какой еще «Девайтис», это же Литва, не хватало нам только международного скандала!

— Вздор, он на самого Крашевского покусился, на «Старое предание»!

— Не на Крашевского, а на Пруса, переделывал его «Форпост» под российский раздел Польши! Какой ужас! Какой скандал!!!

Однако намного интересней были инсинуации личного плана, тут выделялись дамы. Несколько взволнованных женских голосов выкрикивали, что несчастье произошло в связи с тем, что покойник отбросил сценарий Каминской, вот баба и взъярилась!

Кто-то пытался свернуть в сторону писательской братии, уверяя, что погибший изуродовал последнее творение Гжеляка и тот пришел в бешенство, ну и… Женский хор заглушил дальнейшее. Нет, не в этом дело, а в том, что труп отбил у Павляка его лахудру, а Павляк не стерпел, он уже давно грозился прикончить каждого, кто на нее покусится.

— Да вы что же, ничего не знаете? — напирала на них оппозиция. — Все дело в Баське! Та давно клеилась к нему, все ТВ об этом знало, и нож у нее в руке уже сам собой открывался. Издалека было видно! Ну тогда этот коротышка Юзик не выдержал, все насмехались над ним…

Словом, в мотивах недостатка не было, как и в способах убийства жертвы. Тут назывались яд, удушение, выстрелы из всех видов стрелкового оружия, кто-то настаивал на гарпуне, ссылаясь на склонность покойного к рыбалке. И только когда да полиция приступила к допросу свидетелей, выяснилось полное отсутствие конкретных данных.

Разочарованная полиция, в свою очередь, пришла в ярость и в отместку за дачу ложных показаний запретила всем — абсолютно всем! — покидать здание ТВ, окружив его для верности цепью из полицейских. И не допускать никого из прессы! Перекрыть всю связь с внешним миром!

Оказавшись запертыми, сотрудники ТВ на какое-то время притихли, а потом взвыли. Они сразу же вспомнили о демократии и принялись упрекать власти за злоупотребления, указав на то, что представители прессы еще до их прибытия оказались в здании и обо всем успели сообщить в свои издания, ибо земля слухом полнится. Слухи докатились даже до меня, правда, оттуда, откуда я менее всего их ожидала.


В телефонной трубке раздался голос Миськи, сестры Ляльки.

— Вот так всегда бывает, — раздраженно затараторила она, — пятнадцать лет о человеке ни слуху ни духу, а потом раз за разом на тебя валятся известия одно страшнее другого. А я, зная о вашей с Лялькой дружбе, сочла своим долгом предупредить тебя, что некий Яворчик все подозрения норовит бросить именно на тебя.

Я лихорадочно стала припоминать, кто такой Яворчик, но напрасно старалась. Нет, не было такого в моей биографии.

— Кто такой Яворчик и какие подозрения? Не знаю я никакого Яворчика.

— Да есть такой тип! Я с ним тоже не знакома. На телевидении работает.

— Тогда откуда у тебя такая странная информация? И почему ты надумала мне позвонить?

— Да просто из чувства приличия. Я знаю тебя как честного человека, ты мне никогда ничего плохого не делала, вот я и решила — мой долг тебя предупредить.

— Ты не могла бы обо всем рассказать подробнее?

— Не сейчас, совсем нет времени. Знаю лишь, что в телецентре сегодня кого-то убили, этот покойник вроде как твой злейший враг, и Яворчик донес в полицию, что ты как-то связана с этим. Что это все каким-то образом связано еще и с Эвой Марш, а ты меня в последнее время расспрашивала об Эве, вот я и решила предупредить тебя на всякий случай.

— А откуда ты вообще узнала об убийстве на ТВ?

— Позвонил мой парень, он в этих сферах вращается, и он слышал, как Яворчик об этом говорил. А он, я имею в виду моего парня, тебя любит, ну, как писательницу. И вообще мне пора. Пока!

— Большое тебе спасибо, — пробормотала я в трубку, в которой уже раздавались короткие гудки.

Свое мнение о творчестве Заморского я высказывала неоднократно, нелицеприятно и зачастую в присутствии незнакомых людей. Яворчик же, в противоположность парню Миськи, должно быть, меня очень не любил, или я что-нибудь нехорошее брякнула по поводу его выступления, вот он и нашел случай мне отомстить и с радостью подсунул ментам подозреваемую номер один, припомнив мои неосторожные и слишком эмоциональные высказывания насчет творчества Заморского. Не исключаю, мог слышать и мой кровожадный клич по адресу последнего: «Давить таких надо! Как клопов давить!»

Из всех лиц, которых телевизионщики подсовывали полиции в качестве подозреваемых, я совсем не знала девицы Павляка и маленького Яся. С остальными иногда перебрасывалась словом-другим, но близкое знакомство не водила. А о Миськином парне и вообще никогда не слышала.

Немного ошеломленные многообразием и разноцветьем свидетельских показаний, следователи все же сохранили хладнокровие и непреклонную веру в факты. Нелегко было сохранить объективность под лавиной вымыслов, но им это удалось. И в первую очередь они установили причину смерти Заморского. Умер он от сильного удара по макушке твердым и тяжелым предметом какой-то не совсем понятной формы. Эксперты упоминали о гранях и тупых углах — возможно, орудие убийства использовалось как нечто декоративное. Второй удар, и тем же самым предметом, жертва получила по загривку. Естественно, следователи тут же подумали об историческом реквизите ТВ, уж очень напрашивались королевский скипетр, гетманская булава или турецкий буздыган, причем предпочтение отдавалось двум последним.

Заморский упал и покатился по лестнице, хотя, возможно, ему дополнительно придали ускорения. Скатился он так неудачно, что повредил себе все, что мог повредить.

Судмедэксперт заявил, что покойный умер не сразу, невзирая на удары и другие телесные повреждения. Если бы пострадавшему сразу оказали медицинскую помощь, он, скорее всего, выжил бы, но на всю жизнь остался бы парализованным дебилом. Однако медицина явилась с опозданием, так что он успел благополучно скончаться.

В этом темном и редко посещаемом месте труп пролежал приблизительно часа три с половиной, что сразу же сняло вину с вестника несчастья. Иначе что же получается, что убийца три с лишним часа сидел над своей жертвой? Наслаждался содеянным? Рыдал от раскаяния? Ожидал прибытия многочисленных зрителей? А потом вдруг сорвался с места, сообщил о трупе и сбежал? Согласитесь, странное поведение. Так что вестник несчастья, заключили сыщики, ни при чем.

Скорее всего, Заморского пристукнул кто-то другой, после чего незаметно скрылся, прихватив орудие убийства. И сделал он это вполне сознательно, поскольку вряд ли сподручно убегать с декоративной палицей.

Поскольку зловещая весть прозвучала около двенадцати тридцати, преступление было совершено в девять утра. Разве что…

Помещение архива следственная группа осмотрела лишь после длительных, изматывающих переговоров. Телецентр ни за что не желал впустить посторонних, а тем более чрезмерно любопытных полицейских в свое святилище, где на полках хранились постыдные тайны телевидения: многочисленные «полочники» — фильмы, положенные на полку и никогда так и не вышедшие на экран; документальные кинохроники недавнего прошлого, смотреть которые было больно и стыдно; маленькие сценки для вечерних новостей политического и социального плана с возвышенными лозунгами, на которых в неприглядном виде оказались заснятыми отцы нации; «проколы» в выступлениях крупных чиновников, теперь представлявшие отличный материал для шантажа, и т. п.

И все же полиция выиграла этот короткий бой и ворвалась в архив. Эксперты мигом обнаружили там легкий беспорядок. Нет, не разгром или бедлам, когда все перевернуто вверх дном, просто беспорядок, но он бросался в глаза. Часть кассет не стояла на полках, а лежала на столиках, в одном углу они валялись на полу. Но главное — пыль. Эксперты определили по неравномерному слою пыли на кассетах, что их трогали совсем недавно, явно что-то искали, причем торопливо, не заботясь о том, что этот факт будет обнаружен. Кто-то побывал в архиве и что-то там пытался найти.

Или убийца, или его жертва.

Первый вопрос произошло это до преступления или после?

Вопрос второй: нашел ли человек то, что искал?

И наконец, третий вопрос: что же он, черт возьми, искал?

Следователи рассмотрели четыре варианта событий.

1. В архив первым явился покойник, принялся рыться среди кассет. Тут вдруг прибыл второй, застукал жертву за поисками, пришил и слинял. Убийцу кассеты не интересовали, он просто воспользовался удобным случаем и избавился от врага. А если покойник что-то успел найти, то убийца прихватил находку на всякий случай.

2. Вторая версия похожа на первую, вот только убийца как и жертва, тоже пришел что-то найти в архиве.

3. Первым в архив проник убийца, тоже принялся искать неизвестно что, возможно, даже нашел, и тут его застукал покойник — на собственную погибель. Убийца проделал свое черное дело и сбежал с трофеем.

4. Покойник пришел первым, но за ним по пятам следовал убийца. Он быстро укокошил жертву, не пустив его в архив, после чего начал поиски. В данном случае он мог провести в архиве и два часа.

В трех версиях убийца немедленно покидает место преступления, то есть сразу же после девяти, четвертая подразумевает, что он мог находиться в архиве вплоть до полудня.

Своим декоративным оружием убийца мог грохнуть жертву с равным успехом, находясь в любой позиции — и сверху, и снизу, то есть мог находиться и ниже, и выше своей жертвы. Только обязательно сзади. Нет, они не стояли лицом к лицу. Пока еще никто не мог сказать, насколько это обстоятельство сыграет роль при расследовании и сыграет ли вообще.

Работу следствию немного облегчила архивистка. Перед ней поставили задачу предоставить следствию сведения о том что находилось в этом архиве и чего там в данный момент не обнаружено. И сделать это немедленно, раз, два — и готово. А лучше бы и еще быстрее.

Архивистка, пани Данута, побледнела как смерть и горько пожалела, что не сбежала от полицейских куда глаза глядят, что не попала под трамвай, что не лежит в больнице со сломанными руками-ногами. Ведь могла же она упасть, удариться головой и потерять память? У нее даже мелькнула мысль притвориться, что ничего не помнит и еще хуже соображает. Тогда ее наверняка оставили бы в покое или — какое счастье! — поместили в сумасшедший дом. К сожалению, хорошая мысля, как известно, приходит… с опозданием, а пани Данута как последняя идиотка осталась на месте и в толпе других телевизионщиков, разинув рот, наслаждалась сенсацией. Повяжут ее, как пить дать повяжут… Может, еще не поздно сбежать? Нет, поздно, вон полицейский не сводит с нее хищного взгляда, караулит каждое движение…

К счастью, эксперты возились долго. За это время Данута смогла взять себя в руки и прийти к мужественному решению — говорить только правду! А что делать? В худшем случае ее взашей вытолкают с работы, но впутываться в какие-то преступные комбинации, задуманные высоким начальством, во все их махинации — нет уж, увольте! Итак — правда, одна правда и только правда. Если бы удалось кое-что из этой правды утаить, так еще лучше. А не удастся — значит, судьба.

— Начну с того, пан комиссар, — сказала она своему стражу, нечаянно угадав его чин, — что я работаю здесь девять лет, а все это, — она широким жестом обвела свое хозяйство, — копилось веками!

И это была правда, хотя и с некоторым преувеличением.

— Еще при старом строе все тут было забито, а тот, что тогда был самым главным на телевидении… ну, вы помните… как его… Щапельски… нет, Щепаньский, ну тот самый, что своими сапожищами, измазанными навозом, все ковры на ТВ затоптал, — так он то и дело приносил новые материалы. Видите ли, это ведь не мне решать, что пойдет в эфир, а что сюда угодит.

Комиссар полиции, слушая свидетельницу, оглядывал комнату и соображал, с какого угла лучше начать.

— Но вам известно, что записано на кассетах?

Пани Данута искренне возмутилась:

— Да господь с вами, пан комиссар, мне этого знать не положено! И все эти материалы до меня никто толком не оформлял, то есть никаких актов о передачи, ничего такого. Это архив закрытый. Почти тайный, о нем даже не все на телевидении знали. На мой взгляд, это и не архив вовсе, а мусорный ящик.

— Тогда хотя бы в общих чертах опишите, что здесь хранится.

— Да все! Ну конечно, не одежда и не обувь. Тут собраны кассеты, пластинки, магнитофонные и прочие пленки, часть из них попала сюда по причине брака, а часть — секретные материалы, которые нельзя показывать публике, а еще тут есть всякие документы и кадры, компрометирующие высоких особ. Словом, километры пленки. А еще фильмы, запрещенные цензурой. Столько потрачено денег!

Полицейского больше всего заинтересовал компромат, такая уж у него профессия, но он решил действовать методично.

— А материалы, которые поступили уже при вас, вы как-то фиксировали?

— А как же!

— На бумаге или заносили в компьютер?

Пани Данута ответила с запинкой:

— По-разному. Если вещь не слишком постыдная, такая, что надо только переждать… знаете, ведь всякое случается… то я, как вы уже догадались, вносила ее в компьютер, но такой… не подключенный к Интернету… На всякий случай, если что случится, чтоб на меня не сваливали. А остальное — в тетрадь, в алфавитном порядке, в одном экземпляре…

Комиссара чрезвычайно заинтересовала эта тетрадь, хотя сначала он подумывал начать с просмотра компромата. Однако комиссар был человеком ответственным, он поборол чисто личное любопытство и желание немного развлечься и потребовал заветную тетрадь.

И они с архивисткой взялись за работу.


Не придумав ничего умнее, я поехала на улицу Винни-Пуха.

Когда-то я уже бывала там, навещала кого-то, вот только кого — напрочь запамятовала. А всему виной дискуссия с одной зубной протезисткой. Так она меня тогда разозлила, эта врачиха что даже сейчас мурашки по коже, стоит ее вспомнить. Эта баба заявила что медицина абсолютно не в состоянии сделать то, что я от нее требую. Ну да «не в состоянии». Я же своими глазами видела как именно эту штуку в моем присутствии сделали одной моей знакомой, и та потом уверяла что сделали отлично. С трудом удержавшись от просьбы укусить меня для проверки новыми зубами, я тем не менее убедилась в качестве протеза, встретив эту знакомую через четыре года. Та уверяла, что до сих пор у нее во рту все в порядке.

Так кто же привел меня к этой недоделанной стоматологине?

Уже с порога я вернулась к письменному столу и стала перелистывать свой календарь. Вроде бы та моя знакомая была на букву «К». И наверняка как-то связана с медициной, не обязательно со стоматологией.

На «К»… Вот! Кристина Годлевская! Ну конечно же, Кшися, у нее вечно собирается весь цвет нашей медицины, не только стоматологи. А больше на улице Винни-Пуха я никого не знаю… Кристина Годлевская, дом 2/4, квартира 14, третий этаж.

Припарковаться я смогла лишь на Свентокшистской, то есть на другом конце Винни-Пуха но ничего, улица-то совсем короткая. Тут вспомнила, что в последние годы все завели себе домофоны и, не имея ключа, в подъезд не войдешь. По домофону надо позвонить в квартиру, и ее хозяин тебе откроет дверь подъезда, а что я скажу снизу незнакомому человеку? А если я ошиблась и никакая Эва там не живет? Кстати, а какой номер дома?

Кшися Годлевская живет в доме 2/4, и у нее третий этаж. Мартуся говорила, что Эва с этим идиотом Ступеньским живут на втором этаже, значит, следующий подъезд. Рискну!

Рисковать не пришлось. Как по волшебству, дверь распахнулась, стоило мне к ней приблизиться, и на улицу пулей вылетел мальчишка с целым ворохом картонных папок под мышкой. Одна из папок упала в дверях, ему пришлось притормозить и вернуться. А я наградила волшебника милой улыбкой и скользнула в дом.

На втором этаже три двери, вопрос — какая из них мне нужна. Давно канули в прошлое таблички с фамилиями жильцов, как и их визитные карточки, приколотые кнопками к двери, хорошо хоть, что вместе с ними не удалились в синюю даль номера квартир. Номер двадцать восемь или двадцать девять, одна из них Ступеньского, вторая — Эвы. Какая именно? Ладно, начну с той, что ближе.

На приятные переливы звонка в квартиру двадцать девять никто не открывал. Осталась другая возможность, не дай бог, наткнусь на Ступеньского. Как с ним заговорить? Одна надежда: меня он не помнит или вообще не узнает. Звонила, звонила, хотела уже повернуться и уйти, но тут в квартире послышался какой-то шум и в глазке что-то мигнуло, щелкнул замок. Без глупых вопросов обитатель квартиры приоткрыл дверь — не слишком широко, но достаточно, чтобы я могла рассмотреть его.

Совершенно незнакомый высокий и крупный мужчина, совсем на Ступеньского не похожий, намного выше и толще его. Одет в теплый пушистый халат, горло забинтовано и сверху еще замотано шарфом. Наверное, ангина. Не хватало еще больного из постели вытащить!

Так и есть. Незнакомец недоброжелательно прохрипел:

— Вы к кому?

И натужно откашлялся.

Тут я вдруг заметила, что из-под домашнего халата торчала не ночная пижама, а нормальные брюки, а на ногах — не растоптанные домашние тапки, а опять же нормальные ботинки, причем обувь солидная, уличная. Неужели он лежал в постели в портках и этих башмаках? И волосы как-то так растрепаны, словно сделано это специально, а не просто всклокочены. Подозрительно все это, ну да ладно.

— Извините, здесь живет пани Эва Седляк? — вежливо спросила я.

— Нет, — коротко ответил тип. Неразговорчивый…

— А, тогда, значит, она живет рядом, — протянула я, извинилась и спросила, не знает ли он, когда я могу застать нужную мне особу.

— Нет.

— А вообще она в Варшаве?

— Не знаю. Я с соседями не знаком.

Тут я пожалела, что не захватила с собой книгу с фотографией Эвы на обложке.

— А вообще видели кого-нибудь из соседей?

— Нет. Я редко выхожу. Я болен. Болезнь заразная.

— Ничего страшного, меня зараза не берет, — успокоила я его и ретировалась.

Отделавшись от меня, неприятный тип поспешил снова запереть дверь. Я принюхалась — какой-то непонятный запах у этого человека…


Спускаясь по лестнице, я с грустью подумала о том, что как-то не везет мне в последнее время — то и дело натыкаюсь на людей, испытывающих ко мне явную антипатию. Норму, что ли, какую-то выполняю? Хорошо еще, что и они мне не нравятся, вот этот больной будет, пожалуй, неприятнее того молодого человека с улицы Чечота.

Медленно направляясь к машине, я решила пока не уезжать. Сама уж не знаю почему. Да, слегка подозрительным показался этот заразный тип, и что с того? Надо было заглянуть в почтовые ящики интересующих меня квартир — пустые или в них есть корреспонденция? И следовало отловить еще какого-нибудь соседа, поговорить с нормальным человеком. О, Кшися Годлевская!


Я неподвижно сидела за рулем своей машины и пыталась поймать за хвост мелькнувшее в голове воспоминание. Что-то такое уже было в моей жизни, ну прямо дежа вю! Где-то в закоулках памяти промелькнула картина, очень похожая на ту, что я видела пару минут назад. Дверь квартиры, в которую я нахально постучала, открыл мужчина, нормально одетый и вполне здоровый, несомненно гость, потому что за ним, в глубине комнаты, маячил определенно хозяин — в халате и с компрессом на шее… А потом оказалось, что это были мошенники, которые с легкостью обвели меня вокруг пальца. С той разницей, что хозяин дома был действительно болен, ангина или какие другие верхние дыхательные пути и прочая зараза, и пластом лежал в постели, не в силах шевельнуть ни ногой, ни рукой. Молодая была я, глупая, и попалась на их крючок. Разыграли меня тогда артистически, что оказалось чревато крупными неприятностями.

И вот теперь я буквально окунулась в атмосферу той уже полузабытой аферы.

Наконец я включила зажигание и медленно тронулась со стоянки. Загляну к Кшисе Годлевской, как кстати я ее вспомнила, и хорошо, что она живет на такой нужной мне улице. Мысли переключились на другое: а есть ли вообще в Варшаве улица, на которой не жил бы кто-нибудь из моих знакомых? Хмельная, Золотая, Халубиньского, Мадалиньского, Казимежовская, Згода… Можно поставить галочки и напротив улиц Хожей, Опачевской, Доротовской, Жеромского, Кошиковой… Затем с улиц я переключилась на районы Варшавы, где у меня тоже пропасть знакомых. Мой родной Мокотов, сколько лет я там прожила, Садыба, Служев, не говоря уже о Центре, Старом Месте, Праге, Саской Кемпе, Вежбне, Воле, Гурце, Млочинах…

Проехала я каких-то метра два, а вспомнила всю Варшаву с ее ближними окрестностями. И зачем сейчас мне этот план города, когда Кшися у меня под носом! Так, теперь задний ход…

И тут из подъезда, прямо у меня перед глазами, вышел неприятный тип, с которым я только что разговаривала. Ангину как рукой сняло, о чем свидетельствовало отсутствие компресса на шее и теплого домашнего халата. На нем было обычное осеннее пальто до колена, галстук, волосы гладко причесаны. Он сел в стоящую передо мной машину и уехал, освободив место.

Я его тут же заняла. Правда, все же бросила взгляд вслед чудесно выздоровевшему. Так, «мерседес». На всякий случай записала и номер.

На стене дома у входной двери — маленькая табличка: «Кристина Годлевская, дерматолог». Выходит, я правильно предположила, что она тоже причастна к медицине. Оказывается, имеет право на частную практику, тут мне не придется выдумывать никаких предлогов для нежданного визита. И я спокойно позвонила.

— Иоася! Как же я рада тебя видеть!

О черт, какая же я идиотка! Чтоб мне перьями порасти! Уже сколько раз при различных встречах и презентациях, когда, сияя от радости, мне на шею бросалась совершенно посторонняя женщина, я ничего, кроме неловкости, не испытывала. Вроде бы где-то видела, но кто она — хоть убей! Но забыть Кшисю Годлевскую! Впрочем, не она одна так радовалась при встрече со мной и бросалась обниматься, множество особ и мужского, и женского пола так меня приветствовали — сто лет не виделись, ты небось и не вспомнишь, кто я, узнаешь меня, дорогая? Но Кшися! Ее я не имела права забыть.

А она словно обезумела от радости при виде меня.

— Каким чудом ты оказалась здесь?! Надеюсь, со здоровьем у тебя все в порядке? Дай-ка я погляжу на тебя внимательнее… Да, выглядишь абсолютно здоровой. О боже, через час ко мне заявятся пациенты!

Пациенты мне были даже на руку, я уже совсем припомнила Кшисю и поняла, что нельзя отделаться коротким визитом от человека, который к тебе так привязан и общение с которым всегда доставляло тебе удовольствие. Но сейчас у меня не было времени, а если у нее тоже занят вечер — все в порядке, дружескую встречу отложим до следующего раза.

— Оно и к лучшему, у меня к тебе очень важное дело, но я займу несколько минут, постараюсь изложить коротко. Ты не сердишься на меня, что я вот так, исчезаю на сто лет, а потом являюсь без предупреждения, да еще с просьбой?

— Не теряй времени и выкладывай, с чем пришла, я просто счастлива буду оказать тебе услугу, если это в моих силах. Кофе? Чай? Еще у меня есть сок из сельдерея, знаешь, лучшее средство для кожи…

Я поспешила согласиться на сок, благо он уже готовый, возиться хозяйке не придется. И сразу взяла быка за рога.

— Я разыскиваю твоих соседей, живут вон в том доме, рядом с твоим. Больше никого поблизости не знаю, только тебя, вот и набралась нахальства, морочу тебе голову…

— Морочь, морочь, всегда мечтала чем-нибудь помочь тебе, а мы так редко видимся. Выкладывай!

— Если же ты сама не знаешь, то по крайней мере можешь посоветовать, кого спросить. Их фамилия Седляк. Кажется, он врач.

Кристина поставила на столик стаканы с соком.

— Так это наверняка Якуб, то есть Куба Седляк. Конечно же, я его знаю! Мы вместе учились, потом на какое-то время он исчез из моего поля зрения, но я слышала — специализировался в области ортопедии. И вроде бы уехал в Швейцарию. С сыном. А что?

— Так, значит, именно он живет рядом с твоим домом?

— С чего ты взяла? Не живет и никогда не жил. А я здесь уже больше двадцати лет.

Я пригубила напиток. Сок из сельдерея с добавлением каких-то пряностей оказался очень вкусным.

— А мне дали именно этот адрес. И сказали, что человек по фамилии Седляк…

— Куба ведь не единственный Седляк в мире, — философски заметила Кшися. — Родственники какие-нибудь могут быть.

— Может, жена? — осторожно подсказала я.

— Ты про чью жену? А, жену Кубы. Так, так… знаю, женился он давно… Ну конечно же, была у него жена, раз есть сын. Ты полагаешь, жена взяла его фамилию и теперь проживает здесь? А не в Швейцарии?

— В том-то и дело, что этого никто толком не знает, но мне назвали этот адрес, и хотелось бы уточнить. Насколько я поняла, ты его жену не знала?

— Не знала. Женился он сразу после окончания института, а потом специализацию каждый проходил в своей клинике, да и студентами мы особенно не дружили, а потом и вовсе редко встречались. Запомнилась одна из наших встреч, очень короткая. На ортопедию он пошел из-за ребенка, у того были какие-то неполадки с бедренным суставом. И Куба уже нацелился, получив диплом врача-ортопеда, уехать в Швейцарию, там медицина прославилась именно в этой области. Надеялся вылечить парня. И знаешь, возможно, он к тому моменту уже развелся. О жене не упоминал, а на вдовца не был похож. Так тебя интересует его жена?

Создавать жизненные трудности для Эвы Марш я вовсе не собиралась. Раз исчезла и никак себя не проявляет — ее дело.

— Да ничего особенного, просто она тоже подвизается в области литературы, всякие там сценарии, телевидение. А у тебя случайно нет швейцарского адреса Седляка?

— Есть, и даже номер телефона есть. Куба вовсе не скрывается, живет вполне легально. Работает. Диплом подтвердил, ученую степень тоже. Я даже слышала, что кто-то из знакомых специально ездил к нему подлечить ногу. Он малость такой… ну, сдержанный и не очень общительный, но врач, говорят, прекрасный, и человек порядочный.

— А что с женой, как ты думаешь? Она жива? Как ее, кстати, зовут?

— Имя я знаю — Эва. Но где она и что — понятия не имею.

— Я только заглянула в тот дом, в квартире, которую мне назвали, никого не застала. Соседи тоже ничего не знают. Может, у тебя тут есть знакомые, которые слышали что-нибудь об Эве?

После чего я поспешила сменить тему и рассказала Кшисе про фальшивого больного.

Та лишь рассмеялась:

— Я бы тоже заподозрила какие-то махинации. Но вряд ли, скорее, какая-нибудь ерунда. Не бери в голову.

— А о Флориане Ступеньском тебе приходилось слышать?

— Флориан… ну как же! Личность известная, большая шишка в нашей кинематографии и на телевидении…

Надо бы мне получше контролировать выражение своего лица. А то Кшися оборвала себя на полуфразе:

— А что? Неужто на тебя нацелился, клинья подбивает? Он, между прочим, в соседнем доме живет. Заходил как-то раз в качестве пациента, вроде такой свой в доску и в то же время дает понять, что все в его силах, и если бы я только захотела. Будь я помоложе, возможно, и подумала бы, мужчина интересный и обходительный.

Я предупредила ее, что не следует верить каждому слову Ступеньского. Он и в самом деле обладает недюжинной пробивной силой, а вот что касается других его сил, то они у меня вызывают большое сомнение.

Кшися не сумела скрыть своего разочарования.

— Жаль, — вздохнула она. — А ведь так приятно, когда столь известный телеперсонаж к тебе с комплиментами подкатывает.

— Он действительно живет в соседнем доме? Не двадцать восьмая квартира?

— Минутку, сейчас проверю… Да, точно. Я ему рецепт выписывала, там адрес.

Не очень-то он походил на себя… Интересно, кто же это был в квартире Ступеньского? Гость или взломщик? Да ну его к черту, этого Ступеньского, сейчас гораздо важнее почтовые ящики и вообще почта. А прежде всего — Седляк в Швейцарии.

Адрес и телефон ортопеда Кшися нашла без труда. Выяснилось, что фамилию он не менял. Так я и не узнала, как там произносят его фамилию и как пишут, но на оставленном адресе он фигурировал как Якуб Седляк. Оставалось надеяться, что он не запрещал сыну переписываться с матерью, пусть даже и развелся со своей женой.

А жена Седляка явно заинтересовала Кшисю. Ей хотелось знать, как она выглядела, почему они развелись и многое другое. Кшися очень пожалела, что не расспросила о ней общих знакомых, да и самого Кубуся при их последней встрече. Я лишь сообщила, что лично с ней не знакома, никогда не встречалась (святая правда!), но слышала что она красивая и очень талантливая, а что касается причины развода, то мне кажется, развелись они из-за Швейцарии. Возможно, Эве не хотелось покидать родину, ведь работает она, будучи литератором, с польским языком, а международными являются только технические профессии. Короче, я сделала все, чтобы не наврать и правды не сказать.

Засиделась дольше, чем предполагала и, выходя, в дверях столкнулась с первым пациентом.

Почтовый ящик номер 28 оказался пустым и даже порядочно запыленным, насколько мне удалось рассмотреть сквозь щель.


Сколько глупостей я наделала в жизни из-за своего нетерпеливого характера! Позвонила Ляльке, никто не ответил, а сотовый сообщил, что абонент временно недоступен. Позвонила Миське, чтобы узнать, где Лялька опять та же история — домашний не отвечает, сотовый недоступен. Позвонила Мартусе, чтобы рассказать о Ступеньском, и снова неудача Автоответчик объяснил, что абонент находится за пределами роуминга. Куда ее черти занесли? Ничего другого не оставалось. Нетерпение подталкивало меня, и я позвонила в Швейцарию.

Позвонила по домашнему телефону, хотя доктору Седляку в это время полагалось быть на работе.

Слушая телефонные гудки, я лихорадочно соображала, как мне представиться. Назваться Лялькой? Сослаться на Ляльку? И вообще опереться на давнишнюю школьную дружбу?

В Швейцарии включился автоответчик, заговоривший звонким мальчишеским голосом, да к тому же по-французски. Все же поняла — попала в квартиру доктора Якуба Седляка.

Несомненно, сын. Имя и фамилию мальчик проговорил на чистом польском, без иностранного налета Прекрасно! Ребенок, в совершенстве овладевший французским, не забыл и родной язык.

Тут кто-то позвонил у моей калитки. Я подскочила к стеклянной двери. Езус-Мария, наконец-то Роберт Гурский!

— …услышав сигнал, оставьте сообщение…

Пи-пи-пи…

Опоздала!

— О холера! — буркнула я в трубку и разъединилась.

Может, «холера» успела проскочить? И тогда получается, я оставила незнакомым Седлякам очень оригинальное сообщение.

Поспешила открыть Гурскому калитку и входную дверь. Как же хорошо, что он пришел! С трудом удержалась, чтобы на пороге не обнять его и не расцеловать в обе щеки. Не обняла и не расцеловала только потому, что уж очень давно мы не виделись.

Инспектор Гурский тщательно вытер о половичок ботинки, прошел в прихожую. И принялся оправдываться за то, что явился без предварительного звонка:

— Просто оказался в ваших краях, и у меня совершенно случайно есть немного свободного времени. Да и все ваши телефоны, пани Иоанна, были заняты.

— Были, факт! — радостно подтвердила я. — Так я в подозреваемых?

— В том-то и дело, что не знаю. А точнее — не знаю, стоит ли вас к ним причислить. Вот и решил предварительно переговорить с вами.

И это было самое прекрасное, что я могла в тот момент пожелать!

Гурский мне нравился, его визиты всегда были в радость, пусть он и представлял так называемые органы. Мы знакомы уже так давно, что могли позволить себе говорить искренне, без обиняков, и сколько раз такая беседа с умным и благожелательным сначала милиционером, а потом инспектором полиции помогала мне в трудную минуту. Оба мы прекрасно понимали, что как с моей, так и с его стороны можно совершенно безопасно поделиться информацией — ни он, ни я не проболтаемся. И я твердо знала, что Гурский никогда не сделает ничего плохого невиновному человеку, какими бы подозрениями тот ни был придавлен. А я, услышав от сотрудника полиции нечто важное для себя, не помчусь предупреждать преступника. Опять же, вечные хлопоты с прокуратурой нам обоим были одинаково неприятны. Гурскому, по долгу службы, пожалуй, от нее доставалось больше, чем мне.

Я, конечно, удивлялась, что проверить мое алиби он поручил парочке молодых сотрудников. Мог бы и сам прийти. На этот раз я оказалась в сложном положении, потому что рассказать Гурскому абсолютно все не могла. Я не имела права даже пискнуть об Эве Марш и с горечью предвидела все эти острые камни и колдобины в предстоящей беседе.

— Ох, как я вам рада, но предупреждаю: буду выкручиваться и лгать! — выпалила я и тут же попыталась сгладить свои слова: — Впрочем, нет, врать не буду, но вот выкручиваться мне придется, тут уж никуда не денешься.

— Что вы говорите! — отозвался Гурский, устраиваясь в кресле. — И почему так?

— Да потому, что убитые в последнее время — сплошь мои враги. И не исключено, что к их убийце я испытываю некоторую симпатию. Если бы с вашей помощью у меня в голове немного прояснилось и я сориентировалась, что же происходит, я вела бы себя приличнее. А вы наверняка посетили меня не для того, чтобы узнать о новых веяниях в области дамской пляжной моды.

— Точно, не для того. Хочу, чтобы вы мне кое-что разъяснили. Если честно, то я ничего не понимаю и склоняюсь к двум простейшим версиям: либо ведется ожесточенная борьба за теплое местечко, либо какая-то кошмарная афера вселенского масштаба. Ужасно не люблю подобные аферы.

— По поводу конкуренции я и сама подумываю. Что пьем? А может, вы хотели бы перекусить?

— Нет, спасибо, я не голоден. А пьем?.. Я бы от чайку не отказался.

Очень безопасный напиток этот чай, ничего не скажешь. Возвращаясь из кухни с подносом, я пыталась вспомнить, приходилось ли мне слышать о том, чтобы большое количество выпитого чая кто-нибудь назвал дебошем. Пожалуй, нет. И взяткой тоже это не назовешь, даже если чай с сахаром Гурский же последние годы пьет чай без сахара.

— В отношении Вайхенманна вы исключаетесь, — сообщил он. — Мы проверили и со всей определенностью установили: в тот момент, когда в него всадили пули, вы подъезжали к Щецину…

— Господи! — простонала я. — И на кой вам понадобилось тратить столько времени и сил, когда у вас были железные доказательства моего алиби в виде целого вороха бумажек?

— Полагаю, парни разогнались и уже не могли остановиться. А вот что касается остальных…

— Ну нет! — мигом вскинулась я. — Држончека вы мне не навесите! И Заморского тоже! В случае с Држончеком я расписана по минутам!

— Где же вы были и что делали? Дома вас не было, лично проверил.

Никогда не знаешь, что может пригодиться в жизни. Вот сейчас я мысленно похвалила себя за то, что решила снять в банке немного наличных, а их компьютер записывает часы и минуты. А после банка я отправилась прямиком… Холера, я же как раз торчала на Хожей… Какая жалость, что я сбежала из-под носа тех паненок в мундирах, которые проверяли водителей, до меня они так и не добрались, уж лучше бы я заплатила штраф. Но наверняка пан Тадеуш не отопрется, что звонил мне. Очень занятой человек, он привык то и дело посматривать на часы, значит, должен знать, когда звонил, ну хоть приблизительно!

— А на Нарбутта я с ментом разговаривала — обиженным тоном невинной жертвы завершила я свой рассказ. — Правда, разгоняя пробку, он смотрел одновременно во все стороны, но и на меня тоже глянул. Если бы я тюкнула Држончека и смылась, ни за что не успела бы сразу после этого…

Да что я плету, какое «после», когда я там и находилась! И вообще нечего на меня катить бочку, сдается мне, его прикончили, когда я еще была в банке.

Горский вздохнул, но вид у него был довольный.

— В полиции всем известно, что мы с вами уже много лет приятельствуем, поэтому именно вас надо исключить из подозреваемых в первую очередь. А с другой стороны, именно вас угораздило выдвинуть один из мотивов убийств, обозвав жертв пиявками. Прямо скажем, мотив нетипичный. Вы полагаете, достаточный, чтобы убить человека?

— Ну, знаете ли…

— Такие люди делают деньги на всех без разбору, — продолжал Гурский, с интересом глядя на меня. — Власти высасывают кровь из собственного народа, бизнесмены наживаются на всех подряд, так называемые посредники — на производителях…

— Нет! — резко перебила я. — Эти все наживаются явно и открыто, даже по-своему честно. Пусть они наживаются материально, но их прибыли всегда можно вычислить, подсчитать. Обычно обе стороны в курсе, что происходит. Я же говорю о другом. О мошенничестве и коррупции знают все, и все давно привыкли. А я имею в виду преступления тайные и потому особенно опасные. И те преступления, когда не денежки отбирают у жертвы, а похищают его ум, душу и личность. Такие пиявки высасывают из жертвы без ее ведома и согласия всю ее внутреннюю сущность, все, что человек нашел, придумал, пережил и излил в своих произведениях. Обычный преступник грабит, не претендуя на то, что придумал нечто этакое, изобрел, разработал, и неважно, о чем речь — об одежде, поэме или соусе…

Соус, при чем тут соус?!

От неожиданности я умолкла, но Гурский подбодрил меня взглядом.

— Ладно, пусть будет соус, тоже может быть шедевром. Представьте шеф-повара в каком-нибудь роскошном ресторане. Нашло на него вдохновение, и придумал он потрясающий соус с необыкновенным вкусом. А один из поварят, считающий себя умником из умников, решает поправить шефа и вместо какой-то важной травки пихает в соус другую специю. И получается такая дрянь, что пером не описать, не то что в рот взять. После чего нахальный поваренок уверяет, что действовал по рецепту шефа, просто чуть подправил его и упростил. И вот клиенты кривятся и перестают посещать ресторан, а шеф сваливается с инфарктом.

Гурский настолько проникся моей метафорой, что аж скривился от омерзения, словно только что самолично попробовал испоганенный соус.

— И подчеркиваю, что в обязанности подчиненных шеф-повара входило точно следовать указаниям шефа, а негодяй позволил себе… как бы это поточнее выразиться… ну, скажем, вдобавок к своим «гениальным» доработкам расфасовывать готовый соус по банкам и продавать на сторону. О результате вы уже знаете — испорченная репутация шефа и пустой ресторан.

— Возможно, вы удивитесь, пани Иоанна, но я понял ваше метафорическое высказывание, — заверил меня инспектор. — Значит, вы приравниваете соус к литературному произведению, шеф-повар — автор, а возомнивший о себе поваренок — режиссер?..

— Ясное дело, сам придумать не мог, творческая немочь его сжирает…

— …А банки, продаваемые на сторону, — широкая доступность?

— В том числе и для совершенно неграмотных, — услужливо подсказала я.

— Знаете, а мне понравился ваш пример с соусом. Совсем другая область, но очень доходчиво передает характер самого явления. А Заморского почему не…

— Что «не»?..

— Пани его не…

— Сама удивляюсь. Еще больше, чем в случае с Вайхенманном, ведь и того я тоже не… Но вот о Заморском я мало что знаю. Очень прошу вас, пан инспектор… Скажите хоть, во сколько его убили?

— Около девяти.

— Ой, нехорошо, на девять утра у меня нет алиби. Вот если бы мои кошки умели говорить… А с людьми я обычно так рано еще не общаюсь. Начинаю с десяти, не раньше. Зато сразу после десяти мне звонил журналист Островский по домашнему телефону, и я находилась дома. Это о чем-то свидетельствует? Кроме того, на ТВ не так-то легко пройти незаметно, там у них везде понатыканы камеры наблюдения.

— Верно. Кошмарное количество людей придется проверять.

— А орудие убийства?

— Пока не обнаружено. И неизвестно, что это было…

Гурский рассказал обо всем, что ему удалось узнать. Я высказала предположение, что преступник воспользовался королевским скипетром из реквизиторской. Выяснилось, что театральные скипетры не такие уж тяжелые. И все же казалось странным, что никто не обратил внимания на человека, спрятавшего под пиджаком большой и увесистый предмет. Впрочем, убийце не обязательно было выносить его из здания телецентра, он мог его спрятать где-то в помещении. Гурский откровенно заявил, что предпочел бы, чтобы это свинство вынесли, поскольку обыскивать здание телевидения — удовольствие то еще.

О секретном архиве компрометирующих материалов я имела право знать, потому и спросила без боязни, не исчезло ли оттуда что-нибудь. Дорогуша инспектор и тут не стал темнить.

— Удалось кое-что установить…

— Ну говорите же! — поторопила я. — Не томите. Что исчезло? Клянусь молчать об этом хоть сто лет.

— Вам так и следует поступить. Две кассеты.

— Какие кассеты? Что было на них?

Гурский опять немного помолчал. Сердце у меня почему-то беспокойно забилось.

— Кассеты, которыми именно вы так интересовались. В ходе допросов люди иногда невольно могут проболтаться, сказать что-то такое, чему они сами не придают значения. А тут речь идет об экранизации двух книг, копии фильмов существовали лишь в одном экземпляре. Режиссер фильмов Юлиуш Заморский.

Вот оно! Я так старательно обходила все, связанное с Эвой Марш. А тут два фильма по ее книгам, и убийца их украл… На кой черт ему понадобились ублюдочные творения Заморского?

По каким-то причинам архивистка пани Данута запомнила, где кассеты лежали, и обнаружила пропажу. Кроме того, в архиве повсюду свежайшие отпечатки пальцев Заморского, этот идиот даже и не старался скрыть, что копался в архиве. Но нашлось там и несколько следов другого человека, и тоже абсолютно свежих. Отпечатки рук в кожаных перчатках. И руки эти несомненно принадлежали убийце. Тот не проявил в архиве особой активности, не метался по всему помещению и не копался на всех полках. Создавалось впечатление, что он молча затаился и с места не сдвинулся, ожидая, пока Заморский не найдет свои творения, после чего убил его и сбежал — возможно, в спешке.

Не сомневаюсь — в спешке, раз у него за спиной валяется труп.

И в этот момент, по закону пакости, как это со мной всегда бывает, зазвонил телефон. Такое уж мое счастье…

— Говорит Якуб Седляк, — услышала я в трубке.

Господи помилуй, и что делать? Выбежать с трубкой во двор? Сказать, что ошибка? Моя ошибка. И тем самым отрезать себе всякую возможность переговорить когда-нибудь с мужем Эвы. Назвать номер телефона пана Тадеуша и попросить позвонить ему? Но ведь тот немедленно перезвонит мне и начнет расспрашивать, что к чему. Повеситься?

Гурский сидел в пяти метрах от меня, а я словно окаменела. Во что бы то ни стало мне следовало скрыть от него Эву, но как?!

О, Лялька и Кшися Годлевская! Свалю все на них.

И я почти свободно и со сдержанной радостью поздоровалась с Седляком.

— Как хорошо, что пан позвонил! — произнесла я, надеюсь, соловьиным голосом — Удивляюсь только, как вы…

Собеседник сухо перебил мое щебетание.

— Удивляетесь, оставив мне такое оригинальное сообщение? — решительно, но вежливо проговорил ортопед. — Ваш номер определился, и я позволил себе позвонить вам. Не знаю, с кем говорю, но, надеюсь, не ошибся, заговорив с вами по-польски?

Холера!… Надо же было мне звонить по стационарному телефону!

— Не ошиблись, и я очень рада вашему звонку. Ваш номер я узнала от Кшиси Годлевской, кстати, она просила, когда буду с паном разговаривать, передать вам привет…

— Благодарю, и от меня передайте.

— Но тут все дело не в Кшисе, а в Эве. Да-да, уже объясняю: ее разыскивает подруга, с которой они вместе учились в школе, а потом расстались, и она потеряла Эву из виду. И теперь ее замучила совесть, поскольку она в этом винит себя. И она хотела во что бы то ни стало разыскать старую подругу, с которой они были очень дружны, и попросила меня помочь ей в этом. Тут и пригодилась Кшися, мы с ней давно знакомы, и она подумала, что Эвин телефон я могла бы узнать у вас…

Притворяться осчастливленной соловьихой мне было противно, да и Гурский как-то странно на меня поглядывал. Я уже жалела, что не ушла хотя бы в кухню.

— А не могла бы пани назвать эту школьную подругу? — поинтересовался обстоятельный доктор.

— Мария Каминьская. Однако Эва наверняка запомнила ее под другим именем — Лялька, все ее так звали. Лялька Каминьская. Хотя сейчас она наверняка уже не Каминьская, вышла замуж за француза и живет во Франции. Но его фамилию я не помню. Для нас она осталась Каминьской.

Имя Ляльки явно смягчило доктора, и голос у него сделался уже не такой официальный. А вообще, Кшися права — сухарь он, и речь вон… словно на профсоюзном собрании выступает или делает доклад по своей ортопедии.

— Полагаю, — заявил он, — что Эва охотно свяжется с пани Лялькой. В свое время мне приходилось о ней слышать, они очень дружили. И если пани пожелает дать мне номер сотового Ляльки, я передам его Эве при первом же удобном случае. Если пани не усматривает в этом никаких препятствий.

— Ни малейших. Секундочку, мне придется для этого взять сотовый, на память я не надеюсь…

От приторной медовости в собственном голосе мне даже стало нехорошо. И что я так перед этим сухарем распинаюсь?

Продиктовав швейцарскому ортопеду номера всех Лялькиных телефонов, я вдруг поняла, почему Эва развелась со своим мужем. Ведь это же копия ее папочки! Я еще добавила (на сей раз, для разнообразия, голосом позаброшенной всеми сиротки Марыси) просьбу к швейцарскому сухарю: Ляльку, видите ли, трудно поймать по телефону, она много работает, часто выключает сотовый, так как у нее вечные переговоры, но пусть уж пан постарается. Положив трубку, я почувствовала, как по спине стекает холодный пот.

Гурский не был кретином. Увы, ни в малейшей степени.

— Это мысль! — сказал он задумчиво, разглядывая газон за окном. — До сих пор такое не приходило мне в голову. Спасибо, пани подсказала. Что ж, лучше позже, чем никогда.

— Что вы там себе напридумывали? — подозрительно поинтересовалась я. — И что вы намерены предпринять?

— Пока ничего, у меня еще нет уверенности. Вы же мне больше ничего не скажете, вот в этом я как раз уверен. Придется пойти другим путем. Спасибо за гостеприимство, и вообще рад был с вами встретиться.

И мой гость поднялся.

Хуже и быть не может! Что стоило этому швейцарскому обормоту немного подождать со своим звонком!

— Постойте, ну что вы торопитесь как на пожар! Я как раз собралась сообщить вам о факте, который показался мне подозрительным. Самой мне его не проверить, а вам — раз плюнуть.

Упрямец и не подумал сесть снова, лишь оперся руками о спинку кресла, всем своим видом демонстрируя, как он спешит! Я же бросилась в кухню, мысленно похвалив себя за то, что вместе с сумкой вытащила из машины и внесла в дом каталог «Кампанеллы», а то пришлось бы сейчас целый час рыться в гараже. Так же бегом вернулась и подсунула каталог под нос Гурскому.

— «Мерседес», цвет графит-металлик. Вот номер. Если вы проверите, кому он принадлежит… Возможно, я преувеличиваю, но надеюсь — нет, и кое-кто будет признателен кое-кому. Или вы мне, или я вам.

— А почему я должен его проверять?

— Подозрительный.

— Чем подозрительный? Слушаю вас.

Я оторвала клочок от какой-то бумаги на столе, переписала номер и вручила его инспектору. Затем коротко рассказала о случившемся на улице Винни-Пуха. Всего сказать я не имела права, но надо было как-то увязать концы с концами.

Итак, я оказалась на улице Винни-Пуха, потому что там живет моя давняя знакомая Кшися Годлевская, врач-дерматолог. И видела, как из квартиры ее пациента, которого я знаю в лицо, вышел незнакомый мужчина. Десять минут назад он был тяжело болен, видимо ангина, — я его видела в домашнем халате и с компрессом на шее, — а тут живой и здоровый, без всякого компресса, прошествовал в машину и укатил. Дело явно нечисто.

— Как его зовут?

— Не знаю. Поэтому и попросила вас узнать.

— Нет, я имею в виду пациента пани Годлевской.

Тут мне следовало бы тоже сразу сказать — не знаю. Не помню. Но проклятый телефонный звонок Седляка выбил меня из равновесия.

— Только прошу вас не начинать огород городить, — улыбнулся Гурский, пряча листок в карман. — Я же вижу — собираетесь.

— Ступеньский, — пришлось мне сознаться. — Флориан Ступеньский.

— Итак, вы его знаете… И кто он?

С трудом удержалась от кретинского вопроса — откуда он знает, что я его знаю? Раз двери квартиры открыл не хозяин, значит, хозяин мне известен.

— Трудно сказать… Скорей всего, мошенник и аферист, а с виду привлекательный бездельник, втерся на телевидение, притворяется режиссером, легко охмуряет женщин и так же легко их бросает, часто живет за их счет, нанес моральный ущерб Мартусе — о, вы же знаете Мартусю? Все это я знаю по слухам, потому как близко мы не знакомы, хотя, кажется, одно время ухлестывал и за мной. Он любит баб творческих или богатых, за счет которых можно поживиться. Но со мной номер не прошел. Так вот, я уверена — двери открыл не он, а вроде бы я звонила в его квартиру.

— И где это было?

— Говорю же, на улице Винни-Пуха. Сегодня в первой половине дня.

Ну и конечно, моя память опять сыграла со мной злую шутку. Какой Ступеньский, ведь по сведениям, полученным от Мартуси, это квартира посторонних людей, он в ней только одну комнату снимает. Так что тип с ангиной мог запросто быть хозяином квартиры, а Ступеньский там на птичьих правах! Да, но ведь Кшися на рецепте написала его адрес… А ну их всех, даже если я все напутала, то хоть немного отвлекла Гурского от Эвы Марш, а склероз законом не преследуется.

Какое-то время Гурский еще постоял, глядя в окно.

— Не исключено, что действительно буду вам благодарен, — бросил он наконец и направился к двери.

Ох, как я взвинтилась! Кинулась за ним, умоляя не нервировать меня и пояснить, что означают его слова. Гурский обернулся на пороге, хитро улыбнулся и с таинственным видом произнес:

— Пора выкручиваться и лгать!

С тем и ушел.


— Ты дома? — спросила Магда беспокойно и тут же спохватилась: — Ну да, дома, ответила же. Тогда я к тебе сейчас приеду. Если не помешают пробки — уложусь в полчаса. Пожалуйста, не уходи никуда!

А я и не планировала никуда уходить, только что вернулась из писчебумажного магазина куда собиралась сто лет, и хотела спокойно пожить себе дома, тем более что уже с порога почувствовала завлекательный запах из кухни. Ох, черт побери!

Уронив сумки с покупками, ринулась в кухню. Там у меня на плите на маленьком огне томилось целое сооружение. Большая кастрюля с водой, на ней дуршлаг, в который я высыпала упаковку вареников с мясом, то есть пельменей, если называть вещи своими именами, сверху дуршлаг плотно прикрыт специально подобранной крышкой.

Успела я в последний момент. Вода вся выкипела, на дне кастрюли шипели сиротливые капли. А ведь я так старалась, организовывая хитроумное устройство, чтобы провиант весь день пребывал в горячем состоянии. Время от времени за едой следовало приглядывать, но я как ушла из дома, так и насмерть забыла о горящем газе. И где была моя голова?! Впрочем, не в первый и не в последний раз…

Я долила воды, усилила огонь, на соседнюю горелку поставила сковородку, чтобы приготовить соус для пельменей.

— О, едой пахнет! — воскликнула с порога Магда — И вкусной! Что это?

— Трапеза на две или даже три персоны, мечтающие похудеть. К этому можно подать бруснику или корнишоны. Ты что хочешь?

— И то и другое!

— Лень возиться с помидорами, они лучше всего…

— Плевать мне на помидоры, в другой раз съем.

Поедая по четырнадцать малюсеньких вареников (они же пельмени), политых соусом — поджаренным в смальце лучком с разными травками, мы без малейшего труда убедили друг друга: важно не ЧТО едят, а СКОЛЬКО. Одно дело — горстка пельмешек, и совсем другое — гора. Если есть понемножку, вреда не будет. Затем мы с Магдой опять же единодушно пришли к выводу, что не стоит принимать пищу семь раз в день, лучше всего один раз, а еще лучше и вовсе не каждый день, это если речь идет о высококалорийных продуктах. С отвращением припомнили известных нам или по фильмам, или лично особей с избыточным весом, которые тем не менее жрут, не зная меры. Ну и наконец, Магда приступила к делу, ради которого приехала ко мне.

— Поверь, Иоанна, я не специально подгадала к обеду, просто не хотела говорить по телефону. Нет, не боюсь, что подслушивают, тут совсем другое…

— Меня уже ничего не удивит, — перебила я гостью. — Даже муха с крохотным подслушивающим устройством…

Магда невольно огляделась:

— Где муха? Не вижу.

— Да и нет ее. И вообще, мухи ко мне редко залетают, на всех окнах сетки. А если какая и залетит, я, не задумываясь, совершаю убийство, и она больше не летает. Мне очень жаль.

— Я бы жалела еще больше, если бы она летала. Так о чем мы говорили?

— О телефонах.

— Точно! Нынче по телефону невозможно поговорить так, чтобы о твоей беседе не узнал весь свет. Если Америка и Япония могут подслушать любой разговор, почему наши не могут?

Я презрительно пожала плечами:

— Ха! Разве что от лени.

— Вот это правда! — поддержала меня подруга — Но ведь могут. А тут уже такое болото разлилось, что от вони буквально задыхаешься, все смешало в кучу — телевидение, кино, тайные архивы, подделки, взятки. И знаешь, кого подозревают? Ступеньского!

Я еще не успела удивиться, как мотив уже созрел в голове.

— Ступеньского? Флориана? А почему? Избавляется от конкурентов?

От восхищения моей неземной мудростью Магда нечаянно проглотила еще один пельмень.

— Об этом пока шепчутся по углам. Если он такой головорез… Все боятся. И холера знает, на какое место он в конце концов усядется и кому сможет навредить. Особенно если учесть, какая он бездарь, к тому же подлый, а ведь у нас именно такие и выбиваются наверх. Говорят, он шантажирует Войлока.

— Какого Войлока? Я такого не знаю.

— Да вроде бы серый кардинал в бухгалтерии, в его подчинении деньги нескольких частных каналов. Это если коротко. Даже бывшая директриса ела у него с руки. Все богатеи боятся Войлока, а Войлок, в свою очередь, боится Ступеньского. Вот такие ходят слухи.

Я уже собиралась сказать, что это просто чушь, но вдруг вспомнила: ведь ни та парочка сыщиков, ни Гурский ни словом не обмолвились о Ступеньском. О Вальдемаре Кшицком меня спрашивали, а о Ступеньском — нет. Зато Гурский вытянул историю про типа из квартиры Ступеньского, но никак ее не прокомментировал. Так, может, и вправду полиция считает, что за убийствами стоит Флориан Ступеньский? А я со своими высказываниями про пиявок и беспозвоночных играю роль дымовой завесы.

— А что известно о доказательствах, об алиби и тому подобном? — хищно поинтересовалась я, проигнорировав Войлока о котором ничего не знала.

— Доказательства в основном морального плана этические. Вайхенманн гнал Ступеньского от себя, Држончек втихую насмехался над ним и тоже старался отодвинуть от телевизионной кормушки. А вот Лапинский не понял, что он за фрукт, и проявил глупое легкомыслие…

Я встревожилась:

— Надеюсь, Лапинский еще жив?

— Насколько мне известно, жив, но, полагаю, главным образом лишь потому, что он находится в Вене. А вот Заморский совершенно открыто смешал Ступеньского с грязью. Словом, все трое так или иначе перешли Флориану дорогу. В архив он влез через труп Заморского…

Вздрогнув от отвращения, Магда на секунду прервала излияния. Помолчав, нерешительно добавила:

— Вообще-то это я должна была влезть в архив через труп Заморского. Нет, ты даже не представляешь, до чего ж я не выношу трупы!

— Значит, до тебя еще не добрались?

— Странно, но это так. Хотя уже несколько раз спрашивали, где я тогда была, потому что люди видели меня в студии около двенадцати часов, и даже одна камера меня поймала. Убийца прикончил Заморского в девять часов, но почему-то никто не сомневается, что я в этот момент нежилась в ванне. Знаешь, я только сейчас оценила, как удобно говорить правду.

— А в твоем доме кто-нибудь видел тебя?

— В лифте встретилась с соседкой, да и в гараже меня видел сосед. А кроме того, из ванны меня вытащил телефонный звонок, звонил сценарист и умолял разрешить внести малюсенькое изменение, и я даже согласилась.

— Он звонил по стационарному телефону?

— Да.

— Повезло. Во-первых, ты не оставила следов на месте преступления, во-вторых, даже если бы оставила, их очень хорошо затоптали, так что на тебя не выйдут, в-третьих, ведь это ты обнаружила труп, ты сообщила о нем и сбежала, а это не преследуется законом.

— О, какое счастье! — вздохнула Магда. — И если бы ты меня еще и кофе напоила…

— Нет проблем.

Я встала и принялась хлопотать, продолжая разговор.

— Но нам надо придумать причину, почему ты убежала. Позволь тебе напомнить, ты заглянула в медпункт, после чего умчалась сломя голову.

Включив электрический чайник, я вынула посуду, приготовила кофе для Магды и чай для себя, принесла все это в гостиную, а Магда все молчала, пригорюнясь. Наконец она тяжело поднялась и перешла на диван, к журнальному столику.

— Ничего путного в голову не лезет. Мы не можем сказать правду?

— Ни в коем случае… А что ты вообще могла там делать?..

Интересно, какая лихоманка могла заставить человека проникнуть в секретный архив, о котором ему и знать-то не положено? Так, попробую представить ситуацию. Что бы делала я?

Довольно долго мы сидели молча, напряженно раздумывая.

— Есть! — торжествующе выкрикнула я. — Но тебе придется сыграть роль, войти, так сказать, в образ.

— Готова играть любую роль! — пылко вызвалась Магда. И, облегченно вздохнув, наконец с удовольствием отпила кофе. — Ну, выкладывай!

— Итак, ты работала в тот день на студии. Медпунктом ты отродясь не пользовалась, хотя, разумеется, знаешь о его существовании. И вот в тот день тебе приспичило его посетить. Тебя давно беспокоил локоть. Ты недавно сильно его ушибла, прошло несколько дней, и он все болел и болел… Вот и решила посоветоваться с врачом. Если локоть не устраивает, выбирай что-то еще. Например, хотела посоветоваться по поводу морщинок, о таких вещах с подругами не говорят, еще засмеют — ишь, омолодиться решила, а она специалист. А тебе танцевать хочется или, предположим, считаешь нужным похудеть, но ничего не получается…

— Ну что ты плетешь! — разозлилась Магда.

— Тогда остаемся при локте. Колено тоже сойдет. Что смотришь? Колено может разболеться, а тебе танцевать…

— Кончай с танцами!

— Ладно. Ты хотела посоветоваться с медиками и направилась в медпункт. Знала, что в этой части здания, но где именно, не особо представляла. Поскольку впервые обращалась к телевизионным врачам.

— А вот это как раз правда.

— И вот дошла ты по коридору до конца и увидела ступеньки. Тебя одолело любопытство, мол, интересно, что там Начала спускаться, а там темно, ступеньки крутые… Стала шарить по стене, чтобы найти выключатель. Не нашла и достала зажигалку. Дальнейшее очевидно и понятно даже дураку, никто не прицепится, тем более что ты не просто сбежала, нет, в тебе проявилось чувство гражданской ответственности, и, невзирая на ужас, ты нашла в себе мужество информировать медицинское учреждение. И никто не докажет, что ты не была в шоке.

— Еще как была! Провалиться мне на этом месте!

— Ну тогда, считай, версия у нас есть, ее и придерживайся.

— Ты так мне все убедительно описала, что я и сама поверила. Вот только где этот медпункт располагается?.. Я ведь так и не знаю, где он находится. А тогда ничего не запомнила.

— Это тоже объяснимо, от шока у тебя в тот момент в голове стоял сплошной туман.

— А можно вместо локтя сослаться на тазобедренную кость? Я недавно здорово ударилась о мраморный стол, очень болит и синяк огромный.

Тазобедренную кость я с энтузиазмом похвалила. Впрочем, всю эту историю мы придумали про запас, на всякий случай, если кто-то прознает про Магду. Гораздо больше на роль вестника смерти подходил Ступеньский.

Магда вдруг спохватилась, что еще не все мне рассказала. И заторопилась:

— Телецентр по-прежнему гудит, но теперь все чаще в качестве преступника называются весьма высокопоставленные особы, да такие, о которых и слышать тошно. А все Ступеньский, он подзуживает. Болтает о Вайхенманне, что тот на фильм получил огромные средства, потратил намного меньше, а разницу якобы прикарманил один из воротил по реквизиторской части, называли даже фамилию, но я все равно человека не знаю, вот и не запомнила. Вайхенманн потребовал, чтобы деньги вернули или хотя бы заявили, что они у них. И тогда этот, из реквизиторской, и пришил Вайхенманна, потому что в деле оказался замешанным какой-то политик…

— Выходит, наш преступник сделал карьеру?

— Что-то в этом роде. И наоборот тот, что прикончил Заморского, совсем мелкая сошка. Ну и наконец, все говорят о некоторых авторах, недовольных экранизациями своих произведений, в том числе упоминают и тебя…

— Яворчик? — вспомнился мне вдруг тип, которого называла Миська.

— Ты знаешь Яворчика? — удивилась Магда.

— Нет. И даже не имею понятия, кто он. Однако слышала, что поносит меня безбожно. Так кто же он?

Магда махнула рукой:

— Трудно точно определить. Один из телевизионщиков. У него даже была своя программа, в ней он часто поднимал вопросы преступности, но ничего хорошего не создал, и его турнули. Говорят, кто-то испортил ему самую важную часть, он очень на нее рассчитывал, ну и все лопнуло. Ты к этому как-то причастна?

Я только плечами пожала потому как никогда ничего телевизионного не портила.

Магда заметила, что сам по себе этот Яворчик такого бы не придумал, наверняка от кого-то услышал, и она, Магда, даже догадывается от кого. У Држончека есть оператор, абсолютная бездарь, но с гигантскими амбициями. Эти амбиции в нем просто канкан откалывают, он, дескать, и гений, и великий художник, это он подговорил Држончека заняться тем последним фильмом — мол, таких гениальных кадров мир еще не видел! А этого оператора уже никто из режиссеров не хотел брать, вот он и присосался ко второму несостоявшемуся гению.

— А, так вот почему у него те искусительницы так странно выглядели?

— Да у него все странно выглядит. А фамилии его я не помню. Впрочем, его никто не называет по фамилии, зовут попросту — Пустобрех. Снимать он категорически не умеет, даром что оператор. Дошло до него, что ты разнесла в пух и прах творение Држончека, так он принялся на тебя наговаривать.

— Да пусть наговаривает, может, язык онемеет. И на других тоже грязь льет?

— Ой, главный источник гадостей — Флориан Ступеньский. И чего только не несет! И права, мол, незаконно получены, и автор врет, что ему не заплатили, и все в таком духе. А тут появляется Войлок…

У меня голова шла кругом Господи, ну и клубок лжи и клеветы! И постоянно всплывают авторское право и гонорары, которые автору выплачены не были… Как тут не вспомнить издателей Эвы Марш!

А Ступеньский наверняка затаил злобу на Эву. И пытается именно на нее направить все подозрения, вот изощренная скотина! В принципе, он и на Мартусю зуб имеет, она же не постеснялась в выражениях, описывая его. Так что я не удивлюсь, если и в Кракове вдруг обнаружится чей-то труп. И если бы не Эва Марш, я бы обо всем этом рассказала Гурскому, даже пригласила бы его послушать сейчас Магду.

А та продолжала:

— Тут все так запутано, так взаимосвязано, но каждый раз всплывает одна фамилия. Вот сейчас опять Ступеньский в центре сплетен и слухов оказался, алиби у него нет, и он свободно мог прикончить всех троих. А свидетели в своих показаниях безбожно врут, поскольку он их шантажирует.

— У него есть для этого материалы?

— Еще бы! Но это не такие преступления, за которые грозит статья уголовного кодекса, а так… компрометирующие. Они иной раз бывают пострашнее, каждый дрожит за свое место. Если бы кто-то занялся этим всерьез, вскрылась бы такая афера!.. То-то общественность порадовалась бы, ведь у многих наш телецентр сидит в печенках. Но кому этим заниматься? У нас давно уже смирились и с порнографией, и с бездарными передачами, так что не исключено — этого Ступеньского того и гляди еще человеком года объявят. Но только учти, пожалуйста, все, что сейчас тебе наболтала, — сплошные сплетни и, возможно, выдумки. Нынче каждый мерзавец пользуется случаем, чтобы подложить свинью своему недругу, выкурить этого недруга из телевидения. Лишь бы бросить тень на соперника, занять место поближе к кормушке.

Я попыталась представить себе всю эту массу телевизионного люда и атмосферу, царящую на телевидении, но воображение повернулось ко мне задом и даже выпятило свою… нижнюю часть, явно давая понять, что есть более важные темы.

Уже уходя, Магда вдруг вспомнила:

— Многое наверняка знает Адам Островский. Он часто бывает у тебя?

— Не очень, заходил пару раз. Но он мне нравится, выгодно отличается от остальной журналистской братии, люблю его смелые статьи, в них и смысл, и гражданская позиция. В их профессии таких можно по пальцам пересчитать, редкий экземпляр.

— И вы в хороших отношениях?

— Вроде бы. А что?

— Да ничего. Так просто интересуюсь. Возможно, тебе стоило бы с ним почаще общаться…

И только когда за Магдой захлопнулась дверь, я вдруг вспомнила о ее драгоценном десперадо. Странно, но на этот раз она о нем даже не упомянула…


Гурский нанес мне визит уже на следующий день. Увидев его у калитки, я нисколько не удивилась, только очень обрадовалась: надо же передать ему информацию, полученную накануне от Магды. А еще немного встревожилась — наверняка ведь явился не для того, чтобы сделать мне приятное.

— Если не ошибаюсь, вы хорошо знаете Марту Формаль? — был его первый вопрос. Да и задал он его каким-то ненатуральным, деревянным голосом.

Естественно, я удивилась:

— А мне казалось, вы ее тоже очень хорошо знаете.

Вздохнув, Гурский прошел в гостиную и позволил мне сесть, прекрасно зная, что я не в состоянии разговаривать стоя. Подумал и сел сам. На мой вопрос ответил так:

— Оказалось — недостаточно, она меня удивила, потому и спрашиваю. А вы вчера вечером не уезжали из Варшавы?

— Не только из Варшавы, я даже из собственного дома вечером не выходила, вот разве что выбрасывала мусор. Но мусорный ящик у самой калитки. А так я весь день просидела дома, собирая информацию. Для вас.

— Сейчас мы перейдем к вашей информации, а пока меня интересует отношение пани Формаль к Флориану Ступеньскому.

Вот, оказывается, как умно я поступила! Видно, вести о подрывной деятельности Ступеньского уже вышли за пределы Варшавы и добрались до Кракова, до Мартуси.

Я не стала темнить и с готовностью сообщила, что отношение Мартуси к Ступеньскому — отрицательное. И добавила:

— Даже очень отрицательное. И мне кажется, я вам совсем недавно говорила об этом.

— Ничего, я охотно выслушаю еще раз. И почему же?

Легкое беспокойство переросло в нешуточную тревогу. Что еще стряслось?

— В двух словах не расскажешь. Попробую коротко и о главном. Вы этого Ступеньского лично знаете? Видели ли его когда-нибудь?

— На фотографии. Не очень удачной.

— Тогда придется объяснить словами. Чрезвычайно интересный мужчина, обаятельный, умеет произвести впечатление. Мартуся попалась на его удочку, паршивец охмурил ее в два счета, попытался втянуть в свои махинации, обвел вокруг пальца, после чего отшвырнул за ненадобностью. Этого достаточно?

— Хотелось бы поподробнее.

— О боже… Ну, бабы к нему так и льнут, из-за внешности и умения найти подход к любой. Мужики, впрочем, тоже, не только бабы. Правда, не все, но некоторые попадаются на его удочку, хотя и на другую наживку. Их он берет своей предприимчивостью, умением проворачивать дела, знакомствами во всех сферах, организационными способностями — словом, не парень, а талант, огонь, к тому же с нюхом на прибыльные дела. Будь у него средства, уж он бы развернулся! И многих матерых бизнесменов так и тянет протянуть руку помощи талантливому юноше, хотя на деле у того за душой пустота: ни таланта, ни пробивной силы, ни полезных знакомств, ни умения организовывать — все ложь и одно сплошное мошенничество, но это раскрывается не сразу. Хочу чаю, чаю хочу. А вы?

— Ну, если вы будете, то и я не откажусь…

Вернувшись из кухни, я продолжила:

— А правда такова: он способен на любую гадость, моральных преград для него не существует, пойдет на все, если почует запах денежек. Мартусе он подложил двойную свинью — и в личном, и в служебном плане. Сначала охмурил девушку, очаровал. Она его привлекла тем, что работала на краковском ТВ и считалась очень успешной и перспективной сотрудницей, к тому же она еще и красавица. Он и наплел с три короба: она одна такая на свете, он всю жизнь мечтал такую встретить, полюбил всем сердцем и прочее в этом духе. Потом исподволь проник через Мартусю в телевизионный мир, притворившись этаким наивным сельским пастушком. А там нашел себе других покровителей и покровительниц. Тут-то и выяснилось, что он прекрасно осведомлен о телевизионной кухне, поскольку подвизался в варшавском телецентре. Но поначалу краковяне нарадоваться не могли, какой он смышленый, как схватывает все на лету. И больше всех он поразил некую пани Изу, которую я лично не знаю, она занимала довольно высокую должность на телевидении. И, ни минуты не колеблясь, негодяй порвал с Мартусей ради престарелой, зато увешанной бриллиантами начальственной дамы… Вам бы надо с самой Мартой поговорить, потому как я хорошо разбираюсь в человеческих чувствах, но совсем незнакома с их телевизионными порядками.

Гурский отрицательно помотал головой:

— Нет, в данном случае для меня важнее человеческие чувства.

— Очень мило с вашей стороны. — И я обрадованно продолжала: — Перед Мартусей в то время открывались неплохие перспективы, она получила возможность переключиться с документалистики на художественные телефильмы, о чем давно мечтала, ей предложили должность второго режиссера, и тут вдруг… Подробностей я не знаю, да и не разобралась бы в них, мне лишь известно, что пылкий обожатель именно в тот самый момент подложил возлюбленной грандиозную свинью. При поддержке всемогущей Изы оттяпал у Марты обещанную должность и устроил на нее другого претендента — за бешеные деньги. Кстати, он и у Марты назанимал немалую сумму, но, разумеется, так и не вернул.

— Минутку. Я вас правильно понял? Он должен ей? Не она ему?

— Да что вы! Конечно, он должен ей.

— Хорошо, а дальше что?

— Как я вам и сказала, он бросил Марту за ненадобностью. Впрочем, пани Изу тоже вскоре бросил, использовав ее влияние и финансовое могущество и наобещав другим сотрудникам свое покровительство. При этом все стрелки он переводил на Марту, ведь все считали, что Ступеньский с Мартой — одна сатана и действует он по ее наущению.

— Понятно. А она… не пыталась отомстить?

— Нет, у нее хватило ума и не хватило времени. Она даже расплатилась с теми общими знакомыми, у которых он назанимал денег, ссылаясь на нее. А он, напаскудив в Кракове, быстренько смылся в Варшаву. Пока все его не раскусили и не разобрались, кто тут истинный виновник.

Гурский пристально рассматривал в окно двух кошек на террасе, которые вылизывали друг друга.

— Если не ошибаюсь, пани Формаль — темпераментная особа, не… как это говорится…

— …Не размазня, — охотно подсказала я.

— И попадись он ей под горячую руку…

— А он и попадался, причем не однажды. Он часто наезжал в Краков, а она в Варшаву, как-никак оба работают на телевидении. И на работе встречаются, и у общих знакомых.

— И что?

— Она всегда отворачивается, а этот подлец изображает страдальца, всячески демонстрируя свои поруганные чувства. А поскольку таланта лишен начисто, даже лицедейство у него не получается. Вот и все. Как могла, передала вам вкратце, что знаю. А что?

— Как вы сказали?

— Я спросила — а что? Ради чего я старалась? На фига сдались вам отношения между Мартой и Ступеньским, если не для дела? С таким же успехом вы могли бы расспрашивать об отношениях между нами.

— А что, Ступеньский и к пани подкатывался? И пани позволила себя очаровать?

— Ну зачем молоть ерунду! — рассердилась я. — Подкатывался, было дело. Но как подкатился, так и откатился. Да и не наступлю я снова на те же грабли, ведь подобный экземпляр некогда и мне подвернулся, так что у меня иммунитет. И не смейте намекать, что паршивец пренебрег мною лишь из-за моего возраста или просто мало старался…

— Да бог с вами! Такая мысль мне и в голову прийти не могла, — горячо заверил Гурский.

— Так зачем вам понадобились все эти сведения?

— Минутку… А та информация, которую вы вчера якобы для меня собирали, она о чем?

— Телесплетни. О расследовании я ничего не знаю, вы с вашими людьми держите меня в черном теле, а ведь я уверена, что у вас уже есть все результаты экспертиз…

Последние слова я произнесла с вопросительной интонацией. Гурский вздохнул, но ответил:

— А, сплошь сомнения.

Я решила проявить благородство и первой поделиться новостями.

— Ладно, хоть вы и посадили меня на голодный паек, я все расскажу. Только учтите: ничего, кроме сплетен и слухов, мне не досталось. Однако вам не скажут того, о чем охотно насплетничают мне. Возможно, слухи эти распускает именно Ступеньский. А его поддерживают другие, поскольку у него есть компромат на многих, и он попросту манипулирует людьми. Кем именно? Да их много, но фамилию мне называли одну, сейчас… Выплош? Влохач? Нет… а, вспомнила, Войлок! Что за слухи? Преимущественно о финансовых злоупотреблениях, а попросту о расхищении государственных денег. Благодаря своим обширным познаниям Ступеньский многих в телецентре держит в руках. Но они в долгу не остаются и наговаривают на него. Во-первых, судачат, что у него нет алиби на момент убийств. Во-вторых, все жертвы в последнее время чем-то не угодили ему. И он им мстит. Одного врага отправляет на тот свет, второго оговаривает и устраняет его руками того, который второго возненавидел, третьего… Да, вот еще, пока не забыла, — я беспокоюсь о судьбе Лапинского, приличный человек и замечательный режиссер, добился увольнения Ступеньского, и как бы тот не отомстил ему… Может, стоит позаботиться о его охране?

— Может, и стоит.

— Еще судачат о пистолете, который использовали дважды. Вы эту пушку нашли? Знаете о ней что-нибудь?

— Это я могу вам сказать. Не нашли, но знаем.

— Так чья же она?

— Покойника.

— Спятить можно! Из могилы стрелял? Какого покойника?

Гурский вздохнул, помолчал, но все же раскололся. Приоткрыл-таки завесу служебной тайны. Уже потом я поняла, с чего это он решился ее приоткрыть.

Четверть века назад один из сотрудников милиции за день до ухода на пенсию трагически погиб в Рембертове. Вечером шел домой, наткнулся на грабителей, и так случилось, что один из бандюг угодил камнем ему в голову. Милиционер скончался на месте, а личность швырнувшего камень так и не была установлена. Бандитов было несколько, а когда приехал наконец милицейский патруль, у погибшего милиционера не оказалось служебного оружия. Осталась пустая кобура запасной магазин нападавшие тоже прихватили. Бандитов вскоре переловили, но о пистолете никто из них ничего не знал. Тщательно обыскали сорок две квартиры — тоже безрезультатно. Огнестрельное оружие исчезло, как в воду кануло.

И вот теперь выяснилось, что не в воду — пистолет несколько раз фигурировал «в деле». Пули, убившие Вайхенманна и Држончека, неопровержимо свидетельствовали, что они выпущены из того старого пистолета. Но по прошествии двадцати шести лет уже невозможно было установить, кому оружие принадлежит. За эти годы оно наверняка много раз меняло хозяев. Его могли продавать и покупать, терять и находить и даже дарить и красть. Однако самого пистолета никогда никто не видел. И сейчас он находится у неизвестного убийцы. Разве что тот выбросил его в Вислу. Лично он, Гурский, не верил, что оружие выбросили.

С большим вниманием выслушала я рассказ инспектора, всей душой сочувствуя милиционерам в их опасной и трудной работе, как сочувствовала всю жизнь. И попыталась вселить бодрость в инспектора.

— Все же хоть какая-то искорка да промелькнула. Уверена, вы уже роетесь в архивных материалах той поры, ведь так? Сплошь, наверное, бумаги. Тогда же не было компьютеров? Проверяете каждого, кто вызывает сомнения, в здании ТВ на Воронича осматриваете с лупой все закоулки, из сотен свидетелей выжимаете все возможное, разыскиваете людей, которых невзначай назвали первые…

— И откуда вы все это знаете? — раздраженно начал было Гурский, но спохватился и спокойно закончил: — Глупый вопрос. Так что учтите — я вам ничего не говорил. Вы легкомысленная особа, наболтали мне тут всякой чепухи, за что я вам глубоко благодарен.

— Да что вы такое говорите? — взвилась было я, но тоже спохватилась и успокоилась. — Ну конечно, забыла, с кем говорю. Хотела спросить, откуда вам известно, что я не наплела вранья с три короба, но ведь вы наверняка уже двадцать раз проверили каждое мое показание. Почему-то так получается, что я то и дело оказываюсь причастна к убийствам, но, поверьте, никаких усилий для этого я не прилагаю.

— Может, у вас просто такие активные знакомые?

— Но тогда я, пусть и легкомысленная, предупреждаю: теперь уж буду лгать, изворачиваться, заливать и привирать. Ага, самое главное. Так что там с Мартусей?

— А что, неужели вас не интересуют микроследы? Вы всегда меня о них расспрашиваете. Просто редкая привязанность к этим пресловутым микроследам.

— О, еще как интересуют! Так что там у вас?

— К счастью, преступник не уделил им должного внимания. А может, в отличие от вас, и вовсе не знал, что такие существуют и при расследовании играют огромную роль. Во всяком случае, на местах всех трех преступлений нашли следы одних и тех же ботинок, даже в здании телецентра удалось их выявить. Там, кстати, затоптали в основном ступеньки, на которых лежал убитый. А из этого следует — везде действовал один и тот же преступник. Даже удивительно, почему он в телецентре не стрелял. Вы как думаете, почему?

Да уж… Начать с того, что голова моя была в основном занята Эвой Марш и кассетами с экранизацией ее произведений. Ее! Да за одно это словечко она просто обязана меня отравить или, в крайнем случае, оплевать ручку моей входной двери. Если бы кто-то об экранизациях по моим книгам подумал «мои», мне пришлось бы исхитриться и наплевать самой себе в лицо. Нет, трудно, лучше уж наплевать на собственные туфли. Но ведь в телецентр кто-то явился именно за «ее» экранизацией…

— Пушку не захватил! — вырвалось у меня, прежде чем успела обдумать ответ. — Не было у него при себе пистолета, небось не всегда таскает с собой, тяжелый ведь. А может, побоялся шума? Поэтому ухватил то, что подвернулось под руку, и этим оглушил.

— То есть, по-вашему, он не планировал убийства Заморского?

— Планировать-то он, возможно, и планировал, но мог не знать, что именно там он ему попадется. Просто не подготовился.

Тут только сообразила — опять плету, чего не следовало. Лучше бы мне было промолчать. И крепко сжала губы, да вот только слово не воробей… А Гурский и не скрывал, что мое мнение выслушал с интересом.

— А раз так, — логично заметил инспектор, — тогда зачем он вообще туда поперся? Коли уж это место так редко посещают? А тут вдруг оба отправились туда — и убийца, и жертва.

Удивление заставило меня снова раскрыть рот.

— О, ценная мысль! Может, они и пришли вместе? С кем же, черт бы меня побрал, Заморский не побоялся бы пойти туда как ни в чем не бывало?

«Не с Эвой, — угрюмо подумала я, — уж с ней — вряд ли». А Гурский принялся оживленно развивать свою блестящую идею:

— Значит, круг подозреваемых ограничен небольшим числом знакомых. Итак, вернемся к вашим увиливаниям и вранью, ведь на ТВ нет места честной дружбе, никто там не желает добра ближнему своему…

— А вот это правда, даже и привирать не надо. Хороших друзей там днем с огнем не найдешь. Но тут я вам ничем помочь не могу, людей плохо знаю, и то многих лишь в лицо, даже фамилий не помню. Не говоря уже о группах и шайках… Но одно знаю твердо: все, как один, не любят меня. Даже если в личном плане равнодушны к моей особе, то в служебном на дух не выносят. Вам бы, пан инспектор, с Мартусей побеседовать, она в самом центре этого сплетения амбиций. Или с Магдой, та еще лучше знает людей с телевидения…

— А почему же они вас так не любят?

— Да не время сейчас рассказывать всю эпопею! Мартуся…

— Микроследы также оставлены орудием убийства, — не слишком вежливо перебил меня следователь. — Даже я бы сказал, «следы» без микро. Вам ни за что не отгадать, учтите, королевский скипетр тут ни при чем.

— Тогда сами скажите!

— Как-то даже неудобно говорить, выглядишь дурак дураком. Я ведь не историк. Кажется, ошибка реквизиторов…

Заинтригованная сверх всякой меры, я исступленно выкрикнула:

— Ну?!

— Сознаюсь, нашей заслуги в этом нет, открытием мы обязаны уборщице. Некая пани Виолетта, триста раз повторив, что к убийству она ни в малейшей степени не причастна, сообщила следствию, что уже давно на ящике у дверей лежит нечто, что давно следует выбросить. Не будучи уверена, что имеет право без прямого указания начальства что-либо выбрасывать, она на всякий случай до выяснения данный предмет не выбросила, все собиралась спросить о нем, да как-то забывала. Так и не спросила у начальства, а теперь спохватилась, а его уже и нет! Она его не трогала, не знает, важно ли это для нас, но решила сказать, чтобы потом не сваливали на нее.

— Просто чудо! — восхитилась я. — Ну так что это было?

— Точно не знаю, да и никто не знает, буздыган или пернач, вид булавы. Или вообще неправильно изготовленный реквизит, впрочем, пусть об этом думают историки и реквизиторы, не моя проблема Главное, что у них там никто такого не помнит.

— Даже пани Данута?

— Даже она. Так привыкла к этому предмету, что перестала обращать на него внимание. Впрочем, эта псевдобулава лежала в сторонке, никому не мешала, в глаза не бросалась.

— Мне почему-то всегда казалось, что пернач — это нечто мягкое, а буздыган, наоборот, очень твердый, — задумчиво рассуждала я. — А пани Виолетта не пощупала его?

— Нет, щупать не щупала, но описала очень подробно. И выходит, это был несомненно буздыган с прикрепленным к нему плюмажем из перьев. Точнее, так ей кажется, что плюмаж из перьев и шерсти. Некогда он был зеленого цвета и наверняка пышным, теперь же полинял и полысел. Описание уборщицей непонятного предмета просто идеально соответствует ранам на теле покойного. Даже то самое полинявшее зеленое нечто оставило следы. Уборщице показали снимки различных буздыганов, и один из них она выбрала безошибочно.

Такое орудие убийства мне понравилось.

— А убийца, насколько я поняла, унес его с собой?

— Унес.

— Но ведь это жуткая тяжесть. И камеры не запечатлели кого-нибудь, сгибавшегося от поклажи?

— Камеры многих сгибавшихся запечатлели, в телецентре часто носят тяжести. Скажем, камеры, штативы, прожекторы… Много всего.

Воображение, получив новую пищу, тут же заработало на всю катушку. Заморский обнаружил кассеты со своим паршивым шедевром. Убийца увидел его, когда тот выходил или чуть-чуть раньше (следов битвы в архиве не было обнаружено), взгляд его упал на подходящую палицу, он схватил ее, догнал Заморского на лестнице, хорошенько размахнулся и нанес удар один повыше, другой пониже. В общем, трахнул изо всех сил. И сбежал. Буздыган забрал с собой, поскольку оставил на нем следы. Смылся с вещдоком.

Я вкратце изложила инспектору мое видение случившегося. Гурский похвалил концепцию и признался, что менты пришли к таким же выводам.

Гость уже собрался уходить, а я все пыталась вспомнить, что же еще хотела у него узнать. Ведь очень важное.

Ах, ну да!

— Погодите, пан инспектор, вы же мне так и не сказали, что вам требовалось от Мартуси? Не можете же вы предположить, что она… О нет, только через мой труп!

Мой труп ему явно не требовался. Гурский задержался в дверях.

— Ну ладно. Не следует мне это говорить, да так и быть. Только учтите — никому ни слова! К тому же я еще не до конца уверен. Видите ли, мы получили сигнал от краковской полиции. Все указывает на то, что вчера вечером пани Формаль убила пана Ступеньского в подземельях «Алхимии» на Казимеже…

Я так и осталась стоять, разинув рот…

Езус-Мария!


— Как гром средь ясного неба! И все произошло на вечеринке после ремонта, ничего особенного я не сделала, но, если честно, вышло неплохо, и вдруг вижу ее! Узнала сразу же, ведь столько лет прошло, даже сама удивилась, а еще больше удивило меня то, что и она меня сразу узнала. Бросилась расспрашивать, и оказалось, что она во Франции уже с полгода, а меня разыскала через дальних знакомых. О, лестница! Я первый раз в твоем доме, ты же зарекалась уже раз и навсегда покончить с лестницами, а это что?

Свой монолог Лялька начала еще у калитки и болтала не переставая.

Она тоже свалилась на меня как гром среди ясного неба.

— Не обращай внимания, я дом строила для себя, а эта лестница ведет на второй этаж в комнаты для гостей. Я туда не хожу.

— Понятно. Так вот, больше тебе не надо ее искать, сама нашлась. Но тут у вас бог знает что творится, так она просила меня разобраться и сообщить ей, потому как сама боится сюда соваться. Представляешь, на родину боится возвращаться! Да мне все равно, чем накормишь, а вот бутылка, не гневайся, это я символически привезла… а к тебе ехала на такси, самой бы не найти твое новое жилище. Да и Варшава изменилась, нет, теперь — только на такси.

— У тебя, как всегда, очень мало времени, наверное?

— Да уж, времени в обрез, — с горечью подтвердила Лялька и плюхнулась на диван. — А вообще-то я приехала к кошке.

Заявление гостьи повергло меня в легкий шок. Нет, с такой стремительной сменой тем мне не справиться. В голове и так сплошной хаос после визита Гурского, а тут Лялька со своими сенсациями, как бы мне умом не тронуться от этакой карусели. Может, пронумеровать темы и все обсуждать по порядку?

А Лялька продолжала тараторить:

— Миська сломала правую руку, вот в этом месте, вроде бы называется предплечье, правильно? Уверена — нарочно сломала. Для работы никакого урону, поскольку работает в основном головой, а по хозяйству суетиться нельзя. И такая довольная, ты бы видела! Буквально светится от счастья! О, ты решила откупорить красное?.. Очень хорошо, и не удивляйся, что я трещу без умолку, мне надо выпустить пар, не то лопну, если не выговорюсь. Как про ее руку услышала, так с тех пор и трясусь, точно в желтой лихорадке, и счастье, что хоть какие-то из новостей приятные… Каська пришла в восторг от Эвы Марш, принялась читать все ее книги подряд, забыла и про Интернет, и про тусовки, и в ванне читает, и за столом, ты не представляешь, говорит, как прикольно пишет пани Марш и ничего общего с фильмами по ее книгам. За столом она даже старается есть помедленнее, чтобы больше прочитать, и это ей на пользу, надо бы немного сбросить вес. Да что там, так она увлеклась, что решила податься в журналистику, критиком станет… А я не возражаю. Лучше критика, чем восьмитысячники… Что смотришь? Просто ее парень повернутый на Гималаях, кретин несчастный, и ее с толку сбивает. Я ей дам Гималаи! Пусть он подавится своими Гималаями, а я не допущу погибели ребенка!

В последнем я целиком и полностью согласилась с Лялькой. У меня тоже дети имеются, и их судьба меня тоже беспокоит.

— Да что ты опять умчалась в кухню? Никогда особым гостеприимством ведь не отличалась, не могу я за тобой бегать, посиди спокойно, вот ведь есть какой-то закусон… что это? Сыр? Вот и чудесно, ставь и садись.

Сыр я вынуждена была притащить в гостиную в таком виде, каким вытащила из холодильника — одним куском, даже не успела достать тарелки, ножи, вилки, хорошо хоть прихватила разделочный мясницкий нож и доску с остатками помидора, ну да помидор не отрава, а Лялька не привереда.

— …Сегодня я прилетела в полдень, надо было кошку отвезти к ветеринару, Миська нянчится со своей драгоценной рукой, а кошка толстенная и тяжеленная как колода, скоро окотится…

— А ее парень? — поинтересовалась я.

— А у него аллергия на кошек, причем достаточно даже глянуть на кошку издалека. Очень полезный недуг, можно не посещать нашу мамулю, поскольку у нее три кошки, Миське пришлось и свою ей подбросить из-за парня.

Презрительно фыркнув, я указала на террасу, где нежились на скупом солнышке семеро из моих питомцев.

Любуясь моими кошками, Лялька продолжила кошачью тему, заявив, что у ее матери кошки домашние, а это совсем другое дело.

— Ну свозила я кошку к ветеринару, у нее гноится ухо, а матери наврала, что доктор прочистил Флорке ухо под наркозом… Флорка, ну и имечко для кошки! А после наркоза, чтобы кошка пришла в себя, надо подержать ее на руках, желательно несколько часов. Словом, заняла я мамулю делом и сбежала, предупредив, что вернусь поздно, пусть уж там без меня дежурят у одра страдалицы. Так что тут у вас происходит?

— Да ничего особенного. Просто трупы. Это ты рассказывай, что у вас происходит?

Лялька почему-то страшно обрадовалась моему ответу.

— Ну конечно, трупы! Эва говорила то же самое, она этого опасалась…

И только тут до меня дошло: раз Эвы нет в Польше уже полгода, лучшего алиби и не придумать, так что мне не надо увиливать и отмалчиваться. И Гурскому тоже не придется выкручиваться и лгать, как он мне пообещал. Значит, необходимо как можно скорее сообщить ему эту радостную новость! Я уже потянулась к телефону, да отдернула руку. Успеется, ведь кто его знает — вдруг сразу захочет приехать, узнать, что я могу еще рассказать без утайки. И отнимет у нас с Лялькой время, а его и без того кот наплакал. Позвоню позже.

— …А она тогда выдержала, не впала в депрессию, только не могла уже всего этого переносить и, чтобы не впасть, из Польши сбежала. Что издатели вокруг пальца ее обвели — наплевать, как-нибудь переживу, говорит, о судебных процессах даже не думает, останусь, говорит, белой и пушистой, нет желания ввязываться в их дерьмовые войны, а если дерьмом друг в друга швыряться, так мыла не хватит отмываться потом. И про ее мужа, что в Швейцарии сидит, я тоже узнала. Три года с ним прожила, потом развелись… А тот шум поднял, дескать, какая-то ненормальная ей из Польши звонила…

— Это я! — радостно сообщила я.

— А я так и подумала. Номера телефонов, которые просили передать Эве, он ей факсом переслал, дескать, некогда висеть на телефонах…

— А сын?

— Ему тоже некогда. Сплошная школа. Что-то много там было номеров, нет?

— Может, вместе с твоими он ей и мой переслал?

— Вот и хорошо. А, ну да, наверное, так на меня и вышла. Позвонила на работу, там ей сказали, что я сдаю объект, вот она и примчалась. Слушай, она и в самом деле боится. Нашу прессу читает, знает, какая у нас резня беспозвоночных происходит, опасается, что она тоже каким-то боком в этом замешана. А вчера утром узнала, что некий Заморский — по ее словам, гнида во всех отношениях, ни ума, ни культуры, — тоже убит, пришили, уже третий из кровопийской братии, хотя ей, Эве, лично хватило бы и первых двух, меня же очень заинтересовал Вайхенманн, я уж подумывала — не твоя ли работа. Даже попыталась вычислить, уложилась бы ты во времени?..

— Не уложилась бы.

— Нет? Какая жалость. А то была бы у тебя заслуга перед нашим обществом, да еще какая! Но Эве жизнь отравил третий, именно гнида Заморский. Как только она узнала, что и его замочили, перепугалась, что теперь на нее подумают…

— Да с какой стати?

— Там у вас остался один такой… ну, мразь полнейшая, как его… Станьский? Супеньский? Ну да неважно. Так это он их убивает и Эве приписывает, ему такое сварганить — раз плюнуть, и лучше чужими руками. Ее врагов пришивает, а заодно и своих. Мстит ей и распускает сплетни про нее, и такой активный, гад, чего только не выдумает, чтоб Эву подозревали. Эх, я бы его сама вырубила, да где мне, а уж Эва чего только ему не желает, но, знаешь, выражается так культурно — уши вянут слушать, желает ему амнезии пополам с дебилизмом меня колотун бьет, когда на нее смотрю, а она говорит — простой черной оспы на него мало…

— Теперь можешь успокоиться, — перебила я Ляльку и подлила ей вина.

Остановленная на полном скаку, она изумленно уставилась на меня:

— Почему?!

— Во-первых, фамилия его Ступеньский…

— Как?

— Ступеньский!

— Точно, я же помню, что лестница!

— Ну да, ступеньки… И ради бога, назови мамулину кошку как-нибудь иначе… А то Флорка, Флориан… Видишь ли, этого Ступеньского зовут, точнее, звали Флорианом…

Лялька так была занята кошкой, что даже пропустила мимо ушей прошедшее время в моем сообщении.

— Да не получится, она уже привыкла, ей шесть лет, а для кошки это возраст, поздно переучивать. Пускай твой Флориан свое имя сменит!

— Он не может. Вообще уже ничего не может. Так получилось, что именно сегодня, часа за два до твоего появления, я узнала, что его тоже убили. Четвертый по счету, улавливаешь? В Кракове его прикончили.

Схватив бокал, Лялька залпом выпила вино и невидяще уставилась в окно, за которым все так же нежились на солнышке кошки. Я не торопила ее, давая слеша опомниться.

Наконец Лялька что-то для себя решила. Во всяком случае, так я заключила из ее мрачного резюме:

— Ну и что? Опять могут Эве приписать. Дескать, бросал на нее тень, вот она и расправилась с ним. А почему в Кракове?

Я только плечами пожала:

— А черт его знает! Разве что специально позволил себя там убить, чтобы теперь еще и на Мартусю пало подозрение.

— Кто такая Мартуся?

— Моя приятельница. Трудно описать ее в двух словах.

— А ты попробуй.

— Ну ладно. Молодая… очень красивая. Прекрасная документалистка на ТВ. Режиссер. Давно мечтает переключиться на художественное кино, и несколько лет назад такая оказия подвернулась, но тут, как назло, на горизонте появился Ступеньский и перебежал ей дорогу.

— А он сам каков? — поинтересовалась Лялька. — Когда-нибудь что-нибудь делал не отвратительное?

— Даже если и делал, я о таком не слышала. А Мартусю он подставил, можно сказать, со всех сторон — и в любовном плане, и в служебном, да еще назанимал у нее денег, а долг, разумеется, так и не вернул…

— И она его убила? Да что ты такое плетешь! Никто не убедит меня, что кредитор убивает своего должника. Вот если бы наоборот. Она нормальная?

Я ответила, подумав:

— В общем — да. Не во всем, но вот как раз в этом отношении — вполне нормальная. Хотя… кто знает… если в аффекте — могла и забыться. Иногда, правда, бывает несправедливой, ссорится с людьми напрасно…

— В каком смысле напрасно?

— Напрасно только иногда. А так ссорится правильно. Но уж если разойдется, то действует необдуманно, очень требовательна и от людей порой требует невозможного, даже не отдавая себе в том отчета.

— Выходит, тоже пиявка, но такая… не меркантильная, не для собственной выгоды…

— …а просто считает, что так будет лучше. Не для нее лично.

— Значит, суть ее мы с тобой определили. А что дальше?

— Определили также территориально. Она живет в Кракове.

— Погоди, не так быстро, не догоняю. И мне надо перестроиться. Она что же, и в самом деле прикончила этого, как его… Ступеньского… в Кракове?

Я заставила себя притормозить.

— Во-первых, это страшная тайна, мне ее сообщили с условием никому не говорить, и я пообещала. Так что ты…

— Могила!

— То-то. Во-вторых, откуда мне знать, что это сделала именно она? Это у краковских ментов так получается.

— Что-то очень быстро получается, если это только сегодня…

— Вчера вечером. Да я никаких подробностей не знаю, лишь место, где все случилось. Там я была один раз и чуть насмерть не убилась, это старинное здание, сплошные лестницы, причем и лестницы, и даже полы жутко неудобные, каменные и неровные, освещение там интимное, такое, знаешь, вроде бы средневековое, под ногами сплошь мусор и экскременты, а я специально приоделась и туфли на высоких каблуках напялила. Кстати, в полутьме этого никто, увы, не заметил.

— Кроссовки следовало было напялить, — поучающе заметила Лялька.

— Да у меня их сроду не было. И сразу хочу тебя предупредить — действительно этому твоему Ступеньскому удалось основательно запутать дело, так что тут почти утвердилось мнение, будто это именно он всех убивал. Устранял конкурентов. А теперь, гад, сам подставился под топор, чтобы всем вконец задурить головы, того и гляди общественное мнение опять свернет в сторону нескольких убийц, когда каждый убивает следующего и сам погибает.

— А тогда при чем же она, эта твоя полупиявка? Еще неизвестно, не она ли вообще поработала над всеми вашими беспозвоночными.

— Исключено, разве что только силой воли или, так сказать, дистанционно: она в Кракове, они в Варшаве.

— А сюда не могла на минутку заехать?

— Сомневаюсь, но это легко выяснить.

— В черную магию не верю. Не могла же она, в самом деле, слепить из воска фигурку и проткнуть ее шляпной булавкой. Откуда в наше время шляпную булавку взять?

— В Кракове, как известно, сохранилось много памятников старины, — заметила я ни к селу ни к городу.

— Вот я и говорю — убийство на расстоянии вполне реально, именно поэтому Эва так нервничает. Ведь чего проще: нанимаешь специалиста — и дело в шляпе, все так поступают, правда, энную сумму придется выложить. Эта твоя Мартуся богатенькая?

— Нет, так что можешь сразу исключить.

— А она любила их? Я имею в виду убитых.

— А это исключи тем более.


— Но ты сказала — она красивая. А это те же деньги. Ведь или наличные, или расплата натурой, красивая баба из мужика что хочешь сделает, впрочем, смазливый мужик из бабы запросто веревки вьет…

Я деликатно позволила себе заметить, что Мартуся — не мужик, но Лялька уже разогналась:

— Хотя голубые отпадают, разве что один ради другого пожертвует собой, но здесь я пас, слишком мало встречала гомиков, да и те были тихие. Так что тут мог какой-то мужик постараться ради нее. Но тогда выходит, что все они ей осточертели до такой степени, что он из любви всех мочил по очереди? Или воспользовался случаем и прикончил конкурентов? А попутно оказал услугу Эве Марш? И что получается? Что он их обеих любил? Ой, кажется, меня не туда понесло…

— Разве что самую малость. Ты собиралась рассказать об Эве.

— Ну да, конечно. И тут у меня всякие сомнения… Знаешь, когда она мне об этом говорила, у нее тряслись руки и даже зубы стучали, так была напугана! И пыталась все сразу объяснить, так что я не очень-то поняла. У нее к тому времени уже был один хахаль, приходящий, она сказала — с мужчинами всерьез больше не связывается, предпочитает свободу. Это я как раз смогла понять. И этот ее приходящий хахаль посоветовал ей уехать. И даже заставил это сделать. Эва призналась, что перед бегством из Польши она была на грани нервного расстройства. Ну и уехала, а теперь вдруг узнает, что там мор на режиссеров и как-то этот мор ее касается. Вот и велела мне все досконально разузнать, точнее, умоляла со слезами на глазах. Хочу, говорит, наконец знать, нет ли случайно в этих смертях и моей вины и стоит ли испытывать угрызения совести. Потому как ей очень неприятно от того, что новость про последний труп обрадовала ее страшно, а это ведь негуманно и вообще… и вообще, не из-за нее ли резня? Признаюсь тебе как на духу — меня этот вопрос тоже беспокоит, хотя я бы скорее на тебя поставила, но раз ты открещиваешься, значит, так оно и есть. Тогда расскажи мне все, что об этом знаешь. Надо успокоить Эву, уж больно исстрадалась баба.

— Ладно, расскажу. Но ты угодила в самое яблочко. Слушай, а почему она бросила писать?

— Эва призналась, что после очередного сценария, который состряпали по ее книге, на нее такое отвращение напало — сил нет! И выходит, что руку к нему приложил третий покойник. Когда Эва рассказала, как ее, недотепу, обмишулили по всем статьям, даже мне плохо сделалось. Но она уже снова пишет, пришла в себя, почти готовы две книги, однако пока публиковать не решается, поскольку не верит ни одному издателю. Ее новый хахаль — он, кажется, юрист — советует организовать собственное издательство, и она склоняется к этой идее. Они даже предприняли некоторые шаги, Эва отправилась в Польшу, но тут началась эта кошмарная неразбериха, и она снова сбежала. Ты как думаешь, она права в своих опасениях?

Я оглядела стол — незаметно мы прикончили и сыр, и соленые крекеры, и даже вино. Лялька разлила по бокалам остатки.

— Ничего удивительного в отстреле пиявок нет. Но кто этим занимается — неизвестно. Во всяком случае, мне. И даже если последнюю пиявку прикончила Мартуся, мне плевать… Но знаешь, боюсь, менты действительно могут покойников как-то увязывать с Эвой Марш. Между нами: я именно на нее думала. Какое счастье, что она к этому времени уехала из страны!

— Да, вовремя слиняла.

— А свидетели найдутся?

— Какие свидетели?

— Ну, которые смогут подтвердить, что все это время она где-то там, за рубежом, ошивалась? А то вдруг прыгнула в самолет, слетала сюда, прикончила паршивца — и быстренько обратно. Ведь из Парижа до Варшавы можно добраться гораздо быстрее, чем до Варшавы из Кракова. Ей придется по минутам свое алиби расписывать. Я могу тебе назвать даты и время, пусть она там сориентируется и подумает о надежном алиби. Ты сможешь с ней связаться?

— Да, по телефону…

— А где она вообще в Варшаве живет? Если не на улице Винни-Пуха, то где? И где проживает этот ее хахаль? Как его, кстати, зовут?

— О боже… Понятия не имею. Зовут Хенриком, а вот фамилии не знаю, она в разговоре ни разу не назвала его по фамилии, а мне ни к чему. Да у нас и времени-то почти не было! Все работа и работа.

— Нельзя столько вкалывать! Я тебя имею в виду, а не истребителя пиявок. По мне, так он пусть продолжает в том же темпе.

— А что делать, — вздохнула Лялька — Уже пенсия маячит на горизонте, вот и хватаешься за все, что подворачивается. У нас, дизайнеров, ведь жуткая конкуренция! Хотя, не хвалясь, скажу, что я тетка ушлая… Так вот, все в жуткой спешке, и неудивительно, что я чего-то забыла спросить у Эвы… Хотя она говорила, где он живет, точно не в центре, где-то на окраине Варшавы… Она оттуда в свое время из-за каких-то сложностей съехала, и вообще квартирный вопрос скоро сведет ее в могилу, это не мои измышления, она сама жаловалась. Мне бы после нашей сумбурной встречи с Эвой следовало у себя в голове все упорядочить, но ты уже поняла — сплошная запарка…

— Тогда самое главное, — попросила я. — Скажи, я правильно поняла, что она скрылась от мира из-за проклятых экранизаций ее книг, именно они доконали писательницу?

В ответ послышался отчетливый зубовный скрежет, и лишь спустя какое-то время Лялька сумела членораздельно произнести:

— Выбирай слова, ты же писательница! Не экранизация, а компрометация, звучит похоже, но совершенно разные понятия! Услышав слово «экранизация», Эва почти теряет сознание и за сердце хватается. Ей, бедняге, пришлось стать свидетельницей такой сцены: в книжном две женщины покупали книги, одна из них взяла в руки Эвину книгу, а ее спутница громко, на весь магазин, предупредила: с этой Марш осторожнее, если книжка под стать кино, так лучше повеситься, чем читать такую дрянь!

Похоже, прав Адам Островский — испоганенная экранизация и в самом деле мощная антиреклама.

Лялька же продолжала:

— А сценарий… о, именно к сценарию этот Перилович…

— Ступеньский!

— Хорошо, Ступеньский, постараюсь запомнить… К сценарию и приклеился этот подонок! И говорит, что уровень текста там ниже плинтуса.

— Это Ступеньский так говорит?!

— Нет, Эва. По ее словам, сценарий — настоящая катастрофа, и виноват в этом Ступеньский…

У меня дыхание перехватило, и я захлебнулась вином.

— Свинья, паскуда, мразь подзаборная! Лисий глаз!

Предусмотрительно отставив от губ свой бокал, Лялька энергично закивала, соглашаясь с моим мнением о Ступеньском.

— Целиком и полностью согласна с тобой! Эва, прочитав сценарий, даже не стала вникать в другие детали — всем распоряжался Ступеньский, который высосал из ее книги все соки. Типичная пиявка! Человек ее старается отодрать, а пиявка продолжает сосать…

— Продолжала! В прошедшем времени.

— Ну и слава богу, передай от меня сердечную благодарность Мартусе… Ступеньский жил в том же доме, что и Эва, дверь в дверь, потому она и скрывалась у хахаля. А тут еще чертово издательство, там ее обвели вокруг пальца самым бессовестным образом и поставили перед дилеммой — одно из двух: или она расторгнет договор, и тогда судебный процесс, или ее следующая книга — для них. Срок действия договора закончился в мае, так что она разделалась с издательством… Слушай, я не уверена, все ли передаю тебе именно так, как она мне рассказала, я могла чего-то в ваших издательских делах не понять…

— Пока все верно, я подозревала как раз нечто подобное. Ты говоришь — срок действия договора закончился, это просто счастье, теперь она может делать что захочет. Книг ее в продаже не осталось, они же их не переиздавали и даже допечаток не делали из боязни окончательно поссориться с автором, тогда она бы не выдержала и сама обратилась в суд. Она права, пришлось бы швыряться дерьмом друг в дружку, а тут бы еще вскрылись телевизионные финансовые подтасовки… знаешь, все это сложно, пришлось бы до утра тебе объяснять.

— Так не объясняй, я все равно не пойму. Только у нее получилось еще хуже, потому что какие-то деньги ей все же дали, а она взяла, не зная, за что платят, и теперь у нее голова идет кругом…

— А, вот теперь я все поняла. А на телевидении такие сплетни распускали… Договор не подписала, а гонорар получила… Будь я на ее месте, тоже не побежала бы судиться…

— Почему? — не поняла Лялька.

— Дело спорное, а кроме того, в суде я бы выглядела последней идиоткой. Представляешь, как мне нужна такая реклама!

— Все-таки реклама… Но погоди, она сказала еще кое-что, как теперь я понимаю — о Ступеньском. Так вот, Эва сказала, что этот тип с ее папочкой что-то такое комбинирует, но вообще-то о ее папочке я ничего не поняла. Кажется, она же их и познакомила в свое время, «в приступе помутнения рассудка», как она выразилась. Это случилось в самом начале ее знакомства со Ступеньским, она еще не разобралась в нем. Мать увидела их на улице вместе и чуть ли не силой затащила домой, там Ступеньский и встретился с ее папочкой. А папенька был тот еще тип!

— Это я как раз знаю, мне их соседка много чего порассказала о папочке. На месте Эвы я бы сбежала куда угодно, хоть в Австралию, дальше уже некуда. Хотя… можно проверить на глобусе.

Мы переместились в кабинет, где стоял глобус. Чтобы не ошибиться и проверить, что же находится еще дальше Австралии, Лялька предложила перевязать глобус проволокой, но я и без проволоки догадалась, что речь могла идти лишь о Новой Зеландии. Ну и прекрасно, климат там получше австралийского. Таким образом мы наметили будущее Эвы Марш — пусть катит в Новую Зеландию!

Лялька вдруг вспомнила, что из-за всей этой сумятицы Эва решила совсем переселиться с улицы Винни-Пуха. А я пожалела, что все-таки не пронумеровала все темы, которые нам с ней надо успеть обсудить.

— …Ведь она все равно там не жила, — понеслась Лялька опять с бешеной скоростью, — ей, бедняге, приходилось скитаться по разным квартирам, то кто-то из знакомых был в отъезде, можно перекантоваться у него, то жила у хахаля, то просто снимала комнаты, то возвращалась в свою квартиру, если отец куда-то уезжал, но ей надоело так скитаться, и она решила найти постоянное жилище, чтобы навсегда исчезнуть из поля зрения кровопийцы Ступеньского…

Я успела вставить, что теперь в этом уже нет необходимости.

— А, и в самом деле, — спохватилась Лялька. — Значит, ты мне на всякий случай назовешь точное время — дни и часы, на которые ей необходимо алиби.

— Ну да, я тебе это уже сама предложила. И лучше бы ты сразу записала. У тебя есть чем писать?

У Ляльки оказалась в сумочке шариковая ручка, бумаги же в моем доме было достаточно. Я откупорила следующую бутылку вина и принялась без зазрения совести раскрывать Ляльке тайны следствия.

— Начнем с первого трупа. В случае Вайхенманна обнаружено множество отпечатков пальцев и порядочно следов обуви — в палисаднике. Точнее, менты догадались, что это следы чьей-то обуви, потому что все они оказались залиты водой…

— В палисаднике? — удивилась Лялька. — Откуда там вода?

— Он устроил автоматическую поливку, вода включалась в определенное время и в критический день и час самостоятельно включилась как раз перед тем, как был обнаружен труп. Об этом я узнала не от следователей, а от пана Тадеуша.

— И труп тоже залило? — поинтересовалась Лялька.

— Нет, он лежал на террасе, а вот убийца ходил по траве, но вряд ли намок. Полицейский врач считает, что поливалка включилась примерно через час после убийства Вайхенманна. Выходит, убийца сбежал сухим. Менты в этом расследовании зачислили в подозреваемые, во-первых, меня, во-вторых, Вальдемара Кшицкого, ассистента покойника, но Магда этого Кшицкого оправдывает… Холера! — отвлеклась я. — А есть ли у Кшицкого алиби? Хорошо бы было, потому как я на его стороне, а одной Магды может не хватить…

Лялька сурово перебила меня:

— Вот, теперь ты отвлекаешься. Я не знаю ни Магды, ни Кшицкого, давай диктуй дальше, не сбивай меня, ну что схватилась за мобильник, потом ей позвонишь.

Я послушно вернулась к Вайхенманну:

— Еще покойник был на ножах с одним типом, писателем, которого я на дух не выношу, а он у него еще и в сценаристах ходил. И представляешь, эта скотина Вайхенманн, кроме Коссак-Щуцкой, нацелился еще и на экранизацию Тырманда! Ему, видите ли, тырмандовский «Злой» покоя не давал, а что эта пара нечистых способна была сделать из «Злого», я и думать не хочу! Надо все же иногда и о собственном здоровье позаботиться. По слухам, на этой почве между Вайхенманном и сценаристом возникли серьезные разногласия, и я лично поставила бы на сценариста, но у полиции могут быть свои соображения. На Тырманда ставить не могу по уважительной причине, все-таки он давно на том свете, но полиция обнаружила в бумагах Вайхенманна очень пренебрежительные замечания по сценарию… Хотя, с другой стороны, если бы Вайхенманна прикончил соавтор по их общей попсе, убийце следовало бы листки с этими замечаниями прихватить, так что и не знаю… Впрочем, судя по всему, убийца вовсе не входил в дом, палил из садика. В подозрительных числятся еще несколько человек, с которыми я не знакома, даже и фамилий их не запомнила, но мотивы у всех одни и те же, так что их может спасти лишь железное алиби…

Лялька опять призвала меня к порядку.

— Ты же обещала назвать точную дату и время!

— Правильно, минутку, загляну в свой календарик.

Заглянула и продиктовала Ляльке все, что требовалось.

Пошли дальше.

— Пока я еще не знаю, как пришили Ступеньского, — недовольно заметила я, — Вайхенманна же и Држончека прикончили одинаково — выстрелами из огнестрельного оружия. Заморского огрели по голове твердым и весьма декоративным предметом, а вот что случилось со Ступеньским — понятия не имею. Боюсь за Мартусю, никак не могу до нее дозвониться, ни до нее, ни до ее дочки. Но она вряд ли носит при себе предметы убийства, а поскольку Ступеньский давно перебрался в Варшаву, Мартуся вряд ли могла ждать, что случайно наткнется на него в Кракове.

— Ты сказала, что там здание старое и все кругом каменное, — задумчиво произнесла Лялька. — Мог случайно свалиться какой-нибудь камень.

— Кто знает…

— Послушай, а у этой држончки — есть такая декоративная травка, — у Држончека что нашли?

— Тоже отпечатки пальцев, множество текстов в компьютере и прорву бумаг. Преимущественно отрывки «художественных» произведений, вроде бы он наметил три новых сценария, один хуже другого. И попытки переделки в кинофильмы нескольких книжек, среди них одна, которую я очень люблю, и уже за одну эту книгу своими руками бы его придушила!

— Меня как-то не удивляет, что ты числишься у полиции в подозреваемых, — логично заметила Лялька. — Да и Эва очень подходит, ей просто невероятно повезло, что она уехала из Польши. А не найдется ли еще кого, кто был бы прикончен так же или похоже?

Я прямо-таки обиделась за наших нерасторопных убийц.

— Смеешься? Со времен Шекспира… хотя нет, еще с Гомера начиная и до наших дней набралось бы несколько сотен.

— Нет, оставим в покое мертвых, что они могут? Разве только пугать по ночам. Я лично не верю ни в какие проклятия мумий. Ну представь себе какую-нибудь Эмилию Бронте, дочь пастора, точнее, ее призрак, хватает это привидение пушку и палит из нее. Тут у вас кто-нибудь заинтересовался такой массовой гибелью творческих работников?

Я задумалась и поняла, что не могу дать определенный ответ.

— Видишь ли, точно не знаю… Из опасений подставить Эву Марш я не позволяла себе слишком акцентировать внимание полиции на этой линии, но, боюсь, поздно спохватилась. В свое время я слишком много болтала насчет бездарных паразитов, высасывающих жизненные соки из творческих личностей. Даже в присутствии органов правопорядка исхитрилась наговорить что-то такое. Правда, полиция обычно ищет конкретные мотивы убийства — ограбление, конкуренция, любовь-ревность-месть. Мотивы литературного плана их вряд всерьез могут заинтересовать, даже если кто подскажет. Правда, есть среди полицейских один, который над этой линией задумался, но ведь только он один. Впрочем, раз у Эвы есть алиби, я могу более настоятельно подсовывать им свои соображения.

— Правильно, подсунь, возможно, тогда они и раскроют преступления. Мне самой интересно. А теперь о личном…

Продолжить я Ляльке не дала, поскольку мои кошки разом начали испускать чуть ли не кожей ощутимые флюиды. Я-то знала, в чем дело — пришло время трапезы. Через большое окно, выходящее на террасу, кошки смотрели на меня, посылая сигналы о том, что пора бы о них вспомнить.

Лялька пережидала перерыв не просто терпеливо, но и с видимым удовольствием Оно и понятно. Если человек любит кошек, ему всегда приятно наблюдать за ними. Кошки вообще действуют успокаивающе на нашу нервную систему, общение с ними смягчает нрав любой, даже самой стервозной язвы. Если, конечно, язва любит кошек.

Раскладывая по мискам еду, я поделилась соображениями насчет успокоительного воздействия кошачьей ауры на дурных людей. А Лялька выразила сомнения насчет воздействия кошек на злодеев, поскольку это воздействие испытывают лишь благородные натуры, и тут же вспомнила еще об одном моменте, касающемся Эвы Марш.

— Знаешь, она прямо не сказала, но по ее отрывочным фразам я поняла — ей хотелось бы узнать, как живет ее мать. Отец же ее не интересует.

Я предположила, что о папочке она охотнее всего услышала бы, что тот попал под трамвай. Это вполне в папочкином духе — окончить дни свои под колесами трамвая, подстроив напоследок пакость еще и вагоновожатому. И не дай бог мерзавец получит увечья, но останется жив, — вот уж он отыграется на врачах, медсестрах и сиделках. Мамуля Эвы, насколько я поняла, забита супругом до последней степени. В настоящее время она ухаживает за благоверным в санатории, хотя никакой нужды в санаторном лечении у этого типа нет — об этом мне поведала их соседка.

— Так что насчет мамули узнавай осторожно, чтобы папочка не дознался чего о дочери. Короче, на охоту выходи предельно мобилизованной. Кстати, Киплинга тоже испаскудили.

— Киплинг вообще трудный.

— Так нечего было и браться! Если понимаешь, что не в состоянии, — не берись.

— Ну ты даешь! Тогда в нашей стране и правительства бы не было…

— Только давай не будем о политике, иначе ничего не успеем обсудить!

Ляльку явно испугала такая перспектива, и она поспешила долить вина в наши бокалы.

— Ты говоришь, что хахаля Эвы зовут Хенриком. Но мне нужны фамилия и адрес. Так, и как зовут парня твоей сестрицы Миськи?

— Петр Петер.

— Что?!

— Не я же виновата, что у него такое имечко. Не я крестила его. Но если бы ты знала, кто к этому причастен! Только не падай в обморок. Тот самый папочка, пан Хлюпанек, собственной персоной отец Эвы.

— Каким образом?!

Лялька как-то легко вышла из себя и обрушила на мою голову недовольство, которое и она испытывала из-за дурацкого совпадения, выпавшего на долю парня ее сестры.

— Ты что, жизни не знаешь! Только на свет родилась? А ведь предыдущее поколение, ну, то, что перед нами, тоже состояло из знакомых, родственников, приятелей, причем они помнили еще и о довоенных обычаях. И о довоенных персонах, с которыми приходилось считаться, когда выбирали имена новорожденным. А как же, племянники пана советника, внуки пана министра, кузены шурина пана судьи…

Я жалобно простонала, что люблю историю, но только если она не так активно вмешивается в нашу современность. Хотя и у нас внуки пана министра и кузены прочих деятелей играют свою роль, они актуальны, как никогда не были раньше… Лялька пояснила, что она точно не знает, какие отношения связывали родителей Миськиного парня и их довоенных предков.

— Она и сама удивилась, когда познакомилась с Петриком, но он философски относится к своей доле и не имеет претензий к своим старикам. Просто им попался крестный отец с таким своеобразным чувством юмора, так что Петрик только смеется и старается не злиться, раз уж вынужден жить с такими именем и фамилией. Этим крестным оказался пан Хлюпанек, и он убедил отца новорожденного, что так будет лучше, ведь до войны был какой-то деятель с таким именем. Отец Петрика малость прибалдел и согласился, а мать лежала в постели после родов и не принимала участия в крещении сына. Видишь, папочка Эвы и тут свою лапу приложил, подстроил пакость людям. Я же не могла заранее знать, что моя сестра свяжет свою судьбу с этим… меня и теперь всю трясет, как вспомню о дурацких именах, а тогда у Миськи вообще был другой муж, господи, ну что я плету, тогда у Миськи никакого мужа не было, все произошло позже. Ну вот опять я запуталась… И откуда мне было знать, что его крестным окажется этот мерзавец! А наше поколение уже и думать не думало об именах каких-то там выдающихся деятелей, да мы их вообще не знали, а я только теперь отдаю себе отчет в том, что мой старший сын своего крестного отца только по фотографии знает, да и я своего тоже, и вообще у нас почему-то практически не придается никакого значения крестным матерям, я только одну припомнила в нашем роду, да и то лишь потому, что она славится своим умением заполнять налоговые декларации, так что крестница раз в год все же посещает свою крестную мать…

С трудом удалось прервать эту неожиданную литанию о крестных и их крестниках.

— Да ладно, пусть зовется как ему нравится, но кто он? Чем занимается? Миська дала мне понять, что он каким-то боком причастен к телевидению. И еще — вроде бы любит меня. Как писательницу, разумеется.

— Может любить, никому не запрещается. А к телевидению причастен, но точно не скажу, чем он там занимается. Если не ошибаюсь, чем-то таким, связанным с озвучкой. Голосами ведает.

— И своим тоже?

— Нет, только чужими. Сам больше молчит и следит, чтобы при монтаже какой накладки не случилось. Ну вот, к примеру, картинка: дитя тянет кота за хвост и произносит при этом «Ах, какой прелестный запах!» Не туда вставили звук. Это восклицание должно быть при рекламе овощного пюре. Кажется, такая профессия называется звукорежиссер.

— Когда-то это называлось синхронизацией звука и изображения. Очень важно, особенно при дублировании фильмов. Теперь этим ведает так называемый переводчик, но даже переводчику не положено задавать идиотский вопрос: «Ты собираешься жениться на ней?» — когда на экране герой уже лежит мертвый, сраженный пулей, а его невеста сбежала… Значит, он должен знать людей на телевидении, в том числе и режиссеров… Ты с Миськой сегодня виделась?

— Мимоходом. А что?

— Видишь ли, именно этот Петрик через Миську предупреждал меня о том, что некий Яворчик плетет козни против меня, и я хотела, опять же через Миську, разузнать, кто он такой, этот злокозненный Яворчик, который, в отличие от Петрика, так меня не любит. Может, я его чем-то обидела? Он обо мне мерзкие слухи распускает и бросает на меня подозрение в убийстве режиссера, вот и охота выяснить, что за тип. Просто из любопытства, вообще-то меня эти козни мало беспокоят.

— Ну что ж, воспользуйся тем, что Миська так гордится своей ролью, и у нее обо всем разузнай. Лучше через нее, я сомневаюсь, сохранится ли у Петрика любовь к тебе при вашей личной встрече, разве что ты его примешь сразу после душа и на тебе будет одежда сразу после прачечной, уж слишком много у тебя кошек. У него аллергия на кошек.

— Скажите, какая мимоза! — рассердилась я. — Но ты же видишь, они у меня в доме не живут, на колени я их никогда не беру и вообще могу беседовать с ним на почтительном расстоянии, причем он пусть встанет с наветренной стороны.

— А, ну тогда ладно. Не исключено, что в таком случае выдержит. Но давай о деле. Вот ты упомянула о микроследах, а я знаю — это такая штука, что достаточно было преступнику лишь вздохнуть, а полицейский компьютер по этому вздоху даже дату рождения определит!

Я тоже вздохнула:

— Боюсь, что они действительно насобирали этих следов воз и маленькую тележку. И уж сумеют ими воспользоваться. Но меня-то никто не информирует, разве что один знакомый мент рассказал о ботинках и орудии убийства. Надеюсь еще от Мартуси хоть что-то узнать. В конце концов, вся ее идиллия со Ступеньским разыгрывалась чуть ли не при моем участии, пусть и телефонном… Тревожит меня Мартуся, ох тревожит.

— Если что-то узнаешь, сразу же позвони!

— Взаимно. Мне очень интересно, что скажет Эва Марш, так что — сама понимаешь…


Раз мне нужен специалист по озвучиванию, значит, надо звонить Магде.

И я позвонила.

— Ты знаешь такого двойного Петра, Петра Петера?

— Да, и в данный момент даже вижу его. А что?

Я начала объяснять ей свои пожелания как-то с середины, и Магда сразу перебила меня:

— Погоди, отойду за стеклянную перегородку. Похоже, он работает и махнул на меня так, будто отгонял… Ну вот, можешь говорить. Чего ты хочешь от Петрика?

— Много чего, хотя нет, совсем немного, самую малость. Вообще-то он приписан к Миське Каминьской, я не могу говорить с ним прямо, вынуждена через посредников.

— Почему через посредников?

— У него аллергия на кошек, а я, ты знаешь, вся в кошках.

— Тогда почему ты не обратишься через Миську Каминьскую, а звонишь мне?

— Через Миську я тоже обращусь, но она мало о чем знает, а ты как раз в курсе всех наших событий. Кроме того, она не имеет представления, где он, скажем находится в данный момент, а ты имеешь.

— Имею. Вижу его через стекло. И что?

— Пусть скажет, почему некий Яворчик старался бросить на меня подозрения. И вообще, знаю ли я Яворчика? Если я чем-то его обидела, хочу знать, чем именно и радоваться мне из-за этого или огорчаться?

Магда явно удивилась.

— Нет проблем. Сейчас спрошу, если тебе так приспичило. Но ведь я об этом Яворчике тебе уже говорила.

— А, в самом деле, — спохватилась я и сердито добавила: — А раз ты с ним знакома, почему же тогда не заметила, что он бросает на меня… эти самые?

Магда принялась оправдываться: она его редко видит, а когда видела, он ничего такого не бросал. И вообще они работают в разных редакциях, так что если и бросал, то в другом коллективе. А ей, Магде, никто ни о чем таком даже не намекал, возможно, ее сочли неподходящим объектом. А в настоящее время он состоит вторым режиссером при Пызяке, а Пызяк притих и даже скукожился после того, как я устроила ему разнос из-за плагиата, а может, и наоборот.

И я вспомнила о скандале, какой учинила режиссеру. Очень неприятное воспоминание.

— Наоборот, — недовольно поправила я подругу. — Он воткнул в мой кусок текста извращенную порнографию и тщательно припечатал ее моей фамилией.

— А… правильно! Вспомнила. Пызяк, похоже, вызвал общее неудовольствие, лишившись всех надежд на «Оскара» или еще какую «Золотую пальмовую ветвь», и спонсоры как-то стушевались. Он и сейчас что-то ставит, но ничего выдающегося, а больше я о нем и не скажу. О, Петрик опять мне машет, зовет, так что я пойду.

Магда не выключила свой сотовый, и я слышала весь ее разговор со звукорежиссером. Надо же, какой у Магды полезный мобильник!

Наконец она снова заговорила в трубку:

— Оказывается, он был вторым режиссером очень недолго, всего один раз, а Петрик просит передать тебе его самое глубокое уважение… а, ты сама услышала? Да, и восхищение. Яворчик плохо зарекомендовал себя в работе над фильмом, потом сделал попытку поработать с репортажами, как-то зацепился в журналистике, и тут в самом начале его новой карьеры ты подрубила ее под корень, отказавшись дать ему интервью.

— Это не я, а пан Тадеуш, — успела вставить я, — но я бы тоже…

— А Яворчик утверждает…

— …что это из-за меня.

— О, ты сама слышишь? Я бы отдала мобильник Петрику, но мне тоже интересно. Итак, из-за своих глупых капризов ты сломала ему карьеру…

Я успела вклиниться:

— Ну конечно, почему бы сексуальные извращения и не отнести к моим глупым капризам…

— Это дело вкуса. Яворчик постарался сообщить всем, кому мог, что Пызяк отверг твои сексуальные домогательства и не пустил тебя в свою постель. А ты из мести погубила Яворчику карьеру. И все знают…

— …что в этом правды ни на грош.

— Вот именно! А ты из ревности…

По мнению Яворчика, который во мне увидел главное препятствие на своем жизненном пути и люто меня возненавидел, я обзавидовалась Эве Марш, поскольку ее произведения были нарасхват, ее рвали друг у друга из рук и издатели, и постановщики, сам Вайхенманн ею заинтересовался, Заморский в нее вцепился, Држончек собирался по Эве вскарабкаться на вершину своей кинокарьеры, а меня вытеснили куда-то к чертям собачьим, мной никто не интересовался, и мне ничего не оставалось, как только погубить всех ее поклонников. Ведь всем известно, что я давно рвалась на киноэкран, один режиссер даже умер из-за меня, и вообще я премерзкая и мстительная сволочь!

Надо же! Все эти идиотизмы почему-то раньше до меня не доходили.

— Господи боже мой! — в ужасе ахнула я. — Во всей галиматье правда только в отношении режиссера, это факт — умер мой знакомый режиссер. И он мне очень нравился. Но даже если бы я убила его собственными руками, то уже никакая статья уголовного кодекса не покарает меня за давностью лет, ведь он скончался двадцать лет назад. Остальное просто потрясло меня!

— Меня тоже! — с трудом произнесла Магда. — Просто не верю собственным ушам.

— Так кто же всю эту пакость выдумал?! Яворчик? Сам по себе?

— Как ты сказал? (Это относилось к Петеру.) Д… Петрик говорит, что нет, кажется…

— Я слышала.

— Вот именно. Кто-то напустил на тебя Яворчика, убедил его, что именно ты приложила руку к лавине обрушившихся на него неудач…

— Знаешь, я уже жалею, что отказала ему в интервью, наверняка он бы побил рекорд по части глупых вопросов. Может, он все еще не прочь взять у меня интервью? А так человеку одна надежда: раз я всех поубивала — конец мне, и какая радость для него… Что говоришь? Что у меня алиби? Это тебе Петрик сказал? Вот разочарование для бедняги… А, не алиби, а просто у меня блат в полиции? Ну так он доиграется, катить бочку на полицию — себе дороже, за это у нас по головке не погладят. Ну хорошо, с Яворчиком все ясно, хотя я его в глаза не видела, а в интервью ему отказали по телефону, а вот спроси Петрика, кто же тот человек, который напустил его на меня? Мой личный недруг или просто любитель делать пакости всем?

Магда держала свой мобильник далеко от уха, и Петр Петер тоже мог слышать мои слова. По его мнению, это мог быть не один человек, а Яворчик собирал весь негатив в мой адрес и сам рассеивал мерзкие слухи, а люди с ним не спорили — хочет сделать из меня убийцу, пусть делает, они не станут с ним цапаться.

И тут Петрик высказал еще одно соображение из числа моих врагов, распространяющих обо мне небылицы, следует исключить Пызяка. Желая после всех своих неприятностей сохранить лицо…

— А у него есть лицо? — удивилась я.

— …решил заболеть и месяц назад выехал за границу полечиться на каком-то курорте. А что касается лица, то и мне удивительно, — признался Петрик. — И вообще при всех разговорах, в которых вам перемывали косточки, он только презрительно молчал, всем видом показывая, что просто считает ниже своего достоинства говорить об этой глупой бабе.

— Ну хорошо, спасибо вам, я узнала, что хотела. А Яворчик пусть подавится, только работы прибавил полиции, балбес, поскольку им пришлось проверять меня.

Собственно, это было все, разве что у Петрика припасена еще какая информация на десерт.

В сотовом послышалось неразборчивое бормотание, после чего Магда доложила, что Петрик считает, что Яворчик дружен со Ступеньским.

— Кажется, Ступеньский тоже тебя не слишком обожает?

— Перестройся на прошедшее время, — мрачно посоветовала я подруге. — Не обожал. И теперь уже никого не сможет обожать.

Тут я вспомнила, что Гурский потребовал держать информацию о гибели Ступеньского в тайне, и прикусила язык, да поздно.

— Почему? А что с ним?.. Погоди, Петрик что-то говорит… А, и до него докатились слухи о смерти Ступеньского, но ничего конкретного… Ему пора за работу. Зато у меня к тебе тьма вопросов, но уже из другой песни. Так что я перезвоню позже. Пока!

И я осталась одна со своими проблемами. Голова раскалывалась. С Пызяком все так, мы когда-то действительно схватились, а вот о Яворчике я понятия не имела. С чего это он такой на меня озлобленный? И эти нелепые слухи о том, что все жертвы неизвестных убийц старались ради Эвы Марш, что они расстилали перед ней красную ковровую дорожку… И кто такую белиберду выдумал? Выходит, и ее издатели заботились об Эвином благосостоянии. Кстати, а не лишились ли сотрудники «Гратиса» кого-либо из своих членов?

Хорошо, а как же Ступеньский? Он-то может быть включен в этот круг любителей Эвы Марш или нет? И если нет…

Ужасно! Из этого следует, что Мартуся и в самом деле перестала владеть собой. И что же, мне теперь следует мчаться в Краков?


Может, я бы и ринулась в Краков, если бы не Адам Островский. У моей калитки он появился в тот момент, когда я нервно искала ключи, понимая, что, уезжая из дома на неопределенное время, владелец должен дом запереть. У ключей было постоянное место, но там я их не обнаружила и хлопала себя по всем карманам, стараясь вспомнить, в чем я была вчера и в каких карманах надо шарить.

— Я только что вернулся из Кракова и прямо из аэропорта к вам, — сообщил Островский с порога. — Вы знаете, что там произошло?

— Батый налетел со своей конницей! — проворчала я. — Прошу меня не нервировать и говорить по делу. Чай, кофе?

— Если можно, кофе. В самолете подают такие помои. Не верю я! Разве что Марта сошла с ума.

— Вы ее хорошо знаете?

— Знаю… Но любая импульсивность имеет границы, а идиотизм в ее случае исключается. Чтобы до такой степени забыться? Нет, не верю!

Поскольку он не верил, я не подсыпала ему в кофе яду. Вероятнее всего, Мартуся пришила своего Ступеньского в состоянии аффекта, но раз Островский не верит — он по правильную сторону баррикады.

После чего передо мной начертали мрачную картину, нечто из средневековья, очень под стать краковской «Алхимии».


Некий Ливинский, шахматист, получил от своих сотоварищей — шахматных маньяков задание разведать, нельзя ли в модном клубе «Алхимия» организовать небольшой шахматный турнир. И хотя Ливинский знал этот памятник старины, все же примчался прикинуть насчет турнирчика. Покрутился, кое с кем переговорил, потом оттащил от буфета свою девушку Крысю и некоего Янушека, который в шахматах ни бум-бум, зато проявлял излишне активный интерес к Крысе. И они вместе спустились в уютной темноте по очень крутой лесенке, на которой и черт шею сломит. Крыся спускалась первой и все время смотрела под ноги, так как была на высоченных каблуках. Это именно она увидела жидкость, которую приняла за красное вино, проследила путь красного ручейка и, узрев его истоки, испустила нечеловеческий вопль. Его услышали все наверху, но поначалу не отреагировали, решив, что это Ливинский с Янушеком развлекаются с Крысей, ну и что такого, дело-то обычное для столь богемного места, как «Алхимия». Вот только чего она так орет? Кое-кто решил все же полюбопытствовать — ну и разверзся ад.

Теснота закоулков старинного здания очень способствовала затиранию всех возможных следов, поскольку весть о случившемся в мгновение ока разнеслась по клубу и вся честная публика посчитала делом чести лично осмотреть место преступления до того, как явится полиция. Полиция явилась, и ее чуть кондрашка не хватила. Конечно, перекрыли доступ к трупу, да поздно. А в набежавшей еще до них толпе случайно оказались журналист и фоторепортер, который, не веря своему счастью, нащелкал все, что мог, смылся еще до прибытия полиции и теперь орудовал у себя в редакции, сразу став предметом зависти конкурентов.

Свалившись вместе с толпой на место преступления, в толкучке и общем ажиотаже одна из женщин даже наступила трупу на руку, после чего, заливаясь слезами, долго скорбела над испачканной в крови туфелькой.

Комиссар из отдела убийств, прибывший вместе с прокурором, констатировал, что место преступления затоптано бесповоротно, и решил переключиться на живой материал. Авось из двадцати трех свидетелей да удастся что-нибудь выдоить.

Ну и выдоил.

Половина свидетелей знали друг друга, так что можно было допустить: остальные — чужаки. Ливинский с Кристиной пришли последними, Крыся застряла в буфете, а Ливинский отправился беседовать с директором клуба и прочими знакомыми. После чего вместе с девушкой и приятелем обнаружил труп.

Ладно, а кто находился внизу?

— Ступеньский, конечно. Да, его здесь все знали. Его все знают. Ну может, не все, но многие.

— А кроме него, кто еще спускался вниз?

И тут из путаных показаний свидетелей выяснилось, что каждый видел каждого. И если верить показаниям, то получалось — все посетители клуба толпились внизу, а вверху было совсем пусто.

Комиссар полиции не был обескуражен такими показаниями, а принялся задавать всякие наводящие вопросы. Когда, уточните, сюда пришел погибший?

Холера его знает. Три человека заявили, что вроде бы заметили, как он входил в здание, было это около часа назад, а остальные уже видели его в зале, не исключено, что прибытие Ступеньского видел еще кто-то из тех, кто уже ушел из клуба. Четверо признались, что разговаривали с ним, просто перекинулись парой слов, таких, знаете, — привет, как жизнь, какая уж тут жизнь, так, ползаю помаленьку, и все.

Он один пришел или с кем-нибудь?

Один. Ничего подобного, пришел с каким-то незнакомым типом. Да нет, он пришел с Маевским! Ну что несешь, Маевский пришел с Боженой. Да нет, они вместе пришли, только по очереди, а за ними еще какой-то незнакомый. В конце концов, здесь не все знают друг друга, вход в клуб свободный.

Как выглядел этот незнакомец?

Да никак. Такой обыкновенный. Солидный, кажется, на голове что-то было… Не на голове, на лице. Усы? Борода? Какая там борода, бритый был, даже кусочек пластыря прилеплен. Никаких пластырей, одни очки. Тут, как видите, темновато и видимость недостаточная. Да и вообще, кроме этих очков еще и другие входили, почему именно бритый незнакомец оказался вдруг таким важным? Ничем особым он не отличался.

Уточните, когда Ступеньский спустился вниз?

Сразу после Маевского. Маевский же поспешил вниз почти сразу же, как появился, а Ступеньский направился вслед за ним, еще какой-то человек спускался, кто-то поднимался, так что довольно много крутилось людей, туда и обратно, но, опять же, при этом освещении трудно за всеми уследить. Только вот вроде бы поднялись они обратно все вместе, а внизу вроде бы совсем одна осталась Марта Формаль. Да, она была тут. Заявилась как раз в тот момент, когда те спускались в подвал. Да нет же, она позже пришла. Ничего подобного, раньше! Одновременно!

Больше возможностей не оставалось: или до, или после, или одновременно. А она покрутилась, покрутилась, искала некоего Возьняка, оператора, расспрашивала всех, не видели ли его, да, Возьняк тут был, но раньше, спускался вниз и теперь наверняка уже ушел, но никто не станет утверждать наверняка, просто не придавали значения таким мелочам. Еще она пила кофе… да не кофе, а пиво, и вовсе нет, она пила минералку, да кто этому поверит, чтобы Марта Формаль вместо пива пила минеральную водичку, это для нее противоестественно! Кто-то ей в шутку заметил: зачем ей искать Возьняка, если тут находится чудо столетия Ступеньский, она отреагировала прямо как дракон какой, мигом взбеленилась. И долго так изрыгала пламя? Ну, довольно долго. А потом все видели, как она спустилась в подвал — злая как сто тысяч чертей. А потом поднялась и ушла. Да, совсем ушла из «Алхимии». Все принялись сплетничать, шум поднялся, обычное дело. И уже никто не смотрел, кто входит, кто выходит.

А потом Ливинский с компанией спустился, и Крыся увидела труп…

— А Маевский еще здесь?

— Здесь, а как же, весь в нервах, коньяк хлещет, и с ним еще двое.

Оказалось, ни Маевский, ни его спутники Ступеньского не знают. Выяснилось, что бритый бородатый очкарик с пластырем, инженер-строитель, ждал внизу Маевского, сидел там еще кто-то из литературной братии. Маевский спустился к приятелю, посидел с ним, поболтал с другими посетителями, кто-то постоянно входил в зал, выходил, может, среди них был и Ступеньский. Вообще-то там специальное средневековое освещение, а попросту — полутьма, лиц особо не разглядишь. Кроме того, в зале полно укромных уголков, где вообще хоть глаз выколи. И никто понятия не имеет, сколько народу толклось в нижнем зале. Ясно лишь одно: поднялось из подвала ровно на одного человека меньше.

Посетители кафе гомонили, делясь противоречивыми показаниями и обсуждая мотивы убийства.

О да, у Ступеньского имелись враги. Хотя правильнее сказать, что это он их считал врагами, им же на него было плевать. С ним было все абсолютно ясно, и он давно уже никого не интересовал. Вот если бы это он кого-нибудь пришил — тогда другое дело, заинтересовались бы снова… Кому это понадобилось? Кому напаскудил? Да скорее пытался напаскудить, но разобраться с ним можно было и без криминала.

Единственная особа, которой он и в самом деле основательно испортил жизнь и в личном, и в служебном плане, была Марта Формаль. Женщина она с характером, справилась с жизненной неудачей, которую тяжело переживала, однако не исключено, что увидела бывшего любовника и взыграла в ней старая обида…

Прямо из мрачных подземелий следственная группа отправилась к Мартусе, которая, к сожалению, оказалась дома и беззаботно распахнула дверь.

Тут уже я не выдержала и напустилась на Островского:

— Ну кто так рассказывает? Да скажите же, как именно он был убит? Хоть кто-то знает это?

Островский рассмеялся.

— А представляете, каково пришлось полиции? Ведь я передаю вам уже несколько упорядоченную версию. Вы и вообразить не можете, сколько нелепостей вывалили эти «свидетели» на полицию.

О, я прекрасно могла вообразить. Даже три человека способны запутать следствие. И обычно самыми толковыми свидетелями оказываются женщины. Сдается, в этом случае сыщики не прижали как следует баб.

Последнее соображение я высказала вслух, и мой собеседник с ним не согласился.

— Напротив! — возразил Островский. — Еще как прижали! И только благодаря этому хоть как-то удалось разобраться, кто когда пришел и кто когда ушел. А ваша Марта явилась в такой блузке, что посетительницы глаз не могли от нее отвести. Я сам в блузках не разбираюсь, так что о ней ничего не скажу…

— И не надо. Лучше скажите, от чего он умер?

— От ножа. Один сильный и точный ножевой удар. Полицейский врач утверждает, что это был штык времен Второй мировой.

Надо же, какое совпадение! Или старинная булава или штык времен Второй мировой. Везет ментам, такое разнообразие орудий убийства! Но тогда Мартуся исключается.

— Из-за штыка? А почему она не могла его позаимствовать в реквизиторской?

— Вздор! То есть позаимствовать могла, но вот употребить его с такой целью — ни за что. У нее какое-то особое отношение ко всему живому, она ни за что не зарежет ни лягушку, ни курицу, ни даже человека. Так что Мартуся тут ни при чем.

— Боюсь, менты не знают о такой особенности Мартиной психики.

Я налила Островскому еще кофе, а себе — вина. Спохватившись, в виде оправдания попросила в следующий раз приезжать на такси.

Островский вздохнул:

— Одна вещь меня беспокоит… Вы знаете, что я записываю наш разговор? Спасибо. Так вот, не было времени продумать все досконально, но ведь из зернышек мака можно насыпать курган Костюшко.

— Вы о чем?

— Этот Ступеньский приехал в Краков два дня назад, остановился у одной из своих девиц… Хотите, я могу и отключить магнитофон, если вам неприятно, уж о слишком тонких предметах пойдет разговор, а мне необходимо задать очень личный вопрос.

Догадываясь, о каком вопросе речь, я лишь рукой махнула. Учитывая свой возраст, подозрения подобного рода я бы сочла грандиозным комплиментом.

— Вы считаете, что он в сексе проявлял какие-то потрясающие способности? И этим объясняется привязанность к нему некоторых особей женского рода?

— Что-то в этом духе.

— Лично я не проверяла, но у меня есть основания полагать, что он относится к тем редким мужчинам, которые обладают какой-то сверхъестественной способностью покорять женщин. Встречала такого в жизни всего однажды. И тот парень был ничто в сравнении со Ступеньским, я говорю о внешности, но было в нем нечто… словно какую ауру испускал, бабы к нему липли без разбора, а у малого за душой ни ума, ни чувства, лишь жадность. Причем бабы всякого рода, от интеллектуалок до деревенских девок. У Ступеньского дело обстояло по-другому. Он отбирал только тех баб, которые что-то собой представляли и могли помочь в его карьере.

— Так вы полагаете, он женщин не любил?

— Он любил только одного себя и свою карьеру, но мог сколько угодно расточать восторг перед избранницей, восхищаться ею, уверять, что она — единственная в мире такая. И возможно, в постели тоже был неплох. А зачем вам это?

— В Кракове он остановился у одной девицы, так она фанатически предана Ступеньскому, на костер взойдет, если он потребует, и жизнь за него отдаст. Просто безумие какое-то!

— Тогда получается, что она ему зачем-то временно понадобилась? А потом необходимость в ней отпала.

— Да, типичный жиголо с учетом современных условий и обычаев. Эластичный, приспосабливающийся…

— Вы хоть и мужчина, но соображаете, — похвалила я и опять пожалела, что прежде не откусила свой болтливый язык. В конце концов, я была заинтересована в Островском, и не стоило его обижать.

А он и не обиделся. Значит, я права — неглуп.

— Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что в данном случае пани целиком полагается на психологические нюансы, которых мужчины, как правило, не выносят. Все эти последние разговоры, слухи, инсинуации… Он наверняка почти все их слышал, ну уж три четверти — наверняка, потому и завел себе в Кракове укромную нору. Учитывая, что больше всего он навредил Марте, а вы ее оправдываете… впрочем, я тоже не могу представить ее со штыком в руке.

Промеж себя люди говорят о многом таком, о чем никогда не скажут полиции. И если не целый курган, то хотя бы небольшую кучку из их высказываний нам собрать удалось.

— Я пообщался со своими в редакции, кое-что удалось узнать. Маевский в клубе был занят переговорами, недвижимость — неплохой бизнес, но, как и всякий бизнес, не любит публичности. Спустившись в подвальный зал, Маевский огляделся в поисках уединенного местечка. В одном углу сидели два типа и что-то шепотом обсуждали, в другом углу устроился одинокий мизантроп, в третьем целовались парень с девушкой, но они вскоре ушли. На смену им спустился какой-то незнакомый тип, Маевский его и не разглядел толком. Поскольку одинокий мизантроп явно собирался подслушивать приватную беседу, Маевский решил вернуться обратно наверх. Мизантроп остался сидеть внизу.

Знакомый Островскому журналист знал Ступеньского в лицо, он рассказал, что видел, как тот спускался в подвал, сразу за Маевским. Журналист знал, что Маевский прибыл в клуб для деловых переговоров, кроме того, он знал, что собой представляет Ступеньский. И был уверен, что тот станет подслушивать беседу Маевского с партнерами. Даже спустился вслед за Маевским, дабы предупредить его. В подвале все обстояло именно так, как рассказал Маевский. Поднимаясь обратно, на узкой темной лестнице он с трудом разошелся с каким-то человеком. В темноте журналист его не разглядел, может лишь сказать, что тип был высокий и грузный.

О Мартусе больше всех могла рассказать ассистентка постановщика, не любившая мою подругу и завидовавшая ей. Она точно знает — эта лахудра провела внизу целых семь минут. Вылетела вся злая и вздрюченная, да у нее на лице было написано — преступница!

А вот Ступеньского ждала некая Нюся, барышня из рекламы, которая благодаря ему уже дважды вылезала на экран в обнимку с бутылью оливкового масла. Правда, из-за бутыли Нюсю почти не было видно, но девушка считала себя кинозвездой, а Ступеньский сулил ей помощь и поддержку. Нюся видела, как он ушел на нижний этаж, и терпеливо ждала, когда же поднимется. И клянется всеми святыми, что целых два раза обозналась, испытав разочарование. Дважды перепутала фигуру, вынырнувшую из лестничного проема. Первой фигурой при ближайшем рассмотрении оказался текстовик-неудачник, а второй — какой-то неизвестный громила, не стоящий внимания. Текстовика она знает в лицо, громилу же вряд ли опознает.

— О Езус-Мария! — переживала я.

— И вот здесь для меня прозвенел звоночек, — заметил Островский. — Я вообще больше верю заносчивым девицам, чем эксцентричным типам. У меня получается, что Марта угодила в какой-то перерыв, Ступеньский остался внизу, но вряд ли она пошла туда из-за него…

— Не мелите ерунду. Если бы она его долбанула штыком, то вообще бы оттуда не выскочила, скорее всего, потеряв сознание, свалилась бы рядом с ним, она при сильном волнении обычно падает в обморок, такая уж у нее физиологическая особенность. Хоть кто-нибудь обратил внимание на того громилу на лестнице?

— То-то и оно! Я не мог выжать из звездной идиотки, в какой очередности разочаровали ее мужчины, поднявшиеся вместо Ступеньского. Стачала текстовик, потом громила или наоборот? Потому как у меня получается — кто-то остался внизу со Ступеньским один на один.

— У текстовика были какие-нибудь претензии к Ступеньскому?

— Текстовик уверяет — не было. А что касается громилы, то и тут проблема, там, если разобраться, было два громадных мужика. И обоих никто не знает. Все путаются в показаниях. Одни считают его иностранцем — немцем, или шведом, или американцем. Он был с девушкой, из тех, что подвизаются в службах эскорта. Кто именно из двух громил спускался вниз — неизвестно. Но оба ушли из клуба еще до того, как был обнаружен труп.

— А что менты?

— Ничего, от них много не узнаешь. Марта там здорово увязла Мотив — лучше не придумаешь.

— А кто первым указал на нее?

— И вы еще спрашиваете?! Конечно же, та ассистентка постановщика, и ее горячо поддержала несостоявшаяся телезвезда с оливковым маслом, остальным все до лампочки, они пассивно согласились с выдвинутой версией. А Марта не нашла ничего лучшего, как после первого же вопроса наброситься на следователя с явным стремлением выцарапать глаза едва тот упомянул Ступеньского. Ну и что скажете?

Что скажу, что скажу… А что я могу сказать, даже не обдумав услышанное?

— Если бы не проклятый штык, — мрачно буркнула я, — то…

— Вот именно! — обрадованно подхватил Островский. — Штыка-то у нее при обыске не нашли. Время им удалось высчитать, она из «Алхимии» поехала прямо домой, никаких пробок по дороге не было, более того, ей могли бы даже влепить штраф за превышение скорости, у дома соседи видели ее, целых три человека. Машину ее осмотрели сразу. Что она сделала со штыком?

— Сточные канавы на ее пути проверяли? Водостоки?

— Этого не знаю, но насчет сточных канав я бы не обольщался. Вы можете себе представить пацана, который бы обнаружил штык и не воспользовался счастливым случаем?

— Да я и насчет девчонки бы не сомневалась. И сама бы подняла, вы не представляете, какой это полезный предмет.

— Представляю! — отрезал Островский. — Значит, подводим итоги: лидирующее место Марта заняла у следствия по причине мотива… И тут стоп. Мотив. А ведь Ступеньский — не первая жертва в таком коллективе, вот почему краковская полиция и испытывает сомнения.

— Ее арестовали?

— Предварительное заключение, на двадцать четыре часа. Сегодня ночью она уже будет дома. Учтите, все ее телефоны поставят на прослушку.

— Вот уж ни за что бы не догадалась! Во сколько ее выпустят?

— В одиннадцать вечера.

— Ждать осталось недолго. Но ведь вы наверняка знаете больше и даже сами не знаете, что знаете!

Я была уверена: Островский знал еще что-то, притоптанное более поздними сведениями, чему сам не придавал значения.

Островский жутко заинтересовался, что же такое он еще знает, и выжидающе смотрел на меня.

И я начала, подумав:

— Вам приходилось брать когда-нибудь интервью у Эвы Марш?

Журналист осторожно заметил, что не хотел бы упоминать всуе имя этой писательницы.

Прекрасно понимая, почему он так сказал, я поспешила успокоить этого порядочного человека, сообщив, что Эвы уже довольно давно нет в Польше, она за границей.

— А, понятно. Да, я брал у нее интервью, довольно давно.

— И она уже тогда знала Ступеньского?

— Полагаю, что нет.

— О чем вы с ней говорили?

— Так, на общие темы. Расспрашивал о ее семье. Отвечала она осторожно, но я уловил — в семье что-то не так.

Я коротко проинформировала журналиста о своих изысканиях в этой области. Он подтвердил:

— Вот и у меня создалось впечатление, что она начала писать как бы вопреки…

Еще бы, драгоценный папочка, чтоб ему…

Спросила я Островского и о Яворчике. Журналист тоже слышал наветы и проклятья в мой адрес. По словам Островского получалось, что Ступеньский с Яворчиком изо всех сил помогали Эве в ее работе, проталкивали ее произведения для экранизации.

— Пани тоже хотелось попасть на экран, — заявил Островский, — так мне рассказывал Яворчик, но вами пренебрегли. Прошу меня извинить… Я не собирался быть невежливым, говорю, что слышал.

Я только пожала плечами и покрутила пальцем у виска. Чего мне стоило сдержаться! Но выскочила-таки из-за стола и сбегала в прихожую посмотреться в зеркало, нет ли на лице печати идиотизма… Нет, хорош этот Островский — даже ненароком повторить мне пошлые сплетни!

Вернувшись, надменно заявила Островскому, что мне плевать на все эти глупости, меня они лишь смешат. И надеюсь, Эва Марш к наветам относится так же.

— Но зачем же приписывать мне эти наветы? — обиделся Островский. — Я просто передаю то, что слышал от Яворчика.

И вдруг меня осенило:

— Яворчик распускал сплетни с подачи Ступеньского! Ведь не Эва ухлестывала за Ступеньским, а он за ней, и любовное фиаско совпало у него со служебным… Если какой-то кретин уверовал в пасквильные выпады Яворчика и при этом ненавидел Эву Марш и хотел прикончить ее карьеру, убив ее покровителей… Знаете, я уже запуталась в ее союзниках и недругах. Или он решил приписать ей гибель всех, кто ей напаскудил. Так неужели Ступеньский такой недоумок, что сначала не проверил, в Польше ли Эва или уже за тридевять земель?

Островский что-то сказал, я не расслышала, целиком погрузившись в свои предположения. Уловила лишь:

— Магда должна лучше знать, она в том соку варится. Вы часто видитесь?

— Вот интересно, как ее Хенрик выглядит, — произнесла я ни к селу ни к городу, следуя извилистому течению своих мыслей. И тут до меня дошел смысл вопроса гостя.

— Чей Хенрик? — нахохлился журналист. — Магдин?

— Да при чем тут Магда? Эвин. А что вы спросили насчет Магды?

— Да так, ничего… выходит… Да, кстати, вы бы хотели увидеть Яворчика? Нет, я не ношу на сердце его портрет, просто делал репортаж, и он у меня на групповом снимке. Хотите? Вы куда?

Ясное дело, мне хотелось увидеть этого поддонка. Ни слова не говоря, я вскочила и бросилась за лупой, пока Островский копался в своей папке, вываливая на стол бумаги и фотографии. Выхватив одно фото, протянул мне:

— Вот этот, сзади слева.

— Морда как морда, ничего особенного. Вроде бы глуповатая, напыщенный павиан. Видела ли я его когда-нибудь? Не исключено, но вспомнить не могу, он как-то ни с чем у меня не ассоциируется. Возможно, он встретил меня когда-то, и я ему очень не понравилась.

Островский вернулся к сказанному:

— Вы не обратили внимания на мои слова, а я предположил, что Магде может быть известно больше всяких подробностей, в которых она не отдает себе отчета. Она ведь там работает, варится в одном соку.

Я внимательно посмотрела на журналиста. А что, очень интересный мужчина. Наверняка я заметила это и несколько лет назад, когда меня с ним знакомили, а потом попривыкла к его внешности и перестала обращать внимание. Вот если бы он был слегка постарше, кто знает?.. А такая молодежь мной воспринимается лишь как приятели моих сыновей. Мысль промелькнула и исчезла сейчас не до глупостей.

— Магду я постараюсь как можно скорее отловить. Вам же признательна за откровенный и очень полезный разговор, непременно созвонюсь с вами в самое ближайшее время.


Островский ушел. Я сделала попытку дозвониться до Мартуси, но ее сотовый по-прежнему молчал. Так, надо привести комнату в порядок, хотя бы посуду убрать со стола. Уронив авторучку, я нагнулась и увидела на ковре под столом какую-то бумажку. Развернула ее…

«Свидетельство о разводе». Глядя на него как баран на новые ворота, я долго думала, каким образом под столом могло оказаться мое свидетельство о разводе, которое с давних пор благополучно покоилось в коробке с другими документами — моим дипломом, свидетельством о браке, метриками сыновей и прочими ценными бумагами? Каким чудом это свидетельство перебралось под стол?

Наконец сообразила внимательнее взглянуть на то, что держу в руках. О боже, Адам Островский!

Наверное, упало на пол, когда журналист копался в своей папке с макулатурой. А теперь, возможно, роется в бумагах, беспокоится… Где у меня записан его сотовый?

Он сразу взял трубку.

— Я очень извиняюсь, — голосом сиротки Марыси произнесла я, — но ваш развод оказался у меня под столом, мне очень неприятно, я прочла, но не из любопытства просто думала — это моя бумажка и ломала голову, отчего она там валяется. Очень, очень извиняюсь.

Островский явно смешался.

— Надо же, как неприятно. И вам беспокойство. Я пока еще недалеко отъехал, можно, сейчас вернусь? Только сегодня получил свидетельство, и оно мне понадобится. Да не извиняйтесь так, я не делаю из этого секрета, все уже давно в прошлом…

Он даже не входил во двор, я передала ему бумагу через калитку.


— Слушай, ну и напереживалась же я! — кричала мне в ухо взволнованная Мартуся. — Я им велела надеть мне наручники, а они, представляешь, не захотели. С чего вдруг? А если я какая чемпионка по каратэ? Они же не знали!

Я наконец с облегчением перевела дыхание. Не верила я, что она убийца, но какое-то беспокойство осталось в сердце и попискивало — а вдруг Мартуся не справилась с эмоциями? А я столько раз имела возможность наблюдать за взрывом ее эмоций! Никогда не знаешь, какое направление выберет взрыв.

— Возможно, полицейских было много, — ответила я. — Когда больше пяти, даже чемпиону приходится туго.

— Но на их месте я бы все же заковала себя в наручники. И они сразу же спросили меня про этого подонка, а я ничего не знала, не поверила им, вообще не поверила в то, что он убит, думала насмехаются надо мной, и потребовала мне его труп предъявить. Нет, не показали, такие упрямые! Но вообще-то очень симпатичные, позволили позвонить моему адвокату.

— У тебя есть адвокат? — удивилась я.

— Я еще не спятила, позвонила своему бывшенькому, чтобы пришел накормить кошек и выгулять собаку. Менты вроде как немного прибалдели. А Дыська, дочка моя, сейчас в горах, туда роуминг не достает.

А, так вот почему я не могла дозвониться до ее дочери.

— Но в общем, это все, конечно, ужасно, я им в конце концов поверила, что я там была. Ты как считаешь, они правду сказали?

— В каком смысле?

— Ну, что там валялся этот пес трухлявый, мертвый, кем-то зарезанный, какое счастье, что я этого не увидела! Я разыскивала Яцека, своего оператора, опоздала, но надеялась, что он там где-нибудь ждет. Я осмотрелась, потопталась немного, Яцека так и не обнаружила и ушла. А если этот урод где-то валялся, то я по углам не шарила. Ты ведь знаешь, там темно, но Яцек не булавка и он бы не валялся, а где-нибудь сидел, под мебель я не заглядывала. Хорошо, что меня арестовали, я ведь все равно не смогла бы заснуть!

— И где же тебя держали?

— В комнате для допросов, это они так сказали.

— Целые сутки?

— Нет, конечно! Я даже вздремнула у них там на кушетке, а вообще было очень мило. Мы все сидели и пили пиво, половину ставили они, половину я. Они пытались запугать меня, описывая, как выглядел зарезанный, но я не испугалась. А еще на полном серьезе старались меня убедить, что это именно я его прикончила, спятили, должно быть. Ведь я за нож не возьмусь, хоть убей меня! Брезгую кровью, меня бы трясло до конца дней моих. Я им все это высказала, и свое мнение об этой вше поганой тоже. Им даже понравилось, хотя наверняка мне не верили и считали, что я преувеличиваю его подлость! Представляешь? Разве ее можно преувеличить?

— Выходит, ты дала исчерпывающие показания…

Мартуся вдруг замолчала, потом неуверенно спросила:

— Считаешь, это могло бы стать моей эпитафией?

— Полагаю, что для эпитафии твои показания пришлось бы сильно подсократить…

— Тогда, может, знаешь, почему меня выпустили? Правда, запретили покидать Краков, но из квартиры выходить разрешили. Что же это значит?

— Ну как же. Значит, считают тебя очень крутой бандюганкой. Опасной рецидивисткой. У нас же, как известно, самые опасные бандюги пребывают на свободе, особенно рецидивисты. Уж не знаю почему, но, видно, кто-то очень важный поставил перед собой цель уменьшить поголовье поляков, ведь такой зверь на свободе непременно воспользуется случаем, чтобы резать и убивать направо и налево.

— Зачем, интересно? Он тогда получит пожизненное.

— Пожизненное ему и без того гарантировано, как в банке, а смертная казнь — тю-тю.

— И почему же у нас так?

— Черт его знает. Вроде бы всплеска демографии не наблюдается, скорее наоборот, но ведь меньше людей — меньше и молодежи, и что отсюда следует? Меньше школ, больниц… Сплошная польза.

Мартуся заявила, что она в ужасе, но если уж причислена к определенной категории граждан, то чувствует себя обязанной кого-нибудь прикончить. А если так, то кого?

— Тебе лучше знать. А кроме того, они тебя немного у себя все же подержали — это чтобы ты не смогла перепрятать орудие преступления. Обыскали твой дом и машину и, насколько я поняла, ничего не нашли. С другой стороны, раз ничего не нашли, должны бы тебя содержать в казематах, ведь тех, у которых целые склады орудий убийства, обычно выпускают на волю. Может, все же у тебя хоть что-нибудь нашли?

— Что они могли найти, господи боже!

— Откуда мне знать? Яды, бомбу, стилет…

— У меня есть отвертка… была я не проверяла…

— А теперь выкладывай, что тебе удалось от них узнать! — уже серьезно потребовала я.

— Как это — от них узнать? — не поняла Мартуся.

— Именно так. Сама же говоришь, сидели в большой компании. О чем-то с тобой говорили? И между собой. А ты слышала. И никаких выводов не сделала? На тему всех этих преступлений с убийством Ступеньского на десерт.

— Прошу тебя, не надо таких съедобных сравнений. Тут бы потеряла аппетит даже моя собака. Ну да, переговаривались они вполголоса… кому он был опасен. Или кто ему чего плохого сделал. И как вообще этого Ступеньского связать с Вайхенманном, мол, некое звено отсутствует. Несколько раз упоминали это несчастное отсутствующее звено. А меня просили припомнить, кто там был, в той забегаловке, и я ничего путного не могла сказать. Им от меня ну никакой пользы не было.

Ага, и мне от нее тоже никакой пользы.

— Вот возьми меня. Я могу тебе сказать, что Ступеньский дружил с Яворчиком.

— Ну и что?

— А то, что ты мне никогда об этом не говорила.

— А надо было? — забеспокоилась Мартуся. — Это так важно?

— Пока не знаю, важно или нет, но ведь именно Яворчик бросал на меня подозрения, и я уже догадываюсь, почему…

И в этот момент я только вспомнила, что телефоны Мартуси прослушиваются. И поспешила закруглиться:

— А вообще-то мне уже надоели все эти глупости, а ты отправляйся поспать.

Мартуся смертельно обиделась:

— Да ты что! Я так напереживалась, приехала домой и сразу бросилась звонить тебе, а ты меня в кровать отправляешь?!

— Вот именно. Нельзя же каждую ночь развлекаться. А перед сном, если охота, можешь поразмышлять над дружбой Ступеньского с Яворчиком…

И тут же подумала — раз Ступеньский под тяжестью подозрений был вынужден перебраться в мир иной, теперь наверняка его место займет Яворчик. Несчастная полиция!


Я не успела ничего сделать, даже ни с кем не переговорила по телефону — полиция помешала. Гурский появился у моей калитки спозаранку. Хорошо, что я хоть успела чаю выпить.

Без предисловий он взял быка за рога.

— Или вы обе прекрасные актрисы, или Марта Формаль невинна, как дитя. И давайте больше не усложнять мне работу. Ведь мы имеем дело не с какими-то разборками мафии, а с серьезным делом. Какое значение имеет тот факт, что некий Яворчик дружил с покойником?

— Прекрасно понимаете, если не войдем и не усядемся, вы от меня ничего не услышите, — твердо заявила я. — А у меня как раз чайник вскипел. Кофе, чай?

— На этот раз кофе, если вы уж так настаиваете.

Поставив на столик напитки, я и сама села.

— Насколько я поняла, о покойнике вы уже собрали все сведения, — осторожно начала я, но Гурский перебил меня:

— Вы же отлично знаете, что мы могли услышать от людей. Никто ничего не знает, никто ни с кем не дружит, никто ни в чем не уверен, все слепые и глухие. Корыстных причин для убийства нет, я говорю о мотивах, никто не крал кошелька с деньгами, автомашину или картины Пикассо со стены. А копаться в слухах, сплетнях и вымыслах — неблагодарная работа. Ищем иголку в стоге сена. Вы же разбираетесь, кто с кем, кто за кого и кто против, какие тут группки и группировки.

— Да я не…

— Никаких «не»! У меня нет времени на версальские подходы, приходится называть вещи своими именами. Почему вы ни разу не упомянули Эву Марш?

В голове вихрем пронеслось: могу солгать — она тут ни при чем и вообще я о такой не слышала. Могу сказать — она мне и в голову не пришла. Не видела и не вижу никакой связи с ней всех наших трупов. Могу признаться — что раз уж меня перестали подозревать и я сама выпуталась, не хотелось еще и ее впутывать. А потом подумала: раз уж теперь нет необходимости юлить и увиливать, могу наконец сказать правду.

Думаю, что молчала я не больше каких-то четырех секунд.

— Надеялась, что вы на нее не выйдете! — выпалила правду, и, признаюсь, мне самой стало легче: не надо ничего скрывать от этого хорошего человека. — Ведь полиция не отличается деликатностью…

— Так, собственно, я и думал. О ней я давно знаю, но раз вы молчали — и я не заговаривал, подозревая какие-то неизвестные мне обстоятельства. Впрочем, я и сейчас уверен: всего не знаю, уж слишком сложные тут взаимосвязи и между покойными, и между живыми. И считаю, вы обо всем знаете, раз так упорно молчите об Эве Марш. Сколько раз мы с вами говорили, и вы ни разу не упомянули эту особу, а ведь Эва Марш не единожды выходила на первое место, опережая других на целый корпус. Карьера — реальный мотив, но такой вид мести нам и в голову не приходил, тем более что с Вайхенманном она никак не была связана. Вы ее любите?

— Люблю и ценю.

— Прекрасно, моя жена тоже. Так прошу вас, не молчите хоть теперь и расскажите все, что знаете о связях Яворчика со Ступеньским. Уж их-то вы не любите, надеюсь?

И я рассказала все, что слышала о Яворчике. Ну почти все.

— Хорошо, — похвалил Гурский. — Вижу, что перестали увиливать и запутывать меня. И что вы из этого поняли?

— Не много. Вам лучше поговорить с Петриком, Магдой и Островским.

— Попрошу их адреса и телефоны.

Выполнив его просьбу, я вернулась к Эве:

— А что касается Эвы Марш, теперь могу признаться, что сначала не исключала ее участия в резне, но, к счастью, выяснилось, что она уже давно пребывает во Франции. Уж скорее меня можно заподозрить. Но поскольку я все про себя знаю и к убийствам не причастна, то нас обеих можно спокойно исключить из подозреваемых. А теперь хочу сказать о таком своем соображении… Как-то Ступеньский не укладывается в картинку. Он был связан с Эвой, а вот с убитыми — нет. И все больше я склоняюсь к предположению, что это он науськивал Яворчика, только вот зачем? Разве что из врожденной вредности, такой уж у него паскудный характер. Не знаю, не успела я как следует все это обдумать, вы пришли явно раньше времени.

Гурский молча слушал мою болтовню, похлопывая по ладони блокнотом, и я вдруг подумала — а ведь он должен знать больше меня, ведь они докопались до конкретных афер, шантажей и прочих уголовных и не уголовных преступлений. А я зачем-то хотела позвонить Гурскому, помню, даже к телефону потянулась, да отложила.

Вспомнила!

— Да, я тогда просила вас выяснить, что это за больной из квартиры Ступеньского. Я еще назвала вам марку машины и ее номера Вы уже знаете, кто это?

— Не уверен, что знаю. Владелец квартиры лежит в гипсе, машина, вероятнее всего, украдена и потом подброшена хозяину. Странная какая-то история, не хватает у нас рук и сил. — В голосе Гурского звучала усталость, и он с горечью продолжал: — Не скажу, что такое возможно только у нас, в других странах тоже наблюдается, но, боюсь, тут мы впереди планеты всей. Официальный владелец, тот, на кого выписаны документы, торчит в Швейцарии и занимается бизнесом, машина уже давно продана и до сих пор не зарегистрирована, а в гипсе лежит тот, кому она фактически принадлежит в настоящее время. Лежит четвертую неделю, и тут без дураков, переломал себе кости, слетев с лестницы. Живет он в курортном городке Буско-Здруй, большая вилла, сдают комнаты курортникам. Машина стояла в гараже. Приходящая уборщица, совсем темная баба, упорствует — гараж вымыла, потому как аккурат стоял пустой, удобно приводить в порядок, вот она и воспользовалась случаем. Действительно, гараж вымыт, но машины в гараже нет. Ну и какой из этого вывод? Кто в этой машине мотался по улице Винни-Пуха?

С жены я сразу сняла все подозрения. Существо с компрессом на горле, отворившее мне дверь, женщиной точно не являлось. Может, друг-приятель загипсованного? Сын, брат, сват? И чем он вообще занимается, ну, этот тип в гипсе?

— Его специальность — лечебные травы и поиски подземных вод с помощью лозы. Сельчанам дает советы насчет откорма скота, но помогает и посторонним людям, продает лечебные сборы, однако не признается в этом, потому как без лицензии. Да никто его там и пальцем не тронет, он местному прокурору сынишку вылечил.

— А наемная рабочая сила…

— Трудится какой-то мужик, сущий мозгляк, худущий, маленький… Подходит вам?

— Как раз наоборот.

— Остальные — женского пола. Сыновей у него нет, две дочери, маленькая девочка вряд ли уведет папашкину машину, это скорее дело сыночков. Проверили мы и родственников, один из двоюродных вроде соответствует вашему описанию, но у него алиби, все последнее время пребывает на Мазурских озерах, преподает парусное дело и за целый месяц ни разу не покидал училище. Остальные не подходят.

Я упорствовала:

— Но у них есть знакомые…

Гурский скривился.

— Да все старичье, вы уж извините. Трое стариков, две немощные старушки. Один старичок бодрый, седые волосы, седая бороденка, седые усы, все настоящее. А тот ваш, подозреваемый, насколько помнится, без усов и бороды?

— Так кто же тогда это был?

— Вот и мы не знаем. Ищем. Но это не так просто, а у нас дел невпроворот. Да и вообще — что он такого сделал? Если бы хоть какой из конкретных подозреваемых! А я ведь целиком полагаюсь на ваши неясные предчувствия и, того и гляди, окажусь в дураках.

— Но ведь могло быть и так, — не очень уверенно предположила я, — что машину увел неизвестно кто, а потом она оказалась у громилы с Винни-Пуха. А тот, кто увел, может выглядеть и как отощавший гномик, и вообще быть женщиной. Да нет, я не просто так упорствую, думала, для вас это пустяк, раз, два — и все узнали о человеке, а оно вон какой сложностью оборачивается! Ведь не нарочно же я придумала вам лишнюю работу, вот чувствую — тут что-то не так. Сама бы этим занялась, но не ехать же мне в Буско! Может, пошлю кого-нибудь…

— Только без самодеятельности!

— Тогда дайте мне хотя бы фамилии местных жителей, которых ваши люди установили…

— Не помню, могу прислать список, да и в конце концов, чужой человек на курорте не такая уж редкость.

— Только, пожалуйста, не по почте. Факсом. У вас есть мой факс.

— Хорошо, пусть будет факсом.

— Еще минутку. А все эти проклятые Войлоки, все мошенничества, которыми Ступеньский шантажировал высокопоставленных обезьян?

Гурский махнул рукой, нетерпеливо и раздраженно:

— Сплошное болото. Шантаж — ерунда, кто теперь обращает внимание на шантаж, самые что ни на есть государственные преступники процветают. На кой им лишние заботы в виде убийства? Но я ничего не говорил, а вы ни слова не слышали. Хорошо, раз желаете, пришлю вам список проверенных нами лиц, зафиксированных в связи с проклятым «мерседесом». А вы уж сами ищите своего преступника, вдруг чудом выздоровевшего. Мы не станем мешать.

Я ни минуты не сомневалась, что Гурский всеми силами пытается меня чем-нибудь занять, чтобы я его наконец оставила в покое…


Курорт. Буско-Здруй. Санатории, пансионаты…

Меня не покидало смутное чувство, что с этим курортом связано что-то важное. Не воспоминание, тень воспоминания. Может быть, это каким-то боком имеет отношение к рассказу соседки Хлюпанеков? Ведь Эвин отец отдыхает в санатории… Но зачем мне он сдался?

Навязчивая мысль о санатории не оставляла меня, и я решила съездить на улицу Чечота, хотя бы для того, чтобы избавиться от нее.

Перед поездкой я подумала, что не мешало бы прихватить какой-нибудь подарок для пани Вишневской. Только вот какой? Проще всего было бы заявиться с бутылкой, но соседка Хлюпанеков не походила на пьянчугу. Купить дорогой чай или кофе? Она может воспринять это как намек на необходимость устроить мне угощение, и устроит! Пирожные? Коробку шоколадных конфет? Цветы! И даже можно цветок в горшочке. Но я ведь будто бы иду не к ней, а к Хлюпанекам, которые, надеюсь, еще не вернулись. Кто же явится с цветочком к этому рычащему чудищу? Так ничего и не придумав, решила ехать без подарка.

Мне повезло. Хлюпанеки еще не возвратились, а пани Вишневская оказалась на посту. Меня она сразу узнала, хотя я на всякий случай оделась так же, как и в прошлый раз.

— Ну и как, нашла пани Эву? — первым делом спросила любопытная соседка, чуть ли не втягивая меня в квартиру. — А их еще нет, а ведь уезжали будто бы ненадолго, недели на две-три. Значит, вот-вот вернутся. И опять начнется. Так пани нашла ее?

Что ответить? Если скажу правду и она дойдет до папаши, то Эве и в самом деле придется смываться в Новую Зеландию.

— А вы им не скажете?

Пани Вишневская даже побагровела от возмущения.

— Да вы что! Он-то наверняка хотел бы знать, еще как! Да помереть мне на месте, если я ему такую радость доставлю! И ей тоже ни словечка не пикну, она ему непременно все выболтает, не сдержится.

И я решилась считать ее союзником.

— Да, я нашла Эву, это длинная история, по цепочке от человека к человеку добралась до нее. Она сама позвонила потом моей подруге, помните, я вам о ней рассказывала. Так вот, Эва уехала из Польши, по Европе мотается, сейчас временно во Франции сидит и, кажется, собирается в Италию.

— А на какие шиши она так мотается? — хотела знать подозрительная соседка. — Кто за нее платит? Ведь дороговизна, поди, жуткая.

— Не такая уж и жуткая, и платит она сама. Есть дешевые гостиницы, и питание не столь уж дорогое, гроши стоит.

— Как же! Гроши не гроши, да на улице и гроши не валяются.

— Какие-то деньги у нее есть.

— Держи карман шире! Разве что какой хахаль раскошелится или те опекуны, что ее за уши тянули, чего-ничего подкинут. А сама по себе она ведь ничего собой не представляет, где ей. Телевидение ее выпихнуло на первый план, большой шум вокруг нее подняли, крутятся всякие там богачи, фигуры политические, важные особы, она им хоть кое-что покажет, а они уже из этого целое состояние разбухают, ей от него одни крошки достаются, все себе огребают, хотя слышала я, раз она воспротивилась, на своем настояла так ей поболе подкинули, так, может, и осталось у нее кое-что. Но все одно, без них она сама ничего не сделает, и к папочке придется ей воротиться, поджавши хвост, так потому я немного удивляюсь, что она еще строит из себя персону и сбегает. Неужто и в самом деле уехала? И когда же? Давно?

Сумбурная болтовня разозленной бабы чуть меня не сбила с ног, я с трудом переваривала столь неожиданный монолог и еле сумела ответить на вопрос, что уехала, мол, семь месяцев назад, прибавив один месяц без зазрений совести.

— Опять, значит, сбежала. Всякий раз от кого-нибудь да сбежит, но я так понимаю — если ей как следует заплатят, опять вернется. Невезучая она. Да только как она от этого чудища ревущего сбежала, большие шишки ею занялись, потеснились и освободили местечко у кормушки.

Заставив себя успокоиться, я с деланным равнодушием поинтересовались:

— Откуда вам такое в голову пришло?

— Ну как же! Этот ее приятель занюханный, этот Флорианчик, которого она бросила, то и дело к ее папаше являлся и ныл, дескать, сам ее на руках под небеса вознес, путь ее розами устлал, а она так его отблагодарила…

Уж не знаю почему, но пани Вишневская чувствовала какой-то особый прилив неприязни к Эве. Вероятно, отсутствие рычащего папочки дало соседке возможность отдохнуть от его воплей и позволило ей свернуть немного в сторону от излюбленной темы. Теперь навалилась на Эву.

— А он, этот ревун оглашенный, так орал и топал, что мне известка на голову сыпалась, и все о дочке, что набрала силу с помощью всяких там вельмож, он просто перенести этого не мог. Из своего Флориана вытягивал, кто же там так ей помогает, кто ее прославляет, кто ей благодеяния оказывает, кто там за нее все делает, а ей достается только слава. И не понимает, дура набитая, что для нее — слава, а настоящие-то денежки — для них. Хотя вот от пани слышу, вроде бы она ума немного набралась и для себя тоже кое-что оставляет. Вы не подумайте, я ей добра желаю и не верю, что она такая уж ни на что не способная, как орет ее папочка, по мне, так он больше бесится из-за того, что она без его помощи справляется. И наговаривает на дочку…

Я уже стала подумывать, не подслушивала ли любопытная язва через замочную скважину, но она пояснила:

— Да я бы и половины не поняла, кабы он не орал как оглашенный. Глухой бы услышал, я же, слава богу, на слух не жалуюсь. Так он правильно орал или нет?

Вопрос прозвучал неожиданно. Так что, опровергнуть наговоры Ступеньского? С удовольствием, Эве это не повредит.

— Вы совершенно правы, предполагая, что папаша разъярился из-за того, что дочь ускользала из-под его влияния. А Флорек этот не только не помогал девушке, наоборот, изо всех сил мешал. Эва очень талантливая, с годами стала отличной писательницей, работает не покладая рук, хотя — и тут вы опять правы — обогащаются за ее счет другие.

— Так ему и надо! — мстительно вскричала соседка. — А уж он старался, чтобы совсем придавить девку, сам хотел на ней богатеть. И злился, злился — страсть!

— Так это он от злобы разболелся?

— Да он здоров как бык!

— Но ведь санаторий…

— Так поехал не из-за болезни, а просто отдохнуть, развлечься, ему какой-то знакомый устроил путевку. Может, у него какой ревматизм и завелся, подумаешь, болезнь, у кого ее нет.

— А где находится этот санаторий?

— Откуда мне знать? Об этом он не вопил. Жена его что-то там попискивала, что и ей не мешало бы полечиться, да где там, когда у нее на голове такой изверг!

— А на чем они поехали? У него есть машина?

— Да, старая керосинка, на ней и поехали. Зеленая, «опель» называется, у дома ее держит, и никто на такую пакость до сих пор как-то не польстился…

Ну вот, узнала, что речь о санатории для ревматиков. Лично мне известны три таких — Буско-Здруй, Чехочинок и Наленчув. А есть еще и маленькое озерко в Зеленке под Варшавой, сплошная лечебная грязь, но сомнительно, чтобы пан Хлюпанек пожелал лечиться в зарослях на его берегу. Хотя… кто знает, что там на этой Зеленке понастроили в последнее время, да и существует ли еще само озеро.


Специальная контрольная комиссия ТВ проверила осененный преступлением свой тайный архив, но ни о чем не известила заинтересованную общественность. Оставалась надежда на пани Дануту.

Телевизионщики перешептывались о каких-то секретных бумагах, которые преступникам удалось унести, и большинство склонялось к тому, что это были контракты. По мнению пани Дануты, бумаги более всего походили на контракты. А может, счета или расписки. И по мере активного обсуждения бумажки стали превращаться совсем уж в демонические документы, вплоть до судебных приговоров о смертной казни. И касались они якобы самого высокого руководства.

А специальная комиссия в лице комиссара Липовича отерла пот со лба и сделала доклад Гурскому.

О его реакции я могла кое-что узнать от Магды.

Ко мне она прилетела разъяренная, намереваясь закатить скандал за то, что я наслала на нее ментов, но быстро остыла. После того как я заявила, что номера телефонов — ее, Петрика и Островского — сообщила полиции без злого умысла, а исключительно для пользы дела.

— Как же! — фыркнула Магда. — Петрика нет на работе, Островский тоже где-то шляется, вот они и вцепились в меня.

— И что?

Вместо ответа она поинтересовалась — то, что у меня в руках, это еда для людей или как?

Я внимательно посмотрела на то, что держала. Поднос с колбасными обрезками, остатки макарон в соусе, жареная рыба… Все вполне аппетитно выглядит.

— Нет, это угощение для кошек. Они любят закусить перед ужином. Для людей у меня приготовлен креветочный салат.

— Диетический?

— Абсолютно!

— Не обижусь, если и мне малость выделишь. Нет, пришла я не есть, а сплетничать, но из-за ментов не успела пообедать.

Не тратя времени даром, я поставила на стол салатницу, тарелки, приборы. Магда как обычно, худела. Не потому, что была слишком толстая, а как раз для того, чтобы не растолстеть. Но от креветочного салата еще никто не растолстел. Магда накинулась на салат и принялась рассказывать.

— Как ни странно, самым легким оказалось говорить о трупе Заморского, а вот о Яворчике… Вот когда мне досталось! Уж они меня мучили, уж они на меня давили, и так, и этак, я уподобилась макаронине, по которой проехал дорожный каток, и опять проехал, и опять… Для меня Яворчик совсем посторонний человек, о нем я ничего не знаю, а они нажимают и нажимают. И, чтобы им хоть что-то сказать, мне пришлось перемыть косточки чуть ли не всему телевидению. Труднее всего было обойти архив и кассеты с Эвой Марш, так что хваталась за кого попало! Впрочем, ничего особенно плохого я не сделала, и без меня в ТВ трепещут все, кто на должностях повыше уборщицы.

Меня это в определенной степени встревожило, и к чему людей допрашивать, если Эва Марш в безопасности и вне подозрений, но потом я сообразила, что не имею права так уж твердо этому верить, пока не получу от Ляльки подтверждения алиби Эвы.

— А они к кассетам проявляли повышенное внимание?

— Я бы не сказала. Просто упомянули про них, расспрашивая о Яворчике. А кроме того, я боялась, как бы невзначай не брякнуть про пани Дануту, и в результате перепутала что от кого слышала. Ужас!

— А что говорила Данута?

И тут последовало красочное описание деятельности контрольной комиссии, закончившееся выносом целый горы подозрительных документов. Пани Данута, ясное дело, знала, что они забрали, поскольку бредни относительно секретных документов имели место лишь в головах перепуганных сотрудников да сплетнях, гулявших по телецентру.

— Да там обычные бумажки, ну да, приписки, липовые договоры, некоторые совсем уж местного масштаба. Но полиция заинтересовалась в числе прочих и договором с Эвой Марш. Похоже, не только ее контракт перекручен так, что права на произведения передаются издательству за жалкие гроши. И ведь ни один автор не судился, у нас право человека на его интеллектуальную собственность приравнивается к дерьму, но не мне об этом тебе рассказывать. В цивилизованной стране за использование твоего имени без разрешения ты бы получила миллионы возмещения за моральный ущерб!

— Не желаю разговаривать на эту тему, — сказала я голосом, который наверняка задержал бы глобальное потепление на нашей планете.

— Ладно, не буду, извини, пожалуйста. Но если бы ты только представила, как там все бурлит! Паника страшная! И почти забыли, что все началось с Вайхенманна. Да, кстати, Вальдек Кшицкий чудом отделался легким испугом.

Я порадовалась за него и поспешила выбросить из головы гадость, которую он мне подстроил, — не спросясь, воткнул меня в рекламу какого-то продукта. И попросила объяснить, каким же образом он отделался от полиции. Ведь вроде бы состоял в подозреваемых.

Магда растроганно вздохнула:

— А все любовь, моя дорогая, все любовь. Одного равнодушного секса наверняка бы не хватило. Он договорился о встрече с Вайхенманном на утро и позабыл о том. Поскольку не мог оставить свою девушку. Это самая новенькая из его невест, возможно, она не сразу на все соглашалась, так что это заняло время. Они ночевали в мотеле далеко от Варшавы, я забыла его название, но там подают шампанское, может, ты знаешь? А уж достигнув согласия, они не могли оторваться друг от дружки до самого полудня. Вальдек потом засомневался, садиться ли ему за руль, ходили слухи, что как раз на этом участке шоссе свирепствуют гаишники, но тут подвернулся знакомый с женой, они как раз разводятся, ну и забрал их… Этот знакомый всю дорогу ссорился с супругой и ехал как хворая корова, тащился так, что гаишники их остановили за слишком маленькую скорость, ну просто цирк, а главное, до Вайхенманна Вальдек добрался с кошмарным опозданием, одновременно с приездом полиции.

— Ты хочешь сказать, что сто километров он ехал четыре часа?

— Часов я не считала, слишком уж много ты от меня требуешь. Во-первых, это будет побольше ста, может, даже сто сорок, а во-вторых, в Магдаленке они увязли в какой-то грандиозной пробке. Приехали, а их всех и задержали, они не успели сбежать. А у Вальдека не было ну никакой возможности пристукнуть шефа два часа назад, сама видишь, какое у парня замечательное алиби, и даже гаишники его подтвердили.

— Ну и отлично, а то я за него немного переживала, такая уж у меня чувствительная натура. А что еще рассказала пани Данута? Что еще у нее забрали?

— Общественность считает — кассеты с Эвой Марш.

Не понравилось мне это. Я сама охотилась за кассетами Эвы Марш. Но, может, сумею раздобыть их через Гурского?

— А на кой они им? Бедняги, еще разболеются…

— И пускай, и поделом, это будет наказание за то, что меня мучили, — злобствовала Магда.

— Радуйся, что не знаешь того, о чем я теперь знаю, иначе так легко не отцепились бы от тебя.

— А что именно ты знаешь?

— Про новый труп!

Вздрогнув, Магда уронила вилку.

— Ну зачем так пугать? Ты имеешь в виду того, Мартусиного? Ступеньского? А он при чем? Рассказывай!

— Пошли в гостиную. Там удобнее, да и надо проверить, что там слопали кошки, наверняка начали с рыбы. Для начала скажу: Яворчик распространял гадости по наводке Ступеньского.

Затаив дыхание, выслушала Магда несколько видоизмененное сообщение пани Вишневской. Мне пришлось следить за собой, чтобы не слишком выставлять на первый план папочку, ведь домашняя геенна огненная Эвы Марш — ее сугубо личное дело, незачем разглашать на весь свет.

— А все зависть! — верно заметила Магда. — Ты посоветовалась уже с каким-нибудь умным человеком? С Петриком, например? Да и с Островским не мешало бы…

Не знаю уж, что заставило меня вспомнить о ее драгоценном десперадо, вроде бы мы его никаким боком не затронули. А я все же спросила без всякой задней мысли:

— Если не ошибаюсь, ты собиралась уезжать? Что там с твоим кавалером? И едешь ли ты, в конце концов, в свой Гданьск или нет?

Магда поспешно отвернулась, словно ей вдруг сделалась неприятна столь бестактная особа. И каким-то деревянным голосом произнесла нечто непонятное:

— Я еще радуюсь, что хоть кому-нибудь нужна.

А сама уставилась неподвижным взглядом на сорняк, нагло выросший прямо перед террасой. Давно полагалось бы его выдернуть, да мне было интересно, что из него вырастет.

Я решила идти до конца, чтобы не осталось никаких недомолвок.

— А как же твой мексиканец-техасец?

— Он там.

— И не торопит тебя? — спросила я напрямик. Магду я хорошо знала, она не из беспомощных лилий.

Вот и теперь встряхнулась и отвела взгляд от сорняка.

— Ладно, чего там, скажу. Только очень прошу — никому!

— Был у меня где-то мегафон, да лень искать. Валяй!

— Вообще-то дело не в нем, просто я изменила свои взгляды. Да, он восхитительный самец, огонь-парень, но нельзя же всю жизнь провести в одной сплошной страсти. Признаюсь, хотелось испытать истинное упоение, но, понимаешь… надоел, что ли… А в его постоянстве я и с самого начала не была уверена. Был он тут в Варшаве, и выяснилось — он женат. А у меня эти женатики уже в печенках сидят, и меня сразу как-то заморозило, что ли… Нет, ни о какой депрессии и речи быть не может, но отвратило от него. Напрочь. Похоже, я вышла из себя и позволила себе больше, чем следовало. Оказывается, я совсем не гожусь для таких… отношений.

И тут ход моих мыслей уже был логичным и понятным. Я тихонько произнесла:

— Островский.

Магда развернулась ко мне всем телом:

— А ты как догадалась? Неужели так видно?

— Нет, просто флюиды. Ведь у вас взаимно…

— И не заикайся о взаимности! Не стану тебе рассказывать всего в подробностях, но Адам занозой застрял в моей биографии.

— Из этого следует, что вы давно знаете друг друга?

— Больше десяти лет. Я его много лет не видела — и вдруг встречаю его у тебя. Не знаю, хочется ли мне, чтобы все снова вернулось…

Я тактично промолчала, хотя и дураку понятно, что уже вернулось. Дело тонкое, и я не знала, как себя вести, ведь мне же было яснее ясного — Островского вовсю тянет к Магде, в глаза бросается. Мое же вмешательство зачастую выходило боком Может, в данном случае самое разумное — тихонько посидеть на заднице и не рыпаться…

— Я бы предпочла хоть что-то услышать от тебя, — жалобно произнесла Магда. — Почему ты молчишь?

— Потому как изо всех сил стараюсь подавить в себе бесцеремонность и нахальство, — вежливо пояснила я. — Есть у меня такие врожденные черты, которые меня же не раз доводили до беды. И бывало, после моих слов собеседник срывался с места и с проклятиями уносился прочь. С Островским такого не случилось…

Лицо Марты порозовело.

— Ну вот, я всегда знала, что ты способна оживить человека! Но может, на него так повлиял труп Заморского?

— Может, и труп. Островский — журналист, а журналисты, пренебрегающие трупами, недостойны своей профессии.

Довольно долго мы дискутировали на тему трупов и журналистов, но все же решили, что труп здесь ни при чем.

— И вообще в том, что ты пришла ко мне, не было ничего необычного, ведь ты же не вернулась из какого-то длительного путешествия, скажем, из ЮАР…

— Да, но меня выперли со второго канала! — напомнила Магда.

— Ну и что? Разве я принимаю только представителей государственного телевидения? А мне казалось, как раз наоборот.

— Ладно, допустим, ты права. Так ты думаешь, что он… О боже, я скольжу рядом с темой, как на обледенелом шоссе, лучше скажу прямо. Ведь сейчас я верчу-кручу, а собиралась прийти к тебе поговорить серьезно и начистоту. Давно я его не видела…

Так, а как у нас насчет еды? Хорошо бы продукт сам возникал на столе и не приходилось то и дело бегать в кухню и копаться в холодильнике. Красное вино и коньяк, креветки, сыр… Вот и славно, теперь можно и послушать излияния подруги.

— Если честно, то я почти решила остаться с моим десперадо, смирилась с тем, что он женат… Жена… ну что ж, пусть будет жена, как-нибудь свыкнусь. И тут вдруг появился Адам, и во мне все перевернулось.

Вздохнув, Магда глотнула коньяка, посмотрела на сорняк.

— Мы любили друг друга, — почти сухо заявила она — И что касается меня, то оказалось, что это чувство не осталось целиком в безвозвратном прошлом.

— С его стороны тоже, — еле слышно произнесла я.

— Может быть, — согласилась она — Но сила этого чувства слабее. Для него жена — самое главное, я могу занять лишь почетное второе место. Знала бы ты, как меня тошнит от этих почетных мест!

— Была, — еще тише заметила я.

— Что была?

— Жена, говорю, была…

— Брось, он мне тоже в свое время заливал. Мол, я для него свет в окошке, а жена ненавистна, если бы не ребенок, ушел бы не задумываясь. И не хочу я никаких чувств, ненавижу себя за то, что все еще трепыхается внутри что-то.

«А если Островский за это время нашел себе еще кого-то?» — мелькнула у меня мысль, но я отмахнулась от нее и сообщила.

— Он развелся.

Магда пожала плечами:

— Не верю я, слова одни.

— А ты поверь. Развелся официально — и фактически, и юридически.

Магда наконец повернулась ко мне:

— А ты откуда знаешь?

— Сама видела.

И вдруг меня осенило.

— Так ведь он специально высыпал на стол бумажки из своей папки, чтобы я увидела свидетельство о разводе! Фотография Яворчика, тоже мне важность, нужна она мне как дыра в мосту. Вот видишь, как я поглупела, а все эти пиявки ненасытные!

Магда не на шутку встревожилась:

— Иоанна, ты в порядке? Что-то такое плетешь…

— Я говорю о разводе Островского. Он специально копался в своей папке с бумагами, чтобы якобы нечаянно уронить под стол свидетельство о разводе, знал ведь, что я тебе расскажу.

— А я все равно не верю! Он мне пятнадцать раз обещал — вот, уже развожусь, и шиш! Жена стояла насмерть, ни за что не хотела развода, прикрывалась ребенком. А ребеночек-то давно уже вырос, студент, а этот — ну такой благородный, такой благородный… Ненавижу! Вот мы и разошлись. Погоди, говоришь, сама видела эту бумагу? По-твоему, нарочно уронил?

— О чем я тебе и толкую! Самое свидетельское свидетельство о разводе, на гербовой бумаге, все как полагается.

— Думаешь, настоящее? Не фальшивка?

— Да кому надо такой ерундой заниматься? Одна морока. На дату, правда, я не посмотрела. Даже если вчерашнее, то какая разница.

И тут я вспомнила — ведь Адам же отвозил Магду на своей машине в тот день, когда она нам тут рассказала о трупе Заморского.

— О чем вы тогда говорили? Ты что, из машины его сбежала?

— Нет, он высадил меня в Виланове, попрощались, и я ушла. Все тихо-мирно, без эксцессов. Мы же хорошо воспитанные люди.

— И он даже не упомянул тогда о разводе?

— Не осмелился, наверное. Никаких личных тем, вот о трупах можно поговорить, всегда пожалуйста.

— А он не подумал, что у тебя уже кто другой завелся?

Магда уткнула взгляд в бокал.

— Вино все же легче пьется, — вздохнула она. — Коньяк — штука коварная. Знаешь, я сделала все, что могла, чтобы он в этом уверился. И думаю, он убежден, что я несвободна.

Тут уж я взорвалась:

— На то человеку и дан язык, чтобы им пользоваться! Для коммуникации. Можешь передать Островскому эту мою глубокую мудрость.

— Сама передавай. Слушай, ты и в самом деле думаешь, что он тогда нарочно уронил эту бумагу? Чтобы ты мне доложила? Расскажи, как это происходило, в деталях.

Пришлось повторять еще раз. Пустячный случай занимал нас так, словно речь шла о страшном пожаре или каком-нибудь катастрофическом явлении природы.

Спас меня телефон.

— Есть чем писать? — вопросила Лялька. — Тогда записывай. Первая дата, если не ошибаюсь, Вайхенманн. Она ночевала в мотеле под Парижем, не сезон, так что место нашлось. Отель при казино. И только на следующий день приехала в Париж. По дороге заправлялась, расплачивалась карточкой…

Проклятая шариковая ручка с трудом писала, и я кое-как нацарапала на обратной стороне какой-то официальной бумаги, чем занималась Эва Марш во время убийств. И с каждой записью легче становилось на сердце, но тут выяснилось, что в случае Ступеньского алиби у нее нет.

— А что она говорит? — нервно спросила я. — Где она тогда была?

— Говорит, что сидела дома. Она снимает крошечную комнату в пансионе, вместе с ноутбуком едва помещается в клетушке.

— И что, целый день ни разу не выходила, ничего не ела?

— Пока убирали комнату, выскочила в ближайшее бистро. Так что уборщица ее тоже не видела.

— Но могла видеть мокрое полотенце в ванной, мокрое мыло…

— По словам Эвы, баба несообразительная, вряд ли обратила внимание на такие вещи. Так что алиби очень сомнительное… Знаю, знаю, все сомнения толкуются в пользу обвиняемого, не трудись разъяснять. А фамилия ее Хенрика — Вежбицкий, она дала номер его мобильника, записывай… Но о нем никому ни слова до тех пор, пока все не успокоится и она не сможет вернуться.

— А что она сказала, когда ты ей сообщила, что я все знаю?

— Сначала ничего. Долго молчала. А потом наговорила столько, что мне пришлось бы висеть на телефоне до вечера. Знаешь, у нее такие странные и… ужасные подозрения… Догадываюсь, о чем ты подумала! Сразу говорю — ее Хенрик тут ни при чем… Кто он по профессии? Адвокат по гражданским делам.

Почему адвокат не мог совершить убийства ради любимой женщины, я не поняла, но расспрашивать не стала. Мне хватило твердого подтверждения алиби Эвы на момент остальных убийств. Но Ступеньский… Вот я на ее месте точно бы кокнула его!

Лялькин звонок несколько отвлек меня от переживаний Магды, и она вскоре укатила на такси.

Адвокат Хенрик Вежбицкий излучал спокойствие. Было в этом человеке что-то умиротворяющее. Он из тех, кто во время бушующего пожара скажет: «У нас нет иного выхода, как прыгать из окна. Ничего, что шестой этаж. Прошу вас, господа, без паники, спокойно, по очереди, и все будет хорошо». И все послушно, задыхаясь от гари, становятся в очередь и один за другим сигают вниз. А что самое смешное, ведь и вправду все приземляются целыми и невредимыми. И вообще, в присутствии таких людей все кончается хорошо. Непонятно, как они этого добиваются, но таким людям просто нет цены.

А к тому же он был умен и очень хорош собой.

Встретилась я с ним в маленьком кафе своего Виланова в тот же вечер. Мне просто необходимо было что-то сделать, а я, как нарочно, никого не могла отловить — ни Петрика, ни Островского, ни Миськи, ни тем более Гурского. Только один адвокат Вежбицкий отозвался на мой звонок, и выяснилось, что у него через полчаса встреча недалеко от моего дома и он уже в кафе, приехал туда с запасом, опасаясь пробок.

В кафе я примчалась минут через пять. Я там была постоянной посетительницей: у них отменный кофе, к тому же столики стоят на улице, под деревьями — словом, во всех отношениях приятное место.

— Откуда у вас такой интерес к этому делу? — мягко спросил адвокат. — Насколько мне известно, вы с Эвой не знакомы. Эва давно хотела с вами познакомиться, но как-то все не получалось, и, уверяю вас, она была бы в восторге, узнай о вашем участии…

Я сразу же оборвала этот цирлих-манирлих.

— Уже знает! А что я о ней думаю, я уже несколько лет назад не только высказывала вслух, но и писала пару раз. Наше знакомство получилось через нашу общую подругу Ляльку. Эва любит Ляльку со школьных времен, а я тоже дружу с Лялькой. Эвины неприятности нас обеих взволновали, и в результате Лялька настроила меня… уговорила… нет, просто после общения с ней я решила вплотную заняться этой историей. Впрочем, сейчас некогда вдаваться в подробности, да и вы торопитесь, как-нибудь расскажу вам обо всем подробнее.

— Понятно, — сказал Вежбицкий. — Итак, место пребывания Эвы стало известно…

— Кому известно, а кому и нет, — опять перебила я адвоката. — Известно лишь мне и Ляльке, но мы ни разу не назвали гостиницу, где проживает Эва, а в том районе Парижа отелей и пансионов — что муравьев. Я сама в последние годы жила там в восьми гостиницах. И очень скоро, надеюсь, о месте проживания Эвы узнает полиция в лице самого замечательного и самого порядочного своего представителя.

— А почему вы лично с таким пылом занимаетесь этим делом?

А он неглуп и уловил самую суть!

— По двум причинам, — объяснила я. — Первая не столь важна. Видите ли, меня в последнее время упорно поливают грязью, и мне любопытно, кому это я дорогу перешла. Вторая же причина связана с Эвой. Ликвидация пиявок, паразитов, короче, всяких кровососущих гадов, которые высасывают из писателей все соки. И где-то рядом постоянно возникает имя Эвы Марш.

Адвокат молча смотрел на меня. Уверена, не моя красота вдруг его сразила. Из дома я выскочила как была, не причесав всклокоченные волосы, не припудрив наверняка блестевший нос, в домашних шмотках. И в тапках, что заметила только что, взглянув на свои ноги. Ну и пусть, у меня же не было цели отбить у Эвы поклонника!

При мысли, что в таком случае интерес в собеседнике возбудил мой интеллект, я испытала истинное удовольствие.

— Ну! — подогнала я пана адвоката.

— Я принимал во внимание и такого рода мотивы. Но в невиновности Эвы я абсолютно уверен. Так что виновным должен оказаться кто-то другой, кто пострадал точно таким же образом. А что, такие особы имеются?

Меня так и подбросило на стуле.

— Вы сумели оценить Эву Марш, так что если теперь на коленях станете клясться, будто вы пустоголовый идиот, безмозглый олух, чурбан и вообще кретин, я вам не поверю! Ведь невозможно, чтобы вы с детства ничего не читали, книг в руках не держали, в кино не ходили, телевизор не смотрели. И даже если вы за Хемингуэем света божьего не видите, так ведь его тоже испаскудили. Уж на что я его не люблю, но экранизации его творений — это просто ужас! Вы что, так и не разобрались, с кем тут у нас расправляются? Под нож идут пиявицы ненасытные, высасывающие всю душу из лучших литературных творений человечества! «Великие режиссеры», разбогатевшие на вдохновении истинных гениев, нажившиеся на чужом таланте! Покойный Диккенс им не опасен, но те, кто еще жив, могут запросто отомстить. Я все никак не соберусь подсчитать литераторов, которым эти паразиты испортили всю жизнь, но как-нибудь непременно подсчитаю. Вы хоть знаете, что после этого телевизионного дерьма резко упала популярность книг Эвы? Знаете? А сколько таких, как Эва? И многие просто бросили писать! Так знаете вы об этом или нет?!

— Значит, все-таки…

— Да, все-таки!

Адвокат осторожно заметил, что столь сильная реакция все же редкость.

— Почему-то убийство ради денег у нас никого не удивляет, — парировала я. — И ради карьеры тоже.

— Вот именно! — подхватил адвокат. — И меня меньше бы удивила обратная ситуация, то есть убийство автора, который не желает продать свое произведение для экранизации. А режиссер или там сценарист предвидит грандиозные барыши, уже со всеми договорился, и теперь препятствием у него на пути становится лишь автор. А кроме того, убивая бездарных постановщиков, автор как бы наказывает их даже не за намерение, а за их бездарность, неумелость, даже небрежность в работе.

— Сдается мне, пан адвокат, что вы сейчас мне немножко навесили лапши на уши, ведь вы наверняка что-то такое подозревали, когда заставили Эву покинуть Польшу. Боялись, что станут ее подозревать? Ну признайтесь же!

Теперь адвокат ответил сразу, не раздумывая:

— Раз уж вы столько знаете, нет смысла скрывать остальное. Не хотелось бы, чтобы добрые намерения предстали в искаженном виде.

— А могли бы! — безжалостно добавила я, решив уж идти до конца. — Ведь можно предположить, что Эву вы отослали в безопасное место, чтобы самому их прикончить!

Пан адвокат не потерял хладнокровия и не уронил чашку с кофе, хотя рука его предательски дрогнула. Пристально глядя на меня — не шучу ли? — и поняв, что отнюдь, он возразил:

— А вот тут вы ошибаетесь. Я говорю только о случае с Эвой. Не знаю, как далеко простирается ваша осведомленность, но тогда по всему фронту началась яростная кампания против Эвы, ей мешали во всем, не давали и шагу ступить, всячески старались испортить ее имидж. Что оставалось делать? Нервное состояние ее дошло до того, что она не только писать — спать и есть не могла. В ней развилась какая-то болезненная склонность ото всех скрываться и вообще бежать на край света. Но мне представлялось, что прежде всего следует изолировать ее от…

— Ступеньского! — вырвалось у меня.

Похоже, пан адвокат приспособился к моим убийственным познаниям, поскольку на этот раз очередной мой залп выдержал относительно спокойно.

— И не только. Отослав Эву в безопасное место, я решил разобраться в причинах такой агрессии. Теперь вижу, что вы, уважаемая пани, могли бы многое мне рассказать.

— Но только с разрешения Эвы! — объявила я. — Мне ведь неизвестно, в какой степени она ознакомила вас с тем, что ей пришлось пережить, так сказать, внутренне. По себе знаю — иногда до того муторно, хоть вешайся. И даже самой себе трудно в таком признаться. Может, ей не хотелось так выворачиваться наизнанку, особенно перед мужчиной.

— А ей и не надо! Простите, вы знаете ее… родителей?

— А вы знаете? Лично?

— Имел удовольствие один раз…

— Странное у вас понятие об удовольствиях, пан адвокат… И сдается мне, вы и без меня уже достаточно осведомлены. Фирма «Ступеньский и папочка» запросто могла прикончить стаю крокодилов. У меня с самого начала создалось ощущение, что Эву Марш затаскивают в омут, и, похоже, ее гонители не знали, что ее нет в стране. Она уехала без лишнего шума?

— Я бы даже сказал — украдкой.

— Вот это правильно. Так чего вам не хватает?

— Мнения профессионала. Каким образом ее несомненно талантливые произведения превратились в невыносимо пошлые поделки? Ведь, насколько мне известно, она лично принимала участие в работе над сценарием. Я, естественно, предложил ей подать в суд, но она наотрез отказалась. «Меня просто публично выпотрошат» — так она выразилась.

Я кивала столь энергично, что голова чуть не отвалилась.

— И она права! Поймите же, Эва как писательница самодостаточна. Любое сотрудничество с кем-то, любое партнерство ей только мешает. Заставляет вносить изменения, которые она не предвидела, и инициатива партнера никак не укладывается в ее литературный замысел, а ее идеи вызывают критику партнера. Он бесцеремонно корректирует ее текст, вносит поправки, в корне искажающие первоначальный замысел. Поверьте, это не работа, а мука! И если она все же настоит на своем, никакой гарантии, что это останется в конечном варианте. Чаще получается все наоборот, и у автора опускаются руки. Кому пожаловаться, как доказать? Неужели вам самому, пан адвокат, никогда не приходилось иметь дело с режиссером, который по-своему претворяет созданный автором образ?

— Лично никогда.

— А интервью? Неужели не выпадало такое счастье? Вот вы даете интервью, что-то там говорите, а журналист переделывает все на собственный лад, как ему нравится.

— Я не даю интервью.

— Так закажите благодарственный молебен, — мрачно посоветовала я. — Это как раз тот случай. Тактичность, деликатность, нюансы — все оборачивается примитивом. Вот, скажем, автор пишет, что героиня сидела рядом и изредка несмело касалась его локтем. Режиссер же бросает героиню ему на колени и крутит смачную порнографию. И как вы объясните суду, что имели в виду нежные чувства, а не сексуальное пособие для распалившихся подростков? Какой суд в состоянии понять ваши претензии?

Вежбицкий внимательно слушал.

— Разумеется, мне приходилось сталкиваться с таким подходом, — признался он. — И не только у Хемингуэя. Допускаю, что некто, доведенный до отчаяния такими искажениями, мог решиться на месть…

Но я уже понеслась:

— И не только автор художественного произведения, страдает и сценарист. Режиссер берет его сценарий, выхватывает сюжет, а все остальное перекраивает как пожелает. Ведь режиссер — первый после Бога, больше никто не смеет и слова сказать, приструнить разошедшегося режиссера можно лишь деньгами, тогда он согласен отказаться от своих идиотских затей, но от этого бывает еще хуже, потому как обнажается дно — его полная творческая импотенция. Нет, у нас есть, конечно, и хорошие режиссеры, есть и просто замечательные. Я же говорю о паразитах-пиявках. О «великих художниках» с пустой головой, кровопийцах, разжиревших на высосанных жертвах!

— Очень образно. Вы, пани Иоанна, весьма доходчиво формулируете. Признаюсь, и Эва говорила нечто подобное, только другими словами. А мне удалось выяснить, что упомянутый вами Флориан Ступеньский очень ловко и умело вредил ей и при каждой встрече преподносил какую-нибудь неприятность, старательно эти встречи организовывая…

Я не выдержала:

— Хватит, давайте уж говорить прямо, к черту дипломатию! Ведь он давно жил в одном доме с ней, вы не могли не знать об этом. Как такое случилось? Он подружился с ее родителями?

Мне очень хотелось услышать, что Вежбицкий знает об этом. А тот как-то заговорщически осмотрелся, убедился, что нас никто не подслушивает, жестом попросил у официанта еще чашку кофе и наклонился ко мне:

— Да, я хотел обратить на это ваше внимание…

— Нет необходимости, — опять невежливо перебила я. — Я охотно беседую с любопытными бабами. Знала ли семья Эвы ее адрес — вот что интересно, ведь Ступеньский мог и скрыть его от папочки…

— Из вашего вопроса следует, что в агрессивной кампании против Эвы вы чувствуете и руку ее отца?

— О, и вы тоже?

— Да, и безо всякого сомнения.

— Но о том, где она живет, он узнал, кажется, лишь совсем недавно?

Пан адвокат, поколебавшись, решил, что все же может выдать мне эту тайну. С проживанием Эвы после ее бегства от родителей все не так просто. Сначала она жила в квартире мужа — после того, как они развелись и он уехал из страны. И тут совпали во времени знакомство с Флорианом, экранизация ее книг и проклятый сценарий — в той квартире она жила около двух лет. А затем, воспользовавшись отъездом Ступеньского в Краков, сделала попытку исчезнуть из поля его зрения и перебралась в квартиру на улице Винни-Пуха. А Ступеньский через какое-то время тоже поселился в том доме — совершенно случайно. Эва понятия об этом не имела, прожив бок о бок почти три года, они ни разу не встретились. Фамилия Седляк негодяю ничего не говорила, а чистое везение помогло Эве не пересекаться с соседом по лестничной площадке. Но так длиться вечно, конечно же, не могло. И когда они все же столкнулись, Ступеньский чуть в пляс не пустился, а Эва едва не ударилась в панику.

И не нашла ничего лучшего, как не появляться в собственной квартире, ютилась где придется. Эва боялась, что объявится отец. С Вежбицким она была знакома уже несколько лет, с момента ее развода, познакомились случайно в суде. И сдается мне, адвокат влюбился в нее сразу и навсегда.

Я попыталась с помощью Вежбицкого прояснить кое-какие измышления Ступеньского, которые оставались для меня неясными. В жизни не встречала человека, который слушал бы меня так внимательно, как адвокат Вежбицкий. На месте Эвы я бы отнеслась к этому пану как к великой милости судьбы. Надеюсь, она так и сделала. Когда я закончила рассказывать, он задумчиво заговорил:

— Состояние Эвы было ужасным. Она боялась выходить на улицу, не спала ночами, вздрагивала от каждого звонка в дверь. Это было не просто нервное расстройство, боюсь, нечто более серьезное. И тогда она стала искать спасения в работе. Принялась писать, но публиковать свои произведения не собиралась. Я был единственным ее читателем. И знаете, на мой взгляд, они прекрасны. Думаю, любое издательство, любой журнал обеими руками ухватился бы за предложение сотрудничать с Эвой. Да она и сама это понимала и как-то призналась мне, что боится успеха. Даже собиралась сменить псевдоним. Было в ней и упорство, и какая-то непонятная мне сила. То есть физически она совсем ослабела, и сил в ней не осталось ни на грош, но творчески она стала лишь сильнее. И вот так сама себя загнала в замкнутый круг. И если бы мне пришлось кого-то убивать — хотя нет у меня таких склонностей, — то только этого Флориана Ступеньского.

— На вашем месте я бы нашла и вторую цель, — выпалила я, не успев удержать язык за зубами. — Нет, нет, я ничего не говорю, меня всегда считали малость ненормальной, пусть так и остается.

— Вы — прелесть, пани Иоанна, — произнес торжественно Эвин поклонник.

А я никак не могла забыть слова пани Вишневской и рассказ Ляльки. И вдруг пожалела, что не могу раздвоиться, тогда вторая «я» смогла бы пообщаться с Гурским, тут уж наверняка мы бы пригодились друг другу и достигли грандиозных успехов.

А вслух я убежденно заверила пана адвоката, что самым великим и мудрым его деянием была отправка Эвы за пределы Польши, к чертям собачьим. Ничего не поделаешь, у меня нет другого выхода, как ознакомить со всеми этими нашими тонкостями одного мента, и вам придется с этим согласиться. Да, а как сейчас обстоит дело с Эвиным папочкой? Он вроде бы отбыл на лечение в санаторий, ревматизм у него. Вы знаете, в какой санаторий?

— Понятия не имею… Мне надо узнать?

— Нет, он уже должен скоро вернуться. Холера, будь я на тридцать лет моложе!

Оглушив напоследок адвоката этим выкриком, я наконец оставила его в покое.


Прямо из машины я позвонила Мартусе, позабыв, что ее телефоны прослушиваются.

— Мартуся, ты просто обязана сказать мне правду! Ты убила этого подонка или не ты? Если ты — признайся, мне до смерти надо знать, а от меня ни одна душа не узнает. Так ты шлепнула его или не ты?

— Нет! Христом Богом клянусь, на коленях, вот те крест — не я! Ведь знаешь же, я по природе брезглива, такие вещи не для меня. Почему тебе так необходимо, чтобы именно я?

— Потому что он мне портит все мое расследование! Я бы распутала все эти убийства, все доказала. Если бы не этот подонок. И если ты — у меня все получается, а если нет — полетят к черту все мои построения. Говори правду, не то вообще не хочу знать тебя!

Что-то грохнуло в мобильнике — не иначе, Мартуся плюхнулась на колени. И точно. Послышался жалобный голос:

— Вот, на коленях клянусь — не я! Хочешь, поклянусь… чем бы таким… да пусть у меня до конца жизни будут болеть зубы, если я тебя обманываю! Не убивала я этого гада ядовитого, пусть у меня рука отсохнет! Я ведь даже его паршивый труп в глаза не видела! Клянусь жизнью моей собаки и моих кошек — не я!!!

Ну, это решает дело. И выходит, во всем этом нет ни малейшего смысла.


Факс от Гурского я нашла на полу. Это устройство почему-то любило сбрасывать всю получаемую информацию на пол, и не просто на пол — а под стол, где заметить листки можно было, лишь встав на четвереньки.

Ясное дело, до этого я позвонила Гурскому на работу с твердым намерением устроить скандал, но, по счастью, его самого не застала, а секретарша поспешила сообщить, что факс отправлен. Эта особа добавила, даже с некоторой обидой в голосе, что факс отправляла она лично, причем уже несколько часов назад.

Ладно, я встала на четвереньки и заглянула под стол.

Целый список. Даже в алфавитном порядке, со всеми данными, часть из которых, я знала, являлись секретными. Только вот какие? Место рождения? Адрес проживания? Место рождения пусть остается государственной тайной, кому оно нужно, но вот актуальный адрес бывает очень даже необходим, иначе как договориться, например, с человеком о встрече? Договорилась я встретиться с журналистом, а куда ему приезжать — секрет, тайна за семью печатями. Образование? От кого его утаивать? От будущего работодателя? Разве что у меня диплом садовода-огородника, а претендую на место технического директора аэропорта. Имена родителей?.. Я что, боюсь расистов, потому как мамулю звали Мба By Пси… Но не в том случае, когда потомку Мба By Пси достаются в наследство золотые копи…

Обо всем этом я успела подумать, выбираясь из-под стола. А выбравшись, жадно набросилась на список, начав с какого-то Антония Болончика, но до последней фамилии не доехала, резко застопорив где-то в середине перечня.

Оказывается, в Буско лечился от ревматизма Дышинский, мой хороший знакомый, прекрасный, серьезный писатель, увенчанный многими наградами. Правда, после того как телевидение изуродовало его лучшее произведение, он поклялся, что бросит писать, но вряд ли вместо литературного труда занялся угоном машин.

Задержавшись на нем и как следует поразмышляв, я поехала дальше и где-то в самом конце списка наткнулась на супругов Хлюпанек.

Хлюпанек Ромуальд и Хлюпанек Ядвига. Постоянное место проживания: Варшава, ул. Чечота. Родители Эвы Марш. И многие лица из полицейского списка оказались связаны невидимыми нитями. А некоторых я связала в своем воображении, очень уж напрашивалось. Если, допустим, пан Хлюпанек крадет машину у этого, как его… я заглянула в список… ага, Маевского, жена которого содержит пансионат в Буско… а Маевский лежал в гипсе… и вообще все они уже старые пни трухлявые, кстати, Дышинский тоже, выходит, живет в Буско… но Хлюпанек, так же как и Дышинский, не очень-то годятся на роли угонщиков автомашин.

И вообще, чего я так привязалась к той автомашине на Чечота? Может, просто кто-то приехал по делам к Ступеньскому. Правда, тот уже наверняка был в Кракове, а Эва обосновалась во Франции, так чего я прицепилась к несчастной машине? Автомобиль Маевского, это полиция установила, Маевский с супругой проживает в Буско и лежит в гипсе. Ну и что, Маевский мог кому-то одолжить машину, а полиции не признается, потому что не хочет называть человека. Почему — его дело, вполне могут быть на то основания.

Вот интересно, как выглядит ревущий подонок. Кто может знать? Ну Ступеньский, но его уже не спросишь. Парень Миськи, Петрик! Ведь орущий отец Эвы — его крестный. Должен же он знать своего крестного! А еще, разумеется, пани Вишневская.

Ах, какая жалость, телефона Петрика у меня нет, вот шляпа, не догадалась раньше позаботиться. Значит, ловлю Миську. А та, как всегда, отключила сотовый, а у нее дома никто не поднимает трубку.

Адвокат Вежбицкий тоже должен знать, ведь он упомянул, что один раз встречался с отцом Эвы.

Когда у калитки брякнул звонок и встревоженный сторож поинтересовался, почему перед моим домом не включен свет, уж не померла ли я случайно, я очнулась и глянула на часы. Скоро одиннадцать. И хотя я нашла номер телефона адвоката Вежбицкого, но звонить не стала. Порядочные люди в такую пору не звонят, если не хотят, чтобы потом и им тоже звонили в ночь-полночь. Никуда не денется пан, подожду до утра.


На улице Чечота я оказалась ни свет ни заря и первое, что увидела перед интересующим меня домом, — старенький зеленый «опель». Я припарковалась сразу за ним и задумалась.

Значит, вернулся, голубчик. Могу тут постоять, подождать, пока не выйдет из дома, и осмотрю его как следует. Хотя, раз он только что вернулся, возможно, будет отдыхать и вообще выйдет не сегодня, а только завтра, а в машину не сядет, пойдет себе пешком, может, ему только в киоск за сигаретами? И как я тогда узнаю, что это именно он? А с пани Вишневской мне все равно не мешало бы поговорить. Бесценная женщина, никаких подслушивающих устройств не надо, она и без них все прекрасно слышит и охотно выложит. Или все же пойти к этому извергу? А вдруг Вишневская отправится за покупками, а сейчас у меня есть шансы застать ее дома. И вообще, под каким предлогом я к нему пойду? Ах, извините, ошиблась, ищу портниху, перепутала адрес… А откроет жена, он же и вовсе не покажется, ему портниха до лампочки…

После долгих размышлений я выбрала пани Вишневскую.

И, как тут же выяснилось, напрасно. Видно, любопытная соседка относилась к ранним магазинным пташкам, потому что на мои звонки не ответила.

Я опять вернулась в машину. Эх, надо было приехать еще раньше!

И тут из парадного вышел какой-то мужчина — высокий, грузный, явно немолодой, но держался прямо, как палка Я уставилась на него во все глаза. А он, энергичным шагом подойдя к «опелю», обошел его вокруг, так что я на доли секунды смогла увидеть и его лицо, постоял, разглядывая машину, при этом что-то бормоча себе под нос и покачивая головой, а потом так же энергично зашагал прочь.

Я осталась сидеть неподвижно, ошарашенная, но взяла себя в руки. Это оказался тот самый тип с улицы Винни-Пуха, который открыл мне двери квартиры Ступеньского, — тип с всклокоченными волосами и компрессом на шее, который через десять минут уже совершенно здоровый сел в «мерседес» и укатил.

Папочка Эвы Марш посетил отсутствующего Ступеньского, по каким-то причинам скрыв свой визит и притворившись больным… Чепуха какая-то, может, я чего перепутала? Или этот сегодняшний тип вовсе не папочка Эвы?

Надо убедиться.

Срочно найти Миську! И адреса не знаю, и вообще, как я решилась впутаться в такую идиотскую историю, не продумав предварительно всего как следует? Обе мы с Лялькой хороши, две растяпы, надо было заранее раздобыть все адреса, номера телефонов, фамилии, показать друг дружке фото, а не сидеть теперь вот так, дура дурой, совершенно не зная, на что решиться.

Телефоны Миськины у меня дома, что же делать… Возвращаться?

Тут зазвонил мой мобильник. Пан Тадеуш.

— Я могу на минутку заехать к вам? Накопилось кое-что по мелочи, а я сейчас как раз недалеко от вашего дома, так что если вы не заняты…

Я считала, что как раз занята, но подумала, что в данной ситуации именно Левандовский пригодится, просто в голове промелькнула одна еще неясная идея. И я ответила Тадеушу, что он может заехать ко мне, и чем скорее, тем лучше.

Вернувшись, я успела записать на автоответчик Миськиного сотового просьбу позвонить, убедилась, что Лялька неуловима, и вот уже появился пан Тадеуш.

— Разрешите передать вам сердечный привет от пана Дышинского. Но я, разумеется, приехал не из-за этого.

— Как раз из-за этого! — перехватила я инициативу. Надо же, как кстати. — Откуда у вас взялся этот привет? Ведь он вроде бы пребывает в Буско-Здрое, этом романтическом курорте.

— Действительно пребывал, но вчера вернулся, так как вечером у них состоялась какая-то литературная встреча, одно из мероприятий, которые вы не выносите…

— А почему вы мне раньше не доложили, я помчалась бы на этот их проклятый литературный дебош…

— Поэтический.

— Я бы и поэзию выдержала!

Очень удивился мой поверенный, услышав от меня такие слова. Прежде я решительно отказывалась от участия в любых сборищах собратьев-литераторов.

— Если бы я знал, что он вам нужен…

— Был нужен. И как раз в Буско. Возможно, мне удалось бы узнать, не сталкивался ли он на курорте с одним таким… глупым и ужасным типом, который тоже сил набирался в Буско. А теперь уже нет необходимости, оба вернулись с курорта.

— Вот интересно! — удивился пан Тадеуш. И в ответ на мой вопросительный взгляд пояснил — Интересно то, что вы мне сказали. Видите ли, Дышинский мне признался, что общался в Буско как раз с таким типом, глупым и… как он сказал, устрашающим. Ну почти ваши слова повторил.

Нет, я не сразу решила, что мне несказанно повезло. Такой фарт — вряд ли в жизни большая редкость.

— Не знаю, был ли это тот, кто мне нужен, — вздохнула я и направилась в кухню. — Но чаем я вас все равно угощу. Будете?

— От чаю еще никогда не отказывался. Пожалуйста, если можно. А говорили они с Дышинским на темы, которые живо обсуждаются во всех окололитературных кругах и не только. Вся польская интеллигенция взбудоражена. И хотя Дышинский не привык откровенничать, вчера даже со мной разговорился, так злободневна эта тема от нее все в их среде… если не кипит, то по крайней мере булькает…

Не дойдя до кухни, я резко развернулась и рысцой бросилась к гостю. В конце концов, стаканы не зайцы, в лес не убегут, а чайник я издалека услышу, когда закипит.

— Ну, говорите же! — затеребила я поверенного. — Что он вам сказал?

За долгое наше знакомство пан Тадеуш уже привык, что главная его обязанность состоит в немедленном удовлетворении всех моих капризов. Засунув поэтому бумаги обратно в папку, он сосредоточился, стараясь поточнее передать слова писателя Дышинского.

— У него, значит, в этом Буско-Здрое состоялась встреча с читателями, он отдыхал в Буско, так библиотекарша или хозяйка их санатория…

— Это неважно! Дальше!

— Ну да… В общем, эта дама попросила его провести такую встречу. И на ней-то как раз и произошел разговор, столь расстроивший его. А встреча обычная, знаете, как всегда…

— Знаю! Дальше!

А я никогда и не утверждала, что у пана Тадеуша завидная доля.

— Один из участников, наверное читатель… прицепился к пану Дышинскому. Скорее всего, это был последний вопрос из зала, так мне кажется, иначе писатель мог бы как-нибудь от него и отвертеться…

Тут из кухни раздался свист чайника. Крикнув страшным голосом своему агенту, чтобы молчал как камень, пока не вернусь, я бегом помчалась в кухню, побила все рекорды по завариванию чая и бегом же вернулась обратно с двумя стаканами. Ничего не разбив и не разлив!

— Ну, что дальше?

— Вот я и говорю — очень нахальный тип! Он во что бы то ни стало захотел поговорить со знаменитым писателем об экранизации литературных произведений, представляете? Ведь это все равно что в доме повешенного говорить о веревке. Вы же понимаете, какие у литератора возникают ассоциации…

— К черту ассоциации! О чем они говорили?!

— Поэтому он начал с привета вам…

— И привет к черту! Дальше! То есть я хотела сказать — большое спасибо, и ему передайте привет от меня…

— Что удивило Дышинского, — с некоторой опаской поглядывая на меня, продолжал пан Тадеуш, — так это то, что его собеседник выразил глубочайшее убеждение — любая экранизация делает писателю отличную рекламу, без нее никто бы не знал о книге и не читал бы ее. Дышинский воспринял такое заявление как оскорбление…

— Приступ ярости Дышинского можете опустить, — велела я. — И без того очень хорошо его себе представляю.

— Да я и не сумел бы вам его как следует описать, он никак не мог успокоиться и даже в разговоре со мной гневно фыркал. К тому же собеседник Дышинского был из тех людей, что всегда все лучше всех знают, упрям как дикий осел и разумом тоже ему подобен, приводил множество каких-то бессмысленных примеров. Дышинский, человек культурный, взял себя в руки, набрался терпения и попытался объяснить нахалу, что дело обстоит как раз наоборот, — во всяком случае, тогда, когда речь идет об известных и широко читаемых произведениях. И ему показалось, что он в чем-то убедил собеседника или, по крайней мере, заставил его засомневаться в своей правоте. И даже этот самонадеянный тип вроде бы чему-то обрадовался, хотя это показалось Дышинскому уже и вовсе странным.

— И кем был этот самодовольный читатель?

— Не знаю, об этом как-то не зашла речь.

— А как он выглядел?

— Тоже не знаю, Дышинский не описывал.

— А что еще говорил тот субъект?

Пан Тадеуш явно растерялся.

— Боюсь, больше ничего не смогу рассказать. Речь шла в основном о реакции Дышинского. И еще о Вайхенманне. Это понятно, главная персона во всех этих преступлениях. Дышинский даже пошутил, что был бы склонен заподозрить самого себя, если бы не то, что он слишком ленив…

— Мало! — пожурила я своего литагента. — Уж не могли его поподробней расспросить!

— Так я же не знал, что нужно, — проблеял пан Тадеуш. — А собственно, о чем расспрашивать?

— Да о том типе! Раз уж слепой курице попалось жемчужное зернышко…

— Так, может, пани просто лично побеседует с паном Дышинским, я могу это устроить. Да хоть прямо сейчас!

— Нет! — остановила я своего усердного помощника, который уже принялся листать блокнот в поисках нужного телефона. — Давайте лучше сделаем так: вы мне оставите номер его телефона, сотового или домашнего, а я еще подумаю.

Пан Тадеуш так и поступил и предложил перейти к тем вопросам, из-за которых он ко мне приехал. Я согласилась и подписалась под чем-то, даже не прочитав, целиком погруженная в свои мысли. Нет, не мне нужно беседовать с писателем Дышинским, а следователю Гурскому. Может, мне удастся уговорить его, только надо подобрать аргументы получше и убедить его… в чем? Вот именно, в чем? Может, Гурский догадается сам? А то я вот ломаю голову, вся издергалась, а никак не ухвачу какую-то дельную и умную мысль, которая наверняка засела у меня в голове, но никак в руки не дается. А то, что дается, — ну просто невероятно глупое и противоречивое! К тому же никак не отловлю нужных мне людей.

Не успел пан Тадеуш уйти, как я засела за телефон.

— Да не скрываюсь я от тебя, и вообще ни от кого не скрываюсь, за исключением родной матери! — нетерпеливо возразила Миська. — Вот увидела на автоответчике, что ты звонила, и перезваниваю тебе. Если бы я звонок не отключала, драгоценная мамуля дергала бы меня весь день напролет. Знаешь, я как-то устроила эксперимент, не стала отключать и позволила ей звонить сколько хочет, а потом подсчитала ее звонки. Двенадцать штук! Нет, я не ограничилась одним днем, эксперимент должен быть чистым. И вывела средний показатель — двенадцать звонков в день!

Я невольно заинтересовалась экспериментом.

— А ты отвечала на ее звонки?

— Конечно. Чтобы потом не говорила — одиннадцать раз уже звонила потому, что я не отвечала.

— И о чем же она говорила?

— Что какая-то странная погода установилась, не поймешь, тепло или холодно, так, может, хоть собственная дочь соизволит посоветовать родной матери, как одеться, выходя на улицу. Что, кажется, испортила клетчатый зонтик, а кошки так неудобно заснули в кресле, не задавят ли они друг дружку? Что у нее кончается мука, а в аптеке теперь новая фармацевтка, совершенно незнакомая. И почему к ней никто не приходит в гости? А сосед очень приволакивает ногу при ходьбе и вообще жутко шаркает. И вроде бы один из ее цветочков погибает. Порвалось кружево на рубашке, которую ей еще отец подарил. В телевизоре совсем нечего смотреть. А за дверью кто-то так страшно расчихался, что она наверняка заразилась. И еще ей просто необходим новый чай с мятой, у старого истек срок годности, так что пусть я приду и посмотрю, какой там срок, возможно, что еще и не истек…

Ничего не поделаешь, пришлось невежливо перебить собеседницу:

— Опомнись! И все это ты помнишь наизусть?

— Запомнишь, если приходится выслушивать по сто раз. Да и наверняка я кое-что переврала, не говоря уже о том, что, наверное, мне следовало бы приехать и проверить наличие муки, а зонтик отдать в мастерскую. Этот клетчатый зонтик я помню с детства, он всегда висел надо мной дамокловым мечом, а ведь у нее есть еще шесть зонтов. И что самое обидное, она безошибочно умудряется позвонить в самый неподходящий момент… Ладно, говори, в чем дело.

— Ничего особенного, мне нужен твой Петрик. Если можно, номер его телефона, домашнего и мобильного.

— И зачем он тебе? Я просто из любопытства спрашиваю.

У меня не было никаких оснований скрывать от нее пана Хлюпанека.

— Из-за его крестного. Наверняка Петрик его видел. Мне надо знать, как тот выглядит.

— Крестный отец Петрика?

— Ну да, крестный Петра Петера.

— Странные у тебя желания. Я лично не знаю, как он выглядит, но слышала, что недавно этот тип довел до истерики мать Петрика.

— И ничего удивительного…

— Я тоже так думаю. А что, ты его знаешь?

— В какой-то степени. И вот теперь мне надо подтверждение. А как обстояло дело с мамашей Петрика? Из-за чего она была так расстроена?

— Да он просто неожиданно явился к ней, а одного этого уже достаточно, чтобы испортить человеку настроение. А мать Петрика в последнее время нездорова, и вообще она очень впечатлительная особа, а тут до того разнервничалась, что просто не в состоянии была рассказать, чем же конкретно он так ее достал. Сама она нормальная женщина, только вот с позвоночником у нее давно нелады, женщина почти неподвижна, но не теряет бодрости духа и даже работает по мере сил. Сидя дома. И очень довольна жизнью. Видела бы ты, какие прелестные коврики она плетет! И вот эту святую вывел из себя какой-то мужлан. Слышала бы ты, как она смешно злится! Я даже позавидовала Петрику, вот если бы моя мать была такой…

— То ты бы не отключала телефон, правда?

— Конечно! А тут все свалилось на меня, потому как эта обезьяна подло устранилась…

— Ты о сестре, что ли? О Ляльке?

— Ну да, о ней, об обезьяне, о ком же еще?

— Но ведь она как-никак подальше, чем ты. Во Франции…

— Жаль, что я не выношу жары, а то сбежала бы еще дальше, в какую-нибудь Австралию, в Америку…

— А в ЮАР климат почти такой же, как у нас.

— И вовсе нет, там гораздо жарче. Но моря больше, так что я еще подумаю. А из-за матери Петрика я уже третий день переживаю, потому что бедняга после стресса двое суток была не в себе. И при этом никого из нас не изводила, не ныла.

Я, не перебивая, слушала болтовню Миськи, потому что у меня концы не сходились с концами. Что-то тут не так.

— Погоди. Скажи точно, когда же этот очаровательный джентльмен нанес визит несчастной женщине?

— Откуда мне знать? Посчитать надо…

— Надеюсь, тебя в школе этому обучили. Уж потрудись, посчитай, ведь это просто арифметика, а не какие-нибудь интегралы.

Похоже, Миська уже излила желчь и теперь могла мыслить спокойно. Да и не бог весть какая высшая математика, сложение да вычитание.

— Считая со вчерашнего дня… трое суток, а ей еще до того пришлось переваривать двое суток. Получается — пять дней. Пять дней надо отнять от вчерашнего дня. И что с того?

— Пока не знаю, надо хорошенько подумать. Вот у меня задачка похлеще любых интегралов будет, в голове такой сумбур! Тут простой математикой не отделаешься. Ну, давай номер телефона Петрика.

Вместо этого Миська опять свернула с темы, но я уже знала — ее излияния имеют смысл. И потому слушала внимательно, не перебивая.

— Знаешь, Петрик после визита того типа тоже стал какой-то странный. Я даже рассердилась, по какому такому праву он переживает? При святой-то матери?! Какого хрена ему еще надо? Надо познакомить с моей, узнает, почем фунт лиха. Холера, хотя, может, это из-за кошек…

— Успокойся и перестань нести околесицу, а с матерью своей его не знакомь. Кто знает, вдруг парню придет в голову, что ты уродилась в нее…

Миська от неожиданности замолчала. Задумалась, должно быть. Помолчав, она согласилась:

— Ты права, нет худа без добра. Ладно, я перестала психовать, вот тебе телефон… Есть чем записывать?


Петрика я безрезультатно отлавливала так долго, что в конце концов отловили меня. Гурский. Прорвался через телефонную блокаду! Сначала, как положено, позвонил, а потом и сам приехал.

Как всегда, я была ему очень рада.

— Чем угостить вас? — вместо приветствия спросила я. — Если б могла, закатила б такой пир — небесам тошно стало бы. Мне просто позарез надо с вами пообщаться, я тут названиваю, названиваю, хоть бы какая собака сама мне позвонила… Ох, извините… И не слушайте глупую мою болтовню, лучше сразу говорите, что подать.

— Чай? — не очень уверенно предположил сыщик.

— Да хоть целую цистерну. У вас что-нибудь есть для меня? Потому что у меня для вас — куча всего!

— Я весь внимание, — без тени улыбки ответил полицейский.

— А у вас для меня совсем ничего? — заорала я из кухни.

Гурский что-то произнес, но я не расслышала — пронзительно засвистел чайник. Прибежав с чаем, переспросила. Оказывается, он удивился, почему ни одной кошки не видно. Отмахнувшись от кошек, я предложила:

— Начну с фактов. Хотите?

Как-то странно глянув на меня, инспектор лишь кивнул в ответ.

И тут вдруг оказалось, что фактов у меня — кот наплакал. И все какие-то сомнительные, недостоверные, двусмысленные — ну, словом, такие, от каких у следственных органов темнеет в глазах.

И все же я отважно попыталась их преподнести лучшему из представителей следственных органов.

— Тот тип с автомашиной в гипсе… помните? — начала я и тут же уточнила, что в гипсе тип, а не его авто. — Так вот, им оказался пан Хлюпанек, отец Эвы Марш.

Тут мне вспомнилось, как соседка Хлюпанеков, пани Вишневская, при нашей первой встрече упомянула о каких-то звуках…

— Он должен был находиться в Буско, его имя в ваших списках. Так вот он устроил себе экскурсию в столицу и притворился больным ангиной на улице Винни-Пуха, хотя головой за это не поручусь, ведь не знаю, как выглядит отец Эвы Марш. Затем у этого пана состоялся странный разговор со знаменитым писателем Дышинским, и мне очень бы хотелось, чтобы вы первым делом поговорили с Дышинским, потому как у меня концы с концами не сходятся, а у вас все полномочия, у меня же — фиг с маслом. С чего вдруг я примусь расспрашивать Дышинского? А Тадеуш Левандовский, растяпа, конечно же, не спросил, как выглядел тот субъект в Буско… А тут еще Ступеньский с нашими прочими трупами мало стыкуется, так что я теперь уже вообще отказываюсь что-либо понимать…

Гурский выслушал все это, не моргнув глазом. Только прокомментировал:

— И теперь вы раскроете передо мной целый веер ваших предположений и выводов?

Я попыталась поглубже вдохнуть, даже хлебнула чаю. Придется, видно, мне вскрыть другую бочку, похоже, из этой мало что выплеснулось. Взяла себя в руки и, вспомнив, что нападение — лучший способ защиты, сурово спросила:

— А вы сами кого подозреваете, пан инспектор?

— Я не подозреваю, — не согласился с моей формулировкой полицейский. — Я чую. Следы ведут к одному убийце, точнее сказать — микроследы. Но и следы тоже, причем, главным образом, обуви. Ботинки он никогда не меняет.

— Должно быть, любимые и очень удобные.

— Должно быть. Две первые жертвы больше ничего нам не дали, убитый на Нарбутта сам ему открыл дверь, убийца даже не пошел дальше, на ручке двери с внутренней стороны смазанный след перчатки, он выстрелил в жертву и вышел. Никто его не видел, то есть, наоборот, множество людей видели сорок разбойников с дикими зверскими рожами, а шестнадцать свидетелей узнали по фотографиям разыскиваемых полицией преступников, уже давно пребывающих за решеткой. В двух последних случаях обнаружено по одному волоску — короткому, принадлежащему мужчине, причем один седой, а второй нет, но из одного источника, а это говорит о том, что у предполагаемого убийцы волосы с проседью. Правша, физически сильный. Столько нам смогла поведать техника. А что видели краковские свидетели, вы, уважаемая пани Иоанна, знаете лучше меня.

— Но это не Мартуся! — тут же решительно заявила я. — Она своей собакой поклялась. А это вам не жук начхал.

— В собаку и я склонен поверить, — кивнул мент. — Мотив же подходит — и тут как раз трудность — к очень многим лицам Профессиональный мотив, но у каждого убитого с некоторыми вариациями. Да и каким образом можно привязать один и тот же мотив к убийствам, скажем, Вайхенманна и Ступеньского? Это тоже следует принимать во внимание. Ну и наконец, самые подозрительные, самые правдоподобные кандидаты в убийцы имеют, как правило, отличные алиби — не подкопаешься. Можно, конечно, предположить, что некто уничтожает плохих режиссеров просто так, из любви к искусству, но, во-первых, Вайхенманн не был уж так безнадежно плох, а во-вторых, Ступеньский вообще никогда ничего не снимал.

— Вот почему он и не годится, — согласилась я. — И кабы не собака, я бы сама заподозрила Мартусю. Но не мог кто-то другой просто воспользоваться представившейся возможностью?

— Ботинки одни и те же…

Мы оба помолчали, очень уж сложная попалась задача. А как передать Гурскому ту невообразимую сумятицу, что царила в моей голове? Вот, попыталась — и, боюсь, ничего не вышло. Попытка не пытка…

И я неуверенно проговорила:

— Не знаю, стоит ли толкать вас на тот путь, который подсказывает мне интуиция… Я могу себе позволить навоображать, а вот вы — нет.

— Позволяйте. И расскажите наконец обо всем, что знаете и какие из этого делаете выводы.

— В том-то и штука, что не очень много я знаю, а выводы делаю. В самом центре этого клубка упорно маячит фигура Эвы Марш… Погодите, послушайте, не перебивайте, я и сама не знаю, в каком качестве маячит. Жертва? Вдохновительница? Причина? Волею случая на этот раз я вернулась из своего заграничного турне, переполненная мыслями о ней. Намеревалась перечесть ее книги, сопоставить с их экранизацией. И произошло это еще до того, как началась резня.

— А вы знаете, где она?

Я больше не колебалась.

— Знаю. Во Франции. Вот, смотрите, специально для вас набросала график, в общем, ее алиби. Спотыкается она лишь о Ступеньского, зато в остальном — чиста как слеза младенца. Прошу вас, возьмите. Хотя…

Я извлекла заранее составленный график. Оказалось, на обратной стороне очень ценные для меня записи, да и сам график накорябан небрежно, ручка почти не писала, всего не разберешь.

— Извините, давайте я лучше вам продиктую. Бумаги у меня много, вот с пишущими инструментами плоховато…

Гурский не возражал и принялся терпеливо записывать под мою диктовку информацию, полученную от Ляльки, а заодно и мои комментарии.

— Оказывается, мерзкий папуля Эвы является крестным отцом Петра Петера, это звукорежиссер на ТВ и большой друг Миськи Каминьской, сестры Ляльки, уже вам известной. А вот в роли друга или любовника при Эве выступает некий Хенрик Вежбицкий, юрист, они держат это в тайне, но я честно предупредила, что одному полицейскому расскажу и даже дам вам номер его сотового телефона. У Хенрика тоже есть смутные подозрения, с которыми он пока не в силах разобраться, но на всякий случай он отправил Эву из Польши. У меня получается, что вся эта резня режиссеров с самого начала направлена против Эвы Марш. И если так, то за этим стоит ее заклятый враг — Ступеньский. Но ведь Ступеньский тоже убит, тогда что же получается? Невозможно, чтобы кто-то был одновременно врагом и Ступеньского, и Эвы Марш!

— Но и другом тоже не мог быть…

— Именно! А этот Петрик… я имею в виду Петра Петера, он наслушался россказней Яворчика. А Яворчика направлял Ступеньский, вдохновлял и науськивал. И получается, круг замкнулся, а в середине его — пустота, дырка, проклятый папуля топчется по окружности, и делайте теперь с этим что хотите!..

Гурский задумчиво глядел в окно.

— С кем вы велели мне переговорить в Буско-Здрое? — внезапно спросил он. — С Дышинским?

— Теперь для этого не обязательно ехать в Буско-Здрой. Дышинский уже вернулся.

— А сами вы не хотите с ним побеседовать?

— Ну вы прямо как Левандовский! Сговорились, что ли? Нет, мне не с руки. Он не отнесется ко мне с нужной серьезностью, подумает, я собираю материал для очередного детектива. Из чувства порядочности не бросит мне на съедение незнакомого человека, я ведь могу потом использовать информацию в будущей книге. Я такая! Вам же он ответит честно, без утайки, и по возможности точно передаст весь разговор с тем странным читателем. Дышинский — порядочный человек, хоть и литератор. Возможно, ему не захочется вспоминать неприятный для него разговор, но чувство гражданской ответственности не позволит ему увиливать, и он честно передаст все представителю следственных органов.

— Ладно. И с Петром Петером надо поговорить. И с тем любовником… как его… Хенриком Вежбицким. А с кем еще из тех, кто никак не связан с расследуемыми преступлениями и не вызывает ни малейших подозрений?

— Не знаю, — удрученно вздохнула я. — На вас надеялась. Сами же сказали, что чуете.

Гурский тоже тяжело вздохнул.

— Вот именно — чую. Явственно ощущаю неприятный запах, а вот понять, где источник, не могу. Честно вам признаюсь, неясных подозрений у нас тоже целая куча, а фактов почти никаких. Учитывая же наше законодательство, с тоской думаю: даже если раскроем преступления, вряд ли удастся наказать преступника. Разве что другие потенциальные убийцы почувствуют себя неуютно. Но ни один из уважающих себя криминальных авторитетов не отколол бы такой номер — убивать безо всякой пользы для себя. Так что буду продолжать разнюхивать. Должна же быть какая-то логика в этом безумии!

Я несколько расслабилась.

— Понимаю. И очень прошу помнить, что и меня втянули в это безумие, мне приписывают стремление стать кинозвездой и полностью окунуться в экранизации. И еще что-то, столь же несуразное. Тут наверняка на пару действовали Ступеньский с Яворчиком, с одним я не хотела совместно творить, а второму отказалась дать интервью, и это единственная правда. А мне почему-то начинает казаться, что больше всех знает Петрик, но сам этого не осознает. Ага, и Островский. Вы уже отловили Адама Островского?

— Да, и договорился о встрече. Вот еще что: откуда вам известно, что пресловутый Хлюпанек приехал в Варшаву на машине Маевского?

— Я это лишь только предполагаю. Предчувствую, так сказать…

— Почему?

— Машину Маевского я видела собственными глазами…

— А при чем тут Хлюпанек? Престарелый ревматик…

— Так ему не было необходимости скакать вприпрыжку и преодолевать полосу препятствий! Не такая уж выматывающая трасса, на машине любой ревматик за милую душу. А…

Я запнулась. Подкинуть ему пани Вишневскую? Но эта баба способна еще больше запутать следствие… Хотя Гурскому не впервой иметь дело с трудными свидетелями.

— Жаль мне вас, ну да ладно… Есть одна соседка, этажом ниже.

— Чья соседка?

— Да Хлюпанеков же! Живет под ними.

Не скажу, что лицо инспектора засияло от радости.

— А адрес вы мне сообщить можете? Где я должен их искать.

— То есть как? — изумилась я. — Вы этого не знаете?

— Да на кой… зачем мне это знать? До сих пор они даже не всплывали и никого как-то не волновали. Но вы все же подумайте, кто еще может иметь отношение к этой истории. Друзья, родные, знакомые, враги, конкуренты… Вы зациклились на Эве Марш, а у следователей особый интерес вызвали совсем другие персоны. Некоторые свидетели тоже упоминали это имя, да и меня, признаюсь, вы заразили своим интересом к Эве Марш, но слухи и мое чутье к делу не пришьешь, нужны факты. Итак…

И Гурский недовольно глянул на меня — вот гнусная баба, навалила целую гору дополнительной работы. Я аж устыдилась — и правда, могла бы сама сначала во всем разобраться, а потом привлекать полицию, ослица несчастная! А ведь еще могу на людей наговорить, сама того не сознавая…

— Очень прошу вас… — жалобно начала я, но Гурский меня прервал:

— Клянусь, опрошу всех предельно дипломатично. Или у пани еще какие пожелания есть?

— Чтобы папочка не спохватился. Эва Марш сбежала главным образом из-за него. Человек много способен выдержать, но, случается, его добивает последняя капля. А папочка — это не капля, а целое ведро, да что там, водопад! И со Ступеньским он действовал заодно. Несчастья дочери для него — сладостнейшая весть, и я даже склоняюсь к мысли, не он ли был инициатором ее преследования.

— И вы настаиваете, чтобы проверить его тихо и незаметно?

— А как же еще? Дело деликатное, преступник не кувалдой орудовал, на которой оставил для вашего удовольствия отпечатки десяти пальцев, к тому же плюнул и высморкался прямо на месте преступления, чтобы ваши эксперты имели достаточно материала для определения его ДНК. А чтоб уж совсем не осталось сомнений, еще и покалечился в процессе и забрызгал своей кровью все вокруг. В нашем деле не криминалисты нужны, а скорее психиатр, да еще в атласных перчатках…

— Боюсь, эта роль не для меня.

— Не хотите ли сказать, что не справитесь, пан инспектор? Предупреждаю, с пани Вишневской вам лучше всего принять облик обычной бабы — такой, как я, например. Я когда с ней беседовала, все жалела, что нет при мне микрофончика малюсенького полицейского, в пуговицу или в часы вделанного.

Гурский задумался, глядя в окно. Я перевела дух. Ясно, что мои дурацкие предложения не показались ему такими уж дикими.

— А с Дышинским, Петером и Островским я могу говорить как нормальный человек? Как следователь? И с юристом Вежбицким? И перед кем мне изображать психиатра в атласных перчатках?

— Возможно, перед папочкой Эвы.

— А перед мамочкой? Она имеется?

— Имеется, но сидит под пятой супруга и словечка не пикнет. Иначе не позволила бы терроризировать дочку. Что же касается папочки, у меня насчет него одни сплошные сомнения, и я даже не представляю, как бы могла с ним говорить. И в каком амплуа вам лучше выступить в этом случае — тоже не знаю. Не хотите прикинуться журналистом?

— Неплохая идея. Вот еще неплохо бы знать, что мне от него вообще требуется…

— Как «что»? Ступеньский. Неужели не поняли?

Клянусь, у Гурского в глазах промелькнула искра. Видно, не очень-то он был доволен результатами расследования, а сейчас кое-какие соображения насчет дальнейших шагов появились.

Ступеньский! Самая загадочная фигура в череде убитых. Мы наперебой стали высказывать новые соображения:

— И в самом деле, он ведь практически ни с кем не был тесно связан…

— Одна охмуренная им девушка и очень сомнительный Яворчик — не скажешь, что широкий круг…

— И все как один энергично гнали его от себя к чертям собачьим…

Вот, подсунула Гурскому всю собственную неразбериху и головную боль — сразу легче стало. Голова настолько прояснилась, что я сумела вспомнить еще одну важную вещь.

— Минутку, пан инспектор! Столько наболтала, а о главном умолчала. По крайней мере, не смутные соображения, а самый что ни на есть железный факт. Он был здесь, я говорю о Хлюпанеке, одновременно находясь в Буско!

— А мне кажется, вы уже об этом сказали.

— Сказала, но не все. Пять дней назад Хлюпанек зашел к матери Петра Петера. Не знаю, под каким предлогом, да хоть и без предлога, ведь он — крестный отец ее сына. Она его очень не любит, для него это не секрет, поэтому особо не навязывается. А тут вдруг нагрянул. И используйте это так, как найдете нужным. А не захотите, я сама…

На этот раз Гурский не стал поощрять моей самодеятельности…


Под вечер Островский привез Магду.

— А ты даже не заметила, что моя машина уже два дня стоит у твоего дома, — упрекнула меня Магда.

— Ну да, не заметила, — согласилась я. — А как ее разглядишь за сорняками, которые вдоль забора вымахали? Да и некогда мне было на улицу глазеть, целыми днями у телефона сижу. Куда, черт возьми, мог запропаститься Петрик? Ну никак не могу его поймать, ни один телефон не отвечает.

— Он в студии засел, — сообщила Магда — Не вылезает оттуда уже второй день. Завтра к утру собирается закончить.

— Ладно, до утра вытерплю.

— Зато меня отловила полиция, — печально сказал Островский. — Некий инспектор Гурский, кажется, вы знакомы? Вы ему все же рассказали про Эву Марш?

— Потому что у нее алиби! — важно заявила я. — Вот, смотрите, Лялька мне продиктовала, да я знаю, что ничего не разобрать, но я уже все наизусть выучила и могу вам прочесть. Что пьем?

— Ничего, — вздохнула Марта. — Надо же мне забрать наконец машину, и Адам свою не может оставить.

— Но хоть кофе?..

Кофе все одобрили, я отправилась на кухню. Высыпав в кофейник остатки из банки, я перепугалась — неужто кофе закончился?! Ну да, помнится, Витек обещал купить. Но купил ли? Я покрутила головой. Ах да. Вон на полке еще банка стоит. Успокоившись, я отнесла поднос в гостиную, где Магда с Островским увлеченно болтали о всяких пустяках. Я с удовольствием смотрела на подругу — призрак демонического десперадо явно отступил и более ее не беспокоил.

— Мне кажется, что все нити ведут к Эве Марш, — заговорил Островский, отхлебнув кофе. — Заметьте, убийства ассоциируются с ее именем вовсе не у полиции, а только в среде телевизионщиков…

— И безо всяких на то оснований, — подхватила Магда. — Ведь Вайхенманн с Эвой Марш никаких дел не имел, Држончек тоже…

— Држончек собирался, — возразил Островский. — Он уже нацелился на экранизацию по ее книге, вел переговоры со сценаристами, нашел спонсора, который соглашался финансировать экранизацию Эвы Марш и никого другого.

— А ты откуда знаешь? — недоверчиво спросила Магда.

Слушая их, я снова пришла в негодование: эта холерная журналистская мафия — на редкость информированная шайка, к тому же имеет наглость скрывать столь важные сведения именно от меня!

Что я и высказала Островскому без обиняков. Тот вроде малость смутился.

— Пани Иоанна, да ведь наша планида такая. Репортер обязан знать раз в десять больше того, о чем он говорит или пишет. На том стоим.

— И дурачком прикидываемся! — не унималась я. — Да мне все равно, откуда ваши сведения, но вот правда ли это?

— Верняк, я сам говорил со сценаристами. Некоторые даже не отказывались взяться за работу, но уж слишком дурной репутацией пользовались прежние шедевры Држончека. Тогда он сам принялся кропать сценарий, у него даже был обнаружен конспект, точнее, два варианта, потому что он не решил, на каком произведении Эвы остановиться. На последней ее книге или лучше взяться за предпоследнюю.

— И кто-то его пришил, вот счастье-то!

— Зато Ступеньский и Заморский столько пакостей ей учинили, что мотив напрашивается сам собой. Но в масштабе всех этих преступлений подбор жертв кажется лишенным всякого смысла, ведь если бы Эва Марш как-то приложила к этому руку или хотя бы палец, то зачем ей понадобилось убивать Вайхенманна?

— Получается, трое из нее кровь сосали, а четвертый с боку припека?

— Точно, но начала она как раз с четвертого. Где логика?

— А не приходилось вам, вездесущему репортеру, слышать, что Вайхенманн тоже имел на нее виды?

Не дав Адаму ответить, вмешалась Магда:

— Ну как же, было такое. И, насколько я понимаю, именно из-за этого ты и разыскиваешь Петра Петера? Это он от Яворчика слышал о том, что Эву якобы поддерживают телевизионные воротилы, снимая фильмы по ее книгам. А Вайхенманн безусловно относится к таковым воротилам. И ты же сама догадалась, что все это выдумал Ступеньский.

— И был пришит только за выдумку?

— Возможно, переполнилась чаша терпения, — заметил Островский. — Кто-то решил, что слишком много накопилось мерзостей, надо положить им конец. Ведь даже и вы, уважаемая пани Иоанна…

Он прав, чаша моего терпения точно переполнилась. Эх, будь я моложе, будь у меня больше сил и не столь закаленный в жизненных невзгодах характер… Кто знает…

— Вот я и говорю — просто удача, что Эвы Марш здесь не было!

Вымысел в качестве мотива… Интересно!


— Как он выглядел? — задумался Дышинский. — Да я особенно к нему не присматривался. Помню лишь, что толстый, из таких, знаете, пожилых любителей пива. Я еще удивился, обычно подобные люди не очень-то интересуются литературой, а этот втянул меня в дискуссию о литературе и кинематографии, да с таким азартом и энергией, которых от людей его комплекции трудно ожидать. Еще запомнились брови, такие, знаете, широкие, густые.

— И больше ничего не запомнилось?

— Ну, примерно моего роста. Зато я знаю его фамилию. Некий Язьгелло.

— Он вам представился?

— Он попросил у меня автограф, дарственную надпись на книге. И фамилию назвал. Довольно странную… Как вы считаете, настоящая? Возможно, на моем лице отразилось изумление, потому что он счел нужным оправдаться, дескать, поспорили с корешем, правда ли то, что болтают о сказочных гонорарах писателей за экранизацию их произведений, вот он и решил выяснить у специалиста, то есть у меня.

Содержание разговора уже было передано полицейскому комиссару во всех подробностях, и следователь порадовался — есть фамилия любознательного читателя, к тому же небанальная, наверняка не составит труда разыскать. Как понял писатель, его собеседник проживал в самом Буско-Здрое, а этот курорт, к счастью, по размерам очень уступает, скажем, Нью-Йорку.

Влодзимежа Язьгелло полиция в Буско нашла быстро и без хлопот. От варшавских коллег поступила просьба, местные пинкертоны справились с поручением в три мига, не задавая лишних вопросов и не допытываясь у варшавских коллег, что Язьгелло отмочил. До сих пор он не привлекал их внимания, спокойно работал диспетчером в ремонтных мастерских, взяток не брал, да и за что их там брать, крупных денег у него никогда не водилось, политикой не интересовался, но это законом не преследуется, женат, дети уже взрослые, из них никто не нарушал уголовного кодекса…

Всю информацию о Язьгелло Гурский получил сразу же по приезде в Буско в свой первый выходной, который полагается всем, в том числе и полицейским.

— Свидетель! — коротко бросил он коллегам.

После чего, как самый обычный человек, прихватив Язьгелло, Гурский отправился с ним в пивную. И тут неожиданно судьба облегчила задачу следователя: по телевизору повторяли показ одного из телефильмов по книге Дышинского. Правда, недолго показывали, пивная — это вам не изба-читальня, сюда не за культурой приходят, и кто-то из посетителей быстро переключил телевизор на спортивный канал. Однако и этого Гурскому хватило для того, чтобы ненавязчиво затронуть интересующую его тему, не сообщая собеседнику причин своего интереса.

Язьгелло простодушно сам схватил наживку.

— Да чего там, проше пана, какой из меня знаток, разве что запомню, как умные люди чего скажут. А как же, книги читаю, почему не читать, и случается, потом специально из любопытства гляжу, какой фильм они из этой книги смастерили. Я человек простой, нет у меня всяких там маний или психологии какой, даже рыбной ловлей не занимаюсь, люблю себе спокойно посидеть, поглядеть. Спорт не для меня, стар я, да и чего последнее здоровье тратить, глядя, как наши все едино продуют, ведь проигрываем и проигрываем, и конца-края этому не видать. Тут не всякий выдержит, иного и кондрашка хватит, лучше уж что другое посмотреть, не такое нервное. Вот я потому и предпочитаю фильмы.

— По книжкам сделанные? — подсказал Гурский.

— А почему бы и нет? Да только тут, проше пана такое дело — по-разному выходит. Человек книжку помнит, там здоровущий детина действует, а ему в кино заместо детины плюгавого мозгляка показывают, и концы с концами у них не сходятся. Поневоле задумаешься — а что смотришь-то? То или не то? А бывает и по-другому. Вот ты что-то смотришь, так себе, а тут крики, а тут шум, что по книге сделано расчудесной, награду та книга получила, и в затылке чешешь — за что же? Даже не хочется читать и проверять. Я знаю одного такого, он смотрел в кино «Охоту за «Красным Октябрем»». Я и кино видел, и книгу читал. Вы небось тоже? Книга в десять раз лучше, а этот жлоб кино посмотрел и книги уже читать не стал, как я ему ни долдонил, чтоб прочел. А он знай свое — нет и нет, на кой мне такое барахло!

Собеседник инспектора так разнервничался, что заказал еще кружку, а Гурский словно невзначай бросил:

— Вот и авторы то же говорят.

— О, тогда вы поймете. Я тоже тут с одним автором переговорил, классные книжки пишет, Дышинский его фамилия, так ему фильм до невозможности испаскудили, скучный вышел — глаза бы не глядели!

— Я Дышинского знаю, — сказал инспектор. — И он даже упомянул в разговоре со мной, что, будучи в Буско, с кем-то на эту тему дискутировал.

— Дак со мной! — расцвел Язьгелло, обрадованный, что знаменитый писатель его запомнил. — Может, и еще с кем общался, но со мной точно, как в банке! И помнит, надо же!

— И еще он говорил, что вы даже пари с кем-то заключили!

— Ну тогда железно со мной. Я и в самом деле поспорил с одним корешем, иначе не осмелился бы отнимать время у известного писателя. Но кореш на спор перешел, да еще так вопил, что аж гул стоял, он, скажу я вам, не говорит, а ревет как бык, голосище у него дикий. Вот я и надумал расспросить знаменитого писателя, чтоб наш спор разрешить.

— А что этот кореш…

— Дак и вы, пан комиссар, то во внимание примите, ведь уму непостижимо, что он такое молол, будто любой писатель гроша ломаного не стоит, если его в кино не покажут, никто его за писателя не считает, будто его и вовсе на свете нет, без рекламы он ноль без палочки, а рекламу ему телевидение да кино делают. А вот как сделают рекламу, тогда он и пойдет в гору, и богатеньким станет, и все его признают, и что он, значит, тот кореш, лучше знает, потому как ему один такой спец от рекламы на телевидении все досконально растолковал. И даже примеры приводил…

С ангельским терпением выслушал Гурский содержание всего разговора читателя с Дышинским, хотя и знал его наизусть, выжидая подходящего момента, чтобы задать своему собеседнику два вопроса. И дождался.

— А что это за упрямый кореш такой? Вы с ним давно знакомы, раз корешем назвали?

После шести кружек пива Язьгелло разошелся вовсю и темнить не стал.

— А давно, еще с армии. Он, скажу я вам, крепкий орешек. Представляете, в армию сам, добровольно пошел служить, хотя и мог отделаться с помощью высшего образования, в те времена это учитывалось. Сам он не здешний, в Варшаве живет, а фамилия ему Хлюпанек, Роман Хлюпанек, я его запросто Ромеком зову, но вот упрямый, что твой осел. Факт!

— А после того как вы ему рассказали о своем разговоре с настоящим писателем, он вам поверил? Кто же выиграл пари?

— Какое там поверил, упирался уже как не просто осел, а целое стадо ослов, ему, дескать, лучше знать, и не поверил в писателя, пока я ему автограф писателя Дышинского под нос не сунул! Как увидел он тот автограф, аж перекосился весь и нехорошо выразился о своем телевизионщике. И еще долго кипятился и бурчал, но пиво мне поставил. Раз пари, никуда не денешься.

— А что это за специалист такой у него в советчиках? Он его называл?

— Отколь мне знать? Сказал, на ТВ работает, так что в курсе. А имя-фамилия мне до лампочки. Только сдается, он такой же специалист, как я Папа Римский. А Ромек уж так разнервничался, так разошелся, что я аж испугался, как бы его удар не хватил.

А вот о том, сколько времени и в какие дни его боевой товарищ провел в Буско, пан Язьгелло ничего путного сообщить не смог, как и о машине Маевского. Они ведь с дружком не каждый день встречались. И все равно инспектор не пожалел, что поддался на уговоры Хмелевской и потратил время на поездку в Буско-Здрой.


Беседу Гурского со свидетелем я внимательно прослушала, благо полицейский записал ее на диктофон. О том, легальная запись или сделана втайне от свидетеля, я не стала допытываться. Спросила о другом:

— А у Маевского, который в гипсе, вы тоже были?

— Был, да еще угодил как раз в тот момент, когда ему снимали гипс. Пришлось подождать, зато бедняга пребывал в превосходном настроении и общался со мной чуть ли не с радостью. И жена его тоже, у нее мужнин гипс давно сидел в печенках, уж очень она намучилась с супругом.

Выяснилось, что супруги Маевские довольно хорошо знакомы с паном Хлюпанеком, он не первый раз приезжает к ним отдохнуть и подлечиться, вот только мнения о нем у мужа и жены диаметрально противоположны. Для Маевского пан Роман — веселый и разговорчивый шутник, свой в доску, для пани Маевской — кошмарный тип, невоспитанный, с какими-то извращенными наклонностями, чуть ли не уголовный элемент. Она с трудом выносила его и старалась с ним поменьше встречаться. К счастью, пан Хлюпанек часто куда-то исчезал, они его по целым дням не видели, и это помогало бедной женщине как-то терпеть своего постояльца. Куда он пропадал — ей не известно, она понятия об этом не имеет.

— Да и Маевский в своем гипсе наверняка был не слишком подвижным? — предположила я.

— Правильно, из спальни ни ногой, так он там офонарел от скуки и не знал, что в мире происходит. Потому и радовался каждому приходу Хлюпанека. Но составлять ему компанию в поездках не мог, Хлюпанек, оказывается, любил длительные и дальние прогулки.

Гурский поставил вторую запись. Я отправилась на кухню заваривать чай, прихватив с собой диктофон — дабы время впустую не терять. Надо было еще и для кошек угощение приготовить. Пока чайник закипал, я настрогала рыбу и выложила на пластиковый поднос. После чего вместе с подносом и диктофоном вернулась в гостиную. Гурский ошеломленно уставился на сырую рыбу, должно быть, испугался, что у меня новое безумство — японская кухня, и успокоился, лишь когда я выставила поднос на террасу. Для нас же я принесла чай и малюсенькие изделия из индейки. Похвастаюсь, что это был истинный кулинарный шедевр, уж очень мне хотелось порадовать Гурского гостеприимством. Боюсь, такие шедевры в моей жизни — большая редкость, удавались раза два-три, не больше. Я даже про вилки не забыла!

Гурский не производил впечатления умирающего с голоду, но его явно заинтересовало необычное угощение. Он схватил вилку и, не дожидаясь приглашения, подцепил мясной шарик. Положил в рот. Разжевал. И тут же выключил кассету, прервав Маевского на полуслове.

— Что это?!

— У вас ведь есть жена? — несколько растерявшись, спросила я вместо ответа.

Многолетнее общение с полицейскими научило меня с большой осторожностью относиться к их женам. Разные они бывают, и никогда не угадать, на какую нарвешься. По большей части к работе мужей относятся отрицательно, хотя могли бы предвидеть, что за семейная жизнь им предстоит. В ответ на утвердительный кивок Гурского я предложила позвонить его жене, поскольку сам ни за что рецепт не запомнит. Если, конечно, пожелает…

— Очень даже желаю.

— Может, сначала запись дослушаем? Или прямо сейчас будем звонить?

— Прямо сейчас. Потом могут появиться соображения, которые потребуется обсудить…

Надо же, какой предусмотрительный! Он набрал номер жены.

— Пани Кася? — пустилась я с места в карьер. — Да, добрый вечер, у меня случайно это получилось, просто я запекала индейку и много мяса осталось. Размочите в молоке сухую булку, отожмите, смешайте с прокрученной индюшатиной, добавьте ложечку сахара, немного соли, ложку изюма, ложку миндальных хлопьев, все равно каких, лишь бы мелких, одно-два яйца, в зависимости от общего количества, консистенция должна быть как у очень крутого теста, жарить на сливочном масле, на среднем огне. Вашему мужу очень понравилось.

— Он что, так проводит расследование? — сухо поинтересовалась супруга Гурского.

— В общем, да Я слушаю запись, а он попробовал мое угощение, и ему пришлось по вкусу. Вам это записать?

— Спасибо, я пока еще не склеротичка…

Гурский отобрал у меня мобильник.

— Я нахожусь у пани Хмелевской, — подчеркнуто официальным тоном заявил он. — Кася, запоминай рецепт. Это настолько вкусно, что ты просто обязана приготовить. Да нет, не сей секунд, а вообще. На что?.. Ни на что не похоже. В холодном виде. А в горячем? — обратился он ко мне.

— Еще лучше.

— Во всех видах! И не сложно? Я так и подумал, ведь знаю, кто это готовил. Что?.. Прошу вас!

И он воткнул мне в руку мобильник.

— Так я же не знала, что он у вас! — смущенно сказала жена Гурского. — Я была очень… невежлива? Ну слава богу! Я считаю вас своей хорошей знакомой… через Роберта.

Я возмутилась — как Гурский смеет обо мне рассказывать! Кася, со своей стороны, тоже возмутилась:

— Я же ведь не только жена, но и прокурор!

В ответ я напомнила ей, что тайна исповеди распространяется лишь на адвокатов, а с прокурорами по-всякому бывает…

— Да если б я когда-нибудь что-нибудь разболтала, он меня давно убил бы, а уж разговаривать со мной точно перестал! — возразила пани Кася. — А это жарится большими котлетами или маленькими шариками?

— Чем мельче, тем вкуснее, но отнимает больше времени. Разве что при этом читать книжку, время с пользой потрачено, можно и целый день жарить. Маленькие удобнее есть.

— Поняла Большое спасибо.

Я могла вернуться к Маевским. Учитывая гипс мужа, хозяйка пансионата свела питание к минимуму. Завтраки и ужины постояльцы должны были стряпать себе сами, для этого в их распоряжении имелось все необходимое — холодильники, чайники и доступ в кухню, а с обедами каждый перебивался как мог. Кто порасторопнее — получал его от хозяйки, а остальные могли поесть в диетической забегаловке, что находилась по соседству с пансионатом. Постояльцев у Маевских было девять человек, каждый занимался чем считал нужным, кто просто отдыхал, кто ходил на процедуры в лечебницы. А оставшийся от обеда суп можно было разогреть и вечером, из недоеденной вареной картошки хозяйка стряпала на следующий день рагу с овощами, из макарон — запеканки, мясные зразы, котлеты и прочие отбивные тоже великолепно шли в дело. Так что из показаний пани Маевской получалась очень практичная «Поваренная книга».

Прослушав запись, я пришла к выводу, что почти все блюда хозяйской кухни любой из постояльцев запросто мог разогреть себе сам, из чего следовало, что Маевские целыми днями могли не видеть своих постояльцев.

— Так оно и было, — подтвердил Гурский. — Тем более что в основном у них проживали женщины. Это хозяйке и уборку облегчало. Показания их практически ничего мне не дали, составить график, как перемещались жильцы, невозможно.

— А супруги Хлюпанек занимали одну комнату?

— Да.

— И что жена рассказала о муже?

Гурский утратил обычную невозмутимость и не удержался от недовольной гримасы. Затем процитировал показания жены Романа Хлюпанека.

— У мужа ревматизм проявляется в разных местах и по-разному, то ему грязи помогают, то нет, один врач велит сидеть на солнышке, а другой в тени, прогулки приносят ему то вред, то пользу… И так далее в том же духе. А что касается поездок, то вместе они вроде бы немного поездили по округе, но она толком не помнит, потому что замучилась с приготовлением мужу напитков и закусок.

— Поездку в Варшаву она бы обязательно запомнила.

— Не уверен, но мне бы все равно о ней не сказала. А кроме того, она из тех дам, кто не отличит зеленый «опель» от черного «мерседеса».

— Так я и думала. Муж превратил ее в форменную идиотку! И что же в результате?

— Честно говоря — не знаю.

Я терпеливо переждала несколько минут задумчивости Гурского, по очереди обозревавшего виды из моих окон, особое внимание уделяя некрасивой, растрепанной живой изгороди. Съев еще два шарика, он вздохнул.

— Странное какое-то попалось мне дело. То, что представляется очевидным, при ближайшем рассмотрении не находит подтверждения. Рассыпается сухим песком. Зато на первое место нахально лезет сущий идиотизм, наверняка высосанный вами из пальца. Но он затягивает, от него никак не отмахнешься. И у меня по-прежнему остается убеждение, что вам, пани Иоанна, известно нечто такое, о чем вы мне не поведали, возможно, не придавая значения.

— Надо же, а у меня такое же подозрение насчет вас, пан инспектор!

— И я с минуты на минуту ожидаю сурового окрика начальства и насмешливого замечания коллег — дескать, ищу неизвестно кого, какого-то донкихота, уничтожающего врагов Эвы Марш, или, наоборот, врага, стремящегося стереть ее с лица земли. И вообще, при чем тут эта женщина? Ее не было в стране, когда совершались убийства, а нанять киллеров она не может по причине отсутствия наличности. Одного мотива мало, такой мотив есть у большой группы людей, в том числе и у вас, уважаемая, к тому же этот мотив не ко всем убийствам приставишь. Вайхенманн не подходит, да и Држончек, пожалуй…

— Погодите, разве Островский не сказал вам, что Држончек тоже?

— Что вы имеете в виду?

Я предложила четко охарактеризовать каждый случай, поскольку не могу ответить на вопрос, что я имею в виду. Гурский охотно согласился. Нам удалось согласовать следующее: из четырех жертв только первая не имела никакого отношения к Эве Марш. Вайхенманн. Он уродовал в основном произведения уже покойных писателей, к живым не приставал, ну разве что кроме Дышинского. Остались трое…

Их мы распределили по степени заинтересованности Эвой.

— Држончек на нее нацелился, — напомнила я. — Планы строил насчет нее. Заморский радикально изувечил две ее книги, сделал антирекламу и допек ее капитально. Последний, Ступеньский, ничего не снимал по ее книгам, но испортил ей два года жизни, а последующие годы упорно распространял клевету и напраслину, настраивал против нее всех, кого мог, и стал причиной так называемого творческого бессилия писательницы, доведя ее почти до безумия. По-моему, он самый страшный из всех. И выходит, убийства совершались странно, начиная с нейтрального объекта и кончая самым вредоносным. Так как же это понимать?

— Я рассчитывал, что вы отгадаете, пани Иоанна.

— От этого отгадывания я и сама скоро свихнусь. У меня упорно каждый раз всплывает какой-то поклонник или обожатель Эвы Марш, который за одно свинство, сделанное ей, отомстил, а других не допустил. Но тут мне всю схему портит Вайхенманн, он никак в нее не вписывается.

Я приостановилась в своих рассуждениях, глянула на Гурского.

— Очень обидело Эву издательство. Наверняка обвели ее вокруг пальца, раз им удалось продать права на экранизацию без согласия автора, — заметил он.

— Но издатели-то живы? — на всякий случай поинтересовалась я.

— Насколько мне известно, живут в жутком страхе.

— Сомневаюсь. Это ушлые парни, выйдут сухими из воды. Отделаются лешим испугом, какой уж там жуткий страх.

— То-то и оно. Если бы этот рыцарь действовал последовательно, он бы не оставил их в покое. Вам не кажется?

Я неохотно должна была признать правоту инспектора, хотя именно этим издателям зла не желала, невзирая на нанесенный мне ущерб.

— Но ведь вам нужны факты, а единственный известный мне факт… — начала я и сама себя перебила: — Так и быть, пожертвую собой, сунусь в клетку со львом, побеседую еще раз с пани Вишневской. Кто знает, что она еще услышала через потолок…

Гурский не успел высказать своего отношения к этой идее — зазвонил телефон. Я подняла трубку.

— Больше я не выдержу! — крикнула мне в ухо Миська. — Пусть же хоть кто-то поговорит с Петриком. У меня ни времени, ни терпения, а он то и дело начинает астматически задыхаться, словно я — не я, а кошка. В конце концов, чем занимается ваша полиция? Мышей не ловит, собирались допросить его, но до сих пор не удосужились. Целую неделю парень торчал в студии, не спал, не ел, теперь его требуют в Лодзь, и он не знает, ехать или полицию ждать? А тут еще мамуля со своими штучками, сил нет! Сделай что-нибудь!

— Без проблем! — заверила я ее. Полиция-то у меня, так сказать, под рукой.

И я принялась работать на два фронта. Да полиция по-прежнему заинтересована в беседе с Петриком, более того, инспектор твердо решил идти дорогой моих предчувствий и намерен провести беседу лично. Когда? Да хоть сейчас. Где он в данный момент находится, твой Петрик?

— У своей мамули! — прокричала в телефон обрадованная Миська. — Я ничего против его мамули не имею, мне бы такую, но вот угораздило ее как раз теперь заполучить аппендицит! Вчера вырезали! С ней будет сидеть медсестра, но ее пока нет, так что приходится сыну ухаживать. Пусть твой мент сам туда едет, Петрик мамулю ни за что одну не оставит! Звоните прямо сейчас!

На радостях, что Петрик нашелся, я забыла вытребовать у Миськи телефон мамули Петрика, ограничившись адресом, и попрощалась. Сотовый Петрика оказался отключен. И тогда Гурский решил не тянуть время, а отправиться к Петрику без звонка — авось застанет на месте.


На такой же авось понадеялась и я, отправляясь к пани Вишневской.

По дороге обдумала, как действовать. Притворяться, будто разыскиваю ее соседей Хлюпанеков, которых никак не застать, уже нельзя. Они дома, так что этот номер не пройдет. И не дай бог, если обстоятельства заставят меня и в самом деле зайти к ним. У меня сложилось вполне определенное мнение о папаше Эвы, и встречаться с ним я не желала ни в малейшей степени. Действительно, не могу же я ворваться к ним, плюнуть в рожу хозяину и молча удалиться. Молча, потому что нет в моем лексиконе слов, каких такой гад достоин.

Значит, мне нужна исключительно пани Вишневская, и следовало придумать, по какой причине нужна. Ладно, выложу часть правды, вдруг услышанное бесконечно взбудоражит женщину и она забудет о том, что веду я себя крайне подозрительно. Вот только какую именно часть правды можно приоткрыть?

И еще одно. Поскольку сейчас я направлялась конкретно к пани Вишневской, элементарные приличия обязывали меня явиться с каким-нибудь подарком. Может, прихватить бутылку вина? Сама пить не буду, я за рулем, так что могу не опасаться, что хозяйка примется хлопотать и накрывать на стол. Да и по всему видно — женщина из непьющих. С другой стороны, вино — вещь капризная, у каждого свои пристрастия, поди угадай. Может, она выпила бы рюмочку сладкого? Но у меня скорей рука отсохнет, чем я куплю сладкое вино. Коробку шоколадных конфет? Тоже обяжет хозяйку устроить хотя бы чаепитие, а этого хотелось бы избежать. К черту шоколадки! Значит, цветы. А лучше один цветочек, в горшочке. По крайней мере, хозяйке не придется разыскивать вазочку.

А самой удачной темой для разговора с пани Вишневской я сочла смерть Ступеньского, о ней все знают, вот и поговорим.


Обшарпанный зеленый «опель» стоял на старом месте, но это еще ничего не значило. Его хозяин любит прогуляться пешком.

Пани Вишневская оказалась дома Я демонстративно громко цокала каблуками — даром, что ли, надела такие туфли, — дабы у нее не сложилось впечатление, будто я крадусь. На лестничной площадке я даже готова была отплясать трепака, но нужда в том отпала, поскольку, как только я преодолела последнюю ступеньку, дверь приоткрылась.

— А, это вы! — обрадованно воскликнула пани Вишневская. — Входите, входите. Вернулся этот любитель драть горло. Но сейчас его нет, ушел куда-то, так если вы к нему, еще успеете. Пожалуйста, входите, садитесь… О! Это мне? Надо же, какая прелесть!

Я и не возражала, гладиолус и в самом деле выглядел достойно, обещал долго цвести, и хозяйке не пришлось изображать притворное восхищение, цветок стоил самых пышных комплиментов. Я пробормотала что-то насчет сатисфакции за неудобства, вызванные моими частыми визитами, но Вишневская меня не слушала. Потрогав пальцем землю, не сухая ли, она заботливо поставила мой подарок на самое лучшее место на подоконнике. И затараторила:

— Представьте, она даже зашла ко мне! Собралась в магазин, а знает, что я готовлю иногда ячменную кашу, и зашла спросить, где я покупаю крупу. А я как раз знаю один киоск, куда ее изредка завозят. Вроде бы медики велели ее благоверному питаться кашками. А сама такая довольная, пришла похвастаться, каким муж сделался внимательным, даже на экскурсию ее возил и в Краков как-то выбрался, а у нее в тех краях кузина, она ее уже целую вечность не видела, вот как раз и навестила. И никаких глупых номеров не откалывал, разве что, по своему обыкновению, приказал: «До Зюты марш!»

— И не ревел медведем? — не поверила я.

— Ага, не ревел, не орал! Вел себя как нормальный человек, жену отвез к кузине, а сам уехал: дескать, не буду мешать, пусть бабы наговорятся.

— А куда же он сам поехал?

— Да вроде бы к какому-то знакомому. Главное, жене не мешал, ведь она, бедняжка, только тогда и отдыхает, когда его рядом нет. И дышит не надышится.

Тут пани Вишневская наглядно продемонстрировала мне, как свободно дышит мать Эвы, когда мужа нет рядом, и так старательно втягивала воздух, словно мы не в Варшаве, а где-то на природе. Я воспользовалась паузой в ее монологе:

— Может, и на отдыхе бывали у бедняжки счастливые денечки или там он не оставлял ее одну?

— И оставлял! Что-то там у них с питанием не заладилось, хозяйка обещала полный пансион, а тут вдруг ее муж расхворался, нога в гипсе, лежит и ни с места, но вот что значит порядочный человек, хоть нога в гипсе, но никаких капризов, воплей, смотрел себе потихоньку телевизор, никому не мешал. А кабы с нашим ревуном такое приключилось, уж вся округа бы оглохла от его ора, а может, и весь город. Ну, понятное дело, у хозяйки забот изрядно прибавилось, так что постояльцам самим приходилось себе и завтраки, и обеды разогревать, а то и в закусочную бегать. Так моя соседка на кухне крутилась да по магазинам моталась, пока муженек лечился. Зато не измывался над ней с утра до ночи. Кроме того, он иногда на целый день уезжал. Например, в горы Свентоховские ездил, а ее не взял, чтоб она случаем в ведьму на Лысой горе на обратилась. От этой своей шутки гоготал битый час и все орал: «На шабаш марш!» Не очень я поняла, какой такой шабаш, должно быть, куда ведьмы слетаются? — вопросительно глянула на меня пани Вишневская.

Я поторопилась подтвердить — да, такой слет ведьм.

— Да какая из нее ведьма? — подивилась Вишневская. — Уж скорее он на ведьмака смахивает или еще на какого дракона огнедышащего…

Я не вытерпела:

— Пани вроде бы упоминала, что он и в Варшаве за это время побывал?

Хозяйка ответила не сразу, призадумалась, как-то даже сникла. Оставив в покое цветочек, села на стул.

— Вот этого наверняка не скажу. Я ее даже спросила, но она твердо так отвечала — нет, в Варшаву не ездил. Однако мне сдается, что я слышала звуки из их квартиры. А разве такое возможно, чтобы он тихо вел себя, не орал и не рычал? Но и за мной этих, как их… галлюцинаций прежде не водилось. Ни слуховых, ни зрительных. Так что же это означает? Втайне приехал и на цыпочках передвигался по собственному дому? Но и на кресте присягать не стану. А вы как считаете?

— А я считаю — был он здесь! — брякнула я, хотя вовсе не собиралась посвящать в такие детали любопытную соседку.

Та расцвела ну прямо майским цветом.

— А на кой ляд это ему? — набросилась она на меня, должно быть, в чаянии новых сенсаций. — Что ему тут делать? Красть? Так он не вор, о таких вещах я бы знала. Бабу завел? Так никакая баба его не выдержит. К тому же скупердяй и вообще старый хрыч, разве что какую старую ведьму приглядел, но вряд ли, на кой ему старуха? Тогда пошто на цыпочках и вообще тайком?

Все правильно. Эту женщину никакие преступления не интересуют, пусть даже в масштабе всей страны, ее волнует то, что происходит у соседей. В масштабах одного подъезда. С чего вдруг ревущее чудовище преобразилось в невесомую пушинку?..

Я тут же ухватилась за другую версию:

— Так ведь у него в Варшаве закадычный приятель был, тот самый Ступеньский… Может, соскучился или хотел с ним встретиться втайне от всех? Только почему такая конспирация?

Кажется, я попала в яблочко.

— Приятель! — фыркнула пани Вишневская. — Да, был такой, только весь вышел. Он мне про него сверху столько наорал, аж уши пухли! Уже в первый же день, как вернулись, началось. Он уже его не Флорчиком и дорогим называл, а исключительно поганцем… Из чего я поняла, что разругались они. Я даже соседку спросила, что у вас там такое с паном Ступеньским? А она пробормотала, что муж из-за него убытки понес, побился с кем-то об заклад и проиграл и должен был поставить пиво…

Меня бросило в жар. А соседка продолжала:

— Я же вам говорю — страшный скупердяй! Да и проиграл он не пару кружек, потому что орал с такой силой — у меня аж шифоньеры подпрыгивали. Он ведь только представляется, что живет в достатке, ни в чем не нуждается. Верно, себе-то он ни в чем не отказывает, но за грош удавится. «Из-за этого жлоба сра…» Нет, не буду я выражаться. В общем, мне прямо страшно стало от его криков. Такой-сякой-разэтакий, околпачил меня, обмишулил, да чтоб света белого ему не видать! И матюги потоком сплошным. Но что конкретно произошло, я не поняла. Может, еще поорет, тогда и узнаю. А что с Эвой? Вы говорили, вроде бы отыскалась. Ну и как она?

Пани Вишневская за свои бесценные сведения, пусть и отрывочные, безусловно, заслужила информацию.

— Она живет во Франции. Уже несколько лет. Да я вам об этом, кажется, уже сообщала. А вот что не сказала — не верьте, что Эва со Ступеньским какими-то делишками занималась, неправда это. Ступеньский нарочно возводил на нее напраслину, чтобы отомстить. Она ведь его как пса шелудивого прогнала, видеть его не желала. Эва его раскусила. А теперь вот и папочка вроде бы понял, какой это негодяй.

Подумав, я подбросила еще новость для соседки, чего там, не стану скупиться.

— Теперь у Эвы другой мужчина есть, не чета Ступеньскому. Человек солидный, культурный и на хорошей должности — адвокат, скоро поженятся, а уж как он Эву любит! Как вернутся из Франции, так и поженятся, хотят свою фирму открыть. Но учтите, это пока тайна, я только вам по секрету говорю. Пожалуйста, никому ни слова, а уж тем более ее родителям.

— Да неужто я не понимаю! — возмутилась пани Вишневская. — И кому я могу разболтать? Не этому же, который отцом прозывается, а сам дочь родную чуть не в могилу свел! А уж как я за Эвочку рада, вы не представляете! Она заслужила, бедняжка. Так, говорите, сейчас у нее все хорошо?

— Все хорошо, даже снова стала писать. И наверняка добьется успеха.

Соседка удовлетворенно кивала и неожиданно спросила:

— Так вы говорите, драгоценный Флорианчик околпачил этого ревуна?

Вот те на! Неужели это я ей сказала? Холера! Но вроде бы она сама из его воплей это поняла.

А соседка, не дожидаясь моего подтверждения, уже понеслась:

— Так ему и надо, медведю проклятому! Заслужил. Да, еще вспомнила! За что-то он клял жену, она ему отвечала, но я не расслышала, она женщина тихая. А он гавкал: «Дура ты последняя, и чего встреваешь, все одно не твоего ума дело, дубина стоеросовая». И еще как-то странно ее обзывал, Кассандрой и пифией какой-то. И велел язык за зубами держать, а уж это лишнее. Она и без того не пикнет, все молчит. Говорю вам, крику-то, крику, весь дом трясется, а толком ничего не понять. Так вы считаете, он с курорта сюда приезжал?

Тут я поспешила свернуть наш разговор, что-то слишком много эта баба знает. Надеюсь, все же не я проболталась, а она из подслушанного сама выводы делает. Хорошо все-таки, что я не наслала на нее Гурского, представляю, сколько неприятных слов потом услышала бы от него. Он бы и базу юридическую подвел, например, обвинив меня в подсовывании свидетелю ложных показаний.

Домой я возвращалась не спеша, пытаясь упорядочить хаос, царящий в голове.

Папочка Эвы метал в адрес Ступеньского громы и молнии. Это хорошо. Ступеньский его объегорил. Это и вовсе замечательно! И отсюда следовал вывод, который напрашивался с самого начала, — товарищество Ступеньский — Яворчик, сеющее слухи и поливающее грязью честных людей. Я тоже стала их жертвой, с той только разницей, что мне не надо было бежать на край свет от жуткого папочки.


Внезапно я сообразила, что до сих пор не принимала во внимание один очень важный момент. Драгоценный папочка полностью зациклился на дочери. Дочь принадлежит ему, она его собственность, она не имеет права жить своей жизнью, должна слепо подчиняться ему, как жена. И по какому праву она проявляет такую самостоятельность, убегает от него и живет как вздумается, занимается чем хочет и даже осмеливается добиваться каких-то там успехов? Без него?!

Похоже, он ждал сына, чтобы вырастить свою копию. А родилась дочь, так мало того, она еще совсем на него не походила, да и строптивицей оказалась.

Тут появляется Ступеньский, мигом понимает, с кем имеет дело, и успокаивает папочку: взбунтовавшаяся дочка не сама добилась успехов, она ноль без палочки, тут родитель прав. Ей помогли всякие прохиндеи на ТВ, которые ловят таких простаков и используют в своих целях. Они и последнюю дурочку способны вознести на невиданные высоты, у них связи и возможности, любое дерьмо так преподнесут почтеннейшей публике, словно это бесценные сокровища, им из идиотки звезду сделать — раз плюнуть. Нет, для этого вовсе не обязательно затаскивать в постель, у них другие цели — заработать на своей кукле. Вот и из Эвы они делают такую куклу, источник денег. Разрекламируют, растрезвонят, глупая публика послушно проглотит все, что ей преподнесут. Реклама, как известно, — двигатель торговли.

И папаша верил всему, что плел лучший друг Флорианчик. Нет, так он этого дела не оставит, он покажет негодяйке, где ее место, и растолкует, что она сама по себе — ничтожество. Только надо устранить всех этих липовых покровителей. Ишь, и ей голову задурили, а главное, ему от этого — ни гроша медного.

Мог ли Ступеньский убедить кретина в том, что к вознесению Эвы причастен и Вайхенманн? А почему нет? Ведь ему нужна была знаменитость, небось сколько раз трепал эту фамилию, распаляя папочку. А Држончек? И его приплел. А Заморский и вовсе лапу наложил на Эву, полностью подчинил себе, она его как собачонка слушается. Вот не представляю, каким чудом можно заставить человека поверить в такие бредни… Впрочем, ослепленный ненавистью болван во что угодно охотно поверит.

До сих пор вроде бы логично. Но следующий на очереди — Ступеньский… С ним как?

Дышинский и Язьгелло! Совместными усилиями они развенчали бред, который наворотил Ступеньский. Они понимали и другим разъяснили, что так называемые великие режиссеры-постановщики — бездарные пиявки, за душой ни капли таланта, а лишь безумная жажда обогащения. И они не помогают писателям, напротив, они их губят. Разрушают творческую атмосферу, загоняют писателя в угол и, если он слабый и одинокий, затопчут, загрызут, убедят, что это он — ничтожество, а без них и вовсе пропадет. Вот папаша и кумекает: выходит, драгоценный Флорианчик всю дорогу врал про Эву, наплел с три короба насчет помощи могущественных воротил, чужими руками устранял конкурентов. Папаша пришел в ярость и решил отомстить.

Вроде бы все складывается логично, но ведет к однозначному выводу: Ступеньского пришил папочка.


К выводу я пришла, остановившись на красный у очень сложного перекрестка — аллеи Неподлеглости и Вилановской.

Стоп, скомандовала я и машине, и себе. Машина послушно замерла, а я, наоборот, помчалась в своих рассуждениях дальше. Невозможно! Не мог он убить! Убийство врага всегда предполагает выплеск ненависти и последующее освобождение. Убив, можно радоваться победе над поверженным противником, наслаждаться тем, как ты сумел собственной рукой уничтожить ненавистного подлеца. После убийства злоба и ненависть исчезают, сменяясь торжеством и радостью. А тут…

Пани Вишневская — просто бесценный источник информации.

И все же мне удалось взять себя в руки и свернуть на нужную улицу, а не умчаться в синюю даль…

Петр Петер распахнул перед Гурским дверь, не задав глупого вопроса «Кто там?». Он ждал сиделку и был уверен — наконец пришла.

Гурский первым делом извинился, что нагрянул без предупреждения. Потом поздоровался. Потом опять извинился.

— Вы уж простите, визит полиции всегда не очень-то приятен, а тут я даже не сумел вас предупредить. Знаю, у вас сейчас неприятности в семье, а тут еще я, но, поверьте, это очень важно. Мне срочно надо с вами поговорить, и я очень рассчитываю на вашу помощь.

Петрик сначала онемел, потом струхнул, а потом собрался и впустил полицейского.

— Все о'кей, не стоит извинений. Вот-вот придет сиделка, операцию мама перенесла хорошо. На всякий случай мы не хотели бы ее на ночь оставлять одну и без медицинской опеки…

Мама Петра Петера проживала не в замке, а в обычной варшавской квартире, так что она прекрасно слышала, что к ее мальчику пришел полицейский, и сочла своим долгом вмешаться:

— Да со мной все в порядке, обо мне не беспокойтесь. Петрик, проводи пана в гостиную и поговорите там спокойно. Только двери оставьте открытыми, я позову, если что… Хуже всего с питьем: хочется пить, а врачи не разрешают. Да ничего, уж потерплю. Ага, вот еще что. Не забудь показать пану полицейскому ту вещь, ведь сам говорил, надо бы ее в полицию снести, а тут полиция сама к нам пришла…

— Мамуля, ты бы вздремнула, — ласково предложил сын и провел гостя в комнату побольше, которая поразила Гурского пестрым изобилием разложенных повсюду мотков разноцветной шерсти.

— Черт бы их всех побрал! — неожиданно рявкнул парень, так что следователь вздрогнул.

— А в чем дело? — вежливо поинтересовался он.

Жестом предложив гостю сесть, Петр и сам сел к столу, тяжело вздохнул и подпер подбородок руками, опершись локтями о стол.

— Так ведь я хотел рассказать вам об этом как-то дипломатично, не сразу, а может, и вообще не говорить… Ведь с полицией никогда не знаешь, что она преподнесет человеку. А родная мать сразу — из тяжелого орудия… Ну да ладно, начинайте вы, вам положено.

— Я пришел из-за Яворчика. Сразу говорю, его преступлениями я не занимаюсь, ничего о них не знаю и меня они не интересуют. И его алиби мне ни к чему, допрашивать его нет необходимости. Я хочу знать, что и кому он говорил. А среди лиц, которым мы склонны доверять, вы больше всех можете знать.

— Выходит, я достоин вашего доверия? — изумился Петрик.

— А вы полагаете — не достойны?

— Нет, я-то как раз считаю себя самым достойным, хотя могу и ошибаться, но не думал, что вы тоже…

— Напрасно некоторые уверены, будто в полицию подбирают лишь безнадежных дураков. А сейчас разрешите, я поясню, что именно нас интересует. Вся эта череда убийств неким иррациональным образом связана с Эвой Марш. Насколько нам известно, на Яворчика оказывали большое влияние…

Вздохнув с облегчением, Петрик убрал локти со стола и постарался как можно обстоятельнее отвечать на вопросы. Он понял — речь пойдет о том, что он слышал, то есть о сплетнях или слухах, а они не имеют соответствующих статей в уголовном кодексе. Вот, например, если бы пан Возняк опубликовал в газете заявление, в котором обзывал кретином и идиотом пана Ковальского, последний имел бы полное право обратиться в суд, защищая свою честь и достоинство. А когда те же слова произносятся в разговоре в узком кругу знакомых, у пана Ковальского нет никаких юридических обоснований для обращения в суд. Так что Петрик мог себе позволить пересказать то, что слышал, не опасаясь юридических последствий.

И он позволил, причем весьма охотно, потому как не выносил Ступеньского и Яворчика, зато любил и ценил Эву Марш. Он постарался как можно точнее припомнить все бредни и измышления Яворчика. Ну хотя бы о том, что Вайхенманн собирал книги Марш и агитировал сценаристов адаптировать их для кино; как Заморский своими фильмами делал ей рекламу; как Држончек выбирал самого щедрого из кучи спонсоров, горевших желанием поставить фильм по книгам Эвы Марш; как без поддержки поклонников Эва просто исчезла бы с горизонта. Повторяя все эти оскорбительные выпады, парень каждый раз добавлял, что сам он придерживается прямо противоположного мнения.

— И это было не только мерзко, но и глупо, — добавил Петрик, — потому что любой человек на телевидении прекрасно знает, как обстоят дела на самом деле, кто есть кто. Телевизионщики очень хорошо разбираются в ситуации, пан инспектор. И знают цену рекламе. Ведь что греха таить, бывает и так, что кто-то хочет себя разрекламировать и платит большие деньги…

— И Эве Марш тоже случалось?..

— Да что вы! Никогда в жизни! Ступеньский, как известно, сознательно вел такую политику, а Яворчик всему верил и лишь повторял, как попугай. Знаете, иной раз услышишь такое — и аж рот откроешь, а вот Яворчик все принимал за чистую монету. Он просто болван. Я не могу точно сказать, чем он руководствовался, тут психолог нужен, а скорее психиатр. Ну да наверняка не Яворчик вас интересует?

— Нет, — согласился Гурский, — не Яворчик. Гораздо больше те, кто верил его бредням.

Петр Петер задумался.

— Кто верил? Да те, кто желал поверить. А Ступеньский, надо отдать ему должное, умел изящно сервировать любую гадость.

Гурский выслушал Петрика, записал его показания в блокнот.

— Спасибо, — сказал он наконец, — я услышал от вас много ценного. Ведь бывает, что вроде бы пустяки и мелочь, а в целом создается определенная картина. А теперь, может, вернемся к тому, что вы хотели мне показать?

Петрик сразу сник. Его спас приход сиделки. Мамуля, до этого не издавшая ни звука, опять сочла своим долгом вмешаться:

— Это, собственно, я нашла, проше пана. Петрик, ну что ты мнешься и делаешь из чепухи секрет?

— Мама, успокойся, перестань волноваться, тебе вредно. Я сам скажу! — решился наконец сын. — Видите ли, так у нас все как-то несуразно получилось, мама совсем не заботится о своем здоровье, а давно надо было бы обратиться к врачу, и в результате все произошло сразу — и мамина болезнь, и эту штуку мы обнаружили. «Скорая» подъехала, и тут эта находка, я совсем растерялся, не знал, за что хвататься, а потом, как подумал, испугался, что попаду в подозреваемые. Понятия не имею, откуда оно тут взялось…

— Да покажи же пану! — Мама даже рассердилась. — Мне и самой любопытно поглядеть.

Гурскому тоже очень хотелось поглядеть на их находку.

— Одновременно все получилось, — все бормотал Петрик. — И мамин гнойный аппендицит, и эта штуковина как с неба свалилась…

Он подошел к разложенным на диване кучам разноцветной шерсти, раздвинул мягкие пряди.

— Мамуля подбирала красную шерсть, вот эту, — рассказывал молодой человек. — Врачу еще успела позвонить и даже поглядела на эту штуковину, пока ехала «скорая». И я тоже сразу увидел, как вошел. А ее тут же, как привезли, — на стол, и операция! Я там при маме ошивался, пока ее домой не отпустили, а на диване ничего не трогал, и факт, колебался, говорить — не говорить, человек боится, как бы ему хуже не вышло. Но если хотите — смотрите, чего уж…

Под ворохом мягкой шерсти лежал буздыган.


— Спасибо, пани Анна, так мне очень удобно, — оживленно щебетала мамуля Петрика. — Пан инспектор, вы же видите, там я собрала шерсть только красную, всех оттенков. И когда она мне понадобилась — вы ведь знаете, я плету коврики на продажу, — так среди яркой киновари в глаза бросилось что-то зеленое. Говорю вам, прямо по глазам ударило! Я уж думаю, не оттого ли со мной и аппендицит приключился, что уж очень я испугалась, решила — привиделось мне, галлюцинация. А оказалось, что никакая не галлюцинация, а просто непонятная вещь. И почему-то я сразу об истории подумала, может, вещь историческая?

Гурский переглянулся с Петриком. Тот бессильно поднял руки — сдается, дескать.

— Я даже не потребую ордер на обыск, — отрешенно произнес он. — И мама со мной согласна, уверен. Значит, все-таки это то, что вы ищете? Этого я и боялся.

— Пока наши эксперты не дали заключения, воздержусь от заявления… официального. Мое же личное мнение — да, это именно орудие убийства. Во всяком случае, я очень на это надеюсь. Но даже если это и так, вы разрешите мне не возлагать подозрения на вашу маму?

— У нее уже и без того слепая кишка, — жалобно проговорил сын немного некстати. — Я не брал этого в руки, но, кажется, тяжелое? И никогда раньше таких штук не видел, только слышал, а это какое-то странное сочетание буздыгана и бунчука.

Инспектор со знанием дела поправил, что плюмаж не с той стороны и вообще он должен быть из конского волоса.

— Ага, бракованный реквизит. Ну да мне на это наплевать, я только очень хотел просить вас, пан инспектор, маму не трогать.

Инспектор не намерен был подозревать не только пани Петер, но и ее сына. Не стали бы они так идиотски прятать орудие преступления, а если допустить, что все же такое пришло им в голову, не предъявили бы его добровольно следователю, внезапно зашедшему к ним. О буздыгане вообще знали лишь хозяйка квартиры и ее сын, и не скажи они о нем полицейскому, бракованный реквизит продолжал бы прятаться в гуще шерстяных мотков, ведь и мать, и сын были вне подозрений. Никто их за язык не тянул, сами признались, обыска в их доме не предвиделось, а теперь инспектору надо поломать голову, каким образом проклятый реквизит, раздробивший затылок жертвы, оказался на диване в этой уютной квартире.

Сам не перелетел, его кто-то принес. И скорее всего — убийца. Интересно, а почему именно сюда принес и так глупо спрятал, чуть прикрыв слоем шерсти? На что рассчитывал?

Что-то в этом роде Гурский высказал вслух.

Мамуля Петра Петера, хоть и перенесла операцию по удалению аппендикса, не потеряла способности здраво рассуждать.

— Кто бы его ни принес, — сказала она своим мягким голосом, — он знал, что делал. Если бы мне не понадобилась срочно киноварь, я бы еще не скоро стала рыться в том месте. Петрик, я буду рассказывать, а ты покажи пану. Вам меня слышно, пан инспектор? Сейчас я работаю с серой и бежевой шерстью, яркий акцент в виде не просто красной, но киноварной шерсти пришел мне в голову внезапно. На диване, вы видите, пан инспектор, уже все готово, пряжа разложена по порядку, по оттенку, и вот в таком рассортированном виде еще долго бы лежала нетронутой. Это для будущего коврика я заготовила.

— Значит, преступник вас знал?..

— Да никто к нам посторонний не заходил. Я уже давно неважно себя чувствовала, и мне было не до гостей.

— А кто у вас был, скажем, на прошлой неделе?

— Да никого…

— Мама! — счел нужным вмешаться сын. — Назови всех, кто был. Все человеческие существа, заходившие в квартиру. Да хотя бы я и Миська.

— Ну да, вы были. И еще существа… домработница приходила, она раз в неделю у нас бывает. Заглядывала и Катажина. Это моя приятельница, она рекламирует мои коврики направо и налево, дай ей бог здоровья. Она часто и покупателей ко мне приводит. Но на сей раз пришла одна. Ну и этот был… Вот уж не знаю, какая нелегкая его принесла, он вообще бывает у нас раз в десять лет, а тут вдруг заявился, и, главное, без предупреждения. Если бы позвонил, я бы придумала отговорку, уезжаю, например, такси уже ждет, лишь бы его не видеть, не выношу этого болвана!

— А что за болван?

— Да крестный Петрика, дальний родственник моего покойного мужа, седьмая вода на киселе, Роман Хлюпанек. Еще счастье, что недолго просидел у нас, даже обошелся без своих идиотских выходок.

— Не могли бы вы поподробнее описать его визит?

По лицу пани Петер было видно, насколько неприятно ей говорить об этом человеке. Инспектор уже пожалел, что заставил пожилую женщину, к тому же только что перенесшую полостную операцию, тратить столько сил, но ничего не поделаешь. Он чувствовал — вот главный свидетель обвинения, эти показания могут оказаться решающими.

Взяв себя в руки, хозяйка дома постаралась как можно точнее рассказать о том неприятном дне. Тоже, должно быть, понимала: не стали бы к ней приставать после операции, если бы не крайняя нужда.

— Дверь ему открыла Веся, наша домработница. Вошел в комнату, то да се, как самочувствие, поправляйтесь поскорее, кофе выпил. Вот и все. Так просто зашел, сказал: был тут рядом, дай, думаю, зайду. Он на минутку, времени нет. Ага, чуть не забыла. Он не может не сказать человеку какой-нибудь гадости. И тут не удержался. Сказал, что я здорово постарела и пора бы мне носить парик. И зачем мне столько шерсти, не иначе как выложить гроб изнутри, чтоб помягче лежать было, хотя только что спросил, сколько времени у меня уходит на изготовление одного коврика. И, довольный своей шуткой, глупо загоготал.

Сидевшая дотоле тихо как мышь под метлой сиделка не выдержала:

— Пожалуйста, не нервничайте так, дорогая пани, и не дергайтесь, вам пока двигаться ну никак нельзя. И ночь надо проспать спокойно, и весь завтрашний день — полный покой. Вот послезавтра, если захочется потанцевать, — пожалуйста, уже можно будет. Но не сейчас.

И, повернувшись к следователю, медсестра сурово потребовала:

— Выбирайте более приятные темы для разговора Больную нельзя волновать. Смотрите, как вы ее расстроили! Не смейте волновать пациентку!

Гурский извинился и попросил разрешения задать еще один, последний вопрос.

— Прошу не гневаться, уважаемая пани Петер, но для нас очень важно знать, когда точно он нанес вам этот неприятный визит?

Мамуля Петрика перестала дергаться, оцепенела, напряглась и сосредоточенно уставилась на зимний пейзаж, висевший напротив кровати. Сначала она считала про себя, потом стала считать вслух. Гурский тоже считал про себя, и у них обоих вышло, что отец Эвы Марш навестил мать своего крестника точно в день убийства Заморского.

— Во сколько?

— Да где-то в середине дня. Около полудня. Погодите, дайте подумать. Он так разозлил меня, что я тогда забыла сделать что-то очень нужное… Ага вспомнила! Котлеты. Мясо разморозила с утра пораньше и совершенно забыла про него, а уже давно пора было на фарш прокручивать. Точно, около полудня…

— Да, все совпадает. Только вот я по-прежнему не вижу смысла… Ах, простите, не буду морочить вам голову, но вот обыск придется сделать, это уж так положено. Мы постараемся провернуть все поскорее и аккуратно.

Обыск, действительно облегченный, но по всей форме, мамуля, к радости сына, восприняла как развлечение, к тому же ей от него была прямая польза — в ходе обыска криминалисты нашли такую особенную деревяшку для расчесывания шерстяной пряжи, которая у мамули давно потерялась, а это затрудняло творческий процесс. А мамуля с самого начала настроила сыщиков на эту деревяшку, предупредила, что она где-то в комнате завалилась, и попросила, как найдут, оставить на видном месте. Оказалось, бесценная деревяшка лежала себе спокойно в качестве закладки в огромном альбоме с семейными фотографиями.

Других преступных трофеев не обнаружили. Ни пистолета, ни штыка.

Бунчук-пернач-буздыган эксперты без труда признали тем орудием, от которого принял смерть Заморский, к тому же следы крови можно было видеть невооруженным глазом. Убийца даже и не пытался отмыть свое оружие горячей водой с мылом, не задал себе труда малость его щеткой потереть. Его заботила лишь дактилоскопия, и вместо отпечатков пальцев он оставил отпечатки кожаных перчаток. Вернее, одной перчатки, старой и изношенной, которая полностью стерла находящиеся под ней следы пальцев того, кто приволок буздыган из реквизиторской и поставил зачем-то в дверях архива.

Мамулю Петруся так взбодрила беседа со следователем, потом обыск и обретение драгоценной деревяшки, что даже суровая медсестра вынуждена была признать — состояние больной улучшается буквально на глазах.


Отчет с обратной стороны луны поступил из трех источников и почти одновременно.

Поздним вечером позвонила Миська и, прикрывая трубку ладонью, вполголоса поинтересовалась:

— Иоанна, что происходит? От матери Петрик вернулся какой-то странный. Мать его в порядке, а вот он — не очень. В отличном настроении и все хихикает. Говори скорее, пока он в ванной!

— У них должен был состояться разговор с моим знакомым ментом, кристальной честности человеком. Разговор наверняка состоялся, возможно, это Гурский так положительно на них подействовал. Тебе Петрик что-нибудь сказал?

— Если бы! Я тогда не стала бы тебе звонить. Говорю — все хихикает как ненормальный, а я страх как боюсь сумасшедших. Но ты ведь должна знать, из-за чего он так перенервничал и сейчас не в себе?

— Случайно догадываюсь, но не уверена. А он в перерывах между хихиканьем хоть что-нибудь говорил?

— Отдельные слова, иногда обрывки фраз.

— Напрягись и процитируй.

— Попытаюсь, но не уверена, что повторю точно.

Миська помолчала и начала:

— Ну вот, например, ярко-красная киноварь… Дурак… (Полагаю, это он о себе.) Ушлый мерзавец… А у мамули бывают гениальные проблески… Сукин сын… Подбросил, подонок!.. Не верю. Невозможно! «Невозможно» он повторил три раза!

Мозг получил пищу для размышления, и я начала прикидывать так и этак. Я знала, чем занимается мамуля Петра Петера, и знала, что Гурский направился к ним. Связать проблески мамули с ярко-красной киноварью было легко, у меня самой сколько раз случались такие внезапные цветовые озарения, но как все это присобачить к наветам Яворчика?

Миська терпеливо дышала в трубку.

— Кое о чем догадываюсь, — сказала я, — но маловато фактов. Может, еще что подкинешь?

— Могу! — тут же отозвалась Миська. — Еще он выкрикивал — под носом лежало, раз плюнуть, легче легкого, и еще — на подносе преподнесли, а я балбес из балбесов. Это, пожалуй, самое длинное его высказывание. С трудом выхватила из бесконечных ха-ха-ха и хи-хи-хи… О, вот еще! Бракованный реквизит! Как заорет, и чуть не помер со смеху, еле отсморкался, до слез его проняло. Слушай, что с ним? Я просто его боюсь!

— А ты не бойся! — посоветовала я, уже начиная догадываться. — А случайно не проговорился он о том, что у них что-то нашли?

— Погоди, подумаю… Ну да, было, я же тебе с этого и начала. «Как на сковородке» и «под самым носом».

— И «бракованный реквизит», говоришь? Ну так поздравляю: они нашли орудие убийства!

Возможно, это было скорее моим горячим желанием, чем выводом из полученных фактов, но так уж у меня получилось. Сразу после этого я услышала вскрик Миськи, шум какой-то возни, а затем голос Петрика:

— Пани Иоанна, это вы? Да нет, я не свихнулся, хотя чувствую в голове этакий легкий шум. Мисенька, мартышечка моя, не вырывай у меня трубку, просто слушай, и ты все поймешь. Вон как слушает пани Иоанна, а она умная женщина, и у нее тоже есть сыновья и наверняка была и мамуля, правда, пани Иоанна? А моя мамуля скрывала от нас состояние своего здоровья изо всех сил, но было видно, что ей плохо, и в больницу ее увезли с гнойным аппендицитом, а я, балбес, недооценил свою маму! Мисенька, крыска моя родная, да перестань дергаться, холодный душ — то, что надо, и я уже в норме. А та штука, которая лежала среди заготовленных мотков шерсти, меня просто наповал сразила, я сразу понял — эту фиговину ищет полиция, но откуда она взялась у нас в доме? И как это связано с мамулиным аппендиксом? Теперь доказывай, что не верблюд. Я голову сломал, что же делать? Забыть про все, пока мамуля не поправится? Сразу попаду в подозреваемые — какого черта не заявил, сокрытие улик. А сообщить — опять же в дураках можешь остаться, если окажется, что никакое не орудие убийства, а никчемная штуковина. Ох… Но эксперты еще не сказали, что это орудие убийства, тот самый сра… простите, чертов буздыган, о котором судачит весь телецентр. А вот сейчас думаю — ну что я за кретин! И сам извелся, и мамуля изнервничалась, надо было сразу пани позвонить, вы бы нам дело посоветовали, а так…

Я сочла нужным прервать этот поток излияний:

— Тихо! Вы не виноваты, Петрик, это вас бабы ваши взвинтили, Миська с Лялькой. А сейчас попрошу отвечать на вопросы.

— Да, конечно, спасибо!

— Гурский приходил?

— Приходил. Ведь я же гово…

— О Яворчике спрашивал?

— Спрашивал. Я же гово…

— И нашел у вас некий предмет?

— Ну да, нашел. Я сам ему показал, хотя нашла эту вещь моя мамуля.

— И нашла в шерсти красных оттенков, так?

Парень был явно потрясен моей гениальностью.

— Но откуда вы знаете?!

— Ах, разбираюсь немного в колористике. Ну показали вы ему предмет, и что дальше?

А дальше пошло обычным следственным путем.

Петрик совсем успокоился, и мы с Миськой смогли получить ясное и четкое описание всего, что произошло в их доме. У Миськи хватило ума помалкивать и не перебивать парня, я же, понятное дело, боялась лишним словечком сбить рассказчика. Наконец он закончил, и я, потрясенная, отключила сотовый.

Орудие убийства в невинных мотках шерсти!

Следующим на очереди был Островский.

Каким-то таинственным образом Гурский сумел пообщаться с ним еще до завершения обыска у пани Петер.

Островский поведал мне, что провел на работе небольшое расследование — в связи с тем звонком незнакомца, который сообщил, что Эва Марш якобы жаждет дать интервью. Ему так и не удалось докопаться до источника этих слухов.

— Выходит, кто-то пустил утку? Ведь известно, что Эва не дает интервью, а уж сама навязываться ни за что не станет.

— Вот именно, — подтвердил Островский.

— И вы считаете — звонил Яворчик?

Островский фыркнул в трубку.

— Мне кажется, что звонил скорее Ступеньский. Думаю, он что-то замышлял, некую аферу, но тут… Чепуха какая-то получается.

— Не у вас одного, — буркнула я. — Ну ладно, кто звонил — вы выяснить не сумели. А выяснили хотя бы, что этому неизвестному ответили в вашей редакции?

— С трудом. Ничего определенного не ответили, какие-то общие слова.

— И все это вы передали Гурскому?

— Да, и еще кое-какие мелочи, умеет он человека прижать так, что не вздохнешь! Я вспомнил, что у нас телефон спаренный с секретариатом, а полиция знает способы, как вычислить звонившего на такой аппарат. Ему моя идея вроде бы понравилась.

Ага, а если прохиндей звонил из уличного автомата, тогда пиши пропало…


И тут позвонил сам Гурский.

— Знаю, что поздно, — сухо заявил он вместо извинений. — В квартире матери Петра Петера обнаружилось орудие убийства, от удара которым умер Заморский. Я не подозреваю, повторяю, НЕ подозреваю ни Петра, ни его мать. Ясно вам?

Я заверила Гурского, что мне все ясно. Хотя и мало.

— Вы наверняка успели пообщаться со свидетельницей, с той соседкой, для разговора с которой я, по-вашему, не пригоден. Так рассказывайте. Слушаю.

Разумеется, я постаралась поподробнее передать все слова пани Вишневской, хотя Гурский все равно остался недоволен и — как выразился Островский — тотчас прижал меня, вытягивая детали. А об остальном говорить отказался, заявил, что в другой раз. Что мне оставалось делать? В другой так в другой…


Я проехалась по ботинкам Петра Петера.

К счастью, его ног в ботинках в тот момент не было.

А произошло это так. К дому я подъезжала в спешке и еще издали увидела у своих ворот две машины. Притормозила, кликнув пультом, чтобы открыть ворота. И, когда я заворачивала в открывающиеся ворота, у одной из припаркованных рядом с моим забором машин открылась дверца и наружу вывалилась коробка с башмаками. Я вдавила тормоз, но, к сожалению, одно из колес придавило проклятую коробку.

Вслед за коробкой из машины вывалился сам Петр Петер — оказывается, я знала его в лицо.

Ворота успели уже два раза открыться и два раза закрыться. Из второй машины выбрались Магда с Островским. И все рассыпались в извинениях и любезностях. Островский утверждал, что виноват он, это из-за него случилась коллизия с ботинками, я извинялась за то, что раздавила коробку, Магда извинялась за то, что позвонила в последний момент, а Петрик извинился вообще за свои ботинки. Я съехала наконец с башмаков и проехала в ворота.

Ничего бы такого не случилось, если бы я — после звонка Магды — не обнаружила, что в доме закончился кофе. Витек не купил, а обещал. Вот, понадеешься… Ладно, сгоняю в магазин, решила я. Выскочила в чем была и помчалась за кофе. А гости как раз на всех парах неслись к моему дому. К счастью, они сообразили, что я уехала ненадолго — гараж стоял нараспашку. Петрик же по дороге отоварился новыми ботинками, тоже в дикой спешке, и почему-то ему казалось, что в коробку положили оба левых башмака. Воспользовавшись свободной минутой, он решил проверить, открыл коробку, убедился, что все в порядке, и тут подъехала я. Петрик распахнул дверцу, чтобы встретить меня, а коробка возьми и свались мне под колеса…

Затем какое-то время мы занимались финансовой проблемой, ибо я вознамерилась вернуть деньги за раздавленную обувь, а Петрик считал виноватым себя и отказывался брать деньги, в конце концов, и сумма-то пустяковая, всего сто шестьдесят злотых. Тут Магда с Островским дуэтом принялись доказывать, что это их вина, так что я уже не выдержала и крикнула чтоб они все заткнулись, никто не виноват, а сто шестьдесят злотых я переведу на счет приюта для бездомных животных. Мой вопль заставил всех успокоиться.

И тут выяснилось — мой дом стал местом встречи из-за того, что я знакома с Гурским.

Первым заговорил Петрик, который, невзирая на все уверения, так до конца и не поверил, что над ними с мамулей не тяготеют ни малейшие подозрения.

— Я бы на его месте засомневался. Хотя, с другой стороны, в тот день я приехал в телецентр лишь во второй половине дня. А мамулю и подозревать невозможно. Эту штуковину она и поднять не сможет.

— А ты что, поднимал ее?

— Ну да Тяжеленная, сволочь!

Я успокоила парня, рассказав, что поздно вечером благородный мент специально позвонил мне, чтобы я зарубила себе на носу — ни его самого, ни мамулю полиция не подозревает. А вот кто эту штуковину принес, не сказал. Так кто?

— Холера его знает! — почесал в затылке Петрик. — К нам вообще-то очень мало народу заходило… Мамуля вспомнила, что заходил техник проверить газ.

— Знакомый?

— В том-то и дело, что какой-то новый.

— И он по всей квартире носился?

— А мамуля не помнит. Она за ним не следила, помнит лишь, что детина был преогромный! Заходили еще домработница и мамина приятельница, но уж если я с трудом поднял эту бандуру, то что уж про них говорить.

Тут забренчал мой мобильник. Где-то в отдалении. Я помчалась в кухню, в данной ситуации любой звонок мог оказаться важным. И в кухонное окно я увидела еще одну машину, из который выбирался адвокат Хенрик Вежбицкий.

— Не могли бы вы уделить мне пару минут? — крикнул он, заметив меня.

— Конечно, заходите, калитка открыта. Только предупреждаю, у меня тут уже целая толпа и все тесно связаны с нашим делом, но если хотите сказать что-то с глазу на глаз, в этом доме найдется и укромный уголок.

— В таком случае я позволю себе…

Я впустила нового гостя, загнала его тоже в гостиную, и они там начали знакомиться. Кстати, Островский с Вежбицким оказались знакомы — похоже, Островский знаком со всеми на свете.

— Очень кстати, что я прикупила крекеры и сыру, — бормотала я, торопливо швыряя тарелки на стол.

Усаживаясь в кресло, адвокат Вежбицкий начал без обиняков:

— Итак, я понял, что все присутствующие в курсе дела и все на стороне Эвы. Я разговаривал с ней полчаса назад, она попросила помочь вам распутать этот клубок и сообщить ей. Прошу прощения, что заявился без предупреждения, но мой офис тут неподалеку, ехал мимо, дай, думаю, рискну… Но все-таки я позвонил, когда подъехал.

Только один из нас близко знал Эву, остальные были знакомы с ее книгами, фильмами. Хотя нет, Островский однажды брал у нее интервью. И тем не менее Эва Марш как будто незримо присутствовала в комнате. Сидела на диване, жевала сыр с крекерами и прихлебывала кофе.

— Очень запутанное и грязное дело, — взволнованно говорил адвокат. — Я и без Эвы догадывался о многом, остальное она мне сама рассказала, а теперь я считаю своим долгом все передать вам…

— Всего не надо, — сжалилась я над юристом, — мы тоже о многом догадывались, так что вы расскажете нам лишь недостающее.

— Ну-ну, ты не очень-то! — остановила меня Магда. — Я лично вот до сих пор ничегошеньки не понимаю. И требую компенсации за труп, на который чуть не наступила!

— Пиявки! — страшным голосом выкрикнула я. — Пиявки!!! — Я оглядела присутствующих — Надеюсь, все понимают, о ком речь?

Вежбицкий явно не понимал, но соображал он быстро. Редко случалось мне видеть человека, которого одно-единственное слово буквально осчастливило. Он просто расцвел. И я вдруг заметила, до чего же он симпатичный! И сама себе твердо приказала — использовать этого пана исключительно как адвоката, и без глупостей. А лучшего адвоката я вряд ли найду в случае надобности.

— Так, значит, вы знали? — спросил Вежбицкий.

— Фиг я знала, но догадывалась и чувствовала. Все нервы истрепала, пока мои неясные ощущения не подкрепились фактами. Ох и напереживалась! На собственной шкуре почувствовала, что такое сомнения, и пусть только кто попробует мне об этом напомнить!

И я погрозила кулаком собравшимся, что, согласитесь, не очень хорошо характеризовало меня как хозяйку дома. Гости были ошарашены, только Магда не унималась:

— Ладно уж, давай рассказывай.

— Эву осадили с двух сторон, — начала я. — Мне известно и вам известно, — я ткнула пальцем в адвоката Вежбицкого, — что с детства она испытывала страшный гнет отца, уж ее папочка постарался. «Эва, марш!» — только и слышала девочка с тех пор, как научилась понимать слова. Он хотел мальчика, а родилась девчонка. Вот он и выплескивал на малышку свое разочарование. Я не вдавалась в психологию, тут нужен специалист, чтобы разобраться в подоплеке такого поведения. Был ли он женоненавистником или просто психически неуравновешенным человеком — не мне судить. Знаю, что жену он превратил в тряпку, годную лишь на то, чтобы ноги вытирать, то же хотел сделать и с дочерью. Чтобы избежать давления, девушка уехала из дома. Только вдали от папочки она могла свободно дышать. Эва стала хорошей писательницей, начала получать недурные гонорары, и тут к ней присосались новые пиявки. Ее облепили паразиты всевозможных мастей, которые артистически владели искусством высасывать из человека его творческую сущность, его мысли, его талант и делать на этом бизнес Девушка вырвалась из когтей папочки, но не смогла избавиться от комплекса неполноценности, ведь ей вдалбливали всю ее сознательную жизнь, что она ничтожество. Так что, оставшись одна девушка стала легкой добычей для издателей, журналистов, киношников… этих беспозвоночных.

— Прошу учесть, я брал интервью лишь однажды! — пылко вскричал Островский.

— А я о вас лично и не говорю! — огрызнулась я. — Но вся ваша братия, эта армия шакалов, ох, извините, шакалы — это позвоночные, ну, значит, клопы и прочие пиявки. И тут развернулся Флорианчик Ступеньский. Надо признать, он был хорош собой, умен и обаятелен. Однажды и я нарвалась на такого…

Гости в обалдении таращились на меня.

— Ну да, я в ту пору была в возрасте Эвы. Но Ступеньский перестарался. Эва быстро разобралась в нем, школа папочки не прошла бесследно, и Эва сорвалась с крючка негодяя. Точно не знаю, но мне кажется, Ступеньский не смирился с поражением, рассчитывал, что Эва вернется к нему, а с другой стороны… Боюсь, у него случилось так называемое раздвоение личности. Надежда на возвращение Эвы и страстное желание ей отомстить. Его переполняли ненависть и злоба, и он развернул бешеную деятельность. Почему, черт возьми, пан это не записывает? — рявкнула я на Островского.

От неожиданности Островский едва не подпрыгнул.

— Записываю я, записываю! — пробормотал он. — Вы просто не замечаете.

— Ну смотрите, второй раз повторять не буду. — И я продолжала: — Если зашла речь о Ступеньском, надо сказать и о его режиссерских амбициях. Об этом лучше всех знает Мартуся, она на себе испытала. Заморские и Држончеки под ногами у него болтались, думаю, ума у него хватало, чтобы не тягаться с настоящими режиссерами, такими, как Вуйчик или Лапинский, но вот эти… Он им цену знал и понимал, что надо избавиться от прямых конкурентов. И тут он познакомился с Эвой, а затем и с ее папочкой. Убедить этого солдафона в том, что типы вроде Вайхенманна — воплощенное зло и преграда, для Ступеньского не составило труда. Возможно, он и сам удивился, с какой легкостью обвел вокруг пальца заносчивого старика и как тот ловко расправился с Вайхенманном. Ну а потом ему оставалось лишь выбирать, на кого направить свое живое орудие мести… Ох, устала, надо передохнуть. Перерыв! И можете считать меня пьянчугой, но мне срочно требуется коньяк.

Когда рассказываешь о столь гнусной афере, без подкрепления не обойтись.

— Я тоже не пьянчуга, но присоединяюсь, — заявила Магда. — Мне тоже требуется подкрепиться. Тем более за рулем Адам.

Тут и Петрик подал голос.

— Надо же, как все сложно. С Эвой я встречался только раз в жизни, в раннем детстве, на похоронах моего дедушки, и почти не помню… но моя мамуля… Не могу ее осуждать, но почему они с отцом выбрали мне такого крестного! Так вы хотите сказать, что их всех поубивал отец Эвы? Ох, простите, сейчас чихну, у вас тут атмосфера какая-то странная… Уж извините, пани Иоанна.

Я вдруг вспомнила, что у Петрика аллергия на кошек, а у меня вон их сколько. И нет гарантии, что какая-нибудь не пробралась в дом и теперь не спит в укромном местечке.

— Ох и пригодился бы нам сейчас инспектор Гурский, — вздохнул Островский.

Тут же адвокат Вежбицкий высказал мнение, что следователь может знать нечто такое, о чем мы не в курсе. Ведь отец Эвы мог и не один действовать.

— И из любезности отобрал у сообщника орудие убийства и отнес к пани Петер… Но считается, что в момент убийства он находился в Буско-Здрое.

— Вот я и говорю — очень нужен Гурский…

— Скажу вам, что я поставила бы на папашу все имеющиеся у меня деньги, если бы не Ступеньский. Это ведь Ступеньский нанес Эве самый страшный вред — заставил ее разувериться в своих способностях. Просто чудо, что ей удалось стряхнуть с себя эту тяжесть и снова стать человеком. Для папочки Ступеньский был ценным союзником. Что же, он союзника укокошил? Совсем из ума выжил? Нет, этот Ступеньский у меня никуда не вписывается.

Гости согласно закивали, а Вежбицкий сказал:

— Боюсь, я должен еще кое-что добавить.

— Так добавляйте, чего вы ждете?

— Эва Марш что-то сказала вам! — вскричала в приливе вдохновения Магда и перехватила взгляд Островского, исполненный любви.

— Мне мешают профессиональные ограничения, — вздохнул Вежбицкий. — Адвокат не имеет права раскрывать тайны клиента, а Эва хоть и близкий мне человек, но тоже в известной степени клиентка…

— Да хватит вам жаться-мяться, выкладывайте все как есть. Здесь все свои, так что переживаем за Эву не меньше вашего.

Вежбицкий решился:

— По словам Эвы, ее отец органически не выносил обмана. И никогда не прощал.

— А вообще он хоть что-нибудь прощал?

— Насколько мне известно — никогда и ничего! — пробормотал Петрик.

— И он вдруг обнаружил, что Ступеньский не только обвел его вокруг пальца, но еще выставил форменным болваном, подставил! — воскликнула я.

— Она не любит об этом говорить, — продолжал Вежбицкий, — а если и говорила, то намеками. Но недавно все же призналась, что ее роль в этой истории — самая главная. Как на духу призналась, все начистоту.

— Не иначе как пообщалась с Лялькой! — вырвалось у меня.

Глядя мне прямо в глаза, Вежбицкий кивнул:

— Возможно. Эва призналась, что отец ее не просто деспот, а деспот одержимый. Всякое проявление непослушания не только вызывало в нем ярость, он буквально зацикливался на нем, годами мечтал о наказании, на возмездии. У него появлялась цель в жизни — наказать провинившегося, чего бы это ни стоило. А Эве удалось вырваться из его лап, упорхнуть из клетки. И за это отец ее возненавидел, с этого момента он думал лишь о том, как проучить непослушную дочь. Шли годы, но одержимость его только усиливалась. Поначалу Эву спасло то, что она вышла замуж…

Слушатели не сводили глаз с рассказчика, боясь проронить слово. Лишь Магда удивилась:

— Как же он допустил такое?

— Эва вышла замуж тайком, и отец не смог этому помешать. А ее муж Седляк оказался человеком с характером. Мы были знакомы, очень спокойный и достойный мужик, твердый как скала.

— Так, получается, в чем-то он похож на ее папочку, — заметил Петрик.

Я все с тревогой на него посматривала — не расчихается ли в приступе аллергии? Глянула в окно — один из котов терся у самого стекла. Наверное, Петрика спасало то, что он сидел к окну спиной и мою кошачью стаю не видел. А вдруг обернется? Ведь вмиг пятнами покроется и задыхаться начнет!

Вежбицкий же согласился:

— Да, твердостью характера он напоминал Эве отца, но был интеллигентен, умен, не страдал мнительностью и паранойей. И все же их брак распался. Седляк давно уже планировал перебраться в Швейцарию, а уж когда возникла необходимость в лечении сына, он засобирался всерьез. Для Эвы же переезд в другую страну означал, что с литературой придется заканчивать, поскольку писать в отрыве от Польши у нее не получалось. В результате они развелись.

— Если она хотела сохраниться как личность, ей нельзя было расставаться со страной, на языке которой пишет, — заметил Островский.

— Совершенно верно! — подхватил Вежбицкий. — А ее главная ошибка заключалась в том, что она познакомила отца со Ступеньским. Или допустила, чтобы они познакомились, уж не знаю. Но тогда она еще не понимала, что собой представляет Ступеньский, еще оставались глупые иллюзии. А потом было уже поздно. Ступеньский жаждал мести, которая для него была одновременно и великолепным развлечением. А характер Эвиного отца он недооценил, а ведь пан Хлюпанек не какой-нибудь немощный хлюпик, несмотря на фамилию. Он верил Ступеньскому только потому, что хотел верить, ему нравилась такая расстановка сил: послушная Эва, которая следует за сильным человеком, решающим, что делать и куда идти. А разозлило папашу чужое вмешательство и то, что богатели другие люди, а не он. И он принялся мстить тем, кто, по его мнению, перебежал ему дорогу к богатству. Но в какой-то момент вдруг понял, что его обманули, что вся его уголовщина, которую он считал геройством, на самом деле срежиссирована, что он сам оказался марионеткой, куклой на веревочках. Это он-то, Роман Хлюпанек, умный, сильный, дерзкий! Для начала он решил убедиться в этом, а уж потом…

— Это он! — крикнула вдруг Магда. — Слушайте, это он украл кассеты с фильмами Эвы, просмотрел их… Невозможно, чтобы они ему понравились!

В гостиной поднялся гомон, все принялись обмениваться мнениями.

— Об этом как раз Эва не говорила, — предупредил дотошный адвокат, — а я стараюсь поточнее передать ее слова, не более. И в результате она сама призналась — по ее мнению, все убийства совершил ее отец. И потребовала от меня выяснить правду. А вас, — адвокат обратился к Островскому, — предупреждаю, что кассету вы обязаны отдать мне. Если не отдадите, применю силу. Запись нашего разговора может оказаться как и чрезвычайно полезной, так и губительной. Я продолжаю придерживаться мнения, что среди присутствующих нет врагов Эвы, но осторожность не помешает.

Островский смерил взглядом фигуру адвоката, потом искоса глянула на Магду и вздохнул.

— Я лично выдеру у тебя эту запись, — азартно заявила Магда — Хитростью выманю, если не получится по-другому. Журналист и адвокат — это две противоположности, одному суждено трезвонить везде и всюду, второму — знать и помалкивать. Мне в данной ситуации представляется более разумным помалкивать.

Я вздохнула с облегчением — похоже, не состоится драка адвоката с журналистом, этого еще не хватало, такая компрометация и для них, и для моего дома!

— Считайте, что аферу мы раскрыли, чему лично я очень рада, надоели все эти сомнения, подозрения, неясности. Кстати, нам очень помогла пани Вишневская — я ведь всем рассказывала о соседке Эвиных родителей пани Вишневской? Ах, не всем Ладно, рассказываю. Она живет в том же доме, в квартире под ними, а поскольку у Эвиного папочки не голос, а труба иерихонская, то пани Вишневская всегда в курсе соседских дел. Именно она стала источником бесценных сведений о характере папочки и его знакомствах. Не хочется повторяться, но Эва права — это мстительный тиран и деспот, свихнувшийся на почве своей власти над дочерью. Он якобы лечился в Буско, но тайком, на чужой машине, наведывался в Варшаву.

— А вы откуда знаете?

— Видела собственными глазами. Думаю, искал Ступеньского, но тот в это время был в Кракове.

— Да и к моей мамуле заходил, — гневно крикнул Петрик. — И она тоже видела его собственными глазами.

— Брань в адрес Ступеньского слышала пани Вишневская. О том, что Хлюпанек ездил в Краков, ненароком сообщила его жена. Улики носятся над нашим столом, мотив кричит диким голосом, психопатия в углу притаилась, и что нам со всем этим делать?

— Нужен инспектор Гурский! — решительно заявил Островский.

— Совершенно верно, — послышался из прихожей голос Гурского. — А я уже здесь. И довольно долго. Вам не кажется, пани Иоанна, что стоит все-таки хоть что-нибудь в доме запирать — калитку или дверь?


— …И на сей раз, до самого утра, у меня никаких обязанностей — ни служебных, ни личных, — с триумфом объявила Лялька, преступив порог моего дома — Никто не знает, что я здесь. Ты мне одолжишь какие-нибудь тапочки? Потому что я прилетела в чем была. И еще позволишь остаться у тебя до утра? Только переночевать. Я знаю, у тебя есть комната для гостей, ты не думай, я в состоянии снять номер в гостинице, но жаль времени. Клиент предлагал переночевать в его особняке, но с этим трудоголиком я не выдержу. У своих родных — тем более. Не беспокойся, зубная щетка у меня с собой, я всегда ношу ее в сумке. Но я могу и на диване поспать, а завтра этот трудоголик меня заберет…

И как всегда, поднялся переполох. Комната для гостей была свободна, правда, битком забита книгами, но на постель это не влияет, а при комнате — ванная, в ней имелось мыло, полотенца и все прочее.

Переобувшись, Лялька потребовала полного отчета о последних событиях, но меня заинтересовало, что за трудоголик такой.

— Клиент, — коротко пояснила она — Невероятный работяга, примчался в Польшу по делам, а поскольку у него ни минуты свободной, предложил и мне с ним приехать, чтобы обсудить заказ по дороге. У него собственный самолет, так что никаких хлопот. Утром он улетает обратно в Париж, и я вместе с ним. В жизни никогда не летала на частных самолетах, и раз уж представилась оказия — грех не воспользоваться. Словом, я на работе, так что у родственников появляться не хочу — затерзают. Только у тебя и скроешься, больше негде…

— Ну и как, обсудили заказ?

— Конечно, интересная работа, все основывается на колористике. Обсуждение продолжим на обратном пути. Утром он позвонит и вышлет машину с шофером. Мы встречаемся в десять часов двенадцать минут! Представляешь, какая точность?! Словом, я тоже решила экономить время и примчалась к тебе, чтобы все-все узнать.

Пока Лялька говорила, я устроила мысленную ревизию своим закромам: куриная печенка, колбаса-кашанка, яйца, корнишончики… Вполне хватит, Лялька не обжора, а без свежих овощей можно обойтись.

— Только без жратвы! — предупредила Лялька, проходя в гостиную. — В самолете кормили от пуза, так что давай не станем терять время на еду. Лишь бы что-нибудь попить. И сразу начнем. Сначала я, потом ты, потому как у меня немного, а у тебя наверняка накопилась прорва новостей.

И в результате прием получился из нарезанной колбаски, сыра и красного вина Колбасные шкурки мы складывали на отдельную тарелку — деликатес для кошек.

— Она вся дрожала мелкой дрожью, — начала Лялька свой рассказ. — Ничего удивительного. Ведь отец оказался не просто психом, но психом-убийцей. Такое кого хочешь напугает. И еще мне показалось, что она за своего мужика боялась, ну, того самого Хенрика, и сдается мне, правильно боялась…

— И я так думала. Но только до тех пор, пока с ним лично не познакомилась.

— И какой он?

— Отличный мужик! Интеллектуал, порядочный, солидный — в общем, мужчина что надо. В нашу шайку убийц никак не вписывается. Если надо, кого угодно прибьет на месте, но только защищая близкого человека.

— Вот она и боялась, что он из-за нее сотворит что-нибудь. А кроме того, отец — это отец, даже закон не заставит отречься от него. И она надеялась, что, может, это не он, а тот негодяй, забыла, как его, Перильский или Ступеньский… Ну так что, это уже доказано?

Утром мне доставили две кассеты — одну закинул Островский, вторую привез Гурский, суховато заявив, что это мне подарок — на память.

Так что мне оставалось лишь включить магнитофон.


— …Ну как вы себе это представляете? — гремел голос Гурского, в котором отчетливо угадывалось ехидство. — Нам на голову свалилась целая серия убийств, причем людей заметных, в основном из мира телевидения и, ладно уж, и культуры. Так я лечу к прокурору и требую ордер на обыск дома человека, никак с ними и с этим миром не связанного. А доказательства того, что он убийца? — вопрошает прокурор. А я ему отвечаю — мол, у пани Хмелевской такое предчувствие. Меня даже с работы не уволят, прямиком отправят в сумасшедший дом, где запрут до конца дней моих.

— Да не предчувствие у меня было, — раздался мой, до ужаса ненатуральный и писклявый, голос.

А Гурский продолжал:

— Так этот тип подходит по характеру, поясняю я, а прокурор опять спрашивает, откуда мне это известно. А потому что некая баба Вишневская так сказала. К тому же мы обнаружили одно из орудий убийства. Где обнаружили? Да у одной старушки с гнойным аппендицитом, которая, насколько мне известно, никогда не переступала порога телецентра…

— Один раз переступила. (Это голос Петрика.)

И опять Гурский, не реагирующий на замечания слушателей:

— Но в телецентре работает ее сын. А подозреваемый — его крестный отец… И что я, холера ясная, имею для ордера, спрашивает меня прокурор, а я поясняю, что у каждою христианина должен быть крестный отец… Ведь бывает же, что просто в воде крестят, не в церкви? — проявляет эрудицию прокурор, а я ему отвечаю, что это если младенец сразу помирает. A Петр Петер жив.

Яду в голосе Гурского прибавилось.

— Предположим, прокурор сдерживается, не выставляет меня за дверь, а вместо этого интересуется: где находился подозреваемый во время совершения убийств? Может, его видели на месте преступления? Что вы, отвечаю, его вообще не было в Варшаве…

— Так он же приезжал! (Мой возмущенный писк.)

— Ага, пани Хмелевская видела какого-то забинтованного типа, который, сняв бинты, уехал на незнакомом ей авто. Железная причина для получения ордера на арест!

В последних словах Гурского яд сменился отчаянием.


— Ну, знаешь ли, — покачала головой Лялька, — похоже, твоему менту пришлось немало пережить. Так каким же чудом он добился истины?

Я ее успокоила:

— Слушай дальше, сейчас будет запись Островского. Никто даже не заметил, когда он сменил одну кассету на другую, одной бы не хватило.

— Давай же!


— Свидетели! (Это вмешался адвокат.)

— Свидетели! — воскликнул Гурский. — Видели бы вы их показания в официальных протоколах! Нуль абсолютный, нелогичные и путаные донельзя, петрушка с пастернаком, сплошные провалы памяти. А у свидетельницы Вишневской вообще плохо со слухом, до нее ни один вопрос не доходит, хотя она прекрасно слышала все, что выкрикивал подозреваемый, квартира которого находится этажом выше. Но тут другие соседи подтвердили — орал на весь дом. Я не ошибаюсь, это тут коньяк стоит? Можно приложиться? Патрульная машина меня сюда привезла, она же и домой доставит.

По звукам трудно было определить, что происходит в моей гостиной. Скажу своими словами: я кинулась за бокалом, чуть не опрокинув по дороге Вежбицкого. Островский что-то бормотал, но Гурский громко и отчетливо заявил:

— И если бы не ваша информация, дело пошло бы в архив. Не сразу, конечно, спустя какое-то время, но наверняка был бы висяк. Помогли две вещи. По чистой случайности пани Иоанна упомянула о каком-то парне, который живет в квартире напротив Хлюпанеков, я его припомнил…

— Но он там лишь недавно поселился и не понравился мне! (Это выскочила я со своим замечанием.)

— Неважно. Ага, коньяк, спасибо. Я тоже ему не понравился, благодаря чему он оказался бесценным свидетелем. Мне помогла молодая дама, которая находилась в квартире вместе с неприятным молодым человеком. Родители уехали в отпуск, вот молодежь и воспользовалась вольницей. Когда я позвонил, из-за двери прокричали, что, мол, у них и без того времени с гулькин нос, а тут еще какие-то настырные нахалы покоя не дают. Как я понимаю, первым нахалом были вы, пани Иоанна, а вторым я.

— Может, и еще кто вклинился.

— Не исключено. В основном кричала дама — мол, они так ждали уединения, а тут всякие шляются, нервы треплют, а из-за этого у ее парня падает… Выражалась дамочка не особо дипломатично, это я вам выдаю цензурную версию, так вот, падает у ее кавалера темперамент. А я им отвечаю — ежели они немедленно не откроют дверь и не ответят на вопросы полиции, то у него не только темперамент упадет, но и кое-что еще. Словом, эта парочка сообразила, что с полицией шутки плохи и лучше не лаяться через дверь, а тихо-мирно ответить на вопросы. Так что отвечали они очень четко, явно желая отделаться от меня побыстрее. Более того, парень настучал на ноутбуке свои показания и тут же распечатал. Способный малый! Оба подписались, и, по сути, это единственный правильно оформленный протокол в этом деле.

— Так они видели этого негодяя?

— Видели, причем оба. Оба сидели дома и занимались понятно чем, а тут вдруг с лестничной площадки донеслось какое-то шебуршание. Девица из любопытных, кинулась в глазок смотреть, а потом и кавалера позвала, чтобы спросить, кто это у соседской квартиры, которая вроде бы пустует, топчется. И действительно, у соседской двери возился человек, да еще все оглядывался, словно проверяя, не идет ли кто.

— Так это был Хлюпанек? (Деревянный голос принадлежал Вежбицкому.)

— Собственной персоной. И еще один важный факт. Только вчера выяснилось, что нашелся свидетель из телецентра. Некий командировочный из Гданьска приехал на один день, и вот он-то сказал очень важную вещь.


Тут я остановила пленку, вспомнив, какое впечатление произвели на меня тогда слова Гурского. И не только на меня: Магда, сидевшая рядом, словно окаменела. А я сразу догадалась, что этот командировочный из Гданьска — не кто иной, как ее десперадо, и наверняка вовсе не в командировку он в тот день приезжал, а к ней. Сейчас Гурский что-нибудь ляпнет, а Островский сразу все поймет.

— Ну! — подогнала меня Лялька.

И я снова запустила кассету.


— …Так вот, этот приезжий когда-то устанавливал видеокамеры наблюдения по всему телецентру. Он показал камеру, про которую мало кто знал. И камера зафиксировала, как Заморский входит в телецентр в обществе некоего мужчины, и совершенно ясно, что пришли они вместе. Дата и время на записи имеются, не придраться…

Новость эта произвела настоящий фурор, поднялся шум, каждый рвался что-то сказать. Островский кричал, что любое видеоизображение на компьютере можно увеличить и сделать более четким. Петрик предлагал пообщаться с охраной и как следует поприжать какого-то Тырчика. Я пыталась добиться ответа на свое настырное «И что?». Вежбицкий добивался того же самого. Наконец снова дали слово Гурскому.

— И вот это было уже конкретным фактом. Ведь совсем другое дело, когда знаешь, кого ищешь. Теперь у меня есть хотя бы основания нажать на свидетелей из Буско, потребовать результатов от краковских сыщиков…


Я опять выключила магнитофон.

— Дальше идет запись телефонного разговора с Мартусей.

— Включай!


— Мартуся, скажи, в той забегаловке, «Альгамбре» или как ее там, не сидел случайно какой-нибудь художник?

— Трафик тебя не устроит?

— Устроит. Сидел?

— Сидел. Лицом к выходу. И даже не очень пьяный. А забегаловка называется «Алхимия». А что?

— Фамилия, имя, адрес!

Адреса художника-графика Мартуся не знала, но Гурский знаком показал мне, что и так найдет.

— Ладно, Мартуся. Потом обо всем расскажу. А сейчас нет времени: гонимся за убийцей.


— Очень хорошо, — похвалила Лялька — Так это точно был папочка?

— У него в доме нашли и пушку, и штык. Это самые свежие сведения, прямо сегодняшние утренние. Звонил Гурский, чтобы порадовать меня, а пленки прислал на служебной машине. Ага, и те кассеты с фильмами, которые обнаружили у папочки. Кроме всего прочего, этот тип просто кретин, не выбросил их, хотя даже жена что-то там вякала, но он несокрушимо верил в себя.

— У тебя несколько этих записей?

Да, набралось. От Гурского, Дышинского, пана Язьгелло, Маевской…

Лялька не сводила с меня глаз.

— Слушай, дай мне их все! На время, конечно. Для Эвы, пусть послушает. Иначе мне придется самой все это пересказывать, а я не сумею. Я тебе их обязательно верну, Марсель с Каськой сделают копии, и я тут же отправлю срочной почтой.

— А на кой ей эти копии? Что, наслаждаться ими будет? Теперь она может спокойно вернуться на родину и продолжать писать, а я еще почитаю ее книги.

Лялька покрутила пальцем у виска:

— Спятила? Ведь начнется суд, допросы…

— Она имеет право отказаться от дачи показаний.

— Ну и что? Увидишь, его еще признают невменяемым и выпустят на свободу. Понятно же, что он чокнутый. Знаешь, когда Эва мне о нем рассказывала, я не всему верила, думала, преувеличивает, а теперь вижу — все правда. Сама посуди: все отпечатки пальцев стер, а пистолет и штык держал дома да еще булаву крестнику подсунул!

— Должно быть, надеялся, что это самое безопасное место, куда полиция сроду не сунется, а пани Петер не скоро найдет орудие преступления. За это время у нее перебывает прорва народа, так что она только запутает следствие, показав на кого-нибудь другого, так что топор правосудия опустится на чью-то невинную шею. В общем, это из той же серии, что и кисель, который он шутки ради наливал в постель своей маленькой дочери.

Лялька непонимающе смотрела на меня. Ах да, о киселе мне рассказывала пани Вишневская.

Пришлось пересказать Ляльке кое-что из откровений любопытной соседки.

— Вот видишь, я на месте Эвы пока бы не возвращалась, пусть приезжает один Хенрик, — заключила подруга. — Неизвестно, что еще может стукнуть в безумную папулину башку. Посмотришь, этот психопат выйдет сухим из воды. Тебе не кажется, что не мешало бы покормить твоих кошек? Прямо клубятся бедняги у дверей, а тебе — хоть бы хны.

— Холера, забыла дать им ужин. Я сейчас, подождите немного, мои несчастные.

Лялька с большим интересом наблюдала за тем, как я готовлю кошкам ужин, как сервирую угощение. И вдруг спросила:

— Кажется, у тебя здесь был Петрик?

— Был. А что?

— И не задыхался?

— А чего ему задыхаться?

— Так ведь столько кошек!

Я поглядела на кошек, поглядела на Ляльку и тоже удивилась. Действительно, у аллергика Петрика не наблюдалось в моем доме никаких признаков тяжелого недуга.

— Может, он так волновался, что и не заметил кошек? — предположила я.

Лялька с сомнением покачала головой:

— Странно. Мне кажется, гораздо больше был взволнован твой Гурский. Не представляю, как их бригада справится с таким мотивом — в какую сторону ни посмотри, везде пиявки. Представь, судья читает дело. Мотив убийства — пиявки, убиты пиявки, убийца тоже пиявка. Иоанна, очень тебя прошу — будь человеком, если еще какие подробности узнаешь, непременно позвони. И выясни, как Петрик выдержал кошек?

О Петрике мне рассказала Магда, когда Лялька уже уехала.

— Кошки? — удивилась она — Петр Петер? А что общего между ними?

— Ну как же, ведь он аллергик, не выносит кошачьей шерсти.

— Кто тебе сказал? О холера. Я забыла, это же большой секрет, но раз проболталась, ничего не поделаешь. Но смотри, больше никому!

— Буду молчать как две могилы, а не одна! Ну!

— Он только притворяется. Никакой аллергии у него нет.

— И зачем ему такие выкрутасы?

— Насколько я поняла, чтобы избежать лишних визитов. Так получилось, что ему очень неприятно посещать одну даму. А она любит кошек. Вот он и нашел ловкий выход мол, и рад бы навестить старушку, да здоровье не позволяет. И фиг придерешься.

Естественно, я тут же догадалась, какую старушку не желает навещать Петрик. И даже поняла, кто стоит за этой ложью. Вот только с Лялькой я не стану делиться своей догадкой.


Оглавление

  • Иоанна Хмелевская Смерть пиявкам!
  • X