Александр Афанасьев - Нет пути назад [litres]

Нет пути назад [litres] 1335K, 240 с. (Бремя империи: Бремя империи — 6. Отягощенные злом-4)   (скачать) - Александр Афанасьев

Александр Афанасьев
Нет пути назад

© Афанасьев А., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Вот и все – я продолжаю гореть!

Ярче всех – и до конца, до конца!

Быть собой – и ни о чем не жалеть!

Вот и все – просто запомни меня!

«Звери»


Афганистан, Кабул
Здание главного офиса «Кабул-банка»
16 декабря 2016 года

Наверное, это всегда так бывает, что за внешним блеском скрывается развал. Это так же верно, как и то, что под покровом ханжества клокочет грязь.

Отец четверых детей, один из самых молодых в России докторов экономических наук, министр финансов Афганистана Никита Талейников сидел на девятом этаже новостройки «Кабул-банка», что на Майванде, и с преувеличенным вниманием изучал пятое приложение к балансу.

Которое было таким же лживым, как и четыре предыдущих.

Научились, на свою и нашу голову…

Основная схема столь же проста, сколь и убийственна. Любое нормальное правительство, любое нормальное государство защищает свой рынок и свою национальную валюту ограничительными мерами, составной частью которых является валютный контроль. Все с этим согласны?

Наверное, все.

Валютный контроль – система мер, ограничивающих трансграничное движение капитала. Ведь капитал – это кровь экономики, и ни одно нормальное государство, ни одно нормальное правительство не может позволять, чтобы кто-то зарабатывал деньги в своей стране, используя труд, природные богатства, а тратил их в другой. Это верх дикости. Все с этим согласны?

Наверное, все.

Тогда какого же хрена происходит то, что происходит?

Схема простая, просто применяется она с откровенной наглостью. Все просто. Одна компания на этой стороне и одна на той. Зарегистрированы, внесены в реестр, все как положено.

Одна компания – с той стороны – заключает с другой компанией, с этой стороны, крупную сделку. Нужно финансирование. Поскольку Великобритания – враждебная страна, никто не финансирует сделки через клиринг, зачет взаимных обязательств, как со Священной Римской империей. Деньги, только деньги, и ничего кроме денег. Приходится допускать и прямой обмен валют, и трансграничные перечисления на крупные суммы. Итак: банк заполняет паспорт сделки, получает все необходимые визы, после чего происходит собственно перечисление. Все делается через Базельский банк международных расчетов, и назад там не отмотаешь.

После чего вдруг выясняется, что и первая и вторая компании находятся в комнате в какой-нибудь занюханной дыре и все, что у них есть, это стол, стул и телефон. И сделки никакой не было, и товара никакого не было, и вообще ничего не было. Кроме денег, которые откочевали за рубеж вместе с их обрадованными владельцами.

Просто замечательно.

Это было и раньше. Ввели обязательное визирование паспорта сделки начальником местной полиции – начальники полиции на этом сильно обогатились и теперь были самыми горячими сторонниками русских: давайте еще так же, мы подпишем. Ввели процедуру обязательного резервирования средств самим банком – начали создавать фиктивные банки, выводить резервы. Пошла волна банкротств, каждое из которых предпринимали обманутые вкладчики, и чаще всего вооруженные. Тогда отняли право кредитовать трансграничные операции у всех банков, кроме самых крупных. И что в итоге?

«Кабул-банк». Крупнейший в стране. Флагман местной экономики. Сюда специально не пускали никого для того, чтобы вырастить собственную экономику. Сто двадцать тысяч вкладчиков.

И дыра не менее чем на триста миллионов рублей. Которые были переведены в Британскую Индию и там растворились. Вместе с владельцем банка, молодым и амбициозным Джаграем. С которым он сам обсуждал будущее банка, будущее Афганистана три дня назад.

Пустышка.

Талейников поднял взгляд на сидящих за столом. Две трети – афганцы, треть – русские. Все преданно и решительно смотрят на него: мол, что делать будем?

Да что же это такое? Лучше бы он так и оставался в Персии…

– Кто подписывал аудиторские заключения по банку?

– Уже поехали.

– Бухгалтерия?

– Главный бухгалтер и главный кассир исчезли. Ищем. Рядовые работники показали, что существовали блоки памяти, которые постоянно забирались домой по окончании рабочего дня. Никто не знает, что на них.

Черная бухгалтерия, что ж еще. Просто удивительно одно: ставка по таким операциям доходит до трети суммы после того, как разгромили Хавалу. И может быть, кто-то объяснит ему, почему человек меняет дело с потенциальной капитализацией в несколько миллиардов на сто миллионов, но прямо сейчас и наличными? Неужели это никто и никогда ему не объяснит?

Пока что никто не сподобился.

Что дальше? А дальше выбирать. Либо забирать гарантийный фонд и получить при этом банкротство и сто двадцать тысяч вкладчиков, готовых громить и крушить, либо сделать вид, что ничего не произошло. В очередной раз.

Только гложет сомнение… не может быть, чтобы тут еще чего-нибудь не было. Наверняка что-то есть…

– Николай.

– Я! – вскочило молодое дарование.

– Оставайся здесь. Не уходи, пока не проверишь всю первичку. Мне надо знать, во что мы ввязываемся.

– А вкладчики?

– Удовлетворять всех. Другое еще опаснее.

Только системного банковского коллапса не хватало. А если рушится крупнейший банк цепочки, этого не избежать, кого-то обязательно заденет.

– При необходимости выходи на межбанк, потом решим. Ты тут на правах временного управляющего.

– Понятно.

– Никаких звонков, ничего. Но вкладчикам деньги выдавать.

– Понятно.

– Завтра я здесь с обеда. Никто не уходит, пока мы все здесь не выясним. Никто не общается с прессой, никуда вообще не звонит.


На лифте – это был один из немногих действующих лифтов в Кабуле – Талейников с немногочисленными сопровождающими спустился вниз. Выходя из здания, мрачно глянул на очередь, пока небольшую. Кабул – небольшой по меркам Востока город, и новости здесь распространяются мгновенно.

– Послушайте, милейший…

Руководящий охраной казачий сотник обратился в слух. У Талейникова здесь была крайне серьезная охрана, не хуже, чем у генерал-губернатора, потому что здесь все крутилось вокруг денег. И слово «откат», увы, тоже знали.

– Слушаю.

– Оставьте здесь максимум своих сил. Мне нужен минимальный конвой. Сами тоже тут оставайтесь…

– Но… не имею права…

Талейников поманил пальцем, чтобы казак склонился к нему.

– За этими стенами – дыра в триста миллионов. Кто-то должен ее охранять, пока мы не поймем, что с ней делать.

– Понял.

– Пришлют жандармов, они вас сменят. До этого – ни шагу отсюда.

– Слушаюсь.

Талейников, бросив невидящий взгляд на отделанные зеркальными панелями стены, сел в свой «Даймлер-Бенц». Несмотря на многочисленные просьбы сменить машину на более защищенную, он остался к ним глух.

– В Арк. И побыстрее.

– Слушаюсь.

«Даймлер-Бенц» крякнул крякалкой, прокатился несколько метров и застрял. За ним пошел только один внедорожник с охраной.

– Ослы… чертовы ослы…

Машина замигала спрятанными под облицовкой радиатора сиренами и выехала наконец на проспект.

Чтобы снова застрять. Их моментально затерло движением. Лошади, ослы, автомобили, люди… все смешалось.

– Да что делает этот идиот! – вскричал водитель.

Водитель полицейского пикапа, тоже застрявшего в трафике, выскочил из машины, но вместо того, чтобы идти разбираться, выскочил на тротуар и бросился бежать.

Машина охраны засигналила сзади.

– Полный бардак, – сказал водитель.

И тут пикап взорвался…


Российская империя
Санкт-Петербург. Зимний дворец
12 декабря 2016 года

Вызов в Санкт-Петербург был для меня неожиданным. Совершенно…

Вместе с нашей тайной работой мы не бросали и основную. Прошло два дня с тех пор, как мы передали в столицу информацию об очередном успехе. В результате искусно спланированной операции, опирающейся на агентов глубокого залегания, нам удалось ликвидировать сразу двух опасных противников на чужой территории. Это был очередной наш успех… я видел глаза людей в штабе, это нельзя недооценивать. Конечно, это не более чем два ублюдка, не надо переоценивать… но и недооценивать тоже нельзя. Когда раз за разом погибают твои товарищи, а ты не можешь ответить, это пагубно воздействует на боевой дух и на готовность сражаться. Когда ты видишь силу своего государства, своей армии, способность достать кого угодно и где угодно, это, наоборот, внушает гордость и готовность сражаться. Настрой нижних чинов очень важен, можно проиграть бой еще до самого боя…

И о чем пойдет речь, было непонятно.


В Санкт-Петербург, в правительственный терминал Пулково, мы прибыли уже с рассветом. Чуть позднее девяти по местному я был уже в Царском Селе.

Ксения с утра была усталой. В дурном настроении – я это сразу приметил, научился различать и вовремя готовиться к буре. И в брючном костюме для верховой езды – еще один признак надвигающихся неприятностей, Ксения не любила лошадей, но когда у нее было плохое настроение, она садилась на коня и скакала как бешеная. Дурное настроение распространилось и на меня: я не удостоился даже поцелуя в щеку. Или просто Ксения теперь не видела смысла играть. Я был всего лишь ее подданным, как Меньшиков при Елизавете.

– Сударыня… – прощупал почву я.

Ксения буквально вырвала руку:

– Нет времени, пошли.

Пошли так пошли… Я ведь даже и не против…

Мы прошли в соседнюю комнату. Это был не будуар, вообще не жилая комната, видимо, получилась в результате очередной перестройки дворца, я никогда не был здесь. Одно окно, высокое и узкое, несколько стульев, стол. Удивительно, что в обстановке дворцовой роскоши – такое убожество, в кабульском Арке комната для совещаний намного роскошнее. Круглый, вылизанный до блеска стол, на столе большой наладонник, одна из последних моделей – титановый корпус, двойная клавиатура, виртуальная и реальная, съемная. Интересно: это что, личный компьютер Ксении? Напрасно она его так оставляет, напрасно…

– Включай.

Я заподозрил неладное. Даже начал перебирать, где мог подставиться сам.

– Что-то произошло? – самым невинным тоном осведомился я.

– Включай. Он без пароля… – тем же тоном, сухим и каким-то надтреснутым, сказала Ксения.

Значит, общий. Ну, включай так включай…

Я подключил компьютер. На экране промелькнула заставка – обычное, гражданское программное обеспечение. Не вижу даже голографической наклейки, свидетельствующей о наличии системы шифрования.

– И?

Ксения достала маленький пластиковый квадратик видеокарточки – ни много ни мало из выреза своего декольте. Всегда поражаюсь, как дамы могут существовать без карманов на одежде… как видно, обходятся. Я взял карточку, машинально глянул – тридцать два гигабайта, самая новая. Не так давно, лет двадцать назад, такова была емкость хранилища данных компьютера, обслуживающего флотскую систему боевого управления, в Адмиралтействе он занимал целый этаж. Я это хорошо знаю, потому что теперь там и мой петербургский кабинет – на освободившихся площадях.

– Посмотри…

– Что там?

– Сказала, посмотри!!

А вот это – нокаут, господа. Я никогда, ни разу в жизни не видел Ксению в таком состоянии. Она могла быть злой, могла быть хитрой, могла быть как мегера, могла задумывать злое, но она никогда не срывалась.

Решив, что в такой ситуации лучше ее пока не трогать, я вставил карту в разъем и установил режим воспроизведения.

Сразу пошла запись.

Это была комната, комната в каком-то здании, судя по тому, что все стены были прямыми, но все они были задрапированы плотной белой бумагой или тканью, чтобы невозможно было опознать место, где велась съемка. Но я все-таки, по тому, как падает свет, понял, что это где-то на Востоке, Багдад, Тегеран, Константинополь – что-то в этом роде. Возможно, даже Кабул. Это сложно объяснить, но если кто долгое время был там, тот это понимает.

Человек, который на экране сидел перед камерой на простом, дешевом стуле, был не в положенной ему форме – генерала жандармерии, – а в гражданском, которое удивительно его молодило. Сейчас ему можно было дать сорок лет, не больше, хотя я точно знал, что ему было за пятьдесят.

Человек посмотрел мимо камеры – видимо, на оператора, который должен был дать отмашку, – а потом заговорил, отчетливо и ровно. Не было похоже, что он говорит против своей воли, не было похоже, что это спонтанное, вызванное каким-то неблагоприятным стечением обстоятельств или нахлынувшим приступом безумия выступление. Весомые, спокойно произнесенные слова, правильно выстроенные фразы.

Говорил человек по-русски, хотя я многое отдал бы, чтобы этого не слышать и не видеть, ни на русском языке, ни на каком-либо другом.


– Сведению нашей государыни, Императрицы Всея Руси Ксении, и всех, кого это касается и может касаться. Я, действительный тайный советник, товарищ министра внутренних дел Павел Порфирьевич Ковалев, дворянин Российской империи, делаю эту запись для того, чтобы прояснить мотивацию своих поступков как в прошлом, так и в настоящем. Я не говорю о будущем, ибо у меня его нет, и я в этом нисколько не сомневаюсь. Но эта запись предназначена и для тех, кто принимает решения: верю, что я своими поступками помог России, верю, что мой факел осветит дорогу в ее будущее.

На протяжении всего двадцатого века Российская империя делала все, чтобы колонизировать Восток, превратив его жителей в тех, кем они не являются, – в белых людей, в законопослушных христиан. Мы добились многого на этом пути, но делами своими мы вымостили путь в могилу себе и государственности России. Весь двадцатый век и начало века двадцать первого мы занимались тем, что превращали пассионариев в безликую массу, воинов – в купцов, работный люд и крестьян. Мы пришли на чужую землю и навязали ее жителям совершенно чуждое им мировоззрение и образ жизни, мы извратили и испохабили ислам, превратив его в аналог православия, которое учит: ударили по правой щеке – подставь левую. Победа над Великобританией, о которой вы сейчас подумаете, была одержана исключительно благодаря тому, что мы застали эту державу врасплох, вовлеченную в другой серьезный конфликт, и сразу применили ядерное оружие. Без этих двух факторов победы могло бы не быть.

Россия двадцать первого века – это не Россия воинов. Это Россия торгашей, развращенных потреблением людей, желающих получать все, не давая в ответ ничего. Нет в этом мире ничего гибельнее, чем решения Берлинского мирного конгресса, заставляющие великие державы гнаться друг за другом по пути выстраивания мира материального благополучия и достатка, в то время как духовное у нас уже давно превращено в обгорелые, изгаженные руины.

Я обращаюсь к Регенту Престола Ксении Александровне: задумайтесь над тем, что я сейчас скажу! Сейчас у вас один миллиард четыреста миллионов подданных и вассалов, из которых лишь треть являются православными, а остальные две трети – мусульманами. Никогда ранее в истории России, да и любой другой великой державы не было подобной ситуации. В течение последующих двадцати лет это приведет к тому, что Россия либо разрушится и перестанет существовать как великая держава, либо она завоюет весь мир, восславив пришествие Всемирного Халифата. Это великая угроза, но и великая возможность.

Спасение России – в исламе. В истинном, чистом исламе, зовущем к священному джихаду во имя очищения всей земли от мерзости и гнили, нанесенных последним веком ее истории. В джихаде, в котором участвует каждый и каждый готов положить свою жизнь перед Господом Миров, утверждая непобедимость и всесилие Халифата. Только когда весь мир будет одной большой Уммой, поклоняющейся Единому, Милосердному Аллаху, только тогда прекратятся все войны и бедствия, снедающие нас последние несколько веков. Война за войной, вторжение за вторжением – только так можно прекратить это! Россия должна возглавить этот процесс, стать вождем всех угнетенных и обездоленных, мы должны недрогнувшей рукой смести прогнившую до предела систему колониального правления на двух третях территории Земли, объединить угнетенные народы и повести их к победе под черным знаменем джихада. Вам, государыня, предстоит совершить самый важный выбор в своей жизни, вы войдете в историю либо как последняя правительница Великой Руси, либо – как Великая Императрица, направившая свой народ по пути истинной веры. Ислам, чистый, изначальный ислам Салафи, донесенный до нас Мухаммадом ибн Абд аль-Ваххабом ат-Тамими, да пребудет он вечно по правую руку от Всевышнего, должен стать новой, единой религией Халифата, созданного на территории четвертой части земли. Джихад до победы должен стать нашим смыслом и сутью жизни, сотни миллионов угнетенных вопиют об освобождении, взывая к Милосердному, – и в вашей воле их освободить.

В Книге сказано: «Поистине, те, которые не уверовали, расходуют свое имущество, чтобы отвратить с пути Аллаха. И они израсходуют его, затем они потерпят убыток, затем они будут повергнуты. И те, которые не уверовали, будут собраны в геенну. Это то, что мы делаем, это то, что нас ждет, это истина, принесенная нам через века, – и нет другой истины, кроме этой»[1].

Я счел бы за честь возглавить армию джихада, если не найдется другого, более достойного амира, и повести эту армию на приступ враждебных твердынь врага. Я призываю всех честных людей империи раскаяться в деяниях своих, в убийствах, воровстве и угнетениях и воззвать Милосердного о спасении. Только так мы спасемся, только так Россия станет подлинно великой. Переродившись в пламени, возродившись, как птица Феникс, дана ей будет власть над всем миром, и в тот день, когда это произойдет, мир очистится от скверны и будет жить по шариату во времена времен. Если же нет, Аллах покарает Россию первой и всем нам уготован огонь.

Таково мое послание этому поколению и будущим – и правда восторжествует, как бы ее ни пытались сокрыть.

Генерал-полковник сил жандармерии Павел Порфирьевич Ковалев, конец связи.


Запись закончилась. Я достал карточку, чтобы она не пошла на повтор. Одним человеком в Империи, знающим о постигшей нас катастрофе, стало больше.

– Как это понимать? – надтреснутым голосом спросила Ксения. Она уже выплакалась… слез было немного, но они были.

– Ты все видела, – сказал я, нарушая все нормы дворцового этикета. – Ковалев выразился совершенно определенно.

– Нет… – Ксения встала со своего места, сделала несколько шагов и застыла посреди комнаты, – нет, нет… Это не так. Нет… Это провокация. Это провокация британской разведки, которую они сделали, чтобы разрушить наш дом. Они убили деда, они убили отца, они убили брата… за что… это все…

– Где ты это нашла? – спросил я. – Ты можешь это вспомнить?

– Еще бы не помнить. У себя на туалетном столике. Я сразу взяла самолет и полетела сюда… Я подумала, что…

Сюрприз со стороны того же графа Толстого. Или еще кого. А мне-то, собственно, какое до этого дело?

– Господи. Он же русский…

– Он – не русский! Он полностью переродился, теперь это другой человек! Он деобандист! И террорист!

Похоже, все-таки не стоит женщинам вставать к рулю государства, не стоит. Типичная реакция женщин, когда машину несет к обрыву, – бросить руль и закрыть лицо руками, мужчина так никогда не сделает, он будет бороться до конца. Правда была слишком жуткой, чтобы принять ее.

Да и я сам только сейчас окончательно понял, что это значит. Гражданская война в стране, война христиан с мусульманами – и мусульман может возглавить генерал спецслужб, начальник отдела по борьбе с терроризмом. Вы хоть представляете до конца, что это такое? Тот, кто должен бороться с терроризмом, становится во главе террористов! Мы уничтожили генерала Тимура… я уничтожил генерала Тимура, но кто такой генерал Тимур против Ковалева… против того, кто…

Хочется просто сесть и завыть, как волк…

Что дальше? Что, мать вашу, дальше?!! Известие об измене старшего офицера Империи деморализует всех: армию, жандармерию, казаков, стрелковое общество. Их в два раза больше, чем нас, а молодых людей среди них больше в три-четыре раза, потому что в их семьях рождаемость выше, чем в русских, в два-три раза. Да, среди нас много тех, кто знает, как обращаться с оружием: но во время гражданской войны мы неминуемо получим удар в спину. Британия жаждет мести, она нанесет удар всем, что у нее осталось, у нее не будет никакой иной задачи, кроме как победить и расчленить Россию, выполнить завет британских геополитиков еще позапрошлого века. Немцы присоединятся к ним тайно или явно, потому что для немцев, для всех европейцев мы так и остались чужими, у нас нет там друзей, это сильнее их и сильнее нас, это составляет самую суть их цивилизации. Немцы считают себя наследниками Римской империи, и они просто не могут в душе смириться с тем, что на Востоке есть самая сильная держава в мире, это нарушает их право первородства и ставит под сомнение всю европейскую геополитическую концепцию, согласно которой Европа – центр мира, центр человеческой цивилизации. Для немцев подлая по сути своей, постоянно злоумышляющая британская нация ближе, чем нация русская, потому что британцы тоже наследники Рима, а мы – нет. Они это продемонстрировали совсем недавно и продемонстрируют снова; пока Берлин под угрозой удара из Польши, они не уймутся. Японцы тоже не преминут расквитаться, им нужна Сибирь, Британская Индия, выход к нефти, которой у них почти нет. Британскую Канаду так ни хрена и не удалось демилитаризовать, САСШ расколоты сецессией, на юге полыхает война, снова поднимают голову коммунисты.

Да, в этом месиве сгинем мы, а потом и сгинет весь мир. Мы – у самого кладезя бездны. И отмкнутся врата, и живые позавидуют мертвым…

– Что он говорил? Что он хочет?! – Ксения сейчас совершенно не была похожа на императрицу.

Мысль снова возвращалась в разумное русло. Вспомнился вдруг тот кусочек разговора, который мы записали в Кабуле, точнее, в Барджане.

– А в Петербурге что?

– Все сделано.

– Уверен?

– На сто процентов.

Может, этот разговор относится к теме, а может быть, и нет. Не верится в любом случае, что глава организации мог просто так сдаться. Все это отдавало дешевой опереттой, в то время как в Кабуле на наших глазах каждый день разыгрывался очередной акт кровавой трагедии. Трагедии без конца и края.

Тогда что это такое? Разборка между спецслужбами?

– Он хочет, чтобы ты приняла ислам, – вслух сказал я, – он говорит именно об этом, похоже. Чтобы вся Россия приняла ислам. Чтобы мы все стали деобандистами. Знаешь, что это такое?

– Душители?

– Нет, не они, но тоже чрезвычайно опасная секта. Зародилась она в Индии. Деобандисты – это протестанты ислама, наряду с ваххабитами из Аравии. Они хотят ввергнуть весь мир в Средневековье, установить ислам в самом жутком его варианте. Эти люди считают, что нужно вернуться к истокам, очиститься от скверны. Скверной они считают все то, что дала нам цивилизация, но это не касается оружия, они им пользуются, чтобы убивать. Они убивают всех, кто не мусульманин, потому что им так велел Аллах. Они не читают Коран, а читают книжки, которые печатают им британцы. Они считают, что весь мир должен поклоняться Аллаху, весь мир должен быть объединен в единую Умму, а тех, кто не согласен, надо убить до последнего человека. Даже если из десяти человек девять будут не согласны жить в таком мире, их надо убить, чтобы освободилось место для единственного правоверного. Они открыто говорят, что будут убивать всех, кто против них, будут убивать целыми семьями и вырезать целыми городами. Бейрут в каждом крупном городе – вот что нас может ждать, вырежут всех. Они отрицают государство, отрицают Престол и его неотъемлемые права, в их понимании государство, живущее не по законам шариата, государь, правящий не по законам шариата, – нелегитимные, государство надо разрушить, а государя убить. Это предатели, мятежники, цареубийцы и террористы. Они хуже троцкистов. Вот кто это такие. Каждый из них готов умереть за свои безумные идеи. И Ковалев теперь, похоже, с ними, он хочет, чтобы это распространилось на весь мир.

Ксения повернулась ко мне, когда я закончил монолог.

– Что теперь делать? – спросила она.

– Ты знаешь. Или мы – или они. Третьего не дано. Если это вырвется наружу, погибнут миллионы.

– Это только слова…

Так, стоп. Хоть кто-то должен сохранять здравый рассудок посреди творящегося безумия.

– Здесь есть что выпить?

Ксения показала на стену:

– Вон там…

Я не сразу разобрался, как это открывается, но разобрался-таки. Достал бутылку клюквенной от Смирнова и два бокала. Выставил на стол. Когда наливал Ее Высочеству, Ксения придержала горлышко, пока не налился полный бокал, двести граммов.

– Однако…

Не уважаю спиртное… как и все моряки, пью коньяк, когда надо согреться или что-то отметить, за ужином выпиваю немного красного вина… желательно с собственных, крымских виноградников. Но сейчас нужна была именно водка, потому что только водка, а еще лучше спирт, могла вывести из ступора, в который мы сейчас оба впали. Спирт… не предлагать же даме спирт, тем более Ее Высочеству…

Ксения заглотнула свою порцию в три глотка, почти как казак. Потянулась за бутылкой, но я успел убрать.

– Хватит. Этого достаточно…

Она не разозлилась. Просто… даже не заплакала… из нее полилась… настоящая истерика, с водопадом слез.

– Господи… за что… за что…

Знать бы…

– Он… Николая… убил… убил…

Странно, но вот эти слова и привели меня в чувство.

– Он этого не говорил… – сказал я сам себе.

Ксения продолжала что-то причитать… глупое, бабское…

– Он этого не говорил, – громче сказал я, – он этого, мать его, не говорил…

– И что?! – выкрикнула Ксения. – Господи… какой ужас…

Ей надо выплакаться, а вот мне надо приходить в себя… и думать, думать! Думать, потому что кто-то уже ведет игру, он уже в игре, он распланировал ходы и ведет нас по ним. И только делая не то, что от тебя ожидают, приходя к парадоксальным, можно сказать, выводам, можно сломать чужую игру, заставить их импровизировать, отклоняться от плана, поставить на одну доску с собой… Да… надо сыграть неожиданно.

– Он этого не говорил… – сказал я уже тише.

Я лихорадочно вспоминал, что мне было известно о Павле Порфирьевиче Ковалеве. С МВД я почти не имел никаких дел, русские офицеры считали бесчестием какие-либо контакты с МВД. Но этот человек… да, он был… был креатурой Кахи Несторовича Цакаи. Точно, был. Потом выдвинули вперед Ахмедова, как опытного арабиста, специально потому, что основные события предполагались на Востоке, в то время как департамент по борьбе с терроризмом МВД привычно отрабатывал внутреннюю среду… эсеры… студенты… коммунисты… польские эсдеки… надо было просто сменить вектор, и его невозможно было сменить, не поставив опытного арабиста во главе ведомства. Неужели Ковалев затаил злобу тогда?

Оставался вопрос, на который я никак не мог придумать ответ. Где, как, под влиянием чего он мог переродиться? Как мог генерал жандармерии стать на сторону деобандистов? Если он даже не мусульманин.

Провокация?

Неужели подделка? Что-то мне подсказывало, что нет. В таких играх с крапленых карт не ходят. Но если это не подделка, как можно заставить взрослого, опытного человека, офицера спецслужб, действительного тайного советника усесться перед камерой и говорить всю эту чушь, тянущую на высшую меру наказания?

Как?!

Может, они рассчитывали, что адресат этой пленки не рискнет отдать ее на экспертизу, чтобы определить подлинность?

Если так, то напрасно рассчитывали.

– Когда ты это нашла? – начал спрашивать я.

– Позавчера…

– Кто мог положить это тебе на туалетный столик? Кто у тебя был?

Я ожидал взрыва. Но Ксения, видимо, уже перегорела.

– Никто.

Я не стал уточнять – наверняка так и есть. Во дворце слишком много комнат и слишком мало порядка. Их кто-то убирает, в конце концов… да любой мог. След, ведущий в никуда.

– Ты кому-то это показывала?

– Нет. Только тебе.

И то ладно…

– Пыталась найти Ковалева?

– Да. Вызвала на доклад…

– И?

Ксения тоже приходила в себя. Выплакалась.

– Его нет.

– Что значит – нет?

– Я попросила… графа Толстого навестить… семью. Супруга сказала, что он уехал в командировку… три дня назад.

О как!

Значит, Ковалев все-таки знал о том, что что-то будет, все это не было для него неожиданностью. Уже интересно.

– Что ты сказала Толстому?

– Ничего! – вызверилась Ксения. – Он привык выполнять распоряжения без лишних вопросов!

В отличие от меня. Выдрессировала, значит. Мои поздравления.

– Опасайся тех, кто не задает вопросы, – резонно сказал я, – у них что-то на уме. Что еще? Путилов знает? Ахметов?

– Нет. Что будем делать?

– Ничего, – сказал я.

– То есть как – ничего?!

– Так. Ничего.

Видя, что Ксения опять заводится, я начал объяснять:

– Те, кто играют игру, все продумали. Если они сумели сделать такую запись, у них есть план. Мы не знаем какой. Сейчас мы знаем только одно: подбросив эту запись тебе, они хотели, чтобы ты начала действовать. Если бы они хотели огласки, они бы подбросили это журналистам, на телевидение, согласна?

На Ксению разумные аргументы всегда действовали. Все-таки характер у нее был мужской.

– Согласна. Ужас… он ведь убил Николая. Зачем ему это…

– Ксения, мы это не знаем. Мы не знаем, зачем человек сел перед камерой и признался в измене. Он не признался в том, что убил императора, он обращается к тебе, он ни слова не говорит про убийство. Если…

Мне вдруг в голову пришла одна мысль. Черт, конечно, заключение должен делать квалифицированный юрист, прокурор, но…

– Давай включим еще раз. – Я снова разлил спиртное. – Будешь?

– Нет. Хватит.

Я включил запись.

– Смотри внимательно…

Снова то же самое. Камера. Стол. Человек в синей жандармской форме с витыми генеральскими эполетами.

– Слушай внимательно. Анализируй каждое слово.

– Я слушаю! – снова огрызнулась Ксения.

Запись закончилась.

– Ты ведь проходила курс права, верно? Отключи эмоции и подумай, в чем можно обвинить этого человека? Что он сказал? В чем он признался?

Ксения посмотрела на меня. Потом попросила:

– Поставь еще раз.

Я поставил. Мы просмотрели еще раз.

– Еще?

– Нет, не надо… – Ксения начала понимать. – Он что-то говорил про… поступки.

– Какие поступки, Ксень? Он назвал хоть один?

Назвал ее так – на автомате, ни о чем таком не думая. Но неловко стало обоим.

– Ну…

– Не назвал ни один. Представь, что сейчас откроется дверь, на пороге появится Ковалев. Что конкретно ты сможешь ему сказать, в чем обвинить? Все, что ты сможешь сделать, – это уволить его по недоверию, верно? Ну, еще назвать идиотом.

Ксения посмотрела на экран, на котором замерло изображение. Потом на меня.

– О чем он вообще говорил? Поступки? Ну и какие поступки? Он скажет, что вел разъяснительные беседы с террористами, именно это он и имел в виду. Кто докажет, что это не так? Да и вообще: а что такого содержится в послании. Он сказал, что у тебя подданных мусульман больше, чем христиан? Выйди в Интернет: там говорят ровно то же самое. Он говорил, что на Востоке мы навязываем свои правила, извращаем ислам? Открой «Гардиан», «Спектатор»… Господи, да наши левые газетенки – там все то же самое! Он предлагал тебе принять ислам? Устроить джихад? Возглавить армию джихада? Я точно так же мог предложить готовиться к прибытию маленьких зеленых человечков на летающих тарелках. Он говорил о том, что Россия и монархия могут рухнуть? Половина Петербурга втайне ждет именно этого, просто не у всех хватает ума молчать.

– Я…

– Это генерал жандармерии, контрразведчик, mon sher! Его выделил и приблизил к себе сам Каха Несторович Цакая. Он один из консультантов при разработке антитеррористического законодательства, он знает его как свои пять пальцев. Он не писатель и не журналист, он знает цену каждому сказанному слову, настоящую цену. Я не исключаю, что, если мы поднимем записи медицинского страхования, то выясним, что страховая медицинская касса оплачивала ему услуги психоаналитика, и не один раз, а может быть, у него в кармане уже есть справка о состоянии здоровья. Если этот человек без принуждения сел под камеру и сказал то, что он сказал, он взвесил каждое слово, и, безусловно, не собирается идти под суд с обвинением в государственной измене. Я не исключаю, что, когда все закончится, он снова появится на сцене, с широкой улыбкой на устах, и займет пост, который ему пообещали за эту запись.

– Кто пообещал?

Я улыбнулся. Протянул руку к наладоннику и забрал его вместе с записью.

– Вот это мы и должны выяснить…

– Эй…

– Зачем тебе эта запись? Я сумею ей распорядиться куда лучше. По крайней мере навести справки, у меня руки развязаны в этом смысле. А ты – веди себя так, как будто бы ничего и не случилось.

– Это сказать легко.

– Ты справишься. Где Нико?

– В Цюрихе, на практике.

– Пусть там и остается. Его охраняет швейцарская контрразведка, я немного знаком с методами их работы. Я попрошу кое-кого дополнительно присмотреть за ним.

– Опять этих…

Я взглянул Ксении прямо в глаза. Вряд ли она привыкла к таким взглядам – все-таки Регент Престола.

– Нравится тебе это или нет, но эти люди – единственные, кто отделяет ваш мир, блистательный мир столиц, от всей той мерзости, которая существует на Земле. Смерть ближе, чем ты думаешь. И нам ничего не нужно от вас, кроме уважения…

Ксения опустила глаза.

– В течение ближайших дней, если ты правильно сыграешь свою роль, к тебе подползут. Самое главное, выдержи – тебе нужно просто продержаться дольше, чем они на то рассчитывают. Первый, кто задаст тебе вопрос, – предатель.

– Я поняла. А если мне зададут вопрос в лоб?

– Скажи, что ничего не знаешь, и запомни кто. Даже если на тебя выйдут родные Ковалева. Это не ты в чем-то виновата, это Ковалев устроил такое.

– А ты что будешь делать?

Я улыбнулся.

– Искать Ковалева, конечно же. Там, в Кабуле, – больше ему негде спрятаться, он должен быть там. Что мне остается делать…

Про то, что творится в Кабуле на самом деле, я не сказал. Привычка максимально ограничивать количество посвященных сыграла свою роль и здесь.

– Держись. Помнишь, мы синематографический фильм из Голливуда вместе смотрели. Там был один отличный вопрос: вы эффективная команда? Ну, что ты ответишь?

Ксения вдруг взяла мою руку. Прижалась к ней щекой. Несмотря на возраст, кожа у нее была как у молодой женщины.

– Да, ты прав, – сказала она уже обычным своим, спокойным голосом, – да, мы эффективная команда. Я возвращаюсь в Константинополь. И жду, как будто ничего и не было.

Наш шейх, шейх Абд Аль-Азиз ибн Баз, да смилуется над ним Аллах, сказал:

«Тот, кто взял вымышленные законы, противоречащие Корану, – это и есть великое нечестие и явный Куфр, и порочное вероотступничество, как сказал Аллах в Коране: «Но нет – клянусь твоим Господом! – они не уверуют, пока они не изберут тебя судьей во всем том, что запутано между ними, не перестанут испытывать в душе стеснение от твоего решения и не подчинятся полностью» (Ан-Ниса:65). И также сказал Всевышний: «Неужели они ищут суда времен невежества? Чьи решения могут быть лучше решений Аллаха для людей убежденных?» (Аль-Маида:50).

Продолжая, Шейх ибн Баз сказал: «И каждая страна, которая не правит по шариату Аллаха и не повинуется законам Аллаха, то это Невежественное (Джахилийское) государство, Куффарское государство, Несправедливое и Нечестивое государство, ссылаясь на текст этого ясно изложенного аята. И обязанностью для исламской Уммы является испытывание гнева на это и враждовать со всем этим во имя Аллаха, и запрещено исламской Умме испытывать чувство любви к ним, и иметь связь, и дружить с ними, до тех пор пока они не уверуют в Одного Единого Аллаха и не будут править по шариату Аллаха». На этом закончил Шейх ибн Баз.

И того, что я привел и помянул из текстов (Корана и Сунны) и из слов ученых, достаточно для того, чтобы разъяснить и понять то, что правление по выдуманным и вымышленным конституциям является Куфром, и клянусь Великим Аллахом, что тот, кто правит по этим законам, тот тоже Кафир, и если продолжать приводить из того, что сказали ученые Уммы и имамы этой уммы по поводу этого вопроса, то образуется огромное количество слов, и того, что я упомянул и привел выше, достаточно для ответа вопрошающему!

Ан-Накд Кавмия Аль-Арабия


Афганистан, Кабул
Отель «Интерконтиненталь»
22 января 2017 года

Отель «Интерконтиненталь» расположен в западной части Кабула на возвышенности, к нему идет одна-единственная дорога, которую легко перекрыть. В свое время это был лучший отель Кабула, он был построен в начале семидесятых североамериканской фирмой, владельцем сотен отелей по всему миру, после того как Кабул стал одним из мест паломничества представителей неформального движения хиппи, привлеченного доступностью местной травы каннабис, которая здесь лучшая в мире. Среди хиппи попадались богатые люди, и даже очень богатые люди, наследники миллионных и миллиардных состояний. Сюда же приезжали и богатые люди, владельцы и топ-менеджеры крупных корпораций, которым благодаря движению хиппи удалось заиметь молодую подружку, раскрепощенную в вопросах секса. Полагали, что к двадцать первому веку Кабул может стать свободным городом, этаким Сан-Франциско Центральной Азии, городом высокой терпимости, городом с многонациональным населением. Трудно было ошибиться сильнее.

Сейчас отель, точнее, его здание, коробку с отметинами от пуль и снарядов, выкупили русские и отремонтировали. На первом этаже – открыли ресторан «Голубые купола», кто бывал в Ташкенте, тот поймет, о чем я говорю. Готовили здесь не хуже, чем в оригинальных «Голубых куполах», и здесь была музыка, живое исполнение, пели афганские исполнители. Впервые, после нескольких лет мрака, афганский народ начал приходить в себя. Во время, пока в городе были религиозные экстремисты, за исполнение песен или музыки полагалась смертная казнь, равно как за прелюбодеяние, содержание голубей, стирку белья в реке Кабул, выливание помоев туда же или бои воздушных змеев[2].

Но сейчас здесь мы, русские, и певица по имени Карара сейчас поет мелодичную и чуть печальную песню о любви, красивую, хотя не все слова я понимаю. Полагаю, эту песню следовало бы петь вечером и под нее танцевать медленный танец с очаровательной дамой… но она пела ее сейчас, навевая грусть…

В голову лезла другая песня, которую я, с вашего позволения, приводить не буду. Страшная и грустная песня, которую я услышал в Персии и которая говорила, что дороги назад нет и ничего не изменишь.

Передо мной стояла чашка чая и симьян, местное сладкое лакомство к чаю, что-то вроде сладкой соломки, к которому я не притронулся. Ветер с гор бил в окно, стучался, жаловался на свою нелегкую судьбу: ветер здесь тоже был неприкаянным, как и люди. В Афганистане тоже бывает зима и зима, суровая, до минус двадцати даже в ущельях. Я ждал человека, но человек не пришел…

И глупо было надеяться, что он придет.

В предательство Ковалева я не верил – слишком просто. Рыбалка, которую мы вели вот уже шесть месяцев, начала давать свои плоды – просто по закону больших цифр. Мы нашли уже девять совпадающих точек. Но предательство Ковалева не вписывалось, оно было вне картины, и это несоответствие надо было устранить.

Заодно и найти себе хоть каких-то союзников. Хоть каких-то. Ибо осознавать, что ты один… ну, пусть вдвоем, и мы ведем войну против системы, более того, против своих же, – все это очень тяжело.

А так – мы вели двойную жизнь. Занимались работой. Теряли сотовые телефоны. Изредка навещали конспиративные квартиры. Я почти перестал летать в Ташкент, не было ни времени, ни сил. Помимо этой работы мы вели обычную, выявить и уничтожить, – и террористы выпустили фетву, в которой приговорили меня к смерти. На моей памяти эта третья, одна вынесена в Бейруте, вторая – в Тегеране. Теперь – еще и в Кабуле…

Один раз я заметил за собой слежку. Своих же. Слежка вялая и явно дежурная: контрразведка проверяет. Сбрасывать не стал.

Поводом навещать конспиративную квартиру стала афганка Лайла. Сначала – просто поводом. Теперь – уже по-настоящему.

Куда идем мы с Пятачком? Большой, большой секрет. И не расскажем мы о нем, о нет, и нет, и нет…

Я вдруг поймал себя на мысли, что в какой-то момент просто бросил поводья. По крайней мере в своей личной жизни – точно. И куда меня несет теперь, я не знаю…

Не знаю.

Я посмотрел на часы. Полтора часа. Точно не придет. Точно.

Да и было бы глупо ожидать, что придет…

Я поднялся из-за стола, оставив на нем катеринку. Поклонился, глядя в глаза певице, – обычное дело для русских дворян – проявить уважение, – отчего певица сфальшивила в одной ноте. Это ничего. Пусть поет…

Получил в гардеробе пальто совершенно омерзительного стиля, но зато теплое. Запахнув его покрепче, вышел на улицу через стальные двери, которые давно заменили здесь стеклянные, предусмотренные проектом первоначально. Ветер, несущий с гор холод и мелкий, крупкой снег, голодным зверем вцепился мне в лицо. В стороне у костра грелись замерзшие усатые нафары.

Зима. Холод. Никогда не любил зиму, чтоб ее…

Нащупывая в кармане брелок противоугонки, направился к стоянке, где меня ждала бронированная машина.

– Эфенди…

Повернулся. Молодой парень, с короткими турецкими усиками, закутанный от холода в пуштунское бесформенное покрывало. Таксист, к гадалке не ходи. Интересно, как его сюда пустили: сюда не пускают таксистов из-за угрозы террористических актов, постояльцев привозят-развозят машины, принадлежащие отелю. Наверное, родственник одного из тех замерзших нафаров, греющихся у огня.

– Эфенди, такси совсем недорого.

– Рахман, дост, – вежливо сказал я, – но у меня есть машина.

– Эфенди… – не отставал таксист, – дороги Афганистана опасны, а там, где вы хотели бы оказаться, особенно. Вам нужен провожатый, иначе вы никогда не доберетесь до своей цели. Очень недорого, эфенди…

Я понял, кто это. И зачем он здесь.

– Каждая работа должна быть оплачена по справедливости, мой друг. На вот, возьми. И не считай это лихвой. Своди свою девушку куда-нибудь. – И с этими словами я протянул таксисту десять катеринок. Сто рублей более чем достаточно для услуги такси, но я предпочитаю здесь не экономить. Мало ли кто этот водитель и что от него будет зависеть. И пусть он воспринимает меня не как неверного, приговоренного к смерти Шурой, а как человека, который дал ему неплохие деньги за услугу. Ведь в молодости денег постоянно не хватает, по себе знаю.

Короче говоря, делай добро. Может быть, и вернется…

Водитель явно замялся – а кто берет деньги у кяфира, тот сам кяфир, – но все-таки деньги взял. Поспешно спрятал в нагрудный карман рубахи.

– Сюда, эфенди…


Буран разыгрался не на шутку, как в степях северного Туркестана. Ледяное крошево летело в стекло, было темно, фары не пробивали и на пять метров. Я начал понимать, почему афганцы выбрали именно этот день: о полете беспилотников в таких условиях не могло быть и речи.

И мне, если честно, беспилотники тоже были не особо нужны.

Фары внезапно высветили надвигающуюся на нас стальную громаду, афганец выругался, вывернул руль, и мы разошлись с морским высадочным средством, на котором здесь передвигались морские пехотинцы. Колесный монстр – до крыши даже я с трудом могу достать рукой.

Вот и еще один повод для вражды. Один идиот не включил фары ночью, опасаясь обстрела из темноты. Другой не успел вовремя отвернуть – могли бы и мы сейчас не успеть. ДТП, труп. Или трупы. Для афганцев понятно, кто виноват. Да и для нас тоже.

Ненависть. Злоба. Недоверие. Груз накопленных обид. Все это довлеет над нами, мешая нормально в мире жить.

Мой преемник на посту наместника (придурок) остановил вывод войск на половине. В итоге войск оказалось недостаточно, чтобы контролировать ситуацию, но достаточно, чтобы вызывать инциденты наподобие этого. По-моему, самое худшее дело – это дело, остановленное на половине. Лучше бы вообще не делать.

Да, кстати, если еще не представил моего воспреемника на посту наместника – извольте. Это Его Высокопревосходительство Наследник Бухарский, ротмистр гвардейской кавалерии. Да-да. Он. Назначили его в ходе кампании по «исламизации» конфликта. Кто-то умный в Санкт-Петербурге – я так и не знаю, кто этот умник, иначе наведался бы и дал пощечину – решил, что раз мусульманину харам убивать мусульманина, значит, надо наводнить Афганистан войсками, состоящими из мусульман. Я даже говорил на эту тему с Ее Высочеством, но она милостиво изволила разъяснить, что надо все попробовать. Сомнительное утверждение, очень сомнительное: я могу вам назвать как минимум десяток случаев измены за последние месяцы.

Впрочем, я не могу предпринимать ничего против моего преемника хотя бы из соображений чести. Когда на корабле раздрай и каждый делает то, что в голову взбредет, ничем хорошим это не закончится…

Мы, по моим расчетам, все еще находились в Западном Кабуле, в его «частном секторе». Из-за пурги ничего нельзя было разглядеть. Одни бетонные заборы сменялись другими, но водитель вел уверенно, и явно не первый раз. Потом он свернул, и мы вкатились в черный провал ворот, которые за нами немедленно закрыли.

Боевики. Их было четверо, и сколько-то еще было в темноте. Автоматы Калашникова, на двух подствольные гранатометы, они стояли в темноте в одинаковой форме афганских контрактников, и теплые капюшоны делали их похожими на фанатичных монахов, которые несколько сот лет назад жгли людей на кострах.

Я вышел из машины.

– Лаасуна портакра, – сказал боевик, стоящий ближе всего от меня, стволом автомата подсказывая, что надо сделать.

– Тса? – Я сделал вид, что не понял.

– Руки вверх… – сказал другой боевик по-русски и каркающе засмеялся.

Я заметил черную тень виллы в глубине сада, чахлые деревья, горящую в углу бочку, пульсирующую тревожным красным светом – это для того, чтобы погреться около нее в ожидании чего-то.

Один из боевиков приблизился. Положив автомат на капот такси, ловко обыскал меня. Опыт явно есть.

– Аслиха нах![3] – сказал он и отступил в сторону.

Второй боевик тоже шагнул в сторону, стволом указывая направление.

– Тер ша, руси[4].

Мы вошли в дом. Обычная вилла, примитивно по нашим меркам, но по местным неплохо обставленная, капитальная, теплая. На кухне горела жаровня, отчего сильно пахло перегорелым растительным маслом.

Главный боевик пробурчал что-то под нос и пошел на кухню. Мы остались вчетвером в чем-то, напоминающем прихожую.

– Снимай одежду, русский, – сказал таксист.

– Это еще зачем? – резко спросил я.

– Это правило. – Таксист хорошо знал русский, говорил почти без акцента. – Нам надо быть уверенными, что ты не принес маяк. Маяк, понимаешь?

– В таком случае принесите другую одежду. На улице холодно.

Последовали переговоры между таксистом и боевиками, после чего один из боевиков ушел куда-то в глубь дома и вернулся с мешком. Мешок он бросил мне под ноги, от него воняло, даже от не раскрытого.

– Вот твоя новая одежда, русский. Извини, другой нет.

С этими словами второй знающий русский боевик визгливо расхохотался. Шутник, однако.

Я начал переодеваться, свою одежду складывая в мешок. В мешке был полный комплект одежды пуштуна, поношенный. Когда я закончил переодеваться, один из боевиков взял мешок и вышел с ним на улицу. Понятно, что он сделает, – бросит в огонь. Деньги, конечно, возьмет себе – я оставил сколько-то в карманах.

– И часы тоже.

Отправляясь на дело, я предполагал такое, потому часы взял самые простые, какие у меня были. Швейцарские Traser в карбоновом корпусе, такие выдают спецназовцам в качестве служебных. Очень точные, прочные и недорогие. Я хотел бросить их на пол, но «веселый» боевик перехватил мою руку. Забрал часы, надел на свою руку, сказал что-то довольное на пушту. Воистину, полные кретины. Часы – лучшее место, чтобы разместить там маяк. Батарейка, а в таких часах, как наш «Авиатор» или швейцарский Breitling, еще и передатчик, работающий на аварийной частоте, чтобы любой летчик, потерпевший аварию, мог подать сигнал бедствия. А перепрограммировать его на другую частоту, в том числе и на ту, на которую наводятся ракеты, – дело пяти минут. Кретины недоделанные.

Вышел старший среди боевиков, что-то буркнул.

– Амир Хабибулла просит присоединиться к столу. Закон афганского гостеприимства, – сказал таксист.


На столе было мясо. Много жареного мяса, мало риса. Один из признаков того, что это боевики: в горах куда проще украсть овцу или барана и поджарить мясо на костре, чем возиться с варкой риса. Приправа – обычный кетчуп, купленный на базаре. Я заметил, что в стороне стоит мешок, в котором виднеются пакеты быстрого питания, купленные оптом: ими-то и питаются боевики в горах, эту лапшу (она пошла из Китая, ее могут позволить себе китайские бедняки) можно даже погрызть, если нельзя развести костер. Наверное, купили еще шоколадные батончики с арахисом и майонез.

Мясо резали ножом. Брали руками, вилок не было. Рис брали тоже руками, пихали в рот. На столе была бутылка шаропа, афганского виноградного самогона – не ожидал ее здесь увидеть, выпив, могут и озвереть. Начали разливать, пластиковый стаканчик налили и мне. Я отрицательно покачал головой и отставил в сторону.

– Харам!

Боевики смутились. Главарь что-то рявкнул и выпил, но двое, как я заметил, только пригубили. Понятно, эти еще не безнадежные и им стыдно. Неверный указал мусульманам на то, что они делают харам, и был прав.

По глазам сразу было видно – захмелели, даже с учетом того, что только что поели жирное мясо, а жир частично нейтрализует алкоголь – все равно захмелели. Афганцы не умеют пить, а моджахеды еще и воздерживаются, но не ввиду особой веры, а потому, что алкоголь в горах достать сложно. Здесь же – и достали, и напились…

Амир мутным взглядом посмотрел на меня, потом толкнул локтем сидящего рядом «веселого» боевика с моими часами на руке, пробурчал по-пуштунски.

– Амир Хабибулла спрашивает тебя, неверный, когда вы уйдете из Афганистана…

Началось…

– Никогда… – ответил я.

Ответ перевели. Боевик что-то прорычал.

– Амир Хабибулла говорит, что тогда моджахеды убьют каждого из вас.

Я пожал плечами, мирно сказал:

– Иншалла… – пусть будет так, как угодно Аллаху.

Это не успокоило, а только разозлило пьяного боевика, и он заговорил быстро и сбивчиво, словно откашливаясь:

– Амир Хабибулла говорит, что моджахеды убьют всех вас, и ваших женщин, и ваших стариков, и ваших детей, и пусть земля горит у вас под ногами. Амир Хабибулла говорит, что моджахеды любят смерть больше, чем неверные любят жизнь, и никогда не прекратят убивать, потому что им в радость видеть, как горят бронемашины и укрепления кяфиров, в радость видеть кровь кяфиров и гробы с кяфирами, отправляемые на погребение. Афганистан никогда не признает власти Белого Царя, потому что тот ть’агут и правит не по шариату Аллаха. Афганистан будет свободным, сколько бы жизней ни пришлось отдать за это.

Нарывается.

– Спроси у амира, давно ли он читал Коран? – спросил я.

Переводчик перевел. Амир смутился, но не надолго.

– Амир Хабибулла читал Коран днем во время намаза, как и подобает правоверному мусульманину.

– Тогда пусть амир Хабибулла принесет свой Коран и покажет мне, неверному, где в Коране написано, что правоверный должен выходить против стариков, женщин и детей. Я же без труда покажу ему обратное.

Амир разорался. Начал брызгать слюной.

– Амир Хабибулла говорит, что русские самолеты сровняли с землей деревню, где жило его племя и где жила его семья. Он имеет право взять кровь за кровь, как и положено по закону пуштун-валлай.

Самое ужасное – что это может быть и правдой…

– Скажи амиру, что он должен сам для себя решить, он правоверный мусульманин или афганец, потому что это разные вещи. Если он мусульманин, то он должен подчиняться Корану и хадисам, а не приводить мне в пример джахилийские верования, оскверняя ислам и мостя себе дорогу в огонь камнями величиной с гору. Для правоверного нет никакого другого источника права, кроме Корана, и нет никакого судьи, кроме того, что судит по шариату. Если он найдет такого сведущего в исламском праве судью и приведет доказательства, полагаю, я смогу ответить за свое государство. Но до того же пусть не оскверняет этот стол своей бранью.

Амир в ярости вскочил с места… но тут ноги его подвернулись, и он грузно плюхнулся обратно. И… захрапел.

Аут. Не надо было столько пить.


Поместили меня на ночлег в одной из комнат верхнего этажа. Комната была небольшой, холодной, из мебели – только тюфяк на полу, и наверняка со вшами. Окна были заколочены досками, а у двери моджахеды демонстративно поместили раскладушку армейского образца. Понятно, один будет караулить меня здесь.

Мысленно пожелав всем спокойной ночи, я отправился ко сну. Спал тревожно и вполглаза.

Примерно в час ночи, по моему мнению, я проснулся. Подошел к двери, чуть толкнул… рука, к изумлению, не почувствовала сопротивления. Я толкнул сильнее… кушетка была пуста.

Вышел, взяв ботинки в руки, чтобы не шуметь. Осторожно прошел к лестнице. Спускаясь вниз, услышал вполне недвусмысленные звуки… они еще и шармуту приволокли. Нет, положительно, я не понимаю, какого хрена мы еще с ними возимся. Может быть, потому, что кому-то выгодно, чтобы это продолжалось и продолжалось?

Я осторожно лег на ступеньки, чтобы не засветиться. Постепенно переставляя руки, начал продвигаться вперед.

На первом этаже увидел такое, отчего меня чуть не вырвало, простите, прямо там. На толстом одеяле, на котором накрывали дастархан, оскверняя место, где принимают пищу, проспавшийся от выпитого амир Хабибулла, который еще пару часов назад рассказывал мне, как он будет резать русских, занимался… понятно чем. В роли женщины выступал тот парнишка, таксист, который привез меня.

Вот это бы снять и показать по телевидению. Пусть все знают, как соблюдают Коран те, кто кичится своей набожностью и тем, что они в точности соблюдают заветы Корана. Собрать шариатский суд и спросить, как с такими поступить, если учесть, что сам пророк Мухаммед сказал про это: «Воистину, вы превзошли в мерзости все остальные народы».

В принципе, информация о том, что большинство моджахедов содомиты, так как в горах нет женщин, известна, и Духовное управление мусульман уже выпустило фетву насчет этого, где признало, что они действуют не по воле Аллаха и вышли из ислама ввиду своих действий. Но здесь этому мало кто верит. Потому что не хотят верить.


Вот так вот, господа. Если вы полагаете, что я проникся каким-то скрытым сочувствием к моджахедам, к бандитам, к ашрарам, то вы глубоко заблуждаетесь. Это гной рода человеческого. Они говорят: не прелюбодействуй, а сами занимаются друг с другом содомией, насилуют детей. Они говорят: не укради, а сами вымогают на джихад: наши ничего нового не придумали, они просто перехватили их нишу, освоили их способ заработка. Они говорят: имущество и жизнь неверного разрешены, а сами убивают мусульман, и убивают их намного больше, чем нас, неверных, потому что наша жизнь разрешена, да взять ее не так-то просто. Они говорят, что они на истине, а мы на лжи, на заблуждении, но обманывают самым гнусным и отвратительным образом. Недавно у блокпоста в Афганистане удалось перехватить пятилетнюю девочку, внимание сержанта морской пехоты привлекло то, что пятилетний ребенок без родителей. На девочке был пояс шахида. Когда ее начали спрашивать, кто послал ее сюда, она сказала, что мама погибла, а ее родной дядя одел на нее этот пояс и отправил к нам, сказав, что если она дернет за веревочку, то на русских солдат посыплются цветы. Правильно – девочка никому не нужна, это не мальчик, продавать женщин на базаре русские запрещают, кормить ее накладно – пусть хоть так послужит делу джихада. Девочку забрала одна из гражданских вольнонаемных, а сержант попал на губу на пятнадцать суток за пьянку и дебош. Хорошо, что не застрелился.

Так что это даже не люди. Это существа, звери в человеческом обличье. И я их давил, давлю и буду давить, пока жив. Но сначала надо разобраться с предателями. Потому что, пока они есть, ничего не закончится. И я предпочту получить нож в живот, чем нож в спину. Вот так вот, господа…

Но пока они мне нужны. И потому, не выдавая свого присутствия, я пополз обратно в комнату…


Где-то в Афганистане
23 января 2017 года

Еще ночью буран кончился, и на черном небе стали видны белые как снег звезды…

Утром пришла еще одна машина. Груженый пикап марки «Атаман», дешевый и проходимый, Нижегородского завода братьев Атанасовых. У него спаренная кабина от среднего грузовика, уродливая, но места там масса. Корпус гражданской реконструкции[5], а вы как думали? Джихад с доставкой на дом, твою мать. Боевики откинули заднее сиденье, там был большой кофр для инструментов. Мало кто догадался бы, что он мельче, чем должен был быть, и у него есть двойное дно.

– Лезь сюда, неверный, – приказал мирный, опухший после вчерашнего амир.

Я скептически осмотрел предназначающееся мне место.

– Я там замерзну. Сейчас же зима.

– Все мы в руках Аллаха.

– А что сделает с тобой шейх, ведь он дал слово и мы обменялись заложниками. Не много ли ты на себя берешь?

Амир злобно посмотрел на меня, но меня это не впечатлило. Теперь я знаю, кто он такой: он не воин веры, не аскет. Он лжец, негодяй и содомит. Отброс общества. Хоть я и неверный, но знаю, что Аллах отвернется и плюнет, когда эта мразь предстанет перед ним. Или спросит: ради чего ты вышел на моем пути, Хабибулла? Ради меня или ради того, чтобы делать безнаказанно харам и учить других хараму, думая, что за это не будет ответа?

Подумав, амир решил, что рисковать не стоит. Он отдал приказание, и мне принесли тюфяк, тот самый, на котором я спал.

– Может, тебе еще харама дать, неверный, чтобы не скучал в дороге?

– Обойдусь, – сухо сказал я и полез в свое узилище.

За мной закрыли второе дно, дальше со стуком что-то положили. Наверное, инструмент. Затем я почувствовал, как машина покачивается, боевики рассаживаются про местам, как закрываются двери…

Заурчал двигатель. Тоже простой и примитивный, от сельскохозяйственного трактора: эта машина как раз и делалась простой, дешевой, которую можно отремонтировать в любой деревне, а не гнать на сервис. Сначала колотило, потом двигатель прогрелся и заработал ровнее. Качнувшись на рессорах, машина тронулась…

Удобств тут мало, но жить пока можно.

И пока делать все равно нечего, скажу вам еще кое-что. Про афганцев.

По-моему, главным различием между цивилизованными и нецивилизованными людьми является наличие или отсутствие веры. Цивилизованность связана с потерей веры, ничего не принимается на веру, всему требуются доказательства. Поэтому смешны исследования европейских геополитиков о том, что Россия изначально является дикарской, нецивилизованной страной. Весь мир пользуется таблицей Менделеева, весь мир слушает Чайковского, читает Пушкина. В двадцатом веке в России изобрели телевидение[6], пассажирский самолет и стратегический бомбардировщик, авианосец, вертолет, еще в двадцатые годы наши ученые выполнили первые научно признанные теоретические изыскания по делению атомного ядра, внесли ключевой вклад в вопрос беспилотных и пилотируемых космических полетов. Все это стало бы невозможным без мощнейшей научной школы и, главное, без вековой тяги русских к знаниям. Она была и в восемнадцатом, и в девятнадцатом, и в двадцатом веках. Русские читали книги, даже самые бедные[7] все равно приобщались к печатному слову. И сейчас мы ничего не принимаем на веру, мы уважаем ученых, а не фанатиков и шарлатанов, и даже мусульмане в нашей стране поступают так же.

А вот эти…

Знаете, что самое страшное, почему нам так упорно противостоят эти люди, в общем-то, несчастные и бедные? Как раз вера. Если, к примеру, снять ту мерзость, которую я видел вчера, и показать ее по телевидению – удивительно, но они в это не поверят. Они поверят тому, что будет вещать полуграмотный мулла в подпольной молельной комнате. Вера не просто заменяет им разум – вера подавляет разум, заставляя не верить собственным глазам. Поэтому, если мы покажем это, те из афганцев, кто верит, заявит, что это ложь. Что это русские все так подстроили.

Так что вера – это не всегда хорошо.

Из этого же проистекает, что большинство афганцев не думает и не хочет думать, не хочет делать выводы. Будучи наместником (когда это было), каждый четверг я обращался к афганцам через Радио Афганистана. Довольно прилично зная фарси, я читал обращение на дари, а переводчик-синхронист переводил на пушту. Эти обращения я построил не как зачитывание составленных кем-то в штабе инструкций, а как разговор: я понимал, что, если афганцы это слушают, для них это как голос России, далекой и непонятной. Я говорил им: посмотрите, как вы живете. Посмотрите вокруг себя: что из того, что окружает вас, вы построили собственным трудом, а что дал вам Аллах? Вспомните, когда последний раз ашрары оказали вам какую-то услугу. Когда они просто поговорили с вами так, как я сейчас говорю, без наставлений и угроз? Что хорошего принесли ашрары в жизнь Афганистана? Какое из зданий, помимо мечетей, построено в те годы, когда в Кабуле действовали исламисты?

Из положения афганцев вытекает еще одна бедственная характеристика – их лень. С ней я столкнулся впервые, и только в записках тех, кто прошел Замирение на Востоке в двадцатые – сороковые годы. Они не просто ленивы – они патологически ленивы, и это проистекает из беспредела, который происходил на их земле. Все то хорошее, что у них было, мог отобрать бай: если он начинал подозревать, что феллахи укрывают хороший урожай, то посылал нукеров пороть их. Если один из королевских мытарей видел, что какой-то купец хорошо торгует, он просто накладывал на него налог дважды, и никто не смел пожаловаться. Да и общество – оно тоже не любило, когда кто-то начинал жить хорошо, ибо это напоминало им, что они живут плохо. Вот почему афганцы гениальны в части придумывания отговорок, из-за чего не сделаны те или иные вещи. Каждый раз на совещаниях они говорили о том, чего им надо, что им не хватает, но сразу замолкали, как только разговор заходил о том, что они должны дать или сделать. Это больной народ. Его можно вылечить только через два поколения. И на войне это произойдет быстрее.

Жестоко, но это так.

Мы уже выехали за город. Тянуло холодом, несмотря на ватник, трясло. Потом остановились – я догадался, что это. Контроль – один на шоссе Джелалабад – Кабул, первом национальном шоссе, блокпост. Один из ключевых, здесь, по-моему, даже есть рентгеновский аппарат, как на таможенных пунктах пропуска. Вот только все машины под него не загонишь.

Очередь. Я начал задумываться, а по мне ли эта авантюра. Мы так до вечера ехать можем, а зимой много часов практически без движения – не для моего возраста, скажем так…

Машина двигалась рывками. Я догадался, что проверяют быстро, возможно, часть сотрудников бросили на расчистку снега: в Афганистане снежный буран – это настоящее бедствие, это у нас он – обычная зимняя неприятность.

Авантюра…

Человека, с которым я должен был встретиться, звали Джелалуддин Хаккани. Старший из братьев Хаккани, лидер так называемой Организации Хаккани, по нашей оценке, представляющей наибольшую опасность в приграничной зоне. Под его началом – до двадцати тысяч боевиков, как в горах, так и легализовавшихся, чтобы продолжать террористические действия. Объявлен вне закона Высочайшим решением, за его голову назначена награда в один миллион рублей золотом. После ликвидации генерала Абубакара Тимура – самый опасный из всех террористов, действующих в нашей зоне ответственности.

В отличие от многих других террористов и лидеров террористических групп, практически неграмотных, закончил медресе, а потом и исламский университет в Аль-Азхар, в Каире. Придерживается принципов ваххабизма – крайне агрессивного суннитского религиозного течения, созданного британской разведкой с целью дестабилизации Османской империи, а потом применявшегося против нас. Магистр усуль аль-фикх исламского правоприменения с правом быть кади, исламским судьей. Виновен по меньшей мере в двухстах террористических актах против русских, на его личном счету не менее пятисот загубленных жизней.

Просто удивительно, почему такой человек пошел на контакт с нами.

Его люди установили контакт со мной, когда я покупал очередную партию мобильных телефонов. Несколько человек, двое из которых были в полицейской форме, скорее всего, настоящей полицейской форме. Они запросто могли бы убить меня… я бы убил двоих, возможно, троих, еще менее вероятно – четверых, но их было восемь, и пятый однозначно убил бы меня. Но вместо этого они сказали, что один шейх желает говорить со мной, и только со мной, и более ни с кем из русских. И если я желаю с ним поговорить, то они гарантируют мне безопасность, для чего несколько человек из числа крайне авторитетных в горах, представители трех разных родов, не просто гарантируют мне безопасность, а спустятся вниз и отдадут себя в руки моих людей как гарантию моей безопасности.

Я поверил. Потому что шейх не такой дурак, и хоть он и фанатик, но понимает, что вступать в конфликт сразу с тремя пуштунскими племенами, в том числе и со зловещими африди, воинами и мятежниками, – это уже слишком. И что если он нарушит обещание и убьет меня, Шура муджахеддинов, скорее всего, примет решение, что он действовал не по воле Аллаха, и выдаст его пуштунам на расправу. Конечно, можно было предположить, что, например, у уважаемого шейха обнаружили рак, и ему теперь все равно, и он перед смертью решил, что еще может сделать против русских: разменять свою жизнь на мою. Но… в общем, я поверил. И дал свое согласие.

Мы снова поехали…

Самое плохое – все приходилось держать внутри. Доверять никому нельзя, ни единому человеку, ни единому! Поэтому официальные структуры просто не знают, где я нахожусь, и если шейх все же обманул, я погибну. Но такова плата. Такова плата за победу, по крайней мере, это более достойно.

Мы ехали по дороге, и я знал по какой. Шоссе на Пешавар, первое национальное. Это всего лишь дорога по русским меркам, словом «шоссе» у нас обозначается нечто другое. Его строили англичане в шестидесятых годах; в некоторых местах оно сужалось так, что можно было пройти только одной машине в любую сторону, приходилось пропускать идущие в разные стороны машины по очереди, а высота скальных стен в этом месте достигала нескольких десятков метров, отчего становилось жутко. Британцы взорвали эти стены и создали дорогу, проходимую для бронетехники, но узким местом оставался Хайберский проход, ворота в северо-западную Индию. Когда мы пришли, то расширили и проход до трех рядов в каждую сторону, и теперь эта дорога была намного более оживленной, чем раньше. Я понимал это по гудению фур, идущих в Пешавар. Город, объявленный вольным торговым городом по условиям Бисмаркского урегулирования. Город под британской властью, но никто не вправе запретить там торговать. В том числе и русским. В этом был смысл: если мы не выбьем Британию из Индии военной силой, то рано или поздно выдавим своими товарами. Британцы просто потеряют рынок, оккупация Индии станет затратной и будет забирать денег больше, чем приносить, и тогда они уйдут.

Вопрос в том, что дальше. Что-то мне чертовски не нравится, в кого превратились мы, русские, за последнее время. По зубам ли нам этот кусок…

Скверно было еще и то, что стало тяжело дышать… Тут и так тяжело дышать: горы, приехавший сюда человек первое время задыхается. А тут еще и водилы – чтобы хоть немного повысить мощность двигателя в горах, они убирают нейтрализатор и делают что-то типа прямоточной системы. Да и солярка здесь не лучшего качества. В результате грузовики дымят как паровозы, весь этот дым, вся эта гарь скапливается в ущелье, по которому идет трасса, и дышать тут чертовски тяжело. Особенно когда лежишь без движения в сорока сантиметрах от дорожного полотна.

Черт бы все побрал, не спать!

Интересно, далеко ли? По моим прикидкам – километров десять от Кабула отмахали. Зона безопасности двадцать, это как раз радиус применения примитивных ракетных систем «Б-1»[8], и в этой зоне, по заверениям разведки, нет и не может быть ни одного отряда моджахедов. Нет, конечно, сами моджахеды есть, но поодиночке, с легальными документами и без ракетных систем. Дальше идет зона свободной охоты, которую не удается стабилизировать даже постоянным дежурством беспилотников. Каждый месяц хоть что-то, но происходит[9]

И интересно, в каком состоянии я буду, когда мы приедем на место? Живом или не очень.

Чертов холод начинал давать о себе знать. Самое опасное – это когда ты перестаешь чувствовать, что тебе холодно. Если ты это чувствуешь, значит, все в порядке. Если перестаешь и при этом тебя клонит в сон, приехали…

Чтобы не замерзнуть, я начал вспоминать курсы. Те самые, на Балтике. Полуостров Порккалла-удд, станция торпедных катеров. Холодно-серая свинцовая вода – на Балтике она никогда не бывает по-настоящему теплой. Утренний комплекс упражнений у нас примерно соответствовал комплексу морской пехоты, зато проводился по пояс в воде. Потом в мокром обмундировании мы бежали в столовку. На этой чертовой базе все приходилось делать бегом, чтобы не замерзнуть, нас приучали к холоду, к постоянному пребыванию в сырости, к переохлаждению. Сухая одежда для нас была скорее исключением, нежели правилом, мы целыми днями занимались в мокрой. Кто заболел, того отчисляли.

Потом нам устроили испытание. Этот курс построен так: сначала физические испытания, потом огневые, потом различные высадочные средства. Поскольку на курсы боевых пловцов записывается много идиотов, романтиков, парней, желающих показать, какие они крутые, – физо идет в первую очередь, потому что на нем отсеивается большинство. На моих глазах сдался и не выдержал член олимпийской сборной по стрельбе, призер соревнований: он-то думал, что если он умеет стрелять, то ему тут море по колено. Потом я его случайно встретил – он тогда уже был снайпером парашютистов, и на мой вопрос, не хотел бы он снова попробовать, он ответил: я что, псих, что ли?

А мы тогда все были сорванными.

Так вот, нас с утра загнали в воду по грудь и сказали, что нас слишком много. По правилам должен быть девяностопроцентный отсев, а мы не дотянули и до пятидесяти. Поэтому мы будем стоять в воде до тех пор, пока не наберем нужного отсева. А это значило, что из каждых пятерых – четверо должны были сдаться, и это после нескольких недель сырого ада, после сна днем и подъемов ночью, после «изучения рукопашного боя», когда нас просто заставляли драться толпа на толпу, после пробежек по грудь в ледяной воде, когда и дна-то не чувствуешь, после отбросов, которыми нас кормили, – четверо из пяти должны были сдаться и сказать: ну, все, на хрен, я выбываю. К черту все, я пошел домой. Это не для меня.

Если бы кто-то из нас в то время попал в ад, первое, что он сказал бы: господи, хорошо, что тут можно обсушиться.

Я только потом узнал смысл этих упражнений. Флот вбивал нам в голову, что, если происходит что-то нехорошее, это не значит, что мы в чем-то виноваты. Это значит, что жизнь – полное дерьмо, только и всего. И ничего хорошего от жизни боевому пловцу-ныряльщику ждать не приходится…

И нам еще напомнили о том, что каждый из нас давал расписку, что, если он не рассчитает свои силы и с ним на курсах подготовки произойдет что-то плохое, по этому поводу он будет иметь претензии исключительно к себе. Но если кто-то больше не желает играть с судьбой в орлянку, тот может просто выбраться на берег, подойти к офицерскому столику, где пили горячий кофе и чай инструкторы – и никто не будет иметь к нему никаких претензий.

Нас учили, как не замерзнуть. Надо просто прижать все конечности к телу, ограничить движения и попытаться удержаться в сознании. Представить, что где-то в глубине твоего тела горит очаг, и удерживать это ощущение, удерживать тепло внутри себя. Здесь это было не так-то просто сделать – Финский залив, волны…

Мы стояли. Шло время, а мы стояли. Между нами было десять метров дистанции, и никто из нас не мог поддержать другого, даже просто повернуть голову означало разрушить ту драгоценную пленку воды рядом с твоей кожей, которая хоть немного теплее обычной воды. Вода – плохой проводник тепла, поэтому тепло она отдает медленно, как и забирает. В нашем случае важнее было второе.

Когда кто-то из нас падал, инструкторы на лодке подъезжали и забирали его. Остальные продолжали стоять. Никто из нас не знал, сколько времени мы так уже простояли и сколько предстоит простоять еще, кто сдался, а кто еще на ногах. Потом пришли сержанты из морской пехоты – морскую пехоту мы ненавидели – и стали кричать в мегафон, что мы идиоты. Что это даже хорошо, что мы такие идиоты: мы станем импотентами, и все барышни на Невском будут принадлежать им, а не нам. Что мы полные кретины, если думаем, что кто-то может быть круче разведвзвода морской пехоты.

Через какое-то время они закричали совсем другое. Что тот, кто продержался до сей поры, может выйти на берег и идти к ним, в морскую пехоту. Что его примут сразу, без экзаменов. И каждый из нас должен был принимать решение – стоять дальше или послать все к чертовой матери.

Мне было особенно тяжело. Я вырос у Черного моря. Севастополь, Ливадия, Одесса, Константинополь. Я никогда не знал, что море может быть таким чертовски холодным, и не был к этому готов, как мне сказали инструкторы, против меня ставили семь к одному. Они еще и делали ставки, кто сдаст первым.

Я не сдался. И уже вечером был в больнице, откуда вышел только через полтора месяца. Заработать одновременно цистит и воспаление легких – это надо суметь. Вот только я был тем самым пятым, вышедшим из моря на своих ногах. И после больницы продолжил обучение на курсах. Уже как один из своих…

Внезапно я понял, что машина стоит. Газует и стоит. Что я смертельно замерз. И что мы уже не на дороге…

Чертовы ублюдки.

Я начал барабанить в крышку. Бить ногами, как только мог. Мать вашу, выпустите меня наконец…

Услышали. Я услышал, как открылась дверь, как откинули диван, как начали забирать инструменты. И когда инструментов не было, я толкнул это чертово двойное дно и оказался в месте, где было свободное пространство. Не так, как в гробу…

И еще тут был воздух. Настоящий воздух…

Попытался выбраться из машины – получилось, но не сразу. Ноги были как деревянные, руки тоже. Замерз.

Те, кто не знает механизма обморожения, думают, что, если замерз, надо выпить водки или спирта, и тогда согреешься. На самом деле все строго наоборот – замерзнешь еще сильнее. Алкоголь расширяет сосуды, и тепло начинает теряться интенсивнее, то, что после алкоголя ты чувствуешь жар, это всего лишь видимость согревания. Выпив, ты чувствуешь, что согрелся, тебя начинает клонить в сон, ты засыпаешь – и сон плавно переходит в вечный. Надо убраться с холода и начать делать упражнения. Это самое лучшее, что можно сделать. Ну и горячее питье, если есть…

Выбравшись из машины, я огляделся.

Мы были где-то в горах, на перевале. Температура – градусов пять по Цельсию, с отрицательным знаком, то есть почти на грани таяния снега. Снега здесь было на удивление немного – белые проплешины на буром фоне земли. Мы были на какой-то дороге, идущей непонятно откуда и непонятно куда: здесь нет приметных ориентиров, только местные, те, кому горы эти знакомы с самого детства, могут здесь уверенно ориентироваться. Слева была не пропасть, а чертовски коварная каменная осыпь. Неопытному человеку она может показаться неопасной, но сорвавшись, до низу только уши твои доедут, как говорили на горной подготовке по выживанию.

Я понял и то, в чем заключается проблема боевиков. Дорога, по которой они ехали, стала слишком опасной, вдобавок внедорожник еще и забуксовал. А тут и сорваться недолго, поэтому дальше ехать они не решились и сейчас спорили, что делать.

Я начал разминаться, как мог. Боевики смотрели на меня с опаской. На них были накидки, с одной стороны цвета овечьей шерсти, идеально подходящие под местные камни, с другой – белые. Опытные…

Закончив с разминкой, я сунулся в салон. Увидел покрывало, разорвал его на середине, сунул голову, завязал вокруг пояса веревкой, как примитивное пастушеское пончо. Боевики смотрел на меня и ничего не говорили.

– Что встали? – спросил я. – Вот лебедка. Пользоваться умеете? Есть колышек стальной и большой молоток?

Один из боевиков отправился в машину.


Место, в которое мы приехали, было большой деревней. Как и положено обжитым местам, оно располагалось на господствующей высоте, наверху большого то ли холма, то ли горы, и было отлично подготовлено к обороне.

Улицы здесь такие, что неподготовленный человек будет не идти по ним, а карабкаться, бегать, как местные мальчишки, он не сможет. Когда снег начнет таять, здесь будет очень скользко, но селя, сносящего все и вся, не будет: он будет ниже, уйдет в долину, здесь самый верх. Для машин здешние места совершенно не предназначены. Зато много живности, особенно коз. Афганцы любят коз: они прыгучие и могут объедать даже листву с деревьев.

Примета нового времени – коровы. В Афганистане почти нигде не держали коров, корова считалась признаком очень богатого хозяйства, молоко было столь ценным, что правоверные молили Аллаха добавить им его, если оно оказывалось на столе. Англичане ничего с этим не сделали, а мы завезли сюда кавказских коров и стали продавать. Кавказские коровы примерно в полтора-два раза меньше обычных крестьянских коров, они могут ходить по горным тропам и подниматься на задние копыта, чтобы объесть дерево. Молока они дают меньше обычной коровы, но больше козы. Козье молоко намного ценнее и дороже, но, как только русские привезли коров, их стали скупать по всем деревням. Это одно из немногого в деле «завоевания умов и сердец», что реально сработало в Афганистане.

Мальчишки. В отличие от городских сверстников – необутые. В городе – мы гордились тем, что обули всех детей, а здесь ни один мальчишка не наденет ботинки, даже если они у него и будут. Их надо шнуровать, в горах они проживут недолго, а пятки у местной детворы такие, что они могут запросто ходить по битому стеклу. Босоногие, в отличие от взрослых с непокрытыми головами, часто с прутиками – пастушата. У всех на поясе небольшой нож, здесь нож дают ребенку, как только он начинает ходить. Они не учатся в школе, наверняка и Корану почти не учатся, растут как сорняк в поле. Как только водитель поставил нашу машину на ручник и мы вышли, они моментально обсыпали нас. Особый интерес они проявляли ко мне, один из боевиков, охранявший меня, дал особо настырному такого плесня, что тот полетел на землю, но ничуть не обиделся, вскочил и присоединился к остальным. Когда мы приходили в кишлаки, они вели себя совсем по-другому, исподтишка следили за нами блестящими черными глазами, в которых ничего нельзя было прочесть. Когда мы давали им что-то, они брали это, но выражение их лиц при этом не менялось. Если мы забирали кого-то, любой мог схватить оружие и начать в нас стрелять, и если мы просто приходили, чтобы поговорить со старейшинами, любой из них тоже мог взять оружие и начать стрелять. Араб, когда ему было совсем плохо, вспоминал, как он убил маленькую девочку: та знала, где отец хранит автомат, и открыла огонь по пришедшим в кишлак чужакам. А сейчас это были обычные дети, и если я был с моджахедами, значит, я был одним из своих и меня можно не ненавидеть. И они с детской непосредственностью пытались прикоснуться ко мне, человеку из другого мира, с авианосцами по сто тысяч тонн, поездами на магнитной левитации и собираемой на околоземной орбите станцией для добычи полезных веществ из метеоритов. Пятьдесят с лишним лет назад гауптман люфтваффе барон Гуго фон Лоссов первым ступил на поверхность Луны, а они здесь жили, как и несколько сот лет назад.

Здесь были и женщины. Они не сидели по домам, благо здесь был небольшой рынок, и они тоже смотрели на нас. Все – в черных хиджабах, здесь нет и намека на кабульских красавиц, здесь достаточно что-то не то увидеть, чтобы заиметь кровного врага. Они торговали примитивной снедью и гуманитарной помощью напополам: видимо, ее привозили в село по договоренности с местными жителями, что они сами распределят ее, но какой идиот будет отдавать бесплатно то, что можно продать. Вон знакомые мешки с рисом, с мукой, большие синие канистры с керосином – налетай, покупай. Еще одно мое начинание, которое нынешний генерал-губернатор спустил в сортир. Будучи здесь наместником, первым делом я отказался от поставки сюда гуманитарной помощи. По моему, поставлять в зону конфликта гуманитарную помощь и раздавать ее просто так – верх идиотизма. Все ценности, что получены не в качестве платы за труд, развращают и делают невозможным нормальное становление общества. Эти идиоты привезли сюда гуманитарную помощь – и шейхи торгуют ею на базаре и будут торговать, а так как норма прибыли стремится к бесконечности, они могут себе позволить финансировать моджахедов с прибылью. Да и моджахеды могут объявить полученную прибыль лихвой (а как не лихва?!) и конфисковать ее себе. Скажете, не так? В Персии мы почти сразу, через месяц с небольшим, единовременно выдали вспомоществование деньгами, после чего объявили, что больше никому и никакая помощь оказываться не будет. Каждый должен работать, а пока не восстановлены заводы, есть корпус гражданской реконструкции, можно работать там и получать заработную плату, на которую можно кормить семью. Да, мы завозили продовольствие, но продавали, а не раздавали его, большей частью привлекая к снабжению местное купечество. Вместо того чтобы делать его своими врагами, раздавая продовольствие даром и провоцируя злоупотребления и воровство. Очень важно – не дать людям забыть, что такое работа и деньги, полученные за труд. Иначе ничего хорошего не будет – видно на примере Афганистана.

А здесь не слишком-то дальновидные люди предпочли вступать в переговоры со старейшинами местных племен, причем разговаривать с ними как с равными. Хотя мы держава двадцать первого века, а они довели свой народ до века примерно семнадцатого – восемнадцатого и держат его в нищете и убожестве. И чтобы легче было разговаривать, начали подкупать раздачей гуманитарки, точно зная, что они ее будут продавать. Раз поставляется гуманитарный рис, не надо выращивать свой. А раз не надо выращивать свой, значит, можно подработать. Фугас на дорогу подложить, обстрелять конвой. А что? Тоже деньги.

И сейчас, идя мимо обнесенного каменной стеной по пояс рынка, я видел плоды этой политики, сломать которую мне так и не удалось.

Ну и мужчины.

Мужчины здесь делятся на стариков и всех остальных. Старики неспешно смотрят на текущую перед их глазами жизнь и с достоинством ждут своей кончины. Остальные мужчины – чаще всего неопределенного возраста, рода занятий, все с оружием. Все лихие – моему нраву не препятствуй. Здесь, в этих селениях, нельзя выделить боевиков и сказать, что вот это мирный житель, а это – бандит, боевик. Здесь любой возьмется за оружие и начнет стрелять, если будет повод или достаточная сумма денег. Мирных здесь нет.

Ворота, в которые мы зашли, были выкрашены зеленой краской – символ ислама. Во дворе – затоптанном сапогами, грязном, с глинобитными строениями – стояли несколько мужчин, без оружия. Один из них на наших глазах зарезал овцу.

Ясно, очередной этап пути. Сидим, едим, пьем. Хоть немного согреюсь – переход по горам я могу и не выдержать…


Еда была хорошей, с мясным блюдом. Даже при короле, при относительно стабильной власти, афганцы ели мясо лишь по праздникам, даже средний класс, – сейчас, судя по тому, как афганцы вели себя за столом, мясное блюдо в обед было для них нормой. После чего мы улеглись, чтобы немного поспать перед переходом по горам. Легли в общей комнате, мне дали такую же овчину, как и всем. Зимой в горах холодно, что днем, что ночью…

Ближе к вечеру мы вышли. Уже светила луна, и на стремительно темнеющем небе проявлялись белые крупные звезды. Небо очистилось, буран кончился…

Ни у одного из боевиков не было автоматов, оружие если и было, то они несли его скрытно, скорее всего, те дешевые пистолеты, которые клепают с другой стороны границы. У всех были одеяла, которыми они закутали себя перед переходом, и большие мешки, в которых они несли купленное в городе: пакеты, майонез, чайные пакетики. Аскеров генерала Мадаева больше не было – и можно было ходить по горам относительно безопасно.

Генерал Мадаев погиб, пополнив своей смертью длинный список подозрительных смертей, какими умерли многие из тех, кто работал в Персии или с Персией, а потом действовал в Афганистане. Никто не уверит меня в том, что это трагическая случайность…

Мы уходили в горы. Я шел в середине колонны, на мне был тот же самодельный плащ-пончо. Последний из боевиков волок за собой что-то типа мешковины с камнями, это примитивное, но действенное приспособление затирало наши следы.

И тут – когда поселок был уже не виден – моджахеды внезапно заговорили между собой, явно встревожившись чем-то. Прислушавшись, я услышал негромкий ровный гул мотора где-то в небесной выси, отражающийся от стенок ущелья. Первый раз я слышал это при таких обстоятельствах. Небо очистилось, и ударные беспилотники тут же вылетели на охоту. Террористы звали их пуштунским словом «мачайс» – «пчелы».

Заметил – нет?

– Идите дальше… – сказал я, следя за голосом, – они не нанесут удар. Они не видят оружия у вас, не имеют права…

Шедший позади меня моджахед толкнул меня в спину:

– Иди…


Шейх сидел у выхода из пещеры на небольшом коврике, красочно разукрашенном, таком, какой кладут на спину верблюдов. Он сильно постарел по сравнению с теми немногочисленными снимками, которые у нас были и на основании которых велся его розыск. Борода и волосы белые как снег, редкие, тонкие, на голове – вместе традиционного паколя или чалмы – черная спецназовская шапочка, раскатывающаяся в маску, удобная и теплая, как у рядового бойца. Я знал, что по крайней мере один раз по нему стрелял снайпер, но ему удалось выжить. Как – я не знаю. Возможно, просто неправильное опознание…

С первого взгляда я понял, что шейх болен, и болен сильно. Пергаментная, нездоровая, желтая кожа, как бумага. Это от почек. Посадил почки от долгих ночевок на холодной земле, тут даже туристический коврик не спасет, и костер разжечь нельзя – беспилотник тут же увидит тепло. И теперь моча поступает в кровь, отравляя организм, – это называется нефрит. Два-три года максимум, после чего миллион никому платить не придется. Аллах заберет его. Для меня это плохо, возможно, шейх и в самом деле решил разменять свою жизнь на мою.

Рядом с ним боевики из его личного джамаата. С первого взгляда видно – на каждом море крови. Удивительно, но многие из наиболее опасных террористов и экстремистов – бывшие королевские слуги. Экстремисты убили короля, а его слуги перешли на сторону экстремистов и начали вершить террор. Уже одно это показывает, насколько больно афганское общество. Автоматы, пулеметы, ракетные установки «РПГ-7», я заметил, что часть из них – с приваренным сзади дополнительным козырьком, чтобы стрелять под острыми углами по вертолетам. У всех у них большие бесформенные накидки, как мексиканские пончо, закутывающие человека полностью, с рюкзаком и с оружием. Опытные, гады. В основном наблюдение у нас ведется с воздуха, а по правилам нельзя открывать огонь, пока не увидел оружие у противника. А как его увидишь, если оно под такой вот попоной?

Каждый из них смотрит на меня так, как будто я причина всех их бед, прошлых, нынешних и грядущих. Каждый готов броситься на меня и растерзать, повинуясь единственному кивку шейха. То, что я безоружен и пришел с миром, их не остановит: они озверели от крови и не знают благородства.

– Ас саламу алейкум, – сказал я, – мир вам.

Шейх смотрел на меня пожелтевшими от болезни, рысьими глазами.

– Ва алейкум ас салам, – сказал наконец он, – мир и тебе.

Я тайком выдохнул. Если начал говорить, уже лучше.

– Оставьте нас, – приказал шейх.

Моджахеды неохотно повиновались, пошли в глубь пещеры. Как минимум один будет целиться в меня из темноты, уверен…

– Ты – Воронцов, – сказал шейх, пристально смотря на меня. – Убийца мусульман…

– Я убивал бандитов, – возразил я.

– Ты убивал мусульман, – сказал шейх, – и рано или поздно Аллах призовет к ответу и тебя. Но именно потому я и доверяю тебе. Как никому.

Шейх закашлялся, кашлял нехорошо: скорее всего, еще и бронхит. Надо бы антибиотиками, антибиотики у них наверняка есть, но пещерная жизнь не для старого человека. Возможно, он болен настолько, что умрет уже в этом году.

– Я мог бы приказать убить тебя, – сказал шейх, откашлявшись и сплюнув на снег мокроту, – но я не стану этого делать. Ты поможешь мне…

Я впился глазами в комок слизи. Он был подозрительно темного цвета: возможно, внутреннее кровотечение.

– Думаешь, когда я умру? – спросил шейх.

– Всем нам отмерено Аллахом.

– Аллахом? Что ты знаешь про Аллаха?

– У нас, русских, есть судьба. Мы верим в нее. А еще мы верим в Ису, пророка, предшествовавшего Мухаммеду.

– Ты ничего не знаешь про ислам и про веру, русский. Но так даже лучше. Так я смогу отомстить им.

– Кому – им, шейх?

Вместо ответа шейх достал из-за пазухи какой-то засаленный пакетик.

– Приблизься. Возьми.

Я сделал, как было сказано.

– Это то, что мне подсыпали в еду. Таким, каким ты меня видишь, я стал только недавно, еще три месяца назад я был здоров. Теперь… хвала Аллаху, я еще достаточно жив, чтобы отомстить этим шайтанам…

В пакетике что-то было. Я не осмелился это пробовать и даже нюхать. Одному шайтану известно, что это.

– Кто это сделал?

– Человек, который пришел с той стороны.

– Из Деобанда?

Шейх снова закашлялся.

– Нет, из Хаккании. Вера – не всегда сила, русский, иногда это и слабость. Когда к нам приходит человек и говорит, что он вышел на пути Аллаха, кому придет в голову проверять искренность его слов?

– Я могу поговорить с этим человеком?

– Сможешь… – шейх сплюнул мокроту, – когда Аллах призовет на суд и тебя. Этот человек в аду, и смерть его была нелегкой. Но он кое-что сказал, что я хочу донести до тебя. Поступай с этим как знаешь…

– Что англичане и часть русских сговорились, да? – тихо спросил я.

– Встреча была летом прошлого года, недалеко от Джелалабада, у плотины. Со стороны англичан были двое, со стороны русских – намного больше.

– Вы знаете, кто был там со стороны англичан?

Шейх снова закашлялся.

– Мой человек наблюдал за встречей, русский. Откуда ему знать, кого и как зовут? Он помнит только то, что видел.

– Я могу поговорить с ним, эфенди?

Шейх что-то хрипло крикнул в глубь пещеры. Через несколько минут к нам выбежал подросток, лет четырнадцати, одетый как бандит. Его подбородка не касалась бритва, но за спиной – уже автомат. На меня он посмотрел с нескрываемой ненавистью…

– Это Салам… – сказал шейх, – его так назвали, потому что он появился во время, когда правоверные стояли на намазе, давая салам самому Аллаху. Его отец и все братья стали шахидами на пути Аллаха. Но Салам продолжает войну. Спрашивай, а я переведу, потому что я, иншалла, знаю русский, а он нет.

– Кого ты видел у плотины рядом с Джелалабадом этим летом, бача, опиши мне их…

– Это были девять человек, семеро руси и двое инглизи, – перевел шейх, – руси приехали первыми, а потом приехали и инглизи. На машине руси. Они разговаривали за столом около часа, а потом инглизи уехали…

– Опиши сначала инглизи, бача. Как они выглядели?

– Один высокий, примерно как ты, русский. Второй пониже на полголовы, но крепче телом, а первый худой. Оба бериш[10]. У высокого лицо… как кувшин.

– Немного длинное, – подсказал я.

– Да, длинное. Глаза серые, волосы до плеч, – продолжал переводить шейх. – Саламу он показался знатным человеком, и Салам уверен, что он инглизи.

Еще бы не знатным… Граф Алан Сноудон, двенадцатый граф Сноудон, князь де Роан, герцог де Субиз, егермейстер Его Королевского Величества Эдуарда Девятого, короля Англии, Шотландии, Ирландии и Объединенных территорий. Лейтенант двадцать второго полка специальной авиадесантной службы, то ли в отставке, то ли нет. Салам алейкум, граф. Давно я пытался вызнать, куда вы пропали и чем занимаетесь. И я, кстати, предупреждал, что следующий раз не промахнусь. Так что покорнейше простите…

– А второй инглизи?

– Немного ниже ростом, крепкий. Лицо широкое. Нос немного поврежден, как в кулачной драке. У него черная куртка из быка, дорогая, и почти голая голова. Салам думает, что это человек его личного джамаата, телохранитель.

Этого я не знал. Скорее всего, из 22САС.

– Хорошо, Салам, я понял. Теперь опиши мне руси, которые там были.

Салам начал описывать, я запоминал. Кого-то я узнал, кого-то нет, но это неважно. Если вернусь, посижу с базой данных. Найду всех…

На то, чтобы описать внешность всех семерых, потребовалось больше времени, но описание было точным, почти фотографическим. Я задавал вопросы, и Салам подробно отвечал на них. Как и у всех людей, которые малограмотны, у Салама была великолепная память. В джамаате, в личном джамаате шейха, он служил разведчиком. Что мы можем сделать с четырнадцатилетним пацаном? Даже если он только и мечтает, что убивать нас.

Одно из описаний меня заинтересовало.

– Салам, ты хорошо сделал, что рассказал мне правду. Это хорошо. У тебя есть карандаш и листок бумаги?

Салим закивал.

– Принеси их сюда, хорошо?

Салам глянул на шейха, тот кивнул, и он помчался в глубь пещеры с той же непринужденностью, с какой наши пацаны бегают по футбольному полю за гимназией.

– Вы не опасаетесь гнева Аллаха за него? – кивнул я шейху. – Он же бача совсем еще. Где написано, что дети должны выходить на джихад?

– Он не бача! – резко возразил шейх. – Он мужчина и воин.

– Он ребенок, и вы это знаете. Сколько еще погибнет таких, а, шейх?

Хаккани снова закашлялся, сплюнул мокроту в снег.

– Иногда я думаю про путь Аллаха, русский. Тем более что скоро мне предстоит встретиться с ним, дабы дать отчет в своих делах. Хоть мы говорим, что побеждаем вас в бою, – шейх кивнул на черный зев пещерной утробы, – я знаю, что это не так. Вы сильные воины, руси. Вы самые сильные воины из всех, кого мне приходилось повидать на своем веку. У вас есть люди, готовые несколько ночей провести на холодных камнях, только чтобы потом выстрелить. У вас есть люди, которые ничего не скажут, даже если снять с них заживо кожу. У вас есть люди, готовые несколько дней идти по горам без отдыха, только чтобы настигнуть нас. Клянусь Аллахом, вы достойные враги ислама, пусть и неверные, – если бы это было не так, я бы не говорил сейчас с тобой. Но даже побеждая, вы все равно проигрываете. Сколько лет назад вы вошли в Афганистан, а ваша армия уже кишит предателями. Верно слово Книги, говорящее: а те, кто будут расходовать, чтобы отвратить правоверных от ислама, они израсходуют все, что есть, потом они потерпят убыток, потом они будут повергнуты.

– А ваша, шейх? Ваша не кишит? – спросил я, показывая на карман, куда я спрятал пакетик с ядом.

Шейх ничего не ответил.

Вернулся Салам. Протянул мне школьную тетрадку и карандаш фабрики «Сакко и Ванцетти». Тетрадь была наполовину исписана, я понял, что это неумело составленные планы военных городков…

Я наскоро накидал карандашный рисунок, показал его Саламу.

– Он! – радостно сказал Салам. – Это он, руси! Точно он…

Шейх что-то сказал Саламу, и тот побежал в глубь пещеры.

Наследник эмира Бухарского, ротмистр гвардейской кавалерии. Генерал-губернатор Афганистана и мой воспреемник.

Что же так все плохо, а?

– Что им надо? – спросил я. – Почему они пытались убить вас?

– Инглизи очень хитры, они хитры хитростью крыс, – ответил шейх, – они помогают нам, потому что мы сражаемся против нас, но они и ненавидят нас. Если они перестали нам помогать и стали убивать, значит, мы им больше не нужны. Почему? Подумай над этим сам, русский, ты же умный…

Потому что была достигнута какая-то тайная договоренность. Тайная договоренность между англичанами и какими-то представителями русского дворянства и офицерства, побывавшими на встрече. И эту договоренность англичане восприняли столь серьезно, что начали превентивную зачистку непримиримых и практически неуправляемых лидеров бандформирований. Потому что они им больше не нужны – они убирают их, пока могут, в расчете на то, что Афганистан отойдет им.

А что еще отойдет? Какие еще куски нашей Родины вы продали главному противнику, а, господа офицеры? И дорого ли дали вам за них? Гады подколодные.

Скоты.

– Вам не кажется, что пора все это прекратить, эфенди? – спросил я.

Шейх отрицательно покачал головой.

– У нас мало что есть, русский. Но есть вера. И мы не отдадим ее вам. Мы будем сражаться и с вами, и с инглизами, если потребуется.

Идиот… Ты умрешь – а те, кто будет наследовать тебе и твоему грозному имени, бросятся на переговоры, чтобы подороже продаться, пока есть возможность…

Если ты сеешь вокруг себя чуму, не удивляйся, если и сам заболеешь…

– Вы тоже достойный противник, шейх. Разрешите и мне задать вам вопрос.

Шейх кивнул.

– О ком из русских вы знаете как о тех, кто собирает закят с правоверных, но не направляет его на положенное, а забирает себе?

Шейх кашлянул. Достал четки, примитивные, просто веревка с узелками, и начал перебирать их.

– Ты умнее, чем я думал, русский…

– Я кое-что скажу вам, эфенди. Я уважаю вас и вашу веру. И считаю вас – лично вас – достойным врагом. Намного достойнее тех, кто посылает людей на смерть, сам сидя в теплом месте, попивая харам. Вы ведете войну сами, претерпевая все то же самое, что и ваши люди. Те, кто говорит про джихад по телевизору, кто призывает к джихаду в мечетях, сами не вышли на пути Аллаха. Они толкают на этот путь других. Джихад имуществом – ложь, чтобы оправдать трусость. Это про таких сказано: пусть сидят с сидящими. Но еще хуже, когда те, кто должен воевать с вами, начинают делать то же, что и вы. Сначала они приходят и распространяют заразу, а потом предлагают лекарство. Вы делаете это ради веры. Они делают это ради денег. Они чума. Они опоганивают все, к чему только прикоснутся. Они готовы ударить в спину своих же. Клянусь памятью отца, и деда, и прадеда, они мне не братья, и не друзья, и не товарищи, они худшие из моих врагов. Я не успокоюсь, пока не выведу эту заразу раз и навсегда, пока не уничтожу их до последнего человека. С вашей помощью или без вашей…

– Это началось несколько лет назад… – сказал шейх, – появились среди вас те, кто потерял честь. Они не только стали от нашего имени требовать закят, они стали красть людей, чтобы обвинить их в том, что они ашрары, и потребовать от семей выкуп. Таких поначалу было немного, но потом становилось все больше и больше.

– Имена?

Шейх назвал несколько имен. Всех я знал, все – бывшие и действующие офицеры. Всех надо проверять.

– Почему их никто не остановил? Почему об этом никому не было известно? Почему никто не пришел ко мне, черт побери, я больше года был наместником, чтоб вас всех! Я бы эту заразу с корнем выкорчевал!

– Тебя бы убили, русский. Как бы ты ни был храбр, отразить меч воина часто легче, чем кинжал убийцы…

Да, наверное, так. Меня бы просто убили. Крайнего короля здесь застрелил начальник его охраны, после чего начался форменный беспредел. Его отца взорвали на трибуне. Его деда расстреляли «Братья-мусульмане», проникшие в Гвардию, из автоматов на лестнице только что построенного Арка, после чего Арк отдали первому министру, а для короля поставили новый дворец на одном из окружающих Кабул холмов – Тадж-Бек. Да, наверное, меня бы просто убили.

– Еще вопрос. Куда деваются деньги? У них должны быть громадные деньги, как и куда они деваются? Хавала?

– Хавала… Нет, они не осмелятся пользоваться Хавалой. Там они чужие, русский, как ни крути…

– Тогда как же?

– Если в Кабуле кто-то и знает ответ на этот вопрос, так это Фархан Ширази. Он пошел в гору с тех пор, как все это началось. Кем он был до русских? Да никем, дукандором, полукровкой. Еще и стукачом, да покарает его Аллах. А сейчас он самый богатый человек в Кабуле. Если ты умный, думай, русский, думай…

– Понял. Еще кто?

– Аллах знает.

– Только мне не говорит. Еще раз предлагаю: прекращайте сопротивление. Вы думаете, что воюете с нами, а воюете со своим будущим. Ради детей – прекращайте…

Шейх махнул рукой.

– Иди, русский. Иди, пока я не передумал и не приказал убить тебя. Мне немного осталось, ты это уже понял.

– У меня есть предложение к вам.

– …

– Эти – они враги вам не меньше, чем мне. Если мне потребуется помощь муджахеддинов в борьбе с этой мразью, я могу рассчитывать на вас?

Шейх снова ничего не ответил.

– Я не жду от вас ответа сейчас. Я в Кабуле, меня несложно найти. Если ко мне придет Салам, я пойму, что он от вас. И клянусь честью, позабочусь о том, чтобы он вырос достойным человеком и воином. Если вы сами положили свою жизнь на пути Аллаха, спасите хотя бы его. Возможно, вам это зачтется…

Шейх ничего не ответил. Он что-то гортанно крикнул, к нему подбежали двое боевиков из личного джамаата. Он начал объяснять что-то, один переспросил. Они говорили быстро, на пушту – он мне знаком, но мне знаком городской пушту, а не диалект долины Сват, на котором они говорили. Шейх раздраженно накричал на переспросившего, потом показал на тропу.

– Они отведут тебя до дороги. Пусть нас рассудит Аллах…


Обратный путь до деревни прошел быстрее, потому что я знал путь и шел по нему скорее, к тому же он шел с горы, а не в гору. Я понимал, почему один из моджахедов переспросил и почему так разозлился шейх. Моджахед спросил, действительно шейх хочет, чтобы они отвели неверного до дороги, а не убили, а шейх раздраженно подтвердил приказ. И все равно я каждую минуту ждал выстрела, не верил, что выпустят.

В деревне моджахеды нашли транспортное средство. Старый трехколесный мотоцикл с большой открытой платформой сзади. Такие здесь использовались для перевозок, они проходили по дорогам, которые не выдержат давления груженого грузовика, а их двухтактные моторы питались самой дрянной соляркой. Сзади на голый металл бросили груду тряпья – и так грузовой мотоцикл превратился в пассажирский.

На обратном пути я замерз, как не замерзал до этого. Совершенно отмороженный мотоциклист (все мы в руках Аллаха, – исламская интерпретация пословицы «Кому суждено быть повешенным, тот не утонет») гнал по узкой горной дороге на неошипованных шинах со скоростью километров сорок, вскрикивая что-то лихое на каждом повороте. От ледяного ветра я буквально задубел и держался из последних сил. У моих провожатых заиндевели бороды, и один из них, кажется, читал ду'а, чтобы выбраться живым и невредимым из этого адского тарантаса. Если молодой мотоциклист решил произвести на нас впечатление, ему, черт возьми, это хорошо удалось.

Нас еще и трясло.

Потом трясти перестало, и я понял, что мы выскочили на трассу. Над трассой на Кабул постоянно висел запах дизельной гари, тоже известная примета…

– Приехали…

– Да спасет вас Аллах на вашем трудном пути… – проговорил я, протягивая руку своим злейшим врагам.

Моджахеды помялись. Потом руку пожал один, затем и другой.

– Иди с миром, неверный…

Трещащий, как пулемет, тарантас тронулся – местные обычно потрошили глушитель, чтобы добавить немного мощности, – а я побежал (чтобы согреться, хотя бегом это можно было с трудом назвать).

Был ли у меня жучок? А сами как думаете…


Идущий в сторону Кабула «Датсун» с мощным багажником на крыше свернул с дороги и затормозил, поднимая снежную пыль. Я побежал следом.

– До Кабула подбросите, уважаемый.

– Садись.

За рулем был Араб, закутанный в яркую клетчатую куфию. Больше я никому не мог довериться…

– Назад садись…. – сказал он, управляя машиной.

Я полез назад. Там была спортивная сумка с кучей чертовски приятных, самых лучших вещей, которые сейчас мне были нужны. Носки и варежки ручной вязки, из собачьей шерсти, и верблюжье одеяло. Только сейчас, оказавшись в тепле, я понял, как я замерз. Большой термос, в котором был сваренный по-бедуински крепкий соленый чай с жиром, густой, как молоко, – вкус отвратительный, но чай был горячий, и только жители Востока знают, насколько он полезен: мертвого поднимет. И лепешки, отличные местные лепешки из земляной печи, и большая банка с урбешем[11], трех ложек которого достаточно, чтобы наесться.

– У казаков баньку истопили, – сказал Араб, не отрываясь от руля, – а мне веники прислали, с эвкалиптом. Есть или пустышка?

– Есть, – с полным ртом, совершенно позабыв о всех правилах этикета, ответил я, – еще как есть. Там и поговорим.

Где же еще говорить, как не в бане? Ни один жучок такого не выдержит.

– А с тобой кто?

Сидевший рядом с Арабом на переднем пассажирском сиденье парень обернулся, и я узнал его по глазам. Они уже не были затравленными, как в горящем пламенем расового погрома Лос-Анджелесе, где он умудрился посадить себе на хвост полицию Эл-Эй, спецназ американского морфлота, а потом еще и с десяток негритянских отморозков.

Потом я его еще встречал, и не раз.

– Салам алейкум, эфенди, – жизнерадостно сказал он, – та санга ее?[12]

– За ха ям, манана, – проворчал я, отхлебывая чай. – Пару фраз из разговорника зазубрил и думаешь, уже аскер? Чего тут делаешь?

Парень пожал плечами. Мы с ним не виделись с операции по ликвидации генерала Абубакара Тимура. Он тогда вел десантную группу.

– Стреляли, – ответил он фразой из кинофильма.

– А то, что на тебе смертный приговор Шуры за Тимура висит, это как?

– Так все мы смертники, – беззаботно ответил он. – Когда кому суждено, Аллах знает. Женился, все надоело, решил это, – парень подобрал слово, – поазардовать. Да и должки старые отдать не мешало…

– Ты мне ничего не должен.

– Должен. Так как, возьмете?

Стервец.

– В отпуске?

– Оно самое. За свой счет. Пока не надоест.

– Звание? Кап-три?

– Обижаете. Кап-два, досрочно.

Идет так же, как и я, – все звания, считай, досрочно. Наверное, самый молодой капитан второго ранга на флоте.

– Ну, пакхейр, пират. Добро пожаловать в наш дурдом.


Далекое прошлое
Северная часть Тегерана, район Шемиран
Ночь на 31 августа 2002 года
Операция «Тайфун»

Для войны сейчас было удивительно тихо…

Они остановили свои машины на обочине дороги, ведущей из Тегерана в элитный горнолыжный курорт Дизин, утром занятый десантниками и горнострелками полковника Георгадзе. Десантная группа численностью до роты оседлала дорогу, перерезав экстремистам и этот путь в эльбрусские горы. Впрочем, экстремисты туда особо и не стремились: выходцы в основном из бедных, пустынных районов востока страны и из южного Тегерана, известного сборника самой отчаянной нищеты, они совершенно не умели действовать в горах, боялись их и не стремились туда. Большей частью они отходили на юг, в бесплодную каменистую пустыню Кевир, частично уже мелиорированную и орошенную, а частью так и оставшуюся бесплодной, выжженной солнцем равниной с проплешинами соляных озер и болот. Выходя из города на открытую местность, они становились легкой добычей для штурмовиков и ночных вертолетов – охотников, постоянно барражирующих над городом и его окрестностями, – и гибли тысячами. Не было ни медицинской помощи, ни воды. Раненых просто оставляли у дороги, где они умирали тысячами, становясь шахидами и следуя в рай. По крайней мере, они так думали. Перепуганные резней и чистками, перепуганные настоящей войной – войны здесь не было больше века, – местные жители не подходили к умирающим, боясь прогневать и старых хозяев этой земли, кровавых бородачей в тюрбанах, и новых, в буро-серой пятнистой форме с диковинно выглядящим оружием. Смерть разгулялась вовсю, а в то же время здесь, в нагорьях, на подступах к богатому району Шемирхан, что переводится как «прохладное место», было на удивление тихо. Только отдаленный стрекот вертолетов да грохот двигателей палубных истребителей-бомбардировщиков, направляющихся восточнее и юго-восточнее на добивание отходящих в сторону Афганистана разрозненных и деморализованных банд, – напоминал о том, что здесь идет жестокая война.

Прямо перед ними торчал черный, уходящий в небеса сталагмит башни Милад, четвертой по высоте башни на европейском континенте, гордости бывшего шахского Ирана. До войны светившаяся как новогодняя елка, сейчас она стояла черная и страшная. С нее координировали бои в городе, но русские не стали бить по ней: позавчера ее захватил спецназ. Даже сейчас, в кровавой схватке за город, русские понимали, что им еще восстанавливать эту страну, налаживать здесь жизнь, и потому старались избежать разрушений везде, где это только было возможно.

Среднего роста, неопределенного возраста бородач стоял в кабине гражданского пикапа марки «Интернэшнл Хэви Дьюти» и смотрел на город через массивный, но неожиданно легкий прибор, объединяющий в себе термооптический и ночной прицелы и лазерный целеуказатель для наведения целей ударной авиации. На данный момент лазер был выключен, работал только фотоувеличитель третьего поколения, превращающий тьму в зеленую, мрачную воду, заливающую черный город. Человек смотрел не на дорогу, по которой можно было въехать в город, а на сам город, расстилающийся перед ним на многие километры. Северная часть города упиралась в отроги Эльбруса, южная же уходила далеко на юг, на три десятка километров, упираясь в каменную пустыню.

Город пал еще вчера. Штурмовые саперные подразделения, усиленные частями морской пехоты и парашютистами, взяли площадь Парадов, прорвались к Голубому дворцу и казармам «Гвардии бессмертных», заняли центр города. Парашютисты заняли аэропорт Мехрабад и примыкающий к нему Экспоцентр, крупнейший в Азии. Над сожженным – нет, не русскими солдатами, а благодарным Шаху персидским народом – дворцом был водружен трехцветный русский флаг. Сегодня днем замолчал позывной штаба сопротивления города. Он работал в южной части города под позывным «Эльбрус-12»: спецназ подтвердил наличие цели на станции метро «Бахман», после чего стратегический бомбардировщик сбросил на цель две противобункерные бомбы весом по пять тонн каждая. Но сопротивление с этим не закончилось: в городе было огромное количество остаточных групп боевиков, бандпособников, палачей шариатских судов, джихадистов из Афганистана и Британской Индии, которым на снисхождение военного трибунала рассчитывать не приходилось, просто людей, которые привыкли держать в руках автомат и лить кровь. Все они старались вырваться из города, залечь на дно, затаиться, сменить документы, спасти награбленное. И конечно, нападали на русских военных и казаков, отчего те стреляли по ночам не задумываясь. Не было никаких сомнений в том, что уже сейчас закладывались и плелись агентурные сети, прежде всего британской разведки, организовывались подрывные и террористические ячейки, вывозилась секретная информация. Была ориентировка и на то, что в городе может находиться сам Махди, неуловимый «двенадцатый имам», с которого все и начиналось. За него была назначена награда в один миллион рублей золотом.

В кузов, схватившись рукой за удобную решетку безопасности, залез еще один человек, на голову выше первого, крепкий, усатый. Он больше был похож на араба, которых было полно и на стороне русских, и против них. Но внешность обманчива: и тот и другой были русскими и относились к одной из многочисленных оперативных групп, заброшенных в регион для подготовки вторжения. Они забрасывались со стороны Каспия и больше недели находились в этом регионе нелегально, готовя высадку спецназа и десант на стратегические точки Эльбруса. Им удалось выжить – в том бардаке, который был до вторжения, никто ничего не знал, каждый амир был хозяином на своей земле, и они были ничуть не более странными, чем другие. Тем более что у них была местная машина, деньги, оружие, они умели говорить на фарси и арабском, представляться моджахедами, борцами за веру. Но сейчас, с приходом русской армии, их камуфляж представлял опасность для них самих же: единственным знаком принадлежности к русской армии был небольшой маяк на крыше каждой из машин, работающий в инфракрасном, невидимом невооруженным глазом спектре света. Но это отлично видно с огромного «Громовержца», тяжелого штурмовика, кружащего над Тегераном, а вот озлобленный и невыспавшийся казак за пулеметом на блоке мог его и не заметить. Да и сейчас инфракрасные маяки не работали.

– Что там? – спросил высокий, который очевидно, был младшим в этой паре.

– Ничего. – Старший взглянул на часы, затем протянул прибор наведения. – Давай, твоя очередь. Смотри внимательнее.

– Есть… – разочарованно сказал молодой.

Время. Они ждали того, чего может и не быть вовсе. Разговор человека, который мог и соврать, как это здесь принято, привел их сюда. Да, конечно, их собеседник не знал о том, что они неверные… пока они его не убили, но он мог принять их за суннитов. А суннитов доминирующие здесь шииты ненавидят еще больше, чем неверных, и солгать им – святое дело…

Старший выпрыгнул из кузова, легко, почти балетным движением, что говорило о его подготовленности. Дверь была приглашающе открыта, пахло кофе… настоящим кофе с корицей и кардамоном, который варился тут же, на кофеварке, питающейся от бортовой сети. У них была хорошая, едва ли не лучшая для таких дел машина. «Интернэшнл-2» – североамериканский пикап, собранный на Аксайском заводе под Ростовом, простой, как мычание, семилитровый многотопливный дизель, питающийся самой скверной соляркой, простые, прямые, словно рубленные топором, формы кабины, делающие бронировку простой задачей, широченные двери – машина была рассчитана на шестерых здоровых мужиков в спецодежде и с инструментом в кузове. Эта машина и в самом деле была частично бронирована и приспособлена под нужды группы специального назначения, но снаружи это была обычная, побитая временем и дорогами разъездная машина – летучка нефтяников или газовиков. Наверное, угнанная.

Между сиденьями на коробе с боеприпасами стояла рация, с виду дубовая, армейская на самом деле, одна из последних моделей. Через переходник она была подключена к тому, что казалось автомобильной антенной, но на самом деле вместе с багажником на крыше представляло собой двусторонний (и на прием, и на передачу) терминал космической системы целеуказания и целераспределения «Легенда». Он позволял принимать и передавать не только координаты целей, но и любые изображения, видео, звуковые файлы в любом формате, как военном, так и гражданском, к этой сети можно даже было подключить полевой ноутбук и выйти в гражданский или военный сегмент Интернета. Еще десять лет назад такими возможностями обладал только командный пункт полка, но прогресс шел быстро, и сейчас даже такая маленькая группа могла общаться напрямую со штабом операции и с Генеральным штабом. Сейчас, впрочем, группа считалась «пассивной» и работала только на прием.

Человек надел наушники, старомодные, массивные, давящие на уши. Закрыл глаза – он был на одной из запасных армейских частот, которые использовал сейчас спецназ.

– Марка один, это Лидер белый, срочный запрос…

– Марка один на связи, тишина в эфире…

Под позывным «Марка один» работал штаб командования специальных операций, по последним данным, он располагался в выставочном комплексе Лашкари рядом с аэропортом Мехрабад, но, может быть, они уже ушли оттуда. «Лидер белый» – скорее всего, спецназ парашютистов, голубые береты…

– Марка один, в районе дворца Голестан ожесточенная перестрелка, здесь толпы вооруженных мародеров и, кажется, пара джамаатов из непримиримых. Просим срочной поддержки. Что там у вас есть? Целеуказание обеспечим, как поняли?

– Лидер белый, запрос принял, передаю вас Главной башне, они направят в ваш район беспилотник или штурмовик, как только будет возможность, прием…

Главная башня – позывной оперативной группы ВВС, они как раз и сидят на башне Милад, откуда просматривается весь Тегеран. С нее координируется вся работа ВВС.

– Марка один, здесь Акула три-шесть, работаем по ОВЦ, сорок седьмой номер, как поняли?

– Акула три-шесть, вас понял, докладывайте.

Акула три-шесть – это, скорее всего, подводные диверсанты, спецназ ВМФ. Черные береты, как у морской пехоты, но это только маскировка, все боевые пловцы маскируются под морскую пехоту. Совершенные отморозки, если ничего не изменили, то их задача – работа по особо важным целям, ОВЦ. Каждая цель идет под своим номером, в списке особо важных – перешедшие на сторону бандитов офицеры шахской армии, наиболее отличившиеся проповедники, из тех, кто засветился на экране, вынося смертные приговоры, лица, по спискам разведки отмеченные как представляющие серьезную угрозу. Морским котикам приказано брать их живыми, но на ухо сказано, что если и мертвыми – никто сильно не расстроится. После того, что они видели по дороге в Тегеран, что видели на флешках, на телефонах, которые изымали у задержанных бородачей, подозреваемых в причастности… как-то на гуманность не тянет, скорее наоборот.

– Марка один, я Акула три-шесть, – по голосу было понятно, что докладывающий очень молод и что ему все это осточертело, – зашли в адрес, у нас тут пустышка. Повторяю: ноль, зеро. Кто бы здесь ни был, он успел убраться как минимум двенадцать часов назад. Просим санкции и нам убираться, здесь на периметре собирается толпа, и не сказать что с добрыми намерениями. Я Акула три-шесть, прием.

– Акула три-шесть, вас понял, зеро зафиксировал, уходите оттуда…

Большая часть разведданных, конечно, ни к черту не годится. Все здесь полетело ко всем чертям, и каждый спасает свою шкуру как только может. Тут, кстати, далеко не все отморозки конченые, просто эти махдисты поставили вопрос так: или ты с нами, или ты против нас. А что бывает с теми, кто против, показывали после каждого намаза по телевизору. Тут, после того как вся эта каша заварилась, только три вида телепередач остались: чтение Корана, намазы в положенное время и трансляции шариатских судов и расстрелов.

– Марка один, я Монолит двенадцать, наблюдаю вооруженную толпу, движущуюся по улице в нашу сторону. Прошу уточнения: мы имеем право стрелять только в ответ или при любой потенциальной угрозе? Прием.

– Монолит двенадцать, дайте предупредительный, и, если не остановятся, стреляйте на поражение по вооруженным людям. Как поняли?

– Марка один, вас понял, исполняю. Я брошу пару светошумовых сначала, возможно, их это остановит.

Рев винтов оглушил, подобно тамтаму, родившись внезапно и словно из воздуха. Четверка винтокрылых штурмовиков вынырнула из-за горного хребта и ушла вниз выполнять боевые задачи в городе. Грохот винтов стих так же быстро, как и появился.

Было непонятно, произойдет ли то, что они ждали. Было непонятно, что вообще будет в самое ближайшее время – их те же вертолетчики могли запросто прищучить по ходу. Или один из «Громовержцев» – отработать парой выстрелов крупного калибра, каждый из которых как выстрел шестидюймовой гаубицы. По правилам для работы они должны были опознаться, зарегистрироваться в сводной таблице и сейчас ждать задания. Но они не сделали этого – долго ждать не придется, дел чертова уйма, а людей, как всегда, катастрофически не хватает. Если они проявятся в сети, их немедленно припашут к какой-нибудь работе, и они не будут на месте тогда, когда это станет нужно.

Было только одно задание. Заложенное в память беспилотника своим человеком в ГРУ, Главном разведывательном управлении, которому эти самые беспилотники и подчинялись. Как только беспилотник увидит, что ему надо, он передаст информацию на Марку один вместе с приказом. Марка один выйдет в эфир и сообщит нужную информацию, не зная, что именно сообщает. После чего они начнут действовать.

А пока остается просто ждать…

Он сам не знал, для чего это делает. Он не знал, почему не доложил о том, что знает, по инстанции, как положено, чтобы организовали операцию. Может быть, потому, что он испытывает глубокое презрение к этим самым «организаторам», не вылезающим из штаба и дающим ценные указания. И он хочет организовать все это сам, чтобы утереть нос этим придуркам. Наверное, как-то так…

Что-то не то в армии. Он это знал, потому что сам был частью армии. Что-то не то в стране. Он это знал, потому что был жителем этой страны. И недавно – он нашел единомышленников. Которые тоже считали, что в стране не все ладно…

Погруженный в свои мысли, он едва не пропустил сообщение, адресованное лично ему. То самое, которого он ждал.

– Марка один запрашивает Быка два-два. Марка один запрашивает Быка два-два.

Рация была дуплексной. Можно было говорить как по телефону.

– Марка один, здесь Бык два-два, на приеме…

– Та-а-ак… Бык два-два, сообщите свой статус. – Оператор был явно озадачен. – Вас нет в сводной таблице.

– Бык два-два, группа центрального подчинения, находимся на севере, прием…

Группа центрального подчинения – означало, что группа подчинена напрямую ГРУ и не работает в интересах оперативного штаба.

– Бык два-два, вас понял. Для вас есть сообщение. Активность на точке три, как поняли. Повторяю: активность на точке три.

Это было то, что они ждали.

– Марка один, вас понял, активность на точке три. Нам нужна возможность работать, как поняли? Опознание по маякам.

– Бык два-два, вы понимаете всю…

– Сынок… – проникновенно сказал человек, – я все прекрасно понимаю. Дай нам дорогу, и мы все сделаем, ясно?

Оператор по здравом размышлении решил не связываться с группой центрального подчинения.

– Хорошо, я дам вам канал с Большой птицей четыре, она работает по северу города. Опознаетесь сами. Имейте в виду: на постах в списках вас нет, вы идете на свой страх и риск.

– Марка один, вас понял…

– Да, Большая птица четыре, вопрос: вы на месте?

– Большая птица четыре, мы по-прежнему на связи…

– Большая птица четыре, здесь Бык два-два, мы просим разрешения зайти в сектор. Мы в районе нагорья, готовы к опознанию.

– Есть, давай, парень.

– Серия по три, до серии десять-девять…

Человек вышел из машины, на счет «ноль» – поднял фонарь и выдал три серии по три коротких включения прямо в небо, да еще через специальный светофильтр, отрезающий видимую часть света.

– Есть, три по три, увидел.

– Верно. Мы работаем по ОВЦ, группа центрального подчинения. Маяки в рабочем режиме, подтвердите.

– Да, пометил вас, можете двигаться…

– Большая птица четыре, премного благодарен…

Человек отключил связь, заорал во всю глотку:

– Так, двинулись! Достаем тарахтелки, все по местам! У нас чертова тьма работы! Пошли, пошли, пошли!

Спецназовцы зашевелились. Из-под брезента появились крупнокалиберный пулемет «НСВ» с ночным прицелом и гранатомет «АГ-40», кургузая смертоносная машинка, способная буквально заплевать противника гранатами. Все это было мгновенно установлено на турели – до этого они были пусты, и тому была веская причина. Дело в том, что они стояли без опознания, а в зоне боевых действий любая вооруженная техника, любые вооруженные люди являлись целью. Если же они держали оружие скрытно, по ним не могли нанести удар, даже если они не выглядели подозрительно. Таковы были правила.

– Готовность на первой!

– Готовность на второй! – крикнули в ответ. «НСВ» с ночным прицелом и автоматический гранатомет – неслабая комбинация.

– Точка три, двигаем! – крикнул человек. – Держитесь нас! Идем тихо!

Головной пикап тронулся с места, проломился через кусты и выкатился на дорогу. Дорога здесь была извилистой, но она вела прямо на главную улицу Тегерана – проспект Шахиншаха Хосейни, идущий через весь город, длиной двадцать пять километров.

Дорога была свободна. Как уже было сказано, в горы уходили немногие, горы почти не бомбили. Да и северные районы… это были богатые районы, и новая власть так до конца и не смогла подчинить их до прихода русских. Люди здесь скрывались, кто-то сорвал все указатели с улиц, часть поменяли так, что они указывали совсем в другую сторону, не раз и не два было, что патрули исламистов, посланные сюда, просто пропадали.

Они заходили в город через Веленджак. Слева от них был район Элахие, один из самых дорогих и престижных районов Тегерана, здесь жили в основном иностранцы, дипломаты, недвижимость тут стоила дороже, чем в любом другом районе Тегерана. Здесь и в близлежащих районах жили в основном не персы, да еще и богачи – вот почему репрессии именно тут были особенно свирепыми. Бедняков здесь звали «живущие на камнях», и когда пришла их власть, они это припомнили…

– Казачий патруль справа. Стоп, – сказал человек. Он держал в руках терминал, на который поступала информация с ударного самолета, барражирующего над районом, хотя оператор этого и не знал. Просто сейчас вся информация направлялась в один общий центр по спутнику, и из этого колодца черпали все, кто имел право. На перчаточном ящике была прикреплена удобная полка с зажимом для документов, и там была прицеплена спутниковая карта этого района города с одним им понятными пометками. Карту они скачали через терминал и тут же распечатали: сейчас все это быстро.

Машины остановились. Фары никто и не думал включать: оба водителя пользовались приборами ночного видения.

Казачий патруль прошел впереди, даже и не подозревая о том, что выше них по дороге.

– Чисто.

– Малый вперед.

Машины снова двинулись.

– Направо.

Они повернули туда, откуда вышел патруль.

– Держать дистанцию. Пять минут.

– Есть пять минут.

Здесь была высотная богатая застройка, частично уже выгоревшая. Когда все окончательно зачистят, найдут в одной из комнат вырезанных владельцев квартиры, в других – туалет. Боевики-исламисты чаще всего были выходцами из бедноты, они не знали, как пользоваться ватерклозетом, им вообще была в корне чужда идея смывать хм… отходы водой, когда у них в районе воды не хватало для питья. Заходили в любую свободную комнату и там гадили на пол.

Машины включили фары, на них также стояли светофильтры, пропускающие только невидимую часть света для работы с приборами ночного видения. В этот район, стоявший уже в нагорье, вложили огромные деньги: дороги здесь проходили не по земле, они были подняты на бетонных быках, где на полметра, а где и на три метра, так, чтобы были ровными и прямыми, а не вихлястыми и подчиняющимися местному рельефу. Здесь были поливаемые газоны и садики, и даже ручьи, питающиеся из пробуренных в предгорье скважин. Неудивительно, что классовую ненависть обитатели местных жилищ вызывали просто лютую. Еще это усугублялось тем, что на севере жили не персы, как в центре города, и не натурализованные и приехавшие на заработки арабы и урдуязычные нищие индусы[13], как на юге, а мазендеранцы (огнепоклонники), азербайджанцы, армяне и евреи…

– Две минуты!

– Две минуты, приготовится! Цель будет слева по курсу!

Патрон в патронник дослан уже давно, остается только снять с предохранителя. Пулеметчик на пулемете старается «не упустить» прицел.

И тем не менее кто-то все же видит их. Кто-то, у кого есть доступ к приборам ночного видения и у кого достаточно высокий уровень подготовки, чтобы выставить скрытые патрули. Их явно засекли через прибор ночного видения, сразу, как они вышли из-за поворота.

– «РПГ» на двенадцать!

Прямо перед ними – скоростная «одиннадцатая» трасса, путепровод, ведущий в гору. Он не поврежден ударами. И на путепроводе стоит какая-то легковая машина, а около нее – вооруженные люди.

– Держитесь!

Водитель на головной резко вывернул руль. Ракета «РПГ», пущенная с путепровода, бьет по центру автострады, черный фонтан взрыва, справа трескается стекло, видно очень хреново. То ли опыта не хватает, то ли людей нет, то ли вооружения, но гранатомет у засадной группы только один, второго нет. Головная машина резко уходит в сторону, ударяется об отбойник. С путепровода летят пули. Канонир на второй машине открывает огонь из автоматического гранатомета, очередь ложится точно по отбойнику путепровода. Серия вспышек, дым – и боевики затыкаются.

– Подавлено! Подавлено!

– Продолжаем движение! Доложить о потерях!

– Дамир ранен! Черт, он ранен!

– Оказать помощь, продолжать движение!

Остановиться, даже здесь, – смерти подобно. Русские слишком долго пробыли на Востоке, чтобы помнить всегда: движение – это жизнь. Остановился – через пять минут начнет собираться толпа, через пятнадцать – ты уже никуда не уедешь, через полчаса тебя гарантированно разорвут на куски.

Машины вырываются из-за путепровода, вслед им строчит одинокий автомат. Его даже не пытаются подавить.

– Тридцать секунд, слева!

– Пулемет на десять часов!

Из одного из высотных бетонных зданий по дороге трассерами, непрерывным огнем открывает огонь пулемет. Пулеметчик хороший: первые же пули приходятся по кабине головного пикапа. Человек, сидящий на правом переднем, успевает выскочить из теряющей ход машины, катится по бетону. А вот водитель не успевает. Дорога здесь возвышается над местностью примерно на два метра, но здание находится еще выше в гору, метров на пять, и до него не меньше ста метров. От здания открывают огонь несколько автоматчиков, расстреливая трассу.

– Крупнокалиберный, огонь! Гранатомет, огонь!

Но команды ждать и не стоит: и за пулеметом, и за гранатометом испытанные люди. Крупнокалиберный пулемет бьет по позиции пулеметчика боевиков в угловой комнате здания, трассеры размером с футбольный мяч врезаются в стену, все покрывается пылью, пулемет замолкает. Автоматический гранатомет накрывает позицию боевиков у входа в здание, там тоже все покрывается дымом и вспышками разрывов. В отличие от русских у боевиков, прикрывающих ОВЦ, похоже, негусто с тяжелым вооружением.

Кто-то, тяжело топая, подбегает, помогает подняться.

– Отстань, я сам…

Человек поднимается. Открытой стрельбы нет, но надо действовать как можно быстрее.

– Все целы?

– Мехмет мертв!

Это не так страшно. Мехмет – бывший шахский гвардеец, хорошо знающий город, он избежал кровавой расправы на стадионе и прибился к ним, к русским, чтобы выжить. Его сделали водителем, он хорошо знал город и умел пользоваться ПНВ, потому что служил в секретной полиции САВАК. Но смерть таки не отпустила, догнала, забрала, что ей полагается, даже сейчас, когда город со вчерашнего дня наш. Что остается сказать? Это предопределено Аллахом, и он сделал, как пожелал, только и всего.

– Так. Машина два, на тот съезд, через стоянку, занять позицию на той стороне здания. Нельзя допустить, чтобы кто-то удрал. Мы заходим спереди. Дамир, как ты?

Здоровяк татарин держится:

– Все в порядке, господин майор.

– Так, пошли, пошли, пошли!

Труп водителя просто выбрасывают на бетонку, обе машины сворачивают на съезд. За одной из них прячется штурмовая группа.

– Бык два-два, здесь Большая птица четыре, вопрос: почему не докладываете о контакте? Что происходит, вам нужна помощь? Мы зафиксировали перестрелку.

Черт, этих только и не хватало…

– Птица четыре, здесь Бык два-два, мы справляемся своими силами. У нас убит проводник и один раненый, потери противника – около десяти единиц, десяти единиц. Вопрос: что вы видите? Есть движение в секторе?

– Бык два-два, движения не наблюдаем, пока все тихо, но это может измениться в любую минуту. Докладывайте о том, что вы делаете, как положено, здесь отморозки не нужны, как поняли?

– Птица четыре, понял вас.

– Контакт справа!

– Твою мать, контакт с фронта!

Справа на стоянке появляется еще одна машина, седан, она резко тормозит и, из нее выскакивают вооруженные люди. Один из них уже на колене с «РПГ», направленным на пикап. Из окон первого этажа открывает огонь пулемет.

Пулеметчик на крупнокалиберном в долю секунды делает свой выбор и открывает огонь по автомобилю справа. Гранатометчик так и не успевает выстрелить, пули сбивают его, гранатомет то ли взрывается, то ли еще чего, то ли взрывается сама машина, но боевики ничего не успевают сделать. Гремит взрыв, и огонь прекращается. Прекращает работу и крупнокалиберный пулемет: пулеметчик, отреагировав на угрозу справа, подставил свой бок пулеметчику из здания.

Проскочивший к самому зданию командир, уловив момент, аккуратно забрасывает прямо в окно, откуда пулемет ведет огонь, термобарическую гранату. Глухо хлопает взрыв, пламя вышибает остатки окна – как дракон дохнул огненным дыханием.

– Справа чисто!

– Слева чисто!

– По фронту чисто!

– Командир, это Двойка.

– На приеме.

– Мы их взяли. Пытались смотаться. Держим.

– Вас понял, иду к вам.

Сделав рукой неопределенный знак – мол, порядок наведите, – командир направляется пешком на обратную сторону здания. Он в принципе предполагал, что так будет. В критической ситуации этот урод, оставив своих нукеров на прикрытии в качестве смертников, попытается смотаться через заднюю дверь. Там-то его и можно будет брать…

Второй пикап стоит за зданием, здесь тоже автомобильная стоянка, автомобилей на ней совсем немного. У стены спецназовцы держат под прицелом четверых, женщина, пацан лет десяти и двое мужчин. Один пожилой, другой молодой.

Командир посветил фонарем. Так и есть – информатор не соврал.

– Шау бахайр, эфенди полковник[14].

Полковника Резу Шахрани, командира подразделения «Гвардии бессмертных», охранявшего шахский дворец, не узнать. Он сильно поседел, не брился, наверное, с тех пор, как все это началось, только кое-как подстриг бороду, так что теперь она растет как бы клочками, и точно так же волосы. Глаза затравленные, злые, одежда обычного человека, перед ним – сумка и автомат Калашникова, то есть продолжает сражаться. Рядом, вероятно, его старший сын, но он не армейский, учился в университете, когда все это началось. Женщины, вероятно, жена и дочь.

– Салам. Что тебе надо, русский?

– Сражаетесь, полковник?

– Кто-то должен, когда вы не хотите.

– Мы не хотим? Ну я же здесь.

– Поздновато.

– Ладно, нам, татарам. Где закладка? Куда ее вывезли?

– Какая закладка?

– Не прикидывайтесь, мы оба это знаем. Закладка. Та самая, которую шахиншах держал при себе. Его во дворце не было, когда все это началось, но ведь закладка была, верно? Поверить не могу, что вы ушли из дворца, не взяв ее. Итак, где закладка?

– Не знаю.

Командир группы вскидывает руку, в ней неизвестно откуда взявшийся небольшой, но мощный пистолет. Сын полковника падает как подкошенный, мать с криком бросается к телу, начинает выть…

– Ответ неправильный. Вторая попытка.

– Аллах накажет тебя, русский. Накажет вас всех…

Гремит еще один выстрел: женщина дергается и так и замирает безжизненно на теле только что убитого сына.

– Попытка номер три. – Пистолет смотрит на девочку лет десяти.

– Генерал… генерал знает! Клянусь Аллахом, не знаю! Генерал и его люди забрали все! Это не я!

– Какой генерал?

Полковник облизывает губы. Ему страшно. Страшно произнести даже имя того, кто недавно был личным карателем Шахиншаха, хотя Империи больше нет, и Тегеран лежит в руинах, и каждому осталось спасать то, что еще можно спасти.

– Где генерал? Где он прячется? Неужели ты думаешь, что жизнь дочери стоит того?

Полковник облизнул губы.

– Мы должны встретиться.

– Где?

– Деревня. Севернее Казвина. Больше я ничего не знаю, клянусь…

Командир презрительно сплюнул на бетон.

– Если бы ты больше убивал и меньше умолял, здесь такого не было бы, козел сраный. Мешок – и в машину.

– А эту? – Спецназовец показал на девочку.

– Тоже. Лишней не будет.

Спецназовцы выполнили приказ, и в этот момент заработала на прием рация.

– Господин майор, у нас тут проблемы с фронта здания. Вы нам нужны, прямо сейчас.

– Сейчас иду. Уберите здесь все.


Первое, что он увидел, – это свет. Яркий луч прожектора, высвечивающий их подбитый пикап, как чужой бомбардировщик в ночном небе. И черт его побери, если этот прожектор не спарен с пулеметом. Прожектор был установлен на носатом трехосном бронеавтомобиле казаков, перекрывшем выезд с трассы, но это было еще полбеды. Настоящей бедой были два тяжелых четырехосных бронетранспортера, точнее, он опознал колесные высадочные средства морской пехоты. Скорее всего, услышали стрельбу и выслали группу немедленного реагирования. По пути встретили и казаков, спешащих сюда же. А хуже всего то, что казаки и морская пехота – два совершенно разных подразделения и два командира, с двумя договориться намного сложнее, чем с одним. Если он не придумает что-то существенное, что-то правдоподобное, если кто-то из офицеров пойдет на ту сторону здания, увидит тела или даже кровь и заинтересуется… произойдет настоящая катастрофа. Только что он совершил серьезное воинское преступление, вполне достаточное для отстранения от командования и передачи дела на рассмотрение трибунала. Расстрелял сдавшихся гражданских! Это совсем не то, что разрешено делать даже спецназу, и если все это попадет в бумаги, если этим займется военная прокуратура, то ему ничего не останется, как стреляться, чтобы не подставить остальных.

Луч света мгновенно переместился на него, он поднял руки.

– Командиру подойти к нам! Остальные – на месте! Не двигаться!

Потом пошло то же самое на фарси, нужные фразы уже выучили.

Командир пошел по подъездной дорожке вниз. Чем ближе, тем лучше становилось видно, что происходит на дороге. На казачьем бронетранспортере не пулемет, а двадцатитрехмиллиметровая автоматическая пушка. На одном из бронетранспортеров морской пехоты башня от «БМП» с тридцатимиллиметровой пушкой, на другом – комбинация из двадцатитрехмиллиметровой и автоматического гранатомета с удлиненным стволом. Все пушки развернуты в разные стороны, морские пехотинцы и казаки разбежались по позициям, держа под прицелом все направления. Он увидел снайпера морской пехоты, который держал под прицелом его самого, укрывшись за высадочным средством.

Навстречу ему пошел командир отряда морской пехоты. Здоровый, из таких, которые быка на плечи подымут, черный берет под погоном, на голове нет положенного защитного шлема – обычное для морской пехоты ухарство и пренебрежение к смерти. На боку – автомат, стволом вниз.

– Кто такие? – спросил он. – Документы.

– Сначала ваши.

– Вы как разговариваете со старшим по званию? Встать, смирно!

Морпех был на одно звание ниже, всего лишь капитан по адмиралтейству. Вместо ответа он презрительно плюнул на бетон.

– Ты мне тут ногами не семени, старший по званию. Ты и твои люди – для меня духи, хорошо вооруженная банда в моей зоне ответственности, ясно? Или документы, или рылом в бетон, пока беда не случилась, дошло?

Командир достает документы.

– Читать-то умеешь, капитан по адмиралтейству?

– Да куда нам. Мы люди простые. Ты стой спокойно, а то…

Капитан по адмиралтейству выполняет свою работу привычно. Он уже повидал здесь ад во всех его обличиях – и растерзанных людей, и смертников, и какой только хрени не повидал, – и потому даже угрожает он устало-буднично. И его люди десять раз не будут думать, прежде чем открыть огонь, своих они уже теряли и знают простую и не требующую доказательств аксиому войны: хочешь жить – бей первым…

– Ну?

– Гну. Что-то я таких бумаг и не видал раньше. По позывному ты кто, обзовись?

– Бык два.

– Что-то я не помню таких.

– Это потому, что мы группа центрального подчинения. Глаза разуй. Подчиняемся напрямую Генеральному штабу. У нас своя сводная таблица.

Капитан качает головой.

– И что вы тут делаете, в моей зоне ответственности?

– Не твое дело. Хочешь – выясняй у командования.

– Дай-ка, капитан…

Уверенная рука перехватывает документы. Попал…

Это, похоже, командир казачьего патруля. Целый есаул, мать его, да еще, судя по ухваткам, в армии не последним по званию был. Дело в том, что в казачьих войсках немало тех, кто выслужил выслугу в армии, да и не просто, а день за два и день за три, то есть в зонах боевых действий. Такой вот выходец из спецназа или морской пехоты может положенные двадцать лет еще до тридцатника выслужить. И куда идти? На гражданке воротит все – остается идти в казаки. И вот такой сорокалетний есаул, имеющий за плечами иногда по двадцать лет выслуги в горячих точках и связи на самом верху среди тех, кто до генерала выслужился и его помнит, может класть на кого угодно с прибором.

– Вам кто эти документы выдал?

– Это документы прикрытия. Соображать надо.

– Соображаю. Перед тем как работать в чьей-то зоне ответственности, надо опознаться, сообщить о своем присутствии. Вы что, устав забыли?

– Мы не по уставу работаем.

– А вот сейчас вас сопроводим до комендатуры, пусть там с вами и разбираются. Мало мне тут духов непуганых, подавай еще своих… ухарей.

– Выйдите на Марку…

– Выйдем, выйдем. Из комендатуры. Если вы при всех правах, так извиняйте покорно, а если нет, так и нечего мне тут воду мутить.

И в этот момент справа гремит спасительный взрыв. В садике из камней и низкорослых местных горных сосен взрывается минометная мина…

– Твою мать, обстрел! Обстрел!

Командир морпехов бросается к своей машине. Казак сует документы.

– Уматывай, паря. Чтобы не видел тебя тут больше…


Бывшая Персия, Казвин
1 сентября 2002 года

Город Казвин относительно небольшой – всего около полумиллиона населения, находился северо-западнее Тегерана на стратегической автодороге Тегеран – Тебриз – Ереван. Обычный город в Приэльбрусье, тут рядом был крупный цементный завод, а в самом городе – несколько заводов ЖБИ и стройматериалов – обслуживать строительство в Тегеране и Куме. После свержения шаха этот город отказался подчиняться временному правительству и объявил себя на осадном положении, после чего было совершено несколько попыток его штурма, бестолковых и предпринятых полевыми командирами, а не по решению Шуры. Все эти попытки провалились. Сейчас население этого города увеличилось примерно в полтора раза за несколько дней – беженцы. На картах командования город и прилегающие районы числились как «договорные»: сразу после начала «Тайфуна» местные жители вышли на русское командование и заявили о признании русской власти, после чего их оставили в покое. Зачистку здесь не проводили и даже не пытались провести, местные дали гарантии, что в городе нет боевиков, а мест, где следовало провести зачистку, было достаточно и без этого. На оперативных картах город числился «зеленым»[15], то есть безопасным, такой вот каламбур. Однако, как известно, в тихом омуте…

Два автомобиля, держась на расстоянии прямой видимости друг от друга, но и не приближаясь друг к другу слишком, чтобы их невозможно было расстрелять одновременно из засады, кои на этих дорогах не редкость, ранним утром 1 сентября держали путь от взбудораженного Тегерана, одного из крупнейших городов Азии, к Казвину. Во всей огромной Империи был день знаний, но здесь, на ее новых рубежах, знаниями и не пахло…

Войск здесь не было, армия прошла южнее, и дорога была забита беженцами. Забита, потому что топлива не было, машины встали: в стране, входящей в десятку крупнейших в мире газо– и нефтедобытчиков, на колонках не было никакого топлива, ни за какие деньги. Люди просто жили у обочины дороги, у своих машин, подхваченные с места жестоким вихрем войны, и взгляды, какие они бросали на идущих рядом с дорогой два пикапа с вооруженными людьми, были отнюдь не добрыми…

Беженцы – те из них, которые появились первыми, – жили здесь уже неделю, с самого начала наступления русской армии, когда стало понятно, что никакие шахидские атаки, никакие людские волны, никакое умоисступленное поминание Аллаха по несколько раз в минуту не остановит накатывающийся на страну вихрь наступления одной из самых мощных сухопутных армий мира. Люди бросились бежать, что показательно – бежать не на Восток, в Афганистан, в котором по-прежнему был почти чистый шариат, а на Запад, навстречу наступающей русской армии в надежде, что помогут. Но помощи пока еще не было, и бензина не было, и вот они обосновывались здесь, в прохладных предгорьях Эльбруса, копали землянки, выставляли палатки из брезента, сорванного с тентованных грузовиков, как-то решали вопрос с пищей. Конечно, среди них были и те, кто бросил оружие и попытался скрыться от возмездия… кому-то это даже удастся. А остальные… просто пытались выжить и ненавидящим взглядом провожали машины ехавших по делам вооруженных людей. Нет, они не ненавидели русских, они ненавидели всех. Люди с оружием взбунтовались и стали решать, как должно жить все общество. Люди с оружием стали загонять безоружных людей на стадионы и расстреливать их. Люди с оружием сделали оружие единственным аргументом, единственным законом, какой только был на многострадальной этой земле, и всего за пару месяцев заставили людей с грустью вспоминать привычный страх при Шахиншахе (потом это додумаются назвать рабским сознанием персов, хотя персы очень гордые люди). И теперь пришли другие люди с оружием, но обычные люди уже не верили, что все будет хорошо. Им было ненавистно теперь любое оружие…

А жизнь шла своим чередом, и дорога вела туда, куда она и была построена, – в город Казвин. Под колесами была грязь, куски бумаги с коричневыми мазками посредине, в окнах мелькала бесконечная череда автомобилей и самодельные палатки на фоне величественных горных пиков Эльбруса. Было грустно и мерзко…

На передней панели замигал красным огоньком вызов рации. Она была замаскирована под магнитолу, стандартную автомобильную магнитолу, вот почему играла не она, а магнитофон. Пассажир на переднем сиденье сунул руку в бардачок, достал переговорное устройство.

– Бык два-два, это Бык два-один, прием.

– Бык два-один, что там у тебя?

– Пока ни хрена.

– Время установить контакт. До города километр с небольшим…

– Согласен. Сейчас остановимся…

Водитель головной машины остановился.

Пассажир осмотрелся, только потом вышел. Беженцы, до которых было метров сто, видимой агрессии не проявляли, оружия тоже не было видно. С заднего сиденья достал гарнитуру рации… настроил…

– Марка три, вызывает Бык два-один, мы примерно в километре от Казвина, работаем штатно, прием…

– Бык два-один, вижу вас, вас понял, продолжайте…

Пассажир машины несильно стукнул по капоту, привлекая внимание водителя, до этого настороженно смотревшего по сторонам, потом показал большой палец. Все идет по плану.

– Марка три, у нас есть работа в городе, нам нужно прикрытие. Работа очень серьезная, поэтому большая птичка нас бы очень устроила, прием.

– Бык два-один, отрицательно, все птички в гнезде, прием. Я могу перенацелить на вашу поддержку ударный беспилотник, но это все. Прием.

Это было не так уж хорошо… ударный беспилотник документирует все, что происходит внизу. С другой стороны, все можно будет правильно истолковать, ведь с виду все выглядит правильно.

– Марка три, вопрос, чем располагает беспилотник, прием.

– Бык два-один, у вас будут четыре противотанковые ракеты, из них две с термобарической головной частью. Доступное время два часа, больше ничего нет. Большие птички поднимутся только по темноте, как поняли.

За неимением гербовой…

– Марка три, мы не можем ждать. Условия принял, посмотри, что дальше по дороге, прием…

– Бык два-один, с вашей стороны блокпост на въезде в город. Восемь человек, два транспортных средства, одно из них с пулеметом в кузове. Один пулемет, два автомата, гранатометы. Обозначены как дружественные, это местное азербайджанское ополчение. Пароль на сегодня «Закат», как поняли, прием.

– Вас понял, Марка, продолжайте, прием.

– Сегодня город кажется тихим. Местные не пустили сюда боевиков, создали отряды милиции. Наших на земле нет, есть договоренность о поддержании порядка своими силами, как поняли?

В тихом омуте…

– Марка три, вас понял, мы намерены въехать в город, прием.

– Бык два-один, вас понял, присмотрю. Поосторожнее там, город договорной. Стандартная схема действий, верно, прием…

– Марка один, подтверждаю, стандартная схема действий. Конец связи…


– Внимание!

– Бык два-два, внимание!

– Есть. Видим.

– Не стрелять без нас.

– Понял.

Первый пикап плавно затормозил около импровизированного блокпоста, выставленного местной милицией. Сидевшие в нем люди казались мирными, то ли геологи, то ли путешественники, вот только пассажир держал под рукой зажатый коленями пистолет-пулемет «П-2000» калибра 5,45×28, готовый пустить его в ход, как только что-то не понравится, и точно такой же пистолет-пулемет был у водителя. Эта машинка с магазином на тридцать и пятьдесят патронов была хороша тем, что позволяла стрелять с одной руки очередями, и стреляла быстро и чисто. Впрочем, заросшие бородами боевики казались дружелюбными, тот, кто стоял за турельным «ДШК» в кузове тяжелого пикапа, даже не сделал попытки прицелиться в остановившуюся на проверку машину. Те, кто грелся у горящего кухонного костра, и вовсе не обратили на подъехавших никакого внимания.

Один из милиционеров, бородатый, с автоматом Калашникова в руках, подошел к машине со стороны водителя навстречу опустившемуся боковому стеклу.

– Ас салям алейкум, – поприветствовал подошедшего водитель словами, которые были приняты у арабов, а не у персов.

– Ва алейкум ас салам, уважаемый. Куда держишь путь?

– Строго на закат, друг. Строго на закат.

Бородач улыбнулся. Азербайджанцы в этой стране составляли большинство по всему северу Персии, причем не то чтобы были угнетаемым меньшинством… просто все персы знали, что они азербайджанцы. И этим все сказано. Это несмотря на то, что супруга Шахиншаха была этнической азербайджанкой, самая красивая певица и актриса страны тоже была азербайджанкой. Сейчас они взяли в руки оружие, но подняли его не против русских, а против персов и афганцев, надеясь в новом государстве хотя бы на автономию.

– Ты держишь правильный путь, друг, и да хранит тебя Аллах в пути. Сигарету?

– Нет, спасибо. Ашрары в городе есть?

– Нет, нет, русский, их здесь нет. Мы всех выгнали. Здесь нет никого из ашраров.

Русский улыбнулся боевику:

– Тогда мы будем твоими гостями, верно, брат?

– Проезжайте, проезжайте… А та, вторая машина, которая едет за тобой, – там тоже те, кто идет на закат?

– Да, и там тоже… Так мы поехали?

– Поезжайте… И да хранит вас Аллах…

– И тебе, брат, пусть поможет Аллах на твоем жизненном пути, и пусть он приведет в порядок все дела твои…

Милиционер отступил от кабины, и водитель нажал на газ. Пассажир, обернувшись, доложил:

– Бык два, прошел.

Машины свернули вправо. Город выглядел почти безжизненным, совсем не таким, каким положено быть восточному городу, – шумному, суетливому, с базарами, с дуканами, с азартным торгом. Многие дукандоры решили, что возможный заработок не стоит товара, а то и жизни, которые могут забрать лихие люди, и не открылись, окна были закрыты металлическими ставнями. Машин почти не было – нет топлива…

– Здесь налево. Осторожнее…

Везде был мусор – типичный признак войны или неблагополучия. Как только рушится государство или то, что походило на государство, первым делом перестают вывозить мусор. На улицах не было живности: ни птиц, ни кошек, ни тем более собак. То, что нет собак, – это даже хорошо, собаки – одна из проблем в их нелегкой профессии. Но укушенный собакой пролетает мимо рая, и здесь стараются не рисковать.

Они катились по улице, широкой, торговой. Рокот дизелей отдавался от стен, со всех сторон за ними наблюдали испуганные, любопытные глаза. Вероятно, они были первыми русскими солдатами в городе. Редкие прохожие жались к стенам…

– Направо… черт!

Назад сдавать было уже поздно: в проулке не развернуться, очень узко и неизвестно откуда появившаяся вторая машина блокирует путь назад.

– Пока не стрелять. Внимание…

Пассажир взялся за рацию.

– Марка три, прием.

– Бык два-один, наблюдаем препятствие перед вами. До один – ноль боевиков, невооруженный автомобиль, прием.

– Подтверждаем. Идем вперед. Решение? Прием.

– Могу отработать, прием.

Решение нужно было принимать быстро. Немедленно.

– Идем вперед. Попытаемся пройти, прием.

– Вас понял. При контакте сдайте назад. Они у нас на прицеле, прием.

– Принял. Конец связи.

Машины двигались на предельно малой. Было видно, что люди, стоящие у перекрывавшей дорогу машины, вооружены.

– Бык два-один, я Бык два-два. Дорога сзади перекрыта.

– Принял. Если начнется, попробуй прорваться.

– Есть.

Пассажир толкнул водителя локтем в бок.

– Гранатомет. Справа вверху. Третий этаж.

– Есть.

Головная машина остановилась, следом за ней остановилась и вторая. Водитель головной машины врубил заднюю передачу – прорываться вперед было бесполезно, грузовик… кажется, британский «Бедфорд», с места не сдвинешь.

Боевики подошли к машине, оружие они держали в руках, но в машину не целились. Один из них склонился к опущенному боковому стеклу.

– Ас салам алейкум…

Говорил он как-то растянуто, как будто перед этим ширнулся или забил косячок.

– Ва алейкум…

Боевик внезапно рванул на себя ручку двери, пытаясь открыть ее, но она оказалась заблокирована изнутри. Осознать то, что открыть дверь и вытащить из машины кяффира не получается, он не успел. В голове сверкнула ослепительно яркая вспышка, и боевик повалился на дорогу, мертвый…

– Контакт! Назад, назад!

– Здесь Марка три, вижу вас, беспилотник готов к удару. Давайте назад!

– Вторая машина, назад! Прорывайся!

Вместо того чтобы сдать назад, водитель головной машины нажал на газ со всей дури, прорываясь вперед, и вывернул руль. На глазах изумленных боевиков таранным бампером головной пикап проломил непрочную стену здания и с ревом вломился внутрь, скрывая кабину от автоматного огня…


Гранатометчик «справа вверху» выстрелил, но и для него резкость, с которой большой грузный пикап кяфиров рванулся вперед, была неожиданностью. Боевикам, когда отправляли их на задание, сказали, что кяфиров желательно взять живыми, но если не получится – иншалла, на то воля Аллаха, – можно и мертвыми. Поэтому гранатометчик сначала целился в моторный отсек, но когда загремели выстрелы и один из братьев упал замертво, он перевел прицел на пассажирский салон, намереваясь поразить сидящих в машине ракетой через крышу. Однако ракета попала не в пассажирский салон, а в самую корму машины. Сверкнула вспышка, и у машины, в которую он стрелял, вздыбился столб разрыва, но ход она не потеряла.


– Из машины! Быстро!

Водитель и пассажиры головной машины, прикрытые от пуль обвалившейся стеной, начали выбираться справа.

– Под машину! Укрыться! Живо!

В этот момент где-то там, на высоте, беспилотник выпустил ракету, и она ударила в проход, прямо под ноги боевиков, лопнув вспышкой с температурой в две тысячи градусов Цельсия.


Наконец все утихло. По ним никто не стрелял.

Командир группы поднялся на ноги, закашлялся – разрыв поднял в воздух чертову тучу пыли, дыма, и просто удивительно, как еще здание не рухнуло. Подтянул повыше цветастый арабский платок – шемах, прикрывающий рот и нос, посмотрел вперед, туда, где была засада. Ничего не увидел, только стену пыли, дыма, битого кирпича, и в этой мути впереди что-то горело… пламя было похоже на огонь маяка в плотном, как вата, тумане.

Машине явно конец. Некстати.

– Все целы?

– Черт… Вот это врезали…

– Свяжись с Маркой. Продолжаем путь пешком. И посмотрите, что там со второй машиной.

Они были в каком-то помещении, стену которой они проломили машиной и буквально вломились. В любой момент крыша могла рухнуть им на голову.

– Слон, контролируй пролом. Слон!

– Да! Так точно.

– Лютый, найди, как нам выбраться на улицу, осторожнее.

– Так точно.

Парень, которого назвали Лютый, подошел к двери, примерился, быстро и сильно саданул ногой чуть пониже замка. Растяжки он не боялся, ее просто не успели бы установить. Договорной город, договорной район – зачем тут растяжки? К тому же кто мог знать, что они вломятся именно в это здание.

Улица была пуста. Немногочисленные прохожие бежали к месту взрыва.

– Роу! Роу![16]

Он потряс автоматом, и этого оказалось достаточно: люди решили не вмешиваться. Но в любой момент могли появиться местные милиционеры, у них будет и оружие, и пикапы с пулеметами. И вряд ли они будут рады тому, что стреляют в городе, и задание точно сорвется.

– На улице чисто!

Они перебежали улицу. Нырнули в грязный проулок… город был чертовски грязным сам по себе. Обычный промышленный город в необычных обстоятельствах.

– Бык два-два, это Бык два-один, сообщи местонахождение и статус.

– Бык два один, машина на ходу, но на честном слове. Мы прорвались, информатор с нами.

– Хорошо, работайте по запасному варианту. Мы попробуем подойти к цели пешком.

– «РПГ» на два!

Они бросились на землю и за укрытия. Ракетный снаряд «РПГ» долбанул в землю, но они успели укрыться. Стреляли с крыши.

– Цели по фронту!

– Огонь на поражение!

Застучали автоматы. У русских были приставки к прицелам – простейшая вещь, что-то вроде перископа, но они позволяли стрелять из укрытия, высунув только оружие. У местных такого не было.

– Бык два-один, здесь Марка три, выйдите на связь немедленно.

– Марка три, это Бык два-один, на связи, прием.

– Бык два-один, я получаю картинку. Что там у вас происходит, прием?

– Марка три, мы нарвались на засаду, они явно ждали нас. Потерь нет, двигаемся в сторону цели пешком, подавляя сопротивление.

– Бык два-один, вы там осиное гнездо разворошили. Наблюдаю движение со всех сторон от вас. Район договорной.

– Марка, я это уже слышал. Здесь особо важная цель, мы должны взять ее.

– Бык два-один, ваши предложения, прием?

– Марка три, мы продвинемся до объекта и выполним задание. Бык два-два сохранил машину, он перекроет пути отхода, мы пройдем пешком и сделаем, что должны. Затем найдем транспорт и покинем город. Вы дадите нам направление, прием.

– Бык два-один, принято. Беспилотник над вами, канал связи два – два – семь – один – пять – три – пять, раздел. У вас один ноль пять минут, дальше птичка уйдет на дозаправку, и это без вариантов, учитывайте это, прием.

– Марка три, принято. Настройка на два – два – семь – один – пять – три – пять, раздел. Конец связи.

Командир группы набрал полученный код на своем коммуникаторе, и на экране появилась картинка прямой передачи – просто отлично. Затем осмотрел своих людей. Их было четверо, считая его самого, и их не отягощал информатор, которого надо было тащить за собой и смотреть, чтобы его не убили и чтобы он не сбежал. У них было три автомата с подствольниками, у Слона, их пулеметчика, «ПКМ» с коротким «штурмовым» стволом, складным прикладом и «вертолетной» системой питания – лента на шестьсот патронов и рюкзак. Тяжело, но удобно – не надо думать о перезарядке.

– Времени нет. Духи активизировались, они знают, что мы здесь. Либо это племенное ополчение, либо жандармерия. Продвигаемся пешком, надо выполнить задание. Если нет вопросов, вперед.

– Они нас ждали… – мрачно сказал Лютый, – там, в том переулке, они нас ждали, мать их. Это не просто так.

– С этим потом. За мной. Лютый, идешь первым. Я вторым, навожу на цели. Слон замыкающим. Нам надо пройти этот дом, и мы подойдем к цели вплотную. Смотрите, куда стреляете. Вопросы?

– Никак нет.

– Двинулись…


Здание. Первым делом надо было пройти через него: окружной путь идет по улице, крыши здесь плоские на арабский манер, и на каждой может сидеть снайпер или ракетчик. Они знают город, знают улицы, может быть, и пристреляли их. А вот в искусстве ближнего боя, в штурме помещений они однозначно проиграют тем, кто тренировался в этом каждую неделю…

Идущий первым Лютый сменил автомат на пистолет-пулемет с глушителем, автомат он закинул за спину. Биток достал гранату и аккуратно просунул ее в дыру между косяком и перекосившейся дверью. Граната была «РГО».

– Бойся!

Гулко, утробно грохнуло, ударная волна окончательно сорвала дверь с петель. Искореженная дверь отлетела в сторону.

– Не бойся.

Лютый, пригнувшись и держа на изготовку пистолет-пулемет, сунулся внутрь, на полу что-то лежало, сильно похожее на иссеченного осколками человека: чтобы не думать, Лютый выстрелил в него, две пули хлестко ударили лежащую на полу кучу. Биток хлопнул его по плечу, и Лютый пошел дальше.

Коридор… темный и узкий, здесь вообще все дома так строят. Никакого освещения и никого.

– Бык два-один, как принимаете?

Лютый услышал: система позволяла принимать информацию и внутри здания, еще двадцать лет назад это было невозможно.

– Принимаю четко и громко.

– С противоположной стороны в здание вошла группа агрессоров, до один ноль единиц. Вооружены «АК». Перед зданием активность.

– Марка три, вас понял. Мы справимся.

– Бык два-один, принято.

Лютый, не оглядываясь, показал на пальцах ситуацию идущему за ним Битку. Свободная рука – кулак с оттопыренным вниз большим пальцем, как на римских гладиаторских поединках, – противник, дружественные силы обозначаются большим пальцем вверх. Два раза по пять пальцев – десять единиц. Биток снова хлопнул Лютого по плечу. Остальные шли следом.

Где они…

Они вышли из-за поворота – коридор поворачивал вправо – и увидели боевика.

Увидели, потому что у них были приборы ночного видения, а вот у боевика их не было. Тем не менее чутье человека, имеющего боевой опыт, может заменить любой прибор. Боевик почувствовал, что впереди кто-то есть, и вскинул автомат. Выстрелить не успел: Лютый уже держал пистолет-пулемет на изготовку и короткой очередью отправил ашрара туда, куда он так хотел попасть, – к Аллаху.

Труп боевика упал назад, и те, кто мог быть в коридоре, откуда появился этот боевик, не могли этого не видеть, если они там есть. Лютый бросился вперед, желая оказаться рядом с углом, проскочить простреливаемый коридор раньше, чем это сделают остальные боевики. Он помнил, что их десять человек, может, и больше. Одного он уложил – осталось как минимум девять, как минимум потому, что в здании могли быть еще боевики.

Успел – занял позицию у противоположной стены, прикрывая Битка. Биток проскочил дальше, выскочил в коридор с ручным пулеметом.

– Аллах Акбар!

Громыхнула очередь, ответного огня не последовало.

Встревоженный Лютый выскочил в коридор. Биток прижался к стенке, держа на изготовку пулемет, он был жив и даже не ранен.

Дверь! Дверь нараспашку!

Не дожидаясь, пока те, кто заорал «Аллах Акбар!», догадаются выкинуть в коридор гранату, Лютый бросил в проем свою гранату, но Биток опередил его, успел сделать раньше. Если есть возможность, желательно в помещение закидывать по две гранаты, не по одной. Одну могут обратно выкинуть, две – не успеют.

Громыхнуло сдвоенным взрывом, Биток бросился вперед, перекрестил комнату пулеметной очередью. Следом к противоположной стенке проскочил, ворвавшись в комнату, Лютый и только сейчас заметил то, от чего за шиворот как будто жменю снега сунули.

Газовый баллон!

– Газовый баллон! Справа!

Он выглядел неповрежденным. Мог быть и пустым, а мог травить в помещение газ, чтобы при первом выстреле комната превратилась в крематорий.

В помещении были и боевики, занимающие позиции для того, чтобы перебить русистов. Лютый насчитал четверых, всех порвало осколками гранат.

– Идем дальше…

– Принял!

Они прошли в соседнюю комнату, в этой комнате не было боевиков, но был выход во двор, и были окна, смотрящие тоже во двор.

Они проскочили к окнам как раз для того, чтобы увидеть группу боевиков, бегущую в их направлении. Биток недолго думая ударил по ним из пулемета, и четверо остались лежать на земле, остальным удалось скрыться и открыть ответный огонь. Лютый развернулся, чтобы прикрыть их с тыла. Как минимум пять боевиков были еще где-то в здании.

Остальные боевики открыли огонь по плюющемуся пулями окну, огонь был плотный, сосредоточенный. Завизжали пули.

– Пулемет на прикрытие! Перебежками – двинулись! Вперед!


– Бык два, здесь Марка три, внимание. В вашем районе отмечена повышенная активность. Повторяю: повышенная активность. Небольшие группы боевиков, пешие и моторизованные, направляются в вашу сторону. Беспилотник будет работать в ваших интересах, мы направим в ваш район штурмовики сразу, как только возможно.

Увязли…

– Марка три, нам нужно прикрытие, прямо сейчас! Нас прижали!

– Птица выходит на позицию, РВП одна минута, укройтесь!

– Да черт бы вас побрал!

Лютый – а стреляли по ним уже с обоих концов улицы, правда, не приближаясь, – вскочил и побежал по улице, пригибаясь – до ближайшего угла. Биток остался позади, его прижали огнем. Улицы были застроены весьма своеобразно: когда изначально строили, между зданиями были проулки, но потом большинство из них застроили, и теперь для того, чтобы попасть с одной улицы на другую, с одной линии домов на другую, приходилось проделывать немалый путь. Прежде чем простреливающие улицу боевики сообразили, что к чему, Лютый саданул ногой по двери и вломился внутрь одной из таких «междомовых» построек.

– Свои!

Фонарик погас.

– Ко мне!

Внутри было темно, пахло кардамоном. Лютый – он вошел в здание вторым – включил фонарь, подняв его повыше: при возможности фонарь должен держать не тот, кто идет первым, и держать его следует как можно дальше от себя, потому что, если держать его перед собой, по источнику света будут стрелять в первую очередь.

– Идем тихо.

Внезапно открылась дверь, Лютый и Слон вскинули оружие – на них смотрел пистолет. Луч света ослепил стрелка.

– Не стрелять! Не стрелять!

Лютый понял, что что-то не так. Пистолет… какой-то странный, да и если бы тот, кто держал его в руках, хотел выстрелить, уже выстрелил бы. Да и пистолет, как-то низко он был…

Ребенок! Бача!

На них смотрел пацан. Обычный оборванный бачонок лет восьми-десяти. Луч фонаря пригвоздил его к стене.

– Дост! Дост! Руси-фарсиан дост![17]

Пацан опустил пистолет – и только сейчас Лютый понял, что пистолет игрушечный.

– Шома дари баладид, бача?[18] – спросил Лютый, чувствуя, как внутри чуть разжимается пружина.

– Бали[19], – ответил пацан.

Где-то гремели разрывы, у них было особое задание, и он, офицер русской армии, стоял перед восьми-десятилетним пацаном…

– Ас руси ам. Ном шома чист, бача?[20]

– Есм е-ман Аслан[21], – ответил пацан.

Лютый достал шоколадный батончик «Шахерезада», который в Персии продавали на каждом шагу, и бросил его пацану. Батончик был шоколадный, с орехами, и с тем и с другим по нынешним временам было худо…

– Бисер хуба аст, Аслан. Руси-фарсиан дост![22]

– Дост, руси асфар[23], – подтвердил пацан, смотря на русских блестящими черными глазами.

– Бадар коджа аст, Аслан? Аст коджа брадар?[24]

Пацан неопределенно махнул рукой. Возможно, с автоматом в руках где-то неподалеку.

– Четур аст бери?[25] – Лютый показал, куда именно они хотят пройти.

Вместо ответа пацан повернулся, пошел по коридору. Русские осторожно последовали за ним.

– Всем внимание… – тихо, почти шепотом процедил в микрофон Лютый. Можно было и не предупреждать: все помнили, как недавно пацан лет восьми выскочил с пистолетом и застрелил двоих русских солдат. По-видимому, на «подвиг» его отправил отец или старший брат.

Пацан привел их к двери, открыл ее. За дверью – пыль… много пыли. Пахло горелым. Пацан показал рукой, куда надо идти.

Кажется, есть…

– Ташаккор, рафик Аслан. Хейли мамнуун[26].


Это было еще одно здание. Похожее на гараж или что-то в этом роде – большие, широкие двери, рассчитанные на тяжелую грузовую машину. Они собрались рядом со зданием, прорвавшись по улице.

– Марка три, мы входим в адрес, подтвердите. Местный информатор указал на это здание как на приоритетную цель.

– Бык один, подтверждаю, вы у цели.

Лютый выдвинулся вперед, в руке у него был светошоковой цилиндр. Цилиндр полетел в разбитую дверь.

– Бойся!

Вспышка иссиня-белая, режущая глаза даже через веки, суматошное стаккато автоматов, три или четыре враз. Следом одна за другой летят две гранаты, гремит взрыв, за ним – еще один взрыв.

– Пошел!

Теперь первыми идут Тера и Брат – он и в самом деле брат Теры, потому его так и называют. Брат, подскочив к оконному проему, дает пулеметную очередь, Тера, держа автомат на изготовку, протискивается в оконный проем с давно выбитым окном – здесь хорошо, оконные проемы очень низко от земли, строят почти без фундамента. Второй парой идут Лютый и Слон, теперь светошумовая летит уже в коридор и следом за ней – шквал пулеметного огня. Прорвавшийся в коридор Брат бьет короткими, но непрерывно, создавая шквал огня. Кто-то, рискнувший высунуть в коридор автомат на вытянутых руках, чтобы выстрелить из-за угла, с криком отшатывается – автомат пулями вырывает из рук. Следом за тот же угол летит «РГД». Пули обезумевшими светлячками летают по коридору, спецназовцы получают трассирующие пули без ограничений, по требованию, и снаряжают магазины не как пехота – один трассер на пять обычных, а по принципу – один простой, один бронебойный, один трассер. Так оружие греется при стрельбе сильнее, но это если лупить длинными очередями и если у тебя оружие не специального заказа. Оружие спецзаказа делают на особой линии, на ствол идет сталь той же марки, что и на стволы автоматических пушек. Вот почему спецы берегут свое оружие, могут отстрелять десять стандартных магазинов непрерывным огнем, причем автомат не начинает «плеваться». Стрельба трассерами, особенно в тесных помещениях, психологически подавляет противника, тем более что спецназ умеет хорошо работать с рикошетом. Рикошетирующие светляки пуль еще сильнее бьют по нервам.

Террористы не успевают занять оборону у лестницы и наверх забрасывают «РГН», которая взрывается моментально от удара о твердую поверхность. «РГН» мало того что большой дефицит, ее лучше не носить, находясь в Персии, – сразу понятно, откуда гости. Граната летит вверх, и крик «Аллах Акбар»! сменяется криками боли.

Воистину, Акбар…

Снова «смена лидера» – Лютый и Слон вырываются вперед, Лютый стреляет одиночными, на рикошет, пока Слон поднимается по лестнице со своим пулеметом. Если бы кто-то увидел такую стрельбу во время тренировок, поседел бы, но жизнь – это не тренировки. Наверху двое, один из моджахедов ранен, в разорванном горле клокочет кровь, он уже на пути к Аллаху, но руки упорно пытаются вырвать чеку из гранаты, чтобы забрать с собой и неверных. Короткая пулеметная очередь – и бандит затихает, еще одна бьет уже мертвое тело.

Наверх поднимаются Тера с Братом.

– Где?

Лютый молча кивает на дверь.

– Оставайтесь здесь. Держите лестницу. Тера, по команде.

– Есть.

Брат достает светошумовую – последнюю, с ними тоже проблема, хотя по заявке заранее привезут, – занимает исходную. Лютый тоже занимает исходную позицию – рядом с дверью, но прикрываясь стеной. Тера прицеливается в дверь из автомата.

– Бойся!

За дверью вполне может быть и растяжка. Тера двумя одиночными сшибает замок, Лютый стволом автомата толкает дверь, и Брат кидает в проем светошумовую. Еще одна вспышка, громовой взрыв, серебристый перезвон падающих стекол…

Темная комната, но вещей много, обставлена богато – совсем не так, как в тех домах, через которые они прошли. Ковер на полу, ковры на стенах, подушки, застеленное возвышение для дастархана – здесь дастархан накрывают для самых почетных гостей, для самых серьезных переговоров, в этом доме питаются совсем в других комнатах, отдельно мужчины и отдельно женщины, как положено. Первым в комнате оказывается Лютый, наверное, самый опытный из всех, выживший в десятках перестрелок и не намеревающийся подохнуть здесь, в нищем приграничном афганском городке. Кажется почему-то, что в этой комнате никто не живет уже десятки и десятки лет.

Глаза улавливают что-то на дастархане…

– Аллах всемогущий…

Это Брат, он тоже в комнате. Лазерные лучи скрещиваются на богатом медном блюде для плова, стоящем посреди дастархана. На блюде – отрезанная по подбородок голова. Рядом лежит сабля… по-видимому, одна из тех, которые в изобилии висят на стенах. Афганцы не признают декоративное оружие, у них оружие выполняет только одну функцию, ту самую, ради которой его и делают, – убивает. Похоже, в данном случае сабля убила своего хозяина. Чуть подальше на ковре – безголовое тело, и рядом еще одно, с головой. Не заметно признаков жизни. Два трупа и пустышка – вот что они здесь получили.

Лучи инфракрасных фонарей шарят по комнате, в приборе ночного видения они все равно что лучи обычного света, видимые невооруженным глазом.

– Ничего не трогать…

Лютый не понимал местных, он знал, как с ними надо обращаться, но не понимал. Он родом из казаков, и то, что он родился на Ближнем Востоке, только закалило его характер. Он знал, что нельзя сдаваться. Над нами нет никого, кроме Господа нашего. Сражаться всегда нужно до конца…

Он не понимал людей, которые могут встать на колени, чтобы им палач отрубил голову. Он не мог понять некоторых нравов, которые, как оказалось, царили в Персии – исполнение приговора в некоторых случаях поручали не родственникам жертвы, а родственникам осужденного! Он не только никогда не смог бы исполнить подобный приговор, но забыл бы о долге, вступив в беспощадную, кровавую борьбу с теми, кто этот приговор вынес. А здесь жили по-другому…

Сукины дети.

Да уж…

Слон подошел ближе. Проверил сначала, нет ли растяжки, не надет ли пояс шахида, только потом проверил пульс.

– Он жив! Второй жив, он жив!

Брат прошел к окну, взглянул и тут же бросился назад, к двери…

– Ложи-и-ись!

Они едва успели упасть, а Брат одним прыжком выскочил из комнаты и рухнул на пол в коридоре. Выстрел гранатомета, прочертив в ночной тьме дымную полосу, пробил стекло, врезался в крышу и взорвался, осыпая комнату осколками…

– Черт, держать лестницу! Связь с Быком… мать!

– Все целы…

– Связь…

– Черт… Слон, прижми их, если можешь! Займитесь раненым!

– Я займусь!

– Дверь держите, дверь!

На улице – знакомый рокот тридцатимиллиметровой пушки, грохот разрывов, пыль и гарь, летящие в комнату через разбитые окна.

– Бык два, здесь Лютый, выйди на связь. Марка три… черт… кто-нибудь нас слышит?

– Лютый, спокойно, не психуй. Мы с Битком на запад от вас, занимаем позиции в дукане. Подошли вертолеты, сейчас они расчистят нам дорогу. Просто удерживайте позиции, и все будет хорошо, как поняли?

– Бык два, мы вошли в адрес. Адрес взят, повторяю: адрес взят. У нас здесь один труп без башки и один с башкой, пока еще живой, и мы под обстрелом из «РПГ». Что, черт возьми, происходит на улице, вы можете нам сказать, прием?

– Лютый, вокруг вас черт-те что творится, но вертолеты расчистят нам дорогу. Держитесь и ждите. Вопрос – где цель, вы взяли цель?

– Бык два, отрицательно, цель ушла. Я не вижу ни одного компа, ни одного носителя информации, только одного дохлого и одного полудохлого урода. Мы вытащили пустышку, твою же мать…

– Бык два, здесь Марка три. Наблюдаю конвой, три внедорожника, один пикап, идут на северо-запад на большой скорости. Судя по всему, идут из вашего района. Признаков враждебности нет. Вопрос: это ваша цель, прием?!

– Марка три, здесь Бык два, накройте их, повторяю: накройте их, цель уничтожить.

– Бык два, вопрос: вы уверены? Цель не проявляет признаков враждебности, у нас нет никаких данных о том, кто находится в конвое, как поняли.

– Марка три, повторно запрашиваю уничтожение цели, идущей в конвое, направляющейся на северо-запад. По нашим данным, в конвое следует особо важная цель, упустить ее мы не имеем права, как поняли?

– Бык два, понял, беспилотник отработает по ним и уйдет на дозаправку.

– Марка три, это Бык два. Пока вертолеты здесь, над нами, просим пробить коридор, за оставшееся время это возможно? Пробить всем, что есть.

– Бык два, сделаем все, что в наших силах. К вам направляется спасательная команда ВВС, она вытащит вас из этого дерьма. Попытайтесь собраться и удерживайте периметр. Держитесь и ждите нас, прием…

– Марка три, понял вас…


Крыша.

Плоская, как и большинство крыш на Востоке, без ограждения, но, хвала Аллаху, самая высокая в этом месте. Правее – массивный блок кондиционера и спутниковая тарелка – при шахиншахе принимать любые передачи, кроме государственного телевидения, было запрещено, но все, у кого были деньги, покупали спутниковую тарелку, платили полицейскому и смотрели что хотели. За него они положили завернутого в ковер перса, случайно оставленного боевиками в живых.

Давно перейдя на одиночные, они держали оборону из последних сил. Боевики в городе были, их полно, та чушь, что город чист, плевка не стоит. Единственное, что было хорошо, – из гранатомета их было не достать, а минометов у махдистов не было…

Лютый держал оборону справа, в его поле зрения попадала часть улицы и соседние виллы с участками, отделенные заборами. В нечастых промежутках, когда не видел целей, он набивал магазины. Каждый из них имел по сто двадцать патронов в обоймах, неприкосновенный запас. Они давно уже перешли на него…

Один из боевиков попытался перебежать улицу, чтобы, прикрывшись забором, продвинуться ближе к дому. Лютый снял его двумя выстрелами: первый прошел правее, после второго боевик споткнулся и упал. Остальные даже не попытались его вытащить. Верят, что, кто погиб на джихаде, станет шахидом, и ему рай.

Какой шахид?! Какой рай!? Эти уроды вообще хоть представляют, как может выглядеть рай?! Они же в жизни ничего не видели.

– Доложить по боеприпасам! – раздался крик командира.

По боеприпасам. Ну… два полных еще есть, и один автомат кормит. Пока жить можно. Еще и пистолет – на самый, самый край.

– Семьдесят! – выкрикнул Лютый, когда пришла его очередь, но голос потонул в грохоте. Как будто землетрясение началось.

Здание дрогнуло под ними. Но не развалилось. Обернувшись, он увидел, что один угол обвалился, там дым…

Мать их… из безоткатки садят. Еще пара выстрелов – и здание просто рухнет!

– Противник…

И в этот момент появились вертолеты…

Там, где располагалось безоткатное орудие, через минуту не было ничего, только пыль и дым в проулке, куда оно откатилось для перезарядки. Ракета «Вихрь» с термобарической головной частью, пущенная с предельной двенадцатикилометровой дистанции, попала точно в цель.

– Дым. Давай дым!

Шашка с зеленым дымом запрыгала на посыпанной гильзами крыше.


Вертолет – спасательный «Сикорский-89», – не найдя посадочной площадки, был вынужден просто зависнуть над зданиями, сбросив вниз приспособление, среди авиаторов именуемое корзиной. Это что-то типа зонтика наоборот, предназначено для прохождения толстой кроны леса, поэтому низ заостренный и очень тяжелый, как у копья. Пробив крону, он раскрывается и может поднять на вертолет до полутонны груза или сбитого летчика со спасателями.

Чтобы убраться отсюда быстрее, с вертолета сбросили сразу две лестницы и эту самую корзину, в которую они погрузили завернутого в ковер раненого. Удивительно, но они остались относительно целы после такого безумного боя. Конечно, бронежилеты отработали на все сто, но одной защитой это не объяснить. Правильно говорят: неожиданная, заставшая противника врасплох атака дает меньше потерь, чем оборона.

Лестница дрожала под ногами. Рядом с ней хвостовой пулеметчик вел прикрывающий огонь, и гильзы летели вниз одна за одной, сыпались как град. Одна попала на кожу, но он и боли не почувствовал. С хвоста он забирался единственный, хвостовой пулеметчик протянул ему руку и втащил на аппарель. Потом – повернулся и показал кому-то известный еще со времен римлян знак победы – большой палец вверх.

Вертолет начал подниматься…

Неужели все?

Он поднялся и побрел в глубь вертолета. Там, над захваченным живым персом, колдовал врач, который всегда есть в экипаже спасательного вертолета.

– Ну, что? – спросил его командир группы. Он сохранял спокойствие, как будто не они только что прошли через сущий ад, не потеряли людей.

– Состояние тяжелое – ответил врач – пятьдесят на пятьдесят.

– Точка – два! – заорали из кабины.

Им надо было забрать еще одну группу.

– Он сможет говорить?

Врач сделал отрицательный жест.

– Не сегодня. Состояние очень тяжелое.

Командир группы достал из нагрудного кармана что-то вроде портсигара, стальное, блестящее, судя по чистоте обработки поверхностей, дорогая качественная штука. Достал шприц-тюбик с красным наконечником, протянул врачу.

– Вколите ему это…

– Это невозможно, – запротестовал врач, – он не выдержит допроса. Сердце не выдержит.

– Колите. Это приказ. Он владеет информацией по персидскому ядерному оружию.

Надо было знать Россию и русских, чтобы понять, что произойдет потом. Да, русская армия, как и любая армия, строилась на том, что приказ – это как глас Бога с неба и требует добуквенного исполнения. Но еще у русских была и честь. Это слово не было абстракцией, и русские офицеры говорили «честь имею» не просто так. Честь – нечто неосязаемое, но делающее русское офицерство единым целым. Кастой. Кланом. Русский офицер мог застрелиться от бесчестья или чтобы не выполнять бесчестный приказ. В североамериканской армии этого не было. В британской не было. В германской не было. А в русской было. И ничего, даже ядерные взрывы и гибель десятков тысяч людей, не могло это изменить.

А русский офицер – врач помимо чести был связан еще и клятвой Гиппократа. Которая тоже была не простыми словами.

И потому врач поднялся с колен, презрительно кривя губы.

– Если желаете, можете сами заняться допросом, господин офицер. Честь имею…

Командир группы выругался про себя. Он знал, что этого врача не заставишь даже под дулом пистолета, и, пытаясь, он только потеряет время.

И он сам присел на колени перед раненым.


– Это оно?

Командир группы поднес к глазам бинокль.

– Возможно… снижайтесь, посмотрим.

На дороге стояли три сгоревшие машины, точнее, остовы машин, то, что от них осталось. Еще одной не было видно – вместо нее только кратер, образовавшийся от прямого попадания ракеты.

– Снижаемся. Группе прикрытия, готовность. Звезда один, пошел на снижение, ориентир – колонна.

– Звезда два, вас понял, прикрываю.

«Сикорский-89», переоснащенный для спасательных операций, резко пошел на снижение. Прикрывавший его «В-80» описывал в воздухе большие круги, как овчарка возле пастушьего стада.

– Есть посадочная! Справа чисто! Слева чисто!

– Двадцать метров! Десять метров! Пять метров! Три метра! Касание!

Поднимая огромными лопастями облака пыли, вертолет жестко, на грани падения плюхнулся на разровненную бульдозерами строительную площадку, которая находилась совсем рядом с местом боя. Наверное, торговый центр строили: шахиншах в последние три года настроил их во множестве: ему донесли, что на базарах концентрируются недовольные и заражают недовольством других. Теперь неизвестно, когда построят. Примерно двести метров до расстрелянной колонны, но сегодня и здесь их можно идти целые сутки…

– Двинулись! Пошли, пошли, пошли!

Первыми из вертолета выскочили парашютисты, обеспечивающие безопасность посадочной площадки. Отчаянные ребята, не раз и не два случалось так, что они оставались рядом со сбитым вертолетом до конца, так и погибали. Четверо – и четыре пулемета, на все стороны света, плюс три бортовых, которые в отличие от североамериканских «Миниганов» отлично обходятся без электропитания и пробивают стены. Даже совершивший посадку вертолет очень опасен.

– Так, двинулись! Пошли! Слон, идешь в хвосте! Лютый первый, дальше как обычно.

Перебежками они двинулись к забору. Даже изнутри он исписан исламскими лозунгами, хотя тут-то их никто не увидит.

Идиоты… собственную страну разгромить – это же додуматься надо…

– Чисто!

– Давай!

У двери они сменились. Биток открыл дверь – дальше была улица. Чужая улица, без машин, с грудами мусора. Вдалеке справа дымилось какое-то строение, не горело, а именно дымилось, как дымится, когда сгорело все что можно. Это была самая окраина города.

А слева были остатки колонны, они уже не дымились. У самого поворота. Оператор, вероятно, подгадал, когда они будут снижать скорость, чтобы увеличить точность попадания.

– Слон, секешь на шесть. Позиция здесь. Остальные – за мной, к колонне.

Слон, их пулеметчик, залег прямо в воротах, оперев сошки на валяющуюся тут бетонную балку.

Их порядок движения отработан до автоматизма, каждый знает свое место. Он, Лютый, – на острие. Двое по сторонам и командир в центре и чуть сзади. По статистике это самое безопасное место. Командира нужно сохранять в любом случае.

– Движение справа!

Они мгновенно залегли. Но это оказался всего лишь ребенок. Женские руки сноровисто втянули его в дом, и улица снова как вымершая. Местных жителей не надо запугивать – они живут в стране, где идет война на протяжении как минимум двадцати лет. И привыкли не ждать ничего хорошего от вертолетов и вооруженных людей. Вооруженный человек здесь либо повстанец, либо тиран, душитель. Все это уже понимают.

– Чисто!

Они продолжают движение. У поворота идущий справа Лузга выдвигается вперед, а он, Лютый, осторожно продвигается к углу. Строительная площадка прикрыта бетонным забором, дорога резко поворачивает влево, градусов семьдесят поворот.

В прицеле автомата – полупустая улица. Какой-то человек, заметив движение, резко меняет направление движения и скрывается в проулке. Дуканы, которые должен был заменить торговый центр, смотрят на улицу слепыми глазами ставен. Длинная цепочка машин у тротуара – бензина нет…

Он показал рукой, не отрывая взгляда от улицы, – чисто.

Прикрытый со всех четырех сторон командир группы приблизился к взорванным машинам колонны. Обошел со всех сторон, выругался.

– Отступаем!

На сей раз Лютый шел последним. Прикрывал спину, как у них называется – «сек на шесть». Не было ничего, кроме пыли, грязи и улицы в забытом городишке.

Они отступали к вертолетам. Лютый присел на колено около Слона, дисциплинированно секущего улицу.

– Что там?

– Пустышка. Иди!

Слон поднялся с земли, неуклюже побежал к вертолету, таща наперевес свое убийственное оружие.

Он огляделся. Что-то было ненормально, что-то, что он пока не мог понять. Все это начало выходить за рамки должного. Пока он не понимал как, но понимал, что это есть.

Обернувшись, он увидел, что все уже на борту и пулеметчик занял позицию за хвостовым пулеметом. Он подбежал к вертолету. Когда тот уже висел в воздухе, поток воздуха от винтов едва не сшибал с ног, он протянул руку, и его затащили на борт. Вертолет сразу стал подниматься, земля поплыла, становясь все меньше и меньше, и в этом было какое-то волшебство, к которому невозможно привыкнуть.

– Какого хрена ты там застрял?!

– Прикрывал, господин майор.

– Прикрывал… ладно, собрались все!

Они собрались ближе к открытой хвостовой аппарели. Здесь было свежо и шумно. Парашютисты были впереди, около пилотской кабины и пулеметчиков, их мог слышать только кормовой стрелок, но у него на ушах наушники, и ему хватало проблем и без этого.

– Короче, колонна – пустышка! Они смылись!

– Как это? – не понял Биток.

– Так! Они подожгли машины! После первого же удара они подожгли свои машины, чтобы создать впечатление, что поражена вся колонна! В машинах ни хрена нет! После чего тупо смылись! А орлы[27] сделали снимок и убрались восвояси!

Слон выругался:

– Их теперь можно по всему Ирану искать…

– Нет, не так! Их надо искать в Тегеране! Этот урюк сказал, что он вывозил какие-то ящики из старого шахского дворца! Несколько штук, очень тяжелых.

– И куда он их вывез?

– В подземное хранилище одного банка в Тегеране! Они пока не смогли переправить их дальше…

– Позвольте, а с кем мы имеем дело? Они – это кто?

– Похоже, монархическая оппозиция. Этот негодяй – он из «Гвардии бессмертных», и его сын тоже там был. В любом случае уже не спросишь.

Тело лежит в стандартном армейском мешке для перевозки тел. Врач оказался прав, и уже ничего не спросишь…


Бывшая Персия, Тегеран
Расчетный центр банка «Мелли»
Восточная часть города
Ночь на 2 сентября 2002 года

В ночь на 2 сентября все было уже немного лучше, чем два дня назад. Первого числа к Тегерану подошли крупные казачьи части. Нескольких часов хватило им для того, чтобы по секторам города распределить зоны ответственности, договориться с комендантами о порядке совместных действий. Они в конечном итоге и должны были принять город через несколько дней, после того как большинство армейских частей потребуются на других направлениях, а казаков будет достаточно, чтобы заменить их. Большинство казачьих эскадронов стали постами в бывших полицейских участках, сегодня ночью должно было быть одно штатное ночное патрулирование. Казаки, как люди деятельные, уже припахали местное население на разбор завалов, и первое сентября стало еще и первым днем восстановления столицы страны после мятежа.

Прокатившись по улице, расчищенной армейскими бульдозерами, тяжелый грузовик остановился на небольшой площади, которая была центром одного из районов на востоке Тегерана, во время мятежа мало пострадавшего. На площади по правую руку была галерея фонтанов, сейчас, конечно же, поврежденная и неработающая, справа – возвышение и девятиэтажное здание офисного центра, в котором три этажа занимало крупное отделение банка «Мелли». Особенностью иранских банков, даже самых небольших отделений, было крупное и хорошо защищенное хранилище ценностей, чаще всего находящееся под землей. По законам шариата, взимание процентов за хранение денежных средств было недопустимо, поэтому большинство персов держали деньги не на банковских счетах, а в виде ценностей, обычно золота, ювелирных изделий и алмазов. Поэтому в клиентском зале были востребованы услуги только по переводу денежных средств и оплате счетов, а клиентов с ценностями приглашали вниз, к ячейкам.

Машина погасила фары.

Несколько минут водитель машины изучал здание в монокуляр размером примерно с видеокамеру. Это был термооптический прибор наблюдения, одна из первых армейских моделей, тогда еще дорогих и хрупких. Но благодаря ему можно было увидеть тепловое излучение человека даже в кромешной тьме, можно было увидеть на земле след от бронетехники даже через двенадцать часов после того, как она прошла. Термооптический прибор наблюдения был даже не во всех частях спецназначения, но у этих людей он был.

Осмотрев здание, водитель начал просматривать подходы и близлежащие здания. Снайпер мог быть где угодно: на крыше, за сожженной машиной, за парапетом. А они были здесь одни, они нарушили устав и снова не сообщили о том, что будут здесь работать. Значит, и на помощь рассчитывать не стоит.

– Ну?

– Чисто.

– Машину оставляем здесь. Перебежками – вперед. Слон, идешь последним, прикрываешь.

Слон – одна из самых популярных кличек для пулеметчика во всех родах войск – кивнул, устраивая поудобнее свою «дуру». Его второй номер будет прикрывать позицию с тыла.

Ночь. Чужой восточный город. Взлетающие в ночное небо ракеты, мертвая чернота окон, остовы машин да далекий перестук выстрелов. Город уже не чужой, но еще не наш, кварталы, кроме как с воздуха, никем не контролируются, особенно на юге. Там, где проживают бедняки.

– Пошли!

Хруст кирпича и осколков бетона под ногами. Тяжелое дыхание и стук крови в ушах. Красная галочка прицела – знать бы, куда направить. Они всегда стреляют последними, впрочем, не всегда. Командир у них с головой. Иначе все бы уже полегли.

Окна. Черные, безжизненные. Похоже, чисто.

– Можно!

Теперь бегут другие, ты прикрываешь. Главное – не прозевать.

– Можно!

Твоя очередь. Здание все ближе, видны следы от пуль… впрочем, они тут везде.

– Ноги, ноги! Смотреть растяжки.

Здание кажется теплым – оно облицовано не мрамором, а дорогим армянским туфом.

– Чисто!

– Заходим! По сторонам смотреть!

На полу, конечно, полно стекла. Мародеры поработали знатно, клиентский зал очищен под ноль. Унесли все. Удивительно: они же не так плохо жили, так почему же кинулись грабить, а? Неужели по-другому нельзя?

– Справа чисто!

– Слева чисто.

– Искать спуск в хранилище. Лузга, давай наверх. Не высовывайся и секи улицу.

Снайпер нужен. Снайпер – дело хорошее. В городе опытный снайпер на хорошей позиции может тормознуть роту.

– Господин майор, есть…

Лучи фонарей высвечивают картину разгрома. Вырванные с корнем светильники – что не могли унести, уничтожали с варварской жестокостью. Посреди, прямо на полу – куча дерьма, как специально наклали.

– Что там?

– Через кабинет. Сюда…

– Осторожно. Тера с Братом – зал. Держитесь у входа.

– Есть.

Снова лучи фонарей, бегающие по стенам, пластающие на ломти черноту. На стене – брызги крови, на полу тоже, кого-то тащили, возможно, и прикончили прямо тут. Когда это было? Когда началось? Или когда они пришли?

Мерзкий хруст под ногами – как по насекомым идешь. В Средней Азии еще такое бывает, когда саранчу пропустят. Бр-р…

– Секите справа. Входим.

Разгромленный кабинет. Простукали стены – нашли потайной ход, о котором и говорил раненый, перед тем как умереть от кровопотери и действия наркотического препарата, примененного при допросе. Ступени уходят вниз и поворачивают.

– Биток первый. Смотреть под ноги.

Спуск. Коридор… самое хреновое, как труба – не спрятаться. Фонари выключены – может быть взрывное устройство на фотоэлементе. У идущего первым Битка – прибор ночного видения.

– Черт… стоп.

– Доклад.

– Растяжка. Хреновая.

– Снимешь?

– Да… отойдите.

– Лютый, прикрой.

Лютый – это он. Обычный парень из России, который пошел в армию, чтобы доказать самому себе, что он может. Парень, выдержавший ад среднеазиатской учебки. Парень, который считает, что не все ладно, и нашедший в этом единомышленников.

– Смотреть…

Конечно, они все правильно делали. И делают. Старшой голова. Если бы он не поверил тому информатору, они не взяли бы этого духа. Ну а то, что его семью положили… так и надо козлам, все они одним миром мазаны. Кто хочет судить – приезжайте в Среднюю Азию да поживите… да не месяцок, а побольше, чтобы проникнуться. Хрен они ассимилировались! С виду – любезные, обходительные, «хозяином» зовут, а на деле… зверье зверьем. Одного брали недавно… с виду все хорошо, а как пошарились – подземная тюрьма, там камера пыток, железный кол – это для казни, людей на кол сажать. Этого, конечно, под суд, пожизненное, наверное, дадут… но это тот, кого поймали, а кого не поймали? Не… все они одним миром мазаны, только жестокость они и понимают…

Жаль, что тот генерал сбежал… важная птица.

– Лузга, как там?

– Чисто. Пара машин проскочила, и все. Движения нет.

– Точно?

– Если только за зданиями.

– Смотри внимательно.

– Лютый, держи.

Пальцы сжимают холодное рубчатое тело гранаты.

– Вставь сам… не могу, б… спина болит.

У каждого из них – по несколько булавок, как раз для таких случаев. Еще непонятно, что за граната, – эти твари наловчились черный порох из запала высыпать и вместо него автоматный… сразу рвет…

– Давай помогу, держи.

Нет, все-таки командир у них хороший мужик. Заботливый.

Луч света высвечивает гранату, намертво зажатую в руке. Булавка находит свое законное место.

– Все, отпусти. Биток, что там у тебя?

– Похоже, чисто. Без ума минировали.

– Идем вперед. Проверять углы.

Они спускаются вниз – дальше коридор. Выходят… каждый знает свой маневр, никаких команд не нужно. В каждой части тренажер ближнего боя помещений они зачистили. Бог весть сколько…

Лучи жадно шарят по коридору. Справа – отгороженные решетчатыми дверьми комнаты с ячейками для клиентов, справа – кабинеты для работы с ценностями. Отличительной чертой таких кабинетов является полное отсутствие чего-либо лишнего и мебель из прозрачного, очень прочного пластика. Никаких щелей. Это чтобы было видно, если что-то вдруг упадет на пол. И чтобы были видны руки друг друга, если совершается сделка.

Здесь тоже следы крови, в одном месте – следы от пуль. Но немного. Еще пулями разбита одна из дверей.

Клиентские хранилища вскрыты. Все валяется на полу – не ценности, конечно, а пустые ячейки. Тут же какие-то бумаги… в том числе с водяными знаками. Это бандитов не заинтересовало, точнее, ума не хватило.

Лютый поднял одну бумагу, прочитал:

– Место для индоссамента[28]

– Брось. Что здесь?

– Чисто. Полный ноль, господин майор. Все ячейки вскрыты, все вывезено.

– Лифт. Вскрываем.

Действительно, в торце коридора – двери грузового лифта. Они почему-то не вскрыты.

– Биток, давай. Осторожно.

Короткая, титановая монтировка легко вскрывает двери. Лифт явно грузовой, не пассажирский.

– Ни хрена себе…

Фонари светят вниз. Кабина внизу, по размерам – как раз под стандартный грузовой контейнер. Поражает глубина – метров десять, и два – два с половиной под кабину. Это уже очень серьезно, в обычных филиалах такого быть не может.

– Биток, Лютый – первые. Осторожно.

Спуск вниз – сначала надо закрепиться. Автомат тоже в сторону, при спуске нужно оружие, которым можно действовать одной рукой. Пистолет-пулемет – в самый раз…

– Есть?

– Есть, давай. Мы следим.

Нервы все же играют.

– Куда крепить?

– А вон, решетка.

Банковская решетка. Подергали – крепко. Ну, с Богом.

Альпинистское кольцо замедляет снижение. В одной руке оружие, другая, одетая в кевларовую перчатку, замедляет снижение. Это намного сложнее, чем кажется. Когда они занимались в Крыму – там чертовски много гор и до всего рукой подать, – чаще всего новички, пытаясь так спуститься, переворачивались вниз головой. Но они не новички.

– Готов?

Биток кивнул. Он из дурной семьи, в армии от тюрьмы спасся. Хулиган, ему и до сих пор море по колено.

Внизу может быть все что угодно. Дверь лифта, судя по тусклому свету, открыта внизу так же, как и наверху, на нулевом этаже. Может быть, там с десяток стволов нацелены. Уйти не получится – так и расстреляют.

– Три-два-один, давай!

Они в последний раз толкнулись ногами от стены и вылетели вниз, как чертики из коробочки. Оружие наготове, палец на спуске…

И тишина.

– Чисто.

– Чисто.

Ничего нет. Только коридор. Длинный, идущий вглубь и с небольшим уклоном вниз, неосвещенный. Абсолютно пустой.

– Похоже, нет здесь никого.

– Группа Лютого, докладывайте, что там у вас?

– Коридор чист. Движения нет.

– Продвигайтесь дальше по коридору. Мы спускаемся.

– Есть… Пошли.

– Подожди…

Биток достал дымовую, катнуло вперед. Она прокатилась, на середине коридора обильно задымила.

– Ты чего? Обзор нам закрыл.

– Лазеры. Помнишь, фильм смотрели…

Ничего похожего на проявляющиеся как по волшебству лазерные лучи и близко не было. Просто дым.

– Черт… Пошли дальше.

Они прошли дальше. Заняли позицию на углу. Дождались, пока сзади подбежали еще двое из спустившихся. Лютый достал зеркальце на выдвижной штанге, какое обычно используют для досмотра машин, настроил длину, высунул.

– Ну?

– Не видно ни хрена. На счет три…

На счет три они выкатились из-за угла.

– Чисто!

– Чисто!

Большое помещение – для подземного оно даже очень большое. Какие-то столы, стойка. Видно, что когда-то здесь были компьютеры, но их вынесли. Вон мешанина проводов – торопились, обрывали. Интересно, какого хрена выносили компьютеры из помещения банковского хранилища: идиоты, что ли?

Да нет, не идиоты. Как раз таки не идиоты. Скорее всего, кому-то сильно надо было что-то скрыть. Тайную бухгалтерию шахиншаха наверняка. Вот и выносили. Интересно, почему не жесткие диски, а все компьютеры целиком. Может, не знали, здесь таких немало – не знают, чем пользуются даже на самом примитивном уровне.

В углу стоит желтый погрузчик. Самый обыкновенный вилочный погрузчик, электрический. Как раз по ширине коридора, непонятно только, как его сюда спустили – по лестнице, по которой они спускались, он явно не пролезет. Наверное, здесь собирали, а это та еще морока. Для чего он тут, понятно: кантовать тяжелые грузы намного проще. Прямо к лифту подъехали, зацепили платформу и подвезли к хранилищу. Чем на горбу таскать…

Нет следов крови. Нет следов перестрелки. Кто бы ни бесновался там, наверху, сюда они явно не проникли.

Хранилище…

Массивная стальная дверь. Совсем непросто будет открыть ее. Совсем непросто…

– Что тут у нас?

Майор тоже спустился. Своих он не оставит.

– Чисто, господин майор. Похоже, здесь никого не было.

– Никого?

– Я имел в виду бандитов.

Майор подошел к массивной двери хранилища, осмотрел ее. Запирающее устройство было похоже на кремальеры, которые используют на боевых кораблях для изоляции отсеков.

– Биток, что предложишь?

– У меня есть кумулятивные заряды направленного действия. Они и танковую броню прожгут, но…

– Что «но»?

– Не факт, что получится. А если с той стороны что-то взрывоопасное – по всем нам поминки справят.

– Поминки. Действуй. Всем отойти.

– Это не поможет. Если рванет, то рванет капитально.

– Я сказал: всем отойти!

Биток быстро готовит заряды – они, собственно, готовы, только установить правильно. Стравливает с пальцев провод, отходит за угол.

– В босяцком детстве научился сейфы подламывать, а, Биток… – шутит кто-то. Но никому не смешно. Потому что угроза быть похороненным заживо – едва ли не самая сильная, по интенсивности воздействия на психику она намного превосходит угрозу от пуль.

– Бойся!

Хлопок. Сердце замирает, ожидая намного более сильного вторичного взрыва, но его нет. Они выходят из-за угла – пахнет горячим металлом, взрывчаткой.

– Ну?

Биток подходит первым. Пытается открыть.

– Черт…

– Что там?

– Запирающая система выведена из строя, но дверь, кажется, перекосило. Она слишком тяжелая.

– Лютый, разберись с погрузчиком. Сдернем им.

Хороший все-таки у них командир. Умный.


Дверь поддалась после третьего рывка. Открылся достаточный проход для того, чтобы проникнуть внутрь. Стволы автоматов нацелены на него.

– Так, собрались. Лютый, идешь первым.

Просто так пройти нельзя. Надо протискиваться.

– Осторожно. Пристегните его.

Альпинистским карабином его пристегивают за пояс, чтобы вытащить, даже если подстрелят. Пахнет дымом.

– Сними рюкзак. Не пройдешь.

Это точно. Снял рюкзак – и как будто гора с плечи свалилась. Они уже настолько привыкли к рюкзаку, в котором все нужное, чтобы выжить, что без него уже себя не представляют…

– Пошел.

Держа наготове автомат, Лютый протиснулся в хранилище. Замер, прислушиваясь, – как и в шахте лифта, если что – не уйдешь, хотя сложно представить, чтобы кто-то остался здесь, за полуметровой, наглухо закрытой снаружи бронедверью. Но это Восток, здесь возможно всякое. Он вспомнил Туркестан – они брали байтулмал одного джихадистского движения. Байтулмал – это касса, общак. И он, как обычно и бывает, находился не за горами, за долами, не в банке на счете, а у скромного дехканина. Обычный дехканин тихо себе жил и жил, с женой, с детьми. Зато, когда начали копать, бросился на спецназовцев с ножом, точнее, с заточкой, которую прятал в халате. Его обезвредили, но это было еще не самое страшное. Пока паковали, пока копали, его жена, тихая и скромная женщина, которую не взяли под контроль, перерезала горло всем троим своим детям, а потом и сама вскрылась. Самое страшное – все это произошло без единого звука: дети не кричали, она не кричала. Просто она знала, что за потерю казны, если муж арестован, ответит она сама и ее дети. Вот и сделала свой выбор, за себя и за них.

– Лютый, доклад.

– Чисто. Похоже, взяли.

Высокие, до потолка стеллажи. На них в двойной упаковке из толстого прочного полиэтилена – явно деньги…

– Понял.

Лютый отошел от пролома. С той стороны заворочалась техника – явно чтобы расширить проход.

Толстые большие коробки на полках почему-то показались ему трупами в полиэтилене, хотя на трупы они никак не были похожи. Он подошел ближе… ножом аккуратно подрезал одну из них. Достал пачку, посветил фонарем с цевья автомата.

Туманы… Черт…

Туманы – это не романтическая дымка над утренней рекой, а деньги. Здесь они так называются – туманы. На каждой купюре – одно и то же изображение шахиншаха, усатого и довольного жизнью. Его взорвали во время парада его же солдаты.

Денег много. Миллиарды.

Еще месяц назад это было бы богатство. Туман прямо конвертируется в русский рубль, валюта стабильная. В клиринг[29] ее принимают не все, но те, кто принимает, – солидные и уважаемые конторы. На туманы можно купить нефтепродукты, стройматериалы, электроэнергию, даже продукты питания в последнее время. Все это нужные и важные товары. Но сейчас с туманом и последняя собака не свяжется. Государства, которое его эмитировало, запустило в оборот, больше нет. Человека, который изображен на этой банкноте, даже не похоронили по-человечески. Наверное, потом будет обмен, но когда, на каких условиях? И явно просто так обменять несколько миллиардов наличных туманов на рубли, не ответив, где ты эти туманы взял, не получится…

Так что это пустышка, если не сказать круче. Резаная бумага. Если только в других блоках тоже туманы…

Кто-то хлопнул его по спине – он не обернулся. Кто-то другой бросил на пол химический источник света, а то тут темно, как у негра в…

– Так, осмотреть здесь все. Смотрите, не заминировано ли.

– Есть.

Похоже, опять пустышка. Хрен, пустышка.

– Господин майор! – громче, чем обычно, голос, явно проскальзывающий в нем страх полоснул по нервам. – Здесь кое-что есть!

Ящик. Похоже, тяжелый. Лучи фонарей скрестились на нем, примерно метр на два метра. На крышке – знак, который благодаря синематографу узнали все. Черные треугольники.

Ядерная опасность…

– Твою же мать…

– Ничего не трогать. Не трогать.

Затрещал дозиметр – они были у всех. Потому что их задача – поиск оружия массового уничтожения и всех, кто мог быть причастен к его изготовлению и применению. Два взрыва уже произошло – на севере и на юге. Взорван стратегически важный порт Бендер-Аббас. Никто не знает, сколько атомных бомб существует еще и где они находятся. В сущности, они все здесь как на вулкане. В штабе рассматривалась версия, согласно которой исламские экстремисты – махдисты сдали Тегеран для того, чтобы заманить в него побольше неверных и потом…

– Вот ублюдки…

– Господин майор, фон немного повышенный.

– Козлы траханые, а если она на боевом взводе?

– Спокойно. Так, успокоились.

– Бык главный, это Лузга, Бык главный, это Лузга, ответьте немедленно, повторяю: немедленно.

Вместе с запросом они услышали и грохот пулемета. Командир выругался, отошел от ящика с ядерным грузом.

– Лузга, здесь Бык главный, что там у тебя?

– Командир, вижу духов. Группы духов бегут по улице, по направлению к зданию банка, повторяю: тут до черта вооруженных духов! Связи нет, кажется, блокировку врубили! Мы не справляемся!

– Ясно, держись. Мы идем.

– Господин майор, поторопитесь. Кажется, сюда нагрянул весь этот долбаный город!

– Мы идем.

Командир махнул рукой:

– Биток, Слон – наверх, быстро.

Лютый хотел с ними, но командир взглядом придержал его.

– Господин майор, они знают, что здесь. Кто-то им сказал. Они пришли сюда за этой дрянью, господи…

– Да я уж понял. Давай-ка откроем это. Мы не сможем вытащить ящик отсюда, надо посмотреть, что там внутри. Может, удастся это перепрятать.

Лютый знал, что это опасно. Но ослушаться не мог.

Они перекусили пломбы. С трудом они подняли тяжелую, защищенную свинцовой плитой крышку и откинули ее в сторону. Луч фонаря – высветил внутри…

– Что это?

– Не похоже на бомбу, не так ли, сынок? – в голосе командира была странная веселость. Он наклонился и взял пакет.

Лютый сделал то же самое. Пакет был небольшой, примерно такого размера, в котором продают пакетированное молоко или сок. Внутри было что-то сыпучее, странной консистенции, похожее на мелкие камешки. Оно похрустывало. И еще, кажется, оно было твердое. Очень и очень твердое…

– Это…

Командир бросил пакет назад.

– Положи обратно и помоги мне с крышкой. Отобьемся – потом разберемся…

С трудом вцепившись обеими руками, они кладут крышку на место. Что бы ни было в этом контейнере, это явно не атомные бомбы и не обогащенный уран.

Вместе они бегут наверх, к веревкам. Зацепившись, карабкаются вверх – с полной боевой и при том, что веревка без узлов, – это не так-то просто. С каждым метром, который они преодолевают по дороге наверх, все отчетливее слышна перестрелка.

Взрыв. Вот и из «РПГ» долбить начали…

– Черт… там, кажется, Содом и Гоморра.

– Это точно. Держись меня. На лестнице заряд нейтрализован?

– Так точно.

Дорогу вверх по той же узкой лестнице прошли в десять раз быстрее, чем туда. Больше тут опасаться нечего, опасность – снаружи.

Вот и кабинет. Он выходит на второй этаж, в оперзал. Первый этаж предназначался для мелких вкладчиков и несложных операций, а также для работы с хранилищем. Главный оперзал – на втором этаже.

Пущенная с улицы красная трасса, словно лазер, бьет по стене, рассыпаясь искрами. Рикошеты, чтоб их…

– Твою же мать…

Они падают на изгаженный пол – рисковать смысла нет. Те, кто отстреливается, уже соорудили баррикады из переломанной конторской мебели и ведут из-за них огонь.

– Так… боевая задача. У тебя глушитель? Спускаешься вниз, проходишь оперзал и занимаешь позицию ближе к дверям. Можешь даже высунуться, понял? Я видел там приличные тумбы с цветами – укрытие как раз. Заодно попробуй понять, можно ли пробить коридор к нашим машинам. Доходит?

– Так точно.

– Если они уже в оперзале, дай нам знать и держи лестницу. Нельзя допустить, чтобы они ее заняли и били нам в спину. Если оперзал чист, держи вход, нельзя, чтобы они проникли в здание. Они могут подорвать заряд на первом и обрушить все здание.

В бою нет времени задумываться, и Лютый тоже не задумался. Например, а какого черта закладывать заряд на первом этаже банка, если эти боевики пришли за деньгами? Ведь если деньги получится достать только экскаватором, русские выиграли, потому что у них есть экскаваторы и есть время. У боевиков нет ни того, ни другого.

– Так точно.

– Удачи, боец.

Уже на лестнице, ведущей со второго этажа на первый, он услышал стук пулемета где-то в зале. Свой?! Чужой? Сейчас ничего невозможно понять.

Оказалось, свой. Слон один держал оборону в разгромленном зале. Он был устроен следующим образом: полукруглый длиннющий стол, за ним – места для банковских приказчиков. Две трети холла – пустое пространство, тут должны стоять люди, желающие сделать вклад и снять деньги, обменять валюту, или купить золото, или еще что сделать. Но полукруглый стол – это и отличная точка для обороны позиции. Особливо если с другой стороны навалить поболее ломаной мебели и положить стальные ящики картотек.

Бронированное стекло, отделяющее приказчиков от страждущего люда, было в двух местах проломлено выстрелами «РПГ», но все еще держалось, слава банковским грабителям и обязательным нормативам безопасности кассовых узлов. Пробив несколько дырок, через них палил из своего пулемета Слон, постоянно перебегая от одной к другой, чтобы создать иллюзию многочисленности противника. Наверное, если бы боевики знали, что он тут один, ломанулись бы вперед. Запросто: залп гранатометов по окнам второго этажа и, пока все не очухались, массированный прорыв к первому этажу. А заскочат в здание…

Он хлопнул Слона по плечу, тот обернулся. Оскаленное лицо, безумные глаза. Да… это бой, о котором мечтает каждый. Бой, который бывает в жизни далеко не каждого солдата.

– Как дела, братишка?!

– А?!

Пули ударили в многострадальное стекло, и, хотя и не пробили его, они присели.

– Как ты?! – проорал Лютый.

– Норма! Зацепило только немножко!

– Немножко?!

– Переживу! Ты как?!

– Я на улицу! Пошалить немного! Прикроешь?!

– Давай!

– Три минуты мне дай!

– Что?!

Крыша едет не спеша, тихо шифером… поняли, в общем. Долбящий в замкнутом пространстве ротный пулемет – самое то для отрыва крыши.

– Три! – Лютый показал на пальцах. – Три минуты!

– Ага, давай!

Через засранный зал он пробежал едва ли не на четвереньках, пригнулся, как раз чтобы заметить мелькнувшую в боковом окне тень. Пытаются зайти с тыла или с фланга, прощупывают почву.

Достал гранаты, выдернул чеку из обеих. Одну за другой отправил в узкий пролом окна. Гранаты увесисто стукнули о бетон.

Взрыв. Хлопок, яростный ветер – хорошо, что его прикрывает стена. Пыль, дым…

Вот пока они разбираются, что там произошло, он и выскользнет.

Загрохотал длинной очередью пулемет – пора!


На брюхе – на сей раз в самом прямом смысле этого слова – он выбрался на бетонную площадку перед банком, она была большой, широкой и выше улицы в пять ступенек. Для красоты тут были квадратные массивные вазы, в которые когда-то высаживали цветы. Сейчас цветов, конечно, не было, но вазы остались, и лучшего укрытия не придумать.

Определившись, он высунулся из-за угла. В прицел было видно движение, они подобрались настолько близко, насколько это возможно – как раз те пять ступенек от уровня улицы и до площадки, они создают мертвую зону, небольшую, но достаточную, чтобы укрыться от огня с первого и второго этажа. А как минимум один уже пробрался и дальше, скрывшись за одной из ваз. Вот только неосторожно себя повел, пытаясь понять, что это был за взрыв и уцелел ли кто – он тоже неосторожно высунулся, чтобы посмотреть. И без оружия, а у русского оно было.

Лютый выстрелил, и противник ткнулся носом в бетон, это было видно даже без ПНВ. Первый готов.

Так… теперь надо предупредить остальных. Он достал рацию.

– Лютый на связи. Противник группируется в мертвой зоне у подъема на площадку. Предлагаю выслать пару стрелков на крышу и снять их, пока не поздно.

– Принято. Вопрос: где ты находишься?

– Справа. Вне здания. Как только вы прижмете этих уродов на улице, я попробую продвинуться дальше и посмотреть, что с машинами.

– Принято.

Выстрел гранатомета просвистел в темноте, ударившись в стык между вторым и третьим этажами. Когда граната летит не в тебя, ты слышишь только шум, подобный такому, какой издает сабля, и видишь серый дым. И все-таки неприятно… может и осколками задеть.

Он перевалился на другой бок, осторожно высунулся с другой стороны, чтобы посмотреть, что творится по центру, – и на сей раз проиграл. Откуда-то простучала очередь… как молотком. Он почувствовал, что не может двигаться, что тело не слушается команд, подаваемых ему мозгом, и еще… ему просто было обидно. Последней мыслью было – подставился…


Идущую им на выручку колонну морской пехоты они услышали прежде, чем увидели, – по стуку скорострельных пушек. Казаки и мотострелковые части вынесли на себе всю эту чертову войну – теперь парашютистам и морским пехотинцам предстояло вынести на себе мир. Особенно морским пехотинцам – туда с флота собирались самые отморозки, и они привыкли вести бои в окружении.

Первый бронетранспортер – загоризонтное морское высадочное средство – выкатился на площадь перед банком и тут же получил попадание из «РПГ», а через секунду – еще одно. У махдистов ракетными установками был вооружен каждый четвертый, а то и каждый третий, и применять их они не стеснялись. Но оба взрыва почти не причинили вреда машине: привыкшие заботиться о себе, морские пехотинцы обварили машины решетками, обложили их мешками с песком, запчастями, старыми покрышками. Против тандемных гранат это не помогало, но в том-то и дело, что «тандемки» шахиншаху не передавались.

Двадцатитрехмиллиметровка, первоначально разработанная как авиапушка, не вырубалась ни на секунду, в паре с ней работал сорокамиллиметровый гранатомет, гранаты которого буквально выкашивали незащищенную живую силу. Открыв верхние люки в десантном отсеке и используя их как щиты, стреляли и пулеметчики, которых у морпехов было по два на взвод.

И это был только один бронетранспортер – а следом шли еще четыре.


– Второй раз видимся, а, капитан по адмиралтейству?

Да, и в самом деле, командир группы морской пехоты был тот же самый. Тот самый, который едва не задержал их тогда, в Шемиране.

Вот только ему было не до веселья.

– У вас какой-то талант без спроса попадать в мой сектор ответственности, господин военный разведчик, а?

– Работа такая.

Под ногами вошедших в холл банковского здания людей хрустело стекло и кирпич. Прибыли казаки во главе с тем самым есаулом.

– Здравия желаю.

– Здравия желаю… Сами разобрались?

– Так точно.

– Нам надо обеспечить посадочную площадку для вертолета. Он заберет раненых, убитых и груз особой важности. Лучше всего прямо перед зданием, – майор привычно распоряжался, – извольте отвести технику.

– Ага… – совершенно не по-уставному и без следа уважения отозвался морпех.

– И мне нужна пара человек из надежных, чтобы поднять кое-что из подвала. У меня не хватит людей.

– Дадим.

– Я заберу важный груз и улечу вместе с ним. Вы оставайтесь здесь, пока не придет конвой. Нужно обезопасить это здание.


Вертолет появился только под утро, с первыми лучами солнца. Это был старый транспортник «Сикорский-65», их недавно ремоторизовали, подновили планер и стали использовать. Конечно, не трехдвигательный «восьмидесятый», но летит, везет – что еще надо?

Вертолет совершил посадку на крыше банковского здания, благо там для этого была неповрежденная вертолетная площадка.

Первыми на борт совершившего посадку транспортника погрузили тела. Уже упакованные в мешки, готовые в последний путь. Дальше трое морских пехотинцев, два казака и этот непонятный майор с трудом протащили и погрузили на борт какой-то большой, тяжелый контейнер. Шестеро несли его, выбиваясь из сил.

Казачий есаул и морской пехотинец наблюдали за этим, прячась за мощным блоком кондиционеров на крыше: их не разграбили, потому что не представляли, что с ними делать. Площадь зачистили, снайперы заняли позиции на верхних этажах здания, но все равно искушать судьбу не стоило.

– Тебе одному это не нравится? – спросил морпех, засовывая за щеку немного ката. К кату он пристрастился, пока служил на станционере в порту Алена, обеспечивал безопасность порта и борьбу с терроризмом. Конечно, за кат[30] по голове не погладят, случись узнать, но и как без него провести двое суток на ногах, тоже непонятно.

Жестянку с катом он протянул собеседнику:

– Будешь?

– Нет, обойдусь. Мутные ребята, мутные. Ты докладывал?

– А как же.

– И?

– Сказали не лезть.

– Тише едешь, шире морда. Краснов! Мать твою, Краснов! Уснул?

На крик есаула подбежал здоровенный казак из числа тех, что грузили вертолет. Дышал он тяжело – лифты-то не работают…

– Никак нет.

– Увидел?

– Ну.

– Баранки гну. Докладывай.

– Там внизу денег до хренищи… Целая комната денег.

– Денег?! – присвистнул есаул. – Каких денег? Дернул немного?

– Не. Не наши деньги. Местные.

– Ж… подтирать, – нецензурно выразился морпех.

– Не спеши… всегда успеешь. А то, что вы несли?

– Ящик. Большой дюже, еле подняли. Там внизу его каром тащили, от лифта зараз на руках. Тяжеленный.

– Что там было написано?

– Не запомнил, господин есаул, вот вам крест. Только знак там. Нехороший дюже.

– Какой еще знак?

– Три листка, как на клевере, – сказал казак, – листки желтые. Нам такой на занятиях по оружию массового поражения показывали. Нехороший знак.


Историю с бриллиантами шахиншаха я, будучи Наместником Персидским, слышал, и не раз. Не в последнюю очередь муллы поднимали малограмотных и нищих на восстание, говоря им, что шах накопил несметные богатства за время своего нечестивого правления и надо взять дворец штурмом и разделить награбленные сокровища поровну, как это предписывает Коран и сказание о возвращении двенадцатого имама. Конечно, само по себе это не стало причиной мятежа, но и это тоже.

Конечно, мы проверяли информацию. Искали. Не могли не искать. Информаторы упоминали и про золото, и про алмазы, и про бриллианты шахиншаха, и мы должны были это искать, чтобы сокровища не попали не в те руки и не были обменяны на деньги для начала священной войны против нас, джихада, для закупки оружия и боеприпасов, организации лагерей в третьих странах, подкупа нужных людей. Но почти ничего не нашли, так, немного золота. Учитывая тот факт, что первые дни после освобождения мы не могли унять мародерство, ничего не оставалось, как сделать вывод, что бы это ни были за сокровища, они попали в руки грабителей и мародеров. Частично – в руки исламских экстремистов, и на эти деньги они купили оружие, чтобы убивать нас. Дальше копать не стали, в таких ситуациях всегда стоит выбор: пытаться вернуть старое или заработать новое. Мы свой выбор сделали.

Важные недостающие части этой головоломки я получил в Италии от мафиозо барона ди Адрано и опального банкира барона Карло Полетти. От них я узнал пути контрабанды необработанных алмазов из Африки на евроазиатский континент и о том, как шахиншах пользовался этим.

Алмазы добывались, по сути, двумя компаниями в мире, это была дуополия. Первая – «Алроса», алмазы России. Вторая – транснациональная компания «Де Бирс», гигантский трансграничный спрут, монополизировавший добычу алмазов в Африке и на территории Британской империи. У них была собственная армия, собственная разведка, и даже немцы предпочитали с ними не связываться.

Между этими компаниями существовало соглашение. Негласное, но жестко выполняющееся. Было несколько гранильных центров – мест, где профессионалы превращают необработанные, больше похожие на кусочки толстого стекла алмазы в потрясающей красоты бриллианты. Это Москва, Тифлис, Амстердам, Иерусалим, Ереван, Лондон. Все алмазы ювелирного качества, поступающие на обработку в эти центры, были снабжены сертификатами, доказывающими их законное происхождение. Полученные бриллианты продавались не ниже оговоренной цены, а она была предельно высокой. Таким образом, каждая из сторон получала огромную прибыль, примерно равную прибыльности операций с наркотиками, а ворам, которые могли украсть алмазы на приисках, ничего не оставалось, как превращать их в алмазную пыль или технические алмазы и продавать на рынке, прибыль на котором на порядок меньше и который нет смысла контролировать. Недоступность гранильных центров – ключ к монопольно высокой прибыли.

Но были лазейки.

У шахиншаха гранильщиками стали живущие в стране армяне. Он получал бриллианты контрабандой из Африки, гранил их в Тегеране и севернее, увеличивая цену в несколько раз, а потом использовал их для незаконных трансграничных финансовых операций. Разоблачить их было невозможно – для подпольных операций к услугам была целая страна. Алмазы попадали в руки барона Карло Полетти, а он пускал их в оборот, осторожно и в течение длительного времени, чтобы не вызвать подозрений. Таким образом работал один из каналов Африка – Тегеран – Рим – Швейцария.

Но как потом оказалось – часть бриллиантов шахиншах держал у себя как страховку. Это были несколько мешков (!!!) бриллиантов весом от одного до десяти каратов (проследить их практически невозможно, в отличие от более крупных) ювелирного качества. На любой бриллиантовой бирже, у любого ювелира мелкими партиями они пошли бы на ура и без лишнего шума: именно такие бриллианты находятся в девяноста пяти процентах золотых колец с бриллиантами. Шахиншах держал все это у себя на случай, если придется быстро уносить ноги. Намного удобнее валюты или золота.

Об этом знал очень ограниченный круг людей. В их числе был генерал Абубакар Тимур, который должен был знать об этом по должности. Когда погиб шахиншах, он не мог думать ни о чем ином, кроме как о мешках с бриллиантами в одном из дворцов. И он сумел их вывезти, провезти по взбесившемуся городу и заложить на временное хранение.

Потом он планировал выйти на русских и заключить с ними пакетное соглашение, частью которого должны были быть бриллианты. Часть бриллиантов – в обмен на трон. И видит Аллах, это было бы наилучшим выходом. Генерал был неглуп, прилично образован и безжалостен к террористам. А бриллианты… никому не были бы лишними, ни России, ни самому генералу.

Беда была только в том, что о бриллиантах знал не только генерал, не только крохотная группа его приближенных. Об этом знал и кое-кто из русских – те, кто прорабатывал систему безопасности для шахиншаха в столице и маршруты эвакуации. И к еще большему сожалению, это были отнюдь не честные и порядочные русские, это оказались изменники и предатели, играющие свою игру. Люди из «Черной гвардии», намеревавшиеся поднять вооруженный мятеж в Багдаде и отложиться от России – вот так, весьма своеобразно, они понимали патриотизм. В Багдаде они начисто проиграли благодаря одному генералу жандармерии, арабу, который остался верен Престолу, когда русские совершили предательство. А вот здесь, в Тегеране, они с не менее разгромным счетом выиграли, получив то, чего у них до сей поры не было, – деньги! Ценности почти на два миллиарда рублей, которых вполне должно было хватить на то, чтобы устроить в стране – в России! – государственный переворот. Деньги, на которые они могут закупать оружие, организовывать лагеря подготовки, подкупать политиков и военных, готовить базу для переворота, при этом не завися от иностранных спецслужб и «спонсоров». Бриллианты шахиншаха оказались в руках не исламистов, не мародеров, не боевиков – там, где мы их и искали долго и безуспешно, – а в руках русских заговорщиков и предателей, изменивших Престолу. И теперь с ними они могли вести самостоятельную игру. Большую игру.

А генералу Абубакару Тимуру, ограбленному до нитки и проникшемуся самой лютой ненавистью к России, ничего не оставалось, как идти на поклон к человеку, который контролировал европейский этап цепи – реализацию бриллиантов из контрабандных алмазов. К барону Карло Полетти, имеющему свои интересы и своих кровников, которым следовало отомстить. Так из генерала жандармерии Тимур превратился в Царя Террора. И все это закончилось ядерным взрывом в Риме. Судным Днем, о котором Библия нас безуспешно предупреждала.

Генерал Тимур, барон Карло Полетти были мертвы. Но те, у кого в руках алмазы, были живы. И одному дьяволу ведомо, чем это все закончится для России.


Афганистан, Кабул
Район Карта Парван
31 января 2017 года

И снова здравствуйте.

И снова – снег, и снова – метель с гор накрывает наш Кабул. Просыпаешься утром – и все белым-бело, хотя уже к обеду на белом покрывале появятся черные прорехи, а через пару дней все растает. Но сейчас – снег, снег, снег… Белая дымка января…

В Кабуле зимой дел немного, в горах остаются только самые стойкие, мало кто рискнет пережить афганскую зиму в горах. Спускаются в населенные пункты, легализуются, многие уходят зимовать в Британскую Индию – там теплее. Из-за плохой погоды часто не летают беспилотники.

Я в последнее время стал заниматься делами больше, чем когда бы то ни было. Звоню людям, завожу знакомства, посещаю различные светские мероприятия. Пытаюсь… как это говорят англичане, socializing.

На случай если будете в Афганистане, в Кабуле, лучшее место – это «Гандамак Лодж». Его содержит бывший британский фоторепортер, осевший здесь еще в конце восьмидесятых. А до этого он служил в британской армии и, вполне вероятно, постукивает МИ6 до сих пор. Так что следите за своим французским[31].

Но настоящий британский пудинг с чаем и настоящий бифштекс, из нормальной говядины, в меру прожаренный, вы больше не найдете нигде.

Ресторан и дискотеку «Атмосфера» содержат французы, которые осели здесь пятьдесят лет назад, после того, как был разгромлен Французский Индокитай и нормальные люди были вынуждены бежать от японской чумы. К нам они испытывают смешанные чувства, но заведение стало неожиданно популярным среди русских дворян. Французский – это наш язык, в потомственных дворянских семьях его начинают учить раньше, чем русский.

Ресторан «Баг-и-Бала» – это по дороге на Баграм, в гористой местности. Там типичный королевский Афганистан, около него даже сосны высажены – после захвата города боевиками все деревья в городе порубили на дрова, а там каким-то чудом сохранились. Здесь любили бывать городские богачи и королевские слуги, старшее офицерство. С этим рестораном связана одна история, которую любят пересказывать в Кабуле, хотя с тех пор прошло уже сорок лет. Младшая дочь тогдашнего короля познакомилась с парнем, который пел в этом ресторане, – он был молод и считался одним из самых известных певцов в Афганистане. Знакомство завершилось тем, что младшая дочь короля оказалась беременна и не замужем, что по местным меркам грех. И люди из тайной полиции, посадив обоих влюбленных в машину, столкнули ее с высокого обрыва – туда до сих пор по традиции заглядывают свадьбы. Никто не знает, правда это или нет, возможно, дочь короля или певец просто не справились с управлением, а остальное придумали «Братья-мусульмане», но история красивая. Таких тут много.

Холл и ресторан отеля «Интерконтиненталь» – это место встречи многочисленной журналистской братии. Место, где не слишком дорого, где можно попробовать и местную, и интернациональную кухню и где не брезгуют столоваться самые влиятельные люди в Кабуле, если хотят показать свою близость к цивилизации. Там можно узнать все что угодно, если ты свой. При чужом все разговоры моментально замолкают.

Ну а для среднего офицерского звена есть «Голубые купола». Здесь они больше, чем их ташкентский аналог, и не пустуют.

Во всех этих местах я уже побывал и не раз еще побываю. По своим делам.

По занятости я все реже и реже начал навещать Ташкент. Сначала не заметил, потом вдруг понял, что меня не слишком-то туда тянет, по крайней мере не так, как раньше. К детям – да, тянет. К Анахите уже не так.

И как это понимать? Может, в одну реку нельзя войти дважды? А может, я просто какой-то ненормальный, какой-то ген одиночества мешает мне завести семью? Почему мои прадеды, деды, отец смогли завести семью, а я нет?

Или это просто время такое?

Ген одиночества… Инстинктивная боязнь открыться. Инстинктивная боязнь подставить человека, которого ты любишь.

– Первый, я Второй.

Это меня.

– На связи.

– Готов к передаче.

– От англичашек не глушит?

– Нет, норма.

– Давай.

Там дальше – бывшее британское посольство, по понятным причинам Британией ныне покинутое. По договоренности часть функций защиты британских интересов взяло на себя правительство Бурской конфедерации, там теперь они. Но зовут это место по-старому – британское посольство…

Где-то там в темноте Араб наводит лазерный луч на стекла мало кому примечательной квартиры. Или виллы. Просто там проявился потерянный телефон.

…не заплатил. Но это первый раз, так он всегда платит вовремя. Я слышал, у него проблемы с последним караваном.

– Какие?

– Обычные, с душманами.

– Дай ему отсрочку. Но проследи, чтобы он все заплатил. Где были проблемы с душманами?

– На перегоне на Джелалабад, на старой границе.

– Это опять ахмадзаи?

– Полагаю, что да, господин полковник. Шейх Мурза умер, там идет борьба за власть. Претенденты желают показать свою крутость.

– Подготовь план ракетно-бомбовых ударов, я протолкну его через Комиссию. И заминируй местность в этом районе.

– Есть. Остальные все заплатили. Вышло даже немного больше, чем рассчитывали.

На экране ноутбука, подсоединенного к приемнику, словно стрелка осциллографа, мечется по экрану графическое представление человеческой речи.

«Один из контрагентов опознан», – сообщила программа.

Я нажал на клавишу. Библиотеку образцов голоса я собираю очень просто – пишу всех подряд. Немного переделал свой сотовый: Сим-карты теперь в нем нет, но зато есть функция записи с высокочувствительным микрофоном. Я просто записываю голоса, потом достаю телефон и делаю вид, что отправляю кому-нибудь СМС или короткое текстовое сообщение. На самом же деле я записываю, с кем только что разговаривал. Потом добавляю образец в библиотеку голосовых образцов.

Ну, здравствуйте, полковник со странной фамилией Нежный, прикомандированный к Оперативной группе ГШ от Висленского военного округа. Наверное, вы специализируетесь на подавлении мятежей и борьбе с иррегулярными военными формированиями, с мятежниками, и потому вас отправили в Афганистан? А заниматься организованным вымогательством вы здесь уже научились или там еще просветили?

Больше всего жаль Николая. Он ведь любил армию. Служил в ней на самом низу, вопреки желанию своего отца. На смерть шел. Привел к победе над самым страшным врагом за девяносто часов. Собирался бороться вместе с ней за мировое господство.

А они воровать начали…

Так что я это не только для себя делаю. Но и для тех, кто сейчас в могилах ворочается, на это глядя. Они заслужили покой…

– Второй – Первому, вопрос: пишешь? Как качество записи?

– Запись идет. Качество отличное.


Афганистан, Кабул
12 февраля 2017 года
Окончательное решение

Фархан Ширази был не просто одним из кабульских богатеев и не просто владельцем «Кабул-банка». Фархан Ширази, наполовину перс, наполовину пуштун, был одним из посредников для русских в темном и непонятном деловом мире Кабула. Официально он не занимал никаких должностей, неофициально – был советником генерал-губернатора по вопросам экономики. Он вот уже который год ловко балансировал на проволоке между интересами пуштунов и не пуштунов, русских и афганцев, военных, богатеев, купцов и боевиков. И если он до сих пор был жив, выдержать равновесие ему удавалось.

Как сказал наш смертельный враг, шейх Хаккани, мы умные. А это значит, мы учимся. Критическая масса для мятежа в Персии собралась незаметно: там остались безземельные крестьяне, тут обанкротились лавочники, после того как начали открываться крупные торговые центры. Мы усвоили урок: теперь каждый генерал-губернатор держит руку на пульсе, а для этого он должен встречаться с наиболее доверенными людьми из разных слоев общества и расспрашивать, все ли нормально. Что думают люди? Чем они живут? Такие встречи чаще всего проводил референт, но в нашем случае с человеком, имеющим личное состояние в несколько сот миллионов рублей, проводил встречи лично генерал-губернатор. Я сам с ним встречался, и тоже лично.

Фархан Ширази был нетипичным афганцем. Хотя бы потому, что он сбрил бороду и не носил ее – здесь бородами щеголяли даже в Волуси Джирге, Национальном собрании, депутатом которого был и Ширази. Как это часто и бывает с богачами в первом поколении, Ширази жил много и жадно. И часто безрассудно. У него было три виллы по всему Кабулу – спрашивается, зачем три, когда достаточно одной, он вкладывал деньги в строительство: Бейрут, Багдад, берег Средиземного и Черного морей, Каспий, – его почему-то тянуло к прибрежной недвижимости. Он вкладывался и в Кабуле: все его компании квартировали в шикарных зданиях. Он всегда одевался на европейский манер, правда, носил больше золота, чем это приличествовало, он коллекционировал спортивные машины, которым на кабульских улицах все-таки не место. Коллекционировал он и женщин: открыл первое в Афганистане модельное агентство, спонсировал конкурс красоты, за что Исламская Шура приговорила его к смерти за разложение афганского народа. Он заказал в мастерской Павла Буре часы из чистого золота с бриллиантами и гербом – за основу были взяты часы Его Величества, вот только на часах Его Величества было только пять небольших бриллиантов, а тут их – несколько десятков. Он построил на западной окраине Кабула новый стадион и приглашал туда звезд эстрады – бандиты считали пение харамом, а русской службе безопасности приходилось выкладываться на все сто, чтобы не проворонить смертника. Он был генеральным спонсором афганской команды по футболу и генеральным спонсором афганской команды по козлодранию[32]. Он знал и английский, и русский языки, и если надо было кого-то красиво встретить в Кабуле, стоило только обратиться к нему – и нет проблем. Он являлся лояльным афганцем, прошел все проверки. И была только одна маленькая проблемка – теперь мы подозревали его в участии в отмывании денег, полученных от рэкета и нелегальных действий некоторыми русскими офицерами, ставшими предателями и убийцами. А раз так – это надо было проверить.

Вот только как проверить?

С одной из своих вилл он выдвигался рано утром, когда Кабул еще спал. Его кортеж составляли пять автомобилей, бронированных по последнему слову техники, не просто бронированных, а защищенных от взрыва. На улице к ним присоединялась полицейская машина, которая вела кортеж и сопровождала его весь день. Здесь это было официально, ввели еще до меня: плати деньги в кассу и получай вполне легально полицейское сопровождение. До этого все равно платили, но мимо кассы, а если ты не можешь с чем-то справиться, то лучше узаконь.

Весь день он перемещался по городу. В том же составе кортежа, постоянно прикрытый со всех сторон. Его прикрывала русская служба безопасности, частное охранное агентство из Верного, одно из тех, что конкурирует со мной. Договориться с ними не было никаких шансов, я и не пытался – обратись кто ко мне с такой просьбой, вышвырнул бы за дверь. Охранное агентство – это репутация, ее зарабатывают долго и трудно, а потерять можно в одно мгновение.


Проблема была вот в чем: мы не могли просто вломиться в чужой дом и там ждать, в Кабуле это нереально. Здесь везде глаза и уши: либо позвонят в полицию, либо предупредят кого-то другого. Стоит Ширази заподозрить неладное – и он просто смоется. С его-то деньгами… он может вообще больше всю жизнь не показываться.

Оставалось только ждать.

Кап-два Островский, он же Малек, был единственным из нас троих, кто был мобилен и ничем не занят. Он поселился в «Интерконтинентале» по документам прикрытия, которые мы ему справили, и начал продавать. Продавал он один из самых нужных здесь товаров – оконные стекла. Учитывая, что в городе гремели взрывы, работы у стекольщиков было немало. К тому же как коммивояжер он мог разъезжать по городу и совать нос во все дыры.

Если кто-то в это не поверит, есть второй уровень прикрытия. По нему кап-два Островский является офицером военно-морской разведки, откомандированным в Кабул из Санкт-Петербурга для сбора данных. Документы у него, конечно, были другие – он больше не был Вадимом Островским. После операции по ликвидации Тимура ему и всем членам группы выдали подлинные документы на другое имя. Обычная операция прикрытия.

Поскольку Ширази охраняли на достаточно высоком профессиональном уровне, слежка, тем более осуществляемая одной машиной, была бы замечена, приходилось использовать самый затратный по времени метод слежки – профессионалы зовут его «квадратно-гнездовым». Заключается он в том, что объект не сопровождается на всем пути его следования, а фиксируется со стационарных точек после прохождения кортежа объекта – машина наблюдения за ним не следует, а просто фиксирует время прохождения и на следующий день выставляется уже дальше по маршруту. Так, постепенно, формируется полный список маршрутов объекта. На это может уйти месяц, два, но на дворе был двадцать первый век. Малек просто купил в магазине десять небольших веб-камер с собственным подключением к Интернету. В Афганистане трудно применять технические новинки ввиду общей отсталости страны, но, хвала Аллаху, высоченные горы находятся прямо на территории Кабула. На них стояли вышки сотовой и широкополосной интернет-связи, и Интернет в столице страны был везде. Рискуя каждую ночь, лазая по крышам, переставляя веб-камеры на новые и новые маршруты, Малек закончил сбор информации примерно через три недели после того, как приступил к нему.

Тем временем мы продолжали снабжать кабульское подполье мобильниками, наносить новые точки на карту и по мере сил и возможностей проверять их. Один раз мы вовремя остановились: в отмеченной нами точке явно была нелегальная штаб-квартира боевиков. И если бы мы такими силами, какие были у нас, сунулись туда, были бы потери. После короткого, но жаркого спора в припаркованной на одной из улиц Кабула машине мы решили не сообщать полицейским о находке. Тем самым мы совершили еще один шаг к тому, чтобы из своих превратиться в чужаков.

У нас исчезала структура подчиненности. Днем она была, а ночью нет. Потому что ночью мы были еще одной бандой, преследующей свои цели на темных улицах афганской столицы. Бандой – ни больше ни меньше, и в бандах нет воинских званий. Но я был к этому готов, а вот Араб и Малек нет. Они просто не той породы, готовились не к такой игре. Мне было проще: я долгими годами лгал, сначала воюя на пропитавшихся запахом горелой взрывчатки улицах Белфаста, потом в Североамериканских Соединенных штатах. Но и мне было не по себе. С детства нас учили, что одно из святых понятий – «свои». Свои спасут, свои помогут, свои не оставят в беде. Теперь мы подозревали, что «свои» создали преступную организацию и попытаются убить нас, как только мы станем для них опасны. Я пытался, как мог, поддерживать командный дух и мог только гадать, когда кто-то не выдержит и когда не выдержу я сам.

Мы находились в небольшой гостинице, расположенной в восточном Кабуле, но вне крепостных стен Старого города. Этот район застраивался при короле, в шестидесятые и семидесятые, и потому больше напоминал районы некоторых африканских и индостанских городов. Здания в основном трехэтажные, хотя встречаются и двухэтажные, на первом этаже обычно дукан или едальня. Деловые здания перемежаются виллами, застройка довольно хаотичная и бессистемная. Улицы грязные, но не такие узкие, как в старых городах, рассчитанные под грузовой транспорт.

Номер снял Араб по поддельному паспорту, который никуда не приведет. Паспорт был афганским, сам Араб тоже переоделся афганцем. Вообще-то в отеле было что-то вроде пропускного режима, но недалеко располагался рынок, на котором торговали всем чем угодно, в том числе и травой-муравой, так что к вечеру усатый страж сих врат был конкретно упоротым. Мы пошлялись по району, тоже переодетые афганцами, а с наступлением темноты проникли в отель и поднялись на последний, третий этаж. У нас было две машины, в том числе одна с настоящей, зарегистрированной в реестре лицензией таксиста. Это на случай, если придется уходить.

Полночь застала нас троих в угловом номере. Я сидел на кровати, думал тяжкую думу и искал нужное в Интернете под чужим именем – карточку после этого я выброшу и забуду о ней думать. Араб стоял у окна и рассматривал улицу в снятый с винтовки термооптический прицел – он стоил двадцать тысяч рублей, больше, чем иной дом на этой улице. Малек добросовестно готовился к брифингу – помечал оперативную обстановку, в качестве планшета используя более-менее чистую стену и для создания наглядности – фотографии, пришпиленные к стене, и разноцветные толстые нитки, чтобы указать на связи…

– Довольно ресурс тратить… – сказал я, выходя из Интернета, – ей-богу, из жалованья вычту.

Араб выключил прибор. Шутить не было сил.

– Готов? – спросил он Малька.

– Почти.

– Лучше не будет. Вещай.

– Внимание сюда…

На стене была довольно толково изображена curriculum vitae, промежуточный итог жизни некоего Фархана Ширази, сорока одного года от роду, полукровки, бывшего дукандора – менялы и ныне одного из самых богатых людей в Кабуле.

– Основные связи я разделил на три части, – начал Малек, – деловые, личные и тайные. Каждая из них обозначена своим цветом – красным, синим и черным. Начнем с красного…

Как и положено богатому человеку, Фархан Ширази вел довольно активную жизнь, курсируя между правительственными учреждениями, банками и зданиями, где размещались всевозможные купеческие гильдии. Он по-любому подходил под определение купца первой гильдии и потому не раз и не два навещал здание Торгово-промышленной палаты Афганистана. Немало времени он проводил и в Арке, дворце, где располагались Кабинет министров и генерал-губернатор Афганистана. Много времени проводил в Волуси Джирге – это было похвально, некоторые депутаты считали, что с избранием их работа заканчивалась, для них был важен сам статус, а не работа на благо афганского народа. Это были постоянные маршруты. Остальное – банки, страховые, строительные компании – явно «по делам», то есть только тогда, когда нужно, и не чаще. Не удалось установить системы.

Второе – частные дела.

Из известных вилл в Кабуле, принадлежащих этому человеку, обитаемыми были две. В них он и ночевал, причем безо всякой системы. Облегчало перемещение между домами этому человеку то, что он никогда не был женат.

Это сразу наводило на размышления. В Афганистане много неженатых, но это значит только то, что у этого человека нет денег на выкуп за жену. Бороться с этим бесполезно, это местный обычай. Женщина здесь не ценится, в роду ценятся мальчики – будущие мужчины и воины, защитники, женщину же продают как скот. Назначая цену за свою дочь, ее отец не хочет ничего дурного, он просто хочет компенсировать расходы на то, что кормил и растил ее все это время. А поскольку Коран разрешает богатым мужчинам брать себе до четырех жен, а знатные еще и держат гарем из наложниц, получается, что, если у одного мужчины четыре жены, значит, у троих других женщин нет вообще.

Поэтому в Афганистане процветает содомия. Духовное управление мусульман борется с этим, но пока безуспешно. Этим занимаются все, в том числе священнослужители, ненормальным это не считается. И первое, о чем здесь можно подумать, зная, что человек в сорок два года не женат, – именно это.

– Есть сведения о том, был он женат или нет? – спросил я.

– Данных нет, – ответил Араб, который собирал установочную информацию. До нашего прихода записей не велось, были «шариатские браки», то есть такие, о которых знал мулла местной мечети и соседи. Так что отсутствие такой информации тут норма.

– Тогда…

– Одну минутку, я продолжу…

– Хорошо, продолжай.

– Среди личного – был «Кабул Ротари Клуб», владевший единственным в Афганистане полем для гольфа. Несколько ассоциаций и спортивных обществ, которые он спонсировал. Везде были фотографии и короткие ролики, которые ни о чем не говорили. Нельзя понять, что человек думает и делает, просто следя за ним.

Теперь тайное.

Тайным были две вещи.

Первая – двухкратное посещение одного из дуканов в центре Кабула. Малек последил за этим дуканом немного и выяснил, что там точка Хавалы. Определить, насколько авторитетен этот хаваладар, кто он вообще – обычный дукандор, занимающийся этим, чтобы добавить немного к своему скудному доходу, или один из координаторов сети в стране, занимающийся реальной переправкой ценностей. Настораживало то, что в дукане торговали золотыми изделиями – ювелир и мог быть координатором, имеющим доступ и к золоту, и к алмазам. Но устанавливать дальше, не рискуя спугнуть Ширази, невозможно.

Вторая подозрительная точка интереса Ширази располагалась в доме через дорогу. Сюда он ездил каждый четверг все то время, которое за ним следили. Каждый четверг он был здесь как штык.

Более того. Здесь его сопровождал наряд охраны вдвое меньше, чем обычно, а сам он пересаживался из роскошного «Бентли» в неприметный внедорожный бронированный «Датсун». И судя по снимкам, сам был за рулем.

Наводит на размышление, верно?

– Опять содомитский бордель? – проговорил я вслух. – Нет, с этой страной положительно надо что-то делать.

– Я навел справки, – сказал Малек, – здание это построено пять лет назад. Кто-то выкупил большой кусок земли, на котором стояли здания, приносящие доход, и огородил его забором высотой около пяти метров. Затем там было возведено двухэтажное здание довольно странной постройки. В нем почти нет окон, на втором этаже терраса закрыта не стеклом, не занавесью, а плитой с фигурной резьбой. Обитатели этого дома не показываются на улице, еду им приносят и складывают, забирая деньги. Забирает женщина, всегда закутанная в глухой никаб с вуалью… или как там называется эта штука на глаза. Само здание построено из высококачественного бетона, внутри…

– Постой-ка, друг любезный… – недобро сказал Араб, – одну минуточку. Я еще могу понять, как ты мог узнать, из чего сделаны стены. Но как ты узнал, что находится внутри?

– Ловкость рук и никакого мошенства, – отшутился Малек.

– Нет, погоди. Лично тебе я запрещал вступать с кем-либо в контакт. Так?

– Так точно.

– А ты что сделал, долбоюноша? Извольте доложить.

– Ну…


Двумя неделями ранее

Афганистан – страна, где быть верным чему-либо почти невозможно.

В Афганистане за много лет войны были повреждены ключевые институты, которые превращают землю в страну, а людей, в ней живущих, – в общество. Одно из таких понятий – понятие о власти и верности ей, ее атрибутам и главному из них – присяге. В Афганистане было – и до сих пор мы не справились с этим – две системы власти. Во многих городах власть сменялась дважды в день – с рассветом и с закатом. Днем правил король – раньше, а теперь мы. Ночью правили бандиты, террористы, которые раньше боролись против короля, а теперь против нас. И те и другие вершили свою власть с исключительной, звериной жестокостью. Это приводило к тому, что афганцы вообще избегали какой-либо активности, несмотря на долг, честь, совесть, присягу. Военные смотрели на границе в другую сторону, когда идет караван, даже если им с этого каравана не перепадало. Полицейские вытаскивали лежаки и лежали целый день, пока мы не заставляли их подняться и делать свою работу. Афганцы не видели, не слышали, не делали до тех пор, пока можно было не видеть, не слышать, не делать. Мы помогали им, а они смотрели на нас пустыми, равнодушными глазами и ждали заката…

Эти полицейские были такими же афганцами, как и все. Трое молодых парней, полицейский сержант постарше, пикап «Атаман» с установленным в кузове крупнокалиберным пулеметом. Трое стали работать в полиции уже после того, как пришли русские, сержант успел послужить при короле и знал, как оно было. При короле им вообще не платили жалованье. Все жалованье забирал себе начальник, а они вынуждены были обирать людей на своих участках, да еще и отдавать большую часть этого начальнику. Тот брал что-то себе, а остальное отправлял наверх, своему начальнику. Тот еще дальше – и так деньги со всего Афганистана доходили до короля. Эта система работала без сбоев и была афганцам понятна: вооруженные люди имеют право получать за защиту с безоружных. Еще они подрабатывали сопровождением караванов и охраной таких мест, как нарколаборатории. Это они забирали себе, когда удавалось подработать.

Когда пришли бандиты, они подались в охрану. Купцам нужна была защита, хоть какая защита. И купцы перекупали тогда полицейских целыми участками и подразделениями, чтобы те охраняли товар и деньги. Так, бывшая королевская полиция стала внезапно эффективной силой: потому что если в качестве мотивации твоих действий выступает не абстрактная присяга, а конкретная личная заинтересованность, действия становятся крайне эффективными.

Но все-таки они сами не смогли справиться с пришедшими с Востока бандитами – у них была своя мотивация, зиждившаяся на фанатичной вере и бездонном отчаянии. Голодный всегда сильнее сытого, неимущий всегда сильнее имущего по одной простой причине – имущему есть что терять, а неимущему нет. Наверное, рано или поздно выходцам с племенных территорий удалось бы подчинить себе весь Афганистан, если бы не одно но. Афганистан был воротами на Индостанский субконтинент – и русская армия взяла Афганистан как-то походя, как разминку перед главным сражением: русские даже не заметили тех, перед яростью и фанатизмом которых трепетала вся страна. Проблемы начались потом.

Когда стало понятно, что Афганистан, зона племен и часть северо-западной провинции с городом-портом Карачи теперь русские, а больше ничего – стало понятно, что надо что-то делать с доставшейся территорией. Используя персидский опыт, сразу же начали «афганизацию», то есть перекладывание государственного бремени на плечи самих афганцев, будущее Афганистана виделось как Персия до Замирения – расширенный вассалитет. Проблема была вот в чем: если персы пожили без государства всего пару месяцев, то афганцы – несколько лет, а за пределами городов государства они не знали и вовсе. Это было проблемой. Когда, например, набирали в полицию, приоритет отдавался тем, кто уже отслужил в полиции. К ним приписывали новичков, которые в полиции не служили никогда – чтобы быстро получить хоть что-то, хоть какую-то полицию. Не учли только одного: в Персии низовой коррупции практически было, потому что брать взятки – это обворовывать самого шахиншаха, а рискнувшие это сделать на свете долго не засиживались. Все-таки шахиншах строил государство, настоящее, сильное, а не пытался выжить. В Афганистане персидский опыт оказался только во вред: опытные полицейские быстро обучили еще честных новичков «премудростям своего ремесла», почти сразу восстановив старую коррупционную систему. Разница была в том, что замыкалась она теперь не на короле, а на министре внутренних дел.

Нельзя сказать, что русские ничего с этим не делали. Делали, и еще как!

В один прекрасный день их построили перед зданием полицейского участка. Приехали русские – мушавер (так называли советников) и несколько солдат. Мушавер вызвал начальника полицейского участка для доклада – но как только тот начал докладывать, русские солдаты схватили начальника и положили на землю лицом вниз. Русский мушавер достал пистолет и выстрелил начальнику в затылок.

Потом он выступил перед потрясенными полицейскими с речью. Из этой речи следовало, что начальник полицейского участка брал взятки. Точнее, он заставлял полицейских брать взятки для него, обирая купцов. И поскольку русские не хотят расстреливать всех, они расстреляли только начальника, и хотят, чтобы это было для них уроком. Отныне тот, кто осмелится брать взятки, будет расстрелян.

Через несколько дней сообщили о расстреле министра внутренних дел.

На афганцев, привыкших к насилию, это произвело сильное впечатление, и некоторое время взятки не брали вообще. Потом начали снова брать, но уже намного осторожнее. Чаще всего брали не деньгами, а продуктами, бесплатным столованием в дуканах, живыми баранами, которых можно толкнуть на базарах. Делились теперь максимум с начальником, а министр внутренних дел теперь был русским.

И все было бы ничего, если бы не одно но. Афганцы органически не воспринимали обязанность рисковать своей жизнью… да что там рисковать – просто что-то делать ради такой абстрактной вещи, как присяга. Долгие годы существования в обстановке полнейшего беспредела, вялотекущей гражданской войны оставили в людях лишь базовые инстинкты выживания (дают – бери, бьют – беги) да вбитые в подкорку многосотлетние традиции поддержки рода, племени, племенной группы. Племя укроет, защитит, для него ты всегда свой, пока не идешь против племени. Государство просто платит деньги, которые многие афганцы воспринимают не как заработанное, а как данное Аллахом.

Так что эти афганцы даже не собирались патрулировать свой сектор, свою зону ответственности. Несмотря на то что о них позаботились, дали им машину, крупнокалиберный пулемет, личное оружие, бронежилеты, рации на случай подмоги, они были не такими дураками, чтобы патрулировать. Они знали, что ночью бывает всякое и на улицах бывают всякие. И эти всякие могут убить, если увидеть лишнее. А если ты убьешь, то наживешь на свою голову кровных врагов, которые обязательно придут за тобой. Так что идеальный вариант – просто стоять ночью в освещенном и кажущемся безопасным месте и ничего не делать. Двое спят в кабине, двое на часах, один у пулемета. Потом поменяются.

Вот только капитана второго ранга Островского это никак не устраивало.

Пистолет он купил на базаре днем – здесь с этим нет никаких проблем. Это был британский «Веблей Сервис модель». Тот же «Кольт 1911», но под британский патрон калибра четыреста пятьдесят пять тысячных дюйма, который будет послабее оригинального кольтовского. Конечно же, не оригинал – родом из города Дарра Адам Хель, точная копия с оригинала. На сотню выстрелов хватит, а больше и не надо. Еще одна отличительная особенность самодельного оружия – повышенный износ ствола, что затрудняет его криминалистическую идентификацию.

Как заверил продавец, пистолет легко выдержит тысячу выстрелов. Учитывая лукавство афганских торговцев, цифру можно смело делить на десять. Значит, сто. Ему достаточно было семи.

Проблемой было другое – не попасть. Сибиряк, скаут-разведчик, военный моряк, окончивший самые жестокие курсы подготовки сразу двух государств, сертифицированный инструктор, специалист по борьбе с терроризмом, он просто не привык промахиваться, инстинктивно бил точно из любого оружия. А сейчас ему нужно было промахнуться, хотя и создать впечатление, что промах случайный.

Хотя не мешало бы поучить кое-чему этих кретинов. Например, что стоя в освещенном месте, они слепнут сами и одновременно облегчают врагу прицеливание из темноты. И если он, к примеру, первым выстрелом разобьет фонарь, то они ослепнут и будут какое-то время слепыми как кроты. А он сможет подойти к ним вплотную и хоть зарезать.

Кстати, отличная идея. Насчет фонаря…

Он поднял пистолет и начал стрелять метров с пятнадцати. Одним из выстрелов он разбил в машине стекло. Пистолет грохотал в ночи как пугач, при каждом выстреле из дула вырывалась вспышка дурного, недогоревшего пороха. Он уже подумал, что напрасно это затеял, тем более ни с кем не согласовывая, но ответного огня не было. Последним выстрелом он разбил лампочку фонаря, та с глухим хлопком погасла.

И наступила тишина. Особенно оглушительная из-за пальбы.

Его никто не преследовал. Никто даже не включил фонарь. Вместо этого у машины едва ли не минуту что-то выжидали, потом послышался крик:

– Дреш![33]

Если бы позволяли обстоятельства, Малек бы расхохотался. Идиоты, кто и где их вообще учил?

Потом афганцы немного опомнились. Включились фонарики, зашарили по ночному мраку – это было так же эффективно, как ловить спортивной удочкой. Шанс, конечно, есть, но промысловый трал всяко добычливей.

Потом – они догадались включить поисковую фару-прожектор и начали бессистемно шарить ею. Все это было бы смешно, если бы не одно но – это были союзники русских в стране. Те, кто должен рано или поздно принять за нее ответственность.

И искать они его явно не собирались.

Малек выругался про себя и достал из наплечной кобуры пистолет. Свой, который он привез с собой и которому доверял свою жизнь. С тех пор как оставил флот и устроился стрелковым инструктором и тренером, он подобрал себе пистолет, который можно было с равным успехом использовать как в бою, так и на соревновании, по крайней мере в стандарт-классе[34]. Таким пистолетом стал «ЧеЗет», чешский полуспортивный пистолет, полностью стальной, самовзводный, с магазином на восемнадцать патронов. Он был достаточно тяжелым, чтоб эффективно гасить отдачу, и достаточно дешевым, чтобы менять пистолет после каждых тридцати тысяч выстрелов. С модифицированным спуском он был еще и точным. Такие пистолеты покупали и носили вооруженные профессионалы, для которых он был единственным оружием, у кого оно было запасным – почти все перешли на полупластиковые, легкие.

Из этого пистолета Малек сделал еще три выстрела. Иначе они просто не сдвинутся с места.

Луч света после заминки нашел его, и он метнулся в сторону, как заяц, вспугнутый светом фар.

– Дреш, фаери мекунам![35] – прозвучало в спину.

Ага, попробуйте…

За спиной прогрохотала очередь, прошедшая далеко от него. Затем он услышал звук заводимого мотора.

Спохватились, козлы.

Ему надо было срежиссировать вполне даже достоверную погоню, чтобы попасть туда, куда он хотел попасть.

Мощные лучи фар высветили его, когда он сворачивал. Еще одна очередь прошла мимо, попав неизвестно куда. Если афганцы начинали палить, надо было смываться…

Скачками, как заяц, он понесся по улице – надо было сделать еще один поворот, – и тут навстречу вырулил еще один пикап. Его прожектор помощнее и соединен был как бы и не с пулеметом…

– Дреш! – закричали через громкоговоритель.

Машина ехала так, что блокировала ему путь – не вырваться.

Он кувыркнулся и открыл огонь. После первого выстрела погас прожектор, после пятого – обе фары. В ответ застрочил пулемет, к нему присоединились и автоматы.

Рассудив, что афганцы побоятся отойти от машины ночью – здесь все еще верили в джиннов, – он еще раз кувыркнулся и бросился вперед. Прямо на огонь.

Выехавшая полицейская машина, преследовавшая его, попала под огонь и огнем же ответила. Это надолго…

Он проскочил мимо азартно стреляющих в ночь афганцев и побежал дальше. Пальба перебудила весь район, и это было то, что ему нужно.


– Ухти, ухти[36]

Он так и не понял, когда был ранен. Наверное, когда эти ушлепки открыли пулеметный огонь. Но не из пулемета – можно было и ноги лишиться. Пуля проделала длинную кровавую борозду на руке, в опасной близости от локтя, и хотя это придавало достоверности всему происходящему, все равно было хреново. Потому что он ни в чем не был уверен, а скрыться с пулевым ранением намного сложнее, чем без такового. Они могут оцепить район в поисках раненого, устроить фильтрацию, да и просто походка раненого человека отличается от походки здорового. Вот такие вот невеселые расклады. Он сам много раз был в шкуре волкодава, идущего по кровавому следу, но никогда в шкуре волка.

Вот и так довелось…

В начале улицы раздался глухой рокот грузового дизеля большого объема. Бронетранспортер.

– Помоги мне… – ему уже нечего было терять, он чувствовал, что с той стороны двери живое существо, – помоги…

Когда фара-искатель с бронетранспортера осветила проулок, дверь внезапно открылась, и он полетел на землю, сильно ударившись. Потом он уже ничего не помнил…


Пришел в себя он черт знает через сколько времени.

Было уже светло – по крайней мере, тот свет, который был в комнате, явно естественного происхождения. Было светло и больно. Он упал прямо на рану.

Дернувшись, он вскочил, скривившись от боли…

Какого хрена, где он?

Это была небольшая комната, размером примерно четыре на три, и из мебели здесь не было совсем ничего. Он лежал на тюфяке, который был на удивление теплым и мягким. Он был укрыт легким одеялом, и, кроме трусов, на нем ничего не было. Пистолет он тоже потерял, точнее, оба пистолета.

Весело.

Он начал осматривать себя и обнаружил, что ранен был не один раз, а дважды. Впрочем, оба раза не тяжело, пули не задели кость, не повредили никакие внутренние органы. Он вспомнил мичмана, с которым когда-то плыл до острова Русский, да еще ночью. Тот потом сказал ему: «Над тобой, салага, Полярная звезда горит». То же самое произошло в Лос-Анджелесе, когда вся полиция города не сумела его остановить. Казалось, что пули его просто боялись и лишь напоминали о себе.

Он осторожно поднялся. Оружия у него не было, но он сорвал простынь с тюфяка[37], скрутил ее в жгут, перехватил. Не веревка, но тоже сойдет.

Крадучись, он подошел к двери и толкнул ее. Та оказалась не заперта.


12 февраля 2017 года

– Так… – сказал Араб, и голос его не предвещал ничего хорошего, – дай угадаю. В доме жила прекрасная принцесса, которая тебя спасла, и ты решил, что день прожит не напрасно.

– Да не так все… – с досадой сказал Малек.

– А как?


Несколькими днями ранее

– Почему ты не открываешь своего лица, сестра? – вдруг спросил Малек. – Разрешено просто носить никаб, в котором открыто лицо.

Женщина отрицательно покачала головой. Когда он пришел, она просто положила ему еды и смотрела, как он ест.

– Ты не хочешь, чтобы я тебя видел?

Малек спрашивал на фарси. Это почти то же самое, что и распространенный в Афганистане дари, считающийся языком цивилизованных людей, в отличие от простонародного пушту. Несколько лет он провел в Персии, за это время не просто научился говорить на фарси, он освоил несколько его диалектов. Сейчас он разговаривал на хорасанском фарси, который свойственен как для персов, так и для афганцев, это язык, схожий и с классическим западным фарси, и с типичным для Афганистана дари.

– Зачем ты спасла меня?

Женщина снова ничего не ответила. Показала на тарелку – ешь…

– Ну, как хочешь, сестра… – Малек обиделся и уткнулся в тарелку.

Женщина вдруг достала листок бумаги из кармашка в никабе, огрызок карандаша. Начала писать…


12 февраля 2017 года

– Здорово. Так она еще и немая…

– Это Нуаль… – сказал Малек.

– Что? Ты о чем?

– Нуаль. Ее так зовут.

– Здорово… И кто такая Нуаль, ну-ка расскажи нам. Что-то меня начинает тошнить от француженок…

Рассказ был простым и страшным. Эту женщину действительно звали Нуаль, и несколько лет назад она была известной всему Афганистану певицей. Пела на мелодичном дари, на английском и итальянском. Нуаль – это был ее творческий псевдоним, она училась в католической школе, открытой в Кабуле одним из католических орденов. Ее родители, вопреки бытующему здесь обычаю, не продали ее, а постарались дать ей образование, чтобы она смогла продолжить род. Возможно, сыграло свою роль то, что она была единственным ребенком в семье, роды были тяжелые, и мать больше не могла иметь детей, а отец не хотел брать вторую жену, чтобы решить эту проблему. Слишком любил мать – тоже нетипично для Афганистана. Как и то, что ее родители были христианами…

Когда пришли повстанцы – их тогда еще не называли «талибы», это название потом появилось, – ни ее родители, ни одна сама не успели бежать.

Первым делом повстанцы объявили Кабул, более чем миллионный город, населенный людьми, говорящими на чужом им дари, средоточием порока и разврата. Потом они принялись искоренять его. В числе «порочных действий» было и отправление религиозных таинств по христианскому обряду: всех христиан Кабула поставили перед выбором – ислам или смерть. В числе казненных были и ее родители. Она видела, как им отрубили голову на площади.

Перед ней такой вопрос не ставили. Всех молодых женщин – христианок ждала иная участь. В отличие от мусульманских женщин, надругательство над христианкой повстанцы не считали харамом. Но сначала повстанцы сделали своеобразную ярмарку. Первыми выбирали предводители. Лидеры повстанцев. Те самые муллы, которые призывали к благочестию и набожности. Военные амиры повстанцев, которые были заодно с муллами, они выбирали еще раньше них. С тех пор она онемела. Но боевиков это мало интересовало…

Никого это тогда не заинтересовало. Абсолютно никого. То, что в более чем миллионный город ворвались варвары и установили там порядки, больше свойственные для дикарского племени, чем для двадцать первого века. Впервые за этот век массово казнили христиан за то, что они христиане. Никто ничего не сделал.

Мы хватались за голову в Персии, не зная, как прекратить насилие. Англичане пытались справиться с Шестым мятежом, разыгравшимся не без нашей поддержки. А здесь, в Кабуле, умирали на плахе люди за то, что остались с Христом. А другие оставались жить – и неизвестно, что было страшнее…

– Здорово… – подвел итог Араб, – просто здорово…

– Ты ей открылся?

– Нет. Но она поняла, что я не мусульманин. Я ей ничего не сказал.

– Еще бы сказал… – раздраженно сказал Араб.

– Хорошо, что есть, то есть. Я так понимаю, она сейчас содержанка у Ширази, так?

Малек кивнул головой.

– Почему она? Ты не интересовался? Что, нет других?

– Она сказала, что Ширази она давно знает. Еще с тех времен.

– А с чего это она начала с тобой откровенничать, а? – поинтересовался Араб.

– Она хочет, чтобы я его убил. Как только он придет.

– Здорово…

Здорово…

– Чай, – сказал я, – и пока стоп. Голова взорвется.

Иногда – такие моменты надо чувствовать – надо сделать перерыв. Остановиться и подумать, привести мысли в порядок. Иначе завернешь совсем не туда.

Мы заварили чай. Горький, на травах. К нему у нас был кедровый жмых с медом – редкость в Кабуле. В Кабуле была сто и одна зараза, можно было запросто подхватить желтуху, дизентерию, всякую дрянь, поэтому приходилось следить за собой, применяя те методы лечения и сохранения, какие применяли еще наши предки. И еще была черствая лепешка на троих…

– Ты разговаривал с ней о Ширази, – спросил я, пережевывая лепешку, – пытался поговорить на эту тему.

Малек кивнул.

– Кто он? Давно здесь появился?

– Лет семь назад. Не сразу. Он не отсюда, это точно, его здесь никто не знал.

То, что я и подозревал.

– Он крутился вокруг муллы Дадани, с которым она… ну жила, в общем. Делал какие-то дела. Серьезные.

– Дадани погиб еще до нас.

– Да. А этот остался. Он рядом с собой ее держит… непонятно зачем. Ну, с другой стороны, понятно.

Двадцать пятого июля две тысячи шестого года двенадцать стратегических бомбардировщиков ВВС России нанесли удар противобункерными авиабомбами по целям в северном Афганистане. Через несколько минут еще двенадцать бомбардировщиков сбросили в этот район по четырнадцать свободнопадающих бомб весом в тонну каждая.

Целью этой операции было разрушение инфраструктуры и уничтожение лиц, ведущих незаконную добычу ураносодержащей руды. Как показывали исследования, руда эта содержала необычно высокий процент изотопа Уран-235, который здесь доходил до двух-трех процентов, при том что коммерчески годной считалась руда с содержанием этого изотопа от 0,1 %. Эта урановая руда могла использоваться при производстве «грязной бомбы» и радиоактивного заражения местности. После удара до местных жителей было доведено, что попытка возобновить нелегальную добычу руды приведет к бомбежкам населенных пунктов, а также к возможному применению биологического оружия с целью создания зоны отчуждения. Конечно же никто не собирался его применить в действительности, но как следует напугать местных было нужно. Это принесло свои плоды – добыча так и не возобновилась.

Мулла Дадани, тогда один из наиболее авторитетных людей в Кабуле, если не самый авторитетный, едва ли не единственный, имеющий в своих отрядах смешанный, а не чисто пуштунский состав, был убит девять дней спустя в Кабуле во время серьезной перестрелки. Разведка обоснованно предположила, что нападение на него связано как раз с бомбежками урановых приисков – вероятно, под поставки урановой руды были взяты солидные суммы в кредит, возвращать которые мулла не хотел или не мог. Конечно, свято место пусто не бывает – на место одного пришли другие, денег от работорговли и наркоторговли вполне хватало, чтобы не связываться с ураном – и всю эту историю так и похоронили. Теперь же можно было предположить, что за разработку урансодержащих руд, возможно, отвечал Ширази. Остается вопрос: как он выжил в Кабуле до нашего прихода?

– Если б я был султан, то был бы холостой… – в раздумье процитировал я, – кем я сейчас и являюсь.

– Все это дурно пахнет, – подытожил Араб, – очень дурно пахнет.

– Здесь когда-то пахло по-другому? – осведомился я. – Если вдуматься, какие у нас еще варианты?

– Что ты ей еще рассказал? – спросил Араб Малька, смотря на него в упор.

– Ничего.

– Ничего? Ты ведь туда пойдешь…

– Так, стоп, – сказал я, – стоп. Проявление разумной инициативы тоже похвальное дело.

В ответ раздался один лишь мат. Приехали.

Вышли в коридор. Араб, не спрашиваясь, закурил, хотя курил он совсем редко, даже не каждый день.

– В чем дело? – в упор спросил я.

– Да достало. Какого хрена он туда полез? Нашел бабу, б… Проблем он себе нашел! И нам заодно…

– Стоп. Как насчет того, чтобы рассматривать ее как информатора?

– Эту… да лучше в петлю – сразу.

Приехали. Нервный срыв.

– Сворачиваемся? – спросил я.

Араб затянулся, закашлялся. Потом растоптал сигарету.

– Нет.

– С таким настроем действительно завалимся.

– Нет, – повторил Араб.

– Точно нет? В чем проблема?

– Проблема в том, что чем дальше, тем больше всего непонятного. – Араб уперся руками в стену, как продавить хотел. – Знаете, Ваше Высокопревосходительство, извиняйте покорно, но не дело это. Не дело. Мы вдвоем воюем и против своих, и против чужих.

– Втроем, – напомнил я.

– Втроем… – легко согласился Араб, – разницы никакой. Только получается как. В обычных книжках… ну детективных, вроде как нитка одна и по ней идешь. А тут их целый клубок, и еще идешь, идешь – и на мину. И непонятно, что к чему.

– Книжки не жизнь. Возьмем этого банкира-дукандора – передохнем. Посмотрим, кто и как будет на это реагировать.

– Отдохнем, когда подохнем, – непечатно выразился Араб, – добро, я в деле. Но вы запомните, этот самоуправец рано или поздно нас подставит. И сам подставится, и нас подставит. Тут либеральности нельзя ход давать.

Ага. Встал бы кто на мое место… либеральности ход нельзя давать. Это хорошо, когда под тобой семь человек, а когда семьсот без либеральности и инициативы, пойди-ка, управься…

Мы вернулись в комнату. Лица… ну сами понимаете, хорошего мало.

– Ширази надо брать, – сказал я, – как можно быстрее. Ты сможешь проникнуть в дом в тот день, когда приезжает дукандор?

– Да.

– Уверен?

– Сто.

– Тогда готовься. Араб?

Араб подошел к спутниковой карте местности, разрисованной понятному любому военному обозначениями.

– Здание. Оно открыто с двух сторон – спереди, с улицы и здесь. Проезд между зданием и отелем сквозной. Здесь поставлена стенка, но мы ее заранее ослабим и уроним.

– Какая стенка? – спросил я.

– Обычная плита. На Т-подставках. Ничего необычного.

– Как будете ронять?

– Ослабим заранее с той стороны. Затем толкнем бампером, она и повалится. Я возьму «Волк», а не «Датсун», он и не через такое пройдет.

Да, армейский внедорожник при таком раскладе самое лучшее. Он по ТТХ должен без подготовки преодолевать тридцатисантиметровую стенку.

– Я нахожусь здесь, во внедорожнике. Малек – в периметре. Охрана внутрь не заходит, я проверял. Если зайдет, мы ее положим.

– Мы – это кто?

– Я и Малек. Из бесшумного оружия.

– Так не пойдет. Ты находишься вне периметра, потратишь время на то, чтобы преодолеть забор.

– Положу на крышу пару лестниц – при необходимости махну только так.

– Нет, не дело… – сказал я, – предлагаю так. Ты находишься снаружи. Вот здесь. Если охрана заходит, ты бьешь в спину. Берете в два огня. Друг друга не постреляете – стена.

– А машина?

– А что – машина? Пусть стоит. И не обязательно там. Как думаешь, какая машина привлечет больше внимания – та, что стоит на оживленной торговой улице, или та, что стоит в тупике? Та, которая пустая, или та, в которой водитель? Против нас играют спецы, не забывайте это. Они увидят машину.

– Принято. Тогда изменение плана: если все проходит чисто, я подгоняю машину в проулок. Малек через забор передает мне тушку. Крайний вариант – подрывом роняем секцию. И руки в ноги…

– Ваше прикрытие? Подрыв сразу услышат, а вам нужно будет как минимум свободную минуту-полторы.

– Пара гранат. Не сунутся.

– Отставить. Только гранат не хватало. Вас прикрою я как раз отсюда. У меня будет бесшумная винтовка и ружье, в которое я заряжу полицейские пули. И пара светошумовых гранат. Всего этого хватит, чтобы удерживать их на расстоянии как раз девяносто секунд. Не будем забывать – это все же русские. Они не виноваты в том, что охраняют мразь – мы, если разобраться, охраняем мразь наверняка не меньшую. И если мы начнем просто бросать гранаты, нас не поймут. То же самое и про стрельбу.

– Если все пойдет не по плану, разбираться будет некогда.

– Стрелять по ногам и в голову – разные вещи.

Араб кивнул:

– Понял.

– Поэтому сделаем еще вот что. Зарядим машину, поставим дальше по улице. Фейерверк, не больше – вот что нам нужно. Это отвлечет их внимание и поможет нам сработать как надо. Вопросы?

– Куда везем тушку? – спросил Малек.

– К нам не пойдет. Не дело. Самое разумное – в южном, юго-западном направлении. Там и поговорим как следует.

– А как же посты?

– Посты… – задумался я, – тогда снимаем еще одну виллу. Лучше две. Кто займется?

– Я, – сказал Араб.

– Вдвоем снимите. Каждый по одной. Мало ли.

– Есть. А как вы будете уходить? Вы же здесь остаетесь.

– Очень просто. Под прикрытием полицейской формы, если понадобится. Если нет, тихо и незаметно. Еще?

– Я не пойму одного, – сказал Араб, – а нам его обязательно выводить из игры насовсем?

– Не понял, объяснись.

– Он звено цепи, так. Если мы его изымаем и охрана поднимет панику, цель узнает об этом. Что они сделают? Ликвидируют разрыв, и он становится лишним звеном. Которое тоже подлежит ликвидации.

– Что предлагаешь?

– Зачем виллы? Что, если мы расколем его в машине? Отъедем на соседнюю улицу и расколем.

– Расколешь…

– А почему нет?

– И он ничего не заподозрит? Ему достаточно молчать всего полчаса.

– Сыграем под ашраров, – предложил Араб, – я все-таки родился и вырос на Востоке. Точнее, даже не под ашраров. А под людей с Аравийского полуострова, ваххабитов. Они считают деобандистов исказителями ислама и наоборот. Или под рафидитов[38].

– Рафидиты контролируют торговлю, – сказал я.

– Точно. Поводов для конфликта может быть более чем достаточно.

– Ты не сможешь его контролировать?

– Уверен – смогу, – заявил Араб, – он уже давно живет под страхом. Он нестабилен. Так что смогу.

– Малек?

– Он на измене, это точно, – подтвердил Малек.

– А дальше?

– Все просто. Встречаемся здесь же. Только уже не ради амурных дел.

Я прикинул. И так плохо, и так нехорошо.

– Виллы снимите. Тогда переигрываем весь план – основной путь проникновения и отхода не восток, а север. Вместо внедорожника надо будет достать глухой крытый фургон. Подогнать его в самый последний момент. У вас будет двадцать минут. Поставим видеорегистратор в машину, будем общаться по сети. Если сорвемся по времени, работает первоначальный вариант. Вопросы?

Вопросов на сей раз не было.


Афганистан, Кабул
18 февраля 2017 года
Панджшанба

Четверг. Панджшанба.

Лукавый день на Востоке. Конец рабочей недели. Завтра будет пятница, завтра все пойдут на намаз – будут замаливать сегодняшние грехи. Я уже знаю афганские традиции достаточно, чтобы сказать: четверг – это самый лукавый и порочный день недели для любого афганца. День, когда мужчины идут играть и пить харам в подпольные игровые дома, которых в городе немало. День, когда подсчитываются неправедные прибыли. Но и семейные афганцы тоже радуются в этот день – в этот день у афганцев всегда богатый семейный ужин, самый богатый и сытный за всю неделю. Это как субботняя трапеза после мессы у католиков.

Конечно, и Ширази приедет сегодня к своей женщине.

Я сидел в угловой комнате отеля, претенциозно названного «Лажвар гумбаз»[39], это на соседней улице от того отеля, где мы проводили крайний брифинг. Винтовка лежала на кровати, переделанная в буллпап «драгуновка», не слишком точная в таком виде, но убойная и с емким магазином на двадцать пять патронов. Для работы через дорогу – настоящий механический лазер, мощный и точный. Если использовать пули с вольфрамовым сердечником, они с трехсот метров позволяют пробить крышку колодезного люка.

Винтовка на кровати, но в пределах доступа, так, чтобы дотянуться. Я сам – сбоку от окна, просто стоящий и пялящийся в окно мужчина средних лет, будь то афганец или русский, – охраной будет воспринят совсем недобро.

Никакой связи нет. И не будет. Эфир контролируется, это делается проще простого – аппаратура занимает небольшой чемоданчик. Всеволновой сканер, и кто-то смотрит на экран. Машины остановились, всплеск переговоров в эфире – тревога. Все просто…

В ожидании кортежа перебираешь то, что мог упустить. Например, ОС – оборонительный снайпер. Снайпер с винтовкой Драгунова или автоматом с оптическим прицелом на господствующей над местностью точке. Его рекомендуется выставлять всякий раз, как только кортеж останавливается на полчаса и более, в критической ситуации он должен точным и быстрым огнем до пятисот метров прикрыть отступление основных сил, подавить все огневые точки противника, представляющие угрозу кортежу. Когда мы наблюдали за движением Ширази, то его не увидели. А что, если он есть? Обычная машина, длинное, арабского типа одеяние, под которым можно скрывать разобранную винтовку. Эту точку охрана знает хорошо, Ширази останавливается здесь регулярно, значит, он может приезжать сюда и заранее и занимать позиции так, чтобы его никто из нас не заметил. И если мы его пропустили, будут проблемы. Скорее всего, у меня.

Или. Что, если руководитель охраны решит выставить людей на весь периметр? Да, по понятным причинам Ширази не пускает никого внутрь, но начальник службы безопасности может прикрыть объект со всех сторон. Даже если это по каким-то причинам связано со своими сложностями. Тогда придется с ходу стрелять.

Мне стрелять. По русским.

По улице на небольшой скорости медленно прошел внедорожник «Симург». В кузове двое. Кузов крытый так, как делают в Калифорнии, – на треть, у кабины, там же ставят два сиденья спиной к дороге. Разведка?

Я взял лежащий на подоконнике коммуникатор, написал: – «Белый «Симург», два человека в кузове» и поставил знак вопроса. В отличие от голосовых звонков, отследить сообщения невозможно…

Хуже всего то, что наши силы разорваны. Я должен предупредить о приближении кортежа, дать сигнал, но прикрыть Араба и Малька не смогу, я смогу только заставить врага разделить свои силы и нанести ему какой-то вред. Мне, случись что, тоже никто не поможет…

Ага, едут…

Как и в прошлые разы, несколько машин. Одна едет впереди, оторвавшись от остальных, другая по мере возможности прикрывает главную сбоку. Главная машина идет в связке с двумя другими, они при необходимости перекрывают дороги, расчищают путь, могут поддеть кого-то таранным бампером.

Я написал, караван пришел. Обычное дело для Кабула.

Так… выгрузились, перекрыли тротуар, смотрят во все стороны. Оружие открыто, впрочем, лицензия у них есть, серьезные ребята.

Я снял винтовку с предохранителя, но целиться не стал. Между нами окно, но рисковать не стоит. Есть лазерные системы, которые распознают линзу оптического прицела, даже если целиться через окно.

Охраняемого я почти не увидел. Он оставался без прикрытия секунды три, не более. Отличная работа…

Я написал: «Пора разгружать».


Белый грузовичок «Форд» производства Нижегородского автомобильного остановился у стены. Сидевший за рулем водитель глянул на часы, выставил их как положено. На соседнем сиденье, прикрытый одеялом, дожидался своего часа пулемет.

– Пятнадцать минут, пошел!

В кузове открылся люк. По американской традиции он был достаточно широк, чтобы пропустить человека.

Один человек – только один, – одетый во все черное, – мгновенно перебросил на забор штурмовую лестницу с привязанной к ней гибкой, перебежал по ней и спрыгнул вниз.

Араб осмотрелся. Если кто что и видел, то предпочитал не подавать виду. Пандшанба, конец рабочей недели. Только у них – ни выходных, ни проходных…

Охраны тоже не видно, никаких резких движений. Только бы полицейские не появились. Вот они могут начать вопросы задавать – в последнее время виллы часто грабили. При бандитах руки за это рубили, а как перестали, так и распоясались.

Здесь жестокость была осознанной необходимостью. Только мало кто это понимал. В обществах Востока невозможность, к примеру, убийства обеспечивается не уважением к закону, а кровной местью. Убьешь, и начнется резня.

Араб глянул на часы. Время еще есть, но немного…

В следующее мгновение сзади грохнуло, он чуть не подпрыгнул.

Твою же мать!

Грохот повторился. Он полез назад.

Да что же это такое?..

Оказывается, грохала по крыше лестница. Они думали, что делать: надо было не только перебросить Малька через стену, но и вернуть его обратно, причем не в одиночку, а с человеком, который спортом не занимается, по стенам не лазает и может оказывать сопротивление. Выход нашли такой: обычная штурмовая алюминиевая лестница, а с одного конца к ней приделали гибкую, на тросах, какую используют вертолетчики. Но немного просчитались: на обратном пути лестницу надо было держать, иначе она грохала по крыше фургона и угрожала слететь. Араб навалился на ноги лестницы и почувствовал, как руки приняли тяжесть на себя.

Через минуту появился Малек с нужным человеком, он тащил его, как волк зарезанную овцу.

– Норма?

– Да!

Они быстро перебрались вперед, благо в североамериканского типа фургонах между водительской кабиной и кузовом не было перегородки. Араб тронул машину с места, Малек написал СМС: «Есть хороший товар».


– Салам алейкум, дорогой… Давай поднимайся…

Похитителей было двое, оба в масках. Света в фургоне было мало, но он увидел на голове у одного из них зеленую повязку прямо поверх маски. Такие во времена махдистского мятежа надевали самые отмороженные, поклявшиеся перед аятоллами умереть, но не пропустить врага. Снайперы отстреливали их в первую очередь.

– Он не желает давать нам салам. Может, он сомневается в том, что мы правоверные? Или, может, он вышел из ислама и стал неверным?

Второй молчал, и это было страшнее.

– Хей…

– Ва… алейкум… – выдавил из себя банкир. Он знал, что в этом мире, полном волков, он не более чем жирная овца, но все же произошедшее стало для него большой неожиданностью. Он заматерел, потерял страх и думал, что русские-то уж точно его защитят.

– Вот так намного лучше, брат. Ты ведь брат нам…

– Брат…

В ответ один из похитителей ударил его ногой в пах.

– Какой ты нам брат? Свинья лучше такого брата! Ты вышел из ислама. Не жертвуешь на джихад. Какой ты брат?

Каждое слово похититель сопровождал пинком ноги, но послабее, чем первый. Первому богачу Кабула хватало и этого.

– Нашел братьев. Ты вышел из ислама, а?

– Нет, клянусь Аллахом…

Тут на него накинулся второй и бил, пока первый его не оттолкнул. Но по лицу они его не били.

– Прости брата. Аллах отнял у него дар речи, когда он увидел то, что творят неверные. Но Аллах не отнял у него дар искусного воина, за это он простирается ниц перед Аллахом и просит его о милости. И он в ярости, когда Аллахом клянется тот, кто не имеет на это права.

– Но я правоверный!

– Правоверный!? А что это значит, по-твоему? Сколько ты, к примеру, дал закята на нужды Уммы, на нужды сражающихся моджахедов?

Банкир назвал сумму.

– И это все? Поистине, козни шайтана слабы. Ты пытался перехитрить Аллаха, но Аллах лучший из хитрецов. Ты что, не знаешь, сколько закята положено отдавать каждому правоверному?! У тебя больше всех денег в Кабуле!

– Но они не мои! Я всего лишь их хранитель! Да будет Аллах свидетелем моим словам, да поразит меня громом, если я солгал.

– Скорее тебя поразит моя рука, и, клянусь Аллахом, она тяжела. Если ты не хозяин сокровищам своим, то кто хозяин? Скажи, и мы спросим о закяте его.

– Но они неверные!

Похитители переглянулись.

– Неверные? И ты взял их грязные деньги?

– О, Аллах, я не хотел их брать! Но мой брат был дукандором в Тегеране, и, он попросил меня помочь. Он сказал, что многие правоверные собираются сделать хиджру на земли, где живо слово Аллаха, что они не могут больше жить под пятой русистов, неверных. Он сказал, что им надо перевести деньги, и клянусь Аллахом, я думал, что делаю благое дело, помогая правоверным в деле хиджры…

Допрашивающий его похититель понимающе покивал.

– А потом пришли русисты и сказали, что надо работать на них, так?

– Так…

– Воистину, козни шайтана слабы…

Банкиру показалось, что он переманил одного из похитителей на свою сторону, но это впечатление у него рассеялось, как туман после летнего солнца, когда похититель пнул его в пах и в бок.

– Ты врешь! Ты думаешь, мы не знаем, какие у тебя деньги? У русистов никогда не было столько! Ты хранишь деньги тех, кто выращивает здесь опий! И выгораживаешь их, говоря, что они не должны платить закят!

– О Аллах, я говорю правду! Это деньги русских! Деньги русских! У них много денег! Очень много денег! Они собирают их со всего Кабула! Со всей торговли! Деньги русских.

Похитители переглянулись. Банкир лопнул… как слизняк, раздавленный каблуком.


Вот и отлично…

Все происходящее было мне отлично видно и слышно. Мы взяли переделанный видеорегистратор, подключили его к Интернету и направили не на дорогу, а внутрь салона. Трансляция признаний в прямом эфире не слишком хорошего человека – вот только не всем она доступна, к сожалению.

После тоски должна быть и ласка.

– Прости нас, брат, что мы подумали на тебя, будто ты жульничаешь с закятом и обкрадываешь моджахедов. Но мы должны были все прояснить.

Даже через Интернет я слышал, как зубы банкира стучат о кружку с чаем.

– Но если ты правоверный, то должен нам помочь. Русисты, если они находятся на мусульманской земле, должны платить джизью. Она даже больше, чем закят. Помоги нам, брат, скажи правду. Куда шли деньги? Как они шли?!


Араб врезал банкиру по боку, дабы разговорить. Банкир выронил кружку: только он подумал, что его не будут больше бить.

– Тегеран! О Аллах, Тегеран!

Это могло быть и правдой.

– Дальше куда?! Куда дальше! Не может быть, чтобы они оставались в Багдаде!

– Москва! Дальше Москва!

Лопнул. Это хорошо.

– Москва? Москва – город большой! Куда конкретно?!

– В разные места!

– Куда больше всего?! Еще хочешь?

– Московский купеческий! Московский купеческий банк! В основном туда!

Это мне ничего не говорило. Но должно было быть еще кое-что – он не может не знать.

– Кто распределял деньги в Москве? Кто их встречал?! С кем ты работал, говори, свинья! Говори!

Араб для стимула сунул еще раз, но не так сильно.

Ответ, прозвучавший в записи по Сети, ввел меня в совершеннейший ступор.

– Господин Кордава! Это он, он. Ему деньги шли. Все – ему…


Генерал Нестор Пантелеймонович Кордава. Мой товарищ по вопросам разведки и контрразведки в Персии. Один из ключевых людей в моей «персидской» команде, до этого возглавлял контрразведку в Польше.

Круг замкнулся.

Я посмотрел на улицу. Охранники так и стояли около машин, не подозревая, что их закрепленный несколько дальше, чем они о том думают.

Набил еще одну СМС: «Грузитесь быстрее».

Кордава…

Тяжело, когда предают. Чувство строя очень важно. Когда ты что-то делаешь, для понимания того, что ты делаешь правильно, важно думать, что все, кто рядом с тобой, твои люди, твой экипаж, твоя команда, имеют одинаковое с тобой мнение по этому вопросу, думают и делают так же, готовы чем-то жертвовать за то, что ты считаешь правильным. Когда же ты узнаешь, что кто-то предал, кто-то играл и играет против тебя, обесценивается и все остальное. Общая цель, общее дело…

Кордава был человеком, который пришел ко мне… которого я привел по серьезным рекомендациям. Человек, который участвовал в подавлении самого опасного за последние тридцать лет мятежа в Польше. Человек, которого назвали мне два уважаемых в мире контрразведки человека – моих знаний в этом вопросе не хватало, да и времени не было.

Никогда я не мог заподозрить Кордаву в том, что он играет нечестно. Ни разу! Результаты говорили сами за себя: нам удалось выиграть гонку со временем, создать новый порядок вещей так быстро, что персы не успели привыкнуть к беспределу, как привыкли здесь, в Афганистане. Кордава занимался самым важным – контрразведкой, и всегда с отличными результатами. Кого тогда там только не было: афганские боевики, отряды наркомафии, остатки бывшей шахской полиции, армии и охранки, просто неприкаянная шваль, бандиты. В этой стране пролилось столько крови и свершилось столько беспредела, что убийство стало чем-то, на что не стоит обращать внимания. И мы… мы были неверными, а они правоверными. Наш ДУМ придерживался суннитских взглядов на ислам, а в Персии подавляющее большинство мусульман – шииты. Крестьяне разрушали глубоко чуждую им современную машинную цивилизацию, а мы пришли ее восстановить. Да еще и наши старые друзья, англичане, проявляли активность. В этих условиях вклад Кордавы, как и любого из нас, в установление порядка неоценим.

А теперь получается… он что, это делал, чтобы самому грабить, вымогать, бандитствовать…


Пиликнул сотовый. Я отвернулся, чтобы взять трубку, посмотреть и написать ответ. И в этот момент весь мир померк…


Меня спасло только то, что я в этот момент отвернулся на некстати зазвонивший сотовый. Иначе все осколки стекла пришлись бы мне в лицо…

Первое, что я понял – это то, что я лежу. Второе – то, что произошел сильнейший взрыв. Совсем рядом с отелем…

О том, где именно, мне не хотелось даже и думать…

Малек, Араб… Черт…

Я начал подниматься. Винтовка лежала у меня на груди, на мне же лежали большие куски стекла. Еще спасла пленка – специальная пленка, которой в Кабуле оклеивают все окна. Она не спасет от взрыва, но не дает разлетаться осколкам. Стекло вываливает либо целиком, либо крупными кусками.

Рация на полу. Все на полу.

Соберись…

Винтовка. Разобрать и в мешок, обычную переметную торбу афганца. Туда же и рацию. Ничего оставлять нельзя, будут искать.

Пихнул дверь. В коридоре – нет освещения, зато полно афганцев, все выбрались из номеров. Разноголосый и разноязыкий гам – рядом базар…

Как же вляпались…

Через толпу я начал протискиваться вниз. Выбрался в холл. Усатый портье достал заначенный под стойкой автомат и стоял у дверей с таким видом, как будто готов был сражаться со всеми ордами Чингисхана.

Оттолкнув портье, я вышел на улицу.

Дым, пыль. Истошный вой сигналок, крики, бегущие люди. Грохот автомата – кто-то из охраны Ширази глушит в воздух. Хотя уже поздно… бежать надо уродам. Бежать…

И мне тоже.

Через вой сигналок пробились полицейские сирены.

Машины конвоя стояли заваленные обломками, смятые. Часть забора рухнула.

Там, где только что был особняк, вилла за высоким забором, не было ничего. Понятное дело, и никого.

Только пыль и дым…

Я побежал. Бежали все… кто к месту взрыва, кто от него. Надеюсь, никто не заметит моей слишком чистой одежды.

Дорога шла к бывшему зданию Министерства обороны, ныне – зданию Оперативной группы. Оттуда проехали бронетранспортер и большая бронированная машина – фургон. Взрывотехники.

Вместо со всеми я добрался до Дар уль-Амман, второй по значимости улицы Кабула. На ней было неспокойно, но в то же время народ никуда не бежал, не прятался. Обсуждали… еще один взрыв, обычное дело.

Как и витрины магазинов. «Де Кризогоно», «Картье», «Уомо». Не знаю почему, но мне захотелось выпустить по ним очередь.

Так… спокойно.

Немного привел себя в порядок, зашел в первое попавшееся заведение, где кормят. Охранник поморщился, но пустил.


На ходу достал сотовый, набрал номер Араба. Тот откликнулся сразу.

– Первый…

– Слава Аллаху.

– Ты цел?

– Почти.

– Что это было?

– Не знаю. Рухнула стена, завалило машину. Я и понять ничего не успел, еле выбрался.

Рухнула стена. Значит, центром взрыва был сам дом, это не машина на улице взорвалась.

– Малек? – спросил я.

– Он там был, – ответил Араб, – в периметре.

В периметре.

– Бросай все дела. Уходи в нору и жди меня там. Доберешься?

– Доберусь.

– Все, разрыв.

Вот и еще одного нет. Еще одна жертва принесена. И самое страшное, что принесена она не в битве, не в бою, а так…

Интересно, почему Господь не забирает нас, почему он забирает молодых? Может, он оставляет нам жизнь, чтобы мы увидели плоды дел своих? Где мы допустили ошибку? Где я допустил ошибку?..


Процедура контакта
Афганистан, Джелалабад
Июнь 2016 года

Тут идут люди всех родов и каст. Гляди! Банкиры и медники, цирюльники и банья, паломники и горшечники – весь мир приходит и уходит.

Р. Киплинг. Ким

Этот путь воспел еще Киплинг, певец британской имперской мощи. Путь в русскую (навсегда русскую, и никогда не будет иначе!) Среднюю Азию из Индии и наоборот. Один конец этого пути – Бухара, золотой Самарканд, куда так стремился попасть британский офицер Алан Сноудон, двенадцатый граф Сноудон, следуя своей путеводной звезде и призыву стихотворных строк, начертанному на памятнике погибшим в Герефорде, в расположении двадцать второго полка Специальной авиадесантной службы. Другой конец – перенаселенный, расположенный на берегу океана порт Бомбей, призрачная звезда для тех, кто стремился в дальние страны за одним лакхом[40] в день, а возвращался порой в гробу, и хорошо если не в цинковом. Но они шли и шли к своей далекой звезде, гонимые честолюбием и тонкой, неуловимой верой в то, что поступают единственно правильно. И точно так же навстречу им с севера шли казаки, солдаты, дворяне, инженеры – совсем из другой страны, совсем из другой империи. Шли, чтобы облагородить эту Аллахом забытую землю, а время придет – и схватиться в смертельной схватке за нее.

Пока они ехали, делать было нечего, и на графа Сноудона нахлынули мысли, каких бы он предпочел избежать. Мысли о том, почему же все так гнило и мерзко. Вот он, британский аристократ и дворянин, в его жилах течет даже не графская кровь – княжеская по матери, его мать происходит из древнего рода де Роанов, князей, людей почти королевской крови, имеющих хоть дальнее, но родство с Бурбонами, с Гизами – все либо французские короли, либо претенденты на престол. В изгнании, конечно, в изгнании. Сейчас же он служит Виндзорскому двору, достойнейшему из достойных. Но почему, ради всего святого, почему они вынуждены раз за разом связываться с самыми мерзкими, с отребьем рода человеческого, ради чего они должны пожимать руки тех, от кого откровенно смердит. Ради чего все это?

Он помнил свою последнюю встречу со своим визави – князем Воронцовым, человеком, равным ему и по благородству происхождения, и по изощренности той специальной подготовки, которую они прошли, чтобы защищать свою родину. В сущности, сейчас он делает то же самое, что князь Воронцов делал против его страны много лет. Да, они проиграли, русские победили, но мяч на их, на британской, стороне поля, и видит Бог, они нанесут по нему достойный удар. Удар следует за ударом, по-иному никак не получается. Но если даже они добьются успеха, что будет дальше? Право бить перейдет к русским. Нет никаких сомнений: они не упустят возможности отомстить, ведь загнанный в угол, униженный смертельно опасен. Может быть, все-таки можно как-то это прекратить, ведь то, что они делают, на пользу лишь подонкам.

Нет, нельзя.

Ответ родился в голове сразу, как только родился и вопрос. Нет, нельзя. Это Большая Игра. Она начиналась еще Пальмерстоном и Горчаковым и продолжается, несмотря ни на что. Поколение за поколением сходят в могилу игроки, с тяжким бременем грехов они предстают перед Богом, но игра продолжается. Несмотря ни на что, продолжается. Она уже сама по себе, она самоценность, и они должны продолжать играть в нее, просто чтобы оставаться самими собой.

В конце концов, Его Величество предложил русскому монарху план размежевания. В ответ получил письмо с недвусмысленной угрозой – картой метрополии, перечеркнутой крест-накрест. Русский монарх отказался прекратить игру, он показал свое намерение продолжать ее до полного краха Британии. Его можно понять: и его отец, и его дед умерли насильственной смертью. Как, впрочем, и отец нынешнего суверена – Эдуарду Девятому Виндзору тоже есть за что мстить.

Месть, месть… Тошнит уже от этой мести.

– Справа. Бастион.

Они были у самой старой границы – границы размежевания, линии Дюранда. Были уже видны ворота, которыми отмечался въезд в Королевство Афганистан, теперь пограничный пост был заброшен, но тут же работал небольшой рынок. По правую руку, на невысоком холме, было что-то вроде небольшой крепости, бастиона, поставленного для охраны границы, здесь, до того как русские забрали эту территорию себе, был постоянный пост Пешаварского стрелкового полка. Черные тюрбаны, они набирались из дружественных Британии родов и кланов, были великолепными стрелками. Пост этот был известен в Британии потому, что его изображение было на обложке самого известного издания собрания сочинений Редьярда Киплинга, изданного в своем последнем издании издательством «Барнс и Ноблс». Это был символ колониальной Британии, далеких берегов и таинственных земель, приключений на краю света. Увы, править как раньше уже не получалось. Автомат Калашникова в руках дикарей – чрезвычайно грозное оружие.

– Стоп.

Автомат Калашникова был и у графа. Самый настоящий, калибра шесть и пять, укороченный, каким пользуются русские парашютисты. Точнее, пользовались: после первого же применения в реальных боевых действиях парашютисты пожаловались на недостаточную эффективность огня на средних дистанциях и получили свои старые «драгунские» автоматы со средним стволом. Но если сравнивать этот автомат с североамериканским «кольтом» или германским «МР5», который профессионалы называют просто «эмпи», то русский автомат разительно превосходит их. Все-таки промежуточный армейский патрон, как-никак, до двухсот метров – более чем. Чтобы увеличить огневую мощь, граф заменил стандартные магазины на нестандартные, пластиковые, на сорок восемь патронов, и поставил прицел с красной точкой. Этого было недостаточно, чтобы сражаться, но, скорее всего, достаточно, чтобы выжить.

Их внедорожник – тяжелый канадский «Форд» – остановился на обочине. Пыльные холмы, змеисто вихляющая между ними дорога. Впереди – Хайберский перевал, не менее легендарное место…

Сидевший за рулем капитан третьего ранга Британского королевского флота Эдвард Джулиус Кейн достал из-под сиденья и положил на колени «Armstech-53», короткоствольный автомат, производимый в Нидерландах на базе германского. Удобная передняя рукоятка и сорок патронов в изогнутом, как рог, магазине. В отличие от графа Сноудона, капитан Кейн оделся примерно так, как он одевался в Ирландии и на британских улицах. Не грубая, похожая на военную одежда и яркий пятнистый шемах, а крепкие джинсы и куртка, худи с капюшоном, которую обожают носить бандиты и бойцы британского спецназа. В Британии полно камер, и куртка с капюшоном хороша тем, что надежно лицо не опознать – камеры-то сверху снимают. И вооружился он точно так же, как в Белфасте, во время охоты на католических фанатиков.

– Подождем?

– Приехали рано, – недовольно сказал граф и сунул в рот баффи, местную конфету из сухого молока с наполнителями, какие продавали на пешаварских улицах как лакомство.

Кейн недовольно посмотрел на напарника, но ничего не сказал.

Он тоже думал. Хотя бы потому, что местом его рождения была Российская Империя, Константинополь. И он думал, что рано или поздно во время странствий он встретит одного из тех пацанов, с которыми он играл на тихих, тенистых улочках дипломатического квартала Константинополя. Или тех, с кем он входил в один отряд скаутов, с кем он учился вязать узлы и грести на лодке. Нет никаких сомнений в том, что многие из них служат Родине, как и он сам. И тогда ему придется делать выбор, прежде всего нравственный выбор. А потом отвечать за него – до конца дней своих…

Со стороны ворот в череде разукрашенных, похожих на передвижные храмы грузовиков показалась машина. Широченный военный транспортер нового образца, североамериканцы называли его «Хаммер». Русские, кажется, купили на него лицензию и наладили выпуск. Или это не «Хаммер»[41] вовсе, блин…

Что-то похожее, по крайней мере.

– Они?

Граф Сноудон поднес к глазам половинку бинокля:

– Похоже…

Машина остановилась на противоположной стороне дороги.

– Я пошел.

– О’кей. Я слежу за тобой.

Граф Сноудон вышел из машины. Навстречу ему, выгадав момент, между грузовиками перебежал дорогу приметный, похожий на киноактера своей мужественной красотой средних лет человек с короткой бородой. Граф посмотрел ему прямо в глаза и понял, что прислали кого-то действительно серьезного. Биография таких людей выжжена в глазах навечно.

– Добрый день.

– Алан Сноудон, двенадцатый граф Сноудон, тайный посланник Короны, – представился граф Сноудон.

Русский лишь кивнул.

– Сударь, вы полагаете достоинством свою анонимность? – иронично осведомился граф, когда понял, что ответного представления не будет.

– Анонимность и в самом деле достоинство, милорд, – посланник русских перешел на английский, – извольте следовать за нашей машиной. Безопасность мы гарантируем. Просто поезжайте и не задавайте лишних вопросов.

– Извольте, сударь… – процедил граф, возвращаясь в машину.

Русский так же перебежал на другую сторону дороги. Включил поворотник, чтобы развернуться.

– Едем за ним. Хамло.

Капитан Кейн ничего не ответил.

– Эй! – Граф толкнул его в бок. – Что с тобой такое?

– А?

– Поехали, говорю.

– Да, поехали.

– Приди в себя, друг. Мы вступаем в запретную зону.

Капитан Кейн включил поворотник. Он знал этого русского… заговорщика, узнал его. Это был Пашка Каляев, скаут из Севастопольского Нахимовского, который на скаутском слете уделал в стрельбе парней на год, на два старше. Да, он помнил его, черт возьми.

И выбор, нравственный выбор ему делать все равно придется.


Джелалабад. Место, откуда британцы ушли совсем недавно. Город, где теперь хозяйничают русские. Город, где находится один из крупнейших рынков Азии, где долгие годы бесновался брат короля Афганистана, нечестивый принц наркомафии Акмаль, половой извращенец и садист. Теперь, когда пришли русские, они установили свои порядки, и видит Аллах, кому-то они были по душе, а кому-то нет. По душе были тем, кто раз в месяц вносил подать пятнадцать процентов от дохода[42], а все остальное было его, и как он этим распорядится, его личное дело. Никто не имел права взять с него что-то еще. В итоге за десяток лет русского присутствия город изменился больше, чем за предыдущие сто, люди переезжали из нищих домов в виллы, начинали покупать себе машины, нормальную одежду, ботинки, а детей отдавали в школу, чтобы были грамотными. Не устраивало всех остальных. Мулл, которые не могли больше собирать закят как раньше: все чаще и чаще люди то говорили, что закят слишком велик, то интересовались, на какие цели его пустил мулла – грамотными стали. Полицейские, охранники – больше они не могли унижать и издеваться, как раньше, от имени принца. Некоторых купцов – тем, что теперь на базаре можно было торговать всем, и даже грязные хазарейцы, которые раньше лишь таскали телеги с товаром да работали на самых черных работах, – вставали на ноги. Многочисленные амиры и шейхи, командиры отрядов боевиков – они скрывались в горах и писали флешки, то есть требования уплатить деньги. Правоверный – плати закят. Неверный – тогда плати джизью. Нет – сожжем точку, потом украдем кого-то из детей. Но бывало и так, что на месте передачи денег вместо купца была засада русских, и решившие поживиться рэкетиры с гор отправлялись к Аллаху. Так и жили.

Город разрастался. Они проехали мимо огромной стоянки машин на восточной окраине – она же была и оптовым базаром, здесь покупали большими партиями, чтобы потом везти в хост, в Кабул или, наоборот, в Пешавар. Дальше они прошли аэропорт… был виден поднимающийся к небесам «Юнкерс»… самый настоящий «Юнкерс», на котором можно улететь хоть куда, хоть в Берлин, хоть в Ниццу, прямиком из застывшего в междулетье лукавого и коварного Джелалабада. Там, где раньше были рисовые поля с гнущими на них спину рабами – здесь отрабатывали долги, – теперь все было осушено и строили дома, настоящие дома, не виллы, а дома в пять этажей с широченными балконами, больше похожими на еще одну комнату, где можно было пить по вечерам чай, как раньше – на крыше. Они ехали дальше… аэропорт был огорожен контейнерами в несколько рядов – от обстрелов, то тут то там попадались бронемашины, но было видно, что русских совсем немного, в основном смуглые бородачи с автоматами. Настороженные взгляды и старая русская форма, слишком светлая для этих гор. Порядок на дорогах здесь так и не смогли навести, бардак усилился из-за того, что стало больше машин. Все сигналили и протискивались между огромными, как слоны, грузовиками и повозками, в которые были впряжены ослы или мулы. Обычный восточный город.

Они свернули направо, потом пересекли реку Кабул по мосту, которого тут раньше не было, невысокому и крепкому, бетонному, с низким ограждением. У моста стоял бронетранспортер, и высокий, усатый нафар[43] поприветствовал их, неуклюже отдав честь на русский манер. Они ехали дальше… это уже был район вилл, от вилл в цивилизованных странах они отличались только тем, что были окружены глухими, бетонными, уродливыми заборами, из-за которых были видны только вторые этажи вилл[44], что само по себе свидетельствовало о серьезности перемен в городе. Они увидели британский «Даймлер Соверен», въезжающий в распахнутые ворота одной из вилл, и графу захотелось ущипнуть себя. «Даймлер Соверен» – в этом гребаном захолустье, в городе из девятнадцатого века! Самый настоящий, похожий на припавшего к земле для прыжка гепарда. Понятно, что купил кто-то богатый, но все же…

Русский посигналил. Открылись ворота, и русская машина пошла в них. За ней свернули и англичане.


Это была обычная богатая вилла, высокий забор и решетки на всех окнах, прохаживающиеся люди с автоматами, лица закрыты, замотаны куфьями, и непонятно даже, это русские или афганцы. Наверное, русские, русские скрытны сами по себе и не любят, когда в их дела встревают чужие люди. Здесь был фонтан – каменная чаша без воды, стены увиты плющом, вкусно пахло жареным мясом. Русские немало позаимствовали на Востоке[45], в том числе обычай жарить мясо на небольших вертелах над углями, постоянно поворачивая. Это похоже на американское барбекю, но американцы готовят мясо намного примитивнее. Прежде всего, они жарят его на решетке и до хрустящей корочки. Потом, они жарят его свежим и только на тарелке добавляют специи, в то время как русские перед этим вымачивают его в сложной смеси воды, уксуса, иногда кефира или простокваши, составов таких специй существует огромное количество. И русские не жарят мясо до корочки, хороший шашлык – а именно так и называется это блюдо – балансирует на неуловимой грани между сырым и жареным мясом, шашлык может получиться как совсем никаким, так и божественным блюдом, все зависит от мастерства кулинара. Граф знал, что такое шашлык, и знал, что, если русские пригласили кого-то отведать шашлыка, это означает проявление дружбы и сигнал, что можно беседовать в неформальной обстановке.

Граф вышел из машины.

– Что делать?

– Выходи и ты. Приглашение касалось всех.

Капитан Кейн тоже покинул машину. Навстречу им уже шли три человека, одного из них граф знал – этот человек занимал важный пост в штабе Ограниченного контингента, так теперь называлась группировка русских войск в Афганистане, после прихода нового наместника подвергнутая серьезному сокращению – потому и Ограниченный контингент. Двух других он не знал – одного из них, пожилого, по виду уже за шестьдесят, он смутно помнил, но не мог понять откуда. Второго – в полной форме Казачьей конвойной страхи и с никелированным пистолетом в кобуре белой телячьей кожи, явно среднеазиата – не знал вообще. Этому – среднеазиату – было около тридцати, он выглядел типичным восточным аристократом нового времени: сухой в кости, подтянутый, с темной от постоянного загара кожей.

Он же первый и протянул руку:

– Ротмистр гвардейской кавалерийской бригады Саид Алим-хан, наследный принц Бухары, – представился он.

Однако…

– Алан Сноудон, двенадцатый граф Сноудон, князь де Роан, герцог де Субиз, посланник Суверена Английского. Со мной Эдвард Джулиус Кейн, дворянин, капитан королевского флота. Господин Кейн ничего не понимает по-русски и потому предпочитает молчать.

Этикет крайне важен, равно как и традиции. Традиции – повивальная бабка могущества.

– Мы вынуждены просить прощения за столь стесненные условия и понятные предосторожности, к каким вынуждены прибегать, дабы сохранить инкогнито вас, нас и вашей встречи… – сказал ротмистр, – право же, я был бы несказанно рад принять вас в моем дворце на берегу Черного моря или в Санкт-Петербурге.

– Сударь, характер наших отношений делает предпринятые меры предосторожности оправданными и понятными, – ответил граф Сноудон, – что касается стесненных условий, право же, они не оскорбляют меня. Мои предки, плывя на кораблях, чтобы вступить в бой за Святую землю, находились и в большем стеснении, однако не жаловались и уповали едино лишь на Бога.

Последними словами наследственный потомок европейского рыцарства намекнул на то, что его предки били предков хозяев этой виллы, бивали крепко и брали Гроб Господень. Но хозяева этого то ли не знали, то ли не хотели знать.

– Да, на Господа нашего уповаем… – согласился второй русский, – я христианин, уповаю на Иисуса, а господин ротмистр мусульманин и уповает на Аллаха, но все мы уповаем на Бога…

– Шейх Иса – один из пророков, пророчествовавших о Царстве и о Дне, – важно заметил ротмистр, – любой мусульманин должен уважать Ису не меньше, чем Мохаммеда.

– Аминь… – подвел итог второй русский, – прошу к столу. Мясо скоро будет готово.


Мясо готовилось на огне, точнее, не на огне и не на углях, а на специальном приспособлении, которое, как любезно пояснил ротмистр, называлось «мангал». Это было что-то вроде коробки на ножках, из прочного железа, в которую подкладывали угли, а на стенки коробки клали мясо на железных шпажках – они назывались «шампуры». Специальный человек следил за тем, чтобы угли поддерживали определенную температуру, для этого он то начинал размахивать над ними большим листом фанеры, нагнетая воздух, то, наоборот, если угли начинали давать открытое пламя, плескал туда из бутылки. Все это напоминало действо индийских шаманов более, чем простые кулинарные экзерциции…

Еще двое – их роль выполняли те, кому в данный момент было нечего сказать, – брали мясо из большого ведра, нанизывали его на шпажки и клали на огонь. Шпажки – шампуры с мясом – клались сначала в центр, где было горячее всего, потом раздвигались, чтобы положить новые, и таким образом оказывались в зоне с меньшей температурой. Готовое мясо не складывали на тарелки, его так и подносили на шампурах. Хотя желающие могли брать мясо кусками очень тонкой, пресной, плохо прожаренной лепешки – это называлось «лаваш», и туда же вместе с мясом класть зелень. К мясу полагался салат из помидоров, огурцов, зелени и заправки на основе бальзамического уксуса с травами и приправами. Была водка, было красное вино – граф хорошо знал это вино, грузинское вино выдерживается не в бочке, а в огромном глиняном кувшине, и это вино предпочитал сам сэр Уинстон Черчилль, седьмой герцог Мальборо и пэр Англии. Но к вину почти никто не притрагивался. Сидевший рядом Саид Алим-хан с извинительной улыбкой отодвинул бокал вовсе – религия не дозволяет.

Разговор за столом шел откровенно бунтарский.

– Мы все должны понимать… – Выступающий сейчас русский так хлопнул пустым шампуром по столу, что едва не опрокинул бокал соседа, – что монархия полностью дискредитировала себя за последние годы. Мы все знаем: страна в тупике. Выхода из него не видно. Нами правит женщина! А точнее, ее любовники, один из которых подвизался здесь наместником! Она готовит трон для своего сынка, вот чего! И мы должны вмешаться…

– Да, должны, – подтвердил другой русский, – обязательно должны. Армия должна сказать свое слово!

Граф Сноудон хладнокровно подумал, что, если бы эти мерзавцы были такими смелыми, в конце концов, они могли бы отказаться приносить присягу императору. Вместо того чтобы разводить за столом разговоры, ведущие к мятежу. В его стране за злословие в адрес августейших особ лишили бы цивильного листа запросто. Простолюдины могут говорить все что хотят, до тех пор, пока их речи не становятся призывом к мятежу. А вот для дворянина – просто бесчестье сидеть за столом с представителем иностранного суверена и злословить на своего императора. Дворяне так не делают, по крайней мере, настоящие дворяне, имеющие представление о чести.

– Купцы недовольны, только что подняли подати… – продолжил мысль первый, – разночинцы тоже недовольны. Вместо того чтобы давать полномочия на места, Петербург концентрирует их в своих руках. И все, все ненавидят Центр…

Ротмистр постучал ложечкой по краю бокала.

– Я бы так не сказал, господа… – сказал он, – да, есть люди, недовольные монархией, но их явно не большинство. К тому же народ просто привык к такой системе власти.

– Монарха надо менять!

Человек, который это сказал, выпил больше других, даже под мясо это было уже лишним. И, видимо, кто-то как-то дал ему это понять, потому что он вдруг замолчал.

– Нам нужен не ответственный монарх, нам нужна ответственная монархия, – сказал ротмистр, – мы не можем зависеть от настроения одного лишь человека, не ответственного в своих делах ни перед кем, кроме себя самого.

– Ради бога, – сказал один из присутствующих, – в ваших словах мне слышатся отголоски питерских манифестаций, сударь.

– Тем не менее мы должны иметь возможность влиять на события. Россия не может находиться в руках кучки авантюристов и профанов!

– Авантюристов, господа?! – как бы впроброс заметил на русском граф Сноудон. Он говорил по-русски, чтобы его подсознательно принимали за своего.

– Именно, господа, именно авантюристов! Чего стоит наш наместник, любезный, как там его, граф Воронцов! Да он просто сдаст эту страну англичанам, не удивлюсь, если такой приказ он и получил из Петербурга. Отдать все, что оплачено кровью!

Говорящий не сразу понял, что сидит за одним столом с двумя англичанами. Но поняв, извиняться не изъявил намерения, вместо этого набычился, готовый отстаивать свою точку зрения.

– Господа, британская корона не имеет интереса в этих горах, – сказал граф Сноудон.

И солгал.

– Знаем мы вас, сударь… – Один из присутствующих погрозил пальцем, как это делают опять-таки простолюдины. – Впрочем, у меня самого в этих горах тоже нет никакого интереса.

Все засмеялись.

– Мы потеряли в этих горах до тридцати тысяч только убитыми, – «подогрел» ситуацию граф, – полагаю, господа, мы с радостью уступим вам честь проливать здесь кровь.

Ротмистр снова постучал по своему бокалу. Он был явно недоволен тем, куда и как зашел разговор.

– Господа, я вынужден всем вам напомнить о благоразумии. Как в словах, так и в делах. Мы собрались здесь для того, чтобы выслушать послание Его Императорского и Королевского Величества Эдуарда Девятого Английского из уст его полномочного и доверенного представителя.

– Да, верно! – поддержал кто-то.

– Господа, Эдуард Девятый Английский приветствует сие собрание, равно как он приветствует и поддерживает стремление всех угнетенных народов к свободе. Его Императорское Величество, – граф сделал рассчитанную паузу, чтобы отпить из бокала, – так же полагает, что система власти в России, рассчитанная на отправление единым лишь монархом всей полноты власти, устарела и нуждается в корректировке в соответствии с требованиями времени. Его Величество полагал бы форму правления, принятую сейчас в Великобритании: конституционный монарх и народное собрание – парламент, разделяющие между собой всю полноту верховной власти оптимальным сочетанием народного представительства и единоличной воли, в том числе и для Российской империи.

Граф замолчал. Наступила тишина.

– И? – не вытерпел кто-то. Граф вопросительно посмотрел на него.

– Король готов оказать нам необходимую помощь?

– В чем, сударь?!

– В нашей борьбе.

– Борьбе, сударь? Король полагает борьбу делом исключительно личным. Какого рода помощи вы желаете от моего суверена?

– Например…

Говоривший замолчал, прежде чем успел высказать еще более опасные слова.

Снова заговорил ротмистр:

– Господа, как я и говорил, для Великобритании в той ситуации, в которой она находится, было бы глупо рисковать прямой конфронтацией с Россией. В этих условиях приветствие и благословение Его Величества Эдуарда Английского для нас очень важно, ибо показывает, что ты на правильном пути. Однако для столь многоопытного человека, как вы, вероятно, глупо выразить только это приветствие и не поведать нам свои мысли о том, как воплотить нашу мечту в реальность.

Это было приглашением к продолжению разговора, однако теперь любой из сидящих за столом мог поклясться, что бунташные и разжигающие на мятеж слова были сказаны лично от имени графа Сноудона, но никак не от английского монарха, и потому Эдуард Девятый ни в коей мере не может нести ответственность за неосмотрительные слова своего вассала.

– Мечту, сударь?

– Россию, где власть ответственна перед народом, а не прячется за высокой оградой дворца и Высочайшей волей, не нуждающейся в разъяснениях.

– Полагаю, сударь, это смелая мечта.

– Да, но разве с мечты не начинались империи? – запальчиво сказал кто-то из собравшихся за столом.

– Да, возможно, вы правы.

Граф Сноудон снова выдержал паузу.

– Что касается вашей мечты, господа, то я могу посоветовать вам одно: не брезгуйте людьми и их волей. Заметьте, господа, я сказал – людьми, а не народом. Любая монархия, по крайней мере, та, которая не сталкивается с заговорами, бунтами, мятежами и всеобщей ненавистью каждую минуту своего существования, базируется на фундаменте, состоящем из народной воли. В то же время воля каждого конкретного человека может не только не совпадать с волей народа, но и прямо противоречить ей. В искусстве находить баланс интересов между большинством и меньшинствами и заключается суть демократии. Но если идти еще дальше – высшей формой демократии является замена большинства на совокупность меньшинств и правление от их имени, а не от имени некоего «большинства».

Слова эти встретили гробовым молчанием.

– Продолжайте же… – сказал ротмистр.

– Каждый человек имеет свои слабости и свои интересы. И пусть они противоречат интересам общественным, общим, для него они ближе и дороже, чем любые общие интересы. Такова природа человеческая. Но в том обществе, которое построено у вас сейчас, в традиционалистском и патриархальном обществе, считается нормальным, что люди подавляют свои слабости, тайные страсти, может быть, даже пороки в угоду общепринятому. В угоду общественному мнению, которое представляет собой набор устаревших штампов, например, что брак – это союз одного мужчины и одной женщины, и никак иначе. Если вы хотите изменить монархию, вы должны пойти по пути изменения общества, его основы, питательной почвы, дающей основу единоличной власти. Вы должны превратить общество большинства в общество меньшинств, договаривающихся между собой ради свободного достижения своих целей. Главное не то, чтобы цели были едины, главное, чтобы они не мешали друг другу. Что же касается общественного мнения, общественных устоев, это вы должны решительно подорвать и отринуть.

– Меньшинств?! Сударь, уж не говорите ли вы о… содомитах? – спросил один из присутствующих, как раз тот самый, который поносил императора.

– А почему бы и нет, – хладнокровно подтвердил граф Сноудон, – конечно, содомит омерзителен любому нормальному человеку, он распространяет вокруг себя смрад и зловоние, но взгляните на это дело с другой стороны. Содомиты есть, и с этим никто ничего не может поделать. Долгие века общество травит их, и они, подобно всякой гонимой группе, группе, находящейся под угрозой истребления, выработали эффективные механизмы взаимоопознания и взаимопомощи. Если их даже один процент, это все равно сила. Каждый содомит всегда поможет другому содомиту, он помнит, в чем его интересы, и никогда не предаст таких, как он…

– Довольно!

Молодой человек напротив вскочил.

– Капитан-лейтенант, сядьте!

– Это… бесчестно!

Граф Сноудон пожал плечами.

– Это работает. Кроме содомитов, есть и другие группы людей, общество которых вы высокомерно и презрительно отвергаете.

– Господа, все то, что мы делаем, мы делаем отнюдь не ради того, чтобы помочь содомитам! Почему вы молчите?!

Все и в самом деле молчали, не трогаясь с места.

– Хорошо, господа! – ответил молодой офицер. – Если вы все считаете возможным идти на сделку с собственной совестью, то я не позволю! Слышите, не позволю!

Так и не сказав, что именно он не позволит, молодой офицер отбросил стул и направился в дом.

– Это проблема? – хладнокровно поинтересовался британский посланник.

Лицо ротмистра выражало одновременно и несогласие, и разочарование.

– Мы все ценим ваши советы, милорд, – сказал он, – однако то, что может быть допустимо на туманном Альбионе… в силу традиции, то недопустимо у нас. Если станет известно, что мы каким-либо образом имеем касательство к содомитам, от нас отвернутся и армия, и флот, и большая часть общества. Вы должны понимать, что на территории России такое не принято, более того, это неприемлемо, а мусульмане и вовсе считают содомию тяжелейшим преступлением. Так что о поддержке подобного рода не может быть и речи…


После выступления этого молодого капитан-лейтенанта застолье оказалось каким-то скомканным и быстро сошло на нет. Все собравшиеся… наверное, в будущем многие не раз вспомнят это застолье и сказанные здесь слова – но сейчас они относились к ним крайне негативно. Что же касается самого графа Сноудона, он не видел в этом провала, отнюдь нет. Сказанное слово рано или поздно приведет к действию, на каждый вопрос рано или поздно найдется ответ, ведь не бывает вопросов без ответов. Россия была сильна всем, кроме одного: в вопросах власти и манипулирования властью она была поразительно наивна и незрела. Мысли всех тех, кто тут собрался, не шли дальше гвардейского переворота с воззванием к войскам и к народу. При отсутствии реальной политической борьбы – откуда взяться подобному опыту, согласитесь. И именно эта ахиллесова пята должна была рано или поздно привести к крушению и монархии, и России. Потому что, если элита заражается вирусом политических игрищ и интриг, если они заменяют реальное дело и реальное служение… если они заменяют даже зарабатывание денег, обычное и ничем не постыдное занятие для любого, рано или поздно элита страны входит в смертельный клинч с двором[46]. И кто бы ни победил, такой, как раньше, страна уже не будет.

Граф Сноудон благоразумно отказался остаться на ночь, даже несмотря на настойчивые просьбы и уверения в том, что дорога по ночам опасна и душманов в округе полно. Он не хотел быть свидетелем чего-то такого, после чего он стал бы «опасным свидетелем», и не хотел бы, чтобы присутствовавшие здесь в припадке раскаяния просто убили его как свидетеля их слов за столом. Откланявшись, он немедленно выехал.

Какое-то время они ехали молча. Потом Кейн процедил сквозь зубы:

– Всего один достойный человек…

– Да уж. Впрочем, я уже говорил тебе, что в разведке нет недостойных, в разведке есть ненужные.

Кейна такие слова явно не устроили – он был мрачнее тучи и держал руль так, что тот в любую минуту мог разломиться.

– Уж не скучаешь ли ты по своему детству?.. – спросил граф.

– Да, черт возьми, скучаю, – вдруг сказал Кейн, – знаешь, когда я играл в переулках у Месы[47], у нас была целая компания. Я, англичанин. Сын германского посла. Русские – и дворяне, и нет. Дети местных торговцев. Мы даже общались на смеси языков, никто из нас не знал толком язык другого. Но знаешь что, друг мой? Почему-то у всех нас понятия о том, что можно, что нельзя, что есть подлость, что есть предательство, были одинаковые. Моего лучшего друга тогда звали Мехмет, и он был сыном турецкого моряка, перешедшего на службу к русским, но клянусь, он был мне ближе, чем…

– Чем я, например?

– Я этого не говорил.

– Но подумал? – продолжал допытываться граф.

– Нет, черт возьми, не подумал. Предательству нет оправданий. Но знаешь что, это до чертиков мне надоело.

– Они наши враги, – сказал Сноудон, – это дезинформация. Среди них есть честные и отважные люди. Но есть и такие, и мы должны этим воспользоваться. Ты думаешь, у нас все чисты? И русские не пытаются этим воспользоваться, и может быть, прямо сейчас?!

– В последние несколько недель, когда я был в России, – продолжил Кейн будто не слыша, – мои русские друзья пошли со мной в поход. Мы уже знали, что через некоторое время моего отца отзывают обратно в Лондон и я должен буду покинуть Россию навсегда. Это были русские мальчишки, такие же как я. Я был англичанином, можно сказать, представителем Би-Пи[48], на меня смотрели как на инструктора, и я не мог уронить честь старой доброй… А времена тогда были такие, что могла разразиться и ядерная война. Я должен был помнить о поражении, черт возьми. Об унижении нации, о Скапа-Флоу. Я должен был ненавидеть их, но вместо этого мы сидели у костра, сушили носки и жарили украденную с фермерского поля картошку, нанизанную на прутики…

Кейн помолчал и добавил:

– И русские и мы зовем своих матерей одинаково – «ма». Я помню об этом, друг. Не могу забыть. Я могу делать то, что я делаю, но не требуй от меня, чтобы мне это нравилось.

– Я тоже не в восторге, – холодно ответил граф Сноудон и добавил: – Я должен что-то знать, чего я не знаю? Что сегодня произошло?

Кейн помолчал. Потом сказал:

– Тот человек, который нас встречал. Который был за рулем. Я помню его. Пашка Каляев, из скаутов. Я помню его по скаутскому слету, отличный стрелок. Он с ними, и я не знаю, что произошло. Но меня это… мучает.

Граф Сноудон глянул в зеркало заднего вида и подобрался, как перед прыжком.

– Возможно, друг, тебе представится возможность узнать, что произошло. Прямо сейчас.

– Ты о чем… черт.

– Да, верно. Их машина едет за нами. Вопрос: зачем?

– Оторвемся? – сказать было проще, чем сделать, дорога была забита.

Вместо ответа граф достал соверен:

– Один поросенок пошел на базар, другой, плача, забился в амбар…


Здесь надо сказать несколько слов о том, почему эти люди, потомки древнейших родов, правящих родов, умыслили такое. Почему они умыслили такое, живя в Империи, которая признавала их права и преимущества, их особое происхождение, которая не пыталась их изгнать, лишить имущества, низложить. Что, например, могло не устраивать человека, который рано или поздно должен был унаследовать восемь роскошнейших дворцов, не считая других, более скромных жилищ, и состояние около десяти миллиардов рублей. Что нужно было всем этим людям, что их всех не устраивало в той жизни, которой они жили?

Ответ на этот вопрос кроется в психологии. Существует такое понятие, как пирамида Маслоу – пирамида потребностей человека. Ее первая ступень – физиологические потребности, то есть пища и жилье, далее идет безопасность. Последние две ступени из семи – это эстетические потребности (гармония, порядок, красота), и высшая ступень – потребность в самоактуализации (реализация своих целей, способностей, развитие собственной личности). Вот на эти две ступени и надо нам взглянуть, чтобы понять, почему эти люди чувствовали себя неуютно в Империи и почему они пошли на тяжелейшее преступление – измену Престолу и мятеж.

К семидесятым годам двадцатого века объединенной Империи русских и османов (арабов) удалось решить главную задачу – инфраструктурную. Инфраструктура – эта такая штука, на которую надо тратить огромные деньги, но отдачу она дает не сразу, и не прямую, а косвенную. Но без инфраструктуры государство гибнет и распадается. К семидесятым годам удалось завершить прокладку Стратегической железной дороги, в основном сформировать автомобильную и железнодорожную сеть по всей Империи, с запасом построить электростанции и средства передачи энергии. Дальнейшее – как, например, огромный мост через Керченский пролив, или подземный тоннель до Сахалина, или строившийся в описываемый период времени мост на Аляску – уже было не необходимостью, а просто вложениями для обеспечения работой людей и открытия новых возможностей в экономике.

К девяностым годам удалось завершить выравнивание уровня жизни на юге Империи, в бывших владениях османов. Теперь они жили не хуже русских – с поправкой на то, что не нуждались в столь капитальных жилищах и им не нужны были расходы на отопление.

Последующие двадцать лет были годами, когда почти весь добавочный общественный продукт, производимый Империей, был направлен на улучшение жизни людей. И это было заметно: на Востоке, например, где строить было проще и дешевле, нормой было строительство полутора квадратных метров в год на человека, и для большой семьи квартира в сто двадцать – сто пятьдесят метров площади перестала быть мечтой. Нормой стало и владение двумя автомобилями, а не одним. Давно было забыто недоедание – заброшенные земли были окультурены и позволяли снимать по два, по три урожая в год. Даже среди нищих не было голодных ни на севере Империи, ни на ее юге. Нищета определялась отсутствием машины и хоть какого-то собственного жилья.

Несмотря на резкий рост террористических эксцессов, кардинально изменилась ситуация в области безопасности. Десятилетиями нерешенная проблема откровенно враждебной Британии была решена за девяносто часов – и Британия в этой войне потерпела столь тяжелое поражение, на восстановление от которого потребовалось бы лет двадцать. САСШ так же потерпели поражение и переживали тяжелый внутренний кризис, в стране были сильны англофобские и русофильские настроения – в той же войне Россия первая определилась в своей позиции и выступила против Британии.

И коли все физиологические потребности и потребности в безопасности были удовлетворены, настала пора переходить на более высокие ступени пирамиды. Вот тут-то и выяснилось, что потребности в самореализации в России, в Средней Азии, на Востоке понимают совсем по-другому. Кушать хотят все одинаково, и безопасность 1 это тоже понятие одинаковое для всех народов, а вот мечты разные.

Что, например, могло не устраивать блестящего кавалергарда, наследника миллиардов, внешне совсем недурного собой, через постель которого прошла половина светских дам Петербурга? Что вообще может не устраивать в этом случае?

Неся необременительную службу при русском дворе и по вечерам возвращаясь в родовой дворец, построенный в центре Петербурга, ротмистр гвардейской кавалерийской бригады Саид Алим-хан, наследный принц Бухары в свободное время любил заниматься историческими изысканиями. И изыскания эти он вел в строго определенном направлении.

Сто с лишним лет тому назад его дальний предок, как и положено эмиру, имел четыре жены. Но этого ему было недостаточно, и он имел гарем, но гарем особого рода, немного не такой, как в Турции. У него было несколько доверенных лиц… все они были старухами, но старухами, искусными в любви, бывшими наложницами отца, а то и деда, отлично знающими, что нужно мужчине. Они рыскали по всему Бухарскому эмирату, прислушивались, вынюхивали. Если кто-то говорил про то, что где-то подросла красивая и добрая девушка, они моментально устремляли свои стопы туда. Бухарский эмират жил по нормам и правилам ислама, и молодые девушки на выданье носили паранджу, хотя уже тогда он был под протекторатом Российской империи. Но эти старухи смело входили в любой дом, задирали паранджу на девушке, и если им нравилось то, что они видели, то задирали и юбку. Потом они забирали девушку с собой – если родители осмеливались протестовать, то убивали их самих и всю семью. Такими вот любовницами эмир пользовался только один раз, после чего их ждало одно из трех. Если эмиру нравилось – их выдавали за важных сановников империи, обесчещенных и часто уже с животами, все это считалось нормальным, и никто не протестовал. Если эмиру не нравилось – девушку продавали работорговцам, бухарским евреям, которые переправляли ее в какой-нибудь восточный бордель. Если же девушка осмеливалась оскорбить эмира – ее убивали, чаще всего после группового изнасилования стражей.

Саид Алим-хан имел несметные по русским меркам богатства. Но возродить такие традиции на земле бухарского протектората он не мог и знал об этом. Пока тут будут русские, это невозможно. А он мечтал об этом. И дело было вовсе не в том, что он был обделен сексом.

Если бы ротмистр гвардейской кавалерийской бригады Саид Алим-хан взялся подсчитывать сейчас своих любовниц – всех, какие у него были, и на одну ночь, и на несколько дней, и на несколько месяцев, – он вскоре сбился бы со счета и пришел бы к выводу, что их было точно больше, чем у его достойного предка. Но ему было нужно не это. Эти распущенные дряни ложились с ним точно так же, как и с другим, просто от скуки, от желания чего-то экзотического, за дорогие подарки, в глупой надежде стать любимой женой и откусить кусок от состояния, но он не был их хозяином, понимаете? И все чаще и чаще, расставаясь с очередной пассией, он задавал невыносимый для восточного мужчины вопрос: это он ее поимел или она его.

А его супруга и мать его детей, которая жила в Петербурге и которую он выбрал в казанском медресе, проэкзаменовав сотню девочек на знание Корана и хадисов, относилась к нему с все менее скрываемой враждебностью. Как и положено восточной женщине, она все время молчала и не смела осуждать его, но каждый раз, как только они оказывались наедине, он чувствовал враждебность и отчуждение. И ничего не мог с этим поделать. Он знал и то, что если убьет свою жену, то будь он даже эмиром, ему придется это скрывать. А если скрыть не удастся, его будет судить русский суд, как и любого другого. Двенадцать простых людей, выбранных по жребию[49], будут держать в руках его судьбу.

Он был богат, но в то же время он был вынужден подчиняться нормам и правилам, установленным для него другими. Он не мог ехать на машине даже по Бухаре как ему хочется: полицейские если и закрывали глаза на это, все равно и он, и они знали, что он поступает неправильно. Он не мог убить своего подданного, когда ему этого хочется. Он не мог взять силой женщину, которую ему хочется. Он был сыт, богат, любим женщинами и в безопасности, но его потребность в самореализации Империя не могла удовлетворить. А ему для самореализации, для того, чтобы он мог чувствовать себя на своем месте и в мире с самим собой, нужна была средневековая исламская тирания….


Афганистан, Кабул
19 февраля 2017 года

Черт возьми, Уиллард даже предпочтет участь мученика за идею, а призовую сумму отошлет в распоряжение военной организации ИРА со своими лучшими пожеланиями. И единственный способ разрушить планы Уилларда – сняться с тормозов самому.

Джей Бонасинг.
Игра киллера

Кажется, я нашел ответ. И нашел решение.

Мы допустили ошибку, когда начали отвечать террором на террор. Когда включили террор в список допустимых против противника действий. Почти подавленный, дискредитированный и униженный левый террор, троцкистский террор, разгромленный и забытый исламский террор Востока – все это мы променяли даже не на победы. Мы променяли это на месть. Сладкую и мелочную, по сути, месть за Бейрут.

Я свою ошибку совершил именно тогда. Когда в санатории, где я бросил Юлию одну, ко мне подошел Каха Несторович Цакая и спросил: хочешь отомстить?

И я сказал ему «нет», и это был мой первый порыв, самый искренний, необдуманный и потому самый правильный. Но уже через несколько минут после хладнокровного обдумывания я изменил свое мнение и сказал Кахе Несторовичу «да». И уже через несколько месяцев был в разорванном на клочки религиозной войной Белфасте.

Там я изменился. Научился профессионально лгать и ненавидеть. Окончательно разуверился в людях. И самое главное – именно тогда и я, и мы все совершили грех, за который нас всех сейчас карают. Вместо того чтобы потушить эту проклятую войну, войну между теми, кто носит кресты и молится одному Богу, просто по-разному. Я сам тогда расследовал то, что десять минут назад совершил, и предавал тех, кто считал меня другом, и более того – братом.

И все это было ради того, чтобы отомстить за Бейрут, за тех, кто там пал и не мог отомстить за себя. Все правильно, Каха Несторович, слов нет. Просто с какого-то момента, и, наверное, с того самого, мы потеряли право считаться страной, хранимой Богом. Наверное, именно тогда Бог покинул нас, и сейчас мы идем по колено в крови и ждем удара ножом в спину[50]. Это расплата всех нас за то, что мы говорили – с нами Бог, только ставили себя выше Бога и заповедей Его. И одиннадцатой заповеди, которой так не хватает.

Не предай…

Иуда предал. Мы предали. Я сам предавал своих друзей в Белфасте – какое у меня моральное право обвинять тех, кто предал и предает нас сейчас? Я сам столько лет жил под личиной – вправе ли я осуждать тех, кто делает это теперь.

Надежда только на одно. Что новое поколение избегнет Гнева его и снова сможет сказать, не кривя душой и смело смотря в лицо врагу: мы – русские. И с нами Бог.

А чтобы это новое поколение было, чтобы его не выбили исподтишка, не взорвали в машине, не подстерегли в переулке, не предали враги, мы должны снова взять на себя грех. Ло тирцах. Не убий…

Вознаграждай постепенно, наказывай залпом. Управляя людьми, их надо либо ласкать, либо угнетать. Люди мстят, как правило, только за легкие обиды и оскорбления. Поэтому угнетение должно быть настолько мощным, чтобы отнять всякую надежду на сопротивление. Добрые дела и благодеяния правильнее расточать по капле, чтобы подчиненные имели достаточно времени для благодарной оценки. Наградами и повышениями по службе дорожат, когда они редки. Напротив, наказание лучше осуществлять сразу и в больших дозах. Единовременная жестокость переносится с меньшим раздражением, нежели растянутая во времени. Там, где есть раздражение, управлять поведением людей нельзя. Итак, зло нужно творить сразу, а добро постепенно; гораздо надежнее внушать страх, чем быть любимым. И еще: зло причиняет людям боль, а добро приедается, и оба чувства ведут к одному и тому же результату.

Николо Макиавелли. «Государь». Это теперь для нас Библия. Да еще слова, которые я слышал и которые принадлежали нашему давнему врагу имаму Шамилю. Тот не мужчина, кто думает о последствиях…

Да, именно так. Сняться с тормозов самому. Когда лязг автоматного затвора – самая лучшая музыка. Именно так, и никак иначе.

Они сделали свой ход. Наша очередь.

Костюм шестого класса защиты. Его используют штурмовики при прорыве в помещения, где их может ждать вооруженное сопротивление. Титановый шлем с забралом, делающий человека похожим на средневекового рыцаря. Мы сняли виллу в нескольких сотнях метров отсюда, чтобы при необходимости быстро оказаться на месте событий. Потерянные телефоны проявились здесь уже три раза, а сегодня – четвертый. Они все еще здесь, все до последнего человека. Все и ответят.

Что потом? Потом… изгнание, наверное. После такого. Смешно… я два раза покидал страну на длительное время, первый раз для работы под прикрытием в Англии, другой раз – в Североамериканских Соединенных штатах. Это, можно сказать, тоже изгнание. Третий раз все будет по-настоящему.

Я написал пару писем, чтобы объяснить происходящее. Положил их на сервер и установил время отправки. Там же резервная копия всего того материала, который нам удалось собрать здесь, в Кабуле. Если завтра утром никто не остановит отправку, все это уйдет сразу нескольким адресатам. Пусть мы сейчас совершаем преступление, но все должны понимать, ради чего мы это делаем…

Араб достал два пулемета. Здесь полно всего… можно купить и на базаре, и заказать по Интернету, а если знать как, то заказать и анонимно – придет. Один старый добрый «ПКМ», на который мы установили заводской короткий ствол, и один новый штурмовой «РПК» со сменными стволами и питанием от барабанов на девяносто патронов. На него мы тоже установили самый короткий ствол, какой только возможно. Взяли и несколько килограммов готовых средств взрывания на случай, если придется пробиваться через стены.

Еще всеволновая глушилка, светошумовые гранаты и… наверное, все.

И все-таки с нами Бог.

Эти люди, одной с тобой веры, одного подданства, попирают все божьи заповеди, делают это систематически, без раскаяния, обуянные уже не жадностью, а стремлением спасти свою шкуру. Они продолжают оставаться своими – или они уже чужаки? Не так давно в одной газетенке, которую ни один нормальный человек не будет долго читать, была написана одна вызвавшая всеобщее возмущение фраза: «Сейчас от бесчестья не стреляются, сейчас от бесчестья стреляют». Это выражение возмутило многих… но разве это сейчас не так? Самое страшное, что те, кто нажился в Афганистане, кто наживался, как я подозреваю, и в Персии, они такие же, как мы. Они не побегут, не попытаются скрыться. Они ответят пулей на пулю, ударом на удар. Они не отступятся. Они будут защищать свое право совершать преступление с той же яростью, с какой мы будем пытаться их уничтожить. Одна школа.

– Пошли, что ли? – Араб заправил ленту в пулемет, взвел его и забросил себе за спину. Попытаемся пройти тихо, пока будет возможность.

– С Богом.

– С Богом, – синхронно повторил Араб, – за Малька.

– За всех… – сказал я, проверяя и свое оружие. У меня его тоже было предостаточно. Только пастушьего пыльника и «Винчестера» не хватает, а так – настоящий Дикий Запад.

Мы вышли к машине. Я полез на крышу, Араб за руль. На крыше – что-то вроде багажника, но на самом деле это штурмовые лестницы. По ним мы пройдем, по ним же и уйдем.

Я пристегнулся: афганские дороги коварны, выбоина может попасться на самом ровном месте. Постучал в крышу, тронулись.

Дорога короткая. Один поворот – и мы на месте. Стоп.

Я вскинул винтовку, которая до поры лежала в кейсе там же, на крыше внедорожника, прицелился. С крыши как раз можно будет перебросить штурмовую лестницу и оказаться внутри периметра. Как пиратский абордаж.

Двое появились в прицеле, представляющем собой красную букву «Т» вверх ногами с точкой посередине.

Спокойно. Надо дождаться, пока подойдут ближе. Пока нельзя стрелять.

Вот так…

Винтовка дернулась. Еще раз. Готово.

Все, кончились игрушки. Они, не задумываясь ни на секунду, убили людей, направили удар беспилотника в центр крупного города, им было плевать, сколько погибнет людей. Почему я должен щадить кого-то из них, пусть даже и тех, кто получает преступные приказы и исполняет их, не вникая в суть. Ведь эти двое не могли не понимать, что происходит что-то ненормальное, что эти поездки – не от добра. Но ничего не делали, никому не сообщили, мирились с этим. Значит, одни из них.

– Есть!

Водителя в машине мы оставлять не можем. Нас только двое.

Араб хлопнул меня по плечу, я спрыгнул вниз, отступил влево. Араб прыгнул и отступил вправо.

Еще два человека появляются в прицеле. Эти, возможно, что-то слышали, возможно, что-то почувствовали. Понять они уже не успевают. Я нажимаю на спуск и стреляю, пока еще двое не падают.

Ло тирцах. Не убий…

Бежим к зданию. Араб крепит к стене подготовленный заряд – тихо уже не пройти…

И не надейтесь…

Взрыв. Часть стены проваливается внутрь, я просто просовываю в дыру ствол «РПК» и открываю огонь. Не отпускаю спуск, пока в магазине хоть что-то остается. Девяносто патронов достаточно, чтобы подавить всякое сопротивление.

Меняемся. Араб с пулеметом «ПКМ» лезет внутрь. Я перезаряжаюсь и следом.

На первом этаже виллы почти ничего не видно. Пыль, дым, искрит телевизор. Араб идет вперед, а я короткими очередями прохожусь по всему, что хоть немного напоминает человеческое тело или пригодно для того, чтобы его спрятать. Но времени спрятаться мы им не дали…

Со второго этажа начинает бить пистолет-пулемет и, кажется, пистолет. Ответный огонь «ПКМ» с расстояния в несколько метров буквально сносит противника, Араб поднимается по ступенькам и не прекращает стрелять.

Поняв, что у него вот-вот кончатся патроны в ленте, поднимаюсь следом. Бегу – будет слишком громко сказано, в такой защите не побегаешь…

Видно плохо – пулемет покрошил стены, валяются панели фальшпотолка, искрит проводка. Покрошил он и тех двоих, которые пытались защититься – у одного североамериканский «Инграм», у второго табельный «Орел». Русский и афганец, сражались на одной стороне и погибли в одном бою, в одну секунду – просто не рассчитали, что «ПКМ» легко прошьет деревянную панель. Я, кажется, знаю теперь, как замирить русских и афганцев. Ничто так не сплачивает, как совместно совершенное преступление.

Араб отступает в сторону и начинает перезаряжать свое оружие. Я иду вперед.

Первая комната. Просто посылаю очередь прямо через дверь, потом бросаю гранату. Потом иду дальше. Вторая…

Гремит выстрел, просто оглушительный. По мне что-то ударяет… ощущение пренеприятное. Я поворачиваюсь, вижу закрывающуюся дверь. Из обреза, что ли? Стреляю наугад, высаживая все, что осталось в барабане. Из-за бронестекла и дыма видимость очень плохая.

Араб хлопает меня по плечу и занимает место впереди. Я хлопаю по плечу ему и объясняю, что собираюсь делать. Рискованно, но иначе никак.

Спускаюсь вниз. Слышу пулемет, затем гранату. Внизу немного улеглось, я выбираюсь наружу через тот же пролом, который мы проделали взрывом. И тут же – как по заказу – кто-то прыгает прямо со второго этажа… дело в том, что у афганцев чаще всего окна только на одной, на двух сторонах дома. Это-то и губит…

Пулемет, дальше я слышу гранату.

Дожидаюсь, пока спрыгнет второй, и нажимаю на спуск. Живыми нам сегодня никто не нужен. Не заслужили они – быть живыми.

Ло тирцах. Не убий…

Наверху взрыв гранаты, потом ослепительная вспышка, как молния на горизонте, светошумовая. Громкий выстрел ружья, дальше непрекращающийся огонь «ПК». Они просто не ожидали, что кто-то придет и начнет убивать. Без разговоров. Без попытки договориться. Точно так, как убивали они.

Ло тирцах. Не убий…

Все?

Араб появляется наверху и машет рукой. Все нормально.

Пока он спускается вниз, я успеваю найти кузню. В Кабуле – нет централизованного газоснабжения, и газовые трубы и колонки снабжаются газом из баллонов. Это большая и богатая вилла, потому баллонов здесь целых четыре. Я добавляю заранее заготовленное взрывное устройство, поставленное на десять минут. Ignis sanat[51].

Перезаряжаемся. Открываем дверь. Улица уже перекрыта афганской полицией, но бронетранспортеров нет. Афганскую полицию мы знаем хорошо: они не будут предпринимать никаких действий, если не заставить их.

По нам открывают огонь, бестолково и бессмысленно. Араб в ответ начинает стрелять в сторону полицейских машин из «ПКМ» – разлетаются фары, мигалки, полицейские прячутся, чтобы переждать огневой налет. Я успеваю забраться в нашу машину на место водителя, открываю пассажирскую дверь.

Израсходовав ленту, Араб неуклюже забирается внутрь, я хватаю его за рукав бронезащиты и тащу. Наконец дверь захлопывается и мы трогаемся с места…

У афганской полиции есть гранатометы и пулеметы, но желания и умения их применять совсем нет: ночные патрули, советников нет, полный бардак. Прем прямо на них, в стекло летят автоматные пули, потом к ним присоединяется пулемет, но банковская бронемашина пока держит удар. Запомнив, где стык между машинами, я направляю свою машину туда. Поставленные в заграждение пикапы разлетаются – путь свободен, как в фильмах. Вслед град пуль гремит по броне, афганцы разворачиваются для начала преследования.

Все как в фильмах. Только в фильмах не показывают, что бывает потом. Потом начинают искать и ищут до конца жизни.

Араб хлопает меня по руке, показывает большой палец. Он уже избавился от шлема и части бронезащиты. Теперь самое главное – сделать все правильно.

– Вон он!

Да, точно. Вон он.

Тормоз, врубаю заднюю и задом в переулок. Он достаточно широкий, но если правильно поставить машину, она его закупорит.

Приоткрываю дверцу и сбрасываю на землю то, что мы сделали вчера. Самодельная штука – что-то вроде ловушки. Электрический запал, боевые патроны и шутихи. Если активировать, будет казаться, что перестрелка, причем огонь ведется непонятно откуда. Афганцев это на минуту-две тормознет.

В грузовом отсеке машины у нас спрятан мотоцикл. Обычный мотоцикл марки «Иж», мы его купили на рынке за четыреста рублей. Прочный, надежный и дешевый, террористы используют мотоциклы для налетов и обстрелов. Пока афганцы разблокируют дорогу, мы будем уже далеко, и нас не поймать. По крайней мере этой ночью…

Афганцы уже нашли нас. Взревывает мотор мотоцикла. Араб уже оседлал его, и за спиной – рюкзачок, которого раньше не было. Значит, успел что-то собрать в разгромленном пулеметным огнем гнезде.

Вот так вот. Ло тирцах.


Российская империя, Москва
Доходный дом А. П. Леве
28 февраля 2017 года

Я закрыл крышку нетбука, который приобрел, как только прибыл в сырую зимнюю Москву, машинка выключилась автоматически. Конечно… по направленности интереса и работы в Сети меня могут вычислить… наверное, уже вычислили. Но это им ничего не даст: нетбук я сегодня выведу из Сети, вытащу из него модем и спрячу. Модем, наверное, потеряю – предоплаченный. Пусть потом ищут, удивляются изменению направленности интереса, проверяют, следят…

В нетбуке у меня расшифрованные данные с жестких дисков, которые мы взяли во время бойни в Кабуле. Как и предполагал, в этой схеме все просто так, кроме денег. Конечно же, они носили с собой нетбуки с электронными ключами, контролировали свои денежные средства. Система PGP, шифроключи на две тысячи сорок восемь бит, одноразовые пароли. Ничего это не помогло. Нетбук – ничто против пулемета Калашникова, а у многих даже не хватило ума заблокировать доступ к счетам, когда мы пошли на штурм.

Один миллиард сто семнадцать миллионов рублей. Таков улов этой ночи. Все эти деньги я перевел на другие счета и расположил в Европе. А примерно полмиллиона снял себе наличными – на «продолжение банкета». Все-таки расходы у человека, находящегося на нелегальном положении, немалые. И ровно в десять раз больше послал на другие счета. Там их тоже получат те, кому они нужны.

Что делать с остальными, пока не знаю. Не задумывался. Наверное, надо какой-то фонд организовать. Для ветеранов. Несколько больниц построить…

Я сидел на кровати в одной из самых маленьких квартир доходного дома А. П. Леве в старой Москве. Квартиру я снял на месяц, но выеду уже завтра, как обычно, оставив и излишнюю плату, и залог домовладельцу. Денег хватает, а у бродяг есть такая пословица: «Жадность фраера сгубила».

Откуда я знаю обычаи бродяг?[52] На одесских улицах чего только не наберешься…

На кровати лежало мое новое платье. Белая рубашка, черные пиджак и брюки, теплое шерстяное пальто, черные носки, туфли-монки и шляпа. Шляпа черная, с довольно широкими полями, фетровая, а не американская ковбойская. Перстень с могендовидом[53], небольшой атташе-кейс, какой носят торговцы золотом и бриллиантами, – и перед вами вылитый хасид.

Надев все это на себя, заправив брюки, которые мне были коротковаты, в носки[54], я подошел к зеркалу, посмотрел на себя. У меня волосы светлые от природы, но теперь они темные. На Востоке лучше, если у тебя будут темные волосы, светлые могут оказаться приманкой для террориста. Борода у меня уже приличная, достаточная, чтобы тебя посчитали своим как исламисты, так и еврейские хасиды. Вот только в бороде, если ее не красить, и на голове в светлых волосах проглядывают совсем седые.

Напоследок осмотрел комнату – все. Встречусь я сегодня с Кордавой или нет, сюда я больше не вернусь…

Вышел на улицу, кивнул на ходу консьержке, сидящей в своем уголке. Окунулся в людской, текущий по тротуару поток…


Нетбук я, как и планировал, оставил в камере хранения на Николаевском. Нырнул в метро, сделал пару пересадок, проверился – хвоста нет. Вышел на Предтеченской…

Москва в отличие от Санкт-Петербурга была славна не ресторанами, а трактирами. Русскими, исконными, с русскими блюдами – ничего подобного в европеизированном Петербурге не было, это была чисто московская особенность. Многие трактиры превратились в сети быстрого питания, распространились по всей стране, но были и те, которые, как в начале века, имели всего один зал и на большее не претендовали. Путь мой лежал именно в такой трактир.

Трактир Тестовский, который давно уже стал законодателем моды в русской кухне, до сих пор находился в центре Москвы, совсем недалеко от Кремля, на Воскресенской площади. Он расширился – два огромных зала и отдельные кабинеты, куда можно было попасть далеко не каждому даже при наличии денег. До сих пор им владела семья Тестовых, этот род кулинаров начинался с трактирщика И. Я. Тестова, бывшего трактирного приказчика, который уговорил в конце позапрошлого века миллионера и домовладельца Патрикеева сдать ему Егоровский трактир. У Егорова, на тот момент самого известного трактирщика Москвы, было два трактира, один в собственности, другой – в арендованном первом этаже Патрикеевского дома. Патрикеев согласился, и Тестов в знак благодарности сперва повесил табличку «Большой Патрикеевский трактир» над своим заведением. Потом трактир стали называть Тестовским, потом, уже в тридцатые, эта семья начала развивать «Московскую» сеть забегаловок, теперь у них были рестораны и забегаловки даже за границей, но Тестовский оставался неизменным. И это было единственное заведение семьи Тестовых, которое до сих пор называлось трактиром.

Обычно те, кто хочет попасть в Тестовский трактир, выходят на Воскресенской, но я вышел на Предтече, довольно далеко. Надо было пройти по улице, чтобы удостовериться, что за тобой не следят. Предстоящая встреча и так опасная, я не знаю, на чьей стороне до сих пор Кордава. Потому-то в небольшом кейсе вместо бриллиантов – два пистолета и еще один приклеен к верху шляпы. Кстати, очень удобно. Шляп я никогда не носил, а тут такие широкие поля, что любой резкий порыв ветра создает риск того, что шляпа отправится в незапланированный полет. Шестьсот лишних граммов вполне даже удовлетворительно стабилизируют шляпу на голове.

Москва была более шумной, суетной, чем Санкт-Петербург, у нее не было чеканного римского профиля столицы Империи с ее мощенными камнем тротуарами и построенными в едином имперском архитектурном стиле целыми улицами. В Москве была река, но не было каналов, улицы в центре были неширокими, вихлястыми и неуютными. Мне, жившему в Севастополе, Одессе и Санкт-Петербурге, постоянно казалось, что движущиеся машины вот-вот заденут меня. Много магазинов в первых этажах зданий, очень много припаркованных машин – по некоторым улицам не проехать совершенно. В Санкт-Петербурге торговля в центре упорядочена, открывать торговые заведения можно лишь на определенных улицах, особенно в центре, а здесь – чуть ли не в каждом доме первый этаж под торговлей. Неудобно, но в этом вся Москва, коммерческая столица Империи.

Много автомобилей. Дорогих меньше, чем в Санкт-Петербурге, а в целом – больше, и намного. Почти не видно угловатых черных седанов и лимузинов, какие привычны на питерских улицах – здесь машины в основном удобные, много универсалов, минивэнов, небольших и среднего размера «паркетных» внедорожников. Полиции почти не видно.

Люди более шумные, чем в Санкт-Петербурге, довольные. Очень много красивых дам, в том числе и за рулем, количество дам за рулем вообще превысило все разумные пределы, если раньше машина на семью была одна, то теперь две даже у не слишком состоятельных. Люди доброжелательные, хорошо одетые. Я заметил, что в отличие от Санкт-Петербурга здесь одеваются не так, чтобы подчеркнуть свой статус или положение в обществе, а просто одеваются, чтобы было удобно и красиво. В Санкт-Петербурге тон на улицах задают мундиры военной, флотской или гражданской службы, а здесь этого почти нет. Много дам, одетых весьма рискованно, хотя не лето, зима. Если не сейчас, то когда…

Погода скверная, сырая. Снега почти нет, а там, где он есть, это не снег, это каша цвета прелой селедки под ногами. На всех больших улицах ни снежинки – убирают. Ветер неприятный – холодный, порывами. Последний день зимы…

Внезапно я поймал себя на мысли, что веду себя как экскурсант на экскурсии. Как будто в чужой стране, хотя и доброжелательно ко мне настроенной. Надо сказать, что такие мысли появились не просто так. Четыре года в Великобритании и Северной Ирландии, потом несколько лет в США, год с лишним в разгромленной Персии, теперь вот Средняя Азия и Афганистан. Да к тому же в Москве я до этого был два раза, проездом, а это совсем не Петербург, не европейский столичный город. Вот и получилось так, что Россию мне приходится вспоминать заново.

Но это Россия. Страна, которая существует и развивается, в том числе и благодаря моим усилиям. Страна, которая прошла через многие бури – но стала от этого только сильнее. Даст Господь, и мои дети припадут к ней, как к источнику, и будут жить здесь, крепя могущество державы.

Прошел через Красную площадь. Куранты на Кремле, который раньше был резиденцией царей, а теперь резиденцией генерал-губернатора, отбивали четвертьчасовую мелодию.

Прошелся мимо «трактирного центра» Москвы – практически в одном месте были Тестовский, Егоровский, Монетный трактиры и ресторан Товарищества Большой Московской Гостиницы, настоящий гурманский центр Москвы, да и всех любителей русской кухни, пожалуй. Заметил нужную мне машину «Пежо»[55], длинная, низкая, серо-стального цвета акула. В отличие от германских машин здесь до сих пор сохранилось франко-итальянское направление в дизайне, и даже представительского класса машина в пять с лишним метров длиной выглядела как припавший к земле спорткар.

Машина Кордавы. Я знал номера… несколько дней потратил на то, чтобы выследить.

Нестор Пантелеймонович, Нестор Пантелеймонович… Работали ведь, честно работали. Но у каждого своя цена. У него ценой оказались не деньги… я бы сильно расстроился, если бы деньги. Ценой оказался пост директора по безопасности Русско-Азиатского банка, одного из крупнейших в стране, торгующего с Дальним Востоком и с южными, хлебными провинциями нашей страны. Этого хватило, чтобы перейти на сторону врага.

Сняв шляпу, пальто и пригладив волосы, я вошел в трактир. Ко мне кинулся обряженный по старинной моде – борода, длинные волосы, старого фасона рубаха из дорогущего голландского полотна – половой.

Шляпу я сдавать отказался – еврей ни за что не сдаст. Пальто сдал. Получив десять рублей, половой провел меня в зал, усадил за свободный столик – свободные еще были, хотя через час их уже не будет. Многие были зарезервированы – с табличками, на которых было написано имя и время.

– Что изволите-с…

Я заказал привычную для этого трактира рыбную ботвинью со льдом, затем холодную белугу с хреном… раньше обед на этом только начинался, сейчас он обычно так и заканчивался… понять не могу, как раньше люди могли столько съесть. Также заказал и черного вина… не красного, а именно черного. Единственное в своем роде черное вино производилось в Палестине, в какие-то годы оно было столь насыщенным, что напоминало почти желе. Или глицерин, когда покрутишь вино в бокале, чтобы оценить его вязкость, на стенках остаются долго не исчезающие следы. А если оставить вино в бокале на пару часов, по краю на стекле останется тоненькая, черная каемка. Отличное вино, в общем, в Царском Селе к столу подают…

Половой все запомнил. Как и век назад, половой был ярославцем и был таким профессионалом, что мог запомнить заказ на шесть-восемь персон на хороший обед с вином без записи, принести и ни разу не ошибиться.

– Э… шампанского изволите?

Шампанское было уже моветоном. Шампанское пьют по праздникам, когда отмечают какое-то важное событие, по торжественным дням. Но тут не Дворянское собрание, не Императорский яхт-клуб, обедают здесь не потомственные дворяне, а купцы и купчики. Так что шампанское здесь льется рекой и по дням будним…

– Не нужно. Принеси, что сказал…

– Сей секунд…

Половой побежал на кухню, я расправил салфетку и осмотрел зал.

Народа уже сейчас было много. Почти все в гражданском, только двое – в мундирах Инженерного корпуса, причем один – аж десятый класс, с правом выправлять должность прораба на крупнейших стройках. Там же двое наших и двое иностранцев… по виду немцев, немцев всегда можно отличить: в незнакомой, чуждой им среде они держатся еще более чопорно, чем англичане, сидят, словно палку проглотив. Сидят за угловым столиком, частично ширмой прикрытым, – понятное дело, представители банка, общества заказчика и строителей договариваются о строительстве какого-то крупного и важного объекта.

Много купцов – не приказчиков, не наемных работников, – а именно купцов, их можно узнать по несколько небрежной манере одеваться и властным, несколько самодуристым манерам. Если стол на восемь персон, купец закажет его и будет сидеть один. Во время еды купец никогда не будет отвечать на звонок мобильного: перезвонят, ничего не сделается. Те же, кто пытается одеваться у лучших портных и всегда выглядеть «с иголочки», – подневольный люд, не хозяева. Купцам плевать, что о них подумают…

Увидел я и Кордаву. Постарел Нестор Пантелеймонович, осунулся, выглядит намного старше, чем когда в Персии работал. А времени-то прошло…

А ведь солидно прошло. Десять с лишком лет прошло, а за это время чего только не случилось. Чего только не произошло…

Принесли ботвинью – быстро принесли, блюдо здесь все равно что дежурное, почти все заказывают. Принесли и рыбу, и вино. Правила перемены блюд на столе здесь не соблюдаются, несут все разом, чтобы стол «выглядел». Сомелье[56] тут тоже не было, но вино принесли и вскрыли по всем правилам – с дегустацией и декантированием[57]. Нормы и правила высокой кухни проникают и сюда.

– Извольте-с…

– Благодарю, – я положил на серебряный поднос десятирублевую купюру, – и еще, братец….

– Да-с…

– Видишь, вон господин сидит, второй столик в углу, противоположном от нас. Черные глаза, волосы с проседью, роста среднего и костюмчик от Шендеровича. Только не смотри туда так, просто скажи…

– Да-с… Наблюдаю-с…

Я положил на поднос визитную карточку и еще одну десятку.

– Передай ему это, будь любезен.

– А если этот господин спросит…

– Покажи ему на меня. Только чтобы кто сидел за тем столом, не поняли. Деликатно, братец, деликатно…

С этими словами на поднос легла третья купюра…

– Сей секунд…

– Да не сей секунд, братец. Дай мне немного покушать. Только если они уходить вдруг начнут, тогда…

– Слушаюсь…

Ботвинья и в самом деле была вкусной. Сидишь тут, в зимней Москве, и не веришь, что несколько часов лета – и пятьдесят с лишком градусов по Цельсию открывают тебе свои удушающие объятья.

Я заметил, когда половой понес мою карточку. Отвлекся от трапезования и стал смотреть на Нестора Пантелеймоновича. А он со своими застольными разговаривает и не чувствует даже. Я, например, всегда чувствую, когда кто-то смотрит конкретно на меня. А Нестор Пантелеймонович Кордава, генерал безопасности в отставке… постарел, постарел…

Половой вручил карточку, деликатно показал на меня, Нестор Пантелеймонович посмотрел сначала на карточку… потом на меня, подслеповато прищурившись и…

Я даже испугался… грех на душу-то брать. Он буквально побелел… это видно было. Сначала не узнал… меня сложно узнать в таком виде, бородатого, с покрашенными волосами… чего греха таить, и постаревшего изрядно. Но все равно он побелел так, что на это обратил внимание один из его сотрапезников. Недоуменно обернулся всем телом… я уже смотрел на стол, наворачивая ложкой ботвинью.

Половой отошел. Улучив момент, я поднял глаза, поймал косящий взгляд Нестора Пантелеймоновича, показал знаком на ретираду. Минут через пять Кордава встал со своего места, извинился перед сотрапезниками, заторопился по залу, пробираясь к двери, скрытой драпировкой от лишних глаз. Выждав положенное время, ощутил потребность посетить отхожее место и я…

Отхожее место здесь соответствовало самым высоким стандартам. Купеческим стандартам – лепнина, фонтанчики. А в самих кабинках – вы не поверите – маленькие телевизоры стоят. Купцы – они и есть купцы…

А вот Нестор Пантелеймонович постарел. Сильно постарел. Пока я по краю ходил в Афганистане, он спокойной жизнью наслаждался. Потому и убить меня не смог. А может, не хотел… бес его знает.

То, что позади кто-то стоит – позади слева, дверь открывалась вправо, но место, чтобы спрятаться, было, я понял… точнее, увидел, движение краем глаза увидел. Краем глаза, боковым зрением всегда видно лучше, поэтому у всех настоящих, не синематографических профессионалов глаза бегающие, а не на одной точке сосредоточенные, противника взглядом гипнотизировать никто не пытается. Увидел – и врезал – одной рукой руку с пистолетом перехватил, второй по кадыку врезал. Потом – рукой с пистолетом по отделанной дорогим кафелем стене, пистолет выпал, я его ногой в сторону. Приготовился уже раз врезать… да не нужно уже.

Нестор Пантелеймович хватал ртом воздух, едва держась на ногах… переборщил я малость, переборщил. Во всю силу вдарил… да кто подумать-то мог…

Кто-то шумно заворочался в одной из кабинок, я отпустил Кордаву, шагнул к пистолету, пнул его как следует, загоняя за кадку с пальмой. Сейчас выйдет купчинка, облегчившийся после солидного, с выпивкой обеда, а тут двое чуть ли не дуэлянтов, пистолет на полу валяется. Крик, полиция…

Нехорошо, в общем…

– Вы что, с ума сошли? – негромко спросил я. – Что на вас нашло?

Кордава смотрел на меня глазами затравленного зверя… такие я не раз наблюдал на допросах террористов.

– Что вам еще надо? – спросил Кордава. – Я все сделал, как надо. Что вы еще от меня хотите?..

Исходя из тона заданного вопроса и словесной конструкции, можно было понять, что я что-то пропустил. Я должен был знать что-то, чего не знал, но, по мнению Кордавы, должен был знать. Торопиться в таком случае не следовало, зато следовало мгновенно перестроить схему разговора. Если кто-то целится мне в затылок из пистолета… соблюдать приличия в отношении этого человека я не считаю нужным.

– Говорите тише, – сказал я, – вы что, считаете, что, убив меня, можно что-то решить?

– Я не собираюсь…

– Говорите тише!

Скрипнула дверь. Мы подождали, пока пройдут люди. Купчинка посмотрел на нас подозрительно, но ничего не сказал.

– Что вам надо?

– Пока что поговорить. Прояснить кое-какие моменты…

– Нам больше нечего…

– Нечего? – перебил я Кордаву. – А я полагаю, что есть что. Я буду ждать вас на улице, точнее, на углу, у ресторации. Здесь не место для такого разговора.

Я подобрал пистолет.

– Не делайте глупостей. Честь имею…


Глупости Кордава сделать мог… возможно, не стоило оставлять его без контроля ни на минуту, выйти через кухню, на задних дворах поговорить как следует. Я ожидал от Кордавы какой угодно реакции, но только не пистолета в затылок. Это само по себе было глупость. И за ней могла последовать еще одна, например вызов полиции, якобы рядом с Тестовским трактиром ошивается сильно подозрительный господин, очень похожий на еврея-проповедника, с которыми сейчас надо держать ухо востро. Приезжает полиция… в лучшем случае я на несколько суток попадаю в каталажку, в худшем… перестрелка и хладный труп. Поэтому я не стал дожидаться на улице, а встал напротив, у сувенирной лавки. Около нее всегда толпился народ, много иностранцев… и я просто был еще одним иностранцем из многих. Шляпу я снял и перстень с могендовидом тоже, штанины выправил из носков. Чем хорош костюм ортодоксального еврея, его можно быстро переделать в обычный. Штанины, правда, коротковаты… да ничего.

Кордава вышел из трактира Тестова в одиночку, нервно огляделся. Дернулся влево, в сторону ресторации, пешком, потом вправо, к собственной припаркованной машине. Вел он себя, как только что изучивший сыскное дело полицейский филер, упустивший нырнувшего в подворотню блатного карманника. Смотреть на это было просто удивительно, я не узнавал Кордаву.

Очень многое будет зависеть от того, что он сделает сейчас. Если он достанет сейчас телефон и начнет звонить, на продолжение контакта идти нельзя – можно считать, что подход сорван, и продумывать другой и на других условиях. На каких… пока не знаю, но что-то надо придумывать… удивительно, просто удивительно…

Что случилось с Кордавой?

Звонить он никуда не стал. Сел в машину, начал выруливать – здесь всегда была толчея, как же, три популярных трактира и ресторан, машинами половина Воскресенской площади заставлена. Экскурсионные автобусы с этой стороны давно уже не подъезжают.

Я двинулся в направлении ресторана, заодно оглядывая тротуары. В тесноте, в толчее – что людской, что автомобильной – вычислить слежку или появившихся полицейских довольно легко. Машина, упорно пытающаяся припарковаться там, где места для парковки нет, высаживающиеся из фургончика прилично одетые люди, несколько человек на разных сторонах улицы, переговаривающихся по мобильным, посматривающих по сторонам, никуда не идущих, а просто ошивающихся. Несмотря на весь опыт сыскного отделения Московской полиции, сейчас банковал я, потому что позиции филерам – если они есть – придется занимать в спешке. Если бы я просто позвонил Кордаве и назначил здесь встречу, вычислить прикрывавших его профессионалов в одиночку я бы не смог при всем моем желании. И машины бы стояли на нужном месте, и вывеску бы меняла бригада именно в таких комбинезонах, в каких надо… в общем, не стоит принимать полицейских за дураков.

Движение тут было плотным, как кисель, машины двигались рывками, поэтому мне не составило никакого труда добраться до «Пежо» Кордавы и постучать в стекло со стороны пассажира. Кордава глянул на меня… на какой-то момент мелькнула мысль, что Кордава может просто выстрелить в меня через стекло. Но он просто разблокировал центральный замок, и я сел в машину…

Первым делом глянул на заднее сиденье. После Афганистана дуешь на воду.

– Куда? – спросил Кордава.

– На ваш выбор. Хотя бы на Патриаршие…


Патриаршие пруды в качестве места беседы я выбрал не просто так. Для любого москвича, знающего и любящего этот город, Патриаршие пруды – один из символов города, какого-то русского и домашнего, в отличие от холодного Петербурга. Второе – там в любое время, и даже ночью, немало отдыхающих… и устраивать стрельбу в таком месте мало кто осмелится. И я не собирался стрелять… мне надо было просто выяснить, что, ко всем чертям, происходит.

До Патриарших мы добрались нескоро. Припарковав машину в одном из переулков, пошли до парка пешком. Я буквально кожей чувствовал страх и неуверенность Кордавы и не мог понять, что тому причиной. Если бы он меня ненавидел, хотел убить… хотя убить-то он как раз и хотел, что есть, то есть. Но откуда страх и неуверенность, именно это сочетание? Он что, не знает, что произошло в Кабуле?

Патриаршие пруды были заложены патриархом Иоакимом как рыбные садки, для того чтобы на патриаршем столе всегда была свежая рыба. Раньше, до того, как появились пруды, здесь вообще было болото. Потом пруд остался только один, два спустили. Сейчас это было престижнейшее место в центре Москвы, всегда многолюдное. Зимой здесь был каток. Но сейчас почти что весна, и лед пошел полыньями.

Людей у Патриарших было много и сейчас. Дамы бальзаковского возраста с собачками, неодобрительно посматривающие на целующиеся парочки, солидные господа с тростями, неспешно прогуливающиеся возле пруда и обсуждающие важные для них темы. Мест на скамейках для нас… конечно же, не было, но так оно и лучше. Чем более комфортно мы расположимся, тем меньше мне удастся узнать.

Мы встроились в довольно плотный людской поток, текущий по пешеходным дорожкам. Я молчал… очень важно, чтобы первым начал противник. Это сразу дает психологическое преимущество при допросе.

– Я же говорил… – начал Кордава.

– Вы мне ничего не говорили. Вы направили на меня пистолет, милейший, – перебил Нестора Пантелеймоновича я, – извольте говорить тише, здесь люди.

Молчание. Один – ноль в мою пользу.

– Почему вы попытались меня убить? Вы понимаете, что проблему этим не решить?

– Я не хотел вас убивать, – после недолгого молчания ответил Кордава.

– Я это заметил.

– Черт, я всего лишь хотел, чтобы вы оставили меня в покое! Что вам еще нужно?! Я все сделал, все!!!

– Тише!

На нас уже оглядывались.

Проблема была вот в чем: я не мог в лоб спросить, что он сделал. Пока не мог… и возможно и не смогу. Мне приходилось выстраивать разговор таким образом, чтобы Кордава сам сказал мне, что он сделал, – по «своей инициативе». Опытный полицейский – агентурист, которому каждый день приходится защищать свои источники в уголовной среде от разоблачения и жуткой смерти – и в то же время реализовывать добытую источниками информацию – справился бы с этим куда лучше меня. Но я не был полицейским, и кроме меня распутывать этот змеиный клубок было некому.

– Подумайте, почему я пришел к вам. Все ли вы сделали правильно?

– Я сделал все, как вы сказали! Все!

Рискнуть?

– Я сказал, Нестор Пантелеймонович? А вы уверены в этом?

– А кто кроме вас?

– Много кто.

Кордава резко рассмеялся.

– Перестаньте… Всем известно про вас и Ксению Александровну.

Та-а-ак…

– Что известно?

– Слушайте, не разыгрывайте из меня идиота! – разозлился Кордава. – Всем известно, что вы состоите в партии Ксении Александровны! Что это ваша морганатическая супруга, а та, что живет в вашем поместье, – прикрытие и не более того. И у вас с Ксенией Александровной общий ребенок! По-моему, этого достаточно!

Достаточно?

– Ксения Александровна и попросила меня кое-что выяснить. Есть… пробелы, их надо заполнить. Все пошло не совсем так, как мы предполагали. Кто приходил к вам от Ксении Александровны?

– Вам нужно имя? Вы его не знаете?

– Назовите его, – потребовал я.

Пятьдесят на пятьдесят. Здесь может все и закончиться – разом.

– Граф Толстой приходил. Как будто это для вас новость…

Два – ноль. Играй. Играй!!!

Я схватил Кордаву за плечо, развернул к себе лицом.

– Этот малолетний ублюдок?! Сукин сын! Что он вам сказал?! Что он вам сказал?!!!

Опять игра на грани фола – но иначе нельзя. Дело в том, что морганатический супруг Ксении Александровны ныне не я, а граф Николай Толстой, светский хлыщ на десять лет ее младше. Вполне нормальный выбор для Ксении, ее тяготила любая связь, в которой она не могла диктовать условия. Вот потому она и выбрала графа Толстого, бездельника, жуира и пустозвона, возомнившего себя невесть кем.

Но я получаю возможность сыграть ревнивца. На самом деле я не ревновал ни капельки… к Нико Ксения этого бездельника не подпускала, одной семьей с ним не жила, и этого достаточно. Но сыграть нужно…

Теперь уже Кордаве пришлось успокаивать меня.

– Тише… Тише, уберите руку, сударь.

Я отпустил пиджак Кордавы.

– Что вам сказал этот мерзавец?

– То есть он пришел не от вас?! – мгновенно перестроился Кордава.

Два – один. Играй дальше.

– От меня? Сударь, да вы бредите. С этим записным мерзавцем мне противно находиться в одном городе, не то что в одном помещении. Вам известно, что он кокаинист?

Не так уж… Но кокаинистов немало, должно прокатить.

– Кокаинист? – настороженно спросил Кордава.

– Вот именно. Кокаинист. И слишком много стал болтать. Ксения Александровна давно просила присмотреть за этим.

Последнюю фразу можно было трактовать как угодно. В разговоре двух офицеров спецслужб она звучала зловеще.

– А я-то тут при чем?

– Мне, возможно, потребуется помощь, – вывернулся я.

– Помощь. Нет, покорнейше прошу, увольте. Мне хватило. Я все сделал как надо, почему вы не можете оставить меня в покое? Что вы задумали?

– Вы полагаете, что из этой ситуации есть другой выход для вас? – в лоб спросил я, нагнетая ситуацию.

Эта фраза подействовала: Кордава, чуть только встрепенувшийся, снова чего-то испугался. Испугался сильно.

– Итак?

Нестор Пантелеймонович махнул рукой.

– Говорите. Черт бы вас побрал…

– Чертей здесь видел лишь Булгаков[58]. Давайте-ка пройдемся по тому, что наговорил вам этот ублюдок Толстой. Возможно, мне удастся не вмешивать в это дело вас.

Мы поднялись. Медленно пошли по тротуару, выводившему в город. Зимние сады… брусчатка, дорогие авто, много электромобилей. Это самые богатые районы Москвы.

– Итак. Что вам сказал Толстой?

– Что надо уничтожить все документы.

– Про деньги? – Я решил с ходу идти ва-банк.

Кордава недоуменно посмотрел на меня.

– Они самые. Кстати, для чего вы воспользовались услугами хакеров? Могли бы прийти ко мне, я и так бы сделал все что надо. Но если желаете…

– Желаю, сударь, желаю.

Думай, думай! Момент истины рядом, надо только его не спугнуть. Одно лишнее слово, одно неосторожное замечание – и все кончено.

Думай!

Всем известно, что вы состоите в партии Ксении Александровны.

В принципе, как нельзя логично. А в какой еще партии я могу состоять, как не в партии Ксении Александровны Романовой, моей бывшей (подчеркну) морганатической супруги и матери моего ребенка? Конечно, она та еще… но ее я знаю с пяти лет. Правда, с пяти. А когда ей было семь, я вдруг осознал свою к ней симпатию. У меня ведь не было отца. А у Его Величества Александра Пятого и его супруги не могло быть больше детей: у Александра Четвертого было аж семеро, а у Александра Пятого только двое – проклятый балет[59]. И теперь-то я понимаю, что я, Володька Голицын, наверное, был для императора таким же своим ребенком, как Ксения и Николай. Летом мы обедали за общим столом в Ливадии, и никто не делил нас на своих и чужих. И синематограф смотрели, и наказывали нас за проделки. Я это помню. И то, что между нами было, тоже помню. Предать не могу. В какой еще партии я могу состоять?

Партия? Да, партия. Она существует. Партия Ее Высочества Ксении Александровны Романовой, которая считает, что она должна стать не Регентом Престола, а полноправной императрицей, наподобие Екатерины Второй. Партия Павла, которому еще слишком мало лет и который слишком рыцарь, чтобы быть настоящим императором. Но это не мое дело, и я считаю, что нельзя менять порядок ради каких-то сиюминутных выгод. Потеряем намного больше. К тому же я знаю: Ксения ненавидит трон, она устала от него, как от тяжелой и не слишком любимой работы. И я ее понимаю – совсем не женское это дело.

Граф Толстой приходил. Как будто это для вас новость…

Толстой та еще мразь. Точнее, даже не мразь, он просто слизняк. Может, в нем и есть что-то хорошее. Может, он искренне любит Ксению – ее есть за что любить, даже если учесть, что граф Толстой на десять лет моложе. Может, если Ксения приказывала ему что-то сделать, он без разговоров шел и делал это. Но при этом он был, есть и будет слизняком. И как слизняк никогда не сможет выполнять мужскую работу.

Но послать его проверить что-то или передать Ксения вполне может. Равно как и он может действовать, прикрываясь ее именем, – подлости хватит. Надо помнить: самые плохие вещи делают самые мелкие и подлые люди. Победить честно они не способны – потому побеждают грязно…

Они самые. Кстати, для чего вы воспользовались услугами хакеров? Могли бы прийти ко мне, я и так бы сделал все, что надо.

Речь про деньги. Господи, ведь Кордава думает, что я имею право на эти деньги. Он не обвиняет меня в краже, даже не пытается – и хорошо, что я не сболтнул лишнего. Оказывается, он знает о переводе денег и, более того, предполагает, что я был в своем праве, переводя их. Господи, он ведь считает меня членом кабульской банды. А для чего я, как член кабульской банды, мог его навестить? Толстой уже передал ему все необходимые инструкции. Для чего теперь к нему могу прийти я?

Он же думает, что я пришел его убить…

– …я полагаю, вы должны знать еще кое-что. Я не хочу предпринимать никаких резких действий и не уполномочен на это. Я просто хочу разобраться в ситуации и сделать это чисто. Понимаете, о чем я?

Кордава усмехнулся все понимающей усмешкой опытного человека.

– Добрый полицейский – злой полицейский? Полноте, сударь, я все-таки государев человек.

Ключ, получается, Толстой. Надо давить на него. Единственная произнесенная фамилия, единственная, которую я знаю. Ей и надо играть.

– Начнем сначала. Когда к вам приходил Толстой?

– Позавчера. Как будто сами не знаете.

– Давайте поворотим обратно, давно уже ушли от машины. Нестор Пантелеймонович… – сказал я, выделяя каждое слово, – я пытаюсь донести до вас уже десять минут, что граф Толстой приходил не от меня, не от Ее Высочества и если и приходил, то только от себя. Второе, что я хочу до вас донести…

Второй мой козырь – это деньги. Уже понятно: Кордава и понятия не имеет, что мне о них известно. Это сильнейший козырь и отличное объяснение всем моим вопросам и действиям. Зайдем же с него…

– …именно в денежных вопросах я и хочу разобраться. Дело в том, что мы…

Отличное слово, главное, не конкретизировать, и пусть каждый расшифровывает его в меру своей паранойи.

…обнаружили, что денег… несколько меньше, чем мы ожидали. Сами понимаете, ситуация очень… сомнительная. Поэтому я вынужден был действовать неофициально, чтобы денег не стало вдруг… еще меньше. Или чтобы их совсем вдруг… не стало.

– Так Толстой действует сам по себе? – неверящим голосом переспросил Кордава.

– Либо так, либо в компании столь же неблагонадежных личностей. Но он… не оправдал доверия, скажем так. И смею вас заверить: сотрудничество тех, кто поможет мне вывести эту компанию… на чистую воду, не будет забыто…

В следующую секунду произошла катастрофа.

В Москве – дома строят в русском стиле, а это значит, что в доме есть двор и туда выходят двери парадных… в Москве они называются «подъезды». Если парадное выходит прямо на улицу, это признак богатого дома, да и то такое принято в исключительных случаях, обычно парадное выходит в сад и из сада уже есть выезд на дорогу. Здесь же какой-то идиот-модернист или постмодернист… но в любом случае идиот построил дом, в котором парадные выходят прямо на тротуар, как в Британии и некоторых старых городах Европы. А сада здесь не было вовсе, только крохотные газончики с типично московской геранью.

Приметой нового времени было то, что дверь только снаружи из дорогого дерева, а изнутри – из стали, а закрывалась она на кодовый замок. Изнутри кнопка, когда хочешь открыть, нажимаешь, и она издает такой мелодичный звук, после чего можно открывать. Этот звук услышали и я, и Кордава – просто у меня голова была забита совсем другим: я примерял известные части головоломки, пытался понять, какими могут быть отсутствующие детали и как выглядит картина в целом. А вот Кордава сделал из услышанного совсем другие выводы.

Вышла женщина. Из серии… прошу прощения за столь неприкрытый цинизм, «я такая как есть, и это жесть». От тридцати пяти до сорока пяти, примерно с меня ростом, но едва ли не вдвое больше весом. Все это упаковано во французский шелк и тончайший, невесомый газ красного цвета, в левой руке сотовый телефон, по которому дама изволит общаться на ходу, в правой – брелок автомобильной сигнализации, и еще сумочка на руке висит. Полная самоуверенности, неотразимости и наплевательского отношения к окружающему миру, она сделала шаг вперед, не обращая внимания на копошащихся рядом букашек, и даже не поняла, что произошло потом.

Кордава бросился вперед. С недюжинной силой толкнул женщину на меня и проскользнул в закрывающуюся под действием автодоводчика дверь. Стараясь не упасть и не быть погребенным под сотней с лишним килограммов женской привлекательности, я тоскливо подумал: приплыли. Все же мне не удалось его обмануть.

Зато удалось устоять на ногах. Несколько невежливо отстранившись от женщины, я проскочил следом за Кордавой к двери, рванул ручку. Заперто.

– Хам! Негодяй…

Я обернулся, выдернул из кармана пистолет Кордавы:

– Код! Какой код двери?!

Женщина замерла, тупо глядя на пистолет. Господи… он, наверное, через черный ход уже проскочил…

Повернулся к двери, выстрелил в косяк – раз, другой. Дверь-то стальную поставили, а косяки оставили старые, не усилили. Если в стальное полотно стрелять или в язычок замка, или не пробьет, или отрикошетит… в тебя же, так что надо стрелять в косяк. Сорок пятый калибр оглушил прилично, а через долю секунды к грохоту пистолетных выстрелов добавился женский визг почти на ультразвуке…

Изо всех сил рванул дверь – и она поддалась, язычок замка вырвало из искалеченного косяка с корнем. Район мирный, но минут через пять-семь тут полиции будет море. И вся моя маскировка с могендовидом – псу под хвост…

Уже проскочил к двери черного хода, как вдруг понял: слышу шаги. Точнее, топот наверху на лестнице, звуки бегущего человека. Кордава не побежал к черному ходу, он поднимался наверх, бегом!

В тупик!

– Нестор Пантелеймонович! – закричал я со всей силы. – Подождите! Стойте! Подождите, я просто хочу…

Этажей здесь было пять, и лестница – старого образца, с колодцем. А в колодце был лифт, тоже старый. Он не открывает двери сам – надо вызвать кабину, как только она прибудет, самому открыть двери и кабины, и лифта. А если открыть двери кабины… я был уже на втором, когда мимо с шорохом, через зарешеченную шахту лифта пролетело человеческое тело. И грохнулось – как раз на кабину лифта, стоящего на первом этаже…

Взметнулась пыль, и что-то омерзительно хрустнуло. Я стоял на втором, слушал приближающиеся звуки сирены и думал, что доказать, что я не убивал Нестора Пантелеймоновича Кордаву, будет очень и очень сложно. Дадут показания и дама, и половой из ресторана… может, и тот подгулявший купчик. И мотив есть, если хорошо поискать.

Справа открылась дверь.

– Что происходит?!

Я сам не помню, как оказался в квартире этой бабушки – интеллигентки, которой, наверное, просто нечего было делать, которую покинули давно выросшие дети и внуки и которая коротала старость, смотря бесхитростные интермедии, которые перед ней ежедневно разыгрывала жизнь на экране окна.

– Черный ход есть?!

– Вон там… Ноги вытирайте, молодой человек… по паркету же…

Да, для нее я наверняка молодой. А по сути, старый как мир…

Проскочил к черному ходу, загремел по ступенькам, перепрыгивая через три, вырвался в засаженный сиренью дворик. Пробежал мимо каких-то мешков, наверное, оставшихся после ремонта, который делал кто-то из жильцов, да так и не вывезенных, перевалился через кованую чугунную решетку ограды, вывалился в типично московский полупустой проулок. Увидев в одном его конце мерное движение машин, побежал туда, на ходу пряча пистолет. Вспугнутый, как заяц, воем полицейских сирен.

Успеть бы… Опередить…

Вывалился в переулок – аккурат на таксомотор, который затормозил, чтобы меня не сбить. Сам Бог послал.

– Куда, барин…

– Гони на Николаевский… Не обижу…

Достал из кармана десятку, таксист принял, обиженно фыркнул:

– Это называется – не обижу, барин?

Совсем обнаглели. Таксерами в Москве обычно были тамбовцы. Это такая же традиция, как и то, что половые в лучших заведениях – обязательно ярославцы. Видать, неплохо живут, если десятка для них – повод для обиды.

Дал еще две. Шофер повеселел:

– Это другое дело… Домчим в лучшем виде, господин хороший…

Приводя себя в порядок, понял: он же меня за еврея принял! И содрал три шкуры…

Ладно, нет худа без добра. Таксист запомнит еврея, значит, полицейские ориентировки изначально будут с грубейшей ошибкой. И у меня будет немного времени… а потом все это не будет иметь никакого значения…

Мы выехали на Садовое, до Николаевского было совсем немного – и тут я понял, что совершаю немалую ошибку. Есть куда лучший способ совершить путешествие из Петербурга в Москву, чем поездом, на который надо покупать билет, да и на входе на вокзал – автоматические камеры. Зададут поиск с распознаванием и… приехали.

– Что-то я передумал, братец…

– Передумали, господин хороший?

– А отвези-ка ты меня туда, где машину можно купить. Хорошую и недорого. Знаешь такие места?

– Как не знать, господин хороший. Этим и живем.

– Вот и поехали. А подскажешь, к кому обратиться – еще хуцпу малую получишь. Только езжай не торопясь.

Обращусь я, конечно, совсем к другому, не к тому, что скажет шофер. Но если шофера задержат и он расскажет про меня, он расскажет и про то, кого он мне рекомендовал. Задержат его, начнут допрашивать, а люди, торгующие хорошими машинами незадорого, не имеют обыкновения откровенничать с полицией. Полицейские подумают, что означенный господин врет, и начнут выбивать из него правду… и потратят немало времени, прежде чем поймут, что это ложный след. А я отыграю еще немного времени. День-два. Но счет наверняка идет на дни, если не на часы…


Российская империя
Дорога Санкт-Петербург – Москва
Ночь на 1 марта 2017 года

Дорогу Санкт-Петербург – Москва, дорогу между двумя столицами страны воспел еще А. Н. Радищев, за свое сочинение, профинансированное британцами, приговоренный к смертной казни, но потом помилованный, а при англофиле Александре Первом даже снова призванном ко власти. Уже потом по этой железной дороге, первой железной дороге в России любил кататься и Николай Некрасов, еще один поэт и радетель за благо народное, по совместительству карточный шулер и почти миллионщик. Была у Николая Александровича такая страстишка – в карты поиграть, да, несомненно, с прибылью. Всякие страстишки бывают у людей…

Сейчас дорога Санкт-Петербург – Москва представляла собой десятиполосную бетонную трассу, по пять отличных полос в каждую сторону. Дорога была забита транспортом, хотя на крайней полосе разрешалось гнать на всю железку, то есть без ограничения скорости. Приземистые суперкары со свистом проскакивали мимо, обходя нас, как стоячих, и исчезали на горизонте. А мы так не поедем. Мы аккуратненько поедем. По дороге подумаем. Человек – существо мыслящее. Я дополню: ЖИВОЙ человек – существо мыслящее.

Прикинем, что к чему.

Кордава покончил с собой. Покончил с собой совершенно диким способом, бросившись в шахту лифта. Почему он это сделал?

Нет, не так.

Почему Кордава в это ввязался? На чем они его взяли?

Нет, снова не так.

Когда все это началось и с чего?

И еще вопрос. Какое отношение, по мнению Кордавы, к этому имел я? Спросить нельзя – он уже мертв. А понять надо.

Ответ на крайний вопрос – из трех – прост. Что-то началось в Тегеране. Возможно, до меня. Возможно, еще при мне. Тогда все шили на живую нитку, хватали людей, которые могли работать, – и бросали в работу, которые могли воевать, – и бросали в бой. Самая главная битва, которую мы вели, – битва со временем, нам все не хватало двадцати четырех часов. Я тогда вполне что-то мог пропустить и подпустить к делам кого-то, кого не стоило подпускать. Тогда любой адекватный, вменяемый русский человек был нужен, и директором завода можно было стать, просто сказав «да, согласен», при этом понимая, что тебя запросто могут убить. Веселые тогда были деньки, веселые…

Второй вопрос из трех. Как они к нему подкатились. На чем взяли?

Чем больше я это обдумываю, тем больше мне приходит в голову очень неприятная схема вербовки. Работа под чужим флагом.

Представьте себе, господа: сидите вы в Берлине, в кафе на Унтер-ден-Линден, флиртуете с очаровательными немецкими фроляйн и не замечаете, как флирт заходит слишком далеко. Слишком далеко, учитывая, например, тот факт, что вы генеральный конструктор нового поколения истребителей и ударных беспилотников. А наутро неприметный господин показывает вам непристойные фото и угрожает, что завтра вся страна сможет смотреть ваши подвиги в Интернете. И говорит, что фирма «Мессершмидт-Бельков-Блом» была бы рада ознакомиться с русскими наработками по последним моделям радаров с АФАР (активной фазовой адаптивной решеткой). Или двигателями тягой по восемнадцать тонн с поворотными соплами. В конце концов, это всего лишь бизнес, верно? А русские слишком много хотят за лицензию, мы лучше вам заплатим. Наконец, это чисто коммерческое дело, неужели вы думаете, уважаемый, что Россия и Германия будут когда-либо воевать? Вы тоже украли у нас наработки по закритическим профилям, надо и честь знать. А если вы будете нам полезны, мы вас на работу в Германию пригласим. И вот бедняга инженер принимает деньги и выдает информацию, успокаивая себя тем, что все-таки продает технологии дружественной стране и в чисто коммерческих целях. А потом выясняется, что в качестве непотребных дев использовались парижские проститутки, и использовал их агент британской разведки высокого класса. Который забыл представиться. И получается, что это уже не чисто коммерческое дело, а сотрудничество с главным противником. Примерно поняли, что есть «работа под чужим флагом»?

В данном случае могло быть так: кто-то подошел к Кордаве в Тегеране и сказал, что есть некая работа. И представился как человек, говорящий от моего имени. И сказал, что эта работа совершенно секретного характера, настолько секретного, что я, как человек, облеченный публичной властью, не могу отдавать такие приказы и даже вынужден буду их отрицать, дойди дело до огласки. Но эта работа важна и должна быть сделана, потому что делается во имя и в интересах России. Как говорят англичане, только джентльмены способны делать такую грязную работу.

Поверит этому генерал контрразведки, прошедший Висленский край, где много всякого было? Еще бы не поверить, вот как раз он-то и поверит. Согласится ли? Ну, судя по всему, согласился.

Что было потом? Понял ли, что его завербовали под чужим флагом? Наверное, понял, иначе я слишком хорошо думал о Несторе Пантелеймоновиче. Но к этому времени – наверняка его солидно втянули в это дело, и он не мог из него выйти. Либо судебное преследование, либо и вовсе вперед ногами. В Персии это просто, и объяснение имеется железное – террористы. Кто еще может убить начальника контрразведки, как не террористы?

Что еще? Наверняка в какой-то момент ему сказали, что я тоже действую не от своего имени. И назвали имя Ксении Александровны. Правильно, я же договорился с Николаем, испортил себе карьеру и в опале отъехал в Штаты. Рано или поздно у такого человека, как Кордава, должен был появиться вопрос: а что теперь? И кто теперь? Простым ответом генерала контрразведки было не удовлетворить. Тогда к нему подвели Толстого, который и объяснил: все в порядке, князь Воронцов теперь работает на другом направлении, не надо переживать. Теперь ответственным за все будет другой человек, вот этот.

Кто?

Толстой – ключ ко всему. Его имя назвал сам Кордава, и больше он вряд ли бы поверил кому-то. Толстой до сих пор жив, здоров и что-то знает. Надо выяснить все до конца.

Еще вопрос. Насколько во все это замешана Ксения?

Дурак поставил бы Ксению во главе всего. Конечно, кому еще интриговать, как не сестре Его Величества, в определенной среде имеющей бешеную популярность, а в другой ставшей целью для лютой ненависти. Я уже понял, в чем дело, что в целом происходит… заговор «черной гвардии». Осталось только понять, участвует ли в нем Ксения. Или граф Николай Толстой – человек с двойным дном… что очень даже может быть. Из слов Кордавы следовало, что с Ксенией Александровной он не виделся лично ни разу, контактировал с ним всегда Толстой, и он же, похоже, отдавал приказы на совершение противозаконных, содержащих в себе измену присяге и Престолу действий.

Как я пойму, говорит ли Толстой правду или нагло врет? Интуиция, судари мои любезные, интуиция. Ваш покорный слуга не становится моложе, но становится хитрее и проницательнее, подобно змию… я уже и не помню, каким я был в двадцать лет, когда занялся всем этим. А что будет, если Толстой обвинит Ксению и если я пойму, что он не лжет?

Знаете… спросите что-нибудь полегче, а? И так неприятно на душе…

Катить от Москвы в Санкт-Петербург было приятно. Играет мелодия в недорогом нижегородском «Форде», высвеченная фарами дорога летит под колеса…

Когда идет дождь…
Когда в глаза свет
Проходящих
Мимо машин,
И никого нет…
На дорожных столбах венки – как маяки
Прожитых лет…
Как ты – в пути[60]

«Ты не один», – поет Юра Шевчук. Наверное, хорошо, когда ты не один. Просто я выбрал профессию, когда это невозможно…

Еще одно. Толстой на каком-то этапе смог служить подтверждением того, что все, что происходит, нормально. Но не постоянно. Он никогда не был близок к Тегерану, никогда не ездил в Кабул, никогда не пользовался никаким авторитетом ни в армии, ни в спецслужбах. Должен был быть еще один человек. Скорее всего, тот, который во все это вовлек Кордаву. Возможно, и других. Тот, кто был тогда ко мне настолько близко, что другие могли воспринимать его приказы как приказы, исходящие от меня. Человек, настолько ко мне близкий, что даже генерал контрразведки не заподозрил неладное.

Кто?

Практически все мертвы. И это само подтверждение того, что что-то было неладно.

Единственное, что я знал на девяносто девять процентов, – это не Араб. Во-первых, он тогда не был столь близок ко мне. Он был удачливым офицером спецназа, который на завершающем этапе кампании руководил всеми специальными операциями. Его тогда никак нельзя было назвать моим человеком. Во-вторых, это должен был быть тот, кто имел какой-то доступ ко двору и мог непременно лично выйти хотя бы на Толстого. В третьих, он бы мог меня просто убить, и уже давно. Подозрений было бы не больше, чем в смерти других возможных фигурантов всего этого дела.

Кто? Все мертвы.

Или нет?


Я уже подъезжал к городу, когда мне позвонили. Никто не знал, что я подъезжал к Санкт-Петербургу. Я не сообщил и не намеревался заглядывать ни в Зимний, ни в Адмиралтейство. Номер этого телефона знали очень немногие, он был куплен в Верном на чужое имя. По сути, только один человек знал этот номер.

И по нему звонят.

Чертыхнувшись, я посмотрел на номер… узнал.

Не ответить я не мог.

– Алло.

– Слава богу, я тебя застала. Я долго тебя искала, тебя нигде не было…

– Подожди немного, я съеду с дороги.

Съехал. По пути успев подумать, что когда-то с этим надо решить, и решить что-то конкретно. Жить на два дома нельзя… даже живя в одном доме. Это надо прекращать, иначе…

– Съехал, говори.

– Извини, что позвонила, но…

Конечно же, это была Юлия. Знаете… у нее был такой голос, она говорила совершенно серьезно совершенно серьезные вещи, но почему-то все это вызывало у меня совсем не серьезную реакцию в душе. Вот как хочешь, так и живи с этим…

– Говори, что произошло? Что-то…

– Нет, с ним все в порядке.

Она снова замялась.

– Тогда что?

– Знаешь… моя подруга хочет с тобой переговорить… тет-а-тет.

Мне показалось, что я ослышался.

– Подруга?

– Да. Понимаешь… это не телефонный разговор.

– Это важно?

– Да. Я думаю, да. Ты далеко?

Я посмотрел на часы.

– Да нет, близко. Я тебе перезвоню. Этот номер?

– Да.

– Договорились.

– Не забудь, это очень важно.

– Хорошо.

«Целую» – не сказали ни я, ни она. Потому что у нас дружба. Та самая, которая доставляет намного больше боли, чем грязная интрижка с предсказуемым разоблачением в конце.

Или это я говорю про себя?

Отключил телефон, вынул сим-карту. Хотел выбросить в окно, подумал и спрятал в карман. Может, еще пригодится, это единственный способ связи со мной для Араба, который отсиживается в Туркестане на нелегалке. И у меня – для него. Он и назвал телефон Юлии по понятным соображениям. Посмотрим, что будет дальше, исходя из этого, и сделаем вывод, спалился телефон или нет. Как надоело уже все…


Российская империя
Санкт-Петербург
1 марта 2017 года

В Санкт-Петербурге у меня была квартира.

Точнее, не у меня, осталась от деда. Дед купил ее, когда стал начальником Главного оперативного управления МГШ[61]. Там все так и осталось от него… я здесь давно уже не был… последний раз на похоронах.

На квартиру я не пошел. Идиот я, что ли?

У любого вокзала можно было найти людей, предлагающих квартиры внаем. На день, на два, даже на час. Так я оказался временным владельцем квартиры недалеко от моей. Приехал в город, в котором прошла значительная часть моей жизни, и вынужден снимать угол рядом со своей квартирой. Ну и как?

Плохо, в общем.

Съемная квартира – видимо, дела шли плохо, или мне подсунули квартиру не из лучших – встретила меня темнотой и тем особенным запахом пыли и пустоты, которая бывает в нежилой квартире. Но у меня был ключ, и я не собирался оживлять этот дом… все, что мне было нужно – это переодеться в один из гражданских костюмов, которые я купил по дороге в магазине готового платья Никитского. Вот и все, что мне было нужно.

На кухне я нашел свечи. Многие петербуржцы держали их на случай отключения освещения… в Санкт Петербурге вообще много довольно смешных, оригинальных вещей и привычек, которые вы не встретите в любом другом городе Империи. Да что тут говорить – приезжайте, посмотрите сами. Так лучше, чем рассказывать.

Костюм оказался даже велик… в сочетании с бородой да шевелюрой строгий костюм выглядел вообще дико. Провел руками по волосам, по бороде… и надо подстричься да побриться, но нельзя. Мало ли что придется в Афганистане еще пережить.

Решил, что все-таки надо привести себя в порядок. Пойду в парикмахерскую, постригусь и подровняю бороду, сделаю короткую, окладистую. Все мусульмане знают, что борода – ваджиб[62], вот только относительно ее длины есть разночтения. Наиболее радикальные мусульмане считают, что укорачивать бороду вообще нельзя, пусть растет как растет, отчего становятся похожими на гномов. Менее радикальные считают, что надо оставлять столько длины, сколько хватит, чтобы захватить в кулак, а остальное можно отрезать. Еще менее радикальные считают, что борода есть борода, а какой длины – это уже личное дело правоверного. Будем считать, что я не слишком ретиво соблюдающий. Еще бы покрасить… седины уже слишком много.

И позвонить надо. Забросить удочку. Посмотрим, что на нее клюнет.

Графа Николая Толстого я решил ловить в самом аристократическом и недоступном клубе Санкт-Петербурга, членом которого являлся и я сам – Императорском яхт-клубе. Для того чтобы вступить туда, нужно быть владельцем яхты длиною не менее ста британских футов, совершить на ней по меньшей мере одно путешествие и выдержать баллотировку среди членов клуба. Она происходила раз в год и отличалась подлинной свирепостью: один черный шар уничтожал пять белых, причем среди членов клуба были и такие, которые кидали черные шары всем подряд. Баллотировку я прошел, когда был уже контр-адмиралом – на грани. Все-таки репутация у меня была далеко не однозначная, я получил два черных шара и больше не получил лишь потому, что был жив мой дед, а он входил в правление клуба, последние два года был командором клуба. Не исключено, что в ближайшее время членства в клубе я лишусь.

В парикмахерской «Гришара» на Невском меня привели в порядок… бороду носить было немодно, но здесь были мастера, которые и из бороды умудрились сотворить что-то пристойное. Еще в одном месте – надеюсь, там меня не узнали – я отгладил как следует костюм. Пусть и готового платья, но приличный на вид. Дорогие часы как последний штрих образа я надел в салоне черного «БМВ», который взял напрокат на три дня, поставив на стоянку «Форд». Если я прибуду в клуб на «Форде», меня неправильно поймут…

Так при относительном параде я подкатил к зданию клуба, факт членства в котором не брезгуют указать на визитке лучшие люди России. Крайний раз я здесь был с фельдмаршалом Раевским.

Лакей на входе был новым и меня не узнал.

– Любезнейший…

Я положил на поднос свежеотпечатанную визитку.

Лакей вгляделся в визитку. Потом в меня.

– Александр Владимирович… Ваше Высокопревосходительство…

Я поднес палец к губам:

– Тихо. Мне хотелось бы сохранить инкогнито. Я только оттуда, понимаете? Не хочу излишних расспросов.

Зловещее понятие «оттуда», забытое в семидесятые, снова прочно вошло в нашу жизнь. Заплати любую цену, неси любую ношу, перебори любые лишения, помоги любому другу, борись с любым врагом…

Лакей закивал, даже истово. Служил…

– Боцман Кашинцев здесь? Мне он нужен, и срочно.

– Сей секунд, Ваше Высокопревосходительство. Сей секунд…

Боцман вышел меньше чем через минуту. Увидев меня, обрадовался… служил еще вместе с дедом.

Я приложил палец к губам:

– Виктор Павлович, как-то в здание попасть можно не через парадный вход? У меня тут небольшой тет-а-тет.

– Разумеется, – не задумываясь ни на секунду, сказал Кашинцев. Вот для него я всегда был и буду своим.

Меня провели ходом, которым члены клуба обычно не пользуются: он вел прямо на второй этаж, причем со двора. Там были кабинеты. Свободный нашелся…

Тень от портьер, прикрывающая сочащийся через окна, еще не погасший дневной свет. Лампа с абажуром, светит так, что половина комнаты не видна. Кажется: еще немного – и выступит из темноты лицо Кахи Несторовича, с черными провалами вместо глаз… он любил эффектные жесты. Засмеется своим хрипловатым, кашляющим смехом и сразу пояснит, что нужно делать и как поступать.

Не хватает нам вас, Каха Несторович. При вас такого не было…

– Извольте, Ваше Высокопревосходительство…

– Благодарю… – Я не стал давать на чай, чтобы не обидеть боцмана, – официанта не нужно, просто оставьте меня здесь. И заприте дверь.

– Слушаюсь…

– И вот еще что… – остановил я заторопившегося привратника, – граф Толстой здесь бывает, я слыхал…

– Который, Ваше Высокопревосходительство?

Ах да…

– Младший.

– Бывает, как не бывать. Изволите доложить о вашем присутствии?

– Нет, братец, нет… Ни в коем случае. Хочу попросить об одной услуге. Если граф Толстой прибудет сюда и востребует кабинет на верхнем этаже, проводите его в этот кабинет, будьте любезны. Ничего не сообщая ему о моем присутствии. И перед этим прозвоните сюда, сообщите…

Я не знаю, что подумал боцман – а подумать можно было многое, при том что выяснения отношений, разбирательства, собеседования по вопросам чести в клубе строго-настрого запрещались. Но и тут старик не колебался ни секунды.

– Всенепременно, Ваше Высокопревосходительство.

Дверь за старым боцманом закрылась…

Я осмотрелся в кабинете – быстро, прежде всего на наличие подслушивающих устройств. Их здесь не должно было быть, в конце концов, здесь высшие сановники Империи отдыхают, найдут прослушку – голову оторвут. Но по нынешним временам могло быть все.

Стол, портьеры, дверной косяк, лампы. На некоторые виды реагирует помехами сотовый телефон, но его у меня не было. Розетка… там тоже может быть, но у меня не было отвертки, чтобы проверить. Ограничился тем, что переставил кадку с пальмой, хоть немного, но звук исказит. Если будет что искажать…

Портьеры… Лампа…

Вот это должно было быть моим и не стало. По уму, уже после Великобритании, крайний случай после Персии я должен был осесть в Санкт-Петербурге, получить штабную или придворную должность и продвигаться дальше в табели о рангах – хоть до канцлера Империи. Родственные связи и родовитость это позволяют, ум, надеюсь, тоже. Это нужно было сделать хотя бы потому, что в Североамериканских Соединенных штатах мне грозила смерть, я уже тогда был засветившимся разведчиком, и если не североамериканцы, то британцы вполне могли предпринять против меня что-то.

Но вместо этого я снова отправился в поход и тем самым определил свою судьбу. Не будет ни балов, ни приемов… ничего не будет. Это не мое и никогда моим не станет… никогда не станет. В лучшем случае, что меня ждет – похоронная церемония и три залпа, в худшем – безымянная могила где-нибудь на Востоке. Вот это – мое. Безвестная служба и безымянная могила.

Все.

Я готов был ждать несколько дней, как ждал незабвенной памяти Каха Несторович… но мне снова повезло, и повезло крепко. Не успел я осмотреться как следует, как прозвонили снизу и сообщили, что в Императорский яхт-клуб заявился Его Превосходительство граф Николай Толстой. Собственной омерзительной персоной…

Стоп, стоп, стоп…

Я прислушался к себе самому: а почему омерзительной-то? Уж не играю ли я обманутого мужа… Господь Всеблагой, какой, ко всем чертям, муж. И какой из графа Толстого, к чертям, любовник. Роковой брюнет еще… Просто обычный прощелыга из высшего света, не слишком умный, не слишком строгих нравов… такими не только дамы бывают, мужчин тоже. Каким-то образом подкатился к Ксении… она женщина одинокая, ей тоже… надо. Вот и… сошлись два одиночества… на почве общих жизненных интересов. А я тут… никаким боком, не суди и не судим будешь. Только бы к Нико эта мразь не лезла, и так парень почти что без отца растет. Хорошо, что Ксения понимает… лучше никакого отца, тем такая вот… амеба.

– Где он сейчас? – спросил я.

– На первом, Ваше Высокопревосходительство… шуметь изволят…

Понятно… уже принял на грудь. Интересно, как его-то сюда приняли? Он хоть и морганатический супруг сестры Его Величества и Регента Трона, но должно же быть хоть на грамм какое-то приличие, нет?

– Спасибо, – сказал я, – я жду…

– Э… Ваше Высокопревосходительство, Ваше Высокопревосходительство, – заторопился старик, опасаясь, что я положу трубку, – не извольте гневаться, но…

– Не беспокойтесь. Морду я ему бить не буду, если вы об этом.


Громкий голос графа Николая Толстого я услышал еще в коридоре, из-за закрытой двери… голос громкий, неприятный и определенно пьяный. Голос человека, которому все равно, что подумают окружающие о нем и его манерах, голос человека, который считает, что ему все дозволено в этой жизни. Граф разбирался с кем-то из служителей, разбирался по поводу своего заказа, точнее, диктовал, что готовить и как – обычная трапеза его не устраивала. Хамство по отношению к обслуживающему персоналу – один из признаков низкого происхождения, потомственному дворянину нет нужды таким образом возвышаться над другими людьми, он и так знает, что выше их. А вот нувориши – те испытывают удовольствие от того, что стали выше других и теперь могут унижать других людей так же, как раньше унижали их самих.

Я быстро прошел к портьере шагом, которым ходят в Афганистане, бесшумным, с пятки на носок. Видно, конечно, но только мыски ботинок вряд ли граф заметит с пьяных глаз, да и темно тут. Сюрприз, милейший, сюрприз…

Щелчок замка в двери.

– Извольте-с…

– …и подберите, в конце концов, нормальный сыр! – продолжал распекать сопровождающего его человека граф. – От вашей сырной тарелки меня просто воротит! Для чего такие соленые сыры, сыры нужны нежные, лучше нидерландские… швейцарские…

– Всенепременно, Ваше Высочество…

Воротит. Сейчас тебя не так заворотит…

– И не тяните с заказом. Вторая персона будет через двадцать минут, начнем с горячего.

Вторая персона через двадцать минут? Спасибо за подсказку.

– Всенепременно, Ваше Высочество…

– Все… идите, идите…

Новый щелчок замка в двери. Замки здесь были такие, что изнутри их можно было открыть без ключа, а вот снаружи – только с ключом, который был у обслуживающего персонала. Таким образом, обеспечивалась приватность, и ты мог вести разговоры, не опасаясь, что в самый разгар нагрянут посторонние.

Выходить? Нет, ждать…

Едва слышный шорох ковра – ковер здесь хороший, на длинном ворсе. Граф нервно прошелся… кажется, в стену кулаком стукнул… нервничает…

Ага, едва слышный писк. Набирает телефонный номер.

– Это я. Надо встретиться. Я в яхт-клубе…

Молчание.

– Просто скажешь, что ко мне, и пропустят. Я на втором этаже…

Молчание. – Затем! Все совсем не нормально, mon ami! Она задавала мне вопросы… очень неприятные вопросы. Она не такая дура, какой вы ее считаете.

Ксения? Записать бы…

…Молчание. А мне плевать! – истерически крикнул граф. – Я не знаю, что произошло, и не хочу знать! Но мне это все не нравится, мы так не договаривались! И либо сейчас мы договариваемся заново, либо я собираю чемоданы и вылетаю в Ниццу первым же рейсом… Разбирайтесь сами с тем, что наворотили!

Молчание. – Нет, меня больше это не устраивает. Вы не предупреждали меня. Все, остальное при личной встрече – не телефонный разговор. Все!

Какая-то осторожность еще есть…

Удивительного мало – типичная ситуация для группы заговорщиков. А я так полагаю, уже и вы не сомневаетесь в том, что имеет место самый настоящий заговор. Когда дело идет к реализации, когда все на местах, кто-то начинает переигрывать игру в свою пользу, когда уже ничего нельзя остановить и конкретных исполнителей заменить тоже бывает нельзя. А вы типичный шантажист, батенька. Я бы даже сказал – до скучного банальный мерзавец.

Все?

Я бесшумно покинул свое укрытие. Граф стоял ко мне спиной, и, конечно же, ничего не услышал, пока я не положил ему руку на плечо.

– Извольте, любезнейший… Полагаю, это теперь мое.

Легким движением руки я лишил мерзавца сотового телефона и положил его в свой карман. Привычка с Афганистана и Персии – первым делом ищи сотовый телефон…

Николя слегка дернулся, но… моя рука лежала на плече так, что пальцы нащупывали одну из болевых точек, которая находится в этом месте. Стоило только нажать – и графа Толстого как током ударило.

– Садись, Николя, садись… Упадешь еще.

Граф Николай Толстой с момента нашей предыдущей встречи довольно-таки раздался, хотя времени прошло мало. Не так, чтобы стать упитанным поросенком, но видно, что отсутствие физических нагрузок и привольная жизнь в свете дают о себе знать. Лицо бледное, нездоровое… просто удивительно, что Ксения в нем нашла. Одет дорого, даже с определенным вкусом – с белым платком и золотой цепью от часов.

Без особого пардона я толкнул его в кресло. Сам сел напротив… и это было моей грубой ошибкой.

– Салют, Ваше Превосходительство, – жизнерадостно поприветствовал я графа, – вижу, светская жизнь не проходит даром, а?

– Какого черта вы здесь делаете? – возмутился граф.

– Так… решил приехать. Признаюсь, светская жизнь Кабула бедна сплетнями и потому наскучила мне. Вот… прилетел в Санкт-Петербург на несколько дней, отдохнуть… может, поделитесь последними сплетнями, а, граф?

Это было оскорблением. Делиться сплетнями могут лишь женщины и люди низкого происхождения, дворяне сплетни игнорируют. Хотя этому… плюнь в глаза – божья роса…

– Что вы себе позволяете… – Граф Толстой дернулся.

– Сидеть! – Толстой решил не вставать. – Сидеть, граф. Надо прояснить некоторые моменты… крайне неприятные моменты. Между нами.

– Что вы имеете в виду? Если вы насчет Ксении Александровны, то я…

– Мразь последняя, – с любезной улыбкой закончил за него я, – но это меня волнует в самой малейшей степени. Кто кроме вас участвует в схеме?

И снова испугался. Ох, чует мое сердце, наделали вы дел, даже больше, чем я знаю и могу предполагать. Непонятно только, зачем Ксения доверилась этой твари.

– Это ложь! – выкрикнул граф. – Какая схема?

– Это правда, и вы это знаете. Схема движения денег из Кабула. И из Тегерана тоже. Организованное вымогательство. Кто еще участвует в схеме, гнида?! Кто получатели денег?! Что они задумали?

– Вы сошли с ума! – Граф успокаивался, по голосу видно, по манерам. – Вы рехнулись, сударь. Вы просто рехнулись после вашего Афганистана.

Ох, не стоило упоминать…

Я вытащил пистолет. Один из тех, которые «заначил» до дурных времен в одном из парков Санкт-Петербурга… не смейтесь, господа, не смейтесь, запасливость и готовность ко всему – первое дело, не к черным же торговцам оружием идти? Пистолет, который был от Кордавы, приличный, кстати, «СИГ-227» я разобрал и выбросил, не дело при себе обвинительную улику таскать. А это «Беретта-92» первой серии, номер всего 611, деревянные, а не пластиковые рукоятки – и при всем при этом пятнадцать германских патронов в магазине и очень точный бой – у нее другая схема, чем у «браунинга». Предохранитель с легким щелчком встал в боевое положение.

– Я слышал ваш разговор, граф, не надо отпираться. Я давно подозревал, что вы просто мразь, которую подослали к Ксении, чтобы шпионить. Я знаю, что вы имеете самое непосредственное отношение к незаконным схемам получения и легализации денежных средств от коррупции и организованного рэкета, совершаемого в зонах боевых действий, что можно приравнять к мародерству. Но теперь мне кажется, что вы еще и предатель. Что они вам пообещали, кроме денег? Министерский пост? Министерство уделов, чтобы воровать там вволю?

– Вы… все не так поняли.

– Я все правильно понял. Телефон подскажет остальное. Знаете, в чем ваша уязвимость, граф? Вы не такой, как они. Они никогда не пользуются долго одним и тем же телефоном, всегда покупают карточки на чужое имя, постоянно выбрасывают аппараты, потому что знают, что мы можем отследить аппарат и навести удар…

– Этот тоже на чужое имя… – сболтнул граф и прикусил язык.

– Поздравляю. Но так как я изъял его у вас, это вполне годный аппарат, и я получу нужную информацию. Это годится, только если я не знаю, кому принадлежит аппарат, а это-то я сейчас знаю достоверно. Вы знаете, что периодически любой аппарат, даже выключенный, посылает сигналы на ближайшую сотовую вышку, чтобы определить свое местонахождение. Распечатку я получу в двенадцать часов. А потом начну сравнивать с распечатками других… поверьте, я найду способ это сделать без решения суда. Мы создали систему глобального слежения для того, чтобы отгородиться от террористов, но она нам поможет и против собственной мрази. Еще, граф, телефоны посылают эти сигналы в строго определенное время, оно одно для всех аппаратов. Так, по пересечению вашего аппарата с другими в одном и том же квадрате мы узнаем, кто в заговоре. Даже если у них аппараты на другое имя, мы их все равно найдем, просто установив текущее местонахождение этих аппаратов…

Толстой молчал.

– Скажу еще одно, граф, перед тем как вы примете решение. Это решение – жить вам или умереть…

Граф Толстой посмотрел на меня, но снова ничего не сказал.

Рискнем? Если не знаешь, делай вид, что все знаешь.

– По одной простой причине, сударь. Это ведь вы, точнее, ваша группа сдали операцию «Архангел» англичанам? Я это знаю. И то, что вы ее сдали. И то, что именно англичанам. В заговоре участвует английская разведка, верно?

Молчание.

– Вы совершили одну ошибку. Вы сдали людей, которые рискнули собой ради Родины, просто так, как шахматист разменивает фигуры на доске. Чтобы провести на нужное поле короля, вы пожертвовали пешками.

Угадал? Угадал…

– …но вы не рассчитали только одного: для меня эти люди – не пешки. И я не собираюсь просто так это оставлять, кто бы за этим ни стоял. Слышите? Кто бы за этим ни стоял.

Молчание.

– Вы лично убили кого-то?

Молчание.

– По глазам вижу – нет. Для вас это несвойственно. Вам скорее свойственно впасть в истерику. Ваше спасение в том, что вы не опасны. Если вы еще и будете полезны, то останетесь в живых. Слово дворянина.

Молчание.

– Кто должен приехать на встречу?

Молчание.

Я взвел курок пистолета:

– Считаю до трех. Два уже было. Кто организовал убийство Николая Александровича?! Кто провел туда смертника? Это ведь тоже ваших рук дело.

Видимо, дошло. Только сейчас дошло.

– Шубов.

Граф Шубов. Здорово. Гвардейская дивизия.

– Деньги есть?

– Да. Но они пропали.

Верно, они пропали. И кто-то их усиленно ищет. Или ищет, чем их заменить. Какими деньгами? Или не деньгами.

– Заговор есть?

– Да.

Лопнул.

– В пользу кого?

– Павла Николаевича.

– Напрямую?

– Нет. При регентстве Военного совета.

Идиоты. Коллективный орган с сомнительно легитимным монархом во главе сверхдержавы. Постыдились бы…

– Тебе – что пообещали?

– Министерство уделов… как вы и сказали.

На «вы» даже. Молодец.

– На чем тебя взяли?

Молчание.

– Я не следователь, дел не завожу. Жадность? Грязь? Тщеславие?

– Деньги…

Сукин сын. Жадность… просто купили. Аж противно.

– Англичане в какой доле?

Толстой испуганно посмотрел на меня:

– А вы… откуда знаете?

Да ниоткуда, в общем. Наугад вопрос задал, спасибо, что ответил.

– Я много чего знаю. Посольство?

– Нет. Эмиссар Короны.

Правильно. В посольстве может быть крот.

– Кто еще в заговоре?

Толстой облизнул губы.

– Что мне будет?

Гаденыш. Даже тут.

– Пряников дадут. Кто в заговоре?

– Много кто.

– Имена, звания.

– Мне… нужны гарантии.

Я выразительно пошевелил рукой.

– «Два» уже было. Скажешь – уйдешь живым. Бери самолет и убирайся в свою Ниццу, ты мне и даром не нужен, гнида. Забирай свои деньги. Успеешь – твое счастье.

Как подумаю, что эта тварь рядом с…

– Ну? – обострил обстановку я.

В двери щелкнул замок. Я машинально прикинул – так и есть, несут заказ.

– Сидеть тихо…

Дверь мягко открылась. Внутрь. Уже с одного взгляда я понял – опоздал.

«Официант» держал в руках небольшой «глок» с коротким и легким титановым глушителем. Оружие профессионала.

По правилам – первым убираешь наиболее опасного. Правила общие для всех, для русских, для немцев, для британцев, для американцев, они одинаковы для всех точно так же, как одинаковым законам подчиняются твердые тела, преодолевающие путь до цели через атмосферу. Первым убираешь наиболее опасного, кто угрожает тебе самому, дальше стреляешь во всех остальных. Он стоит, а мы сидим, идеально для расстрела. Кто из нас двоих наиболее опасный, понятно и ежу…

В следующее мгновение мне брызнуло в лицо, а я, пользуясь микроскопической отсрочкой, подаренной мне жизнью, быстро повернул пистолет и трижды, раз за разом выстрелил…

Поскольку я сидел, видно мне было все отлично. Первая пуля рванула брюки официанта, и брызнула кровь, вторая, видимо, прошла мимо, а вот третья попала знатно, аккурат в колено, аж клочки форменных брюк в разные стороны полетели. Моментальный болевой шок и почти никаких шансов уйти, если только ты заранее не закинулся героином.

«Официант» упал не сразу, более того, он попытался выстрелить. Но я уже был за столом, лежал на полу. И из этого положения сделал еще два прицельных выстрела.

«Официант» рухнул на пол, в коридоре уже слышались голоса. Я держал его под прицелом, потому что враг считается опасным, если ты лично не видел его мозги.

– Брось!

Официант попытался поднять руку, я выстрелил – и пистолет вылетел из руки вместе с одним или двумя пальцами.

– Замри!

Официант полез в карман.

– Боже, благослови Короля! – крикнул он на отличном русском.

Делать было нечего – я выстрелил в седьмой раз, на переносице появилась черная точка, и брызнули выбитые через затылок мозги.

Я посмотрел на Толстого. Мертв, можно не проверять. Ублюдки…

– Что здесь…

Я посмотрел на стоящего в дверях старика в форме тайного советника гражданской службы так, что он отшатнулся.

– Пошел вон!

– А я…

– Ваше Высокопревосходительство, я…

Кашинцев.

– Виктор Павлович! – Видок у меня, наверное, еще тот был, в лицо как плюнули. – Посмотрите на меня!

– А… так точно.

– Сейчас же звоните в Зимний. Пусть высылают наряд дворцовой полиции[63].

– А…

– Боцман Кашинцев!

– Я! Есть!

Уже хорошо.

– Закройте двери на второй этаж. Немедленно.


Российская империя
Санкт-Петербург
Зимний дворец
Вечер 1 марта 2017 года

Дело было настолько вопиющим, что меня послушали. Прибывшая Дворцовая полиция доставила меня в Зимний дворец – все-таки меня хорошо знали, помнили, прежде всего, как одного из конфидентов Николая, а его до сих пор в России помнили и уважали, даже народом деньги собирали на храм на крови[64] и на большой памятник. По моему же настоянию в Зимний доставили и тела, завернув их в подвернувшийся под руку брезент.

Пистолет у меня отобрали, точнее, я сам отдал. От усердия залапали, но это не имеет никакого значения – уже. В Зимний вызвали барона фон Коффа, полицеймейстера Петербурга, и криминалистическую бригаду. Пусть снимают отпечатки, пусть…

Ксении во дворце не было – давала Высочайший смотр в Кронштадте. Павел оставался в Константинополе.

Шок был так силен, что на меня и не попытались надеть наручников – а я даже не оттер лицо от того, что на нем было. Около меня постоянно были двое казаков Личного конвоя, чтобы не наделал чего. Чувствовали они себя весьма неловко, и один предложил «Вашему Высопревосходительству» не побрезговать табачком. Я сказал, что не курю, и это было правдой.

Должен был наступить отходняк, но не наступал, я был как взведенная пружина. Потому что понимал: счет идет на часы, мы пока проигрываем по времени. Они опережают нас.

Открылась дверь. Вошли барон фон Кофф и начальник Дворцовой полиции князь Камсаркани[65].

Я ничего не сказал. Князь посмотрел на немецкого полицеймейстера, как всегда невозмутимого…

– Тот человек, которого… – начал он.

– … которого я застрелил, – продолжил я, – я не стесняюсь этого.

– Вы его знали, сударь?

– Определенно нет. На него есть что-то?

Полицейские переглянулись.

– Нет, ничего, Ваше Высокопревосходительство, – решился князь, – документы фальшивые.

– Отпечатки пальцев в базах не значатся, – добавил педантичный немец, – по пистолету экспертиза пока не пришла. По ДНК тоже пока ничего нет.

– И не будет, – сказал я, – ничего не будет.

Барон и князь Камсаркани неловко переглянулись.

– Что произошло? – продолжил я. – Я приехал в яхт-клуб, дабы иметь тет-а-тет с графом Толстым. Сразу говорю: не тет-а-тет, а собеседование по вопросам чести. Причины я раскрывать не буду. Пробрался на второй этаж и закрылся в кабинете… я знал, в какой кабинет его проводят, потому что сам являюсь членом клуба и хорошо знаю, что обслуживающий персонал обычно дает одним и тем же людям одни и те же кабинеты, иное происходит только в том редком случае, когда кабинет занят. Я спрятался… сделать это легко. Когда граф Толстой поднялся в кабинет, я объявился. Достал пистолет, чтобы испугать его, но убивать его я не хотел. Просто пистолет был мне нужен для того, чтобы придать весомости моим словам, чтобы граф Толстой и не думал в них сомневаться. В тот момент, когда мы разговаривали, вошел официант. У него был пистолет с глушителем, я сразу не понял, что происходит. Официант выстрелил в графа Толстого и попал, я же выстрелил трижды по ногам, надеясь обезвредить убийцу и взять его живым. Убийца упал. Я приказал ему не двигаться, держа его на прицеле, он проигнорировал это, мне пришлось стрелять на поражение, чтобы самому остаться в живых. Таким образом, все, что я сделал, – это обезвредил убийцу, который только что на моих глазах хладнокровно убил человека. Мои действия правомерны по любым законам.

И барон, и князь не знали что сказать, и я их понимал. Обоим было понятно, на какую тему у меня могла быть беседа по вопросам чести с графом Толстым. Никому не улыбалось привлечь к этому делу еще и Регента Престола, замарать Высочайшее имя. Возможно, они связывали с моим именем и бойню в Кабуле, хотя в газетах было сообщено об очередной террористической вылазке. Эти мрази сами отлично прикрывали убийства терактами – теперь это обернулось против них же.

– Проведите экспертизу, – сказал я, – все очень просто. Из моего пистолета стреляли семь раз. Все пули вы найдете в убийце, кроме одной – один раз я промахнулся. Ее вы найдете в стене. Сравните их с пулей в голове графа Толстого – она выпущена из пистолета с глушителем, глушитель оставляет на пуле характерный след, любой даже не очень грамотный криминалист без труда подтвердит это. Пусть у нас были пистолеты одного калибра, но этот след скажет, кто и в кого стрелял. К тому же мы сидели с графом Толстым лицом к лицу за столом. Проведите экспертизу и узнаете, что пуля, которая убила его, была выпущена от двери, а никак не с моего места.

– Вы промахнулись, сударь? – спросил барон фон Кофф.

Я недовольно покачал головой.

– Да, промахнулся. Я держал пистолет под столом, целиться не мог. Сделал три неприцельных выстрела как можно быстрее, чтобы попасть убийце в колено и вызвать болевой шок. Иначе через секунду я лежал бы рядом с графом Толстым с пулей в голове.

– А зачем вы держали пистолет под столом? – уточнил педантичный немец.

– Чтобы граф Толстой и на секунду не подумал, что я с ним шучу. Мне необходимо было, чтобы он внимал моим словам – каждому слову, с первого до последнего. Пистолет и доброе слово действуют куда эффективнее, чем просто пистолет.

– Где-то я это уже слышал, господа.

– Аль Капоне. Американский гангстер.

Князь Камсаркани неодобрительно покачал головой. Не слишком лестное цитирование, признаю – и уж конечно дворяне не должны вести себя подобным образом. Беда только в том, что по-другому не получается…

В нагрудном кармане князя Камсаркани зазвонил телефон, он принял звонок, аж побледнел лицом.

– Их Высочество изволят прибыть с минуты на минуту…


– Отец!

Господи…

Нико, Николай всегда звал меня именно так – отец. Не папа, а отец, как научила Ксения. Черт бы побрал все это обучение, черт бы побрал все эти войны, которые мы ведем. Они пожирают нас без остатка, ничего не оставляя от нас. Ничего не оставляя для семьи, для детей… совершенно ничего. Но иногда бывают такие моменты, когда понимаешь, что в этом мире еще остался кто-то, кто просто любит тебя. Любит, и все…

– Все нормально. Все нормально… что ты как маленький. Все нормально, я живой… Все в порядке…

Ксения – на ней был брючный костюм, который она использовала для конных и яхтенных прогулок, – посмотрела на меня, потом на фон Коффа и князя Камсаркани. Да так, что не по себе стало даже мне.

– Пошли вон… – сказала она.

Барона и князя как ветром сдуло…

Она подошла ближе. В этом костюме она совсем не походила на Ее Высочество, Регента Престола, тем более на императрицу. Скорее на молодую вдову какого-нибудь преставившегося престарелого магната-миллиардера. Лет тридцати с чем-то.

– Нико, – спокойно сказала она, – как ты себя ведешь на людях?

Николай повернулся, глаза его сверкали от ярости.

– Да пошла ты! Я уже взрослый, ты не смеешь мне указывать, mama, поняла! Это моя жизнь, поняла, моя!

Ксения дернулась, как будто ей влепили пощечину.

– Нико, – я чуть отстранил сына от себя, посмотрел ему в глаза, мои, кстати, глаза, на сто процентов мои, – твоя мама хочет тебе добра. И если даже она не права, скажи ей это с уважением, а не так, как сейчас…

Николай дернул плечами и вырвался:

– Да пошли вы все!

Хлопнула дверь. Я встал из кресла. Казаки удалились еще до этого, не желая стать мишенью высочайшего гнева.

– Дай угадаю… – я встал с кресла… хорошо-то как, – он бросил университет и не желает проходить практику в банке. Я прав?

Ксения посмотрела на меня, как будто впервые видела. Потом достала из сумочки платок.

– На, вытрись… – сказала она чужим, надтреснутым голосом, – ты весь в крови…

И то верно. Когда в метре от тебя человеку вышибают мозги, а потом то же самое пытаются сделать с тобой, чистеньким не останешься.

Из бара я достал бутылку «Смирновской», № 32, плеснул на руку, как смог, вымыл лицо… щиплет, конечно, безбожно, но никакой заразы не будет. Вытерся… посмотрел на платок… весь в бурых следах крови, какие-то разводы. Граф Дракула после охоты, никак не меньше…

Эх, яблочко, и куда ж ты катишься…

Ксения беззвучно плакала в кресле у туалетного столика, в том самом, в каком только что сидел я, закрыв лицо руками.

Истерику у дамы можно вылечить простой водкой, но только не в том случае, когда перед тобой почти что императрица. Здесь чистый спирт потребен.

Ну что вы, сударыня, как же я могу предложить даме водку. Чистый спирт…

Спирта, кстати, в баре не было. А абсент, зеленая фея… семидесятиградусное очень обманчивое питие – совсем не то, что надо в такой ситуации. Оно скорее поможет сойти с ума, чем сохранить остатки рассудка. И потому я выбрал самое крепкое, что только было, «Шустовскую», шестидесятиградусную водку, налил ее в большой стакан для виски и заставил Ксению выпить сие адское зелье. Закашлялась… но выпила.

– Ксень… он взрослый парень. Затем ты его так трамбуешь…

Она со стуком поставила стакан на столик.

– Все вы одинаковые… – сказала она, – неблагодарные твари…

– Он уже взрослый мужчина. Он что, нашел себе женщину?

Ксения горько усмехнулась:

– Еще бы. Подцепил в Париже какую-то безродную б… Господи… он мог быть принцем Европы, на него и в доме Лихтенштейна засматривались, и в Норвегию приглашали, и греческий дом…

– Ксень, он не разменная монета в династических играх.

– Да перестань. Всем вам нужно одно – б… в постели, королева на людях и чтобы ни слова против, да? Рядом с равной женщиной вы себя ничтожными чувствуете. Ты-то сам кого выбрал? Правильно, со мной так никогда не получалось, как с этими…

Ксения сказала еще несколько слов, злых и обидных, совсем не приличествующих принцессе Правящего Дома.

Я ничего не ответил. Просто встал на колени – перед дамой можно – обнял ее, и она вцепилась в меня. Двое потерпевших кораблекрушение в бурном море судьбы.

– Ксень, не злись, ладно?

– Да разве я злюсь… – устало сказала она, – злиться на тебя все равно что злиться на погоду. Ты просто мужчина, и этим все сказано. Ладно, все.

Она оттолкнула меня от себя, встала. Пришла в себя.

– Что происходит? Что вы творите? Что произошло у вас с Толстым? Вы что, решили устроить дуэль из-за меня?

– Как ты представляешь себе Толстого в качестве дуэлянта?

– Ну, он в университете был неплохим фехтовальщиком. И если оскорбленный выбирает оружие… Он правда мертв?

– Да, в соседней комнате.

Ксения никак не отреагировала на то, что в соседней комнате лежит труп.

– И я его не убивал.

– А кто его убил?

– Профессиональный убийца. Скорее всего, из Англии. Перед смертью он крикнул: «Боже, храни Короля!»

– Но за что?

– Не «за что», а «почему».

Я достал из кармана телефон – телефон графа Толстого – и показал его, ничего не говоря. Ксения все поняла.

– Ужас…

Я посмотрел на аквариум… в этой комнате был аквариум, большой морской аквариум на полстены, и был он здесь не просто так. Дело в том, что аквариумные рыбки чувствуют излучение, когда комнату прослушивают, и начинают метаться, вот почему во многих солидных офисах стоят огромные аквариумы. Сейчас рыбки вели себя привычно – сонно, но это ничего не значило.

На листке бумаги я написал несколько слов, протянул Ксении. Она прочла, кивнула.

– Ты поговоришь с ним? – Она кивнула на дверь.

– Да, поговорю. Но если почувствую, что он прав, переубеждать не буду.

– Я и не надеялась, – саркастически сказала Ксения. – Где встречаемся?

– В вашем будуаре, мадам. В вашем будуаре. И полагаю, барон фон Кофф не будет против немного… придержать лошадей.


– Как ты?

Николай не ответил. Он просто стоял посреди Бального зала и рассматривал новое панно на стене, посвященное крайней победе над британским флотом.

– Нико, посмотри на меня. Ты думаешь, мне на тебя плевать – или как?

– Да нет… – равнодушно сказал он, – просто я знаю, что ты собираешься мне говорить.

– Откуда?

– Да уж догадался. Мама приходит, и, чтобы понравиться маме, ты встаешь перед ней на колени. Так?

– Как ее зовут? – спросил я.

– Тебе-то что…

– Просто интересно.

– Ну, Летиция.

– А ты бы встал перед ней на колени?

Нико задумался. Он не был похож на Павла… но почему-то похож на европейца, как его обычно представляют. Ниже Павла на голову, длинные волосы до плеч, не русые, как у меня, а светло-серые. Но глаза точно мои – в этом я готов поклясться. В отличие от Павла, он носил тройку на европейский манер, отчего уже не казался ребенком. Маленький джентльмен, который вдруг стал взрослым.

– Не знаю. Она… наверное, не поймет. Понимаешь, там все не так… по-другому. Намного проще.

– Понимаю. Я жил там довольно долго.

Нико улыбнулся:

– Знаешь, а я ей сказал, что у меня отец – шпион.

– И зачем же ты меня выдал?

Когда отсмеялись, Нико серьезно глянул на меня:

– Так ты не собираешься меня уговаривать?

– А ты ведь не собираешься меня слушаться, верно?

Нико не засмеялся, он остался серьезным.

– Па, а почему вы с мамой не вместе?

– А ты считаешь, мы подходим друг другу?

– Еще бы… – серьезно сказал Нико, – вы вообще идеальная пара. Мама любит управлять, а ты любишь управляться.

– Чего-о-о… Вот от кого-кого, но от тебя я такой подножки не ожидал.

– Нет, серьезно. Просто ты не замечаешь, как мама управляет тобой. Но управляет, и ты ей это позволяешь. Я тоже позволял… до недавнего времени. Пока мне это не надоело и я не послал ее подальше.

Да… Похоже, мой сын стал европейцем в своих Европах. То ли радоваться, то ли плакать в итоге.

– А ты считаешь, что грубо послать mama – это решение проблем?

– Нет. Способ не создавать новых.

Я покачал головой:

– Я не могу сказать, что ты прав. Поэтому скажи лучше другое. Эта Летиция – она тебе нравится?

– Господи, papa, ну что за глупости. Нравится… не нравится… И ее, и меня устраивает заниматься друг с другом сексом… что бы вы там с мамой ни напридумывали.

– Ага. А заниматься сексом с норвежской принцессой тебя, значит, не устраивает. Я слышал, она так… ничего себе.

– Да нет… Просто мне не нравятся обязательства, связанные с этим. Поход по шхерам – и вот тебя уже тащат на помолвку.

– Смени тему… хотя норвежскую принцессу ты все же рассмотри. Аристократки – они такие… по себе знаю. По рукам?

Нико усмехнулся:

– Подумаю.

– Подумай. Вопрос номер два – университет, получается, тебе тоже стал в тягость. Обязательства или что еще там?

– Ну… что-то вроде того.

– А чем планируешь заняться?

– Да… не знаю. Мы хотели на яхте вокруг Европы сходить.

– Отличная идея, если умеешь управлять яхтой. А дальше?

– Ну…

– Ты слышал, что происходит в Афганистане?

– Слышал…

– Нет, не слышал – послушай. Несколько месяцев назад по моему приказу шестьдесят человек погрузились в вертолеты и ночью направились на специальную операцию в чужой и, как оказалось, враждебный город. Там их ждала засада… оба вертолета оказались сбиты, уцелевшие заняли круговую оборону. Из шестидесяти человек тридцать восемь погибли и получили ранения. Как думаешь, почему, выбирая между прогулкой на яхте и службой на флотском авианосце, они выбрали второе?

Нико ничего не ответил.

– Ради одной простой вещи, которая состоит из четырех букв русского алфавита. Это долг. Долг, который не равен для всех, но он есть у каждого. И каждый должен исполнить свой долг. Перед Родиной, перед своим народом…

– Па…

– Дослушай. Люди бывают разные, и многим плевать на долг. По разным причинам… кого-то плохо воспитали, кто-то просто решил жить в свое удовольствие… есть и такие. Проблема в том, что сейчас идет война и Россия в ней участвует. Это война цивилизации с варварством, мракобесия – с просвещением… мы не можем закончить эту войну вот уже тридцать с лишним лет, хотя пытаемся… поверь, мы пытаемся. И нам нужен каждый, способный держать оружие. Я уже давно не верю в людей, Николай, и не жду от них ничего хорошего. Я просто участвую в этой войне. И честное слово, мне будет очень обидно, если мой сын не придет меня поддержать.

Нико долго молчал.

– Ты хочешь, чтобы я завербовался в армию?

– Нет, не хочу. Ты сам должен принять такое решение, если посчитаешь это нужным и правильным. Но я хочу, чтобы ты вспомнил про свой долг. Эта война… она ведется не только на фронте, не только в Афганистане, она ведется и в тылу тоже. Твоя мама хотела, чтобы ты закончил университет и стал помогать ей, твоему двоюродному брату… и стране. Эта помощь не менее важна, чем то, что происходит там. И если ты вместо этого решаешь жить в свое удовольствие, на одного честного, готового сражаться на своем месте человека у нас становится меньше. Подумай об этом, хорошо?


– …смертельный выстрел, коим и был убит граф Николай Толстой, произведен слева, с расстояния чуть более трех метров, сверху вниз под углом около двадцати градусов, то есть стоящий стрелял по сидящему. Выстрел был один, и он же стал смертельным, граф погиб мгновенно. На пуле отображены следы использования прибора бесшумной стрельбы, то есть подавителя. Остальные семь выстрелов были произведены адмиралом князем Воронцовым, что он и не отрицает – три из положения сидя, четыре – из положения стоя, сверху вниз. Следы крови на том месте, где был обнаружен неизвестный, совпадают с рассказом князя Воронцова. Следов прибора бесшумной стрельбы на пулях, которыми был убит неизвестный, нет, выпущенные пули так же другого сорта, несмотря на то что калибр тот же[66].

Что же касается неизвестного, опознать его пока не удается. Отпечатки пальцев в базах данных не значатся, в том числе в базе данных Интерпола. Неизвестный – на вид от тридцати до сорока лет, крепкого телосложения…

– Спасибо, барон… – прервала Ксения дотошного и нудного немца, – из ваших слов я поняла, что князь Воронцов не мог убить графа Толстого.

– Совершенно точно, Ваше Величество, – серьезно сказал немец, – я не представляю, как именно он смог бы это сделать. Сразу после прогремевших выстрелов к комнате сбежались…

– Благодарю, я вас больше не задерживаю…

Немец поклонился:

– Честь имею, Ваше Величество.

Фон Кофф ушел. Мы остались одни.

– Налей… – сказала Ксения.

Слово дамы – закон, я его не нарушил, правда, истолковал по-своему. Восемь частей клюквенного сока – она его очень любила – на две части водки.

– Сударыня…

– Его надо похоронить… – сказала Ксения, отпив из бокала, – ммм… Вы заботитесь о моей нравственности или как?

– Нет. О здравости рассудка, который нам всем сейчас нужен.

Ксения ничего не ответила, только протянула мне пустой бокал, и я его наполнил тем же самым.

– Ты любила его? – спросил я.

Вопрос был глупым.

– Любила? – Ксения нехорошо усмехнулась, особенно нехорошо от того, что человек, который длительное время был с ней рядом, был ее морганатическим супругом, убит и лежит сейчас в холодильнике дворца без погребения. – О, да. Я его любила. Точно так же, как вы с Николаем любили эту…

Удар ниже пояса. Я, конечно, к этому привык, но…

– Скажи, почему мужчины считают возможным так себя вести, а нам, женщинам, это не позволено, – сказала Ксения, обличающее уставив на меня указательный палец. На пальце было кольцо с черным камнем – мой подарок. Слишком дорогое для обычной дамы и слишком дешевое для Ее Величества.

– Возможно, потому что мы мужчины.

– Да, да… Знаешь, я благодарна тебе.

– За что?

– За все. Ты показал мне, как надо действовать…

Второй бокал был уже пуст.

– …как надо жить. Никаких сожалений, никаких метаний, никаких духовных исканий. Вперед и только вперед. А что касается спутника жизни, этот вопрос надо решать как можно быстрее и как можно проще, верно?

Никаких сожалений, никаких метаний, никаких духовных исканий. Я бы дорого отдал за то, чтобы это действительно было так.

– …Мне вообще нравилось, как вы с Николаем решали эту проблему для себя. Ваша дружба была важнее всего. Ты уехал – Николай притащил эту маленькую тварь в дом. Нет проблем. Ты приехал – и вы пожали друг другу руки. Не то что у нас, женщин, – мы готовы утопить друг друга в чайной ложке…

Ксения вдруг посмотрела на меня абсолютно трезвым, осмысленным взглядом.

– Ты говорил с Нико?

– Да.

– И до чего договорились?

Ксения могла и так. Даже сейчас я не могу порой понять, где она искренняя, а где играет в игры.

– О том, что с Летицией – ты, кстати, догадалась спросить, как ее имя, или просто назвала ее «маленькая тварь» и успокоилась? – у него просто секс и не более.

Ксения фыркнула.

– И это все? Хорошее отцовское влияние.

– Нет, не все, – спокойно продолжил я, – я сказал ему, что секс с норвежской принцессой ничуть не хуже, а может, даже лучше. Кому, как не мне, это знать.

– Да уж. Он становится все более и более похожим на тебя… как бы я ни пыталась его оградить от этого. А учеба?

– Я поговорил с ним и об этом.

Молчание.

– И?! – не выдержала Ксения.

– Он сам скажет тебе о своем решении.

– Вот как? А ты почему не можешь?

– Потому что я не знаю его.

– Не знаешь?!

– Да, не знаю. Мой сын уже взрослый, и он сам должен принять решение о том, как дальше жить. Он сам, а не ты.

– Здорово, – Ксения разозлилась, – и о чем вы там с ним разговаривали, получается? Так, в сухом остатке? О сексе с аристократками?

Голова болела все сильнее и сильнее…

– Нет. Я напомнил ему об одной вещи. О долге.

– Господи… – застонала Ксения, – ты хочешь, чтобы он служил. Господь Всеблагой, какая же я дура. Ты хочешь, чтобы он воевал, подыхал в этих грязных горах, вместо того чтобы…

Мама любит управлять, а ты любишь управляться.

– Да, – сказал я, вставая, – ты все сделала для того, чтобы воспитать из Нико труса. К счастью, тебе это не удалось. Не провожай. У меня дела.

Я пошел к двери, в спину мне летели булыжники бранных слов, жестокие, обидные и совсем не приличествующие даме, тем более принцессе Правящего Дома, и защититься от них не было совершенно никакой возможности. Но я и не собирался. Просто сегодня терпение мое исчерпалось раньше, чем обычно…


Россия, Санкт-Петербург
Мойка
День 2 марта 2017 года

Фитнес-клуб на Мойке был расположен в здании старого завода, кажется, шляпного или перчаточного. Раньше считалось нормальным, что производства расположены прямо в городе, в его черте, Санкт-Петербург был едва ли не главным промышленным центром Империи. Сейчас эти здания были выкуплены за огромные деньги и переоборудованы под торговые центры, элитные отели и под прочие развлечения. Это трехэтажное здание было переоборудовано под деловой центр, весь первый этаж – под фитнес-центр, и хорошо, что не третий.

Я оставил машину на стоянке, в пределах прямой видимости здания – для Санкт-Петербурга с его пробками отнюдь не плохой результат. Скептически оглядел высокий кованый забор, явно не предназначенный для эскапад.

Набрал номер. С нового телефона, который купил на барахолке, явно краденого. Вместе с двумя другими.

– Я на месте. Где вы?

– Первый этаж. Мы в помещении для персонала, это рядом с раздевалкой… – Юлия помялась. – Тебе надо будет как-то незаметно пройти.

Здорово.

– Какое окно? От начала.

– …Седьмое.

– Внешняя или внутренняя сторона здания?

– Внешняя.

– Хорошо, жди…

Про себя подумал: в свое время в Бейруте наше близкое знакомство началось с того, что двоим вооруженным молодчикам-хулиганам пришлось несладко. Правда, я был тогда моложе – вдвое…

И глупее…

– Простите, сударь, вы к кому…

Я посмотрел на охранника так, как посмотрел бы на свалившуюся в суп муху.

– Простите, не понял…

– Покорнейше прошу простить… у нас здесь строго. Заставляют спрашивать…

Идиоты, однако. Спрашивают, а в то же время на стене панно с наименованиями арендаторов и номерами занимаемых кабинетов.

– Присяжный поверенный[67] Шик в этом здании принимает?

– Так точно-с… третий этаж…

– Надеюсь, документы не нужны?

– Никак нет-с, достаточно вашего слова-с…

– Граф Куинджи…

Охранник черканул в журнале. И впрямь идиот. Граф Куинджи – герой одного из приключенческих сериалов, шедших, когда деревья были большими, а я совсем еще малым.

– Извольте, ваше сиятельство, третий этаж, нумер триста двенадцатый.

Нумер… В веселом доме[68], что ли, служил?

– Лифт вон там, прямо напротив.

– Предпочитаю лестницу, милейший, не люблю лифтов.

– Извольте, рядом-с…

Закрыл дверь. Лестница узкая, явно оставшаяся от заводского здания. Но тут осталась и дверь, ведущая в бывший заводской двор.

Осмотрел – не заколочена, заперта. Пожарные нормы безопасности. Достал небольшой нож с приспособлением, портмоне, в котором тоже кое-что есть… у меня, как у того взломщика – все свое ношу с собой. Замок был старый, проблема была не в том, что его нельзя было вскрыть, а в том, что давно этого не делали. Если пожарные не потребовали продемонстрировать работоспособность пожарного выхода…

Справился за три минуты. Вышел во двор… чисто, тихо. Все стекла замазаны белилами. Камеры на первый взгляд нет.

Отсчитал седьмое с начала, подошел, стукнул ключом. Мне немедленно стукнули в ответ, после чего сверху открыли форточку. Добро пожаловать, называется. Впрочем, дамы раньше были еще суровей – спускали из окон замка веревочную лестницу, обычно из шелка, которая в недобрый час еще и оборваться могла. А в ров замка сливали нечистоты…

Встал на подоконник, потом, уподобившись гаду земному, пролез в форточку. Чего не сделаешь ради дамы… хотя, кому расскажи, не поверят.

Оказался в каком-то помещении, явно служебном. На стеллажах сложены упакованные в полиэтилен предметы обихода, полотенца, кажется, одноразовые халаты. В одном таком – Юлия, видно плохо, полумрак, но сердце уже прыгает. Рядом – не поверите – какая-то женщина… в парандже. Там, откуда я прибыл, при виде женщины в парандже рука сама к пистолету тянется… даже если знаешь, что не успеешь.

– Привет.

– Привет.

– Я вас оставлю, поговорите, хорошо. Я оставаться не могу. Здесь никто не потревожит, сюда заходят только дважды в день. Минут через двадцать я вернусь.

Юлия взяла женщину в хиджабе за руку.

– Не бойся, хорошо? Он друг и очень хороший человек. Я его знаю двадцать лет.

– Больше, – машинально поправил я.

– Расскажи ему все, хорошо?

Женщина кивнула.

– Все, оставляю вас.

Юлия вышла через дверь в какое-то отделанное бледно-голубой мраморной плиткой помещение, и мы остались одни.

– Кто вы? – спросил я.

Женщина помялась. Потом начала снимать паранджу.

– Вы уверены, что это нужно делать? – мягко спросил я.

Женщина сняла паранджу. Тридцать с небольшим, не красивая, но и не уродка. Довольно резкие, больше подходящие мужчине черты лица. Яркие, как звезды, черные глаза, миндалевидный разрез, очень красивые. Ухоженная кожа, короткая, явно сделанная превосходным и очень дорогим мастером прическа. Не девочка, но явно следит за собой, и очень хорошо следит. Не то что я, потрепанный жизнью тип с устаревшими представлениями.

– Уверена, – сказала она, – разрешите, я закурю…

Я пожал плечами.

– Извольте, сударыня. Зажигалки, покорнейше прошу простить, нет…

– У меня она есть, сударь, благодарю за заботу. Украла у мужа.

Зажигалка была из золота с инкрустацией. И гербом.

– Прошу прощения, сударыня, ваш супруг…

– Я Алиша Алим-хан, сударь. Единственная законная супруга Саида Алим-хана и мать его детей. А мой муж – изменник, заговорщик против Престола и британский агент.

Сказать даже нечего…

– Сударыня… – помедлив и покривив душой, сказал я, – я не имел чести быть представленным вашему супругу, Наследнику трона Бухары, и не имел удовольствия быть представленным вам. Однако хочу заметить, что обвинения, выдвинутые вами против вашего супруга, чрезвычайно серьезны. Даже если предположить, что ваш супруг неосмотрительно обидел вас…

– В нашем доме, – перебила меня женщина, – третий месяц живет британский шпион. Муж говорит всем, что это его дальний родственник. Он ростом примерно с вас, чуть-чуть пониже. Носит короткую бородку, у него несколько вытянутое лицо, он худощавый, длинные до плеч волосы, голубые глаза. Он очень любезен и даже как-то спросил моего супруга, почему я не сажусь за стол вместе с ними. Мой супруг объяснил ему, что по нашим традициям это не принято. Я слышала, как он говорит по-английски по спутниковому телефону с такой толстой антенной…

Твою же мать! Сноудон!

– Вас это интересует?

– Прошу вас, сударыня, продолжайте.

– Второй устроился к моему супругу водителем. Недавно. Примерно такого же роста, короткая стрижка, особых примет нет. Я слышала, как они говорили между собой по-английски, когда думали, что их никто не слышит. Он же закупает продукты, очень хорошо говорит по-русски.

Уж не тот ли это официант, который убил Толстого в Императорском яхт-клубе и едва не убил меня? Поверить невозможно…

– Вы очень наблюдательны, сударыня…

– В доме уже больше года проходят антиправительственные сборища, муж приглашает офицеров Гвардии. Они включают музыку и думают, что ничего не слышно, но я-то слышу, моя спальня как раз над тем помещением. Мой муж постоянно подстрекает тех, кто у него собирается, к мятежу. Один раз они говорили о том, что надо убить Ее Высочество и сделать государственный переворот. Он говорил, что надо это сделать, в то время как некоторые офицеры говорили, что убивать женщину – это бесчестно, это запятнает их всех и их дело…

Алиша горько усмехнулась:

– Они были русские, сразу понятно. Ни один из таких, как мой муж, не остановится перед убийством женщины, мы для них все равно что кусок мяса.

Я покачал головой:

– Сударыня, я много лет провел на Востоке, и…

– Да что вы знаете про Восток, – с неожиданной злостью сказала женщина и смяла недокуренную сигарету в пепельнице, – вы видите стеклянные небоскребы и оросительные каналы и думаете, что вы узнали Восток? Знаете, когда мой муж увидел меня? Только после того, как мы стали мужем и женой. Ему было все равно, какая я, понимаете? Я училась в медресе в Казани, он приехал туда и начал спрашивать нас про Коран. Я училась лучше всех… наверное, и ответила лучше всех. Или ему больше понравилась моя справка о здоровье. Как бы то ни было, мы стали мужем и женой, и только тогда он взглянул на меня.

Женщина закатала рукава платья:

– Посмотрите…

Я с ужасом увидел, что все ее руки покрыты синяками и царапинами. Часть царапин была совсем свежей, часть – уже старой. Но под кожей была желтизна и кровоподтеки, это значило, что повреждения наносились давно и систематически.

– Это сделал он, сударыня?

– Нет, это сделала я… – женщина снова горько усмехнулась, – он до этого не снисходит, я ему не нужна даже для того, чтобы бить. Когда мне совсем плохо, я царапаю себе руки до крови, и боль напоминает мне, что я до сих пор еще жива и что я – человек. Знаете, когда он единственный раз в жизни избил меня?

– ???

– После того, как я родила третьего ребенка, Ису. Я сказала, что больше не буду рожать, с меня хватит. Он ударил меня по голове, а потом долго бил ногами.

– Ногами?!

– В этом нет ничего такого. Мужчина может даже убить жену, если она ослушалась. Как сказано в Коране: «В час Суда у женщины спросят только одно: слушалась ли ты мужа, а все остальное будут спрашивать у ее мужа». Я для него просто вещь. Способ обзавестись наследниками. Больше ему от меня ничего не нужно. Полиции он сказал, что я упала с лестницы, и я это подтвердила. После того как я вышла из больницы, он сказал, что я должна заниматься воспитанием детей, а так я могу жить как и раньше. Если я откажусь, он меня убьет.

Женщина посмотрела на меня, но поскольку я ничего не мог на это сказать, она продолжила:

– Я знаю вас. Вы – адмирал Воронцов, вы вхожи в Зимний дворец, знаете Ее Высочество. У вас общий сын, она вас выслушает и поверит! Я хочу, чтобы вы передали мои слова в точности Ее Высочеству Ксении Александровне. Скажите, что ей грозит смертельная опасность. Если она захочет лично допросить меня, я готова…

– Алиша, Ее Высочество не допрашивает людей. Ее Высочество может побеседовать с человеком. Благодарю вас за то, что вы решились сказать правду.

– Не надо благодарить. Когда этот негодяй окажется на виселице за измену и мятеж, это будет лучшим мигом в моей жизни.

Она вдруг схватила меня за руку. Ее рука была горячей и сухой.

– Не думайте, что мне нужны его деньги! Вы ведь так думаете, правда?! Думаете?!

– Сударыня, уверяю вас, что я так не думаю.

– Думаете, но это неважно. Так вот, я не возьму ни единого рубля из его денег, ни копейки, мне это не надо! Я просто хочу куда-нибудь уехать и провести остаток жизни как нормальный человек. Может, даже найти себе семью, в которой меня будут любить и я буду любить! Я хочу забрать моих детей, пока он не искалечил и их, пока они не стали такими, как он. Знаете, очень просто становиться жестокими тиранами, проще, чем порядочными и хорошими людьми. Особенно если отец это поощряет.

– Да, я понимаю…

– Я знаю, что он хочет. Я изучила его. Он хочет тирании. Хочет властвовать над телами и над душами людей. Ему не нужны граждане, ему не нужны подданные, ему нужны рабы. Если дать ему волю, он станет вторым Чингисханом! Кровь будет литься рекой, вы это понимаете? Ему уже мало золота, он хочет крови…

– Сударыня…

Она вдруг заплакала. Навзрыд.

– Вы… русские… – сказала она сквозь рыдания, – даже не представляете… насколько… вы счастливы. Вы с детства… свободные. А у нас… в каждой семье… соблюдающей… одни рабы… одни рабы…


Юлию я поймал в раздевалке. Улучив момент, перехватил, притянул к себе. Нас не было видно от дверей.

– Эй… сударь, не компрометируйте порядочную женщину.

– Поздно.

– Ну…

Она увидела мое лицо.

– Что?

– Кошмар, – просто сказал я.

– Она… полезна?

– Более чем.

Юлия помедлила.

– Понимаешь, мы ходим с ней в один фитнес. Она… странная. Подружилась сама… по ее инициативе. Сказала, что она должна встретиться с Ее Величеством, что я должна ей в этом помочь. Очень настаивала. Я сказала, что сама не вхожа, но приведу человека, который вхож, и она сможет поговорить с ним. Это был ты… Только я тебя едва нашла.

– Вот и отлично…

Кто-то вошел, и я, дабы не быть замеченным (мужчина в раздевалке фитнес-центра для женщин – скандал!), затащил Юлию в служебное помещение, из которого только что вышел. Я не сразу понял, что Алиша все еще здесь и что она смотрит на нас.

Мы замерли.

– Алиша, я… – начала говорить Юлия.

– Не надо, – она накинула накидку, – теперь ты понимаешь, почему…

Она не договорила. Просто молча прошла на выход. Черт…

– Ее надо защитить… – в раздумье сказал я.

– Ты видел ее руки? – обеспокоенно сказала Юлия. – Она мажется тональным кремом, но я-то не дура. Это муж, да?

– Она сама.

– Сама?!

– Сама. Давно ее знаешь?

– Два месяца. До этого она сюда не ходила.

– А до этого ее не видела?

– А ты знаешь… видела. На приеме… да, на приеме. У Меттернихов. Она была с супругом, да. Нас тогда представили друг другу. Мне показалось, он вполне современен и не позволит…

– Позволит, позволит… Еще и не такое позволит. Вы часто с ней видитесь?

– Через день. Она ходит сюда в то же время, что и я. Мне кажется, ей совсем не с кем поговорить.

– Говори, но не выпытывай ничего, хорошо. Мне надо кое-что сделать. Все это очень и очень серьезно. Как в Бейруте, помнишь?

Юлия скорчила недовольную гримасу:

– Предпочла бы забыть.

– А я этого никогда не забуду. Все, я удаляюсь, дабы не вызвать скандал. Никогда не думал, что удастся реализовать свою мечту.

– Увидеть меня еще раз?

– Нет, пробраться через окно в раздевалку женского фитнеса, чтобы подглядывать за очаровательными женщинами. В четырнадцать лет я не мог мечтать ни о чем, кроме этого.

– Господи… ты не изменился.

– Надеюсь. Запри за мной окно…


Проверку я не мог поручить ни одному человеку, никому – только сам. Если информация о заговоре в Гвардии верна, черт знает, кто еще может быть вовлечен в заговор.

На Невском я зашел в магазин и купил сотовый телефон и видеорегистратор последнего поколения. Такие штуки стали продавать недавно: это видеокамера, очень маленькая, но с широким обзором, почти сто двадцать градусов, постоянно фиксирующая, что происходит на дороге. Ее используют для фиксации обстановки при ДТП, очень полезная штука. Если опломбирована, то полиция принимает ее как доказательство. Но мне было нужно не это.

В другом магазине я приобрел выносной жесткий диск на два терабайта информации, набор проводов, делитель и еще один сотовый телефон. В агентстве Герца арендовал небольшой серебристо-стального цвета внедорожник «БМВ». У него высокая посадка – то, что нужно. И тонированные стекла в салоне.

Пломбу на видеорегистраторе я вскрыл. Через переходник подцепил выносной жесткий диск, получив, таким образом, систему слежения. К выходу жесткого диска подцепил делитель на три выхода, через один подключил видеорегистратор, через другой – сотовый телефон. На этом сотовом телефоне я подключил месяц безлимитного Интернета, что обошлось мне ровно в семь рублей, и на другом тоже. Телефоны были с большим экраном, коммуникаторы. Я настроил их так, что один из них передавал изображение на другой посредством интернет-канала. На всякий случай я арендовал пространство на интернет-сервере и сделал там резервное хранилище данных. Данными, как вы уже догадались, будет видео.

Дом эмира Бухарского в Санкт-Петербурге был построен сто с небольшим лет назад, в одна тысяча девятьсот двенадцатом году, на Каменном острове[69], точный адрес – Каменноостровский проспект, 44Б. Машину я оставил на набережной реки Карповки, носом к дворцу эмира. Положил под стекло непросроченное уведомление об оплате парковки, подключил систему и ушел. Видеорегистратор я установил на максимально возможное качество съемки. После чего покинул это место, решив, что, если удача мне не улыбнется, завтра попробую со сквером, там рядом есть сквер, оттуда изображение лучше.

Пусть стоит. А мне пока надо… по делам отъехать…


Россия, Санкт-Петербург
Крестовский остров
Вечер 2 марта 2017 года

Путилов был действительным тайным советником – это второй чин Табели о рангах, сооветствующий моему званию полного адмирала. Выше – только звание действительного тайного советника первого класса, которое носили всего двадцать человек за всю историю России, последним из них был Каха Несторович Цакая, которого в просвещенных кругах ненавидели до сих пор, столь полезен он был государству и Престолу. Выше было просто некуда, он сам это понимал. Многие годы он возглавлял организацию, которая еще до начала нового тысячелетия считалась первой в неофициальной табели о рангах спецслужб Империи. Собственная Его Императорского Величества канцелярия. На втором месте стояло МВД. Сейчас все перевернулось с ног на голову: основой борьбы с террором стало ГРУ ГШ и РУММ, разведывательное управление морского министерства. Дело было в том, что только у военных имелся доступ к современнейшим системам слежения и анализа информации, и только военные могли справиться с угрозами нового века. Если раньше угрозой были несколько студентов-бомбистов, нервных, идеалистичных, но при этом не способных попасть в цель с двадцати шагов, то террорист нового времени – молодой фанатик, прошедший лагерь подготовки, имеющий опыт партизанской войны и заброшенный в страну, чтобы подорваться в толпе, убить людей из снайперской винтовки, терроризируя целые города, или захватить и направить самолет на атомную электростанцию, в Персии такой заговор уже раскрыли, было дело.

Потому нетрудно догадаться, как ко мне относится Путилов. Дело не в нем и не во мне. Дело в том, что военные и флотские отняли у гражданских право определять безопасность державы, а вместе с этим власть, влияние, ассигнования из казны. Путилов никогда такого не прощал и не простит, он бюрократ. Его поле битвы – конторский стол.

Проблема в том, что Путилов и его поддержка сейчас нужны как воздух. Если и Путилов будет за них, все. Кончено…

Я знал, что я поступаю неправильно. Что единственная спецслужба, в которой я мог быть более-менее уверен, – это отдел специальной документации МИД, дипломатическая разведка, аналог Консульского отдела Госдепартамента САСШ. Но обратиться туда я не мог по двум причинам. Первая: ОСД МИД занимается в основном сбором информации, причем за рубежом. Второе: обращаясь туда, я подставил бы Юлию, а я этого допустить не мог.

Да, есть и третье. Ксения просто взвилась бы. У нее мужской склад ума, но до определенного момента. Не стоит испытывать ее на прочность, тем более сейчас.

Так что оставался Путилов. Но чтобы привлечь его на свою сторону, надо было потрудиться. И хорошо знать, каким именно образом «поддеть» его так, чтобы он оказался на моей стороне, а не на их. Путилов был из тех, кто выбирает сторону по холодному расчету, а не по велению сердца…

Мало кто знал, что Путилов любит футбол. Он был не из тех людей, которые афишируют свои увлечения, и уж точно не из тех, кого можно представить на трибуне с факелом, флагом и разукрашенным лицом. Но он был футбольным болельщиком, причем очень активным, болел за футбольный клуб КЛС[70] и выкупал ложу на «Петровском» точно так же, как другие люди выкупают ложу в Михайловском[71]. Все-таки низкое, не дворянское происхождение давало о себе знать – я решительно не понимал, что люди находят в том, что двадцать дураков пинают мяч на протяжении полутора часов. Впрочем, это личное дело каждого, и ежели кого нечаянно оскорбил, прошу простить…

На «Петровский» я подъехал уже после окончания рабочего дня. В Санкт-Петербурге он начинается в семь часов утра и заканчивается в шестнадцать, чем имперская столица в корне отличается от купеческой Москвы, где любят поспать и открываются не ранее девяти. Никакой машины, подходящей для управляющего делами Собственной, Его Императорского Величества Канцелярии, не заметил, но странно было бы ожидать другого. В отличие от самого министра его незаметный несменяемый товарищ думал, что незаметность и постоянная смена планов – лучшая профилактика от покушения, и потому прикрепленной машины не имел, а брал то одну, то другую, подходящую из выезда. Служба безопасности считала Путилова одним из своих худших прикрепленных, на что ему было совершенно плевать.

Стадион напоминал упавшую на землю летающую тарелку, коими сильно увлекались в конце прошлого века. Около него постоянно кружился народ: жучки торговали билетами на крайние матчи, которые иссякали в кассах уже через несколько часов после начала продаж, тут же продавали клубную символику в бело-черном цвете КЛС. Здесь же ошивались те, кого в Италии называли «тиффози». Футбольные болельщики, хулиганы. Полиция предпринимала против них меры всякий раз, когда драки после матчей перерастали в откровенные погромы, полицеймейстер Санкт-Петербурга в выступлении по телевидению даже угрожал пустить наиболее рьяных по статье о массовых бесчинствах, но это лишь немного остужало горячие головы. Каждый раз, как только играла любимая команда, жители близлежащих районов поступали так, как поется в старой песенке: «Запирайте етажи, нонче будут грабежи»[72].

Я купил шарф в черно-белых тонах, залихватски обернул вокруг шеи, чтобы не чувствовать тяжелых и недобрых взглядов со всех сторон. Зашел на стадион через центральный вход – мне надо было в ложи…

У лож меня остановили. Неприметные, но одеты немного теплее, чем по сезону. То же, как и у меня, – у одного шарф, у другого залихватская простонародная кепка в цветах команды, но ставлю сто против одного – не болельщики.

– Вы куда, любезный?

– Попечительский совет здесь собрался?

Смотрят. Улыбаются. Не признали. Достаю собственную карточку. Черный орел переливается на тонком пластике.

– Извольте сообщить господину Путилову – дело срочное и неотлагательное…

Один остался контролировать меня. Другой чуть отошел, заговорил в рацию.

– Известное вам лицо выйдет, как освободится.

Однако. Но я не гордый, я подожду.

– Господа, где тут соленые сухарики продаются, не подскажете?

На зеленом газоне дети из школы олимпийского резерва увлеченно пинали мяч.


Путилов появился через полчаса. Неприметный, среднего роста, он сильно отличался от похохатывающих купцов из Попечительского Совета. Те, дабы выказать человеку свою привязанность, обнимали и били по спине так, как будто хотели помочь поперхнувшемуся. Но я уверен, что они знали свое место. Если бы Путилов захотел, они бы заткнулись разом.

– Здесь свободно?

Издевательский вопрос. Весь ряд свободен. Родители и прочие зрители сидят в секторах намного ниже.

– Извольте. Угоститесь? – Я протянул большой бумажный пакет, полный солеными сухариками.

Путилов сунул руку, достал полную горсть небольших, крепко посоленных и натертых чесноком сухариков и небольшую телефонную карту на шестнадцать гигабайт. Как ни в чем не бывло принялся грызть сухари.

– Что там?

– Кабульские дела. Сеть по переправке денег. Кабул – Тегеран. Дальше либо Ростов, либо Москва, либо Санкт-Петербург. Основное – Москва. На конце цепи – один ваш знакомый.

– Кто?

– Кордава.

Путилов аппетитно хрустел сухариками.

– Я думал, это скорее ваш знакомый, господин адмирал.

– И я тоже так думал…

Кордава ненавидел Путилова. Путилов ненавидел Кордаву. Это было еще до Польши, причин этого я так и не знал.

Но они мне и не были нужны.

По аккуратно подстриженной зеленой траве бегали пацаны из олимпийского резерва. Белые футболки, черные шорты, местные цвета. Азартно кричали: «Пасуй! Открылся! Бей!» Все это походило на бой… да, на бой. Точнее, на перестрелку. Перестрелка – командная игра. Дай бог, чтобы их командные игры ограничивались лишь футболом. Дай бог, чтобы им никогда и никто не объяснил, как за деньги пробивать по собственным воротам…

– Никогда не любил чеснок, – вдруг сказал Путилов, – всегда брал со вкусом соленого огурчика. А оказывается, вкусно. Позволите?

– Да, конечно.

Путилов загреб еще сухариков.

– Сильно?

– Серьезно. За этим всем – не только деньги. Но и кровь.

Путилов кивнул.

– Где оригиналы?

– У меня. Если со мной что, вам их доставят, не сомневайтесь.

– Я не могу вести дело без оригиналов. Как вы себе это представляете – флешка в качестве доказательства в уголовном деле?

– Там сканы, не просто текст. С номерами, со всем. Запрашивайте. Следы должны остаться.

Пусть запрашивает – лишним не будет. СЕИВК, вышедшее на след нелегальной сети по переправке ценностей, – еще одна проблема, которую мои враги вынуждены будут как-то решать. А Путилов будет копать. Это личное.

– Да, наверное… – задумчиво сказал Путилов. – Кстати, а вам-то это все зачем?

– Честь.

Путилов пожал плечами – мол, и находятся же идиоты.

– Услуга за услугу, – остановил его я.

Путилов недоуменно посмотрел на меня.

– Не переживайте, ничего страшного. Ротмистр Алим-Бек.

Путилов не смог скрыть улыбку. Он-то не может не знать о нашем конфликте с блистательным ротмистром. Знает он и его причину. Знает… И думает сейчас про себя: вот тебе и честь, вот ты и открылся.

Простолюдин никогда по-настоящему не поймет дворянина. Как не поймет человек, снимающий ложу в Малом Императорском, человека, снимающего ложу на Петровском стадионе. Разные миры.

– В выходные устраивает в особняке кутежи, приводят кафе-шантанных дам. Легкие наркотики. Стрельба в воздух. Ничего особенного.

Разучились наши спецслужбы мышей ловить, ох, разучилось. Каха Несторович такое бы не пропустил, он вообще не выносил, когда собираются больше чем по трое. Та эпоха – эпоха Кахи Несторовича Цакаи – вошла в историю как эпоха полицейского произвола, злых стихов и эпиграмм, политических процессов и травли. Про это даже стихотворение сочинили, приведу только его четверостишье.

…И выхода нет. Что толку в борьбе?
Бумага уже в конверте.
Ни лучших времен, ни громких имен —
все давит стальной каток.
Последний пейзаж, доступный тебе
за восемь секунд до смерти, —
Плакат на плацу, лохмотья знамен,
затоптанный в грязь цветок[73]

Злое, неуважительное… вот только есть один нюанс, который мало сейчас кто припоминает. Те годы оказались одними из немногих лет в истории России, которые смело можно назвать спокойными. Сейчас…

– То есть ничего такого на него нет.

Путилов улыбнулся:

– Намного меньше, чем на вас, сударь.

Ну да, конечно.

– За ним ведется наблюдение?

– Конечно. Периодическое.

– Тогда… не будет наглостью, если я попрошу… наблюдение снять.

Путилов внимательно посмотрел на меня.

– Сударь, еще одна перестрелка, подобная той, что имела место в Императорском яхт-клубе, – и полагаю, вам потребуется изрядный адвокат.

– Не переживайте, – ровно сказал я, – мне всего лишь нужно с ним поговорить. Всего лишь поговорить.

Путилов пожал плечами:

– Хорошо. Будь по-вашему…


Первый улов на установленную мной у дома камеру пришел через два часа, когда я сидел на Невском и пил чашку за чашкой крепкий кофе, набираясь сил. На экране был видно, как из ворот выехал белый «Майбах» шестидесятой модели и пошел в мою сторону… то есть в сторону «БМВ». Машина была, как и положено, с тонированными стеклами, но лобовое-то открыто, как и надлежит правилам. И водитель камере открыт.

Второго гостя дома эмира Бухарского я увидел почти сразу после этого. Он просто вошел в дом через парадный вход, огляделся – и вошел. Я его узнал – даже с большого расстояния, без очистки изображения.

Ну… вот и встретились. Здравствуйте, господин Алан Сноудон, двенадцатый граф Сноудон, князь де Роан, герцог де Субиз. Добро пожаловать в славный град Петра…

А ведь я вас предупреждал. Теперь не обессудьте…


Санкт-Петербургский курьер
№ 164

…Таинственное происшествие имело место быть вчера в одном из самых аристократических заведениях нашего города – Санкт-Петербургском Императорском яхт-клубе. Примерно в пятнадцать ноль-ноль в здании клуба прогремели выстрелы, – и граф Николай Толстой, светский лев Санкт-Петербурга, известный во многих столицах мира, был убит наповал. Кроме того, случайным выстрелом был убит наповал гость нашей столицы, просто оказавшийся в несчастливом месте и в несчастливое время…

Наши источники в полиции сообщают, что по этому делу уже есть задержанный, и имя его также должно быть хорошо известно публике. Это не кто иной, как адмирал князь Александр Воронцов, совсем недавно ушедший в отставку с поста наместника ЕИВ в Афганистане и свободном городе Карачи, один из наиболее титулованных военных Империи, долгое время бывший одним из наиболее вероятных кандидатов на пост руководителя спецслужб Империи.

Полицеймейстер Санкт-Петербурга, доктор Август Фон Кофф, барон фон Фон Кофф отказался подтвердить или опровергнуть сведения о причастности адмирала Воронцова к этому делу, так же он отказался сообщить, есть ли в этом деле подозреваемые вообще. Однако адмирала Воронцова со вчерашнего дня никто не видел ни в Санкт-Петербурге, ни в Кабуле, ни в Карачи, ни в Кандагаре. И если сведения наших источников в полиции верны, то перед нами еще один акт человеческой драмы, разыгрывающейся на наших глазах. Долгие годы адмирал Воронцов представлял собой образец верного служения России, и в имевшей место в Санкт-Петербургском Императорском яхт-клубе трагедии виноват не столько он, сколько все наше общество, охотно поминающее павших героев, но погребающее героев живых во мраке забвения. Давайте еще раз задумаемся над этим…


Российская империя
Санкт-Петербург
Дом эмира Бухарского
2 марта 2017 года

Да, я не поверил в то, что скажешь мне ты,
Вот и все, что Бог отмерил, мы стоим у черты…
«Секрет»

На одной из центральных улиц города граф Алан Сноудон бросил свой мотоцикл. С ключом в замке зажигания. Если он хоть немного разбирался бы в людях, знал бы, что мотоцикл скоро угонят.

На Невском, как всегда, было полно народа, неспешно фланировали разодетые на старый манер или, наоборот, на новомодный минималистический дамы, кричали газетчики, стремясь сбыть свой сиюминутный товар, пока он не устареет, степенные бородатые извозчики, пересевшие на моторы, но не утратившие от этого свой колорит, высматривали господ из ресторанов, которым вовсе не стоит садиться за руль в таком виде. А в ресторане Гранд-отеля Европы, одном из наиболее блистательных мест Санкт-Петербурга, дорого, но нарочито скромно одетый человек средних лет, похожий на биржевого дельца – нувориша, раздраженно швырнул на пол свежий номер газеты, пытаясь прийти в себя после удара, который он получил.

Что, ко всем чертям, там произошло?

Кейн не мог провалиться. Лейтенант Алан Сноудон, граф Сноудон и бывший боец Специальной авиадесантной службы хорошо это знал. Они были маленькой замкнутой кастой, среди своих они звались «миньоны Его Величества», самые верные слуги, которым можно поручить все что угодно, где угодно, при каком угодно риске для жизни. Они тренировались вместе, и граф знал, что капитан-лейтенант Кейн не промахнется. Не мог он и вызвать подозрений… в России он был своим, больше русским, чем англичанином. Ни внешность, ни манеры, ни акцент не выдавали в нем англичанина, ничего! И он не мог не выполнить приказ, потому что ходил первым, ходил с белых, а если это так, то он мог опустошить весь магазин своего пистолета, убить наповал нескольких человек, прежде чем кто-то что-то начал бы понимать вообще. И если Кейн убит и граф Толстой убит, то происходит что-то неслыханное.

Это простое и жестокое правило, проверенное десятками тысяч перестрелок: при равенстве мастерства соперников выживает тот, кто начинает стрелять первым. Кейн пошел туда, чтобы убрать Толстого, ненадежного и слишком много о себе возомнившего… но как там оказался Воронцов? И как он сумел выжить?

А в том, что это был Воронцов, граф был уверен. Хоть и видел его лишь мимолетно, перед тем как газануть.

В магазине готового платья он купил полный набор одежды. В банях снял номер, вымылся и сменил всю одежду, вплоть до трусов и носков, а старую выбросил рядом с банями в пакете – на радость старьевщикам. Он уже не мог исключать ничего, в том числе и того, что каким-то образом подцепил жучок – на одежду или даже на тело… мало ли что может быть. Именно поэтому он вымылся и полностью сменил одежду. Привести слежку туда, где он жил, он не мог – это было бы катастрофой…

Идти на Карповку посветлу было нельзя. Весь остаток дня он проболтался по городу. Он садился в автобусы и маршрутные шаттлы, кликал извозчика, чтобы выйти, проехав лишь квартал, вертелся около витрин, зашел в Шуховский пассаж, чтобы купить какую-то книгу и выпить чая на фуд-корте – привычный файв-о-клок ти, джентльмен отказывается от своих привычек лишь в случае самой крайней необходимости. Рядом сидели веселые дамы возраста чуть старше, чем «молодые», и одна оказывала ему столь явные знаки внимания, что можно было бы переночевать и у нее. Но, подумав, граф отказался от этой идеи: если он пропадет, будет еще хуже, эмир может подумать, что его предали.

Когда начало темнеть, он пошел к дому эмира, петляя и постоянно проверяясь. Дважды он перебежал полную машин дорогу, вызвав шквал возмущенных гудков.

В голове не укладывалась одна простая мысль: как Воронцов узнал о том, что происходит? Как Воронцов узнал о Толстом?

Двор дома эмира как черный колодец, пропасть. Граф привычно прислушался: может быть, пришли уже и за ним. Нет, не пришли. Если бы пришли, он бы почувствовал.

Ключ у него был свой. Конечно, не от парадной двери, от «дворницкой», но ему было плевать…

Пройдя обширными покоями прислуги, он достал другой ключ, небольшой. Это был ключ от перехода в «господские» – дверь была скрытой, как и положено в доме восточного владыки. Пройдя ее и аккуратно заперев, он оказался в «господских покоях». Тяжелый шелк и бархат на стенах почему-то вызывал у него ассоциацию с потусторонним миром.

Он прислушался. Какой-то шум… наверху… но не похоже, что пришли арестовывать. Скорее какой-то скандал.

Крадучись, граф поднялся на второй этаж. Прислушался. Узнал голос эмира, громкий и раздраженный. Кажется… он слышался на женской половине… дом был построен, чтобы она не была конструктивно отгорожена от мужской, но во всех коридорах были черные занавеси, глухие, как в театре.

Эмир нужен был срочно, и потому граф шагнул за занавесь. Прошел по коридору, толкнул дверь, из-за которой раздавались голоса. То, что он увидел, заставило его кровь застыть в жилах.

Это была спальня… кажется, то ли супружеская, то ли спальня Ее Высочества. Ее Высочество была здесь, и амир был здесь. В руке он держал кривой нож, уже обагренный кровью.

На шум он повернулся – и по его взгляду, по тому, что можно было прочитать в его глазах, граф Алан Сноудон понял, что перед ним не совсем здоровый человек. Не совсем здоровый психически.

Ее Высочество сидела на кровати, с пальцев на ковер падали тяжелые, алые капли.

– Что здесь происходит… – спросил граф.

– Что происходит?! – Амир перешел на английский, видимо, для того, чтобы не понимала Ее Высочество. – Происходит то, что я пригрел змею на груди! Вот ее!

– О чем вы?

– Вот об этом, мистер. Вот об этом.

Нахмурившись, граф достал из кармана платок, платком поднял небольшой диктофон, размером со спичечный коробок. Отличная штука, пишет на стандартную карточку для фотоаппаратов, ридеров-читалок, размером с ноготь большого пальца, но вмещающая до тридцати двух гигабайт информации. Еще десять лет назад такое было доступно только спецслужбам. Но сейчас это можно купить в хорошем магазине электронных товаров, даже не специализирующемся на приборах для слежки. На обратной стороне прибора он заметил какие-то белые следы… поднеся к глазам, понял, что это клей или даже жвачка. Кто-то неумело пытался прикрепить прибор к чему-то.

– Оттуда это у вас?

– Это нашли в воздуховоде. В системе вентиляции. Эта тварь шпионила за мной! Проститутка неблагодарная!

– Сударыня, это правда? – спросил по-русски граф Сноудон.

Женщина посмотрела на него… он впервые видел ее без паранджи. Потом перевела взгляд на мужа и что-то сказала на незнакомом графу языке. Что-то такое, отчего он едва не завизжал от ярости…

– С…а! Тварь! – В бешенстве амир перешел на русский язык, все богатство которого он мог постичь в гвардейской кавалерии. – Тварь, подстилка!

В ярости он схватил женщину за волосы и ударил ее головой об стену. Ее Высочество упала на пол, эмир принялся топтать его ногами, ничуть не стесняясь присутствия постороннего человека. И совершил самую большую в своей жизни ошибку. В восемнадцать лет британский дворянин граф Алан Сноудон забил до смерти сутенера в Париже за то, что тот обижал женщин и издевался над ними…

Поймав руку эмира, граф рванул его на себя, да так, что эмир едва удержался на ногах.

– Прекратите! – сказал он по-английски. – У нас большие неприятности.

Но амиру явно было не до неприятностей. Он ударил графа, высвободившись, отшагнул назад и выхватил пистолет.

– Что вы делаете?! – возмутился граф.

– Вы с ней заодно… – почти утвердительно сказал эмир. В глазах его не было ничего человеческого, только густое, как нефть, безумие…

– О чем вы говорите! Придите в себя. Мой напарник мертв. Капитан Кейн мертв! Я только что видел князя Воронцова, он в городе.

– Воронцова?!

Эмир внезапно перевел ствол пистолета на свою жену.

– Это ты виновата!

Прогремел выстрел. Секунды хватило, чтобы граф выхватил свой пистолет и направил его на эмира.

– Бросьте пистолет!

– Ты с ней заодно. Ты с ней заодно… – Эмир явно повредился умом.

– Бросьте пистолет! Немедленно!

Эмир шатнулся в сторону двери, одновременно наводя пистолет на графа. Но с лейтенантом двадцать второго полка САС в умении быстро стрелять ему не тягаться. Граф дважды нажал на спуск – и Наследник Бухарского трона рухнул навзничь на дорогой ковер с двумя пулями – в плече и в груди…

И только тут лейтенант понял, что он сделал.

Он убил одну из ключевых фигур планировавшегося в Петербурге переворота. Сам убил, своими собственными руками…

Впервые в жизни ему было так плохо. Если бы сейчас в комнату ворвалась полиция или слуги, он бы позволил им себя убить. Наверное.

Вспомнился Кейн. Каин… мало какое имя подходило меньше этому молчаливому и надежному человеку. Он никогда и никого не предавал. Всегда выполнял то, что должен был. Держал слово. Но теперь он, граф Алан Сноудон, жив, а капитан Эдвард Кейн мертв…

И в чем справедливость?

Граф машинально подошел к эмиру, проверил пульс – пульса не было. Готов. Теперь к женщине. Она была еще жива, но дышала неровно… ранение в область грудной клетки, тяжелое. Граф перенес ее на кровать, начал машинально делать все, что положено делать при огнестрельном ранении. С ужасом заметил, что у нее с руки кто-то срезал полоски кожи ниже локтя, одну за другой. Если бы он не занялся чем-то сейчас, чем-то, что нужно этому миру, что принесет в этот мир хоть немного добра, он, наверное, сошел бы с ума в этом помещении с приглушенным светом и двумя трупами…

Он одернул себя. Женщина была еще жива, и он мог что-то для нее сделать.

Ножом он вырезал большой кусок бархата, сложил – не пленка или водопроводный пластырь, какие нужно использовать, но пойдет. Взял нож, начал нарезать бинты…

Перед глазами с хрустом проматывалась, плыла пленка воспоминаний. Вот они на афганской дороге, и Кейн говорит: я не предам тебя, но мне чертовски надоело это все делать. Вот они здесь… он как чувствовал. Наверное, он даже рад тому, что погибнет на той земле, на которой он и родился, – в России. Он был «не тем» человеком для разведки, ему не надо было этим заниматься…

Не надо…

Когда он надавил, чтобы плотная ткань сильнее прижалась к ране, и начал обматывать тампон самодельным бинтом, женщина открыла глаза.

– Лежите. Я перевяжу вас, потом вызову помощь.

Она дернулась, он силой заставил ее лежать.

– Не надо. Он мертв.

– Мертв… – по-русски она говорила чисто.

– Да, мертв… – сказал граф и добавил: – Я убил его…

На несколько секунд женщина закрыла глаза. Он уже начал сомневаться, правильно ли он сделал, что сказал, но вот она их вновь открыла…

– Спасибо…

– Не благодарите.

– Спасибо, – повторила женщина.

Граф затянул бинт потуже.

– Лежите, не вставайте. Я посмотрю, как можно вызвать помощь. В доме есть кто-то?

– Нет… он всех… отослал.

То-то ему показалось, дом как вымер.

– Уходите…

– Что?

– Уходите… я… никому… не скажу…

Черт бы все побрал…

Граф подошел к столу. Вернулся с магнитофоном.

– Сударыня, это ваше?

– Да…

– Давно это у вас?

– Сегодня…

Твою же мать…

– Зачем вы это приобрели?

– Чтобы… поверили…

– Кто поверил, сударыня?

– Ее… Высочество… адмирал… Воронцов…

Граф закрыл глаза. Значит, с ними играют, и черт знает сколько времени. Воронцов знает, и регент, принцесса Ксения знает, и аресты не начались только потому, что им надо выявить всех участников переворота. Как только они выступят, им и конец. Скорее всего, Кронштадт, там они организуют штаб обороны, если выступление будет слишком сильным, переместятся на ударный авианосец и будут организовывать подавление восстания оттуда. Скорее всего, подразделения морской пехоты и морских котиков у них в руках, они и выступят на подавление переворота. Черт… он предупреждал, что отсутствие в их деле людей с флота, из морской пехоты смертельно опасно. В ответ смеялись про «водоплавающих». И досмеялись.

Надо бежать, пока не поздно.

– Послушайте…

– Да, сударыня.

– Я… не скажу… про вас…

– Это уже неважно.

– Слушайте… поселок… Дятлово… Финляндия… дача… Русалка… Сейф… в главной комнате… код… запоминайте… три… один… семь… два… один… пять… Берите все…

– Спасибо… сударыня.

– Аллах… с вами…

Граф сунул в карман пистолет, не вышел, а почти что выскочил за дверь. Быстро прошел в свою каморку… достал сумку… покидал в нее то, что могло пригодиться, включая ключи от арендованной на длительный срок автомашины «Хорьх», припаркованной в Автово на платной охраняемой стоянке. Проверил две пачки денег, русские рубли и рейхсмарки, пачки не толстые и не тонкие, купюры разных номиналов, достаточно, чтобы затеряться и выжить. Достал оба пистолета, и свой и Кейна, проверил их, один сунул за пояс, другой положил в сумку. Возможно, пригодятся…

Рука в кармане наткнулась на какой-то предмет… черт. Это был диктофон, выходя, он сунул его в карман.

Ладно, пусть будет…

Под руку попалась куртка из плотной, непромокаемой ткани, с капюшоном – худи. Единственная чисто английская вещь, какая у него была. Он надел ее и сразу почувствовал себя как в Белфасте или в Лондондерри. Куртка-худи, сумка с самым необходимым и три пистолета. Мысленно он проиграл первые такты русской песни, похожей на марш: «Пожелай мне удачи в бою». Да, это ему пригодится…

Быстро прошел к двери, отодвинул засов – тут на ночь запирали по старинке, именно что на засов. Выглянул во двор, держа наготове пистолет, ничего не увидел. Вышел… опомнился уже на полпути.

Подобрал камень и саданул им в окно. Зазвенело стекло… через несколько минут здесь будет полиция. А его уже здесь не будет…

Но надо спешить…

Улица перед домом была погружена во мрак: кто-то разбил фонарь.

– Ваше Сиятельство…

Граф остановился как вкопанный. Потом медленно повернулся.

Князь Воронцов стоял в двадцати шагах от него у машин. Не было ни наручников, ни полиции, ничего. Он изменился с тех пор, как граф видел его последний раз… его волосы были теперь темно-серого цвета, и он носил коротко постриженную бороду… но все-таки это был он.

– Что вам угодно, сударь?! Я вас не знаю! – громко сказал Сноудон, чтобы немного отвлечь внимание от приготовления к бою.

Граф расстегнул ветровку, и князь сделал нечто подобное. Только на нем был костюм-двойка, и он расстегнул пуговицы пиджака.

– Я предупреждал вас, что, если не оставите злого, ни вас, ни Англии больше не будет! – ответил Воронцов.

Граф отрицательно покачал головой:

– Англия будет всегда, милорд, хотите вы того или нет…

Улицу высветили фары, и граф рванул пистолет, рассчитывая на то, что шум за спиной его врага даст ему хоть немного преимущества. Выстрелы слились один в один. Падая на асфальт и судорожно пытаясь схватить хоть немного воздуха, граф Алан Сноудон услышал истошный женский визг – и это было последнее, что он слышал…


Российская империя
Лисий Нос, недалеко от Санкт-Петербурга
Ночь на 3 марта 2014 года

Лисий Нос. Место по-своему очень примечательное.

С тех пор как Его Величество император Николай Второй запретил использовать Петропавловскую крепость в качестве места для казней, Лисий Нос остался единственным местом, где производились экзекуции жителей столицы. Изначально предназначенное для казней «низкого люда» – аристократов казнили в крепости – со временем это место стало весьма престижным. Был даже роман «Лисий Нос» и стихи, кажется… Рейснер[74], которая чуть сюда не попала. Последние казни были проведены здесь в конце пятидесятых, после чего практика приведения приговоров в исполнение здесь вообще прекратилась. Сейчас государства убивали тайно, словно стыдясь…

Места этого очень боятся, несмотря на то что оно недалеко от Санкт-Петербурга, и при прочем раскладе здесь были бы неплохие дачи. Говорят, что сюда являются тени повешенных в двадцатые, в ходе беспощадной и страшной войны с коммунистической заразой… но я не верю в это. Если человек мертв, он мертв. Вот и все.

Граф Алан Сноудон очнулся от того, что лежал на земле в неудобной позе и все тело ломило. Было светло… до боли светло, и болела грудь. Он закашлялся и почувствовал соленое в горле… кровь.

Но он все еще был жив.

Свет – белесый свет ксеноновых фонарей – светил так, что было больно глазам, и он на секунду подумал, что попал в аварию или его просто сбила машина. Он пошевелился… и свет вдруг погас… но все равно было светло… ночи не было. Белые ночи – он впервые был в это время в Санкт-Петербурге, в имперской столице России, и впервые видел такое. Ни света, ни темноты… что-то среднее… но все равно можно видеть… если бы так глаза не болели.

А они болят.

– Поднимайтесь, граф… Вас ждут великие дела…

Этот голос он знал. Это был голос его врага… того, кого он не убил в Бухаре и кто не убил его на Сицилии. Третий раз – решится, кто и кого…

Он не знал, почему жив сам. И он не знал, почему жив его враг. Рука еще помнила отдачу «кольта», легкого и в то же время мощного пистолета.

– Руку.

Граф протянул руку, и чья-то сильная рука потянула его с земли и поставила на ноги.

– Вот… так.

Обожженными ярким светом глазами граф увидел князя Воронцова. Одного. У него был револьвер крупного калибра в руке, за его спиной была машина. Одна из последних моделей «БМВ», высокая, с хромированным оскалом радиатора. Граф не видел, какая именно.

Князь сделал еще несколько шагов назад и оперся о капот машины, будто давая отдых своим ногам. Откинул барабан револьвера, и начал один за другим менять патроны. Револьвер был странный, с большим и длинным барабаном.

– Какого черта происходит? – немного продышавшись, спросил Сноудон. Дышать было чертовски больно, при каждом вздохе он чувствовал боль.

– Происходит то, что мы оба живы. Пока.

Князь Воронцов ковбойским движением – кистью руки – вернул барабан на место.

– «Смит и Вессон», – прокомментировал он, – модель «Губернатор», четыреста десятый калибр. Но можно стрелять и сорок пятым. Прикупил для дела. Отличная модель для охоты и для самообороны, благо к нему есть резиновые пули.

Резиновые пули.

– Я тоже… попал.

– А как же… – князь сдвинул полу пиджака, – один раз все-таки попали. Бронежилет – великое дело… Мои поздравления, мало кому удавалось попасть в меня. Последний раз это произошло… четырнадцать лет назад. Быстро идет время.

Граф усмехнулся, вызвав новый приступ боли:

– Неправильная… у нас дуэль получилась.

– А дуэли не будет, – серьезно ответил князь, – вы не тот, с кем стоит дуэлировать. Ваша страна никогда не знала честной игры, хотя вы кичитесь тем, что придумали это. Fairy play. Вы проиграли честную игру, сударь, ваша армия разбита, ваш флот на дне. Вы маленький островок в океане, на котором живут люди, вообразившие себя хозяевами мира и отцами современной цивилизации. В то время как вы не более чем ублюдки, которые наносят вред всегда, когда представится такая возможность. Знаете, где мы сейчас?

– ???

– Лисий Нос. Место для экзекуций. Не так уж и давно – если судить историческими мерками – здесь вешали коммунистов. Коммунистов, которых именно вы, господа, бросили в атаку на нашу страну. Вы разбрасывали их, подобно чумным блохам, в надежде, что Россия рухнет. Но не вышло. И сейчас не выйдет…

Граф остался стоять на месте.

– В ваших устах… это звучит особенно убедительно… констебль Александр Кросс[75].

– А знаете, я не стыжусь этого. По двум причинам. Первая: я мстил, мстил за тех, кто погиб в Бейруте. Когда ко мне подошли и предложили… я сначала ответил: нет, это не для меня. Но потом я подумал: а как же те, кто погиб?[76] Кого убили, кто не сможет отомстить сам за себя. А как быть женщинам, которым вспороли животы за то, что они носили в них младенцев не от мусульман? А как же быть детям, которым отрубали руки за то, что они ходили в школу, а не в медресе – знаете, граф, я и это видел своими собственными глазами.[77]

Знаете, в чем разница между нами, милейший граф Сноудон? В моральном