Неведомое (fb2)

Неведомое [L'inconnu] (пер. Переводчик неизвестен)   (скачать) - Камиль Фламмарион

Камиль Фламмарион

Неведомое


От издательства

"Познай самого себя!" — советовал всем, желающим узнать свою судьбу, знаменитый дельфийский оракул. Актуальность этого совета человечество давно уже оценило. Но оценить — это одно, а осуществить на практике — совсем другое.

За последние десятилетия современная наука совершила гигантский прорыв в познании и освоении природной среды. В лице наиболее передовых своих представителей наука вступила в область явлений, именуемую параллельными мирами, иными измерениями, высшими состояниями материи и т. п. И все же, несмотря на это, самой большой загадкой для человека нашей эпохи по-прежнему остается тайна духовно-психической природы человеческого существа.

Откуда берутся двойники и призраки? Что такое душа? Есть ли в человеке самостоятельное духовное начало, независимое от физического тела, и способно ли это "духовное я" продолжать разумное бытие после физической смерти? Существует ли телепатия, и каков внутренний механизм этого загадочного явления?

Это далеко не полный перечень вопросов, поднимаемых в книге французского астронома Камиля Фламмариона.

Изданная в прошлом веке, книга "Неведомое" неоднократно переводилась и издавалась на других языках мира. В самом деле, едва ли можно найти тему, более интересную не только для научных кругов, но и для массового читателя, чем паранормальные способности человеческой психики, проливающие свет на внутреннюю суть духовно-энергетической природы человека. "Неведомое" посвящено именно этой, вечно актуальной и непреходящей проблеме.

На первый взгляд, может показаться, что интересоваться подобными вопросами может только человек, мистически настроенный, "верящий" в чудеса. Однако Камиль Фламмарион отнюдь не принадлежал ни к мистикам, ни к легковерным, в чем легко убедиться с первых же строк его работы. Скорее, наоборот — в анализе целого ряда явлений Фламмарион проявляет чрезмерный скептицизм, отрицая истинность явлений, природа которых ему просто не понятна. Так, французский исследователь не верит в реальность законов астрологии, считая ее лженаукой. В одной из первых глав своей книги он утверждает, что магия и колдовство — это суеверие, а не реально существующее древнее (и могущее быть очень опасным) искусство психоэнергетического воздействия на людей и силы природы, — и это несмотря на то, что примеры колдовского воздействия на людей он приводит в последующих главах своей книги! Многие явления, не имеющие в глазах Фламмариона подтверждения в виде большого числа соответствующих фактов (просто потому, что в силу каких-то причин эти факты оказались исследователю недоступными), безоговорочно относятся французским астрономом в область суеверий. В этом, несомненно, сказывается ограниченность мировоззренческих взглядов и научных познаний Фламмариона. Возможно, его чрезмерный скептицизм объясняется прежде всего уровнем развития науки его эпохи. Так или иначе, но именно этот скептицизм стал основой важнейшей научной проблемы, обозначенной, но так и не решенной в работе К Фламмариона, — проблемы рационального, научного объяснения тех паранормальных явлений, которым, собственно, и было посвящено его исследование. Где же и в чем искать объяснение непостижимым чудесам, происходящим иногда с самыми обычными людьми?

Будучи серьезным, добросовестным исследователем, Фламмарион прекрасно сознавал, что познания традиционной, экпериментально-аналитической науки его эпохи не позволяют понять внутренние механизмы паранормальных психических явлений и объяснить их природу с рациональных позиций. Именно поэтому в заключительной части своей книги Фламмарион делает вывод о том, что "час теорий еще не настал". В действительности же теории, получившие в наше время признание многих передовых ученых, работающих в области парапсихологии, стали известны западному обществу еще при жизни Фламмариона. Эти теории, объяснившие причины и внутренние механизмы многих паранормальных возможностей человеческой психики, были изложены в философских учениях теософии, а позднее — Агни Йоги, или Живой Этики. Создаваемые на протяжении ряда лет нашими великими соотечественниками — вначале Е. П. Блаватской, а затем Николаем и Еленой Рерихами — в сотрудничестве с духовными Учителями легендарной Шамбалы, эти учения изложили самую полную и аргументированную в истории мировой научной мысли концепцию психодуховной природы человека, в основе которой лежит многомерность структуры его организма. Благодаря архаичному пласту эзотерических знаний, существовавших на нашей планете века тому назад (именно они лежали в основе трудов Е. П. Блаватской и Рерихов), а также огромному фактологическому материалу, накопленному экспериментальной западной наукой, ученые нашей эпохи смогли понять внутренние механизмы не только таинственных и непонятных явлений, нередко происходящих с людьми в экстремальных ситуациях, но и столь необычных способностей, как ясновидение, яснослышание, телепатия и т. п.

Каково же истинное объяснение паранормальных феноменов, описываемых в книге французского исследователя?

Практически все паранормальные явления человеческой психики объясняются прежде всего многомерностью человеческого существа, сопричастностью духовной природы человека иным планам бытия. Сегодня утверждение эзотерической философии о том, что организм человека состоит не только из видимого физического тела, но и из невидимых физическим зрением тонкоматериальных компонентов никому не кажется необычным. Опыты по выделению астрального тела сенситивами и медиумами и по изучению его свойств и способностей происходят теперь во многих лабораториях мира. Изучением многомерной структуры человеческого организма занимались столь известные российские ученые, как Барадюк, Охатрин, Искаков, Чернецкий, Сафонов, Мартынов, Гаряев и другие. Многие современные ученые, как отечественные, так и зарубежные (среди них Р. Моуди, Ч. Файе, А. Ландсберг, Л. Уотсон, К Озиз, Ш. Карагулла, Д. Эйзенбуд, Э. Каб-лер-Росс и другие), разделяют концепцию о существовании в физическом теле каждого человека тонкоматериального двойника — тонкого, или астрального, тела, носителя жизненного начала. Именно этот тонкоматериальньй двойник, становясь видимым при особых условиях, является "виновником" большинства "мистических" явлений и манифестаций, — двойников, призраков, привидений и т. п. Способностью тонкого тела человека, оказавшегося в экстремальной ситуации, к самостоятельным проявлениям и, более того, — к путешествиям в пространстве и во времени объясняется и явление двойников умирающих людей их родственникам и друзьям. Из эзотерических источников известно, что при уходе человека с физического плана и завершении земного цикла его бытия кармические связи, существующие между ним и близкими ему людьми, активизируются с особой силой. В этот момент кармические энергии, связывающие близких людей, заставляют астральное тело умирающего мгновенно переноситься сквозь пространство и время физического плана, чтобы попрощаться и подать весть о своем уходе любимому человеку. Эта весть может быть воспринята родственниками и друзьями уходящих из жизни людей по-разному. Некоторые видят призраки умирающих, другие слышат их голоса, третьи видят их во сне, но суть одна — духовное начало человека, завершающего земной цикл своего существования, способно общаться с близкими людьми на духовном и мысленном уровне. Впрочем, астральное тело человека становится способным к путешествиям в пространстве не только на грани перехода в мир иной. В своей работе Фламмарион приводит интереснейшие случаи "призрачного" путешествия людей в астральном теле и во время сновидений и особых "сомнамбулических" трансов. Все эти факты убедительно свидетельствуют в пользу правоты теории многомерности человеческого организма и способности тонкого тела человека к самостоятельным разумным действиям.

Однако какими бы аргументированными и интересными ни были эзотерические учения — прошло немало времени, прежде чем они были поняты и усвоены сознанием западных исследователей. Далеко не все европейские и американские ученые смогли понять и по достоинству оценить эзотерические философские учения сразу же после их появления. К числу умов, скептически настроенных в отношении древней мудрости эзотеризма, принадлежал и Фламмарион. Знакомый с некоторыми положениями восточного эзотеризма (правда, в искаженном виде, как это следует из его ссылок на "таинственные теории" в "Неведомом"), Фламмарион не принял объяснение парапсихологических феноменов, даваемое эзотерическими источниками, — и в этом глубоко ошибся. Пройдут годы — и ученые нашей эпохи докажут правоту древних теорий на конкретных фактах, в ходе строго научных экспериментов. Но вот что интересно. Даже не разделяя концепций, излагаемых эзотерическими учениями, Фламмарион выдвигал свои версии объяснений изучаемых им феноменов, удивительно напоминающие те самые восточные теории, которым он не доверял! Создается такое впечатление, что, даже не поняв суть восточного эзотеризма (а возможно, просто не ознакомившись с его подлинными источниками), французский астроном все же чисто интуитивно приходил к тем же выводам, к которым пришли за много тысячелетий до него восточные мудрецы и философы, поколения которых в течение многих веков изучали духовно-психическую природу человека.

Фламмарион, не знакомый с восточными эзотерическими учениями, все же интуитивно понимал суть внутренних механизмов паранормальных явлений, описываемых в его работе. Не имея возможности объяснить необычные психические явления, французский исследователь тем не менее был убежден в том, что душа человека наделена огромным психоэнергетическим потенциалом, о котором современная ему наука еще не знала. Кропотливо и тщательно собранные им в книге "Неведомое" факты убедительно подтверждают неисчерпаемость психодуховных возможностей человека.

Работа Камиля Фламмариона блестяще выполнила свое назначение — устремлять сознание современников за пределы известного и на конкретных жизненных фактах доказывать безграничность духовных возможностей человека.

Изданная более ста лет тому назад, книга "Неведомое" и по сей день не утратила своей актуальности и научной ценности. На работу Фламмариона ссылаются, приведенные им факты используют в своих исследованиях многие ученые, работающие в областях психологии, парапсихологии, танатологии, реаниматологии и других отраслях науки. В среде западных ученых Фламмарион и немногие его единомышленники стали настоящими первопроходцами, проложившими западной науке дорогу в то великое и увлекательное Неведомое, имя которому — человеческая душа.


Н. Ковалева


Предисловие

Непрестанные и всесветные стремления мыслящего человечества, благоговейное почитание умерших, прирожденное понятие о вечной Справедливости, сознание нашей совести и нашего разума, жалкое несоответствие земных судеб с математическим порядком, управляющим вселенной, грандиозное, ошеломляющее представление о бесконечном и о вечности, — а вместе с тем гнездящаяся в глубине нашего мышления тождественность нашего "я", непоколебимая, невзирая на беспрестанные изумления и превращения мозгового вещества, — все это укрепляет в нас убеждение о существовании души как индивидуальной сущности и уверенность в том, что она переживет разрушение нашего телесного организма, словом, уверенность в ее бессмертии. Однако научным путем это не доказано; напротив, физиологи проповедуют, что мышление есть функция мозга, что без мозга нет и мысли, наконец, что все умирает вместе с нами. Существует противоречие между идеальными стремлениями человечества и так называемой позитивной наукой.

С другой стороны, можно утверждать только то, что познал, и знать можно только то, чему учился. Одна наука прогрессирует в современной истории человечества. Она перевернула мир, хотя ей редко воздают должную справедливость и благодарность. Ведь только ею мы ныне живем интеллектуально и даже материально. Одна она способна просвещать нас и управлять нами.

Предлагаемый труд есть опыт научного исследования вещей, обычно считающихся чуждыми науке и даже смутными, сказочными и более или менее фантастическими.

Я хочу доказать, что эти факты существуют. Я постараюсь применить методы научного наблюдения к изучению и анализу таких явлений, которые постоянно были отодвигаемы в область сказок, в область таинственного и сверхъестественного, и выяснить, что эти факты порождаются силами, пока еще неизвестными, и принадлежат к миру невидимому, но не сказочному, хотя иному, чем тот, который подчинен нашим чувствам.

Однако рациональна ли эта попытка? Логична ли она? Увенчается ли она какими-нибудь результатами? Не знаю. Но она, во всяком случае, интересна. И если б она только навела на путь познания свойств души человеческой и к научному доказательству того, что душа переживает тело, — то и это уже будет таким успехом, выше которого еще не достигала постепенная эволюция всех других наук вкупе.

Разум человеческий может принимать за несомненное лишь то, что доказано. Но, с другой стороны, мы не имеем права ничего отрицать заранее, потому что свидетельство наших чувств несовершенно и обманчиво.

Мы обязаны приступать ко всякому предмету изучения без всяких предвзятых идей, мы должны быть склонны допускать то, что будет доказано, но только это и допускать. Вообще во всех предметах, касающихся телепатии, видений, зрения на расстоянии, внушения, вещих снов, магнетизма, психических манифестаций, гипнотизма, спиритизма и т. п.,- поражаешься, как мало до сих пор просвещенная критика вдавалась в исследование этих предметов и какое нелепое скопление глупостей принималось за истину. Но применим ли метод научного исследования к этим предметам? Вот что мы первым делом должны определить.

В принципе мы ничему не должны верить без доказательств.

На свете существуют только два метода: метод схоластической науки, которая устанавливала известные истины apriori, и уже с этими истинами должны были соображаться факты, — и метод новейшей науки со времени Бэкона, исходящий из наблюдения явлений и создающий теорию лишь, на основании этих наблюдений. Само собой разумеется, что здесь я намерен держаться второго способа.

Характер этого труда, несомненно, будет научным. Я не затрагиваю все то, что кажется мне недостаточно проверенным опытом и наблюдениями.

Многие говорят: "К чему доискиваться? Все равно ничего не узнаете. Это неисповедимые тайны". Всегда существовали люди, предпочитавшие невежество знанию. При таком способе рассуждения и действия мы так ничего бы и не узнали.

Другие лицемерно возражают, что таинственные науки заставляют нас пятиться назад, в средние века, вместо того, чтобы двигать наше знание вперед к лучезарной будущности, подготовляемой современным прогрессом. Но, в сущности, разумное изучение этих явлений настолько же неспособно отодвинуть нас во времена колдовства, как, например, изучение астрономических явлений не может заставить нас вернуться вспять к временам астрологии. Дело в том, что три четверти рода человеческого состоит из людей, не умеющих понимать такие изыскания и не умеющих мыслить самостоятельно. Оставим же их в стороне с их поверхностными суждениями, лишенными всякой действительной цены.

Я давно уже занимаюсь этими вопросами в часы, свободные от астрономических трудов. На днях мне попалась на глаза моя старая карточка "члена Парижского общества спиритических исследований" с подписью Аллана Кардека. Она помечена 15 ноября 1861 года.

Более четверти века я следил за большей частью этих явлений, наблюдаемых на всем земном шаре, и мне всегда казалось, что они заслуживают изучения в духе беспристрастного исследования. Быть может, именно вследствие этого долгого личного опыта меня убеждали самым настоятельным образом издать эту книгу.

Очень вероятно также, что привычка к наблюдениям и опытам служит ручательством большей достоверности, чем те неопределенные приблизительные сведения, какими обыкновенно довольствуются в обыденной жизни.

Но я долго колебался. Может быть, еще не пришло время? Достаточно ли все подготовлено? Созрел ли плод?

Как бы то ни было, а начать все-таки не мешает. Зародыш разовьется впоследствии, с течением веков.

Итак, предлагаемый труд есть книга изысканий, задуманная и написанная исключительно с целью познать истину, не принимая в расчет ходячих идей, с полной независимостью духа и с абсолютным равнодушием к общественному мнению.

Надо сознаться, что если труд этот интересен, даже увлекателен с точки зрения исследования неведомых истин, — все же он крайне неблагодарен с точки зрения этого пресловутого общественного мнения. Все или почти все осуждают людей, посвящающих свое время этому предмету. Представители науки думают, что это предмет не научный и что жалко терять попусту время. Наоборот, люди, слепо верящие в реальность спиритического общения, вещих снов, предчувствий и прочих необычных явлений, находят, что в эту область не следует вносить критический дух анализа и исследования. Но если бы даже этот труд прибавил хоть небольшой камушек к зданию человеческих познаний, — я и тогда почел бы себя достаточно вознагражденным.

Любопытно, что всякое свободное искание истины, в сущности, почему-то неприятно всем и каждому, — у каждого человека в мозгу таятся свои предрассудки, от которых ему трудно отрешиться.

Если я, например, заявлю, что бессмертие души, уже давно проповедуемое философами, скоро будет доказано психическими науками экспериментальным путем, то любой скептик посмеется надо мной.

Если же я скажу, напротив, что спирит, призывающий Сократа или Ньютона, Архимеда или св. Августина к своему столику и воображающий, что беседует с ними, жертва иллюзии, то целая партия, пожалуй, забросает меня каменьями.

Но, повторяю, не будем обращать внимания на эти разнообразные воззрения.

К чему приведет такое изучение психических загадок? — спросят меня.

К доказательству того, что душа существует и что надежда на бессмертие — не пустая химера.

"Материализм" — гипотеза, совершенно несостоятельная с тех пор, как мы лучше узнали "материю". Материя уже не представляет прочной точки опоры. Тела состоят из миллиардов подвижных, невидимых атомов, которые не соприкасаются между собой и находятся в постоянном движении друг вокруг друга; эти атомы, бесконечно малые, сами считаются теперь центрами силы. Где же материя? Она исчезает и уступает место динамизму.

Интеллектуальный закон управляет вселенной, а в ее организме наша планета является лишь скромной частицей: это закон прогресса. Изучение вселенной показывает нам существование определенного плана и цели, причем они не исключительно направлены на обитателя нашей планеты. Закон прогресса, управляющий жизнью, физическая организация этой самой жизни, взаимное влечение полов, бессознательный инстинкт растений, птиц, насекомых, направленный к продолжению рода, наконец, главные факты естественной истории — все это доказывает, как говорит Эрштед, что "существует разум в природе".

Рассматривая явления обыденной жизни, мы видим, что мысль существует лишь в мозгу человека и животных. Отсюда физиологи вывели заключение, что мысль есть свойство, продукт мозга. Утверждают, что помимо мозга нет и мысли.

Между тем ничто не дает нам права утверждать, что сфера наших наблюдений универсальна, что обнимает все возможности в природе, во всех мирах.

Никто не в праве утверждать, что мысль не может существовать помимо мозга.

Если б один из миллионов микробов, обитающих в нашем теле, попытался сообщить свои впечатления, плавая в крови наших артерий, и жил, пожирая наши мускулы, пронизывая наши кости, странствуя по различным органам нашего тела, с головы до ног, — мог ли бы он сомневаться, что это тело, как и его собственное, управляется органическим единством.

Ну вот, и мы находимся в таком же положении по отношению к звездной вселенной.

Солнце, гигантское сердце своей системы, источник жизни, сияет в очаге планетных орбит, и само тяготеет в звездном организме, еще более обширном. Мы не в праве отрицать, что мысль может пребывать в пространстве и управлять этими движениями, как мы управляем движениями наших рук и ног. Инстинктивная энергия, управляющая живыми существами, силы, поддерживающие биение нашего сердца, обращение нашей крови, дыхание наших легких, функции наших органов, — не существуют ли они в ином виде в материальной вселенной, управляя условиями существования несравненно более важными, чем наши? Если бы, например, потухло солнце или расстроилось бы движение Земли, то погибло бы не одно человеческое существо, а все население земного шара, не говоря о других планетах.

В космосе существует динамическое начало, невидимое и неосязаемое, разлитое по всей вселенной, не зависящее от видимой и весомой материи и действующее на нее. И в этом динамическом элементе зиждется разум выше нашего.

Да, конечно, мы мыслим посредством мозга, точно так же, как видим глазами, слышим посредством органа слуха; но не мозг наш мыслит и не глаза видят. Можно ли, например, поставить в заслугу зрительной трубе то, что она различает каналы на Марсе? Глаз есть орган. Мозг — такой же орган.

Психические загадки не так чужды проблемам астрономическим, как многим это кажется. Если душа бессмертна, если на небе — ее будущая отчизна, то познание души не может остаться чуждым познанию неба. Разве бесконечное пространство не есть область бессмертия? Поэтому немудрено, что астрономы всегда жаждали уразуметь, исследовать, познать истинную природу человека и мироздания. Нельзя ставить в вину директору Миланской обсерватории Скиапарелли, усердному наблюдателю Марса, профессору Целльнеру из Лейпцигской обсерватории, Круксу, бывшему астрономом прежде, чем стать химиком, профессору Рише, Уал-лэсу, Ломброзо и другим ученым то, что они пытались познать истинную природу наблюдаемых ими явлений. Истина — едина, и все заключено в пределах природы.

Осмелюсь прибавить, что для нас не было бы даже большого интереса в изучении звездной вселенной, если б мы были уверены, что она навеки останется нам чуждой. Бессмертие в светилах небесных кажется мне логическим дополнением астрономии. Чем могло бы интересовать нас небо, если б мы жили на земле один лишь день?

Психические науки очень отстали от наук физических. У астрономии был свой Ньютон, биология остановилась на Копернике, а психология имела только Птоломеев и Гипархов. Все, что мы можем сделать теперь, — это собирать наблюдения, приводить их в систему и помогать первым шагам новой науки.

Но мы еще далеки от создания теорий. Прежде всего важно удостовериться, действительно ли существуют явления, о которых идет речь. Сначала констатируем факты, теории явятся уже потом. Эта книга будет состоять главным образом из наблюдений, примеров, свидетельств, удостоверений. Как можно меньше предположений. Важно накопить возможно большее количество доказательств, с тем, чтобы получить уверенность в существовании подобного рода фактов. Мы попытаемся методически подбирать явления, группируя их по аналогии друг с другом и пытаясь найти им объяснение. Эта книга не роман, а сборник документов, тезисов научного исследования.

Наша программа известна. Всякий, кто пожелал бы следовать за нами, убедится, что если у предлагаемого труда есть какая-нибудь заслуга, то она заключается именно в искренности. Мы желаем убедиться, что таинственные явления, свидетелем которых, начиная с глубокой древности, было человечество, действительно существовали, и мы не имеем иной цели, кроме поиска истины.


Глава первая

Недоверчивые

Множество людей одержимы странной близорукостью, и свой узкий горизонт принимают за пределы вселенной. Всякие новые открытия, всякие новые идеи пугают их, приводят в ужас. Им не хочется, чтобы хоть в чем-нибудь изменился обычный строй вещей. История прогресса человеческих знаний является для них мертвой буквой.

Смелость мыслителей, изобретателей, реформаторов кажется им преступной. Они, вероятно, воображают, что человечество всегда было таким, как теперь; они не помнят ни каменного века, ни открытия огня, ни изобретения жилищ, перевозочных средств, железных дорог, ни великих побед, одержанных человеческим разумом, ни открытий науки. Натура этих господ напоминает рыб или моллюсков. Спокойно сидя в своих мягких креслах, они сохраняют невозмутимое самодовольство. Они совершенно неспособны допустить то, чего сами понять не могут. Во все века, во всех стадиях цивилизации можно встретить таких людей, спокойных, невозмутимых, не лишенных, однако, чванства, которые напрямик отрицают все, еще не изведанное. Если проследить историю, то натолкнешься на множество подобных примеров.

Школа Пифагора, отрешившись от ходячих представлений о природе, возвысилась до открытия суточного движения нашей планеты. Что общественное мнение всполошилось и возмутилось этой гениальной идеей, это еще понятно: нельзя требовать от слона, чтобы он вспорхнул на орлиное гнездо. Но такова сила пошлых предрассудков, что многие, даже просвещенные, умы оказались неспособными возвыситься до этого понятия: таковы Платон и Архимед, хотя они и были блестящими мыслителями.

Мало того, астрономы Гиппарх и Птоломей не могли удержаться от смеха над такой нелепостью. Птоломей называет теорию вращения Земли забавной: "Чтобы Земля вращалась! Да пифагорейцы просто с ума сошли, у них у самих, верно, голова идет кругом!"

Сократ принужден был выпить яд из-за того, что отрешился от предрассудков своего века. Анаксагор подвергся преследованиям за то, что посмел утверждать, что Солнце больше Пелопоннеса. Две тысячи лет спустя Галилея преследуют современники за то, что он смел провозглашать необъятность вселенной и ничтожность нашей планеты. Искание истины движется медленными шагами, но страсти и интересы, затуманивающие рассудки людские, остаются неизменными.

И сомнения все не прекращаются, несмотря на множество доказательств в новейшей астрономии. У нас имеется в наших библиотеках любопытное сочинение, изданное в 1806 году и специально направленное против теории вращения Земли: автор его чистосердечно уверяет, что никогда не поверит, что Земля вертится, как каплун на вертеле. Этот почтенный каплун был, однако, очень умный человек (что иногда не ограждает от невежества); его звали Мерсье, и он был членом Института.

Я лично присутствовал на заседании Академии Наук, когда Демонсель демонстрировал фонограф Эдиссона перед ученым собранием. Во время демонстрации аппарат послушно принялся рапортовать фразу, занесенную на его валик. Тогда один академик, пожилых лет, с умом, начиненным, пропитанным традициями классической культуры, пришел в благородное негодование и, бросившись на представителя Эдисона, чуть не задушил его, восклицая: "Негодяй! Мы не позволим себя морочить какому-то чревовещателю!" Это был член Института Бульо, а происходила эта сцена 11 марта 1878 года. Однако академик не успокоился: полгода спустя в подобном же заседании он счел долгом объявить, что, благодаря скрупулезному исследованию вопроса, он укрепился в своем мнении насчет чревовещательства. Словом, по его взгляду, фонограф — не более, как акустическая иллюзия.

Когда Лавуазье произвел анализ воздуха и открыл, что он главным образом состоит из двух газов — кислорода и азота, то это открытие взбаламутило немало умов, даже самых положительных и уравновешенных. Многие члены Академии Наук, в числе которых оказался известный химик Боме (изобретатель ареометра), твердо веря в исконные четыре стихии древней науки (огонь, воздух, вода и земля. — Прим. ред), энергично восстали против Лавуазье. Теперь же всякому известно, что эти стихии, так свято охраняемые, вовсе не существуют, и что правыми оказались новейшие химики, разложив на составные части воздух и воду.

[В данном случае К Фламмарион не совсем прав. Дело в том, что под "стихиями" в древних (особенно эзотерических) учениях понимались не обычные химические элементы трехмерного, физического плана бытия, а основные тонкоматериальные компоненты, составляющие невидимую основу проявленного плотноматериального мира. Согласно эзотерическим учениям, данные стихии имеют преимущественно астрально-эфирную природу. — Прим. ред.]

Что касается огня, или флогистона, который, по мнению Боме и его современников, исполнял роль deus ex machina в природе и в жизни, то он существовал только разве в воображении мудрых профессоров".

[" В древнейших философских учениях понятие "огонь" относилось не к "физическому" пламени, то есть обычному процессу горения, а к невидимой, сакральной тонкоматериальной основе бытия, — Прим. ред.]

Сам великий химик Лавуазье попал в категорию скептиков, отрицающих новые открытия, так как представил в Академию ученый доклад с целью доказать, что камни не могут падать с неба. А между тем падение аэролита, по поводу которого он представил этот официальный доклад, было прекрасно наблюдаемо во всех подробностях: видели и слышали взрыв болида, видели падение аэролита, подняли его раскаленным, представили затем на рассмотрение Академии, и Академия через посредство своего докладчика объявила, что это вещь невероятная и недопустимая.

Я вовсе не намерен бросать камни в Лавуазье или в кого бы то ни было, — я только восстаю против тирании предрассудков. Люди не верили, не хотели верить, чтобы камни могли падать с неба. Это казалось противным здравому смыслу. Например, Гассенди был одним из самых независимых и просвещенных ученых XVII столетия. В 1627 году в Провансе упал аэролит весом в 30 килограммов при совершенно ясной солнечной погоде; Гассенди видел этот камень, прикасался к нему, рассматривал — и все-таки приписал его происхождение неведомому вулканическому извержению.

Профессора-перипатетики времен Галилея с апломбом утверждали, что на Солнце не может быть пятен.

Фигуры на Брокене, фата-моргана, миражи отрицались множеством разумных людей до тех пор, пока они не были объяснены строго научно.

История прогресса науки показывает нам постоянно, что великие и плодотворные результаты иногда проистекают из самых простых и будничных наблюдений. В области научных исследований ничем нельзя пренебрегать. Какой удивительный переворот произошел в современной жизни благодаря электричеству: телеграф, телефон, электрическое освещение; быстрые, легкие моторы и так далее. Не будь электричества, народы, города, нравы были бы совсем другими. А между тем колыбель этой благодетельной феи была скромно скрыта в первых, едва брезжущих лучах зарождающейся зари. В ней можно было различить лишь мутный зародыш; честь и слава прозорливым глазам, сумевшим уловить его и обратить на него внимание всего мира.

Все, конечно, помнят знаменитый бульон из лягушек, приготовленный для г-жи Гальвани в 1791 году. Гальвани женился на хорошенькой дочери своего бывшего профессора, Лючии Галеоцци, и нежно любил ее. Она заболела чахоткой и умирала в Болонье. Врач предписал ей питательный бульон из лягушек, кушанье очень вкусное, надо заметить. Гальвани непременно пожелал приготовить его собственноручно. Сидя на своем балконе, он очистил несколько штук лягушек и развесил их нижние конечности, отделенные от туловища, на железную решетку балкона при помощи медных крючков, употреблявшихся им при опытах. Вдруг он заметил с немалым удивлением, что лапки лягушек конвульсивно содрогаются каждый раз, когда случайно прикасаются к железу балкона. Гальвани, бывший в то время профессором физики в Болонском университете, подметил это явление с редкой сметливостью и вскоре открыл все условия для его воспроизведения.

Если взять задние лапки со снятой кожей, можно заметить чресленные нервы. Обернув обнаженные нервы лапок в жесть и поставив сами лапки на медную полосу, надо привести жестяную пластину в соприкосновение с медной. В результате мускулы лапок сократятся и пластинка, в которую они упираются, опрокидывается с порядочной силой. Вот опыт, на который Гальвани напал совершенно случайно; отсюда открытие, носящее его имя — гальванизм, впоследствии породившее Вольтов столб, гальванопластику и другие применения электричества.

Наблюдения болонского физика были встречены хохотом, и только несколько серьезных ученых оказали им должное внимание. Бедный ученый сильно огорчился: "На меня нападают, — писал он в 1792 году, — две совершенно различные секты: ученые и невежды. И те и другие смеются надо мной и называют лягушачьим танцмейстером. А между тем я убежден, что открыл одну из сил природы".

Примерно в то же время Академия Наук и медицинский факультет в Париже настойчиво отрицали животный магнетизм. Убедить их (да и то еще с грехом пополам) могла только замечательная безболезненная операция, сделанная Жюлем Клокэ, удалившим раковую опухоль на груди у женщины, предварительно замагнетизированной. Такие же затруднения и сомнения встретило открытие кровообращения.

Почти всех изобретателей постигает та же участь, — изобретателя пароходов, газового освещения, железных дорог и т. п. При начале строительства железных дорог некоторые инженеры утверждали, что паровики не смогут двигаться, и что колеса их будут вращаться, не сходя с места. В палате депутатов в 1838 году Араго охлаждал рвение сторонников нового изобретения, говорил о косности материи, об упорстве металлов, о сопротивлении воздуха. "Скорость будет велика, очень велика, но не настолько, как надеются. Это не пустые слова. Толкуют о развитии транзита. В 1836 году общий доход с транзита во Франции равнялся 2803000 франков. Если бы весь транзит производился при помощи рельсов и локомотивов, то эта сумма в 2803000 франков сократилась бы до 1502000 франков. Это составило бы в год на 1751000 франков меньше прежнего дохода. Страна потеряла бы две трети общей стоимости транспорта при посредстве ломовых. Остерегайтесь воображения, — это сумасшедший, забравшийся в ваш дом! Два параллельных железных прута не дадут новой физиономии Гасконским ландам"! И вся речь была в том же тоне. Как мы видим, когда дело касается новых идей, то самые просвещенные умы могут впасть в заблуждение.

А вот отзыв Тьера: "Допускаю, — говорил он, — что железные дороги представят некоторые выгоды для перевозки пассажиров, если только движение ограничится несколькими короткими линиями, сходящимися к большим городам, как, например, Париж. Длинных протяжений вовсе не нужно". Прудон говорил: "Пошло и смешно воображать, будто железные дороги могут содействовать циркуляции идей".

В Баварии Королевская медицинская коллегия на соответствующий запрос отозвалась, что железные дороги, если они осуществлятся, принесут величайший вред народному здоровью, потому что такое быстрое движение вызовет у пассажиров сотрясение мозга и головокружение; поэтому рекомендуется огородить путь по обе стороны досками такой же вышины, как вагоны.

Когда появился проект установки подводного кабеля между Европой и Америкой в 1853 году, один из выдающихся авторитетов по физике, Бабине, член Института, писал в "Revue des deux Mondes": "Я не могу серьезно отнестись к этой затее; одной теории течений достаточно, чтобы доказать полную невозможность установить подобное сообщение, если даже не принимать в расчет токов, которые устанавливаются сами по себе в длинном электрическом проводе и которые очень чувствительны в коротком сообщении между Довером и Калэ. Единственное средство соединить Старый Свет с Новым — это установить сообщение через Берингов пролив, или же через острова Фероэ, Исландию, Гренландию и Лабрадор (!)".

В Англии Королевское общество отказалось в 1841 году напечатать крайне важный доклад знаменитого Джуля, изобретшего вместе с Май-ером термодинамику; а Томас-Ионг, открывший вместе с Френелем световые волны, был поднят на смех лордом Брумом.

В Германии тот же Майер, увидев, с каким насмешливым скептицизмом официальные ученые встретили его бессмертное открытие, усомнился в самом себе и выбросился из окна (к счастью, оставшись при этом в живых). Немного позже академики встретили его с распростертыми объятиями. Знаменитого электрика Ома соотечественники-немцы принимали за сумасшедшего.

А как не помнить нам, астрономам, как было встречено изобретение телескопа!

Подобных примеров можно насчитать до бесконечности… Прибавлю слова одного известного писателя, занимавшегося историей этих явлений: "Такие скептики, такие тормозы встречаются всюду, во всех отраслях общественной деятельности, в науке, в искусстве, в промышленности, в политике, в администрации и т. д., они приносят даже некоторую пользу в своем роде: это просто вехи, которыми намечается путь прогресса".

Огюст Конт и Литтре, по-видимому, определили окончательный путь для науки, ее "позитивистское" направление. "Будем допускать только то, что мы видим, к чему прикасаемся, что слышим, — словом, что действует непосредственно на чувства: нечего стараться познавать непознаваемое", — уже полстолетия этот принцип составляет руководящее правило для науки.

Но вот в чем дело. Анализируя впечатления наших чувств, мы убеждаемся, что они нас очень часто обманывают. Мы видим, что солнце, луна и звезды вращаются вокруг нас, — это неверно. Нам кажется, что солнце поднимается над горизонтом, — в сущности, оно под ним. Мы слышим гармоничные звуки, — на деле же воздух переносит лишь волны, беззвучные сами по себе. Мы любуемся эффектом света и красок, оживляющих в наших глазах роскошное зрелище природы, — на деле нет ни света, ни красок, а есть только бесцветные колебания эфира, которые, поражая наш оптический нерв, дают нам ощущение света. Мы обжигаем себе ногу на огне, — только в мозгу нашем отражается ощущение боли. Мы говорим о холоде и жаре, — во вселенной нет ни холода, ни жары, а только одно движение. Итак, наши чувства обманывают нас насчет действительности. Ощущение и действительность — две вещи разные.

Но это еще не все. Наши жалкие пять чувств вдобавок еще и недостаточны для познания окружающего. Они позволяют нам ощущать лишь самое незначительное число движений, составляющих жизнь вселенной. Чтобы дать об этом понятие, повторяю то, что я уже писал в своей книге "Lumen". Между последним акустическим ощущением, воспринятым нашим ухом благодаря 36850 колебаниям в секунду, и первым оптическим впечатлением, воспринятым нашим глазом посредством 400 000 000 000 000 колебаний в продолжение той же единицы времени, мы ничего не можем ощущать. Это — огромный промежуток, в котором наши чувства бездействуют. Будь у нас другие струны на нашей лире — десять, сто, тысяча, — то гармония природы передавалась бы нам более полно, приводя эти струны в колебание. Следовательно, с одной стороны, наши чувства обманывают нас, а с другой — их свидетельства недостаточны. Значит, ими нечего особенно гордиться и выставлять в качестве отправного принципа какую-то мнимую "позитивную философию".

Конечно, нам поневоле приходится пользоваться тем, что мы имеем. У нас всего один светоч, да и тот неважный; но потушить его значило бы остаться совсем в потемках. Напротив, — надо установить в принципе, что разум, или, если угодно, суждение всегда и во всем должны быть нашими руководителями. Вне этого ничего нет. Но не будем замыкать науку в тесный круг. Возвращаюсь опять к Огюсту Конту, потому что он — основатель новейшей школы и является одним из выдающихся умов нашего века. И тем не менее он ограничивает сферу астрономии тем, что было известно в его время. Но это просто нелепо. "Мы еще постигаем, — говорил он, — возможность изучить форму светил, их расстояние от Земли, — их движения, но нам никогда не удастся изучить какими-либо средствами их химический состав". Знаменитый философ умер в 1857 году. А пять лет спустя спектральный анализ как раз познал химический состав светил и распределил звезды по классам, соответственно их химическому составу. Ведь точно так же астрономы XVII столетия упорно утверждали, что может существовать только семь планет. Но что было неизвестно еще вчера, становится истиной завтра.

По справедливости, однако, не надо забывать, что все эти обструкции, тормозы и сопротивления отчасти извинительны. Ведь вначале никогда не бываешь уверен в реальности и ценности вещей новых. Первые пароходы ходили плохо и были хуже парусных судов. Первые газовые рожки светили прескверно и вдобавок воняли. Первые проявления электричества были как-то несуразны. Железные дороги сбивали с толку. Зачастую новые явления, малоизвестные, необъяснимые, кажутся сбивчивыми, смутными, трудно поддающимися анализу. Какие затруднения должен был вынести животный магнетизм, прежде чем достиг положения научной истины! Как возмутительно эксплуатировали его шарлатаны, потешаясь над легковерием публики! В магнетических явлениях, как и в спиритических, практиковалось множество обманов, надувательств, гнусного фокусничества, не говоря уже о глупцах, плутующих с целью "позабавиться". Вот почему можно отчасти извинить осторожность людей науки.

Недавнее открытие рентгеновских лучей, открытие такое невероятное и странное по его существу, должно было бы просветить нас насчет крайней ограниченности поля наших обычных наблюдений. Видеть сквозь непрозрачные предметы! Проникнуть глазом внутрь запертого сундука! Различать кости руки, ноги, туловища сквозь плотные ткани тела и одежду! Подобное открытие, бесспорно, идет вразрез с известными до сих пор истинами. Этот пример, несомненно, является одним из самых ярких и красноречивых доводов в пользу той аксиомы, что наука не должна утверждать, будто действительность останавливается на границе наших знаний и наших наблюдений.

А телефон, передающий речь не путем звуковых волн, а путем электрического движения! Если бы мы могли переговариваться при помощи звуковой трубы между Парижем и Марселем, то нашему голосу потребовалось бы три с половиной минуты, чтобы дойти до назначения; столько же понадобилось бы и тому, с кем мы переговариваемся. Так что на слова: "Кто говорит?", брошенные в телефон, ответ был бы получен только через 7 минут. Этого на самом деле нет, и телефон настолько же "нелеп", как и Х-лучи, с точки зрения наших прежних понятий, какими они были до этих открытий.

Я уже говорил о пяти органах, или вратах, сквозь которые мы воспринимаем впечатления: зрение, слух, обоняние, вкус и осязание. Эти пять врат доставляют нам весьма ограниченный доступ во внешний мир, в особенности последние три. Ухо и глаз проникают еще довольно далеко, но, в сущности, почти один только свет приводит нас в общение со вселенной.

Мы живем в пространстве с тремя измерениями. Существа, которые жили бы в пространстве с двумя измерениями, например, на поверхности круга, на плоскости, знали бы геометрию только о двух измерениях; они не могли бы перейти через линию, ограничивающую круг или квадрат, и были бы заточены в этих пределах, не имея возможности выйти оттуда. Дайте им третье измерение со способностью двигаться в нем — тогда они просто перешагнут через ограничивающую их линию, не прервав и даже не коснувшись ее. Шесть поверхностей закрытого покоя (четыре стены, пол, потолок) держат нас в заключении; но допустим существование четвертого измерения, присвоив себе способность жить в нем: мы выйдем из своей тюрьмы с такой же легкостью, с какой человек перешагнул бы через линию, начертанную на земле. Мы не в состоянии представить себе этого измерения, точно так же, как человек, живущий в плоскости, не мог бы представить себе кубического измерения. Однако мы не в праве утверждать, что такового не существует.

Есть даже в обычной природе известные явления, способности и чувства, непонятные для человека. Как могут ласточки и перелетные голуби находить свои старые гнезда? Как может собака вернуться домой за несколько сот верст по дороге, никогда ею не виданной? Как удается змее проглатывать птичку, а ящерице — приманивать бабочку, и т. д.?

В другой своей книге я показал, что обитатели иных миров должны быть одарены чувствами совершенно иными, чем наши.

Мы не знаем ничего абсолютного. Все наши суждения относительны, следовательно, несовершенны и неполны. Поэтому научная мудрость требует, чтобы мы были очень сдержанны в своих отрицаниях. Мы имеем право быть скромными. "Сомнение есть доказательство скромности", — скажем мы словами Араго, и оно редко вредило успеху наук. Но нельзя сказать того же о недоверчивости.

Есть на свете множество фактов необъяснимых, принадлежащих к области неведомого, таинственного. Явления, которыми мы намерены заняться, принадлежат именно к этому порядку. Телепатия, или ощущения на расстоянии; явления умирающих; передача мыслей; видение во сне, в состоянии сомнамбулизма, — без помощи зрения, — различных местностей, городов, памятников; угадывание какого-нибудь грядущего события; предвидение будущего; предчувствия; бессознательное диктование посредством стуков в столе; некоторые необъяснимые шумы; жилища, посещаемые духами; поднятие на воздух предметов вопреки законам тяготения; движения и перемещения предметов без прикосновения к ним; явления, похожие на материализацию сил (что кажется нелепым); реальные или кажущиеся проявления бестелесных душ и всяких духов и множество других странных и пока необъяснимых феноменов, — все это заслуживает внимания науки и возбуждает любопытство.

В одном можно быть, во всяком случае, уверенным: все, что мы можем наблюдать и изучать, — вполне естественно. Поэтому мы должны рассматривать факты спокойно, научно, без смущения и придания им оттенка мистицизма, совершенно так, как если бы дело касалось астрономии, физики или физиологии. Все — в пределах природы, как известное, так и неизведанное, а сверхъестественного совсем не существует. Это слово пустой звук. Прежде, чем люди узнали законы науки, затмения, кометы, временные звезды также считались сверхъестественными, знамениями гнева Божия. Часто называют сверхъестественным все, что диковинно, необычайно, необъяснимо. Вернее сказать: это — неизведанное, неизвестное.

Критики, которые усмотрели бы в моем труде возвращение ко временам суеверия, впали бы в грубое заблуждение. Наоборот, здесь все дело в анализе, в исследовании. Многие говорят: "Вот еще! Стану я верить этим небылицам… Да ни за что на свете! Я признаю только законы природы, а эти законы — известны". Но эти господа похожи на наивных географов древнего мира, которые подписывали на своих картах над Геркулесовыми столбами: "Hie deficit orbis" ("Здесь конец света"), не подозревая того, что в этом пространстве на западе, неведомом и пустом, способно уместиться вдвое больше стран, чем предполагали эти ученые мужи.

Все наши человеческие знания могут быть символически представлены в виде острова, — миниатюрного островка, окруженного безбрежным океаном.

Да, многому, очень многому остается еще нам поучиться.


Глава вторая

Легковерные

Из первой главы о недоверчивых мы могли видеть, насколько вообще ум человеческий мало склонен усваивать новые идеи и факты, еще не объясненные, и до какой степени эта косность тормозила прогресс наших познаний о природе и человеке. Но, к счастью, появились на свете такие люди, как Коперник, Галилей, Кеплер, Ньютон, Гершель, Папен, Фультон, Гальвани, Ампер, Араго, Ниенс, Дагерр, Фрауенгофер Френель, Леверье и многие другие искатели истины и независимые умы. "Наука честью обязана неустрашимо смотреть в лицо всякой представляющейся проблеме", — так говорил когда-то один из знаменитейших физиков нашего времени сэр Уильям Томпсон. Но по вопросам трудным, темным, мудреным перед нами вырастает новая обязанность — исследовать, анализировать вещи со строгой осмотрительностью и допускать лишь то, что несомненно. Под предлогом прогресса не следует систематическую недоверчивость заменять легковерием, лишенным всякого критического смысла; поэтому я считаю нелишним, прежде чем углубиться в самую суть нашего предмета, показать на нескольких примерах, как необходимо остерегаться противоположного увлечения, не менее пагубного, не менее опасного, чем первое.

Род человеческий состоит из особей с удивительно разнообразными наклонностями. Есть люди, которые решительно ничему не верят; зато встречаются и такие, не менее многочисленные, которые готовы поверить чему угодно. Легковерие многих мужчин и женщин поистине безгранично. Самые возмутительные глупости зачастую принимаются, усваиваются, энергично отстаиваются, и — странное дело — очень часто случается, что самые скептические умы легче всего поддаются дерзким надувательствам и отстаивают колоссальнейшие безумства.

За примерами недалеко ходить. Помните высказку о золотом зубе, которую рассказывает Фонтенелль в своей "Истории оракулов"? Она старинная и, тем не менее, очень типичная. В 1593 году в Силезии пронесся слух, что у одного ребенка, терявшего молочные зубы, вырос золотой зуб вместо одного из коренных. Горстиус, профессор Гельмштедского университета, описал в 1595 году историю этого зуба, уверяя, что он отчасти естественный, отчасти чудодейственный, и что он ниспослан Богом этому ребенку в утешение христианам, треножимым турками. Спрашивается, какая связь между этим зубом и турками? Тем не менее, объяснение было принято всерьез. В том же году Рулландус написал второй трактат о том же зубе, а два года спустя Ингальстерус, также ученый, издал третью брошюру, опровергавшую первые две. Тогда четвертый великий муж, Либавиус, собрал все, что было сказано про зуб, и прибавил свой собственный отзыв. И что же оказалось? Ювелир, рассмотрев, наконец, знаменитый зуб, удостоверил, что он просто был искусно заделан золотой пластинкой. А сколько исписано было бумаги вместо того, чтобы посоветоваться с ювелиром! Таких "золотых зубов" найдется немало в истории древних и новых суеверий.

Всем еще памятны знаменитые "крысы с хоботами", которыми лет пятьдесят назад морочили одного ученейшего естествоиспытателя. Какой-то зуав, пользуясь досугом, состоя на службе в Алжире, занялся прививкой на крысах. Он пришивал кусочек хвоста к крысиному рыльцу, и сращение удавалось прекрасно, вроде того, как у человека восстанавливают нос, прикрыв его кожей со лба. Один ученый из Парижского музея очень дорого заплатил за первую из таких крыс, присланную ему, как образчик породы, до тех пор неизвестной. Потом ему прислали других, которых он также покупал за дорогую цену. Он разуверился, кажется, только тогда, когда при скрещивании крыс получились крысята самой обыкновенной породы, без всяких хоботов.

Заметим по этому поводу, что действительно честный человек науки (потому что без честности нет науки), не привыкший остерегаться предметов, которые он изучает, легче кого бы то ни было поддается обману. В астрономии, в химии, в физике, в геологии, в естественной истории нет лжи. Для математиков дважды два всегда — четыре, а сумма трех углов в треугольнике всегда равна двум прямым. Такое прямодушие и такая природная честность, к несчастью, по-видимому, неприменимы ни в деловом мире, ни в политике, ни вообще в обычных людских занятиях.

Я знавал известного геометра, одного из ученейших профессоров политехнической школы, уважаемого члена Института, человека самых высоких умственных и нравственных качеств, — и вот он-то, будучи чистейшим типом человека легковерного, и стал жертвой самого дерзкого надувательства, какое только можно себе представить. Один искусный подделыватель, Врэн-Люка, пользуясь страстью ученого к автографам, продавал ему за баснословные цены поддельные автографы Паскаля, Ньютона, Галилея, Генриха IV, Франциска I, позднее — письма Карла Великого и Верцингеторикса!.. Пифагора! Архимеда! Клеопатры! А еще лучше… воскресшего Лазаря и Марии Магдалины.

В течение семи лет (1862–1869 гг.) Мишель Шаль (Chasles) накупил 27000 таких автографов на кругленькую сумму в 140000 франков. Однако, несмотря на сноровку мистификатора, можно было с самого начала подметить кое-какие оттенки, возбуждавшие сомнения насчет подлинности документов. Я помню, между прочим, письмо Галилея, в котором он утверждал, что, исследуя пространство рядом с Сатурном, можно открыть еще неизвестную отдаленную планету. Мистификатор имел дерзость заставить Галилея предсказать в 1640 году открытие Урана, сделанное Гершелем в 1781 году, и, перепутав орбиту с небесным телом, движущимся по ней, заставил итальянского астронома сказать, что планета находилась позади Сатурна. Ради курьеза я вычислил положение Урана во время написания мнимого письма; планета и вовсе не была в той области неба, где сиял Сатурн. Я начертил ее диаграмму и показал ученому геометру, какую глупость имели дерзость приписать Галилею. К величайшему моему изумлению, Шаль отвечал мне, что это "ничего не значит" и что он уверен в подлинности письма. Тут же он показал мне и пресловутое письмо. Оно было написано почерком, действительно похожим на почерк Галилея, на старой пожелтевшей бумаге, сложенной и снабженной печатями тогдашней почты. Иллюзия в самом деле была полная. Но заставить астронома сказать, что можно искать Уран позади Сатурна — просто школьническая выходка; однако любитель автографов был уже до такой степени ослеплен, что несколько месяцев спустя согласился заплатить чистоганом за пропуск на французском языке (!), выданный якобы Верцин-геториксом императору Юлию Цезарю.

Уж, кажется, дальше не может идти человеческая легковерность!

Сознаемся, во всяком случае, что это жестокие уроки, которых всем нам не следует забывать.

Я так и жду, что люди менее ученые, считая себя не столь наивными, возразят мне с апломбом: "Ну, меня-то уже так не проведут!" Конечно, человеку трудно допустить, чтобы он мог оконфузиться до такой степени. Но я замечал, что как раз те, кто считает себя выше всего этого, бывают чаще всего подвержены разным довольно смешным слабостям: например, многие не могут обедать спокойно, если за столом сидят 13 человек; поспешно прикасаются к чему-нибудь металлическому, когда слышат о чужой беде; боятся заболеть, когда разбивается зеркало; приходят в ужас от опрокинутой солонки, ножей, положенных накрест, и т. п. Очень серьезные люди как-то уверяли меня, что фазы луны влияют на яйца, на женщин, на вино, разлитое в бутылки, на рост волос и деревьев. [В настоящее время влияние лунных фаз на женский организм, а также на рост волос и жизнь растительного царства является научно доказанным фактом. — Прим. ред.]

Много есть лиц, которые ни за что не отправятся в дорогу в пятницу или 13 числа. Загляните в приход железных дорог, конок и омнибусов и вы будете поражены разницей. Осматривая Париж, полюбопытствуйте проследить № 13 на бульварах и на улицах — увидите, как много их отсутствует, а вместо 13 поставлены 12 bis! Это напоминает происхождение високосных годов; римляне, прибавив один день, украдкой сунули его в конец февраля, не называя его, чтобы боги не увидали. А мало разве людей, обращающихся за советами к шарлатанам-ясновидящим на ярмарках?

Наши предки в каменном и в бронзовом веках трепетали перед всеми силами природы, с которыми им приходилось бороться. Обожествляя эти силы, они населяли поля, леса, родники, долины, пещеры, хижины фантастическими существами, и память о них до сих пор еще не изгладилась в народе. Народные суеверия распространены повсюду, и по настоящее время у большей части рода человеческого ко всем действиям и обычаям приурочены самые странные предрассудки.

До сих пор многие верят, как и во времена древних римлян, что можно заклинать грозу и бурю. Около 1870 г. в одной деревне в Пюи-де-Доме жил священник, известный во всей округе тем, что он будто бы обладал способностью ограждать свой приход от града и ветра, отвлекая их на соседние местности. Прихожанам случалось даже видеть его у окна колокольни, произносящим заклинания. Когда он умер, его заменил другой кюрэ; но тому не повезло. Вскоре после его водворения в селе разразился страшный ураган, и крестьяне обратились к нему с просьбой избавить их от этой напасти. Он не смог этого сделать, и народ так невзлюбил его за это, что епископ вынужден был заменить его.

Один отставной моряк, живший в Тулоне около 1885 года, умел будто бы накликать грозу как раз в тот день, когда народ отправлялся на поклонение Богородице на гору Сисиэ. Обыватели были так твердо в этом убеждены, что старались скрывать от него день, назначаемый для паломничества.

Беранже Феро рассказывает в своей интересной книге о "Суевериях", что в некоторых местностях Прованса у крестьянок есть безошибочный рецепт для исцеления детей от коклюша: надо провести ребенка семь раз подряд под брюхом осла, непременно справа налево, а отнюдь не слева направо. Некоторые ослы особенно славятся своими целебными свойствами. Был один чудодейственный осел в деревне Люк; к нему приводили больных детей издалека, из Драгиньяна и даже из Канн, то есть верст за шестьдесят.

Безо всякого сомнения, народные суеверия до такой степени распространены, что на них наталкиваешься всюду. Недавно мне случилось побывать в старинной, основанной во времена средневековья деревушке департамента Приморских Альп, громоздившейся на склоне крутой горы, как орлиное гнездо. В то время как я осматривал церковь, местный врач, ученый-археолог, сопровождавший меня, обратил мое внимание на кружку, в которую прихожане опускают записочки с приложением пожертвования по адресу св. Антония Падуанского, прося его помочь им отыскивать потерянные вещи. Ответ получается довольно часто на той же записочке в особой нише по соседству.

Легковерие проявляется во всех видах. Любопытны некоторые суеверные обычаи и приметы, касающиеся брака. В селении Бодуэн в Провансе есть скала, образующая покатый склон. С незапамятных времен каждый год, в приходский праздник, молодые девушки, желающие выйти замуж, скатываются с этого камня, так что от долгого трения он сделался гладким, как мрамор.

В деревне Сент-Урс в Нижних Пиринеях также имеется камень, с которого скатываются девушки, жаждущие замужества и молодые женщины, желающие иметь детей.

В Лоше бесплодные женщины тоже скатываются с камня "Медвежий жернов", как в Бодуэне и как в департаменте Нижних Альп. Это поверье ведет начало не со вчерашнего дня — оно было известно уже в Древней Греции. Оно в большом ходу также и в Тунисе.

Паломничество в Сент-Бом, лежащий между Тулоном и Марселем, считается у женщин Прованса средством обеспечить себе замужество и потомство. Обычай этот существует чуть не тысячу лет.

Во многих местностях Франции девушки, жаждущие замужества, бросают в ручьи листочки ивы или деревянные колышки. Если листок прямо поплывет по течению, или если колышек вынырнет, это значит, что в том же году к девице посватается жених.

В Сен-Жюньен-Курбе в департаменте Вьенны девушки, чтобы выйти поскорее замуж, молятся св. Евтропию и вешают на крест в его часовне подвязку со своей левой ноги.

В местечке Уазане в департаменте Изеры девушки ходят в июне на гору Бранд, где находится камень в виде вертикального конуса; у этого конуса они простираются ниц и набожно прикасаются к нему коленами.

В Лавале в Авеньерской церкви стоит большая статуя св. Христофора. Молодые девушки и парни, желающие вступить в брак в том году, приходят туда и втыкают булавки в ноги этой статуи. В долине Люнен (Сена и Марна) существует камень, в который молодые люди, стремящиеся сочетаться браком, вонзают булавки и гвозди. Близ Труа девушки-невесты ходят бросать булавки на холм, носящий название Круа-де-Бень.

В окрестностях Вердена женщины, желающие иметь детей, садятся на скалу, где видны следы сидевшей женщины, — это место называется в округе стулом св. Лючии. Женщины воображают, что это поможет осуществиться их желанию; оказывается, что Анна Австрийская также садилась на это место перед рождением Людовика XIV. Тот же обычай водится в Самнике (департамент Мезы).

В Арденах покровительство св. Филомены считается самым действенным средством против опасности остаться старой девой.

Писатель Мартине насчитывает до пятидесяти источников, целебные свойства которых известны с самых отдаленных времен. Он тщательно собрал все легенды Бретани и Берри. Это край всякой чертовщины, оборотней, леших и колдовства. Некоторые местности по преимуществу возбуждают суеверный ужас. Там леса населены русалками, болота — блуждающими огнями. С наступлением ночи в таинственной чаще раздаются зловещие шорохи; мрачные призраки скользят под деревьями, колеблемыми невидимыми силами. Горе тому, кто отважится пуститься в эти сумрачные убежища! Он оттуда живым не выйдет!

В деревнях Нижнего Берри до сих пор верят в существование великанов, когда-то обитавших в стране и оставивших за собой следы в виде многочисленных курганов и бугров, природных и искусственных. Эти великаны олицетворяются в образе Гаргантюа; легенда о нем до сих пор популярна во всей восточной части Франции и гораздо древнее героя Рабле. Последний, по всей вероятности, заимствовал этот миф из народных поверий, господствовавших в Сент-Онже, Пуату и Нижнем Берри, где он жил некоторое время.

Вера в волшебниц до сих пор жива во многих местностях Берри; это они разбросали по всему краю многочисленные бугры и камни, которые, несмотря на их чудовищную тяжесть, перетаскивали в своих газовых передниках. Волшебницы эти известны под именами фад, мартов, марсов и др. Они бродят по ночам и совершают свои таинственные обряды во всех пещерах, на всех скалах, вокруг многочисленных долменов и менгиров, рассеянных по живописной стране, окаймляющей берега Крезы, Бузанны и Англена.

Марты — высокие, уродливые женщины, костлявые, полунагие, с длинными черными космами. С верхушки скал и плоскогорий они по вечерам приманивают к себе пастухов и землепашцев, а если те не приходят сами, то гонятся за ними. Горе тому, кто не успеет убежать и кого они принуждают выносить свои бесстыдные ласки. Фады более кротки и менее буйны; они главным образом занимаются стадами. Им же поручено охранять клады и сокровища, зарытые в таинственных подземельях, входы в которые завалены огромными камнями. Власть их, впрочем, кончается каждый год в Вербное воскресенье.

В Вертале, в Оверни, есть шатающийся камень, к которому матери приносят своих детей, чтобы они стали "крепки, как камень, и были всегда здоровы".

Близ Сен-Валери на высокой скале видны развалины старой церкви Сен-Леже, от которой осталась одна только квадратная колокольня. Туда приносят хилых, плохо развивающихся детей и заставляют их пять раз обходить вокруг башни, чтобы окрепли их шаги.

Эти верования ведут начало из глубокой древности: Павзаний рассказывает, что в Гиетте, в Беотии, был храм Геркулесу, где хранился камень, исцелявший от болезней; в Альпенусе камень, посвященный Нептуну, обладал таким же свойством, и т. п.

Мне случалось присутствовать в окрестностях Парижа, близ Жювизи, на празднике летнего солнцестояния, когда жгут огни в Иванов день, — праздник уже христианский, но еще сохранивший следы язычества. Солнце, божество жизни, закатилось на лучезарном западе, сумерки опускаются над природой; на церковной площади воздвигнут костер. Его зажигают, и яркое пламя с треском охватывает сухое дерево. Все селение в сборе. Подходят парни и девушки. Девушки должны перепрыгивать через костер, не обжигаясь. Самой смелой достаются всеобщие похвалы; полагают, что она, скорее всего, выйдет замуж в этом году. Потом головни тщательно подбираются и разносятся по домам, прежде чем они успеют сгореть окончательно: они, видите ли, предохраняют жилища от молний и пожаров. Обычай жечь костры в Иванов день существует до сих пор почти во всей Франции.

Кто не слыхал о молочных блинах, которые пекутся в праздник Введения (2 февраля)? Они приносят счастье в земледелии, в торговле, во всех предприятиях — требуется только, чтобы они непременно удались в этот день.

Наполеон перед походом в Россию сам пек блины и приговаривал, смеясь: "Вот если этот блин удастся, то я выиграю первое сражение, а если вот этот, — то второе!" Ему удалось перевернуть первые три блина, но четвертый шлепнулся в огонь, предвещая пожар Москвы, поясняет один историк.

Во многих провинциях до сих пор верят во всевозможных колдунов. В Провансе, например, верят, что колдуны могут испортить новобрачных, как в Италии верят дурному глазу, а в Эльзасе — в оборотней. Но верят также в средства, могущие отвратить колдовство. В Тулоне портнихи подшивают щепотку соли в рубец венчальных платьев, так как соль имеет способность давать безоблачное счастье новобрачным.

В Париже, как и в Риме во времена Тиберия, не перестают обращаться к составителям гороскопов, предсказывающих будущее по положению звезд и планет в день рождения данного лица. До сих пор еще существуют на свете астрологи! Но можно ли придавать значение гороскопу, когда известно, что средним числом рождается на всей поверхности земного шара по одному ребенку в секунду, т. е. 60 в минуту, или около 3600 в час и 86 400 в день, так что если б звезды и планеты действительно имели влияние на судьбу, то десять младенцев, родившихся в ту же минуту, должны были бы иметь одинаковую будущность: дети, родившиеся одновременно от королевы и от деревенской бабы, должны были бы находиться под влиянием одинаковых законов. [Заблуждения Фламмариона относительно астрологии очевидны: влияние энергетики планет и звезд на людей являются в наше время научно доказанным фактом. — Прим. ред.]

Вера в талисманы, в амулеты, медальоны, ладанки так же распространена у цивилизованных народов, как и у каких-нибудь африканских дикарей.

А в области интересующих нас явлений, — в манифестациях, вещих снах, предчувствиях, гипнотических и спиритических опытах — какое открывается обширное поле для легковерии! Я знавал одного офицера, очень почтенного, который нисколько не сомневался в подлинности имен, выстукиваемых столом, и аккуратно каждое воскресенье, после завтрака, беседовал с Лейбницем и Спинозой. Другой толковал о социальной философии с Жаном Вальжаном, не смущаясь тем, что этот герой романа — создание фантазии его автора. Одна знатная дама, уже пожилых лет и очень умная, когда-то хорошо знакомая с лордом Байроном, вызывала его дух каждую неделю и советовалась с ним насчет помещения своих капиталов. Один доктор, член Парижского медицинского факультета, избрал себе собеседниками с того света Данте и Беатриче, которые являлись беседовать с ним, но порознь, потому что на том свете им запрещено было сближаться. Один сумасбродный медиум, имевший двенадцать детей и потерявший семерых из них, каждый месяц осведомлялся, как поживают их души на том свете, каково состояние их здоровья и аккуратно все это записывал. Другой призывал "душу земли", которая отвечала ему и управляла всеми его помыслами.

Спиритизмом пользуются для различных целей, имеющих с ним очень мало общего. Спиритизм используется, чтобы устраивать свадьбы, эксплуатировать слабохарактерных людей, завладевать иногда крупными наследствами. Я знавал одну женщину, в сущности, очень милую, сделавшуюся потом маркизой и богачкой, благодаря тому, что она ловко внушала своему будущему мужу через посредство стуков на спиритическом сеансе, будто его покойная жена сама назначает ее своей преемницей. Знал я также одну вдову, заставившую человека жениться на себе, уверив его, что в ее недавно родившемся малютке воплотился дух его умершего, нежно любимого ребенка. Одна моя знакомая под предлогом спиритизма продает каббалистические кольца, которыми исцеляет все болезни, и т. д. и т. п.

Прекурьезный случай разыгрался еще не так давно, в девятнадцатом столетии: это история про черта, люциферовское франкмасонство и Диану Воган, заморочившую головы большей части французского духовенства, нескольких епископов, двух кардиналов и даже самого папы Льва XIII. В сущности, это была с начала до конца наглая подделка Леона Таксиля, в чем сам он цинично сознался в 1897 году. Основательные богословы всерьез принимали появление чертей и дьяволиц в святотатственных, непристойных церемониях.

Надо сознаться, впрочем, что политическое легковерие еще более нелепо.

Да, наш род людской далеко не совершенен, и человеческое легковерие представляет нам примеры не менее любопытные, чем предвзятый скептицизм. Как трудно держаться на должной середине и спокойно следовать указаниям рассудка!

Легковерие все еще существует на свете, составляя постоянный противовес скептицизму. Будем остерегаться как того, так и другого. Авгуры еще живы, прогресс не убил еще веру в предсказания по внутренностям животных, не упразднил всякого рода предзнаменований, и род людской не очень-то быстро подвигается по пути умственного развития! Прибавлю, однако, словами Гумбольдта, что высокомерный скептицизм, отвергающий факты без рассмотрения, во многих отношениях еще более достоин порицания, чем неразумное легковерие.

В примерах нет недостатка. Мне просто хотелось показать в этой второй главе, что мы должны остерегаться легковерия на том же основании, как и скептицизма. Это — две противоположные крайности, и нам следует держаться посредине, на равном расстоянии от того и от другого, при рассмотрении тех таинственных фактов, о которых речь пойдет в дальнейшем. Не будем отрицать голословно, не будем и утверждать все сплеча: ограничимся беспристрастным наблюдением. Может быть, такой образ действия всего труднее при существующем порядке вещей. Что касается меня, то я прошу тех, кто склонен был бы обвинять меня или в легковерии, или в скептицизме, не делать этого опрометчиво и не забывать, что я неусыпно держусь настороже: я исследую и доискиваюсь.


Глава третья

Телепатия. Явления умирающих

В предыдущих главах мы имели в виду предостеречь самих себя и читателя от двух противоположных увлечений, мешающих свободному изысканию истины: от легковерия и от недоверчивости. Постараемся же все время держаться полнейшей независимости духа, — это более, чем когда-либо, нужно при изучении явлений такого порядка. На каждом шагу наши обычные научные понятия будут наталкиваться на препятствия, побуждающие отвергать факты и отрицать их без дальнейшего рассмотрения. С другой стороны, ежеминутно, попав однажды в течение, мы будем чувствовать, что чересчур быстро скользим вперед, усваивая явления недостаточно доказанные, и, пожалуй, подвергнемся насмешкам за то, что ищем причины вещей, будто бы не существующих. Будем же твердо держаться положительного, экспериментального метода, которому род человеческий, до сих пор еще такой несовершенный и такой варварский, обязан тем малым прогрессом, какой он уже усвоил. Конечно, и экспериментальный метод сам по себе не застрахован от ошибок; даже напротив — многих известных психологов он вовлекал в огульные сомнения. Тэн учит, что наружные впечатления — сущие галлюцинации, и что "даже находясь в нормальном состоянии здоровья и рассудка, мы испытываем лишь ряд галлюцинаций, ни к чему не ведущих". Беркли и Стюарт Милль проповедуют, что тела — чистейшее ничто, и что только в представлении нашего ума они облекаются в сущность и известную форму; по мнению этих философов, нет ничего реального в камне, в куске железа, в дереве или животном. Один из наших самых глубокомысленных математиков на мой вопрос по этому поводу признался, что для него на свете существуют одни только ощущения. Если допустить эту теорию, то выходит, что вселенная существует лишь в помыслах человеческих существ и, следовательно, только с тех пор, как живут люди на земле. Таково, кажется, философское убеждение моего остроумного друга Анатоля Франса и некоторых других наших современников. Между тем астрономия и геология, не говоря об остальных науках, доказывают нам, что вселенная существовала раньше человека. Кроме того, если вы допускаете существование своих собственных ощущений, то вы не можете не допустить существование ощущений своего ближнего. Следовательно, этот ближний существует, как и вы, как и другие люди и предметы. Будем остерегаться рассуждений чересчур трансцендентальных. Зенон Элейский ведь доказывал же, что пущенная стрела неподвижна, а Демокрит — что снег на самом деле черный.

Чтобы разобраться в таинственном мире, который мы намерены посетить, и чтобы извлечь из этих наблюдений какие-нибудь результаты, мы начнем с того, что предпримем методическую классификацию явлений, группируя аналогичные и пробуя делать из них заключения, кажущиеся нам наиболее обоснованными. Предмет стоит того. Дело касается нашей природы, нашего бытия или же небытия. Вопрос для нас интересный. О, конечно, найдутся господа, которые будут качать головами и презрительно улыбаться над нашей попыткой. "О чем тут толковать? — скажут они. — Ведь вы знаете, что эти мнимые горизонты загробной жизни — чистейшая фантазия. После смерти для нас все кончено".

Да нет же, мы этого не знаем, и вы сами ровно ничего не знаете. Ваши утверждения, как и ваши отрицания, — одни слова, пустые слова. Все высшие порывы и стремления человечества являются наглядным протестом против небытия, а разве чувство не существует на тех же правах, что и разум? Во всяком случае, здесь кроется серьезная и существенная загадка. "Бессмертие души — вещь слишком важная, — писал Паскаль. — Надо потерять всякое чувство, чтобы относиться совершенно равнодушно к раскрытию этой тайны". Зачем отчаиваться, терять надежду когда-нибудь узнать свойство одухотворяющего нас начала, узнать — переживает ли оно или нет разрушение нашего тела?

Спрашивается, дадут ли нам исследования, предпринятые нами, какие-либо верные указания на этот счет? Что же? Может быть, и дадут. Как бы то ни было, я прошу читателей, пробегающих эти строки, по возможности отрешиться от непримиримости и нетерпимости и стать просто свободными, независимыми мыслителями. Это — попытка пролить свет на известную область, вот и все. Пусть и не ищут в этой книге ничего иного. Добрые друзья уверяют меня, что я скомпрометирую себя, вступив так открыто на подобный путь, что такой опыт будет с моей стороны чересчур неосторожен, чересчур дерзновенен и смел. Но я решительно ни кто иной, как искатель истины, и все, что могут писать, говорить и думать про меня, мне совершенно безразлично.

Кроме того, мне, пожалуй, возразят: вот уже много веков, как все ищут, ищут и никогда ничего не находят, следовательно, никогда ничего и не найдут. Но ведь, позвольте, с такими рассуждениями мы ничему не могли бы научиться. Vitam impendere vero (посвятить жизнь свою истине)! — таков был девиз Жан-Жака. Может ли быть девиз более благородный для всякого философа, для всякого мыслителя?

Первым долгом будем держаться строго научного метода и произведем классификацию рассматриваемых фактов. Начнем с телепатических явлений. Слово "телепатия" стало известно публике несколько лет тому назад. Этимологически оно происходит из греческих слов "теле" — далеко, и "пафос" — ощущение, чувство. Симпатия и антипатия того же этимологического происхождения. Следовательно, слово это означает "быть предуведомленным посредством какого-либо ощущения о факте, совершающемся на расстоянии".

В явлениях того рода, которым мы намерены заняться, на каждом шагу встречаются смутные или преувеличенные рассказы, сомнительные повествования, а также наблюдения, лишенные научной ценности вследствие отсутствия в них всякого критического духа. Мы обязаны принимать эти рассказы с крайней осторожностью — чуть было не сказал, с недоверием, — и решительно отстранять все те, какие покажутся нам подозрительными. Здесь более, чем где-либо, важно принимать во внимание рассудительность, знание, нравственные и умственные качества лиц, передающих эти случаи, и я льщу себя надеждой, что не допустил ни одного повествования, которое не было бы строго проверено и гарантировано просвещенным умом тех лиц, которые мне его сообщили, или, по крайней мере, их здравой рассудительностью и безусловной искренностью.

Откроем наше изыскание несколькими необъяснимыми и странными "манифестациями" умирающих — не умерших, надо обратить внимание на это различие. Это — проявления умирающих, наблюдаемые близкими людьми в совершенно нормальном состоянии, наяву, а не во сне и в сновидении. Бывают явления, наблюдаемые во сне; и те не лишены значения, но они составят уже предмет другой главы.


Генерал Пармантье, один из наших самых выдающихся ученых, сообщил мне два следующих факта, происшедших в его семействе. [Пармантье — инженер, дивизионный генерал, президент французского союза для распространения французского языка за границей, вице-президент астрономического общества Франции и географического общества, бывший президент комитета фортификации, воспитанник политехнической школы, офицер Большого креста Почетного Легиона и т. д. Я нарочно привожу все эти титулы для читателей, лично не знакомых с его характером и трудами.]


I. Несколько человек собрались к завтраку на даче в Андлау, в Эльзасе. Долго поджидали хозяина дома, отправившегося поохотиться, но в назначенный час сели за стол без него, так как хозяйка дома уверяла, что муж ее не замедлит вернуться к завтраку. Приступили к завтраку среди веселой болтовни, ожидая, что с минуты на минуту явится запоздавший член семьи, чересчур усердный любитель охоты. Однако время шло, и все стали удивляться такой долгой проволочке, как вдруг при самой ясной, тихой погоде окно в столовой, открытое настежь, захлопнулось с сильным стуком, и тотчас же опять открылось. Гости были тем более поражены, что это движение оконных рам должно было опрокинуть графин с водой, стоявший на столике перед окном, а между тем графин остался нетронутым. Все, кто видел и слышал это движение, не могли понять, как оно произошло.

— Наверное, случилось несчастье! — воскликнула, вскочив с места, перепуганная хозяйка.

Завтрак был прерван. Три четверти часа спустя принесли на носилках тело охотника, которому весь заряд попал в грудь. Он умер почти мгновенно, успев произнести только слова: "Жена моя, бедные мои дети!"


Вот совпадение, требующее объяснения. На первый взгляд, оно покажется нам пустяшным и нелепым. Что значит это странное движение окна, и с чем оно связано? Стоит ли терять время на серьезное обсуждение такого незначительного происшествия?

Лягушки Гальвани также казались пустяками, котел Папена — тоже. А между тем пар и электричество далеко не пустяки. Недавно ударом молнии свалило человека в поле; он остался невредим, но с него сорвало обувь, отбросило ее на двадцать шагов, причем повыскакивали из нее гвозди, все до одного. В другой раз молния сорвала платье с молодой крестьянки, раздев ее донага. Одежду ее нашли потом висящей на дереве. А вот вам еще случай. Ударом молнии убило наповал мужчину в тот момент, когда он подносил ко рту кусок хлеба. Он остался недвижим. К нему подходят, трогают его: он рассыпается в прах, а одежда его остается целой. Причуды природы не должны препятствовать нам изучать ее явления. Напротив.

Без сомнения, услыхав рассказ о происшествии с охотником в Андлау, нам первым делом приходит на мысль отрицать просто-напросто факт. Конечно, нельзя предположить, чтобы история была вымышлена целиком и лжива с начала до конца; этого никак не позволяют обстоятельства, при которых она разыгралась, и почтенность самого повествователя. Но можно сказать, что произошло легкое движение оконной рамы, вызванное какой-нибудь посторонней, ничтожной причиной: порывом ветра, толчком, кошкой — мало ли чем? Совпадение этого движения с трагическим случаем придало ему впоследствии серьезное значение.

По-видимому, вот что произошло. Окно не шевельнулось; доказательством служит графин, и это противоречие было всеми замечено. Прежде всего мы можем подумать, что у этой дамы и у нескольких других лиц была иллюзия зрения и слуха, ощущение нереального явления, и мозг их получил сильное впечатление от внешней причины. Но можем также допустить, что этой причиной была психическая сила умирающего, того человека, которого ждали за столом в этот час, человека, который перенесся туда мысленно и направил в это место всю свою предсмертную энергию. Телеграф без проволоки…

Почему эта сила проявилась таким образом? Как могло мозговое впечатление быть коллективным? Почему?… Зачем?… Нас окружает полнейшая тайна, и мы можем только строить гипотезы. О, конечно, будь этот случай единичным в своем роде, тогда он мог бы пройти незамеченным, но это лишь один из множества других, которые нам предстоит привести в нашем исследовании. Пока не будем останавливаться на том, каким образом можно объяснить подобное явление, и пойдем дальше.

Вот второй пример телепатической связи в момент смерти — пример, не менее странный, и даже еще более поразительный; этим рассказом я также обязан любезности генерала Пармантье, который ручается за его достоверность.


II. Мы находились в Шлесштадте, в департаменте Нижнего Рейна. Стояла жаркая летняя ночь. Оставили отворенными дверь, ведущую из гостиной в спальню, а в самой гостиной — оба окна, причем рамы придерживались спинками приставленных к ним стульев. Отец и мать г. Пармантье спали. Вдруг г-жа Пармантье проснулась от внезапного толчка кровати снизу вверх. Она удивлена, слегка испугана, будит своего мужа и рассказывает ему об испытанном ощущении. Внезапно чувствуется вторичный толчок, очень сильный. Отец генерала, вообразив, что это землетрясение, вскакивает, зажигает свечу, но, не заметив ничего необычайного, тотчас же сейчас ложится. Вслед за тем новое сотрясение кровати, очень сильное, за ним шум и грохот в соседней гостиной, как будто окна захлопнулись изо всей силы, причем стекла посыпались вдребезги. Кажется, что землетрясение усиливается. Супруги встают и отправляются осматривать повреждения в гостиной. Ничуть не бывало: там все в порядке, окна по-прежнему отворены, стулья стоят по местам, в окна виднеется небо, ясное и звездное. Не было ни землетрясения, ни бури; слышанный шум, казалось, был только в воображении. Чета Пармантье занимала второй этаж, а внизу жила одна старушка, у которой был шкаф, страшно скрипевший на петлях всякий раз, как его отворяли или затворяли. Это неприятное скрипение тоже слышалось среди шума, и супруги удивлялись, с какой стати старушка вздумала отворять свой шкаф в такой поздний час?

Удостоверившись, что в гостиной все в порядке, г-жа Пармантье встревожилась. Она вообразила, что случилось несчастье с ее родными, которых она, недавно выйдя замуж, оставила в Страсбурге совершенно, впрочем, здоровыми. Но вскоре она узнала, что ее бывшая гувернантка, уехавшая после ее свадьбы в Вену к своим родственникам, умерла как раз в ту памятную ночь, и что перед смертью она не раз выражала сожаление о разлуке со своей дорогой воспитанницей.


Итак, это — второй факт, аналогичный с первым и, по-видимому, указывающий на такие же соотношения. Впечатление, исходившее от мозга умирающей, поразило мозг другого существа на расстоянии 650 километров и сообщило ему ощущение необычайного шума.

На другой день, когда г-жа Пармантье спросила нижнюю жилицу, не отпирала ли она шкаф среди ночи, не ощущала ли толчков, не слышала ли какого-нибудь непривычного шума, — та отвечала отрицательно, заметив, что в ее годы сон бывает чуткий, и что если бы случилось что-нибудь особенное, то она наверное заметила бы. Следовательно, психическая депеша коснулась только тех двух существ, которые имели отношение к причине.

Нас, может быть, удивит вещественность, банальность такого явления, и, пожалуй, многие на это скажут: "Заблуждение чувств, беспричинная галлюцинация, случайность, совпадение". Но мы задались задачей рассматривать вещи без предвзятых идей и стараться по возможности вывести из них закономерности, которым они подчиняются. Пойдем далее, так как ценность фактов возрастает пропорционально их числу, раз дело идет о совпадениях.

Андре Блок, молодой, очень талантливый музыкант, посланный за казенный счет в Рим, член Парижского астрономического общества, недавно обратился ко мне со следующим рассказом о факте, случившемся с ним в 1896 году.


III. "Дело происходило в июне 1896 года. На последние два месяца моего пребывания в Италии моя мать приехала ко мне в Рим и поселилась неподалеку от французской академии, в пансионе на Via Gregoriana, там же, где вы сами когда-то жили.

Так как в то время я должен был окончить одну спешную работу до возвращения во Францию, то матушка по утрам осматривала город одна, без меня, и возвращалась на виллу Медичи только в 12 часов, к завтраку. Но однажды она явилась в восемь часов утра страшно расстроенная. На мои расспросы она отвечала, что, одеваясь утром, она вдруг увидела возле себя своего племянника Ренэ Кремера; он смотрел на нее и, смеясь, говорил ей: "Ну да, я в самом деле умер!" Очень испуганная этим явлением, она поспешила ко мне. Я успокоил ее, как умел, потом перевел разговор на другие предметы. Две недели спустя, осмотрев часть Италии, мы оба вернулись в Париж и узнали о смерти моего кузена Ренэ, последовавшей в пятницу 12 июня 1896 года, в квартире, занимаемой его родителями, на улице Москвы, 31. Ему было 14 лет.

Благодаря одной работе, занимавшей меня тогда в Риме, я мог аккуратно проверить день и даже час, в которые происходило это явление. Оказалось, что именно в тот самый день мой маленький кузен, болевший воспалением брюшины, впал в агонию с шести часов утра и скончался в 12 часов; перед смертью он несколько раз выражал желание повидаться с тетей Бертой, то есть с моей матерью.

Надо заметить, что ни в одном из многочисленных писем, получаемых нами из Парижа, никто не обмолвился ни единым словом о болезни моего кузена. Все знали, что моя мать имеет особую привязанность к этому ребенку и что она непременно вернулась бы в Париж при малейшем его недомогании. Нам даже не телеграфировали о его смерти. Прибавлю еще, что когда в Париже шесть часов, часы в Риме показывают семь из-за разницы во времени этих местностей, и что именно в этот момент моя мать и имела это видение".

Явление, произошедшее с г-жой Блок, принадлежит к такому же порядку, как и оба предыдущих. В тот час, когда ее племянник терял сознание всего земного, он горячо помышлял о той, которую любил как мать и которая со своей стороны любила его не меньше сына родного. Психическая сила умирающего проявилась даже в соответствии с характером четырнадцатилетнего мальчика; тот действительно мог сказать, смеясь при этом: "Ну да, я умер!"

Можно все отрицать сплеча. Но что докажет такое отрицание? Не лучше ли быть откровенным и сознаться, что это в самом деле удивительные совпадения, хотя и необъяснимые при настоящем уровне наших познаний. Гипотеза о беспричинной галлюцинации, право, уж чересчур несерьезна.

Не станем, однако, терять слова даром. Будем доискиваться.


IV. М. В. Керков писал мне в феврале 1889 года: "25 августа 1874 года я находился в Техасе, в Соединенных Штатах, и после обеда, во время солнечного заката, курил трубку в столовой нижнего этажа, с видом на море. Направо от меня помещалась дверь, обращенная на северо-восток.

Вдруг в проеме двери я отчетливо увидел своего старого дедушку. Я находился в полусознательном состоянии благодушного покоя, как человек с хорошим аппетитом, сытно пообедавший. При виде деда я не испытал ни малейшего удивления. В сущности, я жил в этот момент чисто растительной жизнью и ни о чем не помышлял. Однако у меня промелькнуло в голове следующее соображение: "Странно, как лучи заходящего солнца окрашивают все предметы золотом и пурпуром, забираются во все складки одежды и в морщины на лице моего деда".

Действительно, солнце садилось совсем багровым и бросало сноп лучей по диагонали сквозь дверь столовой. У дедушки было добродушное выражение лица, он улыбался, казался счастливым. Вдруг он исчез вместе с солнцем, и я очнулся, как от сна, с убеждением, что мне являлось видение. Шесть недель спустя мне сообщили письмом, что дедушка умер в ночь с 25 на 26 августа между часом и двумя пополуночи. Как известно, между Бельгией, где он умер, и Техасом, моим местопребыванием, существует разница в долготе на пять с половиной часов — как раз получается время солнечного заката, около семи часов».


Можно возразить, что тут была простая иллюзия, вызванная лучами заходящего солнца. Это маловероятно, так как г. Керков прекрасно видел своего дедушку. Надо обратить внимание главным образом на эти совпадения с датами смерти.


V. 10 ноября 1890 года мне было адресовано следующее письмо из Христиании:

«Дорогой учитель, Ваше сочинение «Урания» подало мне повод сообщить вам об одном происшествии, слышанном мною лично от того человека, с которым оно случилось. Это г. Фоглер, доктор, датчанин, живущий в Гудуме, близ Альборга (в Ютландии). Фоглер человек вполне здоровый телом и духом, характера прямодушного и положительного, без малейшей склонности к неврастении или фантазерству — скорее, напротив. Будучи молодым студентом-медиком, он путешествовал по Германии вместе с графом Шиммельманом, очень известным среди голштинского дворянства. Они были почти ровестники. В одном из германских университетских городов они решили прожить некоторое время и наняли себе отдельный домик. Граф занимал нижний этаж, а Фоглер поселился наверху. Входные двери с улицы и лестница были у них отдельные: они одни пользовались ими. Однажды ночью Фоглер уже улегся, но еще продолжал читать в постели. Вдруг он услыхал, что входная дверь внизу отперлась и опять затворилась; он не обратил на это внимания, подумав, что возвращается его друг. Однако через несколько минут он услыхал чьи-то шаркающие, как будто усталые шаги по лестнице; затем кто-то остановился у двери его комнаты. Он увидел, как дверь отворилась; но никто не вошел; шум шагов, однако, не прекращался, он ясно слышал шарканье по полу; шаги приближались к его постели. Но никого не было видно, хотя свеча ярко освещала комнату. Когда шаги остановились у самой постели, он услыхал глубокий вздох и сразу узнал вздох своей бабушки, которую оставил в Дании совершенно здоровой. В то же время он узнал и ее походку: то были точь-в-точь шаркающие, старческие шаги его бабушки. Фоглер заметил в точности час этого явления, потому что у него сразу мелькнуло предчувствие, что его бабушка умерла, и все это записал. Позднее письмом из отцовского дома его известили о неожиданной кончине бабушки, которая его любила больше всех своих внучат. Смерть последовала как раз в замеченный им час. Таким образом, бабушка простилась с внуком, даже не подозревавшим о ее болезни.


Эдуард Гамбро,

Кандидат прав, секретарь

Департамента общественных

работ в городе Христиании»


Итак, этот молодой человек был извещен о смерти своей бабушки слышанием ее шагов и вздоха. С этим трудно не согласиться.


VI. Г-жа Ферре из Жювизи, мать начальницы почтовой конторы, не так давно написала мне следующее письмо (в декабре 1898 года):

«Случай, о котором я хочу рассказать, относится к далекому прошлому; но я помню его так ясно, как будто он произошел вчера, и, проживи я хоть сто лет, я никогда его не забуду. Это было во время Крымской кампании в 1855 году. Я жила на улице Тур, в Пасси. Однажды, перед завтраком, часов в двенадцать я спустилась в погреб. Луч солнца пробивался сквозь слуховое окно и падал на земляной пол. Это освещенное пространство представилось мне вдруг побережьем моря, а на песке лежал мертвым мой двоюродный брат, батальонный командир. Перепуганная, я не могла идти дальше и с трудом поднялась наверх. Мои родные, заметив мою бледность и расстроенный вид, стали приставать ко мне с вопросами. И когда я рассказала о своем видении, меня подняли на смех. Две недели спустя мы получили печальное известие о кончине майора Содье. Он умер, высадившись в Варне, и дата его смерти соответствовала тому дню и часу, когда он представился мне лежащим на земляном полу нашего погреба».


При теперешнем состоянии наших познаний этот факт настолько же трудно объяснить, как и предыдущие. Без сомнения, можно сказать, что и здесь важную роль играл луч солнца, что эта девушка могла думать о своем кузене, что отъезд его на войну сильно поразил ее, что при ней и с ней говорили о количестве умерших, о холере, о раненых, о больных, о бесчисленных опасностях этой войны, — и что в данном случае действовала иллюзия. Сказать это ничего не стоит! Г-жа Ферре положительно уверена, что она отчетливо видела этого офицера; она, что называется, собственными глазами видела своего кузена распростертым на песке; как раз на песок он и упал, умирая от холеры при высадке в Варне. Обратим также внимание на совпадение даты. Не основательно ли предположить, что офицер, чувствуя приближение смерти на чужбине, вспомнил о Франции, которую больше не увидит, о Париже, о своих родных, о своей кузине, чей мимолетный образ усладил его последние минуты? Я не допускаю ни на минуту, чтобы расказчица действительно видела в Париже приморский берег Варны, но, напротив, я допускаю, что причина видения была там и что произошло телепатическое общение между умирающим и его родственницей.

Но займемся дальнейшим рассмотрением фактов. Теории и обобщения явятся после. Чем больше мы наберем фактов, тем успешнее пойдет наше расследование.


VII. На днях я получил следующее письмо от одного депутата-поэта, хорошо известного и всеми уважаемого за искренность убеждений и бескорыстие всей его жизни.


«Любезный учитель и друг, случай этот произошел со мной в 1871 году. Я был тогда в том возрасте, когда юноши любуются цветочками в поле, точь-в-точь как вы наблюдаете звезды в бесконечном пространстве. Но как-то раз, позабыв о цветочках, я написал статью, за которую меня упрятали на несколько лет в тюрьму: вот что значит не уметь ждать. Итак, меня засадили в тюрьму св. Петра в Марселе. Там же сидел и Гастон Кремье, приговоренный к смерти. Я очень полюбил его, потому что мы оба питали одни и те же мечты и натолкнулись на одну и ту же печальную действительность. В тюрьме, на прогулке, мы с ним вели беспрестанные беседы, между прочим, о Боге и бессмертии души. Однажды несколько товарищей по заключению с особенным пафосом хвастались своим атеизмом и материализмом, а я возразил им, что неприлично щеголять своими отрицаниями перед человеком, верующим в Бога и в бессмертие души. Приговоренный сказал мне, улыбаясь:

— Спасибо, друг мой. Вот погодите, когда меня будут расстреливать, я вам подам о себе весть.

30 ноября, на рассвете, я был внезапно разбужен легкими глухими стуками, ударявшими в мой стол. Я обернулся, шум прекратился, и я опять заснул. Несколько минут спустя опять повторился тот же шум. Тогда я соскочил с койки и, окончательно пробудившись, встал перед столом: шум продолжался. То же самое повторялось два или три раза, все при тех же условиях.

Каждое утро, встав с постели, я имел привычку отправляться, пользуясь поблажкой доброго тюремщика, в камеру Гастона Кремье и пил с ним вместе кофе. В этот день, как и в предыдущие, я отправился на наше дружеское свидание. Увы! Дверь была запечатана. Заглянув в слуховое оконце, я убедился, что заключенного там не было. Едва успел я удостовериться в этой страшной истине, как добрый тюремщик бросился мне на шею, весь в слезах: «Ах, ведь его расстреляли нынче на рассвете; но он умер героем!»

Сильное волнение охватило заключенных. В тюремном дворе, где мы обменивались нашими грустными впечатлениями, я вдруг вспомнил слышанные мною шумы. Вздорный страх встретить насмешки помешал мне рассказать моим товарищам по несчастью то, что происходило в моей камере как раз в тот момент, когда Кремье пал, сраженный двенадцатью пулями в грудь. Однако я доверился одному из них, Франсуа Рустану: но тому представилось вдруг, уж не сошел ли я с ума от горя?

Вот рассказ, который я передавал намедни вечером. Для вас я изложил его на бумаге. Воспользуйтесь им, как вам будет угодно для своих изысканий, но не подумайте о моем состоянии духа того же, что подумал мой приятель Рустан; горе не могло свести меня с ума в тот момент, когда я еще даже не знал о грустном факте, бывшем причиной моего горя. Я находился в совершенно нормальном состоянии; я даже не подозревал о казни и ясно слышал поданный мне знак. Вот вам голая, неприкрашенная истина.


Кловис Гюг».


Из этого рассказа видно, что в тот самый момент, когда Гастон Кремье был расстрелян (его осуждение относилось к периоду Марсельской коммуны 28 июня), его дух воздействовал на мозг его друга и сообщил ему ощущение, отзвук, отражение той драмы, жертвой которой он пал. Залп не мог быть слышен в тюрьме (расстрел происходил в Фаро), и стуки повторялись несколько раз. Вот факт, не менее странный, чем предыдущие, и его столь же трудно отрицать.

Позднее мы займемся объяснительными теориями. А пока продолжим наше сравнительное изложение, столь разнообразное и интересное само по себе.


VIII. Один известный ученый, Альфонс Берже, доктор естественных наук, лаборант в физическом кабинете Сорбонны, рассказал мне следующее:


«Мать моя была в то время молодой девушкой, невестой моего отца, тогда служившего в пехоте в чине капитана; жила она в Шлесштадте у своих родителей. У матушки была когда-то подруга детства, молодая девушка по имени Амелия М. Эта девушка, слепая, была внучкой одного старого полковника, служившего в драгунах при Империи. Оставшись сиротой, она жила с дедушкой и бабушкой. Она была хорошая музыкантша и часто певала дуэты с моей матерью. Восемнадцати лет она почувствовала влечение к монашеской жизни и постриглась в одном страсбургском монастыре. Первое время она часто переписывалась с моей матушкой; потом письма стали приходить все реже и реже, наконец, как это часто бывает в подобных случаях, переписка между бывшими подругами совершенно заглохла.

Прошло года три после ее пострижения. Однажды моя мать отправилась на чердак разыскивать что-то в старом хламе. Вдруг она прибежала назад в гостиную с громкими криками и упала в обморок. К ней поспешили на помощь, подняли ее, она очнулась и воскликнула, рыдая:

— Это ужасно! Амелия умирает, она умерла, — я слышала ее поющей так, как может петь только умершая!

И опять нервный припадок, такой сильный, что она лишилась чувств.

Полчаса спустя полковник М., как сумасшедший, прибежал к моему деду с депешей в руках. Она была от настоятельницы страсбургского монастыря и содержала следующие слова: «Приезжайте, ваша внучка при смерти». Полковник садится на ближайший поезд, приезжает в монастырь и узнает, что «сестра скончалась ровно в три часа», как раз в тот самый момент, когда с матушкой случился нервный припадок. Этот случай часто рассказывался мне моей матерью, бабушкой, отцом, присутствовавшими при этой сцене, а также теткой и дядей, очевидцами этого происшествия».


Этот факт достоин внимания не менее предыдущих. Имя рассказчика служит порукой его достоверности. Здесь нет ничего фантастического или романтического. Очевидно, подруга г-жи Берже, умирая, в самый момент кончины с большим жаром, любовью и, вероятно, с сожалением думала о своей подруге детства. От Страсбурга до Шлесштадта душевное волнение молодой девушки перенеслось моментально и передалось сознанию г-жи Берже, сообщив ему впечатление небесного голоса, поющего дивную мелодию. Но как? Каким путем? Этого мы не знаем. Было бы, однако, неразумно отрицать реальное совпадение, отношение причины к следствию, явление психического порядка, отрицать только потому, что мы не знаем, как его объяснить. «Область случайностей так велика!» — слышишь со всех сторон. Да, это правда. Но будем осторожны, не надо отдаваться во власть предвзятых идей. Можно ли объяснить эти совпадения случайностью? Это мы рассмотрим далее. А пока нельзя терять времени, документы изобилуют.


IX. Г-жа де Фонвиель рассказала мне 17 января 1899 года о следующем случае, произошедшем с ней самой и известном всей ее родне.


Она жила в Роттердаме. Однажды вечером, часов около одиннадцати, всей семьей были вслух прочитаны вечерние молитвы, а потом все разошлись по своим спальням. Г-жа Фонвиель только успела улечься, как вдруг увидела, что в ногах ее постели полог раздвигается, и перед ней является с ясностью живого человека одна подруга ее детства, с которой она рассталась года три тому назад после какого-то неделикатного поступка с ее стороны. Она была в длинной белой одежде, черные волосы ее были распущены по плечам; она пристально уставилась на подругу своими большими черными глазами, протянула руку и сказала на голландском языке:

— Я умираю. Неужели вы не простите меня?

Г-жа де Фонвиель приподнялась на постели и, в свою очередь, протянула ей руку, но видение вдруг исчезло. Комната была освещена ночником, и все предметы были отчетливо видны. Вслед за тем часы пробили двенадцать.

На другое утро г-жа Фонвиель рассказала своей племяннице об этом странном видении, как вдруг раздался звонок у входной двери. Принесли телеграмму из Гааги, гласившую: «Мари скончалась вчера, в одиннадцать часов и сорок пять минут». Г-н де Фонвиель, со своей стороны, подтвердил мне факт видения; совпадение не подлежит сомнению. Что касается объяснения, то он так же усердно доискивается его, как и мы.


X. 20 марта прошлого года (1899) я получил следующее письмо:


«Любезный учитель!

Вы просите меня изложить вам письменно тот факт предчувствия, ясновидения или внушения, о котором я раньше говорил вам. Вот как было дело. Я готовился поступить в морское училище и пока жил у своей матери в Париже, на улице Вилль д'Эвек. У нас служил тогда дворецким один пьемонтец, очень смышленый малый, чрезвычайно преданный, но завзятый скептик; он, как говорится, не верил ни в Бога, ни в черта.

Однажды часов около шести он явился в гостиную с расстроенным лицом. «Сударыня! — воскликнул он. — Со мной случилась беда! Маменька моя померла! Сейчас сижу я в своей комнате, отдыхаю, вдруг отворяется дверь… передо мной стоит моя мать, вся бледная, измученная, и рукой делает мне прощальный знак. Я сперва думал, что это галлюцинация, протер глаза. Но нет, ясно вижу ее! Я бросился к ней, хочу схватить ее… скрылась!.. Она, наверное, умерла!»

Бедный малый плакал. Одно могу удостоверить, что через несколько дней в Париже было получено известие о смерти этой женщины, случившейся как раз в тот самый час, как она являлась сыну.


Барон Деланд.

Отставной морской офицер,

Улица Ларошфуко, 20. Париж».


XI. Баронесса Стафе, автор прелестных повестей, сообщила мне следующие два факта:


«Г-жа М., по замужеству сделавшаяся француженкой и принадлежавшая к многочисленной медицинской семье, была воплощенной правдивостью. Мне кажется, она скорей умерла бы, чем согласилась произнести ложь. Вот что она рассказала мне.

В отроческие годы она жила в Англии и в шестнадцать лет сделалась невестой молодого офицера из индийской армии. Однажды весной в портовом городе, где жил ее отец, она стояла на балконе и, естественно, задумалась о своем женихе. Вдруг она видит его перед собой, в саду — бледного, измученного. Тем не менее, обрадовавшись, она кричит: «Гарри! Гарри!», сбегает, как вихрь, с лестницы и распахивает двери, ожидая на пороге увидеть своего возлюбленного. Но там никого не оказывается! Она бегает по саду, шарит по кустам, осматривает то место, где видела его — Гарри нет как нет. Домашние окружают ее, стараются успокоить, убедить, что это иллюзия, но она все повторяет. «Я видела, видела его!» и остается опечаленной и встревоженной. Некоторое время спустя молодая девушка узнает, что ее жених погиб на море от внезапной болезни, как раз в тот день и в тот час, когда он привиделся ей в саду».


XII. Бернардина была старой служанкой, совсем необразованной, без малейших наклонностей к фантазерству и имевшей слабость к выпивке. Однажды вечером она спустилась в погреб нацедить пива, но вскоре возвратилась с пустым жбаном, вся бледная, едва держась на ногах. Ее осаждают вопросами: «Что с тобой, Бернардина?»

— Я только что видела свою дочь, ту, что в Америке, — она была вся в белом, на вид больная, жалкая, и говорит мне: «Прощай, мама!»

— Ты с ума сошла! Могла ли ты видеть свою дочь — ведь она в Нью-Йорке?

— Я видела и слышала ее! Ах, что это может значить? Уж не умерла ли она?

Домашние думали про себя: «Ну, верно, Бернардина хватила лишнего!» Старуха продолжала горевать. А следующая почта принесла известие о смерти дочери Бернардины; девушка скончалась в тот самый день и даже час, когда мать видела ее и узнала звук ее голоса».


XIII. Г. Бине, типограф в Скассоне, рассказал мне о следующем видении, явившемся ему лично.


«Моя родина, Мезьер, подверглась бомбардировке в течение всего 36 часов, но при этом погибло много людей. Между прочим, была опасно ранена маленькая дочь нашего домохозяина; ей было 11–12 лет, а мне всего 15. Я часто играл с Леонтиной, — так звали девочку.

В начале марта я поехал гостить в Доншери. Перед отъездом я узнал, что девочка в безнадежном состоянии. Но, благодаря перемене места и беспечности, свойственной моему возрасту, я развлекся и забыл о перенесенных бедах.

Спал я один в длинной, узкой комнате, окно которой выходило в поле. Раз, улегшись спать по обыкновению в 9 часов, я никак не мог заснуть. На небе светила полная луна, бросая довольно сильный свет в комнату.

Сон не приходил, я слышал, как били часы, и время тянулось бесконечно долго. Я размышлял, глядя на окно, приходившееся как раз напротив моей постели. Вдруг около половины первого мне показалось, что луч луны движется на меня, потом принимает очертания длинной белой одежды и останавливается у самой моей постели. Чье-то исхудалое лицо улыбается мне… Я вскрикиваю: «Леонтина!» Но лучезарная тень, все скользя, исчезает в ногах постели. Несколько дней спустя я вернулся к родителям, и прежде чем успели со мной заговорить, я рассказал о своем видении; оказывается, оно явилось мне в ту самую ночь, тот самый час, когда девочка умерла».


XIV. Г. Шабо, директор училища в Париже, очень уважаемый педагог, которому много юношей обязаны прекрасным воспитанием, рассказал мне о происшествии, испытанном им лично.


«Часть детства я провел в Лиможе у старого дяди, очень баловавшего меня, — я звал его дедушкой. Мы жили во втором этаже, а внизу помещался ресторан. Сознаюсь к стыду своему, что я часто забавлялся насчет содержателя этого заведения. Между прочими глупыми шутками я иногда проделывал следующую. Вбегая к нему в кухню, я кричал: «Дядя Гара, дедушка вас зовет!» Добряк бросал свои кастрюли и поднимался наверх, а там я встречал его хохотом. Разумеется, он сердился и ворчал, спускаясь с лестницы, но его угрозы не пугали меня. Однако я предусмотрительно избегал попадаться ему под руку.

В хорошую погоду мы часто ходили гулять по Тулузской дороге. Однажды майским вечером в 1851 году, между шестью и семью часами пополудни (я могу точно определить время, потому что мои воспоминания еще очень свежи) мы вышли, по обыкновению, на прогулку. Мой дядя, встретив г-жу Равель, дочь трактирщика, вступил с ней в разговор.

— Ну, как здоровье отца?

— Плохо, мосье Шаброль.

— Не зайти ли мне? (Мой дядя был доктор.)

— Не стоит, мосье Шаброль. Мой бедный отец помирает.

Затем мы пошли дальше, мой дядя очень расстроенный, а я — радуясь, что вырвался на воздух. Очутившись на бульваре Кордери, я покатил свой обруч и сам побежал за ним. Я нарочно сообщаю эти подробности, вовсе для меня не лестные, чтобы показать состояние своего духа: мое сердце и мозг были равно свободны от всяких забот и, признаюсь откровенно, я оставался совершенно равнодушным к участи несчастного трактирщика. Недалеко от Нового моста Тулузская дорога разветвляется: одна из ветвей ведет к площади ратуши, другая — к городской площади.

Добежав до этого места, я круто остановился, потому что увидел Гара, спокойно идущего мне навстречу, посреди дороги. В два прыжка я бросился к дяде.

— Дедушка, — сказал я, — а ведь старик-то Гара встал. Вон он идет в нескольких шагах.

— Что ты говоришь? — отвечал дядя, побледнев как полотно.

— Сущую правду, дедушка. Ведь это наверное Гара. Смотрите, вон он в своем бумажном колпаке, в синей блузе и с палкой. А вот теперь он начинает кашлять.

— Подойди сюда, — проговорил дядя.

Я подошел как можно ближе, чтобы не попасться под руку трактирщику, который при виде меня сделал движение довольно угрожающего свойства. Дядя сказал мне: «Вернемся домой».

Я побежал вперед. Дома мне объявили, что Гара умер пять минут тому назад, как раз столько понадобилось времени, чтобы добежать до дому. Я пустился бегом сообщить дяде печальную новость; он вздрогнул, но не проговорил ни слова.

Хотя я совершенно уверен, что ясно видел Гара, но пятьдесят лет назад я был маленьким ребенком, и мне, пожалуй, возразят, что я мог быть обманут случайным сходством и стал жертвой иллюзии. Положим; но как допустить, чтобы старый флотский врач, далеко не суеверный и по природе, и по профессии, был также введен в заблуждение среди бела дня?»


***

В начале 1899 года, в то время, как я специально занимался исследованием этих загадочных видений и явлений умирающих, и мне случалось часто беседовать об этом с разными людьми у себя дома и в обществе, я не замедлил убедиться, что, хотя большинство людей придерживаются почти безусловного скептицизма и никогда в жизни не видели ничего подобного, зато другая, также значительная часть публики, уверена, что подобные явления существуют. Можно определить в среднем, что из двадцати человек непременно отыщется один, который или сам наблюдал когда-либо подобные факты, или слышал от окружающих о чем-нибудь подобном и может также доставить аналогичные сведения из первых рук.

Я привел несколько случаев, сообщенных мне лицами, находившимися со мной в непосредственных отношениях. Кроме того, я слышал рассказы от многих других, принадлежащих к той же категории [Эти лица следующие: М. Ф. Делонкль, бывший депутат, президент оптического общества в Париже, М. Крапонн, инженер в Лионе; Доршэн, литератор в Париже, г-жа Ида Кайль в Париже, г. Мерже, старшина адвокатов в Шамоне; графиня де-Мусэ в Рамбулье; г-жа Map в Жювизи; М. М. Журдан, депутат, Эдуард Ноэль, писатель, и т. д.].

Между тем мне пришла в голову мысль попробовать предпринять по всей Франции такие же исследования, какие были предприняты несколько лет тому назад в Англии, по поводу тех же психических явлений. Случай показался мне очень удобным с точки зрения достоверности, надежности и правдивости свидетельств. Первые главы этой книги я печатал в еженедельном журнале Адольфа Бриссона «Les annales politiques et litteraires», подписчики которого образуют как бы одну обширную семью, состоящую в частой переписке с редакцией. Такой «семейной» связи не бывает между читателями ежедневных газет или даже более серьезных журналов. Общность понятий соединяет читателей с сотрудниками журнала — между ними чувствуется как бы дружеское расположение, доброе желание сплотиться, помогать друг другу, если понадобится, для общих изысканий. Таково, по крайней мере, впечатление, вынесенное мною из писем множества читателей, адресованных мне после публикации первых же глав моей книги.

Я не говорю, чтобы из всей этой массы — 80000 подписчиков «Анналов» — не нашлось, как и всюду, шутников, мистификаторов, легковерных, полоумных, — словом, каких угодно подозрительных субъектов. Но они составляют исключение. Громадное большинство представляет честную среду, безусловно рассудительную, представляющую все классы общества, от самых высших слоев до самых скромных.

Есть и здесь, как и всюду, целый класс ханжей и мелких душонок, которые боятся своей собственной тени и положительно не способны мыслить самостоятельно. Эти лица сразу заявляли мне, что они намерены молчать, как рыбы, что я суюсь не в свое дело, что я смущаю дух юношества, и что эти вопросы о дьявольщине надо предоставить церкви, разрешающей в катехизисе все таинственности.

Но такие же рассуждения представляли Сократу ханжи Юпитерова храма. Куда девался теперь этот храм? Где этот Юпитер? А диалоги Сократа мы до сих пор читаем. Итак, я решил, что будет полезным и плодотворным, если я начну исследование среди многочисленных читателей «Анналов» и попрошу их сообщить мне факты, или наблюдаемые ими самими, или же те, за которые они смогут поручиться со слов близких людей. 26 марта 1899 года я поместил в «Анналах» следующее воззвание:

«Таинственные случаи видений, явлений умирающих или умерших, предчувствий, ясно выраженных, настолько же важны, как и интересны для познаний природы и человека — души его и тела. Это и побудило нас предпринять серию исследований и специальных дознаний, несомненно, выходящих из обычных рамок науки и литературы.

Нам хотелось бы подвинуть это дело еще дальше, пользуясь благосклонным участием всех читателей «Анналов», если бы они согласились прийти нам на помощь, — случай является, может быть, единственным в своем роде.

Очень важно собрать статистические данные, чтобы составить себе понятие о действительной пропорции этих психических явлений, и мы могли бы получить такие данные в какую-нибудь неделю, если бы все читатели отозвались на наш призыв.

Обращаемся к ним с просьбой прислать нам открытое письмо и в нем ответить просто «да» или «нет» на следующие два вопроса:

1) Случалось ли вам когда-нибудь испытывать наяву ясное впечатление, как будто вы видите или слышите, или к вам прикасается какое-нибудь человеческое существо, причем вы не в состоянии отнести это впечатление ни к какой известной вам причине?

2) Совпадало ли это впечатление с чьей-нибудь смертью?

В случае, если данное лицо никогда не испытывало впечатления подобного рода, то просят ответить коротко «нет» и подписаться хотя бы только начальными буквами.

В случае же, если явление такого порядка было наблюдаемо, то просят ответить на оба вопроса: «да» или «нет» и прибавить несколько слов, указывающих на род испытанного явления, и, если было совпадение с чьей-нибудь смертью, то сообщить, какой промежуток времени отделял эту смерть от наблюдаемого явления.

Если подобные случаи и факты были испытаны во сне, то было бы желательно сообщить и о них, если замечено совпадение между ними и чьей-нибудь смертью.

Наконец, если корреспондент сам не наблюдал такого явления, но знает какой-нибудь достоверный, несомненный факт в этом роде, то просят сообщить и об этом.

Такое дознание будет иметь серьезное научное значение, если все наши читатели соблаговолят прислать ответы. Мы заранее приносим им свою благодарность. Здесь дело касается не личного интереса, а, напротив, важного и любопытного общего интереса».

Как и следовало ожидать, отвечали не все читатели. Чтобы написать открытое письмо или записку с единственной целью быть полезным для выяснения научной загадки, требуется некоторая степень бескорыстной преданности правде. Такие возвышенные характеры встречаются не часто. Отнять несколько минут от своих занятий, удовольствий или даже у своей лености, это уже некоторое усилие — род доблести, как дело ни просто. И притом многие боятся быть смешными. Итак, я глубоко признателен всем лицам, которые соблаговолили ответить мне.

Было бы несправедливо, впрочем, приписывать всякое молчание равнодушию, лености или боязни очутиться в смешном положении. Очень многие лица, например, бывшие свидетелями такого рода фактов, держат их в тайне и не желают их разглашать или из преувеличенного чувства уважения к печальным воспоминаниям, или чтобы не вмешивать никого постороннего в свои интимные дела, или же, наконец, чтобы не давать повода к толкованиям и критике со стороны скептиков.

В июне и июле я продолжал свое дознание в газете "Petit Marsellias" и в журнале "Revue des Revues".

Я получил 4280 ответов, из них 2456 с отрицаниями и 1824 в утвердительном смысле. Из этих последних было 1758 писем более или менее обстоятельных, но большая часть их оказалась недостаточной в качестве документов, достойных обсуждения. Однако я мог выбрать из них 786 положительно важных, которые были распределены мною по классам, переписаны и резюмированы. Что поражает во всех этих сообщениях — это прямодушие, откровенность, добросовестность и деликатность повествователей: они считают долгом сказать только то, что сами знают, ничего не прибавив и ничего не утаив. Каждый из них является служителем истины. Эти 786 писем, переписанных, рассортированных и занумерованных, содержат 1130 различных фактов.

Наблюдения, изложенные в этих письмах, представляют на наше рассмотрение несколько родов явлений, которые можно распределить по категориям следующим образом:


1. Видения и явления умирающих.

2. Явления лиц живущих и здоровых.

3. Видения и явления умерших.

4. Прозревание событий, происходящих вдали.

5. Вещие сны. Предвидение будущего.

6. Явления умерших в снах.

7. Предчувствие известных встреч.

8. Исполнившиеся предчувствия.

9. Двойники.

10. Движения предметов без всякой видимой причины.

11. Передача мыслей на расстоянии.

12. Впечатления, ощущаемые животными.

13. Призывы, слышанные на больших расстояниях.

14. Запертые на замок двери, самопроизвольно отворяющиеся.

15. Дома, посещаемые духами.

16. Спиритические опыты.


Очень многие из этих явлений субъективны, происходят в мозгу свидетелей, хотя в то же время вызваны внешней причиной. Большая часть их суть чистейшие галлюцинации. Нам предстоит рассмотреть и обсудить их. Прежде всего мы усматриваем из них, что есть на свете много вещей, которых мы не знаем, и что существуют в природе неведомые силы, весьма интересные для изучения.

Первым делом я выберу из полученных писем те, которые имеют предметом явления умирающих разным лицам, находящимся в бодрствующем и нормальном состоянии умственных способностей. Эти наблюдения составляют продолжение предыдущих. Я не буду сопровождать их никакими комментариями: обсуждение их последует потом. Об одном прошу: чтобы их прочли с вниманием.

Опускаю все уверения корреспондентов в искренности и в нравственной достоверности. Каждый корреспондент утверждает честным словом, что передает факты в том виде, как знает их. Да будет это сказано раз навсегда.


***

XV. 29 июля 1865 года Нефтали Андрэ совершил переезд морем из Франции в Алжир по окончании курса в академии. Вдруг он ясно услышал, что его зовут: «Нефтали!» Он обернулся, поглядел кругом, но никого не увидел. Так как этот голос несомненно походил на голос его отца, который был болен, и так как, с другой стороны, он много слышал о явлениях телепатии, то у него мгновенно возникла мысль о существовании какой-либо связи между этим таинственным зовом и состоянием его отца, г. Габриэля Андрэ. Он вынул часы, чтобы с точностью запомнить момент. Прибыв на место назначения, молодой человек тотчас же узнал о смерти отца, случившейся как раз в тот самый момент, когда имя «Нефтали» прозвучало в его ушах, как предсмертный призыв.

Мой дед, Габриэль Андрэ, был женат на девице Сольст-Ларивьер, родственнице Сольст-Фрейсинэ, военного министра.


Тони Андрэ.

Священник во Флоренции

(Письмо 5)

[Здесь и далее редакция сохранила нумерацию отдельных свидетельств и писем, используемую автором в оригинальном тексте его работы.]


XVI. Отвечаю вам, как ответил бы под присягой свидетель на суде.


А. В четверг 1 декабря 1898 года, проведя вечер со своей матерью, я взял лампу и пошел к себе ложиться спать. Вдруг мною овладел род предчувствия, сердце у меня болезненно сжалось; мне почудилось, что в комнате кто-то есть, кого я не вижу.

В моей спальне мало мебели и драпировок, спрятаться там было невозможно; я окинул всю комнату взглядом и убедился, что никого нет.

Между тем мое странное ощущение все не проходило: я вышел в переднюю, осмотрел лестницу и ничего не нашел.

Тогда у меня появилось предчувствие, что в эту ночь со мной непременно что-нибудь случится — заберутся воры, вспыхнет пожар или придет жандарм, разбудит меня и объявит, что меня арестуют, — словом, невесть какие ужасы приходили мне в голову.

Я положил часы на ночной столик, заметил, что была половина десятого, и улегся спать.

На другой день утром я получил телеграмму, извещавшую о смерти одного престарелого дяди, давно уже болевшего; в телеграмме не было никаких указаний на час кончины, говорилось только, что он умер накануне, то есть в четверг, 1 декабря.

Я передал депешу моей матери, добавив: «Он умер в половине 10-го». То же самое относительно часа его смерти я повторил в кругу близких друзей с той целью, чтобы призвать их в свидетели впоследствии, если слова мои возбудят сомнения.

Потом я поехал в Жанвиль, где жил этот родственник, километрах в 40 от Мальзерба. Там, обменявшись несколькими словами с тетушкой, я спросил ее, в котором часу умер ее муж?

Она сказала мне вместе с сиделкой, присутствовавшей накануне при его агонии:

— Он умер в половине десятого вечера.


В. В октябре 1879 года мать моя, находясь в комнате, сообщавшейся со столовой дверью, в то время отворенной, услыхала как бы протяжный вздох и почувствовала дуновение, пронесшееся у самого лица ее.

Меня не было дома. Думая, что я вошел в столовую, неслышно отворив дверь, она спросила громко: «Это ты, Жорж?»

Никто не отвечал; тогда она сама прошла в столовую и убедилась, что там нет ни души. Когда я вернулся домой, она рассказала мне об испытанном ощущении.

На другой день она получила телеграмму с известием о смерти одной родственницы, жившей в Шамбоне (Луара), в 25 километрах оттуда.

Она поехала в Шамбон и узнала, что эта кузина упала, расшиблась и умерла через несколько часов после несчастного случая. Предзнаменование, испытанное моей матерью, как раз совпадало по времени с часом ее кончины.


Жорж Марле.

Мировой судья в Мальзербе (Луара)

(Письмо 6)


XVII. 4 декабря 1884 года, в половине четвертого утра, я вдруг проснулась и поднялась с постели; сна как не бывало. Я совершенно отчетливо увидела перед собой своего брата, Жозефа Бонне, подпоручика 2-го полка спагиев, тогда стоявшего гарнизоном в Батне, в провинции Константины (Алжир). В это время у них были как раз маневры, и мы в точности не знали, где он находится. Брат поцеловал меня в лоб, причем я ощутила холодное прикосновение, и сказал мне: «Прощай, Анжель, я умер».

Взволнованная и расстроенная, я тотчас же разбудила мужа и сказала ему: «Жозеф умер, он сам сейчас сказал мне».

Так как этот день, 4 декабря, был днем рождения брата (ему исполнилось 33 года), и мы накануне много говорили о нем, то муж стал уверять меня, что это и есть причина моих бредней, и назвал меня даже по этому случаю экзальтированной головушкой.

Весь этот день, четверг, я была очень взволнованна. А в десять часов вечера мы получили депешу. Прежде чем вскрыть ее, я уже знала, что она содержит. Брат мой умер в Кеншеле (Алжир) в 3 часа утра.


Анжель Эсперон, рожд. Бонне.

Удостоверяю, что рассказ моей жены безусловно верен.

Осман Эсперон,

капитан в отставке, кавалер Почетного Легиона.

Бордо

(Письмо 7)


XVIII. Случилось это в 1845 году, 28 октября; отец мой, тогда еще четырнадцатилетний мальчик, ходил с ведром за водой к колодцу, находившемуся метрах в 80 от дома моих родителей. Поутру в этот день он видел, как возвращался домой заболевший Ленуар, старик-крестьянин, служивший пастухом у помещика г. Бушвиля в Нанто-Сюр-Люпен (Сена и Марна). Чтобы дойти до конца, надо пройти расстояние около 20 метров от домика Ленуара. Было около четырех часов пополудни.

Остановившись отдохнуть, отец мой обернулся и увидел Ленуара, идущего к нему с узелком за плечами. Предполагая, что он возвращается на работу, отец мой взял свое ведро и вернулся домой. Брат его, Шарль, почти немедленно прибежал во двор и объявил: «Не знаю, что такое случилось у мадам Ленуар, она плачет и кричит: «Он умер!»

— Вероятно, дело идет не о старике Ленуаре, — возразил мой отец, — я сейчас видел его идущим к хозяину.

Не теряя времени, бабушка отправилась к чете Ленуар и узнала, что старик только что скончался, то есть в тот самый момент, когда моему отцу явилось видение.


А. Бертран,

учитель в Вильбере (СенаиМарна)

(Письмо 11)


XIX. Мы жили на даче. Мать моя занимала комнату рядом с нашей спальней. Матушка была уже старая женщина, но чрезвычайно здоровая, еще накануне ничто не предвещало ее близкой кончины.

К утру, часов в пять, я вдруг проснулся от какого-то шума, мне показалось — звонка. Я вскочил с постели и сказал жене: «Матушка звонит».

Жена возразила мне, что этого не может быть, так как на даче нигде не проведено звонков, и шум, разбудивший меня, вероятно, является скрипом колодца, находившегося у нас под окнами. Хотя обыкновенно скрип колодезного блока никогда не будил меня, я, однако, допустил это объяснение и не придал значения своему внезапному пробуждению. Затем я отправился на службу, в Лион. Несколько часов спустя жена известила меня с нарочным, что нашла матушку мертвой в постели; судя по признакам, можно было отнести момент ее смерти к пяти или шести часам утра, то есть приблизительно к той самой минуте, когда какое-то необъяснимое ощущение заставило меня предположить, что она зовет.


Е.Жерен,

стряпчий при гражданском суде (Лион)

(Письмо 13)


XX. Несколько лет тому назад у меня жила в доме старая няня, Софи, воспитавшая еще мою мать, потом меня и, наконец, помогавшая вынянчить и моего ребенка. По старости лет она могла заниматься только птичьим двором, и то от безделья.

Софи была для меня близким человеком, и я любил ее всем сердцем, как во времена детства. Для нее же я был всем на свете — ее божеством, ее кумиром. Но обращаюсь к своему рассказу.

Я возвращался один ночью в экипаже из далекого путешествия, как вдруг услыхал глухой голос, произносивший мое имя. Я круто остановил лошадь и вышел из экипажа.

Никого не видно. Я уже собирался опять сесть в экипаж, предположив, что это была иллюзия моего слуха. Вдруг вторично слышу свое имя, произнесенное уже в самом экипаже жалобным голосом, точно кто-то зовет на помощь. Я узнал голос моей бедной Софи. Я сел в экипаж очень встревоженный и вслед за тем опять услыхал в третий раз тот же голос, но уже тихий и ласковый, такой, каким няня, бывало, баюкала меня ребенком. Я почувствовал необъяснимое волнение. Даже теперь, вспоминая об этом, я испытываю тягостное чувство.

Увидав невдалеке свет на постоялом дворе, я заехал туда и занес в свою записную книжку случившееся со мной необыкновенное происшествие.

Час спустя я приехал домой; первым делом мне сообщили о кончине моей бедной старушки, последовавшей только что, после агонии, продолжавшейся около часу.


Жорж Паран,

мэр в Въеж Фати (Эн)

(Письмо 20)


XXI. Прочитав ваше воззвание, я считаю долгом рассказать вам об одном происшествии, случившемся здесь и сильно переполошившем жителей этого местечка. Вот что произошло.

Пятнадцатилетний мальчик, давно уже находившийся в услужении у М. У., был послан вести скот на водопой. Надо вам сказать, что отец этого ребенка заболел два дня назад воспалением легких, и что болезнь его тщательно скрывали от сына.

Шагах в тридцати от хлева мальчик увидел вдруг две руки, воздетые к небу, затем — фигуру в виде призрака, и услыхал жалобные крики и стоны. Потрясение было так сильно, что мальчик лишился чувств; он объяснил потом, что видел своего отца. Было около семи часов вечера.

На другой день, в четыре часа, отец его умер, а накануне вечером несколько раз требовал к себе сына среди сильнейших страданий.

Этот факт могут подтвердить вам сотни лиц, самых уважаемых в Шамбере.


К-Дюфор,

аптекарь в Шамбере (Корреза)

(Письмо 5)


XXII. Следующий факт я нахожу стоящим вашего внимания. Г Дестрюбе, капельмейстер 14-го полка, человек, вполне заслуживающий доверия, однажды ночью внезапно проснулся, услыхав голос, звавший его: «Нарцис!» Услыхав этот зов, Дестрюбе, узнавший голос своего отца, приподнялся на постели. Это происходило между полуночью и половиной первого. Несколько часов спустя Дестрюбе получил телеграмму, извещавшую его о кончине отца, последовавшей именно ночью в тот самый час, когда он услышал его голос.

Дестрюбе, стоявший гарнизоном в Сен-Максанте, отправился на похороны в Вобекур (Меза) и там узнал, что последнее слово, произнесенное его отцом, было «Нарцис!»

Если этот факт может быть полезен вам в ваших интересных изысканиях, то я считаю за счастье сообщить его вам, а мой друг Дестрюбе готов подтвердить все вышесказанное.


Сорле,

капитан 137-го пехотного полка в Фонтенэ-ле-Конт (Вандея)

(Письмо 27)


XXIII. Моя старая тетка, г-жа де Тирие, за четыре-пять часов перед смертью затихла и казалась углубленной в размышления «Ваши боли усилились?» — спросила ее сиделка, потом сообщившая мне об этом случае. «Нет, милая моя, но я позвала сюда Мидон на свои похороны», — отвечала старушка.

Мидон была ее прежняя служанка, жившая теперь в Эльмоне, деревне, лежащей в шестидесяти километрах от Нанси, где находилась г-жа де Тирие. Женщина, присутствовавшая при последних минутах моей тетки, была очень удивлена, увидав несколько часов спустя эту самую Мидон, явившуюся с траурным платьем в узелке и говорившую, что слышала, как звала ее барыня, «чтобы она присутствовала при ее кончине и отдала ей последний долг».


Ад'Арбуаде-Жюбенвилль,

отставной смотритель над лесами и водами,

кавалер Почетного Легиона в Нанси

(Письмо 30)


XXIV. Отец моей матери жил в Генинге, где состоял мэром. Вскоре после осады этого города он получил известие, что отец его, живший в Рикс-гейме, опасно захворал. Велеть оседлать верховую лошадь и поскакать туда сломя голову было делом одной минуты. На полпути он увидал фигуру своего отца перед головой коня, который взвился на дыбы. Первой мыслью деда было, что отец его скончался, и, действительно, прибыв в Рикс-гейм три четверти часа спустя, он убедился, что отец отошел в вечность как раз в ту самую минуту, когда ему явилось видение.

Мать моя, Маделена Зальцман, тогда молоденькая девушка, несколько лет спустя вышла замуж за Антуана Ротеа, нотариуса в Альткирхене (Эльзас), где он занимал эту должность в продолжение 30 лет. Я унаследовал его профессию и после войны 1870 года поселился во Франции, в Оркво (департаменте Верхней Марны).


Е. Ротеа

(Письмо 40)


XXV. Моя мать скончалась в субботу 8 апреля 1893 года. В предыдущую среду я получила от нее письмо, в котором она писала, что не особенно страдает от своей болезни сердца, и рассказала мне о поездке, предпринятой ею 1 апреля в Васселону, неподалеку от нашего поместья. В тот день, 8 апреля, я спокойно пообедала в полдень, но в два часа мной вдруг овладел приступ невыносимой тоски. Я поднялась к себе в спальню, бросилась в кресло и разразилась рыданиями: мне представилась матушка лежащей на своей постели мертвой, в белом кисейном чепце с рюшами, которого я никогда у нее не видела. Старуха-служанка, встревожившись, пришла ко мне и удивилась моему отчаянию. Она уверяла, что у меня расстроены нервы, и помогла мне докончить мой туалет. Я вышла из дому в полусознательном состоянии. Пять минут спустя я услыхала позади поспешные шаги своего мужа, принесшего мне телеграмму: «Матушка при смерти, не проживет и ночи».

— Она умерла! — воскликнула я, — я знаю, я ее видела.

Я вернулась домой, и мы собрались ехать с первым же поездом. Было половина третьего по парижскому времени, когда я увидела свою мать на смертном одре, а три часа спустя мы узнали из телеграммы о том, что она неожиданно скончалась, в половине четвертого по сграсбургскому времени. Она вовсе не болела и легла лишь за два часа до смерти, жалуясь на озноб и сонливость; она не предчувствовала смерти и заставила моего отца прочесть ей какое-то письмо. Детей своих она не требовала к себе, но я все-таки думаю, что она вспомнила обо мне, умирая. Я приехала в Страсбург в 11 часов утра, когда матушка была уже положена в гроб, но женщины, одевавшие ее, описали мне бывший на ней кисейный чепец таким точно, каким я его видела в своем видении.


А.Гесс. В.Альби

(Письмо 42)


XXVI. Один молодой студент-медик, состоявший интерном в госпитале, заболел ангиной, признанной не тяжелой. Однажды вечером он возвращается к себе в комнату, не чувствуя никакого ухудшения в своем здоровье, ложится в постель и засыпает, — по крайней мере, так все думают. В ту же ночь, часов около трех, сестра милосердия в больнице была разбужена стуками в дверь. Она поспешно встает, так как стуки делаются все настоятельнее, бежит к двери, но никого не видит. Она расспрашивает персонал больницы, никто ничего не слыхал. Поутру, в час общего подъема, приятель молодого студента, живший с ним рядом, встревоженный тем, что сосед не шевелится, подходит к нему и застает его мертвым, с руками, судорожно прижатыми к горлу. Он умер от внутреннего кровоизлияния.

Тогда монахиня поняла значение стуков в ее дверь. Несчастный умирающий, очевидно, думал о ней, как о человеке, проявившем к нему участие. Будь она возле, он, может быть, остался бы жив. Если вы напечатаете это происшествие, то прошу вас изменить мое имя и название города: у нас публика вполне fin de siecle, и готова поднять на смех все, что угодно.


А.К.

(Письмо 43)


XXVII. В 1887 году мои родители приютили у себя мою бабушку, 80-летнюю старушку. Мне было тогда двенадцать лет и я посещал вместе с товарищем, старше меня года на два, общинную школу на улице Булар в Париже. Бабушка была больна, но ничто не заставляло предвидеть ее скорой кончины. Прибавлю, что приятель мой часто приходил к нам, и что жили мы на расстоянии десяти минут ходьбы друг от друга.

Однажды утром, когда я проснулся, около 7 часов, мама сообщила мне, что час тому назад скончалась моя бабушка. Разумеется, решено было, что я сегодня не пойду в школу. Отец мой, отправляясь в 9 часов утра в городскую ратушу, где состоял чиновником, зашел в школу предупредить директора о постигшем нас несчастии. Тот отвечал, что уже все знает, что мой товарищ сообщил ему это известие, сказав, что моя бабушка умерла в шесть часов утра. Между тем никаких отношений между нашим домом и домом моего приятеля не было, как, впрочем, между нашей семьей и школой. Но этот факт неоспоримый, и я сообщаю его вам, ручаясь за его достоверность.

Вот какое объяснение дал мне мой товарищ на второй или на третий день. Проснувшись ночью, он увидел свою сестру, умершую некоторое время тому назад, входящей в его комнату, держа за руку мою бабушку. Последняя сказала ему: «Завтра в шесть часов утра меня уже не будет в живых». Теперь спрашивается, правда ли, что он слышал эту фразу? Был ли он искренен и точен в своих показаниях? Не знаю. Как бы то ни было, а на основании этого видения он известил директора школы о происшествии, которого он никаким другим путем не мог ни предвидеть, ни узнать.


М. Мине.

6-й отдел воинской администрации.

Шалон-на-Марне


XXVIII. 22 января 1893 года меня призвали телеграммой к моей тетке, старушке 82 лет, заболевшей несколько дней тому назад.

Я застала тетушку в агонии, почти не могущую говорить, и тотчас же уселась у ее изголовья с тем, чтобы уже не покидать ее. Часов около десяти вечера я вдруг услыхала, что она восклицала необыкновенно звучным голосом: «Люси! Люси! Люси!» Я вскочила и, подойдя к больной, убедилась, что она потеряла сознание и уже хрипит. Через десять минут она испустила дух.

Люси была еще одной племянницей и крестницей тетушки, недостаточно часто посещавшей ее, на что старушка даже неоднократно жаловалась сиделке.

На другой день я сказала своей кузине Люси: «Наверное, вы были удивлены, получив телеграмму о смерти тети?» Она отвечала мне: «Нисколько, я этого ожидала. Представьте, вчера вечером, часов около десяти в то время, как я спала глубоким сном, я была внезапно разбужена голосом тетушки, звавшей меня: «Люси, Люси, Люси!» После этого я всю ночь не могла сомкнуть глаз».

Вот вам факт, который передаю с полной достоверностью, но прошу вас, если вы намерены предать его гласности, поставить только начальные буквы моего имени.


П.Л.Б.

(Письмо 47)


XXIX. Могу сообщить вам один факт безусловно достоверный, слышанный мною непосредственно от самих очевидцев. Десять-двенадцать монахов собрались на совещание в одном из залов монастыря. Вдруг ставня одного из окон захлопывается со зловещим скрипом. В ту же минуту один из монахов, или несколько человек — не помню, — вскакивают и восклицают: «Случилось несчастье! Наш настоятель умер!» Настоятель находился в то время за несколько километров от монастыря. На другой день монахи получили роковое известие — их настоятель действительно умер в тот самый момент, когда хлопнула ставня. Эта история всегда сильно интриговала меня.


Жоаннис Жанвье.

Анзи-ле-Дюк (Сона и Луара)

(Письмо 52)


XXX. Года полтора тому назад отец мой, гостившая у нас родственница и моя сестра беседовали втроем в столовой. Они были одни во всей квартире. Вдруг все трое услыхали, что кто-то играет на фортепиано в гостиной. В удивлении сестра моя берет лампу, идет в гостиную и видит, что, действительно, несколько клавиш, подымаясь и опускаясь, издают звуки. [Викториен Сарду рассказывал мне о подобном же случае.]

Она возвращается и рассказывает о том, что видела. В первую минуту ее поднимают на смех, выражая предположение, что в рояль забралась мышь; но так как сестра моя одарена прекрасным зрением и нимало не суеверна, то все-таки находят это происшествие довольно странным.

И что же — через неделю письмо из Нью-Йорка известило нас о смерти жившего там старого дяди. Всего удивительнее, однако, было то, что три дня спустя после первого письма фортепиано опять само заиграло. Как и в первый раз, мы вторично получили извещение о смерти — теперь уже вдовы умершего дяди. Дядя с теткой жили душа в душу; они сохранили горячую привязанность к своим родным и к своей родине, Юре.

С тех пор фортепиано уже никогда не играло самопроизвольно.

Свидетели этой сцены подтвердят ее вам когда угодно. Мы — деревенские жители, из окрестностей Невшателя, и уж во всяком случае не страдаем неврозом.


Эдуард Пари,

художник из окрестностей Невшателя.

(Швейцария)

(Письмо 54)


XXXI. В 1885 году я кончал срок своей службы в Тарбском арсенале, где работал в качестве кузнеца. 20 мая глубокой ночью я проснулся от ощущения света, мелькнувшего у меня перед глазами. Я осмотрелся и увидал в ногах кровати налево светлый диск, слабое сияние которого напоминало ночник. Хотя я не видел никакой фигуры, не слышал никакого голоса, но у меня все-таки было ясное ощущение, что передо мной — мой кузен из Лангона, который был серьезно болен в то время. Через несколько мгновений видение исчезло, и я опомнился, сидя на постели. Укладываясь снова, я еще подумал про себя: «Экий вздор! Это просто кошмар!» На другой день, по обыкновению, я пошел в мастерскую, где мне подали телеграмму, извещавшую о смерти этого кузена, последовавшей около часа ночи. Мне дали трехдневный отпуск, и я поехал проститься с покойным. Мы росли вместе и любили друг друга, как братья родные.

Случившееся со мной я рассказал родителям покойного. Они еще живы и могут подтвердить факт, сообщаемый мной без прикрас и преувеличений, как это делают многие.


Элуа Декан.

Бомм (Жиронда)

(Письмо 56)


XXXII. Приблизительно 24 июля 1895 года я, раздевшись на ночь, стояла у своей постели; муж мой в это время был рядом в уборной. Находясь в состоянии бодрствования, я вдруг увидала перед собой лицо своей бабушки, изможденное, изрытое морщинами гораздо более, чем в действительности, иссиня-бледное, как у мертвеца. Видение продолжалось один лишь миг, потом исчезло, как молния, но тем не менее оно глубоко взволновало меня. В то время я никому ничего не сказала — подобные рассказы всегда возбуждают насмешки, а на другой день мать моя дала мне знать, что бабушку разбил паралич. Несколько дней спустя она скончалась. Я не проверила, совпадает ли час видения с тем моментом, когда старушка потеряла сознание.

Мне 35 лет, я ревностная католичка, жена адвоката, и все относящееся к загробной жизни крайне интересует меня. Прошу вас, однако, не называть моего имени, наш город — рассадник легкомыслия и сплетен.


Л.М.

(Письмо 63)


XXXIII. В 1888 г. в январе я потеряла бабушку; перед смертью она призвала своих детей, чтобы сказать им последнее «прости». Все собрались вокруг ее смертного одра, кроме одной из моих теток, бывшей монахиней в Бразилии. Бабушка выразила сожаление, что не может видеться с ней. Матери моей было поручено сообщить моей тетке печальную весть. А два месяца спустя мама получила от тетки письмо, в котором та рассказывала, что однажды вечером, перед тем как лечь спать, она услыхала шаги возле своей постели. Она обернулась, но никого не увидела. Вдруг полог ее кровати раздвинулся, и она почувствовала как бы чью-то руку, опустившуюся на постель. Она была одна в комнате; огонь не был потушен. Первой ее мыслью было, что умер кто-нибудь из ее родных, и она стала молиться за упокоение его души. Она записала число и час этого явления. Оказалось, что это впечатление она испытала как раз в день смерти моей бабушки.


М. Одеон,

Учительница в Сен-ЖениксенаГьере.

(Савойя)

(Письмо 68)


XXXIV. У отца моего служил когда-то работником некто Фотрак, славный малый, большой шутник и весельчак Несмотря на его постоянные проказы, все любили его за веселый нрав. Прослужив семь лет в Сенегале, бедняга нажил лихорадку, малокровие и, наконец, чахотку. Отец выхлопотал ему разрешение лечь в больницу в Гранвилле. Там он пролечился еще месяца три перед смертью.

Аккуратно каждое воскресенье отец мой ездил навещать его, чтобы поддержать в нем бодрость духа, и возил ему кое-какие гостинцы… Однажды в понедельник, на другой день после посещения, отец и мать мои вдруг проснулись от сильного стука в изголовье кровати.

«Что это такое? — вскричала матушка в страшном испуге. — Слыхал ты этот стук?»

Отец мой, не желая показать испуга, встал, однако, с постели, зажег лампу и взглянул на часы.

— Знаешь, — сказал он матери, — у меня предчувствие, уж не умер ли бедняга Фотрак? Он обещал оповестить меня.

На рассвете отец поехал в Гранвилль. Придя в больницу, несмотря на ранний час, он потребовал свидания с Фотраком. Ему отвечали, что тот скончался ночью в два часа, то есть как раз в тот час, когда отец мой был так неожиданно разбужен стуком.

Я рассказывал это происшествие много раз, но к нему всегда относились скептически и называли меня суеверным. Впрочем, я сам говорил моим родителям: «Это просто совпадение, кошмар, мало ли что может быть?» Но отец всегда возражал: «Нет, мы не спали, ни я, ни мать твоя».

Факт остается неоспоримым. Ах, если бы вы могли с помощью ваших изысканий пролить какой-нибудь свет на эти увлекательные загадки!


Бушар,

Почтовый чиновник в Гранвилле (Манщ)

(Письмо 71)


XXXV. Мой отец, которому тогда было лет 20, однажды ночевал один в верхнем этаже дома, как вдруг после полуночи раздался страшнейший грохот и входная дверь с шумом распахнулась настежь. Отец мой проснулся и вскочил в испуге; в то же время дедушка мой, ночевавший в нижнем этаже, окликнул его и стал спрашивать, не выходил ли он из дому, и с чего он поднял такой содом? Отец мой поспешно спустился вниз, дивясь такому странному приключению. Ничего не понимая, отец вместе с сыном заперли входную дверь на засов и оба вернулись затем в свои постели. Но по прошествии короткого времени повторилась та же возня, — отец и дедушка, оба испуганные, опять столкнулись у входной двери, которую они опять тщательно заперли и затем вторично улеглись. Но вот в третий раз дверь с грохотом отворилась. Ее привязали, наконец, толстой веревкой. Остаток ночи прошел спокойно.

Через некоторое время было получено письмо, извещавшее о смерти брата дедушки, переселившегося в Америку. Дата его смерти совпадала с днем, когда разыгралось вышеописанное происшествие. Но он умер около часа пополудни. Рассказывали потом, что умирающий страстно желал повидать своего брата в Эльзасе; один момент думали, что он уже умер, но он вдруг раскрыл глаза и сказал: «Я только что совершил длинное путешествие — побывал у брата в Брюмате». Вслед за тем он умер.


Каролина Бешли.

В Соверне

(Письмо 72)


XXXVI. Лично сам я не испытывал никаких телепатических явлений. Но на днях, когда у меня в доме говорили о ваших научных исследованиях, одна особа, безусловно достойная доверия, рассказала, что, находясь возле умирающей матери, она перед самым моментом ее кончины случайно разлила в ее комнате одеколон. В тот же час сестра рассказчицы, находившаяся на расстоянии 30 миль, ощутила вдруг уверенность в смерти матери и совершенно ясно услышала запах одеколона, хотя у нее под рукой ничего подобного не было. Эта дама знала о серьезной болезни своей матери.


Актав Марэ,

бывший старшина адвокатского

сословия в Руане

(Письмо 80)


XXXVII. Вот рассказ, слышанный мною от маркизы N лет пять назад, когда я был воспитателем ее сына.

Однажды маркиза обедала в гостях у своих знакомых в Париже. Общество было многочисленное и веселое. Представьте себе, какой поднялся переполох, когда одна барышня из присутствующих, громко вскрикнув, откинулась на спинку стула в слезах. Все бросились к ней. «Там! Вот там!» — говорила она, показывая на стеклянную дверь столовой. «Мне сейчас явилась моя мать, она умерла!» Тщетно старались успокоить молодую девушку, отогнать от нее эту печальную мысль.

Тяжелое впечатление овладело всем обществом. Минут двадцать спустя раздался звонок, и явившаяся прислуга попросила немедленно вызвать м-ль X, потому что у нее в доме случилось несчастье. Мать ее внезапно скончалась.


Р. Лемуасон,

преподаватель в коллеже. Вира

(Письмо 94)


XXXVIII. Отец мой, родившийся в 1805 г. в Сен-Ло-д'Урвиль (деп. Ламанша), воспитывался в семинарии, в 12 километрах от дома. Он был любимым сыном моего деда, который оставил ему наследства на целую четверть больше, по сравнению с другими своими детьми, — да и к счастью, потому что второй его сын очень скоро промотал отцовское состояние. Немудрено, что мой дед, умирая почти неожиданно (как все умирают в нашей семье), подумал об отсутствующем любимом сыне.

Эта мысль умирающего, очевидно, перенеслась ночью через расстояние в 12 километров, отделявшее его от сына; в два часа ночи мальчик ясно увидал отца, звавшего его к своему смертному одру. Мальчик разбудил настоятеля и умолял отпустить его домой.

Но настоятель отказал, говоря, что для пятнадцатилетнего ребенка небезопасно идти ночью по лесу: пусть подождет до рассвета. Увы! — слишком поздно! Бедный мальчик пришел домой, когда отец его уже умер. Кончина произошла как раз в тот час, когда он звал сына.


Анжелина Дессоль.

Ла Тронш (Изера)

(Письмо 102)


ХХХIХ. «Ценность фактов возрастает пропорционально их численности», — так говорите вы в своей статье о телепатических явлениях, это внушает мне смелость поделиться с вами одним из подобных фактов. Случился он давно и не со мной лично, но я имею возможность гарантировать его полную достоверность, в виду правдивости, здравомыслия и положительности того лица, с кем он случился. Около 1822 и 1823 года старший сын моего деда учился в Страсбурге. Последние полученные от него известия были благоприятны, и ничто не подавало повода беспокоиться на его счет. Правда, в то время пути сообщения были затруднительными, и письма приходили не часто…

Однажды, когда бабушка смотрела на портрет своего отсутствующего сына, написанный масляными красками, ей показалось, как будто полотно колышется и приближается к ней; в то же время она услыхала совершенно отчетливо: «Мама, мама!»

Видение было до того ясно, что она протянула руки и с тоской воскликнула: «Эдуард!»

Напрасно дедушка старался уверить ее, что Эдуард здоров, что в случае его болезни их уведомили бы, что у нее была галлюцинация, сон наяву, — бабушка все равно оставалась под впечатлением угрожающей беды.

На другой день из Страсбурга прибыл нарочный известить о смерти молодого человека.

Он умер в тот самый час, когда мать его смотрела на портрет, и, умирая, два раза воскликнул: «Мама, мама!»

Признаюсь, я сам не легковерного десятка, но в этом случае преклоняюсь.


С. С.


Вогезы

(Письмо 121)


XL В моем семействе произошел следующий случай, о котором не раз рассказывали мне мать моя и бабушка.

Бабушка, тогда еще молодая девушка, жила в порте Анво (городке близ Сэнта), у нее был брат, моряк, Леопольд Друльяр.

Другой ее брат, живший с ней, отправился однажды на сеновал за сеном для скота. Но почти немедленно он возвратился бегом, дрожа от испуга, и сказал своей матери «Мама, я видел сейчас брата Леопольда на сеновале». Над ним посмеялись, но потом позабыли об этом, как вдруг в декабре того же года узнали о смерти этого Леопольда, последовавшей в Гаване, в июне, то есть в том месяце, когда его брату явилось видение Это могут подтвердить все родные мои.


Фернанд Ортис.

В Тоннэ-Шарант

(Письмо 128)


XLI. А. В 1880 году мой зять, Ж. Б. Тюльо, находился по делам в Алжире. Однажды ночью он внезапно проснулся безо всякой видимой причины. Открыв глаза, он отчетливо увидал при свете ночника одного своего приятеля, некоего Морильона, жившего в Крейле, стоящим в ногах постели и печально глядящим на него… Видение продолжалось несколько мгновений. Тут же он ощутил совершенно определенное чувство, что его друг умер. Он написал в Крейль и узнал, что, действительно, Морильон скончался как раз в тот час, когда ему явилось это видение.


В. Я познакомился с одним аптекарем Контамином, жившим в Коментри (Алье), и от него услышал о следующем происшествии, за достоверность которого он вполне ручался. Рассказывая его, он не мог удержаться от видимого волнения.

Сидя однажды у себя в спальне перед зеркальным шкафом и натягивая ботинки, он отчетливо увидал в зеркале, как отворилась позади дверь и в комнату вошел один его близкий приятель — он был во фраке и выглядел очень элегантно. Г. Контамин повернулся, чтобы протянуть руку своему другу, но, к его величайшему удивлению, в комнате никого не оказалось. Тогда он выбежал из спальни и стал допрашивать лакея, как раз находившегося на лестнице.

— Вы встретили г. X, который вышел от меня? Куда он девался?

— Я не видал ни души, уверяю вас.

— Да он только что у меня был!

— Я совершенно уверен, что никто не входил и не выходил.

Г. Контамин, поставленный в тупик, ощутил, однако, предчувствие беды. Он навел справки и узнал, что его знакомый совершил непредумышленное убийство и, желая избегнуть судебного преследования, покончил жизнь самоубийством как раз в тот самый час, когда Контамину явилось видение; в момент самоубийства он был именно в том костюме, в котором появился в отражении зеркала.


Бульнуа,

Учитель в Порт-Сен-Максанс

(Письмо 139)


XLII. Дядя мой Жозеф прогуливался однажды около десяти часов утра по саду; вдруг поверх забора он видит своего зятя, ехавшего верхом по дороге. Жозеф входит в дом, объявляет своей жене о прибытии мужа сестры и идет встречать его. Но все поиски его напрасны — зятя не видно. В тот же день вечером нарочный привез известие о внезапной смерти этого человека, последовавшей от удара в то же утро, в пункте, отстоявшем на 45 километров. Удар сразил его, когда он ехал верхом на лошади.


Дю Киллиу,

мэр в Лапелене (Иль-э-Вилен)

(Письмо 142)


XLIII. Мой отец, музыкант и композитор, жил одно время в Лионе с женой и маленькой дочкой; дед мой и бабушка проживали в том же городе, в получасе ходьбы от дома своего сына.

Случай, который я хочу описать, произошел 26 августа, в восемь часов утра. Отец мой брился перед окном, как вдруг слышит, что кто-то громко зовет его: «Андрэ, Андрэ!» Он оборачивается, никого не видит, идет в соседнюю комнату и застает там свою жену, спокойно сидящую на месте.

Отец спрашивает ее: «Это ты меня звала?»

— Нет, и не думала, — отвечает моя мать, — но отчего ты такой взволнованный?

Тогда отец рассказывает ей про этот громкий зов, встревоживший его. Затем он оканчивает одеваться, а через несколько минут приходят с известием, что отец его умер почти внезапно. Он требовал сына перед смертью, но его не успели предупредить.

Умер он в половине девятого, как раз в тот самый момент, когда мой отец слышал такой настойчивый зов.

Заметьте, что отец вовсе не тревожился о здоровье дедушки, так как еще накануне вечером тот был совершенно здоров.

Прошу вас не предавать наших имен гласности.


М. Б.

ВР. (Изера)


XLIV. Моя тетка, сельская учительница в Эльзасе, часто виделась с сестрой местного священника. Раз вечером, когда тетушка собиралась уже ложиться спать, она вдруг услыхала сильный звонок у входной двери. Она спустилась вниз и спросила: «Кто там?» Ответа не было. Она отворила дверь. Никого. Прохожий не мог позвонить, потому что для этого надо было войти в коридор и подняться на несколько ступенек На другое утро тетка узнала, что сестра кюрэ умерла внезапно, приблизительно в тот самый момент, когда раздался звонок.


Е. Даль (Нев Мэрон)

(Письмо 169)


XLV. Наша семья была связана родственными узами с семьей генерала Бертрана, товарища Наполеона по изгнанию. Мать моя с детства была в дружбе с дочерью генерала, Гортензией, вышедшей замуж за Амедея Тайера, умершего сенатором второй империи в 1866 году.

В 1844 году г-жа Тайер заболела, и ее отправили на остров Мадеру. Отец ее, генерал Бертран, находился тогда в Шатору. В январе он приехал в Париж на несколько дней, а в конце месяца вернулся домой в почтовой карете; стояли сильные холода. Прибыв в Шатору, он заболел воспалением легких и умер 29 января.

В тот самый день дочь его, г-жа Тайер, окруженная мужем и родственниками, сопровождавшими ее на Мадеру, мирно беседовала с ними, не испытывая ни малейшего беспокойства насчет близких ей людей, оставшихся во Франции. Вдруг она побледнела, вскрикнула и залилась слезами, проговорив: «Отец мой умер!» Окружающие старались успокоить ее, напомнив, что последние, еще недавние письма содержат добрые вести, но она настаивала на своем убеждении и просила отметить час и день.

В те времена телеграфов еще совсем не было, а железных дорог было очень мало; требовалось не меньше месяца, чтобы письма из Франции дошли до Мадеры. С первой почтой было получено известие о смерти генерала Бертрана, последовавшей 29 января, в тот самый час, когда его дочь почувствовала в том уверенность.

Все очевидцы этой сцены теперь уже умерли, но этот факт известен всей нашей семье; подлинность его вы можете проверить, обратившись к отцу Людовику, капуцину в Париже, бывшему духовнику госпожи Тайер.


М. Б. Ж. В Париже

(Письмо 172)


XLVI. Вот факт, за достоверность которого я могу вам поручиться.

21 декабря 1891 года я получил письмо, сообщавшее, что отец мой заболел и желает повидаться со мной. Так как тон письма не показался мне тревожным, то я не особенно взволновался и отправился на вокзал к 4-часовому поезду. Я пришел слишком рано и прохаживался по залу, ни о чем особенно не думая, как вдруг почувствовал какое-то недомогание, вроде дурноты: у меня потемнело в глазах, сделался страшный шум в ушах, так что я невольно остановился посреди зала. Продолжалось это минуты две. Потом я пришел в себя. Но вот что странно: как раз в тот самый миг, когда я обрел способность видеть, передо мной внезапно явилась фигура моего отца и мною всецело овладела мысль — «отец умирает».

Всю ночь меня мучила эта тревога, и я тщетно старался успокоиться. К родным своим в департаменте Шаранты я прибыл около 6 часов утра. Там я узнал, что отец скончался накануне в 6 часов утра. За час до смерти он звал меня неоднократно, и мое отсутствие огорчало его до слез. Момент смерти как раз совпадал с видением, явившимся мне на вокзале. Этот случай поразил меня до глубины души, и всю жизнь я не мог забыть его.


П.Бюссероль,

учитель в Ла-Даминелэ (Иль-э-Вилен)

(Письмо 235)


XLVII. Два раза в жизни мне случалось испытывать ясное ощущение близости отсутствующих лиц, причем я аккуратно отмечал час этой галлюцинации. И оба раза это ощущение как раз совпадало со смертью этих лиц, о болезни которых я, положим, знал, не подозревая, однако, что они так близки к кончине.

Эти два поразительных случая телепатии были в свое время занесены в лондонский «Журнал Психического Общества», в котором я имею честь состоять членом.


О. Глардон,

литератор. Кантон Во (Швейцария)

(Письмо 237)


XLVIII. Одна моя знакомая дама, особа очень рассудительная, серьезная и умная, сообщила мне следующий факт, поручившись честным словом за его достоверность.

Оставшись сиротой, она сделалась невестой одного иностранца, господина С., которого сильно полюбила. Но он никак не мог добиться от своих родителей согласия на этот брак. Наконец, отчасти из чувства осторожности, отчасти с досады, она вышла замуж за одного пожилого господина, также добивавшегося ее руки.

Она поступала честно и больше не виделась с прежним женихом своим, который вернулся на родину; но все же она не переставала о нем думать. Однажды, войдя к себе в комнату, она ясно увидела его лежащим на полу, в крови, как мертвого. Она вскрикнула и подошла ближе, чтобы удостовериться, что это не галлюцинация. Через мгновение все исчезло, и муж, прибежавший на ее крик, ничего не увидел.

Ей тотчас же подумалось, что с господином С., вероятно, случилось несчастье, но она не могла в этом убедиться, не зная, где он живет.

Через несколько дней, однако, она встретила одного знакомого С., и тот сообщил ей, что его другу прискучила жизнь и он покончил самоубийством. Моя знакомая проверила числа видения и смерти — оказалось, что они совпадают.


М. Готье.

В Лионе

(Письмо 244)


XLIX. Лет 12 назад я жил в Оше; однажды ночью моя жена, спавшая в комнате, смежной с моей и отделенной от нее тонкой перегородкой, разбудила меня, спросив: «Ты меня звал?» — «Нет», — отвечал я. «Но уверяю тебя, я отчетливо слышала, как кто-то два раза повторил мое имя: «Мари! Мари!» — «Тебе, вероятно, что-нибудь приснилось, — возразил я, — что касается меня, то я спал глубоким сном».

Немного погодя жена опять позвала меня: «Встань, пожалуйста, зажги огонь, я опять слышала зов, — мне страшно!» Очень встревоженная, моя жена не спала всю ночь и не тушила свечи. «Запомни, — сказала она мне, — что мы скоро услышим о смерти господина Готье. Мне показалось, что я узнала его голос».

На другой день почтальон передал мне письмо с черной каймой; я был ошеломлен, увидав штемпель Марселя, но мое изумление дошло до крайних пределов, когда я, прочтя письмо, узнал, что г-жа Готье извещает мою жену о смерти своего мужа, приключившейся в ту самую ночь и в тот час, когда она слышала двукратный зов.

Я часто рассказывал впоследствии об этом странном происшествии и теперь очень рад, что могу сообщить его вам, может быть, оно пригодится в ваших исследованиях.


А. Депес.

5, улица Кассини, Ницца (Письмо 275)


L Отцу моему было лет двадцать, когда он жил на Корсике, в отцовском доме, с тремя своими братьями в возрасте от 17 до 30 лет, молодыми людьми, далеко не слабонервными.

А. Однажды ночью они услыхали на верхнем этаже дома шум шагов. Казалось, кто-то нарочно стучит каблуками. Поднявшись наверх, стали всюду шарить — никого не оказалось. Но только лишь они сошли вниз, как топот возобновился. По времени это непонятное явление продолжалось примерно час.

Вскоре они узнали, что одна их тетка умерла в Америке, и как раз в ту ночь и в тот час, когда раздавались необъяснимые шумы.


В. В июне 1877 г. отец мой умер в Константине. Один из его братьев, которого он особенно любил, находился тогда в Корсике и качался в гамаке. Он был совершенно одним во всем доме — ни людей, ни животных. Вдруг он услышал какие-то шумные прыжки на верхнем этаже. Дядя мой был удивлен и ломал себе голову, что бы это значило, но вдруг вспомнил про случай, бывший с ним в молодости, и проговорил про себя: «Понимаю, это он умер», имея в виду моего отца. Несколько часов спустя телеграмма известила его, что отец мой умер в тот самый час, когда дядя слышал шум и возню наверху.


Е. Рафаэлли-де-Галлеан.

Ницца

(Письмо 284)


LI Отец мой был человек очень образованный, ума положительного, солидного и никогда не занимался ни спиритизмом, ни другими подобными экспериментами. Однажды, в 1860 году, ночью, мой отец и мать одновременно были разбужены стуком шагов. Казалось, кто-то ходит по комнате в тяжелых сапогах и доходит до постели. Отец зажег свечу, но ничего не увидел, и все затихло. Несколько дней спустя письмо из морского министерства известило нас о смерти моего дяди, служившего в Тулоне. Он очень любил мою мать. Умер он именно в тот день, когда слышались шаги — час не был проверен. Ни отец, ни мать не придавали сначала никакого значения слышанному шуму. Явление, значит, не до конца ясное, но мне думается, что нельзя ничем пренебрегать в изысканиях подобного рода.


Д-р Ламарк-Дормуа,

врач при госпитале в Бордо

(Письмо 288)


LII. Знаменитый трибун Барбес находился в центральной тюрьме в Ниме; его постоянно окружали сторожа, и вообще он был предметом особенного внимания как политический преступник. Однажды, гуляя в тюремном дворе с несколькими заключенными, он вдруг сказал им: «С моим братом несчастье!» На другой день действительно узнали, что брат Барбеса умер в Париже, упав с лошади как раз в момент предчувствия, испытанного его братом.


Маргерит.

Аллея Бюска, 14, в Тулузе

(Письмо 295)


LIII. Мать моя жила в Бургони в Блиньи-сюр-Уш (департамент Кот-д'ор); случилось это в 1872 году, точно не помню, но можно и это проверить; однажды во вторник между 9 и 10 часами утра она услыхала, что дверь ее спальни с шумом отворилась и захлопнулась. В то же время кто-то громко окликнул ее: «Люси! Люси!»

В следующий четверг она узнала, что один ее дядя, Клементин, особенно к ней привязанный, скончался во вторник Именно между 9 и 10 часами утра.

В момент зова и хлопанья дверей спальни моего отца не было дома. По его возвращении моя мать немедленно рассказала ему о происшествии, причем даже не подумала о дяде.

Мои родители до сих пор живы и находятся при мне в Бурже. Факт этот был рассказан мне давно, и я могу поручиться в его достоверности. Если он покажется вам интересным, я буду очень рад. Прошу вас печатать одни начальные буквы моего имени — жители нашего города далеко не отличаются независимостью духа.


П.Д.

В Бурже

(Письмо 33)


LIV. В 1856 году мне было девять лет, а брату всего шесть. Мы жили с родителями в Безансоне. Они были родом из Вюртемберга, и обе наши бабушки жили — одна в Ульме, другая в Штутгарте. Мы, дети, никогда не видели их; я, старшая, очень смутно представляла себе, что такое бабушка, а тем более мой маленький братишка. Все, что мы о них знали, — это что обе писали письма каждый год на Рождество нашим родителям, которые, в свою очередь, лаская нас, говорили, что, дескать, бабушки молятся за своих внуков и шлют им свое благословение.

Этого мало для того, чтобы произвести впечатление на детей, и мне кажется, в то время какая-нибудь кукла или паяц были бы нам гораздо приятнее. А между тем вот что случилось. Однажды, — помню, это было в четверг, в феврале 1856 года, — мать велела мне пойти поиграть в саду, благо стояла ясная, солнечная погода; я взяла своего братишку за ручку, и мы оба спустились в сад. Но там, вместо того, чтобы играть и резвиться, он печально забился в угол, потом вдруг ни с того ни с сего залился слезами и побежал к дому, крича: «Я хочу видеть бабушку, мою бедную бабушку! Я никогда не видал ее, я хочу ее видеть!» Мама, думая, что он ушибся, бросилась к ребенку, но на все ее вопросы, на все ласки мальчик твердил только одно: «Хочу к бабушке». Кое-как удалось успокоить его обещанием скоро свозить его к бабушке.

В следующее воскресенье отец явился домой с письмом с большой черной печатью. «Бедная моя женушка, — сказал он, целуя маму, — ведь недаром наш маленький Эдмонд плакал о бабушке, — она скончалась в тот самый час, когда он со слезами требовал ее видеть».


Эмилия Зейц.

В Париже

(Письмо 314)


LV. Вот что случилось с моим отцом, флотским капитаном в отставке. Он был в плавании и около полуночи стал на вахту. Прохаживаясь по мостику, он вдруг увидал мелькнувшую у него перед глазами фигуру ребенка, одетого в белое и как будто собирающегося улететь.

— Ты ничего не видел? — спросил он у матроса, бывшего при нем.

— Ничего, — отвечал тот.

Тогда отец рассказал ему о своем видении, прибавив: «Наверное, у меня дома неблагополучно». Он тщательно записал день и час, и вернувшись домой, узнал, что в тот самый день умерла его маленькая племянница. Отец мой не раз рассказывал мне об этом и еще на днях повторил, читая вашу статью.


М. Шейльян.

Арзев

(Письмо 541)


LVI. Г. Пасса, долгое время бывший священником в Версале, рассказал мне следующий случай. Однажды в бытность его студентом в Страсбурге, находясь в бодрствующем, вполне сознательном состоянии, он увидел своего брата, офицера тюркосов в Африке, лежащим на дне глубокой ямы с раскроенной, окровавленной головой. Хотя это видение произвело на него ужасное впечатление, однако он ни одной минуты не допускал мысли, чтобы оно предвещало действительность, и вспомнил о нем только тогда, когда получил по почте следующее роковое известие: в тот самый день, когда брат являлся ему, он подвергся нападению одного из своих рядовых, который рассек ему голову и бросил труп в яму.


А Е. Моно.

97, улица Дракона в Марселе

(Письмо 363)


LVII. В ответ на ваше воззвание относительно явлений психического свойства я намерена сообщить вам следующий факт, за достоверность которого поручится вам мой отец, Флеран, отставной учитель, и мать моя, начальница школы, живущие в Тенэ (Эндра).

Это было в феврале 1887 года. У моей матери был в Эвре больной брат, к которому она питала особенно нежную привязанность и который, со своей стороны, очень любил ее.

В конце предыдущего года мать моя навещала брата и могла воочию убедиться относительно его здоровья.

11 февраля следующего года, около шести часов вечера, моя мать спустилась в подвальный этаж школьного дома и тотчас же вернулась в состоянии неописуемого волнения. Она слышала в продолжение нескольких секунд три раздирающих крика, как бы призывающих ее на помощь; крики неслись, по-видимому, из слухового окна, обращенного на север. «Брат мой в агонии, — сказала она моему отцу, — я слышала его зов». На другой день она получила письмо, помеченное 12 февраля, с известием о кончине моего дяди, Эрнеста Бартельми. Одна знакомая, писавшая это письмо и не отходившая от больного до последней его минуты, рассказывала потом, что он все время, не переставая, звал мою матушку.

Матушка не раз рассказывала мне об этом происшествии; она так и осталась в убеждении, — хотя не может объяснить себе этого явления, — что она в течение нескольких минут находилась в мысленном общении со своим умирающим братом.

Передаю вам этот факт в надежде, что он может послужить вам при изыскании причин, производящих подобные воздействия.


Ф. Флеран,

учительница в Рельи

Нижеподписавшиеся удостоверяют строгую точность сообщенных их дочерью сведений.


Г. Флеран,

отставной учитель.


С. Флеран,

начальница школы в Тенэ (Эндра)


LVIII. Считаю долгом сообщить вам следующий факт, ручаясь за его достоверность. Состоя на военной службе, я был в отпуске дома, в Анно (Нижние Альпы). 30 декабря 1890 года, поутру, мать моя сказала мне: «Помяни мое слово, кто-нибудь умер из наших родных. Нынче ночью, в два часа, я была разбужена сильными стуками в стенку у изголовья моей постели. Я проснулась, и мне тотчас же пришла в голову мысль, что у нас в семье неблагополучно». Признаться, я не поверил этим предчувствиям. Но часов в десять того же утра мы получили телеграмму из Динья, извещающую о серьезной болезни моей тетки, сестры Анжели, настоятельницы общины св. Марфы. Мать моя заметила: «За этой телеграммой, наверное, последует другая, извещающая о смерти сестры». Так и случилось. В письме, полученном позднее, сообщалось, что тетка моя, после болезни, продолжавшейся несколько дней, скончалась 30 декабря, в два часа ночи, то есть именно в тот самый час, когда моя мать слышала стуки у своего изголовья. Матушка даже не подозревала о болезни своей сестры.


Барлатье.


Анно (Нижние Альпы)

(Письмо 409)


LIX. Несколько лет тому назад супруги В. посетили своего знакомого больного старика, некоего Сент-Обена, человека очень образованного и большого оригинала. Среди разговора старик, убежденный, что ему недолго остается жить, обещал господину В. подать о себе весть, когда придет его последний час. Г-н В., со своей стороны, дал такое же обещание.

Прошло лето, и супруги больше не виделись с больным. Однажды зимним вечером после ужина В. читал газету. Вдруг он как бы невольно поднял голову и сказал жене: «Сент-Обен умер». Та не поверила и спросила, от кого он об этом узнал. «Мне никто ничего не говорил о Сент-Обене, — отвечал В.,- но вот сейчас как будто что-то ударило меня в голову, в тот же момент я невольно подумал о смерти Сент-Обена». На другое утро г-жа В. услыхала в церкви весть о кончине Сент-Обена, последовавшей накануне вечером. Господин В. (мой дядя), рассказавший мне об этом случае, говорил, что невозможно определить свойства полученного им легкого удара, — никогда в жизни он потом не испытывал подобного ощущения. Он вовсе не суеверен, — совершенно напротив.


Гусси ван-дер-Гаге,

в Рулере

(Письмо 433)


LX. Дед мой с материнской стороны, человек серьезный, солидный, спокойный и строгий, прогуливался однажды по улицам Лондона, погруженный в размышления. Вдруг он увидел, что сквозь толпу протискивается, направляясь к нему, один из его близких друзей детства, полковник индийской армии, который, судя по сообщениям газет, был занят в то время усмирением бунта сипаев. Дед мой, вне себя от удивления, протянул руку приятелю и собирался задать ему вопрос. Но тот исчез так же внезапно, как и появился. Вернувшись домой, дедушка осведомился, не приходил ли полковник, и, получив от прислуги отрицательный ответ, несколько встревоженный отправился в свой клуб. Там тоже никто не видел полковника. Прошло несколько недель: в ту пору средства сообщения были еще очень плохи. Однажды, пробегая столбцы еженедельного журнала, выходившего в Индии, дедушка с огорчением увидел имя своего дорогого друга в списке убитых. Сравнив даты, он пришел к убеждению, что кончина его друга совпадала с появлением его призрака на многолюдных улицах Лондона, где в прежнее время оба приятеля особенно любили бродить, изучая характерные уличные типы столицы.


Е.Азинелли.

Женева


(Письмо 443)


LXI. Моя тетка рассказывала мне, что однажды вечером, когда она уже улеглась в постель, но еще не засыпала, послышался необычайный шум из конюшен. Пока отец ее ходил узнавать, в чем дело и успокаивать животных, она ясно увидела своего дедушку стоящим перед камином. Она кликнула свою мать, чтобы и она взглянула на видение, но оно уже успело исчезнуть. На другой день узнали о смерти дедушки, совершенно внезапной, последовавшей от падения с лошади. Я выразил предположение, что это был сон; но тетка настойчиво утверждала, что ни на минуту не засыпала перед видением.


Анри Перес,

166, улица Ла-Шапель, Париж

(Письмо 452)


LXII. Доктор Блан из Э-ле-Бэн передавал мне, что в молодости он был свидетелем любопытного явления. Одна его тетка серьезно заболела, а сын ее, шестилетний мальчик, был перевезен к доктору Блану, где ребенок играл со своими сверстниками. Внезапно дитя останавливается среди игры с испуганным лицом и вскрикивает: «Мама! Я видел маму!» Об этом сообщили доктору. Сначала он подумал, уж не заболел ли мальчик; и только позже оказалось, что мать его скончалась как раз в тот момент, когда он кричал и звал ее.


Луи Николь.

Тиэрнэ, Стритгэм, Лондон

(Письмо 453)


LXIII. В Мальамуре жил один родственник моей матери, которого она очень любила и ценила за неоднократные услуги, оказанные им в тяжелые моменты ее жизни. Мать моя жила в Варенне, на расстоянии 15 километров от Мальамура. Родственник знал, что матушка больна. В ночь ее кончины он слышал страшную возню и шум на чердаке, точно ворочали мешки с зерном. Он тотчас же подумал про себя: «Наверное, кузина Лаббе умерла». Это и подтвердилось; моя мать, действительно, скончалась в ту самую ночь. По-моему, если телепатические явления случаются не так часто, то это объясняется тем, что они могут происходить только между лицами, действительно искренно расположенными друг к другу, — а много ли таких привязанностей на свете?


Лаббе,

нотариус в Эне (Меза)

(Письмо 455)


LXIV. Я часто слыхал в своей семье рассказ о следующем случае, приключившемся с моим дядей, членом Института, профессором в «Ecole des chartes», умершим 18 лет тому назад. Этот дядя, строгий католик, был воспитан своей теткой, о которой отзывался всегда с благодарностью и благоговением. Однажды — это было, кажется, накануне его конфирмации, — находясь на расстоянии нескольких сот миль от своей тетки, он вдруг увидел ее перед собой, и тотчас же им овладела уверенность, что она умерла и явилась дать ему свое последнее благословение. Действительно, через несколько дней узнали, что тетушка умерла как раз в тот момент, когда мальчик увидел ее перед собой.


Поль Киттель,

адъюнкт-профессор университета,

преподаватель в лицее Корнеля

в Эльбефе


(Письмо 457)


LXV. В 1865 году свирепствовала холера в Ла-Сейне; спасаясь от эпидемии, мое семейство приютилось в ближайшей деревушке. Там жил один рабочий, который, бравируя, пренебрегал опасностью и каждый день ходил в Сейну, возвращаясь ночевать домой.

Однажды, чувствуя себя утомленным, он не пошел на работу, а сын его, 15-летний мальчик, не придавая значения нездоровью отца, отправился ловить рыбу ради забавы на береговые утесы, лежащие в 8 километрах от дому. Он надеялся, что отец скоро присоединится к нему.

В 11 часов отец умер в своей постели от холеры; в тот же час сын видел его на соседнем утесе; отец издали манил его к себе.

Берег был довольно обрывистый. В этом месте мальчику пришлось сделать обход, чтобы добраться до той скалы. Но когда он, наконец, достиг ее, видение уже исчезло.

Мальчик опрометью бросился домой и сейчас же спросил — вернулся ли отец? Ему показали его тело. Тогда он и рассказал нам о своей галлюцинации.

Сам я не присутствовал при последних минутах отца и не могу вам сказать, звал ли он сына, умирая; ограничиваюсь передачей лишь того, что осталось живо в моей памяти.


Балосси,

главный контролер табачной торговли

в Пон-де-Бовуазен.

Изера


(Письмо 459)


LXVI. Случилось это около 1850 года в знакомом мне семействе. Две сестры только что улеглись в постель; вдруг одна из них вскрикивает: «Боже мой! Отец!..»

Мать воображает, что это галлюцинация или сон, и старается успокоить дочь, но та отвечает: «Я уверена, что видела папу, он даже тронул меня за руку».

Надо вам знать, что отец девушек несколько дней тому назад уехал в Тур строить балаганы для тамошней ярмарки. На другой день семья получила письмо, извещающее, что отец погиб, свалившись с постройки. Видение явилось дочери как раз в момент его смерти.


Делану,

домовладелец,

улица Замка, 28,

в Лоше

(Письмо 462)


LXVII. В 1858 году, находясь в Пенбефе, я занимал с женой и ребенком дом, где прежде жила некая г-жа Леблан, потом переселившаяся в Нант. Однажды ночью, весной (точнее не могу определить, в каком именно месяце) мы с женой внезапно проснулись от сильного шума; нам обоим показалось, как будто большая полоса железа грохнулась со всего размаха об пол нашей спальни, так что постели пришли в сильное сотрясение. Вскочив в переполохе, мы зажгли свечу, бросились к колыбели ребенка и осмотрели всю комнату. Все было тихо и оставалось на своих местах.

На другой день нам сообщили, что г-жа Леблан внезапно скончалась в ту ночь и приблизительно в тот час, когда мы испытали такой переполох и были разбужены безо всякой видимой причины. Мы не поддерживали отношений с этой особой и не знали, что она была больна.

Моя теща и свояченица, занимавшие две комнаты, смежные с нашей, вставали в ту ночь и приходили к нам. Мне помнится, они были разбужены только нашей возней и восклицаниями, а не чем-либо другим. Когда мы узнали, что смерть г-жи Леблан совпала с переполохом в нашем доме, то свояченица моя, особа очень набожная, сказала: «Души умерших, разлучаясь с телом, посещают тот дом, где они прежде проживали».


Е. Орие.

Нант, главный инспектор дорог в департаменте

(Письмо 468)


LXVIII. Несколько лет тому назад в музоне (в Арденских горах) одна женщина, опасно заболев, отправила свою маленькую дочь на несколько дней к родственникам в Седан. Ночью девочка просыпается, плачет, зовет свою мать, просится к ней, умоляет, чтобы ее сейчас же отвели к ней.

На другой день приходит известие о смерти матери, случившейся ночью, как раз в тот час, когда ребенок звал ее и требовал, чтобы его немедленно проводили к маме.


Г.Жиллэ.

28, улица Бурнизэ, в Вузиере

(Арденские горы)

(надзиратель за ссыльными)

(Письмо 472)


LXIX. Мой брат, надзиратель над сосланными в Кайенне, находясь в отпуске в Боллене, рассказал мне о следующем происшествии. Он был очень дружен с другим надзирателем, Ренуччи. У того была дочурка, сильно привязавшаяся к моим брату и невестке. Девочка эта как-то заболела.

Однажды ночью брат мой проснулся. В глубине комнаты он вдруг увидел маленькую Лидию, устремившую на него пристальный взгляд. Затем она исчезла. В волнении мой брат разбудил жену и сказал ей: «Диди (Лидия) умерла, я только что видел ее совершенно ясно». Ни муж, ни жена не могли после этого заснуть.

На следующий день мой брат поспешил к г. Ренуччи. Девочка, действительно, умерла ночью; час явления совпадал со временем ее смерти.


Режина Жюллиан,

Начальница пансиона в Морнасе

(Вокаюз)

(Письмо 473)


LXX. Мне кажется, случай, произошедший со мною однажды, относится к явлениям, составляющим предмет вашего интересного труда.

Мой отец захворал и лечился вдали от нас. Хотя мы и знали, что он серьезно болен, но твердо надеялись на его выздоровление. Навестив его, мы даже заметили улучшение в его состоянии. Но однажды ночью я вдруг проснулась в испуге, и мне показалось, что портрет отца, висевший как раз напротив моей кровати, сильно заколыхался. Я говорю «мне показалось», потому что считаю невероятным, чтобы он действительно пошевелился. Как бы то ни было, но, внезапно проснувшись, я сразу устремила взор на портрет, который, как мне показалось, двинулся с места. В то же время меня охватил такой страх, что я не могла заснуть. Я посмотрела на часы: был ровно час пополуночи.

На следующее утро мы получили письмо, призывавшее нас к отцу, состояние которого внезапно ухудшилось. Однако мы опоздали с приездом. Мой бедный отец умер в час ночи, то есть как раз в тот момент, когда я проснулась и увидела движущийся портрет.

Это происшествие, о котором я часто вспоминаю, осталось для меня, конечно, совершенно необъяснимым.


Жюльетта Тевенэ.

Манте Карло

(Письмо 475)


LXXI. Лет восемь назад я покинула родительский дом; однажды вечером — это было 18 или 19 января 1890 года — мне показалось вдруг, что меня окликнули три раза по имени: «Люсина, Люсина, Люсина!» Это было для меня непривычно: я была в то время гувернанткой в Бреслав-ле и меня обычно называли «mademoiselle». Таинственный зов сопровождался резким скрипением двери на ржавых петлях. Я узнала этот скрип, которого не слыхала уже восемь лет, так скрипела старая-престарая дверь в отцовском доме, в Эповилье (Швейцария). А в этом зове мне почудился голос моей сестры. Всю ночь я волновалась печальными предчувствиями, а наутро получила известие о смерти сестры, скончавшейся вечером 18 января.


Л.Руа

Мистек, Моравия (Австрия)

(Письмо 478)


LXXII. А. Дело было в декабре 1875 года. Мой отец слег в постель и на другой день скончался. Он давно уже болел, но все перемогался, думая этим отогнать смерть. Я сидел у его изголовья и с отчаянием наблюдал появление первых признаков агонии.

Никто из наших родных еще не был извещен.

Вдруг вошел один из моих дядей, как был, прямо с поля. Прерывающимся голосом он обратился ко мне:

— Брат очень болен?

— Как видите…

— Представь себе, иду я с работы домой, вдруг мне показалось, что я вижу твоего отца; он шел, еле волоча ноги и приложив руку к своему больному сердцу. Он обернулся ко мне и сказал: «Кристоф, смерть моя пришла, ступай к нам». Испугавшись, я крикнул сыну:

— Смотри, Жюль, вон твой дядя! Разве ты не видишь дядю?…

— Тебе померещилось, папа, тут никого нет! — ответил Жюль.

— В таком случае, — возразил я, — иди все-таки предупреди мать, что я не вернусь домой, я иду в Д., к брату.

На другой день мой отец скончался.


Д. Е. Клеман.

Монтре

(Письмо 502)


LXXIII. В 1886 году Поль Л., учитель немецкого языка в Петербурге, гостил со своим братом у матери в Пруссии, на некотором расстоянии от деревни, где жила его сестра, в то время не совсем здоровая.

Рано утром 17 сентября оба брата гуляли по открытому полю. Вдруг Поль услыхал голос, дважды окликнувший его по имени. На третий раз брат Л. также услыхал очень явственно произнесенное имя: «Поль!» Взволнованные мрачным предчувствием, так как поле было пустынное, оба брата поспешили вернуться домой, где нашли телеграмму, извещавшую их, что состояние их сестры внезапно ухудшилось и что она в агонии.

Поль Л. с матерью отправились в почтовой карете. По дороге, около четырех часов пополудни, Л. вдруг увидел мелькнувшую перед ним фигуру его сестры: она слегка даже задела его.

Тогда у него явилось твердое убеждение, что сестра его скончалась, и он сообщил об этом матери, с точностью заметив час видения. По приезде они узнали, что сестра его умерла в тот самый час, когда являлся ее образ, и что утром она несколько раз звала его в предсмертных страданиях.

Удивительны и другие подробности. Вернувшись домой, они увидели, что часы остановились как раз в момент смерти сестры, и портрет ее сорвался со стены в то же время (Этот портрет крепко висел на крюке и, падая, не увлек его за собой). В случае надобности могу сообщить вам адрес господина Л., и он засвидетельствует вам точность приведенных мною фактов.


В. Муравьев.

Петербург, 18 (30) марта 1899 г.

(Письмо 498)


LXXIV. Позвольте мне указать вам на один факт, по-моему, довольно интересный. Во-первых, он решил мою судьбу, да и вообще сопровождавшие его обстоятельства действительно незаурядны.

В 1867 году (мне было тогда 25 лет), 17 декабря, я собрался ложиться спать. Было около 11 часов; раздеваясь, я не переставал думать об одной молоденькой девушке, с которой познакомился летом, во время каникул, на морском берегу в Трувиле. Моя семья была близко знакома с ее родными; мы с Мартой чуть ли не с первого взгляда полюбили друг друга. Наша свадьба должна была скоро решиться, как вдруг наши семьи поссорились, и нам пришлось разойтись. Марта поехала в Тулузу, а я вернулся в Гренобль. Но мы продолжали горячо любить друг друга; из любви ко мне молодая девушка отказала нескольким женихам.

Итак, в этот вечер 17 декабря 1867 года я все думал об этом печальном для меня деле; вдруг вижу, как тихонько, почти бесшумно, отворяется дверь и в комнату входит Марта. Она была вся в белом, с распущенными по плечам волосами. В эту минуту пробило 11 часов. Я могу заверить, что в тот момент не спал. Видение приблизилось к моей кровати, слегка нагнулось надо мной; я дотронулся до руки молодой девушки. Она была холодна. Я вскрикнул, видение исчезло, и я очутился со стаканом воды в руке, что и произвело это впечатление холода [На первый взгляд, можно было объяснить это гипнотической галлюцинацией, но несравненно вероятнее предположить, что это телепатическое явление.]. Но заметьте, я не спал, и стакан воды стоял на ночном столике возле меня. После этого я не мог заснуть. На следующий день я узнал о смерти Марты, последовавшей в 11 часов вечера накануне в Тулузе. Ее последнее слово было: «Жак!»

Вот моя история; могу только добавить, что я никогда не женился. Я старый холостяк и часто вспоминаю о моем таинственном видении. Оно и теперь иногда посещает меня во сне.


Жак К…

Гренобль

(Письмо 510)


LXXV. Одна из моих коллег по профессии (я женщина-врач) отправилась в Индию в качестве доктора-миссионера. Мы потеряли друг друга из виду, как это часто случается, но продолжали любить друг друга.

Однажды под утро с 28 на 29 октября (я жила тогда в Лозанне) я была разбужена легкими стуками в дверь. Спальня моя выходила в коридор, неподалеку от лестницы. Я нарочно оставила дверь приотворенной, чтобы дать возможность моему белому коту выходить ночью на охоту (дом был полон мышей). Стуки повторялись. Ночной звонок не звонил; я не слыхала также и шагов по лестнице. Случайно глаза мои остановились на кошке, занимавшей свое обычное место в ногах моей постели: она сидела со взъерошенной шерстью, дрожа и ворча. Дверь подалась, как будто от порыва ветра, и перед моими глазами предстала фигура, закутанная в какую-то воздушную ткань, вроде кисеи, подбитой черным. Фигура приблизилась ко мне, я почувствовала ледяное дыхание, скользнувшее по моему лицу, закрыла глаза, и, когда открыла их, все исчезло. Кот дрожал всем телом и был весь в поту [Это наблюдение над животным тоже заслуживает внимания]. Признаюсь, я подумала не о подруге в Индии, а совершенно о другом лице. Недели две спустя я узнала о смерти моей подруги в ночь с 29 на 30 октября 1890 года в Сринагаре, в Кашмире. Она умерла от воспаления брюшины.


Мария де-Тило.

Д-р медицины в Сен-Дюниене (Швейцария)

(Письмо 514)


LXXVI. Господин Риганьон, священник прихода С.-Марциала в Бордо, сидя у себя в кабинете, увидел перед собой своего брата, жившего в колониях; он сказал ему: «Прощай, я умираю!» Страшно взволнованный, Риганьон позвал своих викариев и рассказал им об этом происшествии; те записали число и час явления. По прошествии некоторого времени было получено известие о смерти брата; оно совпадало с моментом, когда отец Риганьон увидел перед собой призрак. Этот факт был рассказан мне одним из викариев, который записал происшествие в тот же момент, когда оно случилось.


Е. Бегуин.

Рео (Нижняя Шаранта)

(Письмо 524)


LXXVII. Мой дедушка жил в замке, лежащем совершенно уединенно среди лесов. Но этот замок, уже современной архитектуры, не заключал в себе ничего таинственного: в нем не было ни легенд, ни даже обязательного «призрака», необходимого для славы доброго старинного замка. Сестра моего деда была замужем за сельским доктором, живущим по соседству.

В тот момент, когда случилось происшествие, о котором я намерен рассказать, дедушки не было дома. Его зять, доктор, серьезно захворал, и дедушка, уезжая вечером, просил всю семью — мою бабушку, мою мать, трех моих теток и двух дядей — не ждать его, говоря, что он не вернется до тех пор, пока не убедится в улучшении здоровья своего зятя.

Несмотря на это предупреждение, а также и потому, что один из моих дядей только что вернулся (из Кохинхины, где он участвовал в кампании), все семейство засиделось в столовой среди беседы. Время проходило незаметно, никого не утомляя, как вдруг в два часа ночи все общество, присутствовавшее в столовой (не исключая и двух моих дядей, завзятых скептиков-храбрецов), услышало совершенно отчетливо, как дверь гостиной (соседней комнаты) захлопнулась с такой силой, что все привскочили на стульях (я говорю о двери, отделявшей гостиную от коридора и находившейся в противоположной стороне от столовой). Ошибки быть не могло: упомянутая дверь была поблизости. Мать потом часто рассказывала мне: «Мы слышали, как хлопнула дверь, точно в дом ворвался сильный ветер и с яростью захлопнул ее». Этот порыв ветра, абсолютно нереальный, как вы увидите, тем не менее был реален в том смысле, что мои родные почувствовали, как он пронесся мимо их лиц и оставил на них холодный пот, как это бывает в кошмаре. Беседа прервалась. Этот страшный шум двери показался странным и поверг всех присутствующих в необъяснимое беспокойство. Но вскоре один из моих дядей засмеялся, увидав перепуганные лица своей матери и ее сестер. Сейчас же снарядили презабавную экспедицию. Мой дядя, как первый храбрец, выступает впереди, а за ним тянется комическое шествие из столовой в гостиную, осматривают дверь гостиной, ту, что так неожиданно захлопнулась. Эта дверь была заперта на ключ и на задвижку. Наше семейство гуськом продолжает прогулку по всему дому. Все двери оказались затворенными, наружные двери даже запертыми на засов, все окна были заперты, ни малейшего сквозняка не было ни на одном из этажей; не представлялось никакой возможности объяснить этот шум, столь близкий и громкий стук двери, захлопнувшейся от порыва ветра.

Дедушка вернулся на следующий день и известил о смерти своего зятя. «В котором часу он умер?» — «В два часа ночи». — «В два часа?» — «Ровно в два». Стук двери был слышен всей семьей, то есть семью лицами, ровно в два часа пополуночи.


Рене Готье,

студент словесного факультета в Букингаме.

Сент-Джонская королевская школа

(Письмо 525)


LXXVIII. Один из моих знакомых, г. Дюбрейль, которому я безусловно верю, рассказывал мне о следующем истинном происшествии. Тесть его Корбо, инженер путей сообщения, прикомандированный к морскому министерству, был послан в Тонкин для наблюдения за какими-то работами. Его сопровождала жена.

Однажды среди белого дня жена моего друга совершенно ясно увидела, как между ней и постелью ее спавшего ребенка промелькнула тень ее матери: ребенок, вдруг проснувшись, стал звать бабушку, как будто видел ее у своей кроватки. У г-жи Дюбрейль мигом явилось предчувствие — не умерла ли мать. Действительно, смерть ее последовала в тот же день на пароходе, на котором она возвращалась во Францию. Ее похоронили в Сингапуре.

Если желаете, я могу справиться о точной дате смерти и о названии парохода, на котором это случилось.


М.Аннэ.

Вильмомблъ (Сена), авеню Лагаш, 10

(Письмо 527)


LXXIX. В июле 1887 года 19-летним юношей я отбывал в Тулоне воинскую повинность вольноопределяющимся в 61-м пехотном полку.

У меня был нежно любимый брат, на десять лет старше меня, чертежник при военном министерстве; в это время он был серьезно болен в Вовере, где находился в отпуске у родителей. В последних числах июня я ездил навещать его, и хотя его состояние было довольно тяжелое, но я не считал его безнадежным. Ночью с 3 на 4 июля, около часа пополуночи, я вдруг проснулся; изголовье мое было совершенно мокро от слез, и у меня было твердое убеждение, что мой бедный брат умер. И эта уверенность укоренилась во мне вовсе не под влиянием какого-нибудь сна, потому что рано или поздно я непременно вспомнил бы его, а этого так и не случилось.

Как сейчас, живо помню этот страшный момент. Проснувшись, я зажег свечу, которую держал у изголовья в мусорном ящике. Я был капралом в то время, и это давало мне завидное преимущество пользоваться таким первобытным ночным столиком. Извините за эти подробности, но я нарочно привожу их для полной точности описываемого происшествия и чтобы доказать вам его реальность и правдивость. Я заметил тогда, что был один час пополуночи.

После этого я уже не мог заснуть, и в половине шестого утра, отправляясь на учение, зашел в почтовую контору справиться, нет ли мне телеграммы, не соображая, что в Вовере телеграф не бывает открыт в такой ранний утренний час. По возвращении с учения я повторил вопрос и опять получил отрицательный ответ: но в тот момент, как, вернувшись в казармы, я отвязывал свою портупею, дежурный принес мне следующую депешу, посланную моим отцом: «Габриель умер, приезжай немедленно, мужайся». Благодаря любезности моего капитана, я мог отправиться с первым поездом и, прибыв в Вовер, узнал, что мой брат скончался ровно в час ночи.

От горя у меня сделался прилив к мозгу и в продолжение 12 лет я каждый год бываю болен в это самое время.


Камилл Оренго,

эксперт при суде в Ниме

(Письмо 536)


LXXX. Сообщаю вам необыкновенный случай, известный мне из вполне достоверного источника. Однажды мои родители были позваны к соседу, больному, при смерти. Придя к нему, они присоединились к кружку соседей и друзей, в молчании ожидавших печальной развязки. Вдруг в стенных часах, не ходивших уже много лет, послышался небывалый шум, оглушительный стук, похожий на удары молотка по наковальне. Присутствовавшие испуганно встали, недоумевая, что бы это значило. «Сейчас увидите», — сказал кто-то, указывая на умирающего. Немного погодя, действительно, он испустил дух.


Фабер,

инженер-агроном в Биссене (Люксембург)

(Письмо 555)


LXXXI. А. Однажды, готовя ужин на кухне, моя мать увидела, как мимо нее несколько раз подряд прошла ее мать, то есть моя бабушка, которую она не видела уже много лет. На другой день она получила письмо, извещавшее о том, что бабушка в агонии. Матушка поспешила к ней и явилась как раз вовремя, чтобы закрыть ей глаза.

В. Моя мать, около двух часов ночи кормя меня грудью, увидела в углу комнаты фигуру моего дедушки по отцу и в тот же момент услыхала шум, похожий на падение человеческого тела в воду. В волнении она разбудила моего отца, но тот, не придав никакого значения этому видению, тотчас же опять заснул. Несколько часов спустя телеграмма известила нас, что дедушка утонул, спускаясь в лодку. Он вышел из дому немного раньше двух часов.


Симон.

Париж, улица Мюллер, 40

(Письмо 542)


LXXXII. О следующем случае я слышал от одного лица, с которым ехал вместе на судне «Мельпомена» (это г. Жошонд дю-Плесси, лейтенант флота; он внушал мне полное доверие).

Шесть или семь лет назад, будучи мичманом и получив назначение в Сенегал, этот офицер, отпросившись на несколько дней в отпуск, отправился к своим родителям, жившим на вилле в окрестностях Нанта. Идя по главной аллее сада, по направлению к вилле, он явственно увидел гроб, двигавшийся по этой аллее. В тот же вечер мать его скоропостижно скончалась на этой даче; никто не мог предвидеть ее близкого конца.


Норес,

комиссар морского министерства.

На фрегате «Мельпомена» в Бресте

(Письмо 537)


LXXXIII. Один мой знакомый рассказал мне недавно обстоятельства, сопровождавшие смерть его матери. Было воскресенье, час церковной службы. Мать его отправляется в церковь, по-видимому, совершенно здоровая; сын выходит через час проведать одного из своих друзей, жившего на той же улице. Подходя к дому друга, он вдруг увидел на небе большой золотой крест и почувствовал такую тоску, что не имел сил войти в дом товарища, а повернул назад. Едва успел он сделать шагов сто, как был остановлен одной знакомой дамой, сказавшей ему: «Вы видели вашу мать? Надеюсь, это только обморок, но ее пришлось унести из церкви». Он бросился домой: мать его умерла.


О.Ленгре.

Митава (Курляндия)

(Письмо 566)


LXXXIV. В 1835 году дедушка с бабушкой жили на даче в Сен-Морисе, около Ла-Рошели. Мой отец, их старший сын, служил в чине подпоручика в Алжире, где он провел десять лет среди трудов и опасностей первого периода после завоевания.

Восторженные рассказы, содержавшиеся в письмах отца, пробудили в его брате Камилле желание присоединиться к нему. В апреле 1835 года он поехал в Алжир в качестве унтер-офицера, потом не замедлил явиться к моему отцу в Оран и принял участие в экспедиции против Абдель-Кадера в конце июня.

Французы были принуждены отступить к Арзеву и потеряли много людей, проходя через болота Макты. Мой дядя был неопасно ранен. Но на бивуаке один французский солдат, чистя свое оружие, нечаянно спустил курок, и заряд попал дяде в бедро. Он должен был перенести тяжелую операцию. Когда она кончилась, с ним сделался припадок судорог, и он скончался. В то время письма шли долго, и мать его ничего не подозревала об этом несчастье.

По моде, довольно распространенной в то время, у бабушки, в ее приемной комнате на втором этаже дома, был расставлен в виде украшения на камине кофейный фарфоровый сервиз. Вдруг среди бела дня из этой комнаты раздался страшный треск.

Бабушка поспешно бросилась туда в сопровождении своей служанки. Каково же было их изумление: все принадлежности сервиза лежали, разбитые вдребезги, на полу, сбоку от камина, как будто кто-то смел их в одну кучку. Бабушка пришла в ужас, ею овладело предчувствие беды.

Осмотрели комнату самым тщательным образом, но ничего не нашли; ни одно из высказанных ей предположений не могло успокоить бабушку; тщетно ссылались на сквозной ветер, на проделку крыс или кошки, запертой по недосмотру, и т. д. Комната действительно была заперта со всех сторон, так что сквозняка быть не могло. Крысы, так же как и кошка, не могли бы разбить посуду и смести в одну кучку все осколки фарфора, расставленного на всем протяжении каминной доски.

В доме не было ни души, кроме дедушки, бабушки и их служанки.

С первой же почтой из Африки бабушка с дедушкой получили известие о смерти их сына, последовавшей как раз в тот день, когда разбился сервиз.


Ж.Мейер.

Ниор

(Письмо 549)


LXXXV. У деда моей жены в числе рабочих был один забулдыга и негодяй, которого он принужден был уволить, сказав ему: «Ну уж не миновать тебе виселицы!»

Год или два спустя, дедушка жены однажды сидел в кругу семьи за завтраком; вдруг он резко обернулся, спрашивая: «Кто там, чего тебе нужно?»

Члены семьи, удивленные вопросом и не понимая, что это значит, попросили у него объяснения. Он ответил: «Сейчас кто-то громко сказал мне: «Прощай, хозяин!» Однако никто из присутствовавших не слыхал этих слов.

В тот же день дедушка моей жены узнал, что уволенный им рабочий был найден повесившимся на дереве в лесу, ближайшем к городу.

Я описал этот случай так, как он был рассказан мне. Моя теща помнит его очень хорошо: я могу вам поручиться за его достоверность.

Я думаю, что в тот момент, как рабочий продевал голову в петлю, он вспомнил предсказание своего бывшего хозяина и, расставаясь с жизнью, послал ему слова: «Прощай, хозяин», которые и были услышаны тем, к кому они были обращены.

Дело происходило в Вюльгаузене, в моем родном городе, в 1854 и 1855 годах.


Эмиль Стеффан.

Энсгейм (Пфальц)


LXXXVI. Считаю долгом описать вам случай, свидетелем которого я сам был в 1886 году. Я служил в чине лейтенанта в Сенегалии. Однажды вечером, после нескольких часов, проведенных в обществе бравых и веселых товарищей, я лег спать. Было 11 часов. Через несколько мгновений я задремал. Вдруг чувствую, что кто-то сильно трясет меня; я приподнимаюсь на локте, протираю глаза; передо мной стоит моя родная бабушка. Старушка смотрит на меня почти угасшим взором, и я слышу, да, несомненно, слышу ее слабый голос: «Я пришла проститься с тобой, мой милый мальчик, ты меня больше не увидишь…» Я был поражен. Чтобы убедиться, что это не сон, я даже произнес вслух свое размышление: «Ведь это же не сон», и встал. Видение продолжалось несколько секунд.

С одной из следующих почт я узнал от моих родных, которым я описал это телепатическое явление, что моя бабушка, старушка 76 лет, умерла в Рошфоре. Ее последние слова относились ко мне: «Я больше не увижу его» — повторяла она без конца. Смерть последовала в 11 часов 30 минут, в ту ночь, когда бабушка являлась мне, и, если принять в расчет разницу во времени, то в тот же самый момент.

Я знал, что бабушка стара и немощна, но отнюдь не ожидал ее кончины. Ручаюсь вам за строгую правдивость этого рассказа.


Жюльен Лагаррю,

капитан морской пехоты в Ханъе


LXXXVII. Будучи студентом Киевского университета, уже женатый, я поехал на лето к сестре, жившей в поместье близ Пскова. На обратном пути через Москву моя жена внезапно заболела инфлуэнцей и, несмотря на свою цветущую молодость, не выдержала болезни. Паралич сердца сразил ее, как удар молнии.

Не стану описывать моего горя и отчаяния. Но вот что я считаю долгом сообщить вам — загадку, разрешение которой мучит меня.

Мой отец жил в Пулкове. Он не подозревал о болезни своей молодой невестки, но знал, что мы с ней в Москве. Каково же было его удивление, когда он увидел ее около себя, выходя однажды из дому; несколько шагов она прошла с ним рядом!.. Затем она исчезла. В беспокойстве он тотчас же отправил телеграмму с запросом о здоровье моей дорогой жены. Это было в день ее смерти…

На всю жизнь останусь вам благодарен, если вы сможете объяснить мне это необыкновенное явление.


Венцеслав Билиховский.

Киев, Никольская, 21


Приведенные рассказы очень многочисленны и как будто иногда повторяются, но на самом деле они чрезвычайно разнообразны. Я намерен присоединить к ним еще несколько, чтение которых будет не менее интересно и поучительно для нашего исследования. Мне кажется, что при чтении их у каждого должно постепенно и прочно складываться убеждение в несомненности существования этой новой области исследований.


Г-жа Адан еще недавно, 29 ноября 1898 года, писала Гастону Мери в ответ на предпринятое им расследование «чудесного».


LXXXVIII. «Меня воспитала бабушка. Я боготворила ее. Хотя она была опасно больна, но от меня скрывали ее болезнь, боясь взволновать меня, так как я в то время кормила ребенка.

Однажды вечером, в 10 часов, я уже спала, ночник освещал комнату. Проснувшись от плача моей дочки, я увидела у своей кровати бабушку и воскликнула:

— Бабушка, как я рада тебя видеть!

Она не отвечала мне и только поднесла руку к глазам.

Я увидела две большие пустые впадины! Соскочив с кровати, я бросилась к бабушке; в тот миг, когда я собиралась обнять ее, — видение исчезло.

Бабушка скончалась в тот же день, в восемь часов вечера».


Жюль Клареси, в свою очередь, писал в ответ на тот же запрос (1 декабря 1898 года):


LXXXIX. «В Радеване, в Перигоре, у моего деда был старый фермер, звали его Монпеза. Однажды ночью Монпеза приходит к дедушке, будит его и говорит: «Г-жа Пелиссье умерла! Сейчас, только что умерла! Я ее видел».

Г-жа Пелиссье была сестра моего дедушки и жила с мужем в Париже, и в те времена (времена дилижансов) требовалось, кажется, четыре дня, чтобы письмо дошло в глушь Перигора. Телеграфов, конечно, еще не существовало. Как бы то ни было, в Радеване потом узнали, что в ту самую ночь и в тот час, как Монпеза вскочил в испуге, увидав появление г-жи Пелиссье, бабушка умирала в Париже, на улице Monsieur le Prince».


ХС. «Другое предание со стороны моей бабушки по матери. Один из моих внучатых дядей был военный, капитан гвардии. Его мать и братья проживали в Нанте. Когда он приезжал к ним на побывку, у него была привычка стучать в окно нижнего этажа, как будто докладывая: «Вот и я!»

Однажды вечером вся семья была в сборе, вдруг раздается стук в оконное стекло. Моя прабабушка радостно вскакивает: «Это он! Он возвращается домой из армии».

Бегут к двери: никого. В этот самый час мой внучатный дядя был убит тирольским егерем под Ваграмом в самом исходе сражения. У меня хранится его орден Почетного Легиона, совсем маленький крестик, который сам император снял для него со своей груди на поле битвы, и письмо его полкового командира, сопровождавшее эту награду.

В тот самый час, когда в силу невесть какой галлюцинации слуха мать и дети слышали в Нанте, как невидимая рука постучалась в окно, отсутствующий воин умирал на поле битвы под Ваграмом».


Следующий случай был рассказан архитектору Анрикэ в присутствии Эймара Ла-Пэра, главного редактора газеты «Independant», г-м Монтегу, помощником начальника исправительной колонии Сен-Мориса (французская Гвиана). Этот Монтегу был товарищем детства депутата Ла-Мот-Праделля.


XCI. 4 февраля 1888 года Монтегу отправился утром в свой обычный объезд колонии. Когда он вернулся к завтраку, жена сказала ему: «Ла-Мот-Праделль умер». Сначала пораженный этой внезапной новостью, он вскоре успокоился, когда м-м Монтегу рассказала ему следующее: ночью она проснулась и, открыв глаза, увидела перед собой Ла-Мот-Праделля, который пожал ей руку и сказал: «Я умер, прощайте!»

Монтегу стал вышучивать свою жену и сказал ей, что это просто приснилось. Но она уверяла, что это факт и что она уже не засыпала после этого видения.

День или два спустя у Монтегу был званый обед. Хозяин дома рассказал этот случай своим гостям, которые тоже подтрунили над г-жей Монтегу. Но директор колонии объявил, что он верит в это явление, а следовательно, и в смерть депутата.

Возник оживленный спор, и кончился он тем, что его участники побились об заклад, кто окажется прав. Шесть или восемь недель спустя в колонии был получен номер «Independant», где сообщалось, что г. Ла-Мот-Праделль, депутат Дордоньи, скончался в ночь с 3 на 4 февраля 1888 года.

Вот рассказ, слышанный г. Анрикэ от Монтегу и подтвержденный его женой.


Этот случай, не менее достоверный, чем предыдущие, заимствован из «Анналов психических наук» (1894, стр. 65). А вот еще другой, извлеченный из того же издания (1895, стр. 200); он был сообщен из Монтелимара доктору Дарие г. Рионделем, стряпчим, живущим в этом городе.


ХCII. «У меня был брат гораздо моложе меня (он умер на сороковом году своей жизни 2 апреля прошлого года); он служил на телеграфе в Марселе и агентом «Messageries Maritimes».

Расстроив свое здоровье долгим пребыванием в колониях, мой бедный брат схватил местную лихорадку, но никто из близких не мог предположить такой быстрой и неожиданной развязки.

В воскресенье 1 апреля прошлого года я получил от него письмо, где он сообщал, что здоровье его превосходно.

Ночью этого дня, то есть с воскресенья на понедельник, я был вдруг разбужен необыкновенным и сильным шумом, точно кто швырял булыжник об пол моей комнаты, которая, однако, была заперта на ключ.

Было без четверти два, по крайней мере, я убедился, что так показывают мои часы и будильник. Нечего и говорить, что, встав утром, я стал искать причину происшествия, разбудившего меня, с чувством страха, которое никак не мог побороть.

В восемь часов утра я получил от близкого друга моего брата из Марселя телеграмму, содержавшую извещение, что брат опасно болен, и просьбу, чтобы я приезжал с первым же поездом.

Поспешив к брату, я узнал, что он умер ночью, без агонии, без страданий, не произнеся ни слова.

Я справился о точном часе его смерти у друга, на чьих руках он скончался. Было без четверти два по часам, которые друг держал в руке, когда мой младший брат отдал Богу душу».


Другой случай, не менее удивительный, Ш. Богран не так давно описал доктору Дарие.


ХСIII. У Ж., офицера торгового флота, был брат, с которым он находился в ссоре. Они даже прервали всякие отношения.

Ж., служащий на военном флоте в качестве старшего офицера, возвращался из Гаити в Гавр. Однажды ночью, как только он заснул после вахты, он вдруг почувствовал, что его гамак сильно встряхнули, и услышал зов: «Эммануил! Эммануил!» Он в испуге просыпается; прежде всего ему приходит в голову, что это чья-то шутка. Потом, одумавшись, он вспоминает, что на судне разве что один капитан знает, как его зовут. Однако он встает и отправляется к капитану; тот говорит ему, что не думал звать его и даже забыл его имя.

Офицер возвращается в свой гамак, снова засыпает, и через несколько минут повторяется та же история. На этот раз он как будто узнал голос своего брата. Тогда он садится на постель, решив больше не засыпать. В третий раз раздается тот же голос.

Тогда он вскакивает и, чтобы прогнать это наваждение, садится за свой рабочий письменный стол и в точности отмечает день и час этого странного явления.

Несколько дней спустя судно приходит в Гавр. Один из друзей офицера с расстроенным лицом является на судно. Увидев его издали, Ж. воскликнул:

«Говорить бесполезно! Я знаю, что вы мне скажете: брат мой умер в такой-то день и в такой-то час».

Это было совершенно верно. Брат Ж. умер, призывая его и огорчаясь, что больше не увидит его.

Ж. умер много лет назад. Этот факт передан мне недавно — что представляет ручательство за его достоверность — обоими сыновьями Ж. Один из них принадлежит к числу самых блестящих светил адвокатского сословия в Гавре; другой — морской лейтенант в отставке. То, что они рассказали мне, они слышали из уст своего отца, и в их свидетельстве невозможно усомниться.


Несколько лет назад такие явления, происходящие с родственниками умирающих людей, составляли в Англии предмет особого исследования, предпринятого учеными, убежденными, что одно огульное отрицание никогда еще ничего не доказало.

Пытливый дух современной науки резонно стремится извлечь эти факты из обманчивого тумана таинственности, ввиду того, что природа все обнимает в своих пределах. Образовалось одно специальное научное общество для изучения этих явлений: «Society for psychical Research»; во главе его стоят несколько самых блестящих ученых Англии, и оно уже представило много научных работ. Исследования и свидетельства были подвергнуты строгой проверке; характер различных примеров и свидетельств весьма разнообразен. Мы перелистаем один из сборников трудов этого общества и прибавим к уже приведенным документам другие, не менее достоверные и интересные. Затем мы займемся объяснением этих явлений.

Вот еще несколько любопытных фактов, извлеченных из сочинения «Phantasms of the Living», Гернея, Мейерса и Подмора.


Генерал английской армии Файч 22 декабря 1883 года обратился со следующим письмом к профессору Сиджевику, председателю психической комиссии.


XCIV. Со мной случился в Мольмене диковинный казус, сильнейшим образом поразивший мое воображение. Я видел призрак, видел собственными глазами и среди бела дня. Могу присягнуть, что это так.

Когда-то давно я находился в близких дружественных отношениях с одним товарищем по школе и университету; затем много лет мы с ним не виделись. Однажды утром я только что встал и одевался, вдруг смотрю: мой старый товарищ входит в комнату. Я радостно поздоровался с ним и предложил ему спросить себе чашку чая на веранде, пока я докончу свой туалет, обещая сейчас же прийти к нему. Наскоро одевшись, я вышел на веранду, но там никого не оказалось. Я глазам своим не поверил; кликнул часового, стоявшего перед домом, но солдат никого не видел входящим в дом в это утро. Слуги тоже уверенно заявили, что никто не приходил из чужих. Однако я был твердо убежден, что видел своего друга: в тот момент я даже вовсе не думал о нем, а между тем не был удивлен, увидав его, — в Мольмен постоянно приходили пароходы и другие суда.

Две недели спустя я узнал, что друг мой умер в шестистах милях от моего местопребывания и в тот почти самый момент, как я видел его в Мольмене.


XCV.17 января 1861 года, в 11 часов вечера одна русская дама, г-жа Обалышева, проживавшая в Одессе, уже легла в постель, совершенно здоровая, но еще не засыпала. Рядом с ее постелью, на полу, спала служанка, бывшая крепостная девушка. В комнате горела лампада перед иконами. Услыхав, что ее грудной ребенок заплакал, г-жа Обалышева приказала служанке подать его к себе в постель. «Нечаянно взглянув на дверь, находившуюся напротив, — рассказывает она, я вдруг увидела моего зятя, тихо входившего в комнату в клетчатом халате и в туфлях, — костюме, которого я раньше никогда у него не видела. Подойдя к креслу, он оперся о него руками, потом перешагнул через ноги лежавшей служанки и сел в кресло. В это мгновенье часы пробили 11. Хотя я была уверена, что отчетливо вижу перед собой своего зятя, однако обратилась к служанке с вопросом:

— Ты видишь, Клавдия? — но не назвала зятя.

Служанка, вся дрожа от страха, не задумываясь, отвечала:

— Я вижу Николая Ниловича (так звали моего зятя)!

При этих словах зять встал, опять перешагнул через ноги Клавдии, и, повернувшись, исчез в дверях, ведущих в гостиную».

Г-жа Обалышева разбудила своего мужа; тот зажег свечу, тщательно обыскал всю квартиру, но ничего не нашел необычного. Тогда у жены возникло убеждение, что зять ее, живший тогда в Твери, умер. Действительно, смерть этого родственника последовала как раз 17 января 1861 года, в 11 часов вечера.

Рассказ этот подтверждается письменным свидетельством вдовы Николая Ниловича, сообщившей, между прочим, ту подробность, что за несколько дней до смерти муж ее в самом деле заказал себе клетчатый халат и в нем же и умер.


XCVI. В сентябре 1857 года капитан Уиткрофт, служивший в 6-м полку английских гвардейских драгун, уехал в Индию на службу в свой полк. Жена его осталась в Англии, в Кэмбридже. В ночь с 14 на 15 ноября к утру ей приснился муж, больной и удрученный; она проснулась в сильном волнении. Ночь была светлая, лунная; открыв глаза, г-жа Уиткрофт опять увидела уже наяву своего мужа, у самой своей постели. Он стоял перед ней в мундире, прижимая руки к груди; волосы были в беспорядке, лицо бледно, большие черные глаза пристально глядели на жену, рот болезненно перекосился. Она видела все детали его одежды, видела отчетливо, совершенно как живого. Он как будто нагибался вперед со страдальческим выражением лица и явно хотел что-то сказать, но никакого звука не было слышно. Видение продолжалось с минуту, потом все исчезло. Первой мыслью миссис Уиткрофт было убедиться, что это не сон. Она протерла себе глаза. С ней спал ее маленький племянник — она нагнулась над спящим ребенком, прислушиваясь к его дыханию. Нечего и говорить, что всю ночь она уже не могла сомкнуть глаз.

На другое утро она рассказала матери о своем видении, причем выразила уверенность, что муж ее убит или опасно ранен, хотя она не видела крови на одежде у призрака. Это видение так глубоко потрясло ее, что с этого дня она стала упорно отказываться от всяких развлечений и приглашений.

Одна подруга убедительно уговаривала ее поехать с ней на концерт, напоминая, что она получила из Мальты в подарок от мужа прелестное платье, которое еще не обновляла. Но м-с Уиткрофт отказалась наотрез, — прилично ли ей выезжать, когда, может быть, она уже овдовела! Вот почему она решила воздержаться от всяких развлечений, покуда не получит от мужа письма, помеченного числом позднее 14 ноября. В декабре в Лондоне была опубликована телеграмма о смерти капитана Уиткрофта, убитого под Люкновом 15 ноября. Это известие, помещенное в одной лондонской газете, привлекло внимание стряпчего, Вилькинсона, когда-то управлявшего делами капитана. Миссис Уиткрофт рассказала ему о своем видении, явившемся 14-го, а не 15-го; тогда он стал наводить справки в военном министерстве, и оно подтвердило, что это произошло 15-го. Но в марте один из товарищей капитана прибыл в Лондон, обстоятельно изложил подробности происшествия и доказал, что капитан убит был не 15-го, а именно 14-го после полудня, и что на его могильном кресте поставлена дата 14 ноября.


Итак, выходит, видение установило дату смерти его с большей точностью, чем официальное донесение, в которое потом была внесена поправка.


XCVII. Вечером в первый день Пасхи 1874 года я только что сел за ужин, чувствуя себя очень утомленным после дневных занятий; вдруг я почувствовал, что позади открылась дверь; я сидел спиной к двери, но мог ее видеть, оглянувшись через плечо. Может быть, я слышал скрип ее при отворении, но этого не могу утверждать с уверенностью. Я полуобернулся и успел заметить какого-то человека высокого роста, ворвавшегося в комнату, как бы собираясь кинуться на меня. Я вскочил и бросил стакан, который держал в руках, прямо по направлению виденной мной фигуры. Но она уже скрылась, покуда я поднимался, и так быстро, что я не успел остановить начатого движения. Я понял тогда, что это было видение, и подумал о своем дяде, который был серьезно болен в то время, — эта мысль казалась мне тем более вероятной, что рост призрака подходил к росту дяди.

Вскоре пришел ко мне один знакомый, м-р Адкок, и застал меня совсем расстроенным этим происшествием, — я все рассказал ему. На другой день пришла телеграмма о смерти дяди, последовавшей именно в то пасхальное воскресенье. Мой отец во время ужина был вызван к смертному одру, так что смерть совпадала с моментом видения.


Препод. Р. Маркгэм Гилль.

Линкольм


XCVIII. Нижеописанное происшествие случилось со мной в Гибралтаре в конце марта 1875 года. В один ясный день я полулежала на диване в гостиной и читала «Смесь» Кингслея. Вдруг у меня явилось ощущение, точно кто-то стоит возле и хочет заговорить со мной. Я оторвала глаза от книги и увидела человека, стоявшего возле кресла на расстоянии футов шести от меня. Он пристально смотрел на меня. Выражение его глаз было необыкновенно торжественное; я хотела подойти и заговорить, но он внезапно исчез.

Комната имела футов восемнадцать в длину, и на противоположном конце я увидала нашего лакея Пирсона, придерживавшего дверь, точно он впустил кого-нибудь в гостиную. Я спросила, не приходил ли кто-нибудь. Он отвечал: «Никого, сударыня», и вышел.

Я задумалась о своем видении. Лицо призрака было мне хорошо знакомо, но я не могла дать себе отчет, кто именно это мог быть. Костюм его особенно бросился мне в глаза: он очень походил на платье, подаренное моим мужем в прошлом году нашему слуге, некоему Рамзею. Это был отставной солдат; я нашла его умирающим в Инвернессе и, когда он вышел из госпиталя, наняла его к себе лакеем. Но он оказался человеком очень ненадежным, так что я рассчитала его по прибытии в Гибралтар. Вскоре после этого он нашел себе другое место в инвернесском клубе, и я перестала заботиться о его участи.

Когда муж вернулся домой, я рассказала ему о своем видении, рассказала и жене его полкового командира (теперь леди Лафан), но числа в точности не заметила. В очень скором времени, приблизительно через столько дней, сколько требуется, чтобы письмо дошло из Инвернесса, мой муж получил от своего бывшего сержанта извещение о смерти этого Рамзея. Письмо не содержало никаких подробностей. Муж в ответ выражал сожаление о смерти своего бывшего денщика и просил сообщить ему какие-нибудь подробности. Вот что ему написали: «Рамзей умер в госпитале, перед смертью был в бреду и поминутно поминал имя г-жи Болланд».


Кэт Болланд.

Соутгэмптон


Следующее происшествие почерпнуто из «Church Quarterly Review» (апрель, 1877 года).


XCIX. В доме, где были написаны эти строки, есть широкое окно, выходящее на север; оно ярко освещает лестницу и вход в залу, помещающуюся в конце коридора, идущего вдоль всего дома. Однажды среди зимы пишущий эти строки вышел из своего кабинета, ведущего в коридор, и отправился завтракать.

День стоял пасмурный, и, хотя не было густого тумана, дверь в конце коридора показалась вдруг как бы окутанной дымкой. По мере того, как автор данного рассказа продвигался вперед, этот туман — назовем его так — все более сгущался и вскоре принял очертания человеческой фигуры; голова и плечи обозначались все более и более явственно, тогда как остальная часть тела казалась окутанной широкой газовой одеждой, подобной плащу со множеством складок, ниспадающему на пол и закрывающему ноги. В общем, фигура представляла пирамидальную форму. Яркий свет лился из окна на этот предмет, имевший настолько мало плотности, что свет, отраженный на лакированной панели двери, был виден сквозь подол одеяния. Видение не имело окраски, а казалось статуей, сотканной из тумана. Пишущий эти строки был так поражен, что не помнит — пошел ли он вперед или отшатнулся назад.

Впечатление его было скорее похоже на удивление, чем на испуг, — первой же мыслью было то, что он видит перед собой какой-то странный эффект освещения и тени. Ему не представилось ничего сверхъестественного, но он заметил, что голова видения поворачивается к нему; тогда он узнал черты лица одного друга, дорогого его сердцу; лицо носило выражение мира, покоя и святости. Потом вдруг в один миг все исчезло, словно струя пара, растаявшая от соприкосновения с холодным воздухом. На третий день после этого явления почта принесла ему известие, что его друг тихо отошел в вечность в тот самый момент, когда являлся ему. Надо прибавить, что смерть последовала неожиданно, что автор этих строк несколько недель ничего не слыхал о своем друге и не вспоминал о нем в день его смерти.


С. Вот что пишет м-с Аллом (Лондон. Batoum street, 18, West Kensington Park).

«He вижу причины, почему бы мне не рассказать вам, как явилась мне моя мать в момент смерти, хотя, признаюсь, это такой предмет, о котором я не люблю говорить, считая его священным, — мне не хотелось бы, чтобы к моему рассказу отнеслись недоверчиво или чтобы подняли его на смех.

17-ти лет я поступила в пансион в Эльзасе для окончания своего образования. Матушка, слабая здоровьем, оставалась в Англии. Около Рождества 1853 года, через 14 месяцев после того, как я рассталась с домом, я узнала, что состояние ее здоровья ухудшилось, но я и не подозревала, что жизнь ее в опасности. В последнее воскресенье февраля, часов около двух пополудни я сидела в обширном классе пансиона и читала. Вдруг в дальнем конце комнаты появилась передо мной фигура моей матери. Она казалась как бы в лежачем положении, и на ней была ночная рубашка. Лицо ее с кроткой улыбкой было обращено ко мне, а рука простерта к небу.

Видение медленно двигалось по комнате и наконец исчезло. И тело и лицо представились мне исхудалыми, изможденными болезнью, — такой я никогда не видала матушку при жизни; по лицу ее была разлита смертельная бледность.

С того момента, как я увидела призрак, мною овладела уверенность, что мать скончалась. Меня это так потрясло, что я не могла заниматься и меня раздражало, что сестра моя резвилась и играла с подругами. Дня два-три спустя наша классная дама позвала меня к себе в комнату. Там я сама первая сказала ей: «Не говорите — я знаю все: мама умерла!»

Она удивилась, как могла я узнать? Я не стала входить в объяснения и только сказала, что знаю об этом уже три дня. Потом мне передали, что матушка скончалась в воскресенье, в тот самый час, когда я видела ее, и что она перед смертью находилась двое суток в беспамятстве.

Я далеко не фантазерка и не отличаюсь болезненной впечатлительностью; ни прежде, ни после со мной никогда не случалось ничего подобного.


Изабелла Аллом

[Мать г-жи Аллом была г-жа Каррик, жена Томаса Каррика, известного художника-миниатюриста.]


Капитан Россель Кольт, из Кодббриджа, сообщил следующий рассказ:


CI. У меня был горячо любимый брат, Оливье, поручик в 7-м стрелковом полку. В то время он находился под Севастополем. Я поддерживал с ним постоянную переписку. Однажды, в момент упадка духа, он написал мне, как у него скверно на душе. Я отвечал ему, стараясь подбодрить его, но прибавил, что если бы случилась беда, то пусть он явится мне в той самой комнате, где мы, бывало, мальчиками болтали и курили тайком. Брат мой получил мое письмо перед тем, как идти к причастию (мне рассказывал это впоследствии полковой священник). Потом брат отправился на траншеи. Он так и не вернулся. Через несколько часов начался приступ Большого Редана. Когда пал ротный командир, брат занял его место и храбро командовал ротой; уже раненый, он шел впереди своих солдат, но тут его сразила пуля в правый висок Тридцать шесть часов спустя его нашли мертвым в коленопреклоненной позе, среди груды других убитых.

Скончался он, или, вернее, упал замертво 8 сентября 1855 года.

Того же числа я вдруг проснулся среди ночи. Перед окном напротив моей кровати я увидал брата на коленях, окутанного какой-то светящейся дымкой. Я хотел заговорить, но не мог и зарылся с головой в подушки. Сначала я счел это видение за иллюзию, за отражение луны на каком-нибудь предмете. Через несколько минут, однако, гляжу — брат все еще передо мной, устремив на меня глубоко печальный взор. Опять я пытался заговорить, но язык мой был точно скован.

Я вскочил с постели, подбежал к окну и убедился, что ночь безлунная: шел дождь, крупные капли ударялись о стекла. Бедный Оливье не трогался с места. Я прошел сквозь видение и приблизился к двери. Повернув ручку, я еще раз оглянулся. Призрак медленно повернул голову и бросил на меня взгляд, полный тоски и нежности. Тогда в первый раз я заметил на правом виске рану, из которой сочилась струйка крови. Лицо было бледно, как воск, но прозрачно.

Я ушел из своей спальни и отправился в комнату одного приятеля, которому я рассказал все случившееся. С другими домашними я тоже поделился этим приключением, но, когда я заговорил об этом при отце, он запретил мне повторять такую бессмыслицу и в особенности не доводить эти глупости до сведения матери.

В следующий понедельник отец получил извещение, что Редан взят приступом, но подробностей не сообщалось. Через две недели мой приятель, увидевший раньше меня имя брата в списке убитых, сообщил мне о постигшем нас несчастье.

Полковой командир и два-три офицера, сами видевшие труп, рассказывали, что положение тела было именно такое, как я описывал.

Рана находилась как раз на том же месте, как у призрака. Но никто не помог мне выяснить, умер ли брат тотчас же или он еще жил несколько часов. В таком случае явление его мне должно было произойти несколько часов спустя после его смерти, так как я видел призрак около двух часов ночи. Несколько месяцев спустя мне прислали молитвенник и письмо, написанное мною. Они были найдены в кармане мундира, который был на брате в момент смерти; эти вещи свято хранятся у меня до сих пор.


СII. У жены моей был дядя, капитан торгового флота, очень любивший ее, когда она была ребенком; часто, бывало, в Лондоне он брал девочку к себе на колени и гладил ее волосы. Потом она уехала с родителями в Сидней, а дядя продолжал плавать во всех частях света.

Четыре-пять лет спустя, однажды перед обедом она пошла к себе наверх одеваться и распустила волосы; вдруг она почувствовала, как чья-то рука легла ей на макушку, стала проводить по волосам. Потом тяжело опустилась ей на плечо. Испуганная, она обернулась и воскликнула: «Мама! Зачем ты меня так пугаешь?»

Но в комнате никого не было.

Когда она рассказала об этом случае за обедом, один знакомый, человек суеверный, посоветовал отметить число и час этого явления. Позднее получилось известие, что дядя Виллиам скончался как раз в этот день. Если принять в расчет разницу во времени, то выходило, что смерть последовала именно в тот час, когда таинственная рука гладила девушку по голове.


Чэнтри Гаррис,

издатель «New-Zealand Маil»

в Веллингтоне (Новая Зеландия)


CIII. Однажды (это было в четверг 1849 года) я отправился, как это часто делал, провести вечер с преп. Гаррисоном и его семьей, с которой находился в самых дружеских отношениях.

Погода стояла прекрасная, и мы все пошли гулять в Зоологический сад. Привожу эти подробности нарочно в доказательство того, что все члены семейства Гаррисон были в этот день совершенно здоровы, и никто не мог ожидать последующих странных событий. На другой день я поехал гостить к своим родным, жившим на даче, в 25 милях от Лондона, по большой дороге. В понедельник, пообедав в половине третьего, я оставил дам в гостиной, а сам пошел пройтись по саду до большой дороги. Заметьте, что день был августовский, солнечный, ясный и что я шел по очень широкой и людной дороге, неподалеку от постоялого двора. Я находился в самом спокойном, жизнерадостном расположении духа, был тогда молод, полон сил, и ничто вокруг не могло сделать меня склонным к химерам. На небольшом расстоянии от меня шли крестьяне.

Вдруг передо мной вырос «призрак», да так близко, что, будь это человеческое существо, оно задело бы меня, — на несколько мгновений он заслонил от меня окрестный вид и окружающие предметы. Определенных очертаний этого призрака я не различил, но видел, что губы его шевелятся и что-то шепчут; взор его уставился в мои глаза с таким суровым, строгим выражением, что я невольно попятился. Инстинктивно и, кажется, вслух я проговорил: «Боже праведный! Это Гаррисон!», хотя я и не думал о нем в эту минуту. По прошествии нескольких секунд, показавшихся мне целой вечностью, призрак исчез. Я оставался прикованным к месту, и странное состояние, какое я испытывал, не позволяло сомневаться в реальности видения. Я чувствовал, как вся кровь стынет у меня в жилах; нервы были спокойны, но я ощущал смертельный холод во всем теле. Эти ощущения продолжались около часа; постепенно все прошло, по мере восстановления нормального кровообращения. Никогда больше не случалось мне испытывать подобного впечатления. Вернувшись, я не стал рассказывать о случившемся дамам, чтобы не испугать их, и неприятное впечатление мало-помалу стушевалось.

Я уже говорил, что дача, где я гостил, стояла у большой дороги. На расстоянии 200–300 метров рядом с ней не было другого жилья; перед фасадом возвышалась железная решетка, высотой футов в семь, для защиты дома от бродяг. Двери всегда запирались с наступлением сумерек. Аллея футов в 30 длиной, усыпанная гравием, тянулась от входной двери к тропинке, ведущей в село. Вечер был тихий, ясный, спокойный. Никто не мог бы неслышно подойти к дому среди глубокой тишины летнего вечера. Кроме того, большая собака сторожила входную дверь, а внутри дома находилась маленькая такса, лаявшая при малейшем шорохе. Перед тем, как разойтись, мы сидели в гостиной; с нами была и такса. Слуги ушли спать в заднюю комнату, отстоявшую футов на шестьдесят.

Внезапно раздался у входной двери шум, такой сильный и настойчивый (дверь заколыхалась в раме и затряслась от страшных ударов), что мы все вскочили в один миг, страшно перепуганные; сбежались полуодетые слуги узнать, что такое случилось.

Все бросились к двери, но больше ничего не увидели и не услышали. Такса, против обыкновения, вся дрожа, забилась под диван и ни за что не хотела выходить в потемках. У дверей молотка не было, никакие предметы не падали, и немыслимо было кому бы то ни было забраться в дом или выйти из него неслышно среди этой глубокой тишины. Обитатели дома были потрясены. И мне стоило немало труда убедить хозяев и прислугу улечься спать.

Я был по натуре так мало впечатлителен, что не заподозрил тогда никакой связи между этим фактом и явлением «призрака» в тот же день; в свою очередь, я отправился спать, на свободе размышляя обо всем этом и стараясь найти объяснение этому казусу.

Я оставался на даче до утра среды, не думая, не гадая, что случилось за мое отсутствие. Вернувшись в город, я немедленно отправился в свою контору. Писарь вышел мне навстречу и доложил, что какой-то господин раза два заходил ко мне и желает видеть меня немедленно.

Это оказался некто Чадуик, близкий знакомый семьи Гаррисон. Вот что он рассказал мне, к моему великому изумлению:

— В Вандсворт-Роде вдруг объявилась страшная эпидемия холеры, — у Гаррисонов дом опустел. Жилица заболела в пятницу и умерла; ее служанка заболела в тот же вечер и тоже скончалась; г-жа Гаррисон заболела в субботу и умерла; горничную болезнь сразила в воскресенье. Кухарку, больную, увезли из дому. Сам несчастный Гаррисон захворал в воскресенье вечером, и его увезли из дому в Гампстэд, для перемены воздуха. Он умолял окружающих, чтобы послали за вами, но никто не знал, где вы находитесь. Ради Бога, едем скорее, иначе мы его не застанем в живых.

Я поехал, но мы опоздали, — Гаррисон уже умер.


Г. Б. Гартлинг.

12, Вестборн Гарден Фолькстон


Случай этот, без сомнения, один из самых поразительных, самых драматичных и необычайных из всех, известных нам; он относится к числу самых удивительных переживаний, испытанных одновременно несколькими лицами и даже животными. Мы вернемся к нему при общем обсуждении причин.

А вот еще два случая не менее любопытных, касающихся коллективных видений.


CIV. В ночь 21 августа 1869 года, около девяти часов я сидела у себя в комнате в доме своей матери, в Дэвенпорте. Мой семилетний племянник уже лег спать в смежной комнате. Вдруг я с удивлением увидела его вбегающим ко мне в испуге.

— Ах, тетя, я только что видел папу, — кричал мальчик, — он обошел вокруг моей постели.

— Пустяки! — отвечала я. — Тебе, должно быть, приснилось.

Мальчик возразил, что это вовсе не сон, и ни за что не хотел возвращаться в свою комнату. Увидав, что мне не удается уговорить его, я позволила ему лечь на мою постель. К 11 часам улеглась и я. Час спустя я вдруг совершенно отчетливо увидела фигуру брата моего, сидевшего на стуле у камина (мой брат в то время находился в Гонгконге); особенно поразила меня смертельная бледность его лица. Мой племянник в то время уже спал глубоким сном. Я так испугалась, что закрылась с головой одеялом. Вскоре я совершенно ясно услышала его голос, зовущий меня по имени; зов повторился три раза. Когда я решилась выглянуть — он уже исчез.

На другое утро я рассказала матери и сестре обо всем случившемся и записала происшествие в свою памятную книжку. Следующая почта из Китая принесла нам печальную весть о смерти моего брата: скончался он скоропостижно 21 августа 1869 года, на рейде Гонгконга, от солнечного удара.


Минни Кокс,

Квинстоун (Ирландия)


CV. Один наш близкий знакомый — офицер полка шотландских гайлендеров, был тяжело ранен в колено в битве при Тель-эль-Кебире. Мы были с его матерью большими приятельницами, и, когда госпитальное судно «Карфаген» привезло офицера на Мальту, то мать его попросила меня проведать сына и сделать распоряжения для доставки его на сушу.

— Приехав на корабль, я застала беднягу очень тяжело больным; мне сказали, что опасно будет перевозить его в госпиталь. После долгих упрашиваний нам разрешили — матери и мне — посещать его и ухаживать за ним. Несчастный был так слаб, что врачи боялись сделать ему ампутацию ноги, а между тем такая операция была для него единственным шансом спасения. В ноге его открылась гангрена, некоторые части ее гнили и отпадали. Но так как положение его то ухудшалось, то улучшалось, то врачи начинали уже надеяться, что авось он кое-как поправится, хотя останется хромым на всю жизнь и, может быть, впадет в чахотку. В ночь на 4 января 1886 года в состоянии раненого никакого ухудшения не замечалось; тогда его мать увезла меня к себе отдохнуть немного. Больной впал как бы в летаргическое состояние, и доктор сказал, что, так как он находится под действием морфия, то, вероятно, проспит всю ночь. Я согласилась оставить его, с тем, чтобы утром непременно вернуться. Около трех часов ночи мой старший мальчик, спавший в одной со мной комнате, вдруг позвал меня: «Мама, мама, смотри, вон господин Б…» Я быстро поднялась, в самом деле, призрачная фигура господина Б. носилась по комнате, приблизительно на расстоянии полфута от пола. Потом он исчез через окно, улыбаясь мне. Он был в ночном костюме; но, странное дело, отвалившиеся пальцы на больной ноге у призрака были совершенно целы и невредимы. Мы оба это заметили, сын мой и я.

Через полчаса пришел посыльный известить меня, что господин Б. скончался в три часа. Мать его рассказывала, что он пришел в полусознание в момент кончины и вспоминал обо мне. Всю свою жизнь я не могла себе простить, что ушла в эту ночь.


Евгения Викгам».

Муж г-жи Викгам, подполковник артиллерии,

своей подписью удостоверяет правдивость этого рассказа.

Сын ее, Эдмон Викгам, также подтверждает виденное


Глава четвертая

О случайностях и вероятностях

«Много есть вещей на небе и на земле, друг Гоpaциo, которых и не снилось вашим мудрецам».

(Гамлет, 1)

Итак, мы привели более сотни примеров явления умирающих. Еще столько же у меня имеется неизданных писем. Прочтя их добросовестно и без предвзятой мысли, вы убедитесь, что невозможно видеть в этом одни выдумки, подстроенные сказки или же галлюцинации со случайными совпадениями.

Голословное отрицание тут неуместно. Разумеется, эти явления переносят нас в область необычайного, неведомого, необъяснимого. Однако отрицание еще не есть решение загадки. По-моему, более разумно, более научно было бы постараться дать себе отчет в этих явлениях, чем отрицать их сплеча. Правда, объяснить их будет труднее. Как мы уже сказали вначале, чувства наши несовершенны и обманчивы; быть может, они так никогда и не раскроют нам истинную действительность, в этой области — еще менее, чем где бы то ни было.

Приведенные наблюдения были выбраны из числа других, гораздо более многочисленных. Читатели, интересующиеся свойством и разнообразием этих проявлений, наверное, прочли их внимательно и поняли, почему мы привели их в таком значительном количестве: мы именно хотели доказать, что случаи эти вовсе не так редки, не так исключительны, как многие воображают. Кроме того, ценность этих свидетельств возрастает пропорционально их численности.

Вы должны были заметить, что во всех рассказах подробности приведены с большой обстоятельностью, и что тут дело вовсе не в субъективных галлюцинациях, неопределенных, сомнительных и, главным образом, анонимных. Лично я испытываю непреодолимое отвращение ко всему анонимному, и я не понимаю, никогда не мог понять, как это у иных людей не хватает смелости отстаивать свое мнение и как, имея в запасе интересное сообщение, которое могло внести хоть какой-нибудь вклад в науку, иной господин не решается подписаться под своим рассказом; одни боятся скомпрометировать себя, не угодить влиятельным друзьям, другие не хотят очутиться в смешном положении, находятся под влиянием какого-нибудь суеверного предрассудка или другого несостоятельного соображения.

Еще раз приношу благодарность лицам, поделившимся со мной своими наблюдениями.

Со своей стороны, я старался следовать их указаниям, по возможности опуская личные обстоятельства. Мы уже говорили выше, что, в среднем, из 20 человек непременно найдется хоть один, который или сам испытал, или услыхал от кого-нибудь из близких о произошедшем с ними явлении такого порядка. Эта пропорция вовсе не мала. Вообще о таких приключениях почти никто не рассказывает иначе, как если его специально об этом попросят, да и то еще не всегда!

Теперь является вопрос: какова действительная ценность этих рассказов? Количества, очевидно, еще не достаточно — количество только коэффициент. Необходимо анализировать и качество. Предположение, что эти рассказы выдуманы с начала до конца с целью мистифицировать родных или знакомых, всерьез высказывалось, но мы с самого начала устраним такое подозрение. В некоторых случаях очевидцев было по нескольку человек. В других — свидетели испытывали такое потрясение, что даже заболевали. Первые из приведенных мною рассказов были сообщены мне лицами, за искренность и добросовестность которых я готов ручаться, как за свои собственные. Следующие за ними письма-свидетельства, очевидно, также вполне добросовестны. Приблизительно десятая часть сообщений проверены мной различными способами, и всегда эта проверка подтверждала правдивость рассказов, за исключением разве что каких-нибудь ничтожных вариантов.

Эти рассказы по свойствам своим, вообще, не отличаются от первых, слышанных мною от лиц, давно мне известных. Если первые правдивы, то нет основания предполагать, чтобы и аналогичные им не были точно так же правдивы. Шутники и врали редко изощряются в повествованиях, когда дело идет о смерти родственника, отца, матери, ребенка. Над своим горем редко кто потешается. Да и, кроме того, искренность слышится в самом тоне этих писем.

Отношения мои к авторам приведенных мною писем буквально таковы же, как и к тем корреспондентам, которые постоянно со всех концов земного шара шлют мне различные сообщения и наблюдения по астрономии и метеорологии.

Если какое-нибудь лицо пишет мне, что оно наблюдало затмение, болид, падающие звезды, комету, какое-нибудь изменение на Юпитере или Марсе, землетрясение, северное сияние, шаровидную молнию, радугу и т. п., то первым долгом я отношусь доверчиво к его показаниям, что не мешает мне, однако, рассмотреть и обсудить их. На это можно возразить, что положение не совсем одинаковое, потому что астрономическое или метеорологическое наблюдение может быть сделано одновременно и другими лицами, что уже вносит известную проверку. Без сомнения, это так. Но что касается мнения, какое я могу иметь об искренности наблюдения, то оно абсолютно одинаково: я принимаю показания на веру, но с правом свободной проверки. A priori у меня так же мало оснований не доверять ученому, профессору, судье, священнику, пастору, ремесленнику, земледельцу, когда они сообщают мне о явлении психического порядка, как и тогда, когда они рассказывают мне о каком-нибудь физическом наблюдении. Однако, так как психические явления встречаются реже и менее вероятны, то мы и относимся к ним строже, и, со своей стороны, я начал с того, что проверил значительное количество сообщений, наводя соответствующие справки. Я производил проверки, которые всегда приводили меня к полному подтверждению полученных мною сведений. То же самое делало, со своей стороны, Лондонское психическое общество.

Конечно, может быть и другая оценка, пожалуй, еще более допустимая; она сводится к тому, что, пожалуй, причина этих явлений действительно имела место, но конкретные наблюдаемые факты могли быть дополненными и приукрашенными совершенно искренно для того, чтобы «подогнать» их к событиям. Словом, описываемые явления были не более чем галлюцинациями, которые были подчеркнуты лишь потому, что они совпадали с чьей-нибудь смертью.

Эту гипотезу я рассмотрел и обсудил с величайшей тщательностью и пришел к заключению, что и она несостоятельна: 1) в тех случаях, когда я имел возможность проверить факты, я удостоверился, что они происходили именно так, как изложено в показаниях; 2) лица, приводящие их, все поголовно заявляют, что они находятся в нормальном состоянии здоровья, что они не подвержены галлюцинациям, что они наблюдали, констатировали факты с полнейшим хладнокровием и уверены в них; 3) анализируя эти рассказы, я не принимал в расчет того, что было ощущаемо во сне, и оставил лишь случаи, испытанные наблюдателем в бодрствующем состоянии; 4) я устранил те впечатления, которые, по-видимому, могут быть приписаны фантазии, самовнушению или различному роду галлюцинаций.

Сообщенные факты эти очень разнообразны, они наблюдались лицами всех состояний и всяких степеней развития интеллектуального и морального, наблюдались как мужчинами, так и женщинами всех возрастов, во всех классах общества, людьми различных вероисповеданий, будь они равнодушные скептики или легковерные идеалисты, наблюдались на севере или на юге, в расах англо-саксонской и латинской, во всех странах и во все времена. Самая строгая критика не может их игнорировать, она обязана считаться с ними.

Приписывать их галлюцинациям немыслимо. В настоящее время мы знаем, что такое галлюцинации, они имеют свои причины (о них будет речь впереди). Субъекты, испытывающие их, бывают к этому более или менее склонны — с ними это случается не раз, а иногда и очень много раз в течение их жизни. Здесь же свидетели вовсе не принадлежат к такому роду субъектов; они наблюдали психическое явление точно так же, как если бы увидали явление физическое, и повествуют о нем просто, без всяких претензий.

Если б такого рода факты были галлюцинациями, иллюзиями, игрою воображения, то их оказалось бы значительно большее число без совпадений с чьей-нибудь смертью. А между тем происходит совершенно обратное.

Организованное мною исследование доказывает это до очевидности: я просил присылать мне сообщения о всех случаях — все равно, замечалось ли совпадение или нет. Из ста явлений попадалось не более 6–7 случаев видений, не совпадающих со смертью близких людей. Если бы дело касалось галлюцинаций, то должно было случиться как раз обратное.

Кроме того, пришлось бы допустить возможность галлюцинаций одновременно у нескольких лиц, находящихся иногда на расстоянии нескольких сотен километров друг от друга.

Все приведенные случаи были испытаны лицами в бодрствующем и совершенно нормальном состоянии, не хуже нас с вами в данную минуту. Я особенно старался не приводить ни одного примера видений или явлений, виденных во сне, и с самого начала пытался, по принципу, установить ясную, точную, методическую классификацию всех явлений, какие нам предстоит изучить. Наше исследование имеет строго научный характер, как если бы мы занимались астрономией, физикой или химией. Сны, видения в состоянии сомнамбулизма или гипноза, предчувствия и предвидения, вызывания духов через посредство медиумов составят предмет уже других глав. Теперь же мы занимаемся специально явлениями умирающих, то есть лиц, еще находящихся в живых. Далее мы займемся явлениями умерших, объяснение которых носит совсем другой характер. Последние из приведенных примеров заимствованы из сочинения «Phantasms of the Living», изданного в Лондоне в 1886 году Гернеем, Мейерсом и Подмором, огромного двухтомного труда, содержащего протоколы строгих исследований, предпринятых этими тремя учеными от имени общества «Society for psychical Research». Изучая этот сборник, выносишь такое впечатление, что тот, кто упорствует в отрицании этих фактов, похож на слепца, отрицающего солнце.

В этом исследовании перечислено 600 случаев упомянутого порядка. Что до меня касается, то я получил свыше 1100 сообщений, достоверность которых представляется сголь же неоспоримой.

Конечно, не все эти рассказы, не все эти сообщения имеют одинаковую ценность. Надо было бы иметь возможность всегда контролировать их безусловную точность. Поражающая нас связь между видениями, слышанными звуками, испытанными впечатлениями и реальными событиями могла быть дополнена уже потом воображением самих повествователей, приукрашена ими, более или менее притянута к делу. Надо было бы иметь возможность сделать тщательное исследование по поводу каждого наблюдения, принять, словом, все предосторожности, какие мы привыкли принимать при наших астрономических наблюдениях и при физических или химических опытах, — и даже более того, потому что здесь прибавлен «человеческий» фактор, а с ним нельзя не считаться.

Такие предосторожности не всегда соблюдались и не могли соблюдаться, часто вследствие самого свойства этих явлений, связанных с кончиной близких людей, с огорчениями и тяжелыми воспоминаниями, — ведь с подобными вещами нельзя обходиться так свободно, как с лабораторными опытами. Но из того, что иные сообщения страдают кое-какой неопределенностью в подробностях, еще не следует, чтобы признавать их не стоящими внимания и не принимать их в расчет.

Наблюдения эти слишком многочисленны, чтобы не представлять собою чего-то реального. Кроме того, вековое предание, связывающее подобные явления с мертвыми, должно быть небезосновательно. Без сомнения, если бы каждый факт был вымышлен, то все целое не имело бы большой ценности. Но если даже свести их к их простейшему выражению, то и тогда останется известная суть. Эти факты в их совокупности можно сравнить с космическим характером Млечного пути. Каждая звезда, входящая в состав Млечного Пути и меньшая 6-й величины, не видима невооруженному глазу: она не производит впечатления на сетчатую оболочку. А между тем все целое прекрасно видимо простому глазу и представляет собой одну из дивных красот звездного неба. Именно численность этих фактов лишает нас возможности пренебрегать ими.

Великий философ Иммануил Кант писал по этому поводу:

«Философия, не боящаяся компрометировать себя рассмотрением различных ничтожных вопросов, часто становится в тупик, наталкиваясь на известные факты, в которых она не может усомниться безнаказанно, а между тем не может им и верить, не поставив себя в смешное положение. Так бывает с рассказами о привидениях. Действительно, нет упрека, к которому философия была бы так чувствительна как к упреку в легковерии и в приверженности к народным суевериям. Люди, щеголяющие дешевой славой и авторитетом ученых, насмехаются надо всем, что ставит обоих на один и тот же уровень. Вот почему истории о привидениях, всегда внимательно выслушиваемые в тесном кругу, беспощадно отвергаются перед публикой. Можно быть уверенным, что никогда никакая академия наук не выберет такого сюжета для конкурса, — и не потому, что каждый из ее членов был убежден во вздорности и лживости подобных повествований, а потому, что закон осторожности ставит разумные пределы рассмотрению подобных вопросов. Истории о привидениях всегда найдут тайных верующих, но в публике всегда будут предметом легковерия хорошего тона.

Что касается меня, то полное неведение насчет того, как дух человеческий вступает в мир и как он из него уходит, запрещает мне отрицать правдивость различных рассказов по этому предмету. Может быть, это покажется странным, но я позволю себе усомниться в каждом из отдельных случаев в частности и, однако, считаю их правдивыми в их совокупности».

К упомянутым явлениям можно отнестись тремя способами: или безусловно верить всему рассказанному, или безусловно отвергать все с начала до конца, или, наконец, допускать самые факты в их общей сложности, не подтверждая строгой точности всех подробностей. На этом последнем выводе мы и думаем остановиться. Все отрицать огульно было бы нелепо. Надо утратить всякую веру в человеческое слово вообще, чтобы сомневаться в правдивости вышеприведенных рассказов. Не много найдется фактов, исторических и научных, которые подтверждались бы таким большим числом свидетелей.

И что еще, с другой стороны, подтверждает их реальность — это обстоятельные подробности, часто отличающие эти рассказы и соответствующие действительным обстоятельствам жизни: рана, ружейный выстрел, раскроенная голова, труп на дне рва, тело, распростертое на берегу, утопление, повешенный, звук знакомого голоса, какой-нибудь головной убор, непривычная одежда, поза, дата смерти иная, чем та, которая была оповещена и т. п. Что и говорить, почти всегда можно усомниться в свидетельствах людских. Иногда на расстоянии нескольких дней самые ясные события переиначиваются до неузнаваемости, и вообще история народов и частных людей — великая лгунья. Но, однако же, надо принимать род людской таким, каков он есть, и, не требуя абсолютного, допускать вероятное и относительное. Трудно сомневаться, например, в том, что Людовик XIV отменил Нантский эдикт и что Наполеон покоится под куполом Инвалидов.

По-нашему, факты, которыми мы здесь занимаемся, неопровержимы, по крайней мере в общем. Всякий свободный от предрассудков ум не может отказаться допустить их.

Главное возражение, единственное даже, которое еще может возбудить спор, — это то, что их можно приписать случайности, нечаянным совпадениям. Рассуждают так «Ну, да, это правда, такой-то видал или слыхал то или другое; затем его родственник или близкий человек умер в тот же момент — ну так что ж! Ведь это случайное совпадение».

Ограничим срок времени, в течение которого происходит совпадение 12 часами до или после явления, — вообще же они совпадают гораздо ближе. Средняя цифра ежегодной смертности равняется 22 на 1000 человек Для периода в одни сутки эта смертность в 365 раз слабее, то есть равняется 22 на 365000, или одному человеку на 16591. Итак, значит, имеется 16591 шанс против одного на то, чтобы совпадения на один и тот же день не случалось. Да и то здесь взята общая цифра. Для лиц же молодых, в цвете лет, пропорция понижается до одного на 18000, 19000, 20000.

А так как явления без совпадений не в 20000 раз и не в 10000 раз, и не в 5000 раз, и не в тысячу, и даже не в 100 и не в 10 раз более многочисленны, чем явления с совпадениями, — мало того, не равны даже последним по числу, не составляют даже половины, четвертой доли, ни даже десятой доли всех явлений, то из этого мы заключаем, что между явлениями и смертями существует такая же связь, как между причиной и следствием.

Мы и не думаем отрицать случая нечаянных совпадений. То, что называется случайностью, то есть неведомая пружина действующих сил, иной раз творит просто чудеса. Я могу привести по этому поводу несколько замечательных примеров.

В то время, когда я писал свое большое сочинение об «Атмосфере» и как раз занимался составлением главы о силе ветра, где приводил любопытные примеры, произошел следующий случай.

Мой кабинет в Париже имеет три окна: одно обращено на запад и выходит на бульвар Обсерватории, другое обращено на юго-запад к самой обсерватории, а третье смотрит прямо на юг, на улицу Кассини. Дело было летом. Первое окно, выходящее на каштановую аллею, было отворено. Вдруг небо заволакивается тучами. Поднимается вихрь, который распахивает плохо притворенное третье окно и взбудораживает все бумаги на моем столе; ветер уносит листки с только что написанным мною текстом, и они летят вихрем поверх деревьев. Минуту спустя хлынул проливной дождь. Спускаться вниз разыскивать улетевшие листки казалось мне напрасным трудом, и я поставил на них крест. Каково же было мое изумление, когда несколько дней спустя я получил из типографии Лагюра, отстоявшей от моей квартиры на добрый километр, оттиск этой самой главы, всей целиком, без малейших пропусков! Заметьте, что в ней трактовалось именно о любопытных проделках ветра. Что же такое произошло? Вещь очень простая.

Рассыльный из типографии, живший в квартале Обсерватории и приносивший мне корректуру, пошел домой обедать, и на обратном пути увидел на земле перепачканные, измоченные страницы моей рукописи. Он вообразил, что сам растерял их, поэтому постарался подобрать их как можно тщательнее и отнес их в типографию, конечно, не думая хвастаться своим поступком. Право, точно сам ветер позаботился принести эти листки в типографию!

А вот и другой пример. Я обещал священнику, венчавшему меня (в благодарность за большое одолжение, которое он оказал мне), взять его с собой на экскурсию на воздушном шаре. Надо вам сказать, что мы с женой решили совершить свадебное путешествие по воздуху. Дней десять после свадьбы мы пускаемся в путь с Годаром в качестве аэронавта, предварительно известив о том аббата запиской. Но аббат, по неудачному стечению обстоятельств, как раз выехал из Парижа, чтобы провести несколько дней на даче у берегов Марны, и не получил моей записки. Не видя аббата на газовом заводе в момент отправления, я надеялся, что наше путешествие пройдет незамеченным, и что я исполню свое обещание когда-нибудь в другой раз. Но мне отнюдь не хотелось огорчать аббата. Существует бесконечный выбор направлений для шара, поднимающегося из Парижа. Надо же было, чтобы наш воздушный корабль направился как раз в сторону Марны и пронесся над самой дачей священника. В это время он сидел за столом в своем садике; увидав шар, медленно плывущий над его головой, и вообразив, что я прибыл за ним, он стал звать меня изо всех сил, умоляя, чтобы я спустился. Он пришел в отчаяние, увидав, что мы продолжаем свой путь. Кажется, сам черт не мог бы сыграть с нами такой лукавой штуки. А между тем все зависело от случайного направления ветра.

Эмиль Дешан, довольно известный в свое время поэт, автор драматического либретто «Гугенотов», рассказывал мне о целой серии курьезных совпадений.

Ребенком, воспитываясь в одном пансионе в Орлеане, он однажды случайно обедал с неким г. Фонжибю, эмигрантом, недавно вернувшимся из Англии, и тот угощал его плумпуддингом, блюдом, в то время не известным во Франции.

Воспоминание об этом угощении почти изгладилось из памяти Дешана; но вот однажды, лет десять спустя, проходя мимо ресторана на бульваре Пуассоньер, он увидел в окне пуддинг очень аппетитного вида.

Он входит, спрашивает себе порцию этого кушанья, но ему отвечают, что пуддинг раньше был заказан одним посетителем.

— Г. Фонжибю! — восклицает конторщица, заметив досаду Дешана. — Не будете ли вы так добры уступить часть вашего плумпуддинга вот этому господину?

Дешан не без труда узнал г. Фонжибю в этом пожилом, почтенном господине, напудренном добела, в мундире полковника, обедавшем за соседним столиком. Полковник любезно уступил ему часть своего пирожного.

Протекло много лет, у Дешана совершенно вылетели из головы и пуддинг, и г. Фонжибю. Но однажды его пригласили обедать в один дом, где должны были подавать за столом настоящий английский плумпуддинг. Дешан принял приглашение, но, смеясь, предупредил хозяйку дома, что без г. Фонжибю дело никак не обойдется, и позабавил все общество, рассказав о своем приключении.

В назначенный день Дешан является. Десять человек гостей занимают приготовленные им места за столом и ждут появления великолепного плумпуддинга. Кто-то из гостей стал поддразнивать Дешана по поводу его рокового Фонжибю, как вдруг лакей докладывает: «Господин Фонжибю!» Появляется старик, еле передвигающий ноги, и медленно обходит вокруг стола со смущенным видом. Что это — призрак? Или чья-нибудь шутка? Время было масленичное. Сперва Дешан вообразил, что это непременно шутка. Но, когда старец подошел ближе, он вынужден был признать в нем самого г. Фонжибю. «Волосы у меня поднялись дыбом, — пишет Дешан. — Сам Дон-Жуан, наверно, не так испугался при виде Каменного гостя». Все, однако, объяснилось очень просто. Г. Фонжибю, приглашенный обедать к одному из жильцов дома, ошибся номером квартиры.

В самом деле, во всей этой истории встречается целая серия совпадений самых поразительных, и мы вполне понимаем восклицание Дешана при одном воспоминании об этом приключении: «Три раза в жизни мне случалось есть плумпуддинг, и всякий раз при этом присутствовал г. Фонжибю! Почему? Случись это в четвертый раз, я, кажется, сошел бы с ума!»

Другая игра случая: за игорным столом в Монте-Карло один и тот же номер рулетки вышел пять раз подряд [Этот выход понтированного номера дает в первый раз 35 луидоров на один, то есть 700 франков; второй выход того же номера, на котором оставлена сумма выигрыша, дает уже 24500 франков. Если оставить ставку и на третий раз, то в случае выхода того же номера она дала бы 857500 франков. Но устав банка этого не допускает и определяет максимум ставки в 9 луи; однако он допускает выигрыш до 120000].

Случалось на той же рулетке, что красная выходила двадцать один раз подряд. А между тем здесь имеется два миллиона шансов против одного на то, чтобы номер этот не выходил подряд.

Не проходит года в Париже, чтобы откуда-нибудь с пятого этажа не упал горшок с цветами и не убил наповал мирного пешехода. Нельзя, следовательно, отрицать, что бывают изумительные совпадения; что и говорить, — случай проделывает иногда необыкновенные штуки. Я первый готов с этим согласиться, но ведь все можно объяснить случайностью.

Случайность можно выразить цифрой, — это и есть, как говорится, теория вероятности. Так, если я наугад вытаскиваю карту из полной колоды, и она оказывается шестеркой червей, то я вывожу заключение, что это случай дал мне эту шестерку, — один только случай, потому что я не знал, одинаковы ли карты, хорошо ли стасована колода и почему мне попалась именно шестерка, а не какая-нибудь другая карта.

Итак, случайность дала мне шестерку червей; но эту случайность можно выразить цифрами. На получение шестерки червей из колоды в 52 карты у меня был один шанс против пятидесяти двух; на получение шестерки — один шанс против тринадцати, на получение червонки — один шанс против четырех, а на получение красной карты — один шанс против двух. Наконец, у меня был 51 шанс против 52 на то, чтобы не вытянуть какую-либо карту, заранее намеченную.

Итак, математически я могу приурочить к тому или другому событию вероятность, выражающуюся в цифрах. Но трудность состоит не в исчислении различных математических вероятностей, хотя это тоже вещь мудреная и может поставить в тупик гениальнейшего математика, главная же трудность — в применении этих математических законов к реальным событиям.

В математике доказывается, что исчисление вероятностей применимо только в том случае, если опыты повторяются бесконечно, и тогда только оно бывает верным.

Итак, передо мной колода карт; у меня всего один шанс против пятидесяти двух на то, чтобы вытащить шестерку червей, а между тем очень может быть, что я и вытащу эту карту. Этому ничто не мешает, и это столь же вероятно, как и получение всякой другой карты. Этой маленькой вероятностью нельзя пренебрегать. Поэтому с моей стороны было бы неразумно заключать что-либо из того, что я, наметив заранее шестерку червей, вытащу именно эту карту.

Если, взяв другую колоду и хорошенько стасовав ее, я опять вытащу шестерку червей, то вероятность становится очень малой: (52x52=1/2704).

Но невозможности все же нет. Это может случиться; это случалось, и комбинация шестерки червей, за которой следует другая шестерка червей, — так же точно вероятна, как всякая другая комбинация двух карт, следующих друг за другом.

Если я возьму третью колоду карт, потом четвертую, пятую — то вероятность того, что я вытаскивал бы все ту же шестерку червей, становится все слабее и слабее, потому что число различных комбинаций возрастает до фантастических размеров. Но ни в каком случае мы не дойдем до невозможности. Всегда будет возможным, чтобы случай привел определенную комбинацию, и она будет иметь столько же шансов, как и всякая другая данная комбинация.

Чтобы добиться невозможности, надо дойти до бесконечности. Другими словами, уверенность в том, что я не вытащу постоянно одной и той же шестерки червей явится лишь тогда, если я повторю эти вытаскивания до бесконечности. Никогда я не приду к уверенности математической или же я приду к ней лишь в том случае, если у меня в запасе бесконечное число опытов.

Итак, если бы для вывода заключения требовалась математическая уверенность, то нельзя было бы прийти к заключению, потому что бесконечного числа опытов все равно никогда не достигнешь.

К счастью, можно прийти к заключению, ибо уверенность математическая и уверенность нравственная имеют совершенно различные требования.

Предположим, что мне надо поставить на карту мою честь, мою жизнь, и все, что у меня есть дорогого на свете.

Конечно, у меня не будет математической уверенности в том, что на сто случаев шестерка червей не выйдет сто раз подряд. Математически и даже практически такая комбинация возможна; а между тем я охотно готов заложить честь свою, жизнь, состояние, отечество — все, что мне дорого, — против вероятности, что шестерка червей выйдет сто раз подряд.

Нет даже надобности доводить число опытов до сотни. Если даже я десять раз кряду вытащу шестерку червей, то не скажу: «Какой странный случай!», а предположу нечто другое, ибо случай не дает такой удивительной последовательности; скорее я предположу, что тут присутствует какая-нибудь причина, мне неизвестная, и что благодаря ей вынулась десять раз подряд одна и та же карта. Я буду в этом так уверен, что буду доискиваться до этой причины, рассмотрю, все ли карты одинакового крапа, не подшутил ли надо мной какой-нибудь фокусник, состоит ли, наконец, колода из различных карт, а не исключительно из одних шестерок червей.

Возьмем даже большую вероятность, например, вероятность вынуть одну и ту же карту два раза подряд. Это вероятность все еще очень слабая — 1 на 2704. Если б пари соизмерялось математически, то можно было бы заложить один франк против 2704, что не вынется из одной колоды два раза кряду одна и та же карта.

В действительности, в нашей повседневной жизни нашими поступками, нашими убеждениями и решениями руководят вероятности еще гораздо слабее этой вероятности, равняющейся 1/2704. Человек тридцати пяти лет, здоровый и не находящийся в какой-либо особенной опасности, подвергается риску 1 на 100 умереть до конца года и риску 1 на 3000 — умереть через две недели. Кто же из нас, однако, не считает себя почти что уверенным в том, что проживет еще две недели? Если сопоставить шансы на жизнь с выниманием карты из колоды, то выходит, что вероятность вынуть четыре раза подряд одну и ту же карту почти равняется вероятности для человека прожить еще хоть один час, притом для человека тридцатипятилетнего, вполне здорового и не подвергающегося никакой особенной опасности. Математически никто не может быть уверен, что он проживет еще один час, но нравственно в том имеешь почти полнейшую уверенность.

Возьмем еще для примера присяжных, которым надлежит присудить обвиняемого к смертной казни. Помимо редких исключений, они не бывают совершенно уверены в виновности субъекта; как ни слаба вероятность его невиновности, все же она почти всего более 1/2704. Такая масса побочных обстоятельств могла повлиять на исход дела! Может быть, в деле были лжесвидетели? Или свидетели ошибались? Искренно ли было признание обвиняемого? Кто знает, не было ли тут каких-нибудь махинаций? Словом, есть пропасть неведомых данных, уничтожающих всякую математическую уверенность и оставляющих уверенность лишь нравственную.

Итак, нами никогда не руководит уверенность математическая. Постоянно, даже в случаях самых несомненных, нами руководит уверенность нравственная. Ее нам достаточно, другого мы ничего не требуем для наших действий. Даже ученый, производящий опыты материальные, по-видимому, безукоризненно, должен дать себе отчет, что для него нет уверенности математической; всюду впутываются бесчисленные неизвестные и отнимают характер той безусловной уверенности, какую может дать только математика.

Теперь остается только узнать, правы ли мы, довольствуясь этими вероятностями, положим, сильными, но все же еще очень далекими от уверенности.

Неужели мы так легкомысленны, неосторожны? И можем ли мы заключать, как это делается сплошь и рядом, что проживем на свете больше часа, что на железной дороге не будем раздавлены, что обвиняемый, уличенный всеми свидетелями, невиновен, и т. п.?

Это кажется очевидным. Невозможно было бы жить на свете, если бы приходилось считаться только с уверенностью. На свете ни в чем нет уверенности; все только приблизительно, и мы правы, поступая так, потому что опыт почти всегда оправдывает наши притязания.

Вот что говорит по этому поводу Ш. Рише: «Мы не имеем право требовать от психических явлений более сильной степени вероятности, чем от других наук, а при вероятности немного большей одной тысячной уже получается доказательство достаточно точное.

Такое огромное количество фактов не поддается объяснению иначе, как с помощью телепатии, так что приходится допустить психическое действие на расстоянии. Какое дело до теории! Факт является, по-моему, доказанным и положительно доказанным».

На основании общей сложности телепатических наблюдений вычислено, что вероятность случаев явлений умирающих равняется нескольким миллионам против одного, при условии, что совпадение явления со смертью приходится не совсем точно, а в промежуток времени более часа, и что нет никакой причины предполагать, чтобы данному лицу угрожала смертельная опасность.

[Исследование, предпринятое Лондонским психическим обществом, привело к следующим результатам: на 248 лиц наблюдался лишь один случай зрительной галлюцинации. Доискиваясь вероятности нечаянного совпадения между смертью А и галлюцинацией субъекта В, пришли к следующему результату:

1/248x22/1000x1/365=1/4 114 545.

Из этого следует, что гипотеза о действительном телепатическом явлении в 4 114 545 раз более вероятна, чем гипотеза о нечаянном совпадении. Четыре миллиона сто четырнадцать тысяч пятьсот сорок пять раз — цифра, как хотите, внушительная! Получается уже достаточно фантастическая вероятность, если предположить, что во всех случаях совпадение галлюцинации и самого события произошло на протяжении двенадцати часов раньше или позже, т. е. в промежутке времени в 24 часа; но насколько вероятность становится еще фантастичнее, если принять в расчет совпадения более близкие, как это всегда и бывает, а в особенности если вычислить цифру вероятности случаев, когда совпадение приходится точка в точку.]

Это — пропорция гораздо более крупная, чем та, что руководит всеми нашими суждениями и поступками в жизни. Здесь уже является так называемая «нравственная уверенность».

В итоге оказывается: теория случайностей нечаянных совпадений не может объяснить приведенных фактов и должна быть устранена. Мы вынуждены допустить между умирающим и наблюдателем такое отношение, как между причиной и следствием. Это первый пункт, который надлежало установить в нашем научном исследовании.

Да, случайность, нечаянное совпадение, несомненно, существуют; но в данном случае это объяснение непригодно. Существует прямое соотношение между умирающими и впечатлениями, ощущаемыми его родственниками в этот момент.

По поводу одного случая, приведенного в «Phantasms of the Living», о котором будет речь впереди, Рафаэль Чандос писал в «Revue des deux Mondes» в 1887 году:

«Нельзя усомниться ни в добросовестности рассказчиков, ни, до известной степени, в точности наблюдений. Но это не все. Г. Бард видел возле кладбища призрак г-жи де Фревилль, блуждавший перед ним как раз в тот момент, когда эта дама, о болезни которой он и не подозревал, скончалась? Почему бы, говорят на это, данный пример не мог быть случайной галлюцинацией, учитывая, что случай способен иногда творить изумительные чудеса?

По правде сказать, этот аргумент, по-моему, прескверный, и его гораздо легче опровергнуть, чем аргумент о неполном и недостаточном наблюдении. А между тем оказывается, что это вздорное возражение приводится всего чаще. Вот что говорят: «Это галлюцинация! Хорошо! Но если эта галлюцинация совпала с таким-то реальным фактом, то это зависело от случайности, а не от того что существовало такое соотношение между фактами и галлюцинацией, как между причиной и следствием».

Случай — божество очень покладистое, на него всегда можно сослаться в затруднительных обстоятельствах. Однако здесь случай не при чем. Я предполагаю, что г. Бард, например, испытал за 60 лет своей жизни одну-единственную галлюцинацию, и это составит 1/22000 долю шанса на то, чтобы иметь одну галлюцинацию. Допустим, что совпадение между часом смерти г-жи де Фревилль и часом галлюцинации было полным: это составит, принимая в расчет 48 получасов в сутки, вероятность, равняющуюся одной миллионной доле.

Но и это еще не все: г. Бард, действительно, мог иметь и другие галлюцинации, потому что у него есть сотня знакомых помимо г-жи де Фревилль. Вероятность увидать в данный день, в данный час именно г-жу де Фревилль, а не кого-то другого, равняется приблизительно одной стомиллионной.

Если я возьму четыре аналогичных факта и соединю их все вместе, то вероятность испытать все четыре совпадения будет выражаться уже не одной стомиллионной, а такой дробью, в которой числителем будет единица, а знаменателем число с 36 нулями, число, которого не постигнет никакой разум человеческий и которое равняется абсолютной уверенности в том, что этого никогда не будет.

Следовательно, оставим в стороне гипотезу о случайности. При таких условиях не может быть случайности. Если кто-либо с этим не согласен, то мы приведем ему старинное сравнение о буквах азбуки, брошенных на воздух. Нельзя допустить, чтобы буквы, падая на землю, сложились в целую «Илиаду».

Итак, нельзя ни заподозрить недобросовестности со стороны наблюдателей, ни ссылаться на случайность неожиданных и необыкновенных совпадений. Приходится допустить, что дело касается реальных фактов. Как бы невероятно это ни казалось, эти правдивые галлюцинации несомненно существуют; они прочно обосновались в науке и удержатся на своем месте.

Читатели, которые потрудились прочитать вышеприведенные письма, должны были прийти к заключению, что на свете есть много вещей, объяснения которым мы не имеем. Область телепатии открывает перед нами целый новый мир для исследования.

Факты неоспоримы в их общей совокупности.

Среди горячего спора, поднявшегося в главных органах всемирной печати в июле прошлого года по поводу моего мнимого отречения от психических исследований, я не раз встречал следующее возражение, выставляемое против телепатических явлений: «Для того, чтобы эти факты могли быть допускаемы научно, необходимо было бы иметь возможность воспроизводить их по желанию, потому что таково свойство научных фактов».

Здесь очевидная ошибка в рассуждении. Эти факты относятся не к сфере опыта, а к сфере наблюдения.

Подобное рассуждение равносильно тому, как если бы кто-либо сказал: «Я поверю в действие молнии только тогда, если ее воспроизведут на моих глазах; я допущу северное сияние лишь в том случае, когда его воспроизведут тут же, сейчас. Пусть мне смастерят комету с ее хвостом или завтра же произведут затмение, иначе я ничему этому не поверю».

Такая путаница относительно наблюдения и опыта встречается довольно часто.

Зачастую люди удивляются, почему совершаются какие-нибудь факты более или менее странные, необъяснимые, нелепые, тогда как факты, которые кажутся, на их ребяческий взгляд, более естественными, более простыми, не совершаются. Почему, например, отворяется тяжелая, плотно запертая дверь? Почему появляется какое-то сияние, почему слышатся какие-то звуки? Почему является видение? Однако наука, наблюдение явлений природы или искусства приглашают нас умерить наше удивление и расширить поле наших представлений. Вот, например, бочка с динамитом, веществом в сто раз более страшным, чем порох, по своей разрушительной силе. Это вещество отличается чрезвычайной чувствительностью, и у всякого сохранились в памяти катастрофы, причиненные малейшей неосторожностью в обращении с динамитом. Этой бочкой можно разрушить целый город! И что же — попробуйте поджечь это взрывчатое вещество, и не получится никакого результата. Но простого удара молотком будет достаточно, чтобы произвести взрыв. Наряду с этим попробуйте приблизить зажженную спичку к бочонку пороха, зажгите крошечный фитиль, сядьте на бочонок и увидите, что выйдет!

Не будем же поражаться странностью психических явлений.

Разумеется, люди склонны отрицать все то, что кажется невероятным, что еще не изведано, что еще не постигнуто. Если бы мы прочли у Плиния или у Геродота, что у одной женщины был сосок на левом бедре, — сосок, которым она кормила своего ребенка, то мы расхохотались бы от души.

А между тем такой факт был подтвержден Парижской Академией Наук на заседании 25 июня 1827 года. Если нам расскажут про человека, у которого при вскрытии нашли ребенка внутри его тела; если нам скажут, что это был брат-близнец, заключенный в его организме, что этот младенец постарел, оброс бородой, то мы прямо назовем это сказкой. А между тем мне самому довелось видеть, много лет назад, 56-летнего мертворожденного. Один переводчик Геродота спокойно изрекает: «Что Роксана родила младенца без головы, — это такая нелепость, которая одна способна дискредитировать Ктезия». Нынче же во всех медицинских лексиконах говорится о безголовых младенцах. Эти примеры и еще многие другие склоняют нас к разумности и осторожности. Одни разве невежды способны все отрицать невозмутимейшим образом.


Глава пятая

Типичные проявления галлюцинаций

Было бы совершенно ошибочно предполагать, на основании предыдущих глав, что мы не допускаем и существования галлюцинаций и что мы оспариваем у них принадлежащее им место. Но, по нашему убеждению, крайне необходимо установить кое-какие различия и определения.

Существуют настоящие галлюцинации, то есть иллюзии, заблуждения, ложные ощущения. Одни могут быть испытываемы субъектами нервными, утомленными, больными, сумасшедшими; другие — существами, вполне здоровыми и духом и телом. В былое время врачи допускали лишь первые, т. е. болезненные галлюцинации, а это грубая ошибка невежества.

Галлюцинации — это иллюзия мозга и мышления; весьма важно не придавать им другого смысла и не предполагать, например, что могут существовать галлюцинации реальные. Если испытанное впечатление считается реальным, как результат внешней причины, действующей на мозг или на мышление, оно уже утрачивает свой характер галлюцинации и входит в область «фактов». Это уже не «галлюцинация». Различие это имеет капитальную важность. Главная трудность для нас состоит именно в том, чтобы разграничить в этой довольно спутанной области явлений то, что есть действительность.

Академический словарь определяет галлюцинацию так: «Это заблуждение, иллюзия человека, у которого представления не согласуются с действительностью». Определение смутное, сбивчивое; оно может быть применимо и к чему-нибудь другому, помимо галлюцинаций. Такого определения никак нельзя допустить. Литре толкует это слово несколько иначе: впечатление чувств, не обусловленное никакой внешней причиной, которая могла бы его вызвать. Это уже немного яснее и точнее. В своем сочинении о галлюцинации зрения доктор Макси Симон пишет: «Галлюцинация заключается в впечатлении чувств без всякой внешней причины, которая могла бы породить его». Это определение, как и определение Литре, более всего соответствует общей идее, его-то мы и будем придерживаться. Важнее всего согласиться насчет того пункта, что галлюцинация есть, по существу своему, ощущение чисто субъективное, обманчивое, впечатление ложное.

Бриер де-Буамон написал о галлюцинациях сочинение чрезвычайно интересное и сделавшееся даже классическим; в нем врач-психиатр еще играет главную роль, но он уже настоятельно проводит ту мысль, что не все галлюцинации граничат с безумием; многие принадлежат вполне здравому состоянию мозга. Эта книга может считаться одной из первых попыток независимой научной мысли бороться против классической патологической теории и доказать, что в известных случаях галлюцинация может быть рассматриваема как явление чисто физиологическое. Автор, ярый сторонник принципа двойственности в человеке, отвергает мнение, усматривающее в сумасшествии один лишь невроз, а в причине его — лишь материальное физиологическое действие. «Мысли принадлежат к совсем иному порядку, чем ощущения. Психологические явления не могут быть поставлены на одну доску с впечатлениями чувств. Хотя мозг и есть центр мыслительных действий, но он не есть творец их». Бриера де-Буамона можно считать предтечей новейших исследователей в этой загадочной области, хотя слово «галлюцинация» сохранило и после его знаменитого сочинения свой патологический и медицинский характер.

Интересно привести несколько примеров различных родов галлюцинаций.

Галлюцинация — это сон наяву. Сны также производят в некоторых случаях галлюцинации, представляющие иногда все признаки реальной жизни.

Галлюцинации безумия так многочисленны, так разнообразны и так общеизвестны, что было бы излишним приводить их здесь. Медицинские сочинения о душевных болезнях полны ими, и каждый может легко познакомиться с этим видом явлений. К тому же они не имеют ничего общего с занимающим нас вопросом. Выберем лучше случаи, тщательно отслеженные и основательно описанные самими испытавшими их субъектами. Нижеследующее наблюдение мы заимствуем из сочинения доктора Ферриара из Манчестера, а ему случай этот рассказан писателем Николаи из Берлина. Случай старинный, но очень типичный.

«За последние месяцы 1790 года, — повествует этот академик, — у меня были огорчения, сильно меня расстроившие. Доктор Делл, обыкновенно пускавший мне кровь два раза в год, счел нужным на этот раз произвести только одно кровопускание. 24 февраля 1791 года, после одной неприятности, я увидел вдруг на расстоянии шагов десяти фигуру мертвеца; я спросил жену, видит ли и она ее? Вопрос мой встревожил жену, и она поспешила послать за доктором. Видение продолжалось 8 минут. В четыре часа пополудни видение повторилось; я был один в ту минуту. Обеспокоенный этим явлением, я отправился в комнату жены. Призрак последовал за мной. В десять часов вечера я увидел несколько фигур, не имевших отношения к первой. Когда миновало первое впечатление, я стал усматривать в призраках то, чем они были в действительности, то есть последствия моего нездоровья. Проникнутый этой мыслью, я стал тщательно наблюдать их, доискиваясь, в силу какой ассоциации идей эти фигуры представляются моему воображению, однако не мог найти никакой связи между ними и моими занятиями, мыслями, трудами. На другой день призрак мертвеца исчез, но заменился множеством других фигур, в числе которых встречались иногда и друзья мои, но большей частью это были все какие-то незнакомые мне люди. Вообще людей, принадлежащих к моему кругу, я не замечал между ними, а если и попадались знакомые образы, то все они принадлежали людям, живущим в отдаленных местах. Я было пробовал вызывать произвольно сильным напряжением воображения знакомых, но мне не удавалось облечь эти образы в наглядную оболочку, хотя они и существовали в моих помыслах, между тем как в другое время мне ничего бы не стоило вызвать их воочию. Настроение моего ума позволяло мне не смешивать эти ложные представления с действительностью. Видения мои оставались одинаково ясными наедине со мной и при свидетелях, днем и ночью, на улице и дома. Когда я закрывал глаза, они иногда исчезали, хотя бывали случаи, что они оставались видимыми, но когда я открывал глаза, они немедленно опять появлялись. Вообще эти фигуры, мужские и женские, по-видимому, мало обращали внимания друг на друга и суетливо толклись, как на рынке. Несколько раз я видел всадников, собак, птиц. В их взорах, одеждах, росте не было ничего чрезвычайного, но только они казались слегка бледнее, чем нормальные люди. Приблизительно месяц спустя число этих видений еще более увеличилось; я уже стал слышать их разговор. Иногда они заговаривали со мной; их речи были кратки и почти всегда дружелюбны. Несколько раз мне казалось, что это нежные, участливые друзья, старающиеся утешить меня в моих огорчениях. Хотя в ту пору мой дух и тело находились в довольно удовлетворительном состоянии и вообще я так освоился с этими призраками, что они уже нимало не беспокоили меня, однако я старался избавиться от них разными средствами. Доктора решили поставить мне пиявки; это предписание и было исполнено однажды в 11 часов утра. Фельдшер был со мной один в комнате; во время операции комната наполнилась разнообразными человеческими фигурами. Галлюцинация продолжалась непрерывно до четырех с половиной часов. Я заметил, что движение этих призраков становилось все медленнее. Скоро они начали бледнеть, а в 7 часов приняли белесоватый оттенок Их движения стали менее быстрыми, хотя очертания все еще сохраняли ясность. Мало-помалу они стали туманными и начали сливаться с воздухом. В восемь часов комната моя совершенно очистилась от фантастических посетителей. С тех пор мне раза два-три казалось, что эти видения опять повторятся, но ничего подобного уже больше не случалось со мной».

Вот случай галлюцинации настоящей и бесспорной. Автор рассказа в точности анализировал свои ощущения и не преминул указать, что это удивительное умственное расстройство объяснялось влиянием огорчений и беспорядком кровообращения в мозгу.

Вальтер Скотт рассказывает в своей «Демонологии», что один больной знаменитого доктора Грегори так описывал ему симптомы своей странной болезни.

«Я имею привычку, — говорил он, — обедать в пять часов, а когда пробьет шесть, я неизменно подвергаюсь фантастическому посещению. Дверь комнаты, даже если я имел слабость запереть ее на задвижку, внезапно отворяется, и появляется старая колдунья, вроде тех, что бродят по болотам Фореса; она входит с сердитым, раздраженным видом и приближается ко мне с угрожающими ухватками, потом она кидается на меня, да так проворно, что я не успеваю увернуться, и наносит мне сильный удар клюкой. Я падаю без чувств со стула и остаюсь в таком положении более или менее продолжительное время. Каждый день я подпадаю под власть этого видения. Вот в чем заключается моя диковинная болезнь».

Доктор тот час же осведомился, приглашал ли он кого-нибудь к себе обедать в качестве свидетеля этого посещения? Больной отвечал отрицательно. Свойство этих болезненных явлений такое странное, что всякий непременно припишет их мозговому расстройству, вот почему он всегда избегал говорить о них кому бы то ни было. «В таком случае, — сказал доктор, — если позволите, я сегодня же приду к вам обедать с глазу на глаз; посмотрим, явится ли злая ведьма нарушить наш tet-a-tet».

Больной принял это предложение с восторгом и благодарностью. После обеда доктор Грегори, подозревавший здесь какое-нибудь нервное страдание, пустил в ход свою блестящую, увлекательную беседу, чтобы отвлечь внимание хозяина дома от приближающегося рокового часа. Ему это удалось свыше его ожиданий. Настало шесть часов — и все ничего… Однако едва успело пройти еще несколько минут, как мономан воскликнул в смятении: «Вот она, ведьма!» И, откинувшись на спинку стула, он лишился чувств.

Этот призрак с костылем походит немного на то, что ощущаешь при кошмаре: удушье, стесненное дыхание иногда вызывают подобные образы в нашем мозгу. Всякий внезапный шум, услышанный спящим, который притом не сразу просыпается, всякое аналогичное ощущение осязания ассимилируется со сновидением, приспосабливается к нему, входя в течение мыслей сновидения, каково бы оно ни было; поистине замечательна быстрота, с которой воображение успевает найти полное объяснение этому перерыву, сообразуясь с ходом мыслей, выраженных в сновидении, хотя бы на это был дан ему один краткий миг. Если, например, человеку снится поединок, то какой-нибудь внезапный, посторонний стук мгновенно превращается в его сне в пистолетный выстрел; если видится сон, что оратор произносит речь, то услышанный шум превращается в рукоплескания; если спящий посещает во сне развалины, то шум представляется ему обвалом камней; словом, объяснительная система усваивается во сне с такой быстротой, что если предположить, что неожиданный, резкий звук, до половины разбудивший спящего, был громким зовом, то объяснение этого шума для спящего будет совершенно ясным и полным, прежде чем вторичный зов заставит его вернуться из мира сновидений к действительности. Последовательный ход наших мыслей во сне чрезвычайно быстр и индуктивен; это объясняет нам видение Магомета, который успел вознестись на седьмое небо, прежде чем кувшин с водой, упавший при начале экстаза, успел весь опорожниться.

Но пока оставим в стороне сны и сновидения — о них будет речь в особой главе, — а теперь обратим внимание исключительно на галлюцинации. Часто замечается одно явление, которому подвержены многие, между прочим, и Альфред Мори: с ним я часто беседовал по этому поводу. Оно бросает яркий свет на способ происхождения снов: это галлюцинации, предшествующие сну или сопровождающие пробуждение. Эти образы, эти фантастические ощущения возникают в тот момент, когда нами овладевает сон, или когда мы еще не совсем проснулись. Они составляют особый род галлюцинаций, которым принадлежит наименование гипногогических, — от слов «гипноз» — сон и «гогис» — производящий; соединение этих двух слов обозначает тот момент, когда обыкновенно и возникает галлюцинация. Люди, чаще всего испытывающие гипногогические галлюцинации, обыкновенно отличаются нравом раздражительным и по большей части подвержены перерождению сердца, воспалению сердечной оболочки или мозговым заболеваниям. Мори мог подтвердить это своим собственным примером.

«Мои галлюцинации, — пишет он, — гораздо многочисленнее и в особенности гораздо живее, когда у меня бывает расположение к мозговым приливам, что случается очень часто. Как только я начинаю страдать головной болью, как только почувствую нервные боли в глазах, в ушах, в носу и легкие судороги в мозгу, галлюцинации одолевают меня, стоит мне только закрыть глаза. Вот почему я всегда был подвержен таким галлюцинациям в дилижансе, проводя в нем ночь, так как недостаток сна, неспокойный сон всегда вызывает у меня головную боль. Один мой родственник, Густав Л., испытавший такие же галлюцинации, делает по этому поводу следующие замечания. "Если вечером, — говорит он, — я погружаюсь в усиленные занятия, то всегда у меня являются галлюцинации. Несколько лет назад я как-то два дня подряд занимался переводом одной довольно трудной выдержки из греческого сочинения; потом, когда я лег в постель, передо мной явились такие живые, многочисленные образы, сменявшиеся необыкновенно быстро, что я перепугался и приподнялся на постели, чтобы отогнать их. Напротив, в деревне, в спокойном состоянии духа, я редко наблюдаю такие явления".

Черный кофе, шампанское, употребляемые даже в небольшом количестве, постоянно вызывают у меня бессонницу, головную боль и сильное расположение к гипногогическим видениям. Но в этих случаях они являются через довольно продолжительное время, когда долго ожидаемый сон наконец начинает овладевать мной. В подтверждение этих наблюдений, стремящихся доказать, что прилив крови к мозгу является одной из главных причин галлюцинаций, я прибавлю, что их испытывают почти все, кто сильно подвержен головным болям, между тем как другие лица, в том числе и мать моя, почти незнакомые с головными болями, заявляли мне, что никогда не испытывали фантастических видений».

Из этих наблюдений видно, что галлюцинации должны иметь связь с возбуждением нервной системы и с расположением к мозговым приливам.

Гипногогическая галлюцинация является признаком того, что во время подготовляющегося сна деятельность чувств и мозга значительно ослаблена. Действительно, когда начинается галлюцинация, мозг уже перестал быть внимательным и напряженным; он уже не преследует логического, сознательного порядка мыслей и суждений; он предоставляет волю воображению и делается пассивным свидетелем образов, являющихся и исчезающих по воле фантазии. Это условие ослабления внимания, некоторой распущенности умственных способностей, в принципе, необходимо для того, чтобы вызвать данное явление; оно объясняет, каким образом галлюцинация может стать предвестницей сна. Для того, чтобы мы могли предаться сну, надо, чтобы ум наш некоторым образом стушевался, чтобы он ослабил свои пружины и пришел в полуоцепенелое состояние. А начало такого состояния именно и есть то, какое нужно для появления подобного рода галлюцинаций. Ослабление внимания может быть следствием или утомления органов мышления, непривычки их функционировать продолжительное время, или же следствием утомления чувств, которые мгновенно притупляются, уже не передают ощущений мозгу и уже не доставляют мышлению материала для деятельности. От первой из этих причин зависит сон, к которому привели нас предшествовавшие грезы. Ум, перестав быть внимательным, постепенно навеял сон. Вот причина, почему некоторые лица, не привыкшие предаваться размышлению и напрягать внимание, засыпают, лишь только задумаются или начнут читать. Вот почему от какой-нибудь речи или скучной книги клонит их ко сну: внимание, недостаточно возбуждаемое оратором или скучной книгой, стушевывается, и тогда сон не замедлит овладеть организмом.

В этом состоянии невнимания чувства еще не совсем притуплены: ухо слышит, члены осязают то, что находится с ними в соприкосновении, обоняние чувствует запах, однако их способность передавать впечатления уже не столь жива и остра, как в состоянии бодрствования. Что касается интеллекта, то он перестает иметь ясное сознание личного «я», он некоторым образом пассивен и весь уходит в предметы, его поражающие: он воспринимает, видит, слышит, но не сознает всего этого. Здесь задействован мыслительный механизм совершенно особенного свойства, во всем сходный с грезами.

Но лишь только опять блеснул ум, лишь только восстановляется внимание, сознание снова вступает в свои права. Можно сказать по справедливости, что в промежуточном состоянии между бодрствованием и сном ум является игрушкой образов, вызываемых воображением, что эти образы наполняют его всецело, ведут его за собой, похищают его помимо его воли, не позволяя ему в тот момент вдуматься в то, что он делает, хотя потом, придя в себя, он отлично может вспомнить испытанное.

Однажды под влиянием голода, которому он подверг себя из диетических соображений, ради здоровья, Мори увидел в переходном состоянии между бодрствованием и сном тарелку с кушаньем и руку, вооруженную вилкой. Заснув несколько минут спустя, он очутился за обильным столом и во сне слышал стук вилок обедающих гостей.

И не только образы, более или менее странные, звук, ощущения вкуса, обоняния, осязания осаждают нас в тот момент, когда овладевает нами сон; иногда какие-нибудь отдельные слова, фразы внезапно возникают в голове, когда человек задремывает, — и это происходит без всякого внешнего побуждения. Это настоящие галлюцинации мысли, ибо слова звучат во внутреннем ухе, точно их произносит какой-то посторонний голос.

Итак, явление происходит одинаково — все равно, имеет ли оно предметом какой-нибудь звук или мысль. Мозг получил сильное впечатление от внешнего ощущения или мысли, потом это впечатление воспроизводится самопроизвольно, путем отражения мозгового действия, которое порождает или гипногогическую галлюцинацию, или сон. Эти отражения мыслей, это возрождение образов, уже ранее воспринятых умом, часто бывают независимы от последних его соображений и забот. Они зависят тогда от внутренних движений мозга, находящихся в соотношении с движениями остального организма, и происходят путем сцепления с другими образами, поразившими ум, точно так же, как это бывает с нашими мыслями, лишь только мы предадимся мечтаниям, дадим волю своему воображению.

Видения, являющиеся во сне, могут тоже быть лишь галлюцинациями, вызванными каким-нибудь прежним, давно забытым воспоминанием, притаившимся в памяти. Приведем в пример следующее наблюдение Альфреда Мори:

«Первые годы жизни я провел в Мо и часто посещал соседнюю деревню Трильпорт на Марне, где отец мой строил мост. Недавно как-то ночью я во сне перенесся в дни детства; мне приснилось, что я играю в этой самой деревушке Трильпорт. Вдруг я вижу перед собой человека, одетого в форменное платье, и спрашиваю, как его зовут. Он отвечает, что его зовут С., что он сторож порта, затем исчезает, уступая место другим лицам. Я просыпаюсь с именем этого С. в голове. Было ли это чистейшим воображением, или действительно существовал в Трильпорте человек по имени С.? Я этого не знал, решительно не помня такого имени. После я расспрашивал одну старую служанку, бывало, часто водившую меня в Трильпорт. Она мне отвечала, что действительно С. был сторожем порта на Марне в те времена, когда отец строил там мост. Разумеется, я его видел когда-то, но воспоминания о нем сгладились у меня совершенно. Сон, воскресив его, как бы разоблачил мне то, что я уже не знал».

И это тоже несомненный тип галлюцинаций, в прямом смысле этого слова. Надо относиться осторожно к скрытым образам, полузабытым и бессознательным воспоминаниям. Много впечатлений подобного рода попадаются мне в рассказах моих корреспондентов. Публиковать их все было бы бесполезно. Однако не безынтересно будет привести следующие рассказы:


«Однажды, находясь в переходном состоянии, обыкновенно следующим за пробуждением, и когда человек еще не совсем очнулся от сна, я вдруг ясно увидел среди почти полной темноты человеческую фигуру, неподвижно стоявшую передо мной на расстоянии метра. Явление длилось несколько секунд, затем образ исчез, но через несколько минут опять явился, сохранив те же черты. Я никого не узнал в этой фигуре и, вероятно, по этой причине не констатировал совпадения ни с чьей смертью. Несколько месяцев спустя мне опять являлась при тех же условиях уже другая фигура, также мне незнакомая. Должен прибавить, что еще раньше этих явлений я имел случай увериться, что, сразу проснувшись среди сновидения, можно продолжать видеть, уже в бодрствующем состоянии, в течение краткого мига те предметы, какие видел во сне. Но в двух вышеприведенных случаях видение явилось после пробуждения и не было продолжением впечатления, испытанного во время сна. Вероятно, можно установить какое-нибудь различие между этими двумя родами явлений».


Ш.Туш.

Секретарь ученого Фламмарионовского общества в Марселе,

член астрономического общества Франции

и общества психических исследований в Марселе


По всей вероятности, это была галлюцинация гипногогического свойства. Еще один рассказ:


«Однажды, месяца два тому назад, я лежал в постели, но еще не заснул; вдруг чувствую ощущение чего-то тяжелого, опустившегося мне на ноги. Вслед за тем я совершенно отчетливо увидел спеленатого младенца, который, улыбаясь, смотрел на меня. Испуганный этим видением, я живо протянул руку и ударил кулаком в сторону ребенка. Ребенок валится с постели и исчезает. Это происходило совершенно наяву. Луна достаточно ярко освещала комнату, и я отчетливо различал видение. Вдобавок двери комнаты были плотно затворены, туда не могло проникнуть никакое животное и прыгнуть мне на постель. На другое утро я убедился, что все было в порядке. Добавлю в виде дополнения, что мысль моя инстинктивно обратилась к моему маленькому племяннику, которому тогда было три месяца; слава Богу, он и теперь жив и здоров.


Ж.М.

Манаск

(Письмо 393)


Также вид галлюцинации:


«Недели две назад, ночью, лежа в постели с открытыми глазами, еще не успев заснуть, испытал такое впечатление, как будто передо мной находится какое-то человеческое существо. Впечатление это продолжалось с минуту; мне казалось, что я вижу медальон с женским поясным изображением в натуральную величину. Медальон перемещался, как световое отражение, бледнел, изменял форму. В течение этой минуты я успел собраться с мыслями и вспомнить, что мое наблюдение может быть вам интересно в ваших изысканиях. Фигура эта не пробудила во мне никаких воспоминаний и показалась мне вполне незнакомой. Не могу судить, совпадало ли это видение с чьей-нибудь смертью, во всяком случае, оно не совпало со смертью кого-нибудь из моих близких. Я подумал, что это не видение, а скорее иллюзия зрения. Должен прибавить, что темнота в комнате была полная и что я очень отчетливо различал черты видения.


Анрио,

ветеринар в Шаванже. (Письмо 473)


Здесь также, очевидно, был род полусна, граничащего с галлюцинацией.


Предыдущие примеры могут быть объяснены с помощью теории галлюцинаций. Некоторые не оставляют на этот счет никаких сомнений. Является даже соблазн поставить на одну доску все эти интересующие нас явления, и вообще таково общее мнение. Но этому препятствует множество возражений, если только дать себе труд основательно проанализировать имевшие место факты. Некоторые примеры, по-видимому, можно было бы подвести под предыдущую категорию. Так, г. Керков, находясь в Техасе и спокойно покуривая трубку, после обеда, на закате солнца, видит вдруг в амбразуре двери своего деда, оставшегося в Бельгии. Автор письма мирно дремал после сытного обеда и находился в условиях гипногогической галлюцинации. Можно было бы допустить такого рода галлюцинацию, если бы его дед не умер как раз в этот самый час. Почему же явилась галлюцинация именно в этот момент? На это возразят, что именно благодаря такому совпадению и было замечено это явление. Вовсе нет. Автор больше никогда в жизни не испытывал ничего подобного, то же самое можно сказать и про авторов других рассказов. Очень редко случается, чтобы одно и то же лицо имело несколько видений: обычно испытывают только одно видение в жизни, и оно совпадает с чьей-нибудь смертью. Это вовсе не то же самое, что бывает с предчувствиями, более или менее смутными, из коих одно случайно исполняется и поэтому отмечается не в пример другим. Вдобавок г. Керков вовсе не тревожился о здоровье деда, точно так же ничего не предчувствовала и г-жа Блок, увидев в Риме своего четырнадцатилетнего племянника, умиравшего в то время в Париже, тогда как она оставила его совсем здоровым; то же можно сказать и о г-же Берже, услыхавшей в Шлесштадте, как поет ее подруга-монахиня, в тот момент, когда та умирала в Страсбургском монастыре. Таков же случай с молодой девушкой, которая после веселого обеда увидела призрак своей матери; или с Гарлингом, встретившим также среди бела дня двойник своего друга Гаррисона, умиравшего в то время от холеры. Все наши 100 с лишним случаев стоят вне этих физиологических объяснений. Здесь нет ни одного из условий и ассоциаций идей, свойственных гипногогическим снам.

Другое возражение: это точные даты смертей, узнаваемые через посредство видений и часто не согласующиеся с документами; возьмем, например, случай с г-жей Уиткрофт, которая увидела своего мужа, капитана, убитым 14 ноября, между тем как позднее в бумагах военного министерства дата его смерти была ошибочно показана на 15-е и только впоследствии исправлена на основании показаний очевидцев. Объяснение этих явлений путем галлюцинаций явно несостоятельно. Хотя в числе многих приведенных происшествий попадаются кое-какие случайные совпадения, однако, в общем, эти явления не поддаются такому толкованию. Бесспорно, бывают настоящие, несомненные галлюцинации, а также бывают и совпадения чисто случайные; но ни те, ни другие не мешают телепатическим явлениям умирающих. Все три рода явлений изображены в серии наших документов. Вскоре мы, впрочем, докажем, что психическое действие одной души на другую, на расстоянии, — факт неоспоримый.

Бриер де Буамон рассказывает следующий случай, который Ферриар, Гибберт и Аберкромби толкуют каждый по-своему.

В середине прошлого века один офицер английской армии, близкий знакомый моей семьи, был послан гарнизоном в местность, соседнюю с имением одного шотландского помещика, обладавшего, по слухам, способностью двойного зрения. Однажды, когда офицер, познакомившийся с ним, читал вслух дамам, хозяин дома, прохаживавшийся по комнате, вдруг круто остановился с каким-то вдохновенным видом и, позвав лакея, приказал немедленно съездить верхом в соседний замок справиться о здоровье его хозяйки. Если же в данном замке все будет благополучно, то ему следует сейчас же скакать в другой замок, — узнать о другой леди, имя которой было названо. Офицер закрыл книгу и попросил хозяина объяснить ему эти внезапные распоряжения. Тот сначала отнекивался, но, наконец, признался: ему показалось, что отворилась дверь и вошла дама маленького роста, имевшая сходство с обеими названными им знакомыми дамами; такое явление, объяснил он, есть признак внезапной смерти кого-нибудь из его знакомых. Несколько часов спустя слуга вернулся с известием, что одна из упомянутых дам внезапно умерла от удара, как раз в тот момент, когда явилось видение.

Невозможно относить насчет галлюцинаций все то, что для нас необъяснимо. Вот также поразительный факт. Кардан рассказывает, что во время его пребывания в Павии он вдруг заметил на своем указательном пальце красную точку. В тот же вечер Кардан получил от своего зятя письмо, сообщившее об аресте его, Кардана, сына, и о горячем желании последнего повидаться с отцом в Милане, где он был приговорен к смерти. В течение 53 дней красный знак все разрастался и, наконец, достиг оконечности пальца: он был красен, как кровь. После того, как сын Кардана был казнен, алое пятно на пальце у отца немедленно стало уменьшаться; на другой день после казни оно почти совсем исчезло, а через два дня от него не осталось даже и следов.

Бриер де Буамон относит это странное явление к категории галлюцинаций. Но с какой стати? Иллюзия зрения, продолжающаяся целых 53 дня! А совпадение? Можно ли его и здесь оставить без внимания? Разве не могла душа приговоренного к смерти сына оказывать психическое действие на своего отца, прекратившееся только с его смертью?

В своем сочинении о мозге Гратиолэ ставит следующие наблюдения в разряд галлюцинаций, и, по нашему мнению, совершенно напрасно.

Знаменитый химик Шеврель однажды сидел, задумавшись, у своего камина. Это было в 1814 году, незадолго до занятия Парижа союзными войсками. Царствовало всеобщее смятение. Шеврель поднялся с кресла, обернулся и между двумя окнами своего кабинета увидел вдруг какую-то бледную, белесоватую фигуру вроде продолговатого конуса, увенчанного шаром. Эта фигура, довольно расплывчатая, стояла неподвижно, и Шеврель, глядя на нее, испытывал все время какое-то особенное, тоскливое чувство. На мгновение он отвел глаза и перестал видеть призрак, но когда взглянул по тому же направлению, то опять увидел его все в том же положении. Этот опыт был повторен им несколько раз. Утомившись настойчивым видением, ученый решил уйти в свою спальню. В то время, как он проходил мимо, призрак тотчас же скрылся.

Месяца три спустя Шеврель получил запоздалое известие о смерти одного старого друга, завещавшего ему на память свою библиотеку. Сравнив даты видения и смерти, он убедился, что они почти совпадают. «Будь я суеверен, — прибавил Шеврель, — я подумал бы, что это было реальное явление».

В этом-то и весь вопрос было это видением или галлюцинацией?

Другой факт, о котором упоминает Гратиолэ, также был сообщен ему Шеврелем.

Ребенком он однажды катал шары в комнате, где несколько лет тому назад умерла его тетка; один из шаров закатывается в альков. Мальчик бросается за ним, нагибается, чтобы поднять шар, но в ту же минуту чувствует, как по его голове пробегает как бы дуновение и легкий поцелуй касается его щеки. Он ясно слышит голос, шепчущий ему на ухо: «Прощай!»

Гратиолэ к этому прибавляет: «Очевидно в этом случае галлюцинация развилась под влиянием сцепления идей».

Но, позвольте, это вовсе не очевидно!


А вот еще интересный пример, заимствованный из сочинения Б. Де Буамона "Галлюцинация".


Девица Р., особа очень рассудительная, набожная без ханжества, жила до замужества в доме своего дяди, знаменитого доктора, члена Института. Она в то время была в разлуке с матерью, жившей в провинции и страдавшей довольно серьезной болезнью. Однажды ночью молодой девушке приснилось, что она видит свою мать, бледную, изможденную, умирающую и в особенности огорченную тем, что ее дети далеко: один сын ее, священник, переселился в Испанию, а другой находился в Париже. Далее она слышала во сне же, как мать несколько раз звала ее по имени: люди, окружавшие постель больной, думали, что она зовет свою внучку, носившую то же имя: но больная заявила, что она желает видеть именно дочь, живущую в Париже. На лице ее появилось выражение сильного горя; вдруг черты ее исказились и покрылись смертельной бледностью, она безжизненно упала на подушки. Все это молодая девушка ясно видела во сне.

На другое утро она вышла к дяде очень печальная и расстроенная: тот осведомился о причине ее огорчения, и она рассказала ему все подробности поразившего ее сна. Тогда дядя обнял ее и сознался, что сон открыл ей сущую правду: мать ее только что скончалась. При этом он не входил ни в какие подробности. Несколько месяцев спустя девица Р., пользуясь отсутствием дяди, чтобы привести в порядок его бумаги, нашла какое-то письмо, брошенное в уголок. Каково же было ее удивление, когда она прочла в нем все те подробности, какие сама видела во сне; дядя нарочно скрыл их от нее, чтобы не произвести слишком тяжелое впечатление на ее ум, и без того уже потрясенный горем.

К чести своего независимого и просвещенного ума, Бриер де-Буамон делает по этому поводу следующие замечания: «Конечно, следует держаться в этом вопросе осторожной сдержанности, но скажем откровенно, что приводимые до сих пор объяснения не могут удовлетворить нас, — этот предмет касается самых глубоких тайн нашего бытия. Если бы мы стали перечислять имена всех известных лиц, занимающих высокое положение в науке, обладающих просвещенным умом и обширными познаниями, имена всех лиц, которые имели подобные предчувствия, подобные предостережения, — то уж одно это заставило бы нас крепко призадуматься».

Итак, уже с полвека тому назад физиологи готовы были отвести подобающее место «неведомому» в теории галлюцинаций. Теперь читателю известны рамки и границы теорий физиологической и патологической. Галлюцинация не объясняет телепатических явлений. Нам предстоит задача искать иного объяснения.


Глава шестая

Психическое воздействие одной души на другую

Всякий, кто, вне чистой математики, произнесет слово «невозможно», поступит опрометчиво.

Араго

Передача мыслей — Внушение — Сношения на расстоянии между лицами, находящимися в живых


Мы намеренно начали свои исследования с рассмотрения фактов однородных — явлений умирающих на расстоянии — для того, чтобы легче найти им объяснение. Скоро мы дойдем до других явлений; будем подвигаться вперед постепенно, медленно, но верными шагами. Цель этих изысканий в том, чтобы удостовериться, располагает ли положительная наука достаточными основаниями, чтобы доказать существование души как реальной, независимой сущности, и узнать, переживает ли душа разрушение телесного организма. Факты, рассмотренные в предыдущих главах, уже поставили первое из этих положений на твердую почву. Гипотеза о случайности, о нечаянном совпадении была совершенно устранена в вопросе о телепатии благодаря исчислению вероятностей, и теперь мы вынуждены допустить существование психической силы, неведомой, исходящей от человеческого существа и могущей действовать независимо от него на больших расстояниях.

Имея перед глазами столь красноречивую и наглядную совокупность свидетельств, по-видимому, трудно не признать этого вывода.

Не дух самих наблюдателей, тех, кто ощутил эти впечатления, перенесся к умирающему, а наоборот — наблюдателей коснулся дух умирающего. Большинство примеров доказывает, что здесь-то и зиждется причина, а не в ясновидении и двойном зрении субъектов, испытывающих это впечатление.

Очень вероятно, что здесь происходит лучеиспускание, действует способ энергии еще неведомый, колебание эфира, волна, поражающая мозг и дающая ему иллюзию действительности. Ведь все видимые нами предметы ощущаются нами, передаются нашему уму лишь через посредство мозговых образов.

Эта объяснительная гипотеза является, по-моему, необходимой и достаточной, по крайней мере, в отношении большинства изложенных здесь фактов. Эти факты представляют, в сущности, целый порядок явлений, гораздо более распространенных, чем думали до сих пор, и не имеющих ничего сверхъестественного. Роль науки заключается в том, чтобы, во-первых, не отвергать их слепо и, во-вторых, стараться как-нибудь объяснить их. А из всех допустимых объяснений самое простое и вместе с тем само собой напрашивающееся, это то, что душа умирающего воздействует на расстоянии на души известных лиц, испытывающих это впечатление. Явления, видения, зовы, звуки, призраки, перемещения предметов — все кажется фиктивным, ничто не могло бы, например, быть сфотографировано. Помимо некоторых случаев, к которым мы еще вернемся, все происходит исключительно в мозгу субъектов, воспринимающих впечатление. Тем не менее это вполне реально.

Итак, из предыдущих наблюдений можно сделать такой вывод, что одна душа способна воздействовать на другую на расстоянии. Нам кажется совершенно невозможным не сделать этого вывода, имея проверенные факты. Правомерность данного вывода будет убедительно доказана.

Нет ничего романического, несогласованного с наукой в той гипотезе, что мысль способна воздействовать на другой мозг на расстоянии.

Заставьте звучать струну скрипки или фортепиано; на известном расстоянии струна на другой скрипке или фортепиано также задрожит и издаст звук. Колебание воздушных волн передается невидимо.

Приведите в движение намагниченную иглу. На известном расстоянии и без постороннего прикосновения, в силу простой индукции, другая намагниченная игла заволнуется одновременно с первой.

Вот звезда, отстоящая от нас на расстоянии нескольких миллионов миллиардов километров в необъятном пространстве небес; с нее Земля является точкой абсолютно невидимой. Я навожу на эту звезду в центре телескопической чечевицы фотографическую пластинку; луч света начинает действовать на эту пластинку, разъедать, разлагать чувствительный слой и запечатлевать образ. Разве этот факт сам по себе не удивительнее действия мозговой волны, которая на расстоянии нескольких метров, нескольких километров или тысяч километров начинает действовать на другой мозг, находящийся в гармонической связи с первым?

Откуда исходит эта волна? На расстоянии 149 миллионов километров, сквозь так называемую «пустоту», какая-нибудь пертурбация на солнце вызывает у нас северное сияние и магнетическую пертурбацию.

Всякое живое существо есть динамический очаг. Сама мысль есть не что иное, как динамическое действие. Не может быть мысли без соответствующей вибрации мозга. Что в том удивительного, что это содрогание передается на известное расстояние, как это бывает в телефоне или еще лучше в фотофоне (передача речи посредством света) и в телеграфе без проволоки?

Право, при настоящем состоянии наших познаний в области физики эта гипотеза даже и не является чересчур смелой. Она не выходит из рамок наших обычных действий.

Все наши ощущения, приятные, болезненные или безразличные, — все без исключения имеют место в нашем мозгу. Однако мы всегда локализуем их в других частях тела, а не в мозгу. Я обжег себе ногу, уколол палец, вдыхаю приятный запах, ем вкусное кушанье, пью приятный напиток; все эти ощущения инстинктивно относятся к ноге, к пальцу, к носу, ко рту и т. д. В действительности, однако, нервы передают их, все без изъятия, мозгу, и там только мы воспринимаем их. Мы могли бы обжечь себе ногу до кости и не испытать никакого ощущения, если бы нервы, идущие от ноги к мозгу, были перерезаны в каком-нибудь месте на их протяжении.

Факт этот доказан анатомией и физиологией. Еще любопытнее следующее. Нет надобности, чтобы существовала какая-нибудь часть тела, для того, чтобы ее чувствовать. Люди, перенесшие ампутацию, часто испытывают те же ощущения, как будто у них еще существует отнятая часть тела. Обыкновенно уверяют, что эта иллюзия длится лишь некоторое время, пока не заживет рана и больной не перестанет пользоваться врачебным уходом. Но на самом деле такие иллюзии продолжаются с одинаковой силой всю жизнь. Сохраняется ощущение мурашек и боли в тех частях, которых уже не существует. Эти ощущения даже не смутны; чувствуется определенная боль в ампутированных частях тела: в том или другом пальце, в подошве, в ступне и т. д. Человек, у которого была отнята нога от самого бедра, чувствовал по прошествии двенадцати лет те же ощущения, как будто у него были целы даже ступня и пальцы. У другого была отнята рука, но ощущения в несуществующих пальцах никогда у него не пропадали; ему постоянно казалось, что у него рука в согнутом положении. Другой, у которого была раздроблена рука пушечным ядром и потом отнята, ощущал лет двадцать спустя ревматические боли в отсутствующей руке при каждой перемене погоды. Утраченная рука, как казалось ему, была чувствительна к малейшему сквозняку!

У таких лиц иллюзии обостряются в особенности ночью; иногда им приходится ощупывать то место, где должен был быть отсутствующий член, чтобы убедиться в его отсутствии. Ощущение колотья, мурашек, боли, конечно, не сосредоточивается в отсутствующей части тела; следовательно, это ощущение не сосредоточивается там и тогда, когда эта часть тела налицо; так в обоих случаях, в нормальном и в ненормальном состоянии, ощущение помещается не там, где мы предполагаем, а в ином месте не ощущение, а нервное раздражение занимает то место, где предполагается ощущение. Нерв лишь простой проводник; с какой бы точки ни направлялось его сотрясение, пробуждающее действие чувствительных центров, происходит одно и то же ощущение и вызывается один и тот же результат: приписывание ощущения тому месту, которое не есть в действительности центр чувствительности.

При операции ринопластики вырезают кусок кожи со лба, у основания носа и заворачивают его на носовой хрящ. Оперированный субъект всегда ощущает потом на своем лбу прикосновения, каким подвергается его нос.

В результате выходит, что, когда ощущение обусловлено присутствием предмета, более или менее отдаленного от нашего тела, то, если расстояние это сознается нами в силу опыта, мы на этом расстоянии и помещаем наше ощущение. Так это бывает с ощущениями слуха и зрения. Акустический нерв имеет наружное окончание во внутреннем ухе. Зрительный нерв оканчивается во внутренней клеточке глаза. А между тем в действительности мы никогда не помещаем там наши ощущения слуха и зрения, а вне нас и часто на очень большом расстоянии. Нам кажется, что вибрирующие звуки большого колокола дрожат где-то очень далеко и высоко в воздухе; свисток локомотива, как нам кажется, пронзает воздух где-то в пятидесяти шагах налево. Для зрительных впечатлений место, где помещается ощущение, даже отдаленное, еще менее определенно. Это доходит до того, что наши ощущения красок кажутся нам будто отрезанными от нас; мы уже не замечаем, чтобы они принадлежали нам, нам кажется, что они входят в состав предметов. Мы думаем, например, что зеленый цвет, который представляется нам в трех футах от нас на этом кресле, есть принадлежность этого кресла; мы забываем, что он существует лишь в нашей сетчатой оболочке, или, вернее в чувствительных центрах, потрясаемых раздражением нашей сетчатой оболочки. Если мы будем искать его там, мы не найдем его; как ни доказывают нам физиологи, что нервное раздражение, вызывающее ощущение прикосновения, начинается в нервных оконечностях ноги или руки, как они ни стараются убедить нас, что волны эфира ударяют в оконечность нашего зрительного нерва, подобно вибрирующему камертону, ударяющему в поверхность нашей руки, — мы нимало не сознаем этого прикосновения к нашей сетчатой оболочке, даже если направим в эту сторону всю силу нашего внимания. Все наши красочные ощущения, таким образом, выделяются наружу, вне нашего организма, и облекают собою предметы более или менее отдаленные: мебель, стены, дома, деревья, небо и все прочее. Вот почему, когда мы потом о них размышляем, мы перестаем приписывать их себе, они, так сказать, отчуждены, оторваны от нас до того, что кажутся нам чуждыми.

Неизменно цвет и видимый образ суть явления внутренние, лишь кажущиеся наружными. Вся физиологическая оптика основана на этом принципе. Итак, из устройства нашего организма явствует, что мы видим, слышим, наблюдаем данный предмет или существо в силу мозгового впечатления, и для того, чтобы мы думали, что видим, слышим какой-нибудь предмет, прикасаемся к нему, — необходимо и достаточно, чтобы наш мозг воспринял впечатление через посредство волнообразного движения, которое сообщает ему это ощущение.

Мозг, куда сходятся все ощущения, располагает несколькими сотнями, несколькими тысячами нервов, клеточек и междуклеточных нервов, по которым нервный ток распространяется многими сотнями и тысячами раздельных и независимых путей. Эти сложные сообщения устанавливаются тысячами и мириадами клеточек и нервов. Это удостоверено микроскопом, вивисекциями и патологическими наблюдениями. Спинной мозг, длинный столб серого вещества, содержит 62 главные группы нервных узлов, распределенных в тридцать одну пару, которые могут действовать помимо головы отраженным путем. У одного обезглавленного человека с помощью электричества был оживлен спинной мозг; доктор Робен, поскоблив скальпелем левую сторону его груди, увидал, что рука с той же стороны подымается и направляет кисть к раздраженному месту, как бы делая оборонительное движение. Д-р Кусс, отрезав голову у кролика тупыми ножницами, которые разорвали мягкие части так, чтобы воспрепятствовать кровоизлиянию, увидел, что животное без головы соскочило со стола и забегало по залу с совершенно правильными движениями. Жизненные механизмы тесно переплетены между собой и подчинены друг другу; их совокупность представляет не равноправную республику, а целую иерархию подчиненных должностных органов, и система нервных центров в спинном и головном мозгу походит на систему административных властей в государстве. Ее можно сравнить с телеграфной сетью, которая приводит все департаменты в сношение с Парижем, всех префектов с министрами, передает сведения, получает распоряжения. Волна молекулярного изменения распространяется вдоль нервной нити со скоростью, определяемой в 34 метра в секунду для нервов чувствительности и в 27 метров для нервов двигательных.

Дойдя до мозговой клеточки, эта волна вызывает в ней еще большее молекулярное изменение. Нигде не происходит такого большого выделения силы. Можно, словами Тэна, сравнить мозговую клеточку с маленьким пороховым магазином, который при каждом раздражении, посредством вносящего нерва, воспламеняется и передает рефлекторному нерву уже преумноженным импульс, полученный им от нерва вносящего.

Таково раздражение нерва с точки зрения механической. С физической точки зрения, это горение нервного вещества, которое, сгорая, выделяет теплоту. С химической точки зрения это — разложение нервного вещества, которое теряет свой фосфорный жир и свой неврин. С точки зрения физиологической это — действие органа, который, как и все органы, портится от своего собственного действия и, чтобы действовать сызнова, требует восстановления крови.

Но становясь на эти различные точки зрения, мы получаем лишь отвлеченные сведения об этом явлении и, так сказать, общие эффекты; мы не улавливаем его в самой его сути и подробностях, таким, как мы видели бы его, если бы могли проследить за ним глазами или микроскопами, с начала до конца, через все его стадии и из конца в конец его проявлений. С этой точки зрения — исторической и графической — потрясение клеточки есть, несомненно, внутреннее движение ее частичек, и это движение можно сравнить с фигурой в танцах, где весьма разнообразные и многочисленные частички, описав с известной скоростью линию определенной длины и формы, возвращаются каждая на свое первоначальное место, кроме нескольких утомленных танцоров, которые изнемогают, неспособны начать сызнова и уступают свое место свежим силам для того, чтобы фигура могла быть исполнена сызнова.

Вот таков, насколько можно предполагать, физиологический акт, которому соответствует ощущение.

Все явления, касающиеся зарождения и ассоциации мыслей, могут быть объяснены вибрациями мозга и нервной системы, которая ведет от него свое происхождение, как доказал это Давид Гартлей еще в прошлом столетии. Акустика впоследствии просветила нас в этом отношении. Один известный опыт, произведенный Совером, показывает, что звуковая струна звучит не только на всем своем протяжении, но и в отдельности в каждой своей половине, четверти, трети, пятой доле и т. д. Явление подобного же рода может происходить в вибрации мозговых фибров, и в таком случае они имели бы между собою отношения, аналогичные с гармоническими звуками.

Вибрация, вызванная известной мыслью, сопровождалась бы вибрациями, соответствующими сходным мыслям, и это сходство происходило бы от соседства с фибрами, которых они касаются, или от течений того же рода, как электро-динамическая индукция.

Во всяком случае каждая мысль и каждая ассоциация идей представляют мозговое движение, вибрацию физического порядка.

Итак, эти колебания, психическое действие на расстоянии, каково бы оно ни было, объясняют телепатические явления. Галлюцинации тут нет, а есть простое, реальное физическое впечатление.

Вы пускаете из воздуха в комнате какую-нибудь определенную ноту, голосом ли, скрипкой ли, или каким-нибудь иным способом — допустим, что это si-бемоль. Струна соседнего рояля, дав этот si-бемоль, будет вибрировать и звучать, между тем как остальные 84 струны останутся глухими и немыми. Если бы эти струны могли мыслить, то, заметив возбуждение струны si-бемоль, они сочли бы ее за одержимую галлюцинацией, за нервную фантазерку только потому, что они сами оказались нечувствительны к воспринятию вибрации, для них чуждой.

Каждое ощущение, как и каждая мысль, соответствует известной вибрации в мозгу, движению мозговых частичек И взаимно, каждое мозговое раздражение порождает ощущение, мысль, как в состоянии бодрствования, так и во сне. Естественно допустить, что вибрация, переданная и воспринятая, дает начало психическому ощущению.

Наоборот, всякая мысль, исключительно внутреннее впечатление, мозговое сотрясение могут вызвать физиологические результаты более или менее серьезные и даже причинить смерть. Много бывает примеров, что люди умирают внезапно от волнения. Давно известно, какое влияние оказывает воображение на самую жизнь человека. Все помнят случай, разыгравшийся еще в 1750 году в Копенгагене с одним приговоренным к смертной казни, которого отдали в руки врачей для того, чтобы они подвергли его опыту подобного рода. За ним проследили до самой смерти включительно. Этого несчастного крепко привязали к столу ремнями, завязали ему глаза и объявили, что ему перережут артерию и выпустят всю кровь до полного истощения. Затем сделали ему незначительный укол в коже на шее, а у его головы поставили сифон с водою так, чтобы ему на шею непрерывно лилась струйка воды и с легким журчаньем стекала в таз на полу. Осужденный, уверенный, что он потерял, по крайней мере, 7–8 фунтов крови, умер от страха.

Другой пример. Один сторож в колледже навлек на себя ненависть учеников. Несколько мальчиков схватили его, заперли в темную комнату и, шутя, подвергли его допросу и суду. Припомнили все его провинности и решили, что одна смерть может служить ему достойным наказанием. Словом — приговорили его к обезглавливанию. Принесли топор, установили среди зала плаху и объявили осужденному, что ему дается три минуты, чтобы принести покаяние в грехах и примириться со своей совестью. Затем, по истечении трех минут, ему завязали глаза, поставили на колени перед плахой с обнаженной шеей; потом проказники изо всех сил хлопнули его по шее мокрым полотенцем, и, смеясь, велели встать. К их изумлению, человек не шевельнулся. Его стали трясти, щупать его пульс, — он был мертв!

Наконец, не так давно в одном английском журнале, «Lancet», было рассказано, что одна молодая женщина, желая покончить с жизнью, съела известное количество порошка от насекомых, затем легла на постель, где ее и нашли мертвой. Произведено было следствие и вскрытие тела. Анализ порошка, найденного в желудке, обнаружил, что этот порошок был совершенно безвредным для человека, а между тем молодая женщина от него умерла.

Мой ученый друг Ш. Рише рассказывает (Revue des deux Mondes, 1886 год), что его отцу предстояло однажды сделать операцию камнесечения одному больному в Hotel-Dieu: больной умер от страха в тот самый момент, когда хирург просто намечал ногтем на коже ту линию, по которой должен идти надрез.

Все психические и физиологические явления помогают нам уразуметь телепатию.

Разумеется, доискиваясь объяснения столь странных явлений, встречаешь на своем пути немало возражений. Первое заключается в том, что эти явления умирающих происходят не всегда и даже не часто, причем случаются вовсе не при таких условиях, при которых их более всего можно бы ожидать, а именно, когда, например, трагическая смерть внезапно разлучает два нежно любящих сердца, или какая-нибудь драма сразу разбивает несколько жизней, или когда тот, кто умирает, положительно обещал, надеялся, желал явиться и дать остающемуся в живых доказательство своего загробного существования. На это можно ответить, что мы не знаем, как совершаются эти проявления, что существуют неведомые законы, трудности, невозможности, что необходимо, чтобы два мозга находились в гармонии, в синхронизме, для того чтобы приходить в содрогание от одного и того же влияния, что близкое единение двух сердец еще недоказывает синхронического равенства двух мозгов, и т. п. В самом деле, подобные явления происходят лишь иногда и то при довольно обыкновенных условиях; поэтому это возражение остается в силе, и оно довольно серьезное.

Да, весьма серьезное. Что касается меня, то мне не раз в жизни случалось терзаться разлукой с любимыми существами. В дни отрочества у меня умер близкий друг, товарищ по классу, — умер, обещая доказать мне свое существование за гробом, если это возможно. Мы так часто обсуждали с ним вместе этот вопрос! Позднее один из моих самых дорогих коллег-писателей предлагал мне такую же сделку, взаимно принятую обоими нами. Еще позднее лицо, особенно привязанное ко мне, исчезло из списка живых как раз в тот момент, когда загадка о загробной жизни увлекала нас обоих, и, расставаясь со мной, уверяло, что его единственным желанием было, чтобы его безвременная смерть послужила мне к разъяснению этой истины. И никогда, ни разу, невзирая на все мои ожидания, мои мечты, я не испытывал никаких таких проявлений. Ничего, ничего и ничего! Ни мой отец, ни мой дед и бабушка, горячо любившие меня, никогда не являлись мне ни в момент своей смерти, ни после разлуки с жизнью.

Мозг мой, вероятно, не способен воспринимать этот род эфирных волн. Никакое ощущение не предупреждало меня о смерти этих близких людей и никакое сообщение ни разу не доходило до меня.

Но роль ученого исследователя, как и роль историка, требует, чтобы он оставался безличным; наши личные впечатления не должны влиять на нас. Во всяком случае правда, добросовестность, откровенность — прежде всего.

Другое возражение — это нелепость некоторых проявлений, как мы уже замечали раньше. Если на расстоянии совершается действие одного ума на другой, то зачем это действие порождает такие странные иллюзии: захлопывается или открывается окно, сотрясается кровать, слышится стук в мебели, катается шар по полу, скрипит дверь и т. п.? Казалось бы, это действие должно быть чисто интеллектуальным, проявиться, например, в слышании голоса любимого существа, видении образа покидающей нас особы, словом — оставаться в пределах психических и духовных.

Это возражение уже слабее предыдущего. Большая часть проявлений состоит из видений и звуков. Что касается других случаев, то мы можем предположить, что сотрясение, происходящее в мозгу умирающего, передается известным клеточкам, известным фибрам другого мозга и создает в этой мозговой области какую-нибудь иллюзию, какое-нибудь впечатление. Волна световая, теплородная, электрическая, магнетическая, поражающая, пронизывающая какой-нибудь предмет, скажем, например, губку, встречает различные сопротивления, смотря по свойству губки, различию в ее плотности, благодаря минеральным веществам, в ней попадающимся, и т. д., и каждая часть губки подвергается влиянию в различных степенях. Прихотливость молнии представляет странности еще более разительные. То молния просто сожжет человека, как вязку соломы, то она испепелит ему руки, оставляя перчатки в целости, то спаяет кольца железной цепи, как на кузнице, то убьет охотника, не разряжая ружья, которое он держит в руках, или рассечет серьгу, не тронув уха, или разденет донага человека, не принеся ему самому никакого вреда, а то довольствуется тем, что похитит у него обувь и шляпу, то, наконец, сфотографирует на груди у ребенка гнездо, схваченное им на вершине дерева, в которое ударила молния, позолотит монеты в портмоне, занимаясь гальванопластикой во всех его отделениях, но не трогая его владельца; иной раз она мгновенно разрушает стену толщиной в шесть футов, опрокидывает вековой замок и ударяет в пороховницу, не производя в ней взрыва.

Словом, в проделках молнии встречается гораздо больше необъяснимых странностей, чем в телепатических явлениях.

В искании истины наш долг запрещает нам оставлять без внимания всякое, хотя бы малейшее возражение. Но возражения, приведенные мною, не мешают фактам существовать и единственным объяснением этих фактов, по моему мнению, может быть только действие на расстоянии одного духа на другой.

Теперь пойдем дальше. Существуют ли вне порядка вещей, рассмотренного нами, примеры, дающие нам возможность допустить вероятность, реальность такого действия? Имеем ли мы проверенные опытом, неоспоримые доказательства передачи мысли без посредства чувств?

Да, имеем. Мы рассмотрим их, констатируем, выясним, потому что в таком разряде явлений, чтобы удостовериться вполне, не мешает удостовериться десять раз вместо одного.

Прежде всего возьмем явления животного магнетизма. Не стану говорить о многочисленных опытах гипнотического внушения, опытах, на которых я лично присутствовал у докторов Пюэля, Шарко, Барети, Люиса, Дюмон-Палье и других; не буду говорить о них не потому, что я сомневаюсь в реальности внушения и самовнушения, но потому, что опыты эти слишком известны и о них бесполезно было бы распространяться.

И в этом порядке исследований также попадаются нередко опыты очень сомнительные и прямо-таки надувательства; сами субъекты признавались мне в этом, обвиняя друг друга в шарлатанстве. Зачастую в подобного рода опытах встречается притворство. Я приведу один только пример. Д-р Люис имел обыкновение предъявлять субъекту, якобы усыпленному, склянки с различными жидкостями, которые он прикладывал ему к затылку. Склянки содержали чистую воду, коньяк, касторовое масло, настой тимьяна, лавровишневую воду, эфир, фиалковую эссенцию и т. д. Субъект всегда угадывал жидкости и часто проявлял симптомы, свойственные приемам каждой из них. К несчастию, для достоверности опыта доктор всегда предъявлял склянки в одном и том же порядке, по крайней мере на тех сеансах, где я присутствовал. Однажды я попросил его изменить порядок. Он не согласился и заметил, что мы не должны набрасывать тени сомнения на добросовестность ясновидящих. На этот раз субъектом была истеричная молодая девушка, актриса в одном из парижских театров. Я вернулся из Иври вместе с нею и не замедлил вполне убедиться в ее притворстве, равно как и в притворстве ее сотрудников в этом опыте. Чтобы подобный опыт имел ценность, необходимо оградить его от всего сомнительного: надо постараться, чтобы запах не проникал сквозь закупорку флаконов, в особенности ввиду обостренного обоняния субъекта, чтобы субъект не мог ничего угадывать, чтобы экспериментатор не подействовал на него внушением и чтобы он сам даже не знал содержимого в склянках.

Но не следует терять времени на рассмотрение сомнительных случаев; нет ничего нелепее потери времени. Жизнь наша и так коротка. Будем выбирать и рассматривать лишь наблюдения, исполненные вполне добросовестно. Кроме того, не будем удаляться от нашего предмета — доказать психическое, мысленное действие одного ума на другой.

Первые доказательства мы найдем в сомнамбулизме. Вот протокол, содержащий три опыта внушения мыслей, проделанных гг. Гуаита и Лиебо в Нанси 9 января 1886 года.


«Мы нижеподписавшиеся, Амбруаз Лиебо, доктор медицины, и Станислав Гуаита, писатель, оба имеющие жительство в Нанси, удостоверяем следующие достигнутые результаты:

1. Девица Луиза Л., усыпленная магнетическим сном, была уведомлена, что ей придется отвечать на один вопрос, который будет ей предложен мысленно, без посредства слов или каких-либо знаков. Д-р Лиебо, наложив руку на лоб субъекта, сосредоточился на минуту, устремляя все свое внимание на желаемый вопрос «Когда вы выздоровеете?» Губы сомнамбулы вдруг зашевелились.

«Скоро», — прошептала она очень явственно. Ее заставили повторить при всех присутствующих самый вопрос, инстинктивно понятый ею. Она выговаривала его в тех же выражениях, в каких он был формулирован в уме экспериментатора.

2. Гуаита, войдя в телепатический контакт с замагнетизированной, предложил ей мысленно другой вопрос: «Придете вы на будущей неделе?»

«Может быть», — был ответ.

На просьбу сообщить присутствующим, каков был мысленный вопрос, замагнетизированная отвечала:

«Вы спросили меня: «Придете ли вы на будущей неделе?»

Ошибка в одном слове этой фразы весьма знаменательна. Казалось, будто девушка запнулась, читая в мозгу магнетизера.

Д-р Лиебо, не желая произносить даже шепотом никакой фразы, которая могла бы быть угадана, написал на бумаге:

«Проснувшись, эта девушка увидит, что ее черная шляпа превратилась в красную».

Записочка была предварительно передана всем присутствующим; затем Лиебо и Гуаита молча положили руки на лоб субъекта, мысленно формулируя условленную фразу. Потом девушка, которой сообщено было, что она увидит в комнате нечто необыкновенное, была разбужена. Без малейших колебаний она устремила взор на свою шляпу и громко засмеялась.

«Это не моя шляпа, такой мне не надо. Правда, форма та же… однако перестаньте шутить, пусть вернут мне мою собственность», — говорила она.

Она отказывалась принять шляпку; поэтому пришлось прекратить галлюцинацию, уверив ее, что шляпка станет прежнего цвета. Д-р Лиебо дунул на шляпу, и девушка признала ее своей.

Таковы результаты, наблюдавшиеся нами сообща.


Станислав Гуаита.

А. А. Лиебо».


За последние годы внушение мыслей было предметом очень интересных исследований; во главе этих трудов следует поставить специальное сочинение д-ра Охоровича. Мы извлекаем из этого труда несколько весьма характерных опытов.

У г. Сушера, бывшего воспитанника политехнической школы, ученого химика, живущего в Марселе, была служанка, деревенская женщина, которая с чрезвычайной легкостью впадала в состояние сомнамбулизма. «Во время магнетического сна, — говорит Сушер, — Лазарина делается до такой степени нечувствительной, что я втыкаю ей иголки в тело и ногти, причем она не ощущает никакой боли и у нее не вытекает ни капли крови. В присутствии инженера Габриеля и еще нескольких друзей я повторял следующие опыты: давал ей пить чистую воду, и она говорила мне, что вода имеет тот именно вкус, который я задумывал: лимонада, сиропа, вина и т. д. Мне посоветовали дать ей вместо питья песку. Этого она не угадала. Тогда я положил песку к себе в рот, и тотчас же она стала плеваться, говоря, что я дал ей песку. В ту минуту я стоял позади ее, и она никоим образом не могла меня видеть».

В этом же роде опыт рассказан графом Мерикуром. Субъект в бодрствующем состоянии выпил стакан воды, причем ему было внушено, что это стакан киршу, и субъект обнаруживал признаки опьянения в продолжение нескольких дней. На основании опытов подобного рода магнетизеры вообразили, что они могут намагнетизировать стакан воды или другой предмет, придать жидкости различные химические и физические свойства. Но здесь магнетизирование бесполезно: мысль действует на мозг субъекта, а не на самый предмет.

«Кто-то подал мне книгу, — продолжает Сушер, — это Робинзон Крузо. Я открываю и рассматриваю картинку, изображающую Робинзона в лодке, Лазарина, на мой вопрос, что я делаю, отвечает: «У вас книга, вы не читаете, а смотрите картинку — на ней изображен человек в лодке». Я приказываю ей описать мне обстановку комнаты, которую она не видела, и она указывала на различные предметы меблировки, по мере того, как я себе представлял их в уме. Значит, передача ей моих мыслей была осуществлена успешно».

Д-р Текст не раз констатировал, что сомнамбулы могут следить за мыслью магнетизера. Он приводит замечательный опыт, когда внушение мысли проявляется в виде галлюцинации.

«Однажды я мысленно окружил себя деревянной загородкой. Ничего не сказав об этом девице Г., молодой, очень нервной особе, я привел ее в состояние сомнамбулизма и попросил ее принести мне мои книги. Дойдя до того места, где я поставил воображаемую загородку, она вдруг запнулась и объявила, что дальше идти не может.

— Какая странная фантазия — соорудить вокруг себя загородку! — сказала она.

Ее взяли за руку, чтобы провести ее дальше, но ее подошвы точно приросли к полу, а корпус нагнулся вперед, и она уверяла, что препятствие давит на нее.

Один студент-медик спросил мою сомнамбулу, каких больных ему вскоре дадут для осмотра на экзамене на получение докторской степени? Она с большой точностью описала трех больных из больницы Hotel-Dieu, тех самых, на которых студент обратил особое внимание и которых он сам желал бы свидетельствовать на экзамене. Она даже прибавила (очень характерная подробность) по поводу одной из пациенток:

— О, какой блестящий глаз у этой женщины… и неподвижный… мне страшно от этого глаза…

— Видит ли она этим блестящим глазом? — спросил студент.

— Погодите… я не знаю… этот глаз твердый… Он не натуральный.

— Из чего же он?

— Из чего-то, что может разбиться, из чего-то блестящего… Ах, она его вынимает, кладет в воду…

У этой больной действительно был вставной стеклянный глаз; эта подробность была мне совершенно неизвестна, потому что я не видел упомянутых больных; но это было известно студенту, задававшему вопросы. Данная подробность была в точности описана сомнамбулой. Откуда она почерпнула этот образ? Очевидно, из сознания вопрошавшего, знания которого через посредство моей психики отражались в ее сознании».

Справедливость требует прибавить, что предсказания сомнамбулы не сбылись: в день экзамена студенту предложили на осмотр совсем других больных, и не было даже и речи о тех, что были описаны сомнамбулой.

Обыкновенно, говорит д-р Шарпиньон, ясновидение смешивают с явлением передачи мыслей. Большинство приводимых опытов состоит в том, чтобы усыпленный субъект мысленно «отправился» к вам в дом или в другое какое-либо место, вам известное. Вы состоите в общении с субъектом, и он почти всегда с большой точностью опишет вам обстановку данного места. Но здесь нет настоящего ясновидения; сомнамбулы черпают знакомые свои описания из ваших же мыслей и образов, содержащихся в вашем сознании.

Один известный фокусник, Роберт Уден, заинтересовался этими вопросами. Он подражал ясновидению и внушению мыслей при помощи ловких проделок. Не веря сомнамбулизму, привыкший творить чудеса в виде фокусов, он ни во что не ставил все чудесное и воображал, что обладает его тайной; на все замечательные явления, приписываемые ясновидению, он смотрел как на фокусничество такого же сорта, как и то, каким он сам забавлял публику. В некоторых городах, где сомнамбулы имели успех, он ради шутки копировал все их опыты и типичные приемы, и ему даже удавалось перещеголять их. Знаменитый демонолог Мирвиль, который в своих опытах нуждался в сомнамбулизме, чтобы приписать все его чудеса духам ада, взялся «обратить» столь опасного противника; он основательно полагал, что если ему удастся доказать Удену, что ясновидение принадлежит к порядку вещей, совершенно чуждых фокусничеству, то свидетельство такого сведущего судьи будет очень важным для будущей пользы сомнамбулизма как феномена, вызывающего к себе повышенный интерес всего общества. Он повел Удена к ясновидящему Алексису. В книге «О духах» Мирвиль рассказывает, какая любопытная сцена разыгралась при этом.

Морен, автор остроумной, но пропитанной скептицизмом книги о магнетизме, утверждает, что Роберт Уден сам подтвердил ему рассказ Мирвиля.

«Я был просто поражен, — говорил фокусник, — здесь не оказывалось ни штукарства, ни надувательства; я был свидетелем действия высшей, непостижимой силы, о которой не имел до сих пор ни малейшего понятия и которой ни за что бы не поверил, не будь у меня доказательств перед глазами. Я был ошеломлен».

Фокусник рассказывает, между прочим, о следующем опыте:

«Алексис, взяв за руки мою жену, сопровождавшую меня, заговорил с ней о событиях минувших, в том числе и о потере одного из наших детей; все обстоятельства оказались совершенно точными».

В данном случае ясновидящий читал в мыслях г-жи Уден ее воспоминания и чувства, более или менее пробудившиеся в ее памяти. Другой случай показывает видение и ясновидение путем передачи воспоминаний.

Один врач, Шомель, большой скептик, также желая убедиться в истинности ясновидческих способностей Алексиса, показал ему маленькую коробочку. Тот, не вскрывая, ощупал ее и сказал: «Там заключается медалька; вы получили ее при очень странных обстоятельствах. Вы были в то время бедным студентом и жили в Лионе на чердаке. Один рабочий, которому вы оказали важные услуги, нашел эту медальку в мусоре; думая, что она может доставить вам удовольствие, он пришел к вам домой, в вашу квартиру на шестом этаже, нарочно, чтобы подарить вам эту вещицу». Это была сущая правда. Конечно, таких вещей невозможно ни угадать, ни узнать случайно.

Бывают случаи зрительных восприятий на расстоянии, независимо от передачи мысли. Об этом мы поговорим позже. Важно установить надлежащие различия и устранить сбивчивость понятий. Цель наша в настоящую минуту заключается в том, чтобы доказать научную реальность передачи мысли и мысленного внушения.

В ноябре 1885 года Поль Жане, член Института, читал на заседании психологического общества сообщение своего племянника, Пьера Жане, профессора философии в Гаврском лицее: «О некоторых явлениях сомнамбулизма».

Это заглавие, осторожно-неопределенное, скрывало за собой факты действительно замечательные. Дело шло о целом ряде опытов, произведенных гг. Жибером и Жане и, по-видимому, доказавших не только реальность внушения мыслей вообще, но и внушения на расстоянии нескольких километров и помимо ведома субъекта.

Одной из испытуемых, принимавших участие в этих опытах, была Леони Б., простая деревенская женщина, бретонка лет пятидесяти, физически сильная, честная, застенчивая, неглупая, хотя и не получившая никакого образования (она не умела даже писать, хотя и разбирала кое-как буквы). Она была крепкого, дюжего сложения, в молодости была истерична, но ее вылечили.

Впоследствии только в состоянии сомнамбулизма у нее обнаруживались следы истерии под влиянием раздражения. У нее были муж и дети, отличавшиеся прекрасным здоровьем. Многие врачи желали производить над ней опыты, но она всегда уклонялась, и только по просьбе Жибера согласилась приехать на несколько дней в Гавр. Ее было очень легко усыпить: стоило только подержать ее за руку, слегка пожимая, с намерением погрузить ее в сомнамбулический транс. По прошествии некоторого времени (от двух до пяти минут, смотря по тому, кто усыпляет) взор ее становился мутным, веки начинали дрожать мелкой дрожью, пока, наконец, глаза не закатывались под веки. В то же время ее дыхание становилось тяжелым; состояние недомогания, видимо, временно овладевало ею. Часто случалось, что по всему телу ее пробегали вздрагивания; она испускала вздох и откидывалась назад, погруженная в глубокий сон.

Д-р Охорович нарочно ездил в Гавр наблюдать эти явления. «24 августа, — пишет он, — я застал гг. Жибера и Жане до того твердо убежденными в несомненности психического воздействия на расстоянии, что они охотно поддались всем условиям, какие я поставил им, и позволили мне проверять эти явления всякими способами.

Д-р Ф. Майерс, член «Society for psychical Researches», Марилье из Психологического общества, еще один врач и я образовали род комиссии, и все подробности опыта были нами установлены сообща.

Вот какие предосторожности соблюдались нами при опытах:

1. Час для действия на расстоянии определялся бросанием жребия.

2. О часе было сообщено Жиберу лишь за несколько минут до срока, и тотчас же члены комиссии отправились в павильон, где жил субъект.

3. Ни сам субъект, ни другие обитатели павильона, отстоявшего на один километр от нашего жилища, не имели понятия ни о часе, ни о том, какого рода опыт будет произведен.

Во избежание невольного внушения, члены комиссии входили в павильон лишь для того, чтобы проверить, погрузилась ли сомнамбула в состояние сна. Решили повторить опыт Калиостро: усыпить субъекта и заставить его прийти к нам через весь город.

Жибер согласился на эти условия. Была половина девятого вечера. По жребию установлен был час. Мысленное действие должно было начаться без пяти минут девять и продолжаться до десяти минут десятого. В этот момент никого не было в павильоне, кроме Леони Б. и кухарки, не ожидавших никаких действий с нашей стороны. Никто не входил в павильон. Мы подошли к павильону уже после девяти. Кругом царило безмолвие. Улица была пустынна. Не произведя ни малейшего шума, мы разделились на две группы, чтобы наблюдать за домом на расстоянии.

В 9 часов 25 минут я увидал какую-то тень, появившуюся у калитки сада. Это была сомнамбула. Я забился в угол, чтобы слышать, не будучи замеченным.

Но оказалось, что и слушать-то нечего: сомнамбула, постояв немного у калитки, ушла назад в сад (в эту минуту Жибер перестал оказывать на нее воздействие: от напряжения мысли с ним сделалось что-то вроде обморока или спонтанной глубокой релаксации, продолжавшейся до 9 часов 35 минут).

В 9 часов 30 минут сомнамбула опять появилась у калитки и на этот раз устремилась прямо на улицу, не колеблясь, с поспешностью человека, который опоздал и непременно должен исполнить важное дело. Члены комиссии, находившиеся на дороге, не успели предупредить нас — меня и д-ра Майерса. Но, заслышав поспешные шаги, мы пошли следом за сомнамбулой, которая ничего вокруг себя не видела или, по крайней мере, не узнала нас.

Дойдя до улицы Бар, она зашаталась, остановилась и чуть не упала. Вдруг опять быстро зашагала. Было 9 часов 35 минут. (В этот момент Жибер, очнувшись, начал опять действовать на нее.) Сомнамбула шла быстро, не обращая ни на что внимания.

За десять минут мы подошли к дому Жибера, когда последний, думая, что опыт не удался, и удивляясь, что мы не вернулись, вышел нам навстречу и наткнулся на сомнамбулу, у которой по-прежнему глаза были закрыты.

Она не узнала его. Поглощенная своей гипнотической мономанией, она бросилась к лестнице, мы все — за ней. Жибер хотел войти к себе в кабинет, но я взял его за руку и отвел в другую комнату.

Сомнамбула, очень взволнованная, начала везде искать его, наткнулась на нас, ничего не почувствовав, вбежала в кабинет, твердя огорченным тоном: «Где он? Где господин Жибер?»

В это время магнетизер сидел склонившись, без малейшего движения. Она вошла в комнату, почти задев его мимоходом, но возбуждение помешало ей узнать его. Еще раз она устремилась в другие комнаты. Тогда Жиберу пришло в голову мысленно позвать ее к себе, и вследствие этого усилия воли, или просто по совпадению, она возвратилась и схватила его за руки.

Ею овладела бурная радость. Она подскочила на диване, как ребенок, и захлопала в ладоши, восклицая: «Вот и вы! Наконец-то! Ах, как я рада!»

«Я убедился наконец, — объявил д-р Охорович, — в замечательном феномене психического воздействия на расстоянии, совершившем целый переворот в установленных до сих пор мнениях и понятиях».

Приведем еще следующий опыт.

Д-р Дюссар рассказывает, что каждый день, уходя, он отдавал своей сомнамбуле приказание спать до определенного часа следующего дня.

«Однажды, — говорит он, — я забыл об этой предосторожности и уже отошел метров на 700, как вдруг вспомнил свое упущение. Не имея возможности вернуться, я подумал, что, авось, может быть, мое приказание будет услышано, несмотря на расстояние, потому что на расстоянии 1–2 метров мысленное приказание всегда исполнялось. Итак, я мысленно сформулировал приказание — спать до восьми часов завтрашнего дня, и продолжал свой путь. На другой день, когда я пришел в половине восьмого, больная спала. «Почему это вы до сих пор спите?» — «Но, сударь, я только исполняю ваше приказание». — «Ошибаетесь, я ушел, не отдав вам никакого распоряжения». — «Это правда; но пять минут спустя я вполне явственно услыхала вас, вы мне приказывали проспать до восьми часов». Это был именно тот час, до которого я обыкновенно назначал ей спать. Весьма вероятно было, что привычка явилась причиной такой иллюзии и что тут было простое совпадение. Для очистки совести и чтобы не было повода ни к каким сомнениям, я велел больной спать до тех пор, пока она не получит приказания проснуться. В течение дня, найдя свободное время, я решил довершить опыт. Ухожу из дома (в семи километрах расстояния), мысленно дав приказ больной проснуться, и притом заметив, что тогда было ровно два часа. Прихожу и застаю ее проснувшейся. Родители, по моей просьбе, заметили в точности час пробуждения. То был точно тот самый час, когда я отдал ей мысленно приказание. Этот опыт, повторенный в различные часы, всегда имел одинаковый результат.

Еще более странным покажется следующее. С 1 января я прекратил свои посещения и прервал всякие отношения с семейством. Я не имел никаких сведений о моих пациентах, как вдруг, 12-го числа, делая визиты на противоположном конце города, на расстоянии километров десяти от больной, мне пришло в голову, что если, несмотря на расстояние, на прекращение всяких отношений и на вмешательство третьего лица (отец сам отныне магнетизировал свою дочь), я мог бы по-прежнему заставить ее повиноваться своим приказам? Я мысленно запретил больной поддаваться усыплению, потом полчаса спустя, сообразив, что если, паче чаяния, мое приказание будет исполнено, это может повредить несчастной девушке, я решил снять запрещение и перестал об этом думать. Я был очень удивлен, когда на другой день ко мне явился нарочный с письмом от отца m-elle Ж. В письме говорилось, что накануне, 12 числа, в 10 часов утра, ему удалось усыпить дочь, но только после долгой, очень болезненной борьбы. Больная, когда ее усыпили, заявила, что она «противилась по моему приказанию и что заснула только, когда я ей позволил».

На основании этого весьма вероятно, что, точно изучив условия этого явления, можно будет дойти до того, чтобы передавать на расстоянии целые мысли, как это делается в настоящее время при помощи телефона». (Охорович. «О внушении мыслей».)

Д-р Шарль Рише рассказывает, что однажды, сидя с товарищами в общей столовой больницы за завтраком (между прочим, тут был и коллега его Ландузи, в то время так же состоявший интерном в больнице Божон), он объявил, что берется усыпить одну больную на расстоянии и заставить ее, исключительно действием своей воли, прийти в столовую. По истечении десяти минут никто не пришел, и опыт сочли неудавшимся. «В действительности же дело обстояло иначе, — говорит экспериментатор. — Через некоторое время мне пришли сказать, что больная бродит по коридорам, спящая, ищет меня и не находит».

Все эти опыты доказывают психическое воздействие на расстоянии. Подобные же интересные явления действия воли при магнетических опытах наблюдались сотни, тысячи раз.

Доктор Дарие, издатель «Анналов психических наук», напечатал отчет о результатах опытов по передаче мыслей, проделанных одним из его друзей, не желающим сообщить своего имени, ссылаясь на видное положение, занимаемое им в обществе (можно только пожалеть о такой сдержанности).

«С 7 января до 11 ноября 1887 года пациентка по имени Мари часто усыплялась, чтобы избавить ее путем внушения от невыносимых головных болей и от ощущения нервного спазма в пищеводе.

Она страдала истерическим недомоганием и беспокойством, которое приходилось постоянно отгонять при помощи внушений. Помимо этого общее состояние ее здоровья было прекрасное, так как в продолжение семнадцати лет, что я слежу за этой молодой женщиной, она ни разу не бросала своих занятий вследствие нездоровья.

Во время многочисленных сеансов с целью усыпления я тщетно пробовал применить к ней мысленное внушение; до 11 ноября я не достиг ни малейших результатов в этом направлении. У Мари собственные мысли были постоянно начеку, и она слушалась только устных моих приказаний.

Однажды вечером, в то время как я записывал свои наблюдения над ней, оставив ее усыпленной у себя за спиной, с ней случилась самопроизвольная галлюцинация, очень мучительная, и она ударилась в слезы. Я с трудом мог успокоить ее, и, чтобы положить конец подобным видениям, я приказал ей ни о чем не думать, когда я буду усыплять ее. Потом, сообразив, что все мои неудачи относительно мысленного внушения происходили именно от такого состояния ее сознания, занятого разнообразными мыслями, я настойчиво повторил свое внушение и сформулировал его так, — «Когда вы спите и я не говорю с вами, вы должны ни о чем не думать: пусть мозг ваш будет совершенно свободен от мыслей, чтобы ничто не противилось воспринятию им моей мысли».

Я повторял это внушение четыре раза с 11 ноября по 6 декабря и, наконец, в тот день впервые убедился в успешности мысленного внушения.

Мари только что погрузилась в глубокий сомнамбулический сон; я повернулся к ней спиной и, не шевелясь, не делая ни малейшего шума, отдал ей следующее мысленное приказание: «Пробудившись, вы пойдете за стаканом, капнете туда несколько капель одеколона и принесете мне».

Проснувшись, она казалась озабоченной, ей не сиделось на месте; наконец она подошла ко мне и сказала:

— Послушайте, что вы задумали? Какую мысль вы мне внушили?

— Отчего вы это спрашиваете?

— Потому что меня мучит одна мысль, она может исходить только от вас, а я не хочу ей повиноваться!

— И не повинуйтесь, если не желаете; но я требую, чтобы вы мне сей час же сказали, в чем эта мысль заключается.

— Хорошо: мне надо пойти за стаканом, налить в него воды, прибавить несколько капель одеколона и принести вам. Какая чушь!

Таким образом мое внушение в первый раз было воспринято вполне удачно. С этого самого 6 декабря 1887 года и до сего дня (1893 год), за очень редкими исключениями, мое внушение всегда оказывает на нее действие и в состоянии сна, и в состоянии бодрствования. Оно прерывается только в известные периоды или когда Мари чем-нибудь сильно озабочена.

10 декабря 1887 года без ведома Мари я спрятал в своем книжном шкафу за книгами остановившиеся часы. Когда она пришла, я усыпил ее и сделал ей следующее мысленное внушение:

«Пойдите, отыщите часы, спрятанные за книгами в моем книжном шкафу».

Я сижу в своем кресле, Мари находится рядом со мной, причем я стараюсь не смотреть в ту сторону, где спрятан данный предмет.

Она вдруг встает с кресла, идет прямо к книжному шкафу, движения ее уверенны и энергичны каждый раз, как она дотрагивается до дверцы и в особенности до стекла.

— Это там! Это там! Я уверена, но это стекло жжет мне руку!

Я решаюсь сам подойти, отпереть шкаф; она бросается к книгам, перебирает их и схватывает часы, в восторге, что она их нашла.

Были проделаны и другие подобные опыты с приказаниями, передаваемыми мне одним из моих друзей и написанными заранее и в отсутствие Мари, и успех был полный; но если лицо, передавшее мне приказание, было ей незнакомо, она отказывалась подчиняться, говоря, что это не я ей приказываю.

Один наш общий друг однажды приходит ко мне в кабинет в то время, как Мари была усыплена, и передает мне следующую записочку: «Сделай ей мысленное внушение пойти в переднюю за папироской для меня, зажечь ее и подать мне».

Мари сидит позади. Не вставая с кресла, то есть повернувшись к ней спиной, я отдаю ей мысленное приказание. Мой друг берет книгу и делает вид, что читает ее, не переставая наблюдать за Мари.

— Вы меня раздражаете! Как вы хотите, чтобы я встала?

(Мысленное приказание): «Вы можете встать, спустите только ноги».

С усилиями она освобождает ноги (она всегда забиралась в свое кресло с ногами), встает и подходит медленно, нерешительно, колеблясь, к ящику с сигарами, трогает их и вдруг смеется:

— Нет! Это не то! Я ошиблась, это не мое настоящее дело.

И она идет прямо в соседнюю комнату, уже не колеблясь более, берет папиросу и подает ее нашему другу.

(Мысленное внушение): «Надо исполнить еще кое-что: зажгите ее сейчас же».

Мари берет спичку, но не может сразу зажечь папиросу; я ее останавливаю и посылаю ее обратно в кресло».

И в этом случае несомненно обнаруживается доказательство передачи мысли.

Я лично имел возможность произвести несколько опытов передачи мыслей или мысленного внушения в январе 1899 года с Ниновым, известным телепатом, в доме у Кловиса Гюга, и убедился в следующем: 1) чтобы он мог что-нибудь узнать, необходимо, чтобы лицо, которое его спрашивает, знало то, о чем идет речь; 2) нужно, чтобы это лицо мысленно, но энергично повелевало ему; он иногда подчиняется в малейших подробностях мысленному приказанию, если это приказание решительно, строго и точно; 3) эта передача мыслей производится от одного сознания к другому безо всякого прикосновения, безо всякого знака, на расстоянии одного или двух метров, единственно посредством мысленного сосредоточения внушающего, безо всякого посредника; 4) неудачи не редки и, по-видимому, зависят от недостатка полного общения между сознанием внушающего и магнетизируемого субъекта, от усталости последнего и от противодействующих токов.

Пример. Я задумал, чтобы Нинов взял фотографическую карточку, стоящую рядом с несколькими другими в конце гостиной, и подал ее одному господину, которого я не знаю и которого я выбираю, как сидящего от определенного места шестым из тридцати присутствующих. Это мысленное приказание было исполнено в точности, безо всякого колебания.

Кловис Гюг задумал, чтобы Нинов взял маленькую гравюру — портрет Мишле, стоящую с другими предметами на рояле, и поставил ее перед статуэткой Жанны Д'Арк на противоположном конце гостиной. Приказание было исполнено без колебания.

Нинов очутился в этом доме в первый раз и притом один, без провожатого и товарища. У него глаза были завязаны полотенцем, обернутым вокруг его головы, чтобы изолировать его от всего окружающего.

Четыре волоса, взятых Ад. Бриссоном у четырех разных лиц и спрятанных, были отысканы Ниновым и положены им на головы тех людей, у которых они были взяты.

До этого опыта мне случалось видеть лишь надувательство и кумовство. Я убеждался, что в чтении мыслей и искании предметов отгадчика бессознательно направляют движения руки другого человека. Здесь к нему не прикасались, и если бы даже он и мог видеть из-под своей повязки, то и тогда это ничего не объяснило бы, — на столь далеком расстоянии от него находился внушающий.


В числе 1130 психических явлений, сообщенных мне на рассмотрение, о которых я уже говорил выше и откуда выбрал наиболее интересные случаи, касающиеся явлений умирающих, я должен отметить несколько очень интересных писем, касающихся специального содержания настоящей главы: это психические отношения, передача мыслей между лицами живущими. Я выберу несколько писем из этой категории. Они действительно поучительны.


I. Позвольте одному из ваших читателей, наиболее усердных и, прибавлю, преданных, сочувствующих, спросить ваше мнение об одном явлении, которое вы, конечно, и сами замечали.

Вы идете по улице.

Вдруг вдали вы видите фигуру, осанка, походка, черты которой вам как будто знакомы. И вы думаете про себя: «Ведь это X…». Фигура подходит ближе — нет, это не он. Вы продолжаете идти дальше. Через несколько минут вы видите, встречаете, уже на этот раз безошибочно, то лицо, за которое вы сначала приняли совсем другого.

Как часто приключались со мной подобные случаи! Да, вероятно, и с вами тоже? Какова причина подобных явлений?

Я долго доискивался до нее и пришел к заключению, что, может быть, это курьезное ощущение следует приписать лучам, исходящим от того лица, которое вам суждено было в конце концов встретить.

Здесь, как и в случаях телепатии, возразят, пожалуй:

«Но ведь это абсурд, бессмыслица! Какие еще лучи? Здесь нет здравого смысла! Как допустить, чтобы они переходили с одной улицы на другую, когда они сто раз могут быть прерваны, задержаны другими прохожими», и т. д.

А между тем даже в физическом отношении нет ничего невероятного в предположении, что каждый индивид излучает в пространство особого рода лучи, и эти лучи могут и не быть подвержены преломлению и уничтожению.

Как бы то ни было, крайне любопытно, что случается иногда очутиться нос к носу со знакомым вам человеком, о котором вы даже не помышляли и которого, как вам показалось, вы узнали, тогда как это было совсем другое лицо.


Л. де-Лерис,

член гражданского суда в Лионе


II. Выйдя замуж, я переселилась в провинцию несколько лет тому назад и состою в постоянной переписке с моим отцом, живущим в Париже. Он тоже пишет мне каждый день и обыкновенно мы оба садимся писать письма на исходе дня. Часто случается, что один из нас ставит какой-нибудь вопрос, другой отвечает на него в тот же самый день, в тот же самый час. Эти вопросы иногда касаются друзей или даже мало знакомых людей, которых или тот, или другой из нас давно уже не видел, так как мы живем в разных городах.

А если мне случается занемочь и я скрываю это от отца, он почти всегда угадывает, что я захворала, и настойчиво справляется о моем здоровье как раз в тот момент, когда я чувствую себя плохо.


Л. Р. Р.


III. Когда я иду по улице и кто-нибудь пристально смотрит на меня, хотя бы это было из квартиры, расположенной на пятом этаже, глаза мои невольно обращаются в ту сторону и встречаются со взглядом наблюдающего. Мне очень хотелось бы узнать от вас объяснение этого явления.


Ж. Г.

Пезенас


IV. Я по профессии учитель и женат уже девять лет. У нас с женой более или менее общие вкусы, одинаковое воспитание, и мы с первого же времени нашего брака замечаем у себя поразительное совпадение мыслей. Часто случается, что кто-нибудь из нас выразит вслух мнение, какую-нибудь мысль, как раз, когда другой собирался высказать то же самое. Одинаковые выражения в суждениях о каком-нибудь человеке или о вещи одновременно напрашиваются у нас на язык, и слова одного из нас, так сказать, усугубляются словами другого, которые он также собирался произнести.

Что это такое — общее ли явление, совершающееся в тех случаях, когда существует симпатия между двумя натурами, или оно свойственно только нам с женой? Во всяком случае, если оно имеет какое-нибудь значение, то в чем заключается его причина, его свойство, и почему именно оно происходит?


Ф.Далидэ,

учитель, секретарь мэрии в Сан-Флоране


V. Моя мать, жена моряка, капитана корабля, всегда получала какие-нибудь таинственные предуведомления всякий раз, как отец мой подвергался опасности. Это случалось так часто, что у нее вошло в привычку записывать все эти впечатления. Потом она узнавала, что, действительно, в замеченный час ее муж, находясь в опасности, сосредоточивал на ней свои мысли, считая их предсмертными. Такие случаи испытываются почти всеми женами моряков. Я вспоминаю очень хорошо, что разговоры посетительниц моей матери часто касались телепатических явлений.

Одна из моих подруг, также жена моряка, в день смерти своего мужа, трагически погибшего при кораблекрушении, увидела руку своего мужа, ясно обрисовавшуюся на одном из оконных стекол; что ее поразило, это — обручальное кольцо, очень явственно выделявшееся на его пальце.


Мария Стриферт


VI. У меня был когда-то приятель, вынужденный обстоятельствами жить вдали от родины (он был естествоиспытателем); мы с ним усвоили привычку переписываться очень аккуратно, и мало-помалу наши души приобрели такое тесное сродство, что нам всегда случалось писать друг другу в один и тот же час, говорить об одних и тех же предметах или, еще лучше, отвечать в одну и ту же минуту на вопрос, поставленный в письме. Так, однажды, обеспокоившись долгим молчанием друга, я схватил перо и написал два слова: «Не болен ли ты?» В тот же самый момент (мы это проверили впоследствии) он писал мне: «Не тревожься, теперь все прошло». Я не считаю это даром прозрения, но, конечно, в трагические минуты жизни две души, связанные глубокой привязанностью, должны «сливаться» даже на расстоянии.


Е.Азипелли.

Женева


VII. В 1845 и 1846 годах я учился в колледже в Алэ; хотя я был протестант, но находился в очень хороших отношениях с аббатом Барели в колледже, и перед церковными праздниками мне с несколькими товарищами поручалось убранство часовни. Мы пользовались нашей временной свободой, чтобы спускаться в склеп, находящийся под алтарем; туда можно было проникнуть через подземную дверь и трап. Этот склеп заключал в себе останки трех-четырех прежних аббатов колледжа, гробы которых, открытые и наполовину разрушенные, стояли на полу; низкий свод был испещрен именами прежних учеников, написанными копотью свечей; я сохранил об этом склепе в капелле неизгладимое воспоминание.

Позднее, в 1849 и 1850 годах, я жил в Ниме. Мой знакомый книгопродавец М. Салл занимался магнетизмом, и мы с ним частенько об этом толковали; он непременно хотел завербовать меня в свой кружок, говоря, что если меня замагнетизировать, то я, как архитектор, мог бы рассказать подробно о памятниках тех городов, на которые направили бы мое внимание. Я согласился, но, как он ни старался, он никак не мог меня усыпить.

Однажды я по его приглашению присутствовал на очень интересном сеансе; я застал там женщину лет шестидесяти, по-видимому, служанку.

Салл замагнетизировал ее и соединил мои руки с ее руками.

Воспоминание о склепе капеллы пришло мне на память, туда я и решил направить замагнетизированную. Я ей сказал, что мы сели в поезд, везущий нас в Алэ: во все время «переезда» она покачивалась корпусом, точно от мерного движения поезда.

«По приезде» и до входа в колледж она описала до мелочей все, что попадалось нам на пути; мы вошли в переднюю, приемную, затем в церковь. Увидав алтарь, она перекрестилась; потом мы идем к левому приделу; она делает усилия, чтобы сдвинуть плиту, закрывающую трап. Далее мы по лесенке спускаемся вниз в склеп. Она дрожит от страха и хочет уйти.

Я успокаиваю ее и, приведя к гробам, прошу описать их.

— На этом снег! — сказала она.

Гроб был наполнен известкой.

— А у этого покойника чудные волосы.

Действительно, череп был покрыт целой копной волос.

— Взгляните на одежду у того, что рядом, — сказал я.

— Ах, какая роскошь! — воскликнула она. — Шелк и золото.

Правда, один из аббатов был погребен в священническом облачении.

После этого мы пешком отправились в Андуз; я повел ее в один знакомый дом; она подробно описала мне квартиру, обстановку, лестницу, гостиную, решительно все… Но когда я попросил описать присутствующих лиц, она объявила, что не знает… Я сообразил, что сам их не знаю, следовательно, мне невозможно было бы внушить ей свои мысли на этот счет.


Мельвиль Ру,

архитектор в Торнаке (Гард)


VIII. Недавно я лечил с помощью магнетизма жену одного моего приятеля, страдавшую тяжкой болезнью целых 18 лет. Курс лечения, которому я ее подвергнул, продолжался шесть месяцев, и, как это всегда бывает в подобных случаях между магнетизером и субъектом, больная всецело подпала под мое влияние. Она воспринимала, совершенно безо всякого принуждения с моей стороны, все мои ощущения, даже на расстоянии: здесь нельзя ссылаться на воображение. Так, она вдруг заявляла мне: «Вчера у вас была неприятность в таком-то часу», «Вы были грустны; что с вами случилось?» Словом, я удостоверился, что она ощущает все мои впечатления на значительном расстоянии; я мог это проверить на расстоянии в 15 километров.

У меня был еще один пациент, мужчина, которого я мог по своей воле заставлять приходить ко мне. Для этого достаточно было усиленно подумать о нем. «Зачем вы пришли сегодня по такой ужасной погоде!» — спросил я его однажды. «Да просто мне вдруг захотелось вас видеть, — отвечал он, — вот я и пришел». Спрашивается, какую же роль играет тут воображение?

Подобно тому, как есть сомнамбулизм натуральный и сомнамбулизм вызванный, точно так же есть магнетизм намеренный и магнетизм невольный, что и объясняет естественную симпатию и антипатию.


Д-р Х.

Вальпарайзо


Все эти явления невозможно приписать случайностям. Они прямо доказывают обмен мыслями; доказывают, что иногда существуют как бы токи между сознаниями, душами, сердцами людей — токи, зависящие от причин еще неисследованных.

Вот еще примеры, не менее убедительные.

Профессор Сильвио Вентури, директор дома умалишенных в Джирифалько, писал от 18 сентября 1892 года:


IX. «В июле 1885 года я жил в Ночере. Однажды я отправился посетить своего брата в Поццуоли, отстоящем в трех часах пути по железной дороге.

Дома я оставил всех в добром здравии. Обыкновенно я проводил два дня в Поццуоли, иногда и больше. Прибыл я в два часа, и мы собрались сейчас же всем обществом кататься на лодке. Вдруг я остановился в задумчивости и, приняв энергичное решение, объявил, что намерен тотчас же вернуться в Ночеру. Ко мне пристали с расспросами, называли чудаком, да и сам я понимал все сумасбродство моего решения, но что делать! Я испытывал непреодолимое желание вернуться домой.

Увидав мое упорное сопротивление, меня наконец отпустили. Я нанял тележку, запряженную тощей лошаденкой, и мы поплелись шагом. Боясь пропустить последний поезд, отходивший в семь часов, я стал понукать возницу, но жалкая кляча не могла пуститься рысью. Наконец, мы вылезли и, к счастью, нашли другой экипаж, чтобы поспеть к поезду.

Приехав домой, я остолбенел, застав у себя четверых врачей: Вентру, Канджеру, Рачиоли и городского. Они суетились вокруг постели моей дорогой дочурки, с которой сделался круп и которая находилась в смертельной опасности. Она заболела как раз в тот момент, когда меня настойчиво потянуло домой. И я имел радость способствовать ее спасению. Жена моя перед моим приездом все время с тоской мысленно звала меня».

Разве все эти многочисленные факты не указывают на существование психических токов между живущими? Эти свидетельства имеют громадную важность для тех вопросов, которые мы стремимся выяснить, а именно, относящихся к необычным свойствам и способностям души человеческой.


Доктор Эме Гинар, хирург в одном из парижских госпиталей, живущий на улице Ренн, приводит следующий факт:


X. «Обычно я лечу свои зубы у одного дантиста из моих товарищей, в квартале Оперы; но так как у него большая практика, а мне некогда подолгу ждать у него в приемной, то я на этот раз решил обратиться к другому дантисту, Марсиалю Лагранжу.

Нарочно привожу эти подробности, чтобы показать, что я не поддерживал отношений с этим врачом и всего раз только видел его в начале года.

Однажды в сентябре в два часа ночи я вдруг проснулся от сильной зубной боли и уже не мог сомкнуть глаз. Я страдал настолько сильно, что это мешало мне спать, но не настолько, чтобы не быть в состоянии думать о своих привычных занятиях. Как раз в то время я писал статью о хирургическом лечении рака, и вот теперь всю эту бессонную ночь я продумал над планом моей последней главы. По временам моя умственная работа прерывалась припадком зубной боли, и тогда я решал, что завтра же пойду к Лагранжу удалить больной зуб.

Особенно подчеркиваю этот пункт: во время долгой бессонницы мои помыслы были сосредоточены исключительно на двух предметах — на моей статье о лечении рака желудка операционным путем и на упомянутом дантисте.

В десять часов утра прихожу в приемную зубного врача; увидав меня, Марсиаль Лагранж, не задумавшись, восклицает:

— Скажите, как это странно! Вы всю ночь снились мне!

Я отвечал шуткой:

— Надеюсь, по крайней мере, что ваш сон не был неприятен, хотя я в нем замешан?

— Наоборот, — воскликнул тот, — это был ужасный кошмар: я будто бы страдал от рака желудка и мучился мыслью, что вы вскроете мне живот для извлечения опухоли.

Марсиаль Лагранж положительно не мог знать, что в эту ночь я изучал именно этот предмет; у нас даже не было общих знакомых. Прибавлю, что это мужчина лет сорока пяти, невропат, очень впечатлительный.

Вот факт во всей его простоте, и не какая-нибудь сказка, раз уж я сам играл в нем определенную роль. Простое ли это совпадение? Мне это представляется невероятным. Не есть ли это, вернее всего, случай в духе телепатических явлений? Что замечательно здесь — это моя бессонница и невольное влияние, оказанное на сознание дантиста во время его сна.

Издавна сложилась такая поговорка: когда мысли людей усиленно заняты кем-нибудь отсутствующим, про него обычно в шутку говорят: «У него, должно быть, в ушах звенит». Может быть, эта поговорка основана на телепатических явлениях вроде моего случая?»


Такие наблюдения делаются не со вчерашнего дня. Вот, например, опыт, рассказанный моим покойным другом, д-ром Макарио в его интересной книге «О сне».


XI. Однажды вечером д-р Гронье, усыпив с помощью магнетизма одну истеричную женщину, попросил у ее мужа позволения проделать над ней следующий опыт: не сказав ей ни слова, он мысленно посадил ее на корабль, отплывающий в море. Больная оставалась спокойной, пока на море царил штиль; но скоро магнетизер поднял, опять-таки мысленно, сильнейшую бурю. Больная начала кричать и цепляться за окружающие предметы; ее голос, слезы, выражение лица указывали на страшный испуг. Тогда магнетизер, все так же мысленно, усмирил бушующие волны, и спокойствие водворилось в воображении сомнамбулы, хотя у нее остались затрудненное дыхание и нервная дрожь во всех членах. «Никогда не берите меня больше в море, — сказала она, — мне слишком страшно делается. А еще этот негодный капитан не хотел пустить нас на палубу!» Это восклицание поразило нас тем более, — говорит д-р Гронье, — что мы ни единым словом не обмолвились ей насчет свойства опыта, который я намеревался над нею проделать.


Тот же д-р Макарио передает следующие факты.


XII. В одной общине окрестностей Парижа продавался с торгов участок земли. Никто, однако, не хотел покупать его, хотя цена была назначена очень низкая, потому что участок этот был арестован за долги у старика Г., слывшего среди крестьян за опасного колдуна. После долгого колебания один крестьянин, Л., соблазнившись дешевизной, пошел на риск и сделался собственником участка.

На другое же утро новый владелец, взяв заступ и весело напевая, отправляется на купленное поле, как вдруг зловещий предмет привлек его внимание — деревянный крест, а на нем записочка со словами: «Попробуй только тронуть эту землю заступом, тебя каждую ночь будет мучить привидение». Крестьянин повалил крест и принялся копать, но ему не работалось; невольно он все время думал о привидении. С этой мыслью он вернулся домой, лег в постель, но не мог заснуть: нервы его были сильно возбуждены.

В полночь он увидел высокую белую фигуру, бродившую по его комнате; фигура подходила к нему и шептала: «Отдай мне мое поле».

Привидение стало появляться в его доме каждую ночь. Крестьянин расхворался не на шутку. Врачу, расспрашивавшему его о причине болезни, он рассказал о своем видении, прибавив, что старик Г. околдовал его. Врач призвал этого человека и в присутствии мэра общины подверг его допросу. Колдун сознался, что каждую ночь бродит у себя дома закутанный в белую простыню с целью напугать покупщика его бывшего поля. Ему пригрозили арестом, если он будет продолжать свои проделки; тогда он прекратил свои колдовские воздействия, и страшные видения у крестьянина прекратились, он выздоровел. Каким образом, спрашивается, этот колдун, расхаживая у себя дома, мог пугать крестьянина, жившего от него на расстоянии километра?

Мы не станем объяснять этого явления, скажем только, что оно имеет много прецедентов и опирается на неоспоримый авторитет знаменитого д-ра Рекамье.


XIII. Г. Рекамье ехал из Бордо и проезжал в почтовой карете через одно селение. У его экипажа сломалось одно из колес; побежали к кузнецу, жившему неподалеку. Но тот лежал больной, и, пока ходили за другим кузнецом, Рекамье стал расспрашивать, что с ним такое? Кузнец отвечал, что болезнь его происходит от бессонницы. Он, дескать, не может заснуть, потому что котельщик, живший на другом конце села, за которого он отказался выдать свою дочь, из мести мешает ему спать, колотя всю ночь по своим котлам.

Доктор отправился к котельщику и спросил его без предисловий:

— Зачем ты колотишь ночью в котел?

— Чтобы не давать спать Николаю.

— Как может Николай тебя слышать, ведь он живет в полуверсте отсюда?

— Ого! — проговорил мужик, хитро улыбаясь, — мы знаем, что он слышит!

Доктор упросил котельщика, чтобы он прекратил свои проделки, грозя преследовать его судом, если больной умрет. В следующую ночь кузнец проспал спокойно и через несколько дней мог опять приняться за работу.

Д-р Рекамье приписывает этот случай могуществу воли; мы еще не вполне сознаем, на что она способна; но это чутьем угадал простой, необразованный мужик. Явление это, однако, не покажется необычайным для тех, кто знаком с магнетизмом.


Генерал Нуазе, один из самых серьезных и основательных авторов, писавших о магнетизме, рассказывает следующий случай:


«Приблизительно в 1842 году я был однажды приглашен к товарищу на вечер, где должны были выставить на показ все чудеса сомнамбулизма. Это — первый раз, что мне случилось присутствовать на такого рода зрелище, довольно, впрочем, обыкновенном в парижских салонах.

Я застал там человек сорок гостей, нескольких приверженцев, более или менее экзальтированных, и много скептиков, в числе которых был и сам хозяин. Признаться, я не ожидал от сеанса ничего хорошего, и, действительно, все опыты видения на расстоянии, чтение запечатанных писем, словом, все диковинки оказались крайне неудачными. Беседуя в группе гостей, я заметил хозяину дома, что вовсе не такими представлениями можно убедиться в реальности подобных явлений; что если бы даже опыты удались, и в этом случае любой в таком многочисленном обществе малознакомых людей может заподозрить кумовство, сообщничество; но чтобы хорошенько наблюдать опыты, надо проделывать их в тесном кругу, рассматривать со всех сторон и повторять их часто.

Один из собеседников подтвердил справедливость моего мнения, сказав, что знает замечательную сомнамбулу, и предложил нам испытать ее в присутствии хозяина дома и еще одного друга. Мы согласились и назначили день. Я явился к моему приятелю раньше магнетизера и сомнамбулы и от него узнал, что в числе ее необыкновенных свойств она обладает, между прочим, способностью узнавать, что делал какой-либо человек в названный ей день. Случайно вышло, что именно этот день я провел не совсем обыденно. Я посетил склады Отеля Инвалидов с герцогом Монпасье и показывал ему рельефные планы крепостей. Ввиду этого я предложил, чтобы сомнамбула сделала опыт именно надо мной, и мои приятели согласились.

Когда сомнамбулу усыпили, я немедленно вошел с нею в общение и спросил ее, что я делал сегодня.

После нескольких деталей, довольно незначительных, касающихся моего времяпровождения, я осведомился о том, что я делал после завтрака. Она отвечала безо всяких колебаний: «Ездили в Тюльери», что могло означать и простую прогулку в Тюльерский сад. Я спросил, как я туда вошел, и она опять-таки с уверенностью отвечала: «В подъезд, с набережной, у Королевского моста». — «А потом?» — «Вы вошли во дворец». — «По какой лестнице?» — «Не по главной, а по той, что в углу». Тут она немного запуталась в лестницах и коридорах. Действительно, их там множество. Наконец она «ввела» меня в большой зал, где было много офицеров: это была приемная на нижнем этаже. «Там вам пришлось немного подождать, — сказала она. — Затем к вам вышел высокий молодой человек». — «Кто он такой?» — «Я его не знаю». — «Подумайте хорошенько». — «Ах, это королевский сын». — «Который?» — «Не знаю». — «Но ведь это не трудно угадать: их только двое в Париже — герцог Немурский и герцог Монпасье; это был герцог Немурский?» — «Я его не знаю». Тогда я сообщил ей, что это был герцог Монпасье. «А потом?» — «Потом вы сели в экипаж». — «Один?» — «Нет, с принцем». — «Как я сидел?» — «На главном месте, налево». — «Были мы одни в экипаже?» — «Нет, на скамеечке сидел еще какой-то толстый господин». — «Кто он такой?» — «Я его не знаю». — «Подумайте». Подумав, она заявила: «Это был король!» — «Как! — возразил я, — король на скамеечке, тогда как я сидел на переднем месте? Это нелепо». — «Я не знаю этого господина». Я сказал ей, что это был адъютант принца. «Куда же мы поехали?» — «Вы ехали вдоль реки». — «А потом?» — «Вошли в большой замок». — «Какой замок?» — «Я не знаю, перед ним большие деревья». — «Посмотрите хорошенько, вы должны его знать!» — «Нет, не знаю». Я оставляю этот вопрос и велю ей продолжать. «Вы были в большом зале». Затем она дает описание зала, где она видит звезды на белом фоне. «Там были большие столы». — «А на столах?» — «Что-то такое невысокое и не совсем плоское». Очевидно, она никогда не видела рельефных планов. — «Что же мы делали?» — «Вы объясняли, встав на стул, указывали палочкой». Эта замечательная подробность была вполне точной. Наконец, после некоторой проволочки она «заставляет» нас сесть в экипажи и ехать. Тогда я говорю ей: «Оглянитесь-ка назад, вы должны узнать то место, где мы были». — «Ах да! — восклицает она, удивленная и слегка сконфуженная, — ведь это здание Инвалидов».

В заключение она прибавила, что принц завез меня домой.

Так и было на самом деле.

Как ни освоился я с явлениями сомнамбулизма, однако опыт этот сильно поразил мое воображение, и я могу приписать это ясновидение сомнамбулы лишь способности ее читать в моих помыслах, или во впечатлениях, еще сохранившихся в моем сознании».

Множество общих наблюдений служит доказательством того, что мысли, а в особенности, мнения магнетизеров, усваиваются сомнамбулами.


Замечено, например, что все сомнамбулы, усыпляемые одним и тем же лицом, имеют одинаковый взгляд на магнетизм, а именно взгляд, принадлежащий и магнетизеру. Так, например, когда магнетизер, убежденный в существовании магнетического тока, спрашивает сомнамбулу, чувствует ли она действие этого тока, то последняя отвечает, что чувствует, и, кроме того, уверяет, что видит магнетизера окруженным светозарной атмосферой (очевидно, речь идет о видении ауры. — Прим. ред.), то сияющей, то лазурной и т. п. Наоборот, сомнамбулы, усыпляемые лицами, не допускающими никакого особенного тока, уверяют, что не существует магнетического тока; те субъекты, которые усыпляются людьми суеверными, видят демонов, ангелов, вступающих с ними в общение, делающих разоблачения и сообщающих им разные тайны.

Сомнамбулы, наблюдаемые Стокгольмским Сведенборговским обществом, были убеждены, что их вдохновляют духи, выходцы с того света, некоторое время обитавшие в телах людских. Эти выходцы сообщали вести из ада и рая и повторяли разные сказки, приводившие их слушателей в священный восторг. Католики, верующие в чистилище, видят в своем трансе души, которые требуют заупокойных месс и молебнов и беседуют с ними посредством магнетизма и спиритизма. Протестанты же никогда не видят ничего подобного.

Итак, не может быть сомнения насчет передачи мыслей и, в особенности, наиболее выдающихся мнений магнетизеров. Но странно то, что эти магнетизеры, с самого начала наблюдений над искусственным сомнамбулизмом знавшие, какое влияние оказывает их воля на сомнамбул, так долго не могли додуматься до феномена внушения мыслей: неведение, в котором пребывали многие из них на этот счет, является одной из причин, которые увлекали их в преувеличения и заблуждения. Оказывая безграничное доверие своим сомнамбулам, они расспрашивали их относительно всех мировоззренческих представлений, которые были им созвучны, и так как ответы сомнамбул всегда были сочувственны этим представлениям, то самые нелепые мнения обращались для магнетизеров в непреложные истины, и это все более и более удаляло их от пути правды.

Симпатия признавалась людьми во все времена. Однако это слово все еще лишено смысла для тех, кто не верит во взаимное таинственное влияние, которое два существа могут оказывать друг на друга. Мало найдется людей на свете, которые хоть раз в жизни не испытали бы влияния симпатии и духовного сродства. В этом также проявляется передача мыслей, гармоническое общение между умами и душами людей. Психический мир столь же реален, как и мир физический. Но только до сих пор его меньше изучали.

Быть может, мы находимся по отношению к проявлениям психической силы в положении низших животных, не одаренных развитыми чувствами. Но что мешает допустить, что эта сила, подобно всем другим, действует на расстоянии? Самым недопустимым, самым странным было бы то, что эта сила, если она существует, неспособна действовать на расстоянии. Это был бы парадокс, единственный в своем роде.

Мы уже сто раз повторяли, что было бы странным предубеждением, если не сказать — глубоким невежеством — предполагать, будто вокруг нас существуют лишь те движения, которые мы в состоянии ощущать. Чувства наши, очевидно, очень грубы, если сравнить сумму того, что они передают нам, с вероятной суммой того, что они не в состоянии воспринять. Нам известно, что есть цвета, звуки, электрические токи, магнетические притяжения и отталкивания, которые, безусловно, ускользают от нас, но существование которых мы, однако, можем уловить при помощи тонких аппаратов. Не имеем ли мы права, в силу настоящих данных науки, считать все окружающие нас тела находящимися в бесконечных и непрерывных взаимоотношениях между собою при помощи всех способов энергии? А сами мы разве не погружены в запутанную и густую сеть взаимодействия теплородных, электрических, притягательных влияний, оказываемых каждым телом на окружающие тела, не говоря уже о влиянии тех сил, природу которых мы еще не понимаем?

Но эволюция организмов идет своим ходом, и, без сомнения, иные организмы уже начинают подвергаться влиянию некоторых волн, блуждающих среди вихря различных действий и реакций, для нас нечувствительных.

Замечательные факты воздействия на расстоянии и ясновидения у субъектов загипнотизированных, то есть подвергнутых ради опыта нарушению равновесия в организме (причем чувствительность известных частей нервной системы увеличивается в ущерб другим частям), должны указывать нам на значение и свойство явлений телепатии. Они, по всей вероятности, и служат мостом между современной позитивной наукой и тем, чем может быть наука будущего.

На основании всего предыдущего можно сделать вывод о том, что возможность телепатического общения между сознаниями двух субъектов (при специальных условиях, конечно) является несомненной. Мозг есть центр лучеиспускания. Говорится иногда, что «известные мысли носятся в воздухе». Эта метафора, в сущности, весьма реальна.

Многие ученые пробовали делать точные опыты над передачей мыслей.

В специальных сочинениях можно найти опыты, произведенные Рише, Герикуром, Гутри, Лоджем, Смоллем, Дебо, Пикерингом и другими; в них приведены примеры угадывания цифр, воспроизведения рисунков в достаточном количестве, чтобы доказать действительность существования передачи мыслей. Например, у Рише из 2997 опытов получилось 789 удачных, тогда как цифра вероятности должна была бы дать только 758. Марилье в 17 сериях опытов, достигающих общего числа 17653, получил 4760 успешных, что превосходит на 547 цифру вероятности. В 1886 году девицы Вингфильд из 400 опытов добились в 27 полного успеха, тогда как цифра вероятности равнялась бы всего 4. Не будучи окончательными, эти опыты имеют большое значение. Я знаю, что игра во внушение практикуется и в салонах, и на сеансах фокусников, и что бывают очень ловкие фокусы. Я не раз с удовольствием присутствовал на сеансах братьев Изола, Казнева и их соревнователей. Но в данном случае речь идет о строго научных опытах, где экспериментаторы никого не обманывали.

Приведу, например, следующий опыт. Мой ученый друг и коллега, Эмиль Дебо, автор популярных и высокочтимых сочинений, производил, между прочим, следующие любопытные опыты, которые сам излагал.


XIV. 23 мая 1891 года я усадил в темный угол гостиной господина Г., адъюнкт-профессора физических наук, совершенно незнакомого с опытами такого рода. Было девять часов вечера. У Г. были завязаны глаза и лицо повернуто к стене.


Первый опыт

Бесшумно и помимо ведома господина Г. я беру предмет и держу его на полном свету. Я сосредотачиваю на нем свой взгляд и желаю, чтобы Г. видел этот предмет.

По прошествии четырех с половиной минут Г. заявляет, что видит металлический кружок.

В действительности это была серебряная кофейная ложечка, ручка которой пряталась в моем рукаве.


Второй опыт

Г. видит блестящий четырехугольник. Я держал серебряную табакерку.


Третий опыт

Г. видит треугольник.

Я начертил на картоне треугольник.


Четвертый опыт

Г. видит квадрат со светлыми ребрами и блестящими бисеринками, причем замечает то всего две, то несколько бисеринок.

Я держал в руках предмет, присутствия которого у меня нельзя было даже заподозрить, — это была большая белая игральная кость: свет ярко выделял ее грани и придавал черным точкам вид бисеринок.


Пятый опыт

Г. видит предмет прозрачный, со светлыми гранями и овальным дном. У меня в руках была хрустальная граненая пивная кружка с овальным дном.


Вот пять опытов (произведенных при самых благоприятных условиях добросовестности и тщательного наблюдения), опытов, которые могут считаться вполне удавшимися.


Точно так же интересны опыты, произведенные А.Шмоллем, одним из основателей Астрономического общества Франции.

XV. Он производил опыты с несколькими лицами, а те, в свою очередь, делали опыты между собой. Задача состояла в том, чтобы угадать и нарисовать предмет, о котором думает автор опыта и который он сам рисует помимо ведома угадывающего; тот находится в той же комнате и сидит, повернувшись спиной к столу и с завязанными глазами. Продолжительность опыта равнялась в среднем 13-ти минутам. Из 121 опыта 30 не удались, 22 оказались вполне успешными, 69 дали ответы более или менее приблизительные.


Все эти исследования доказывают, что ум может видеть и угадывать и без содействия материальных средств.

Эта теория психических токов, способных передавать на расстоянии другому мозгу определенные впечатления, объясняет великое множество явлений, наблюдаемых в жизни, но оставшихся до сих пор неразъясненными.

Например, в театре, на концерте вы видите пятьдесят, сто женщин, более или менее внимательных. Устремите настойчиво ваш взгляд и вашу мысль на любую из них, и не пройдет нескольких минут, как она непременно обернется и взглянет на вас. Такое совпадение объясняют случайностью. Пожалуй, иногда это верно, но далеко не всегда. Другое явление: вы состоите в переписке с симпатичным вам лицом; нередко ваши письма скрещиваются, потому что вы подумали одновременно друг о друге с одинаковым намерением. Вы сидите за столом, беседуете, ставите вопрос, делаете замечание. «Я только что хотела сказать то же самое», — говорит вам жена ваша, или мать, или сестра, которым в тот же момент пришла в голову та же мысль.

Вы идете по улице и думаете: «Только бы мне не встретиться с таким-то!» И что же! Минуту спустя он-то как раз и попадается вам навстречу. Вы говорите о ком-нибудь — вдруг он появляется перед вами. Отсюда поговорка: «Когда говорят о волке…» Мы перечислили сейчас много примеров. До сих пор приписывали все эти совпадения случайности — объяснение простое, мещанское, банальное, избавляющее от всяких исканий.

Бывают случаи чтения мыслей, не зависящие от намеренного мысленного внушения. Читатели, вероятно, уже заметили несколько таких случаев в этой главе.

Вот очень любопытный пример, зафиксированный в 1894 году д-ром Кентаром при наблюдении за одним ребенком и сообщенный им в медицинское общество Анжера.


XVI. Людовик X.- ребенок около семи лет, живой, веселый, крепкий, обладающий превосходным здоровьем. Он вполне свободен от всяких нервных заболеваний. Родители его также не представляют ничего подозрительного с точки зрения невропатологии. Это люди уравновешенные, спокойные.

С пяти лет этот ребенок, по-видимому, пошел по стопам знаменитого Иноди (ребенок, обладавший феноменальными способностями к счету. — Прим. ред). Мать его, собиравшаяся учить его таблице умножения, была поражена, убедившись, что он уже знает таблицу лучше ее самой. Скоро малютка, увлекшись этим занятием, стал делать устно умножения с огромным множителем. В настоящее время стоит ему прочесть какую-нибудь задачу из сборника, как он немедленно сообщает решение.

Отец ребенка, поглощенный другими заботами, сначала почти не обращал внимания на подвиги своего сына. В конце концов, он, однако, принял их к сведению и, как человек наблюдательный, не замедлил убедиться в следующем: 1) ребенок слушал невнимательно, а иногда и вовсе не слушал, когда ему читали задачи; 2) мать, присутствиe которой являлось непременным условием, всегда должна была иметь перед глазами или в уме требуемое решение. Из этого отец вывел заключение, что ребенок не сам вычисляет, а угадывает решения или, вернее, практикует над своей матерью чтение мыслей. В этом отец ребенка и решил убедиться окончательно. Он попросил свою жену открыть наугад лексикон и спросить сына, на какую страницу она смотрит. Сын отвечал не задумываясь: «На страницу 456». Это оказалось верным. Десять раз повторяли опыт, и десять раз получался удовлетворительный результат.

И вот мальчуган из математика превращается в колдуна или угадчика. Но его замечательная способность «двойного зрения» практикуется не только на одних цифрах. Стоит г-же X. отметить ногтем какое-нибудь слово в книге, и ребенок на соответствующий вопрос непременно скажет подчеркнутое слово. Напишут какую-нибудь фразу на бумажке: стоит матери бросить на нее взгляд, и ребенок отрапортует ее слово в слово, как будто и не подозревая, что он проделывает удивительный фокус.

Но главное торжество ребенка происходило в салонных играх. Он угадывает одну за другой все задуманные карты. Он указывает на предметы, спрятанные без его ведома. Особенно курьезно наблюдать его, когда требуется переводить с иностранных языков. Можно подумать, что он прекрасно изучил английский, испанский, греческий языки. Словом, это какое-то маленькое чудо!

Как видите, надо установить кое-какие различия в предмете данных исследований. Чтение мыслей происходит помимо внушения. Явления внушения происходят путем проникновения мысли экспериментатора в мозг другого субъекта. Итак, для того, чтобы существовало внушение в данном случае, надо было бы констатировать у матери известное психическое сосредоточение, известную степень желания, необходимого для успеха опыта. А между тем чтение ее мыслей происходит чаще всего помимо ее воли. Это оборотная сторона медали. Когда ребенку настала пора серьезно учиться грамоте, мать его, взявшаяся за это дело, заметила с огорчением, что под ее руководством сын не делает никаких успехов. Все угадывая, он не развивал ни сообразительности, ни памяти.

В то время, когда я изучал с большим вниманием эти явления передачи мыслей, я получил от одного читателя «Анналов» письмо, которое как раз подтверждает предыдущие размышления.


XVII. Позвольте усердному вашему читателю довести до вашего сведения один интересный факт телепатии.

В декабре 1898 года я лечил одну старушку, находившуюся в последнем периоде скоротечной болезни; она слабела день ото дня, оставаясь, однако, в полной памяти. Накануне ее смерти случился следующий эпизод: утром я посетил больную, она рассуждала вполне здраво, и ее умственные способности нимало не помутились. Около 11 часов я встретил одного знакомого, и тот, между прочим, говорит мне:

— Я ищу квартиру к весне. Не можете ли вы подать мне совет или указание?

— Вряд ли, — отвечал я, — Вы, как строитель, более сведущи на этот счет, чем я.

В эту минуту мы были абсолютно одни, и никто не мог нас подслушать.

— Дело в том, — прибавил мой знакомый, — что дом, где живет г-жа П. (моя больная), мне очень нравится. Каково ваше мнение о ее состоянии? Говорят, она очень плоха. Долго ли она еще протянет?

— Кто знает, — отвечал я уклончиво. — Во всяком случае, у нее контракт, который перейдет к ее наследникам в случае ее смерти.

— Все равно, я погожу еще несколько дней, потом повидаюсь с домохозяином.

На этом наш разговор и окончился. Вечером, когда я пришел навестить больную, сиделка доложила мне:

— Доктор, наша больная бредит или, по крайней мере, бредила, примерно около полудня. Она спрашивала меня, не приходил ли кто снимать ее дом. «У меня контракт, — говорила она, — чего это ко мне пристают?»

— И это все?

— Я больше ничего не могла понять, — прибавила сиделка.

Никто из домашних не подозревал о планах моего приятеля; следовательно, больная не могла узнать о них извне.

Я так и остался в убеждении, что г-жа П. восприняла наш утренний разговор исключительно путем телепатического действия. Она начала «бредить» как раз в этот самый час. Больше с ней не было никаких подобных явлений.

Она умерла на другой день вечером, прежде чем кто-нибудь успел узнать о планах моего приятеля.


Д-р Z.


Кромвель Варлей, знаменитый электротехник, устроитель трансатлантического кабеля между Англией и Соединенными Штатами, рассказывает следующий факт передачи мыслей.

XVIII. «Во время опытов над фаянсом я наглотался паров фторной кислоты и нажил себе спазмы в гортани. Болезнь оказалась серьезной, и я нередко просыпался от судорожных схваток в горле. Мне посоветовали иметь всегда под рукой серный эфир, чтобы вдыхать его и этим доставлять себе быстрое облегчение. Я прибегал к этому средству 7–8 раз, но запах этого снадобья был мне неприятен, и я решил пользоваться хлороформом. Я ставил эту жидкость у своей постели и, когда ощущал потребность, нагибался над столиком в таком положении, чтобы можно было, когда наступит нечувствительность, откинуться на спину, отбросив губку. Однажды я упал навзничь, причем губка осталась прижатой ко рту. В это время жена моя, кормившая больного ребенка, находилась наверху в комнате над моей спальней. По прошествии нескольких минут я пришел в сознание, ясно увидел жену свою наверху и себя самого лежащим на спине с губкой у рта и в полной невозможности пошевелиться. Усилием воли я старался мысленно внушить жене, что я подвергаюсь опасности. Она вдруг вскочила в сильной тревоге, прибежала вниз, сняла губку, и я был спасен».


Все эти многочисленные наблюдения доказывают самым несомненным образом реальность психического воздействия одного духа на другой. Иной раз эта психическая передача доходит до того, что производит ощущения физические, материальные.

Вот, например, интересный случай, заимствованный из книги "О телепатических галлюцинациях". Он рассказан г-жой Северн, женой известного художника.


XIX. Я проснулась внезапно, пишет она, точно от сильного удара в верхнюю губу. Совершенно ясно я почувствовала, как будто у меня рассечена губа и будто из нее льется кровь. Поднявшись на постели, я схватила носовой платок, свернула его комочком и приложила к раненому месту. Но, к удивлению своему, я убедилась, что нет никаких следов крови. Тогда только я сообразила, что ничем не могла ушибиться, потому что я лежала в постели и спала глубоким сном. Итак, я подумала, что мне просто приснилось. Однако, взглянув на часы, заметила, что было семь часов и что моего мужа не оказалось в комнате. Из этого я заключила, что он отправился на утреннюю прогулку по озеру.

Затем я опять уснула. К завтраку муж немного запоздал, и я заметила, что, придя, он сел немного поодаль и время от времени подносит платок к губам.

— Артур, что с тобой? — спросила я и прибавила с беспокойством. — Я знаю, что ты ранен, но как я это узнала, расскажу тебе потом.

— Да, это правда, — отвечал он, — Сейчас я ехал в лодке, вдруг налетел шквал, и румпель с силой ударил меня по верхней губе; было довольно сильное кровотечение и до сих пор я не могу унять кровь.

— Можешь ты припомнить, в котором именно часу это с тобой приключилось?

— Приблизительно часов в семь.

Тогда я, в свою очередь, рассказала ему об испытанном впечатлении. Он был поражен, как и все присутствовавшие за завтраком. Случилось это в Брантвуде три года назад.


Жанна Северн


На некоторые обращенные к ней вопросы г-жа Северн отвечает:

— Безусловно верно, что я не спала, потому что прикладывала платок к губам, думая «увидеть кровь». И была очень удивлена, что крови нет. Вскоре я опять уснула, но час спустя, вставая, я продолжала ощущать довольно сильное впечатление и, одеваясь, даже смотрела на свою губу в зеркале — нет ли на ней какого-нибудь следа.

Мы могли бы привести подобных примеров бесконечное множество. Нам кажется, однако, что наши читатели уже могли вполне убедиться в несомненной возможности передачи мыслей, впечатлений и ощущений.

Соотношение сил и их взаимодействие объясняют нам факты физических впечатлений вроде предыдущего.

Итак, мы допустим, как нечто доказанное, действие одной души на другую, передачу мыслей, внушение, хотя это оспаривается многими учеными, даже специалистами. Так, например, доктор Боттей утверждает, что мнимая передача мыслей, ясновидение не могут существовать, что это лишь фокусничество, эксплуатируемое магнетизерами. Нам кажется, однако, что фальшивые монеты не мешают существованию настоящих.

Многие ученые точно так же отрицают психическое действие, преимущественно в Англии; там сэр Виллиам Томсон (лорд Кельвин) и Тиндаль отличаются особо глубоким презрением к этого рода опытам и исследованиям. Французский астроном Лаплас обнаруживает более проницательный ум, высказывая такие мысли: «Странные явления, проистекающие из крайней чувствительности нервов у некоторых субъектов, породили различные мнения насчет существования новой силы, которую назвали животным магнетизмом; из того, что она появляется не часто, нельзя заключать, чтобы она вовсе не существовала. Мы так далеки от знания всех сил природы и их разнообразных проявлений и способов действия, что было бы неразумно отрицать существование явлений потому только, что они необъяснимы при настоящем положении наших познаний».

Над этими словами стоит задуматься тем, кто готов произнести слово «невозможно»; для других же, в особенности тех, кто пуще всего боится попасть в смешное положение, они подают благой совет: по крайней мере, быть осторожными в своей критике.

Доказано в физике, что эфир, эта невесомая жидкость, которая, как признано, наполняет пространство, проникает сквозь все тела, и что даже в самых плотных минералах атомы не соприкасаются, а, так сказать, плавают в эфире.

Эта жидкость передает в пространстве волнообразные колебания, производимые в ее среде светозарными вибрациями звезд; она же передает свет, теплоту, притяжение на громадные расстояния.

Что тут удивительного, что это вещество, проникая, как это и бывает на самом деле, сквозь наш мозг, передает на расстоянии различные токи и устанавливает настоящий обмен мыслями между разумными существами, между обитателями одного и того же мира и, быть может, даже сквозь пространство между землей и небом?

Нетрудно постигнуть, что в известных случаях при определенных условиях волнообразное движение, ток, более или менее сильный, устремляется из какой-нибудь точки мозга одного субъекта и проникает в мозг другого, сообщая ему внезапное возбуждение, которое выражается в определенных зрительных или слуховых образах. Нервы потрясаются тем или другим способом. В одном случае вам кажется, что вы видите, узнаете дорогое вам существо, от которого исходит этот толчок, в другом случае вы его слышите, или же мозговое возбуждение выражается в иллюзии шума, движения предметов. Но все эти впечатления происходят в уме данного лица, как в состоянии сна. Впрочем, в нормальном состоянии мы точно так же воспринимаем предметы лишь путем мозгового раздражения, скрыто совершающегося внутри черепа.

Действие одного существа на другое на расстоянии есть факт научный, столь же достоверный, как, например, существование Парижа, Наполеона, кислорода или Сириуса.

Если бы даже предпринятые нами в этом труде исследования остановились на этом и если бы они послужили лишь к тому, чтобы удостоверить этот факт, и тогда эти исследования имели бы важное значение и мы не пожалели бы о том, что предприняли их. Но они ведут еще к другим выводам, не менее смелым, не менее поразительным и не менее несомненным.

Таинственные науки учат, что человек состоит из трех частей: души, тела астрального и тела физического [Приводимая Фламмарионом интерпретация эзотерических учений о структуре человеческого существа не совсем верна. Согласно теософии, Агни Йоге и лежащим в их основе эзотерическим учениям Востока, человек имеет в своей структуре пять тел — физическое, эфирное, астральное, ментальное и зародыш огненного, — и два высших принципа: Буддхи и Атма, — Прим. ред.] и объясняют манифестации тем, что астральное тело умирающего отделяется и перемещается к тому лицу, которое подвергается впечатлению.

Такое объяснение кажется нам неудовлетворительным ввиду разнообразия производимых впечатлений. Одни получают уведомление о смерти явлением кошки, собаки, птицы, захлопыванием или скрипом окна, двери, стуками, шагами, явлениями призраков, требующих молитв. Все это, очевидно, личные впечатления, производимые телепатическими причинами, а вовсе не манифестации астрального тела, переносящегося на расстояние.

Иногда в науке признают за аксиому, что гипотеза должна все объяснить. Это заблуждение. Гипотеза может объяснить одни известные явления и не объяснить другие.

Точно так же и здесь. Но мы, тем не менее, признаем доказанным психическое действие одной души на другую без посредства чувств, хотя это действие и не все объясняет. Оно объясняет впечатления мозга, фиктивные представления. Но оно не объясняет реальных движений предметов.

Вот какая теория могла бы оправдать значительное число явлений, приведенных выше.

Некто, умирая, невольно или с намерением (это еще требует рассмотрения) производит в эфире движение, которое поражает мозг, вибрирующий с ним синхронически, и вызывает в этом мозгу, в области, где сходятся оптические и слуховые нервы, различные впечатления, зависящие от индивидуальной нервно-психической организации конкретного субъекта.

Например, ребенок, страстный любитель птиц, слышит птичий крик, который заставляет его искать эту птицу. На другой день узнают о смерти одного родственника.

Но нельзя претендовать на то, чтобы сразу понять, каким способом совершается эта передача. Гипотеза о сферических волнообразных колебаниях является самой рациональной; но ее недостаточно для истолкования всех явлений. В случаях магнетической передачи мысли, по-видимому, обнаруживается род стремительного выделения мысли, которое иной раз можно было бы сравнить с молчаливым зовом голоса. Между тем в зове, в восклицании, брошенном в определенном направлении, этот звук также передается путем сферических волн сквозь атмосферу, точно так же, как свет сквозь пространство. Не происходит ли более полного психического выделения, вроде внешнего проявления духовной силы, исходящей из существа, близкого к смерти, чтобы коснуться друга, к которому она направлена? Гипотеза очень вероятная. Так и кажется иногда, что «призрак», созданный подсознательным существом субъекта, причины явления, — увлек за собою некоторые материальные части организма. Выделение психических сил может превратиться в действия физические, электрические, механические. Совокупное действие сил, их постоянные превращения ясно доказаны современной наукой. Разве движение, теплота не превращаются ежедневно в электричество? Когда Кремье при расстреле дает об этом знать Кловису Гюгу стуками по столу, то очень может быть, что тут было не мозговое влияние, а совершенно реальные стуки. Эти действия могут быть не всегда фиктивными, субъективными. Впечатления, оказываемые на животных, фортепиано, самопроизвольно заигравшее, фарфоровый сервиз, полетевший на пол, коллективные ощущения — указывают на объективную реальность. Но мы думаем, что элементы задачи еще недостаточно изучены, чтобы дать право на окончательный вывод, тем более что очень часто умирающий вовсе и не мог думать о том лице, которое телепатическим путем узнает о его смерти.

Быть может, дух, сила, материя суть лишь различные проявления одной и той же сущности, неведомой для наших чувств. Быть может, существует иное начало, одновременно заключающее в себе и разум, и силу, и материю, обнимающее все существующее и все возможное, — первая и конечная причина всего, сила, проявления которой есть лишь различные формы движения. Заметим мимоходом, что если мысль более не должна быть с научной точки зрения рассматриваема как выделение материи, а как способ движения единого начала, то уже не логично утверждать уничтожение души после смерти организма.

Без сомнения, проявления умирающих не представляют собой общего факта, закона, природы, функции жизни или смерти; они являются, по-видимому, только исключением, без известной причины и без очевидного повода. Пропорция их меньше 1 на 1000 смертей. Эта пропорция все-таки дала бы около 50 манифестаций умирающих в одном только Париже. Атмосферное электричество тоже не часто проявляется в ударах молнии.

Не разум, не знание, не нравственные качества вызывают и обусловливают такие сообщения. В них не замечается никаких положительных законов. То же самое мы видим и в действиях молнии. Электрический удар поражает живое существо или какой-нибудь предмет в силу мгновенного отношения, и наука не отыскала тому причины.

Между тем различные психические наблюдения открывают нам порядок вещей, вполне достойный нашего внимания. Леверье часто выражал мне мысль, что самое важное, самое интересное в науке — это аномалии, исключения. Он испытал это при открытии Нептуна.

Можно сказать словами дю Преля, что пока возможен будет прогресс, всегда будут встречаться необъяснимые явления, и чем эти явления будут казаться нам невозможнее, тем более они будут толкать нас вперед к познанию загадки Вселенной.

Прибавим еще, что произошел разлад между научными мнениями культурных людей и их верованиями. Новое материалистическое учение оказалось слишком узким, чтобы вместить его стремления и чувствования. Настала пора возвыситься над материалистической точкой зрения и достигнуть понятий, которые позволили бы нам считать возможными эти тончайшие, неуловимые сношения одного духа с другим, эти сношения даже между вещами видимыми и невидимыми, идея которых вдохновляла во все времена искусство и литературу.

«Звезда звезде посылает свой свет; может быть, и душа шлет другой душе привет сквозь какую-нибудь тонкую, ей свойственную стихию?…» Влюбленные, народ, поэты, все, кто воодушевлен каким-нибудь великодушным чувством, во все века бессознательно отвечали на этот вопрос Теннисона. У некоторых, как у Гете, в известные часы страсти это тончайшее общение душ выступало с лучезарной ясностью. У других, как у Бэкона, такое же убеждение слагалось постепенно из мелких признаков посредством ежедневного наблюдения человека. Но только теперь мы узнали, что эти безмолвные токи действуют несомненно, что эти психические впечатления распространяются и сообщаются.

Мы говорим, что эта сила принадлежит к порядку психическому, а не к физическому, или физиологическому, или химическому, или механическому, потому что она порождает и передает идеи, помыслы и действует без посредства наших чувств, от души к душе, от разума к разуму.

Наша психическая сила, без сомнения, порождает колебания эфира, которые передаются вдаль, как все колебания эфира, и становятся чувствительными для мозга, звучащего в гармонии с нашим. Превращение психического действия в движение эфира, и обратно, может быть аналогичным с тем, какое наблюдается в телефоне, где приемная пластинка, одинаковая с пластинкой посылающей, восстановляет передаваемое звуковое движение не путем звука, а путем электричества.

Действие одной души на другую на расстоянии, особенно в таких важных случаях, как смерть, и, в частности, смерть внезапная, передача мыслей, внушение, сношения на расстоянии не менее естественны, как действие магнита на железо, притяжение луной моря, передача людского голоса электричеством, исследование химического состава звезды посредством анализа ее света, словом — как все диковинки современной науки. Но только психические сообщения принадлежат к высшему порядку явлений и могут навести нас на путь познания психической природы человека.

Постепенно наше исследование, вероятно, пояснит нам, что бывают видения реальные, существенные, объективные, представляющие собой как бы двойников живущих людей, а бывают и явления уже умерших.


Как бы то ни было, мы пришли к таким выводам:

1. Телепатия может и должна быть отныне включена в состав науки как непреложная истина.

2. Одно сознание способно воздействовать на другое без посредничества чувств.

3. Психическая сила действительно существует. Сущность ее пока остается неизвестной.


Глава седьмая

Мир сновидений

Бесконечное разнообразие снов — Физиология мозга — Психические сны: явления умирающих во время сна — Телепатия в сновидениях


Психические явления, о которых была речь выше, могут происходить во время сна так же, как и наяву. До сих пор сон и сновидения составляли предмет усердного изучения, но надо сознаться, что эти явления истолкованы еще далеко не полно. Сон не есть какое-нибудь исключительное состояние в нашей жизни; напротив, это — нормальная функция нашего органического бытия, в котором он, по времени, занимает средним числом целую треть. Человек, проживший 60 лет, проспал из них целых двадцать или около того. Часы, занятые сном (три тысячи в год!), без сомнения, суть часы отдыха, жизненного подкрепления, как для мозга, так и для всех членов; но это отнюдь не часы полного замирания. Наши умственные способности сохраняют свою деятельность с той только существенной разницей, что во сне они действуют «бессознательно», а не в силу нашей сознательной рассудочной логики, как в состоянии бодрствования.

Точно так же, как наяву человек постоянно то о том, то о другом думает, так и во сне ему постоянно что-нибудь снится. Сон есть подобие жизни. Те, у кого мозг работает энергично, у кого мысли мощны, имеют и сны тоже очень яркие и выразительные. Кто же размышляет туго, у того и сны слабые. Сколько мыслей, столько и снов, и все попытки классификации снов до сих пор ни к чему не приводили.

Сны не всегда можно припомнить. Чтобы схватить сон налету, надо, чтобы человек проснулся внезапно и устремил на увиденное во сне все свое внимание, — ничто не изглаживается так быстро, как воспоминание о сновидении. Многие говорят, что сны снятся только поутру, перед пробуждением, или вечером, как только заснешь. Но это заблуждение. Стоит проснуться или разбудить кого-нибудь в любой час ночи, чтобы удостовериться, что сны снятся всегда или почти всегда. Но их не всегда удается припомнить, точно так же нам не припомнить и трех четвертей всех мыслей, перебывавших в нашем мозгу в течение дня.

Вообще сны снятся о вещах, которыми занимаешься наяву, о лицах, которых знаешь. Однако бывают и странные исключения; очень часто мысли, более всего захватывающие нас в течение дня, не получают никакого отражения во время последующего сна.

Значит, мозговые клеточки, участвующие в этой работе ума, утомились и отдыхают, — иногда это большое счастье. С другой стороны, во сне время и пространство не существуют. События нескольких часов и даже нескольких дней могут развернуться в несколько секунд. Вы можете очутиться на много лет назад, в эпоху детства, с лицами, давно умершими, причем эти дальние воспоминания нисколько не ослаблены. Вы без малейшего удивления встречаетесь во сне с людьми прошлого столетия. Может также сниться о вещах, никогда не случавшихся и невозможных. Иной раз нелепые, фантастические образы, самые пестрые и несуразные, сочетаются между собой без малейшего правдоподобия, без малейшей логики.

Иные сны передаются даже по наследству.

Тысячи разнообразных причин влияют на сны, помимо самого рассудка: плохое пищеварение, затрудненное дыхание, неудобное положение тела, трение простыни, рубашки, чересчур тяжелое одеяло, простуда, какой-нибудь шум, свет, запах, голод, жажда, переполнение тканей, — все это влияет на сновидения.

По этому поводу напомним об одной галлюцинации, довольно частой. Это ощущение, как будто спящий проваливается в бездну, скользит в глубь пропасти. Эта галлюцинация обыкновенно случается вскоре после того, как заснешь, в ту минуту, когда размягчившиеся члены заставляют все тело, как мне кажется, сразу изменять центр тяжести.

Положение тела во время сна стремится к пассивному равновесию. Вся деятельность чувств мало-помалу притупляется, и забвение всего мира наступает постепенно, как будто душа медленно ретируется в самые дальние убежища. Веки смыкаются, и глаз засыпает первый. Осязание утрачивает свои свойства и засыпает вслед за тем. Обоняние замирает в свою очередь. Ухо остается настороже последним, как бдительный страж, готовый предостеречь человека в случае опасности, но вот и оно наконец засыпает. Тогда наступает полное усыпление, и открывается мир сновидений во всем своем бесконечном разнообразии.

Сны, как уже сказано, вызываются множеством причин.

Но было бы физиологической ошибкой предполагать, что элементы снов исключительно заимствуются из действительности. Мне, например (и я не один испытал это), часто снилось, будто я лечу по воздуху на небольшой высоте над какой-нибудь долиной или другим красивым ландшафтом; отчасти это приятное ощущение, испытанное во сне, было причиной, внушившей мне желание подняться на аэростате и предпринять воздухоплавательную экскурсию. Я должен, однако, сознаться, что в действительности ощущение поднятия на воздух на аэростате, как оно ни поразительно в смысле обширных панорам, открывающихся перед глазами, и торжественной тишины в лазурных высях, не сравнится с полетами, испытываемыми во сне: в лодке аэростата чувствуешь себя неподвижным, а это уже менее увлекательно.

Трудно вообще подыскать в явлениях органической жизни что-нибудь соответствующее ощущению полета в воздухе. С головокружением его, конечно, нельзя сопоставить — сравнение это неудачно.

Мне часто случалось также беседовать во сне с Наполеоном. Конечно, в детстве я слышал много рассказов о великом завоевателе от людей, видавших его, и ум мой мог получить от этого сильное впечатление; но отношение между причиной и следствием остается все-таки довольно отдаленным.

Я часто вижу во сне, будто я заключен в какую-то башню и вижу перед собой чудный зеленеющий луг. В чем причина такого сна?

Иногда мне снится, что я приговорен к смертной казни и мне остается жить всего два часа, час, полчаса, несколько минут. Не есть ли это какое-нибудь отдаленное воспоминание?

Вообще, при нормальных обстоятельствах, сны бывают так многочисленны, так разнообразны, так нескладны, что почти бесполезно доискиваться их причин вне скрытых ассоциаций идей в уме или образов, притаившихся в мозгу. Снятся разные вещи, точно так же, как думаешь о разных вещах и положениях, с той только разницей, что в бодрствующем состоянии у человека в мозгу копошатся мысли, а во сне ему представляется, как будто он в самом деле действует, переживает то, что гнездится в его мозгу. Мысли превращаются в наглядные поступки, а так как рассудок не участвует в этих бессознательных поступках, то получаются самые нелепые образы и ситуации, — совершенно просто, не возбуждая никакого удивления, точно так и надо.

Итак, во сне можно заметить три характерных фазиса. Между тем как в бодрствующем состоянии мысль остается мыслью, во сне она превращается в образ, потом в реальное существо или предмет.

Мы воплощаем свои идеи, мы приписываем во сне различным лицам мысли, слова, которые, в сущности, нам самим принадлежат.

«В одном из самых разумных, ясных, выразительных снов, какие мне когда-либо снились, — рассказывает А. Мори, — я поддерживал с каким-то собеседником спор о бессмертии души, и мы оба приводили противоположные аргументы; в сущности, возражения были те же, какие я наяву делал самому себе». Такое разделение, происходящее в мыслях и которое доктор Виган считает доказательством своего парадоксального учения «двойственности ума», в большинстве случаев есть только проявление нашей памяти. Мы помним, что можно сказать «за» и «против» в каком-нибудь вопросе и затем во сне эти противоположные мнения относим к двум различным личностям.

Громадное большинство сновидений может быть объяснено совершенно натурально напряжением и сосредоточением мысли на одном предмете во время сна.

Всякий, кто мало-мальски привык к умственному труду, скажем мы словами Макса Симона и Альфреда Мори, должен был заметить, что мозговая работа совершается иногда помимо нашего ведома, без вмешательства нашей воли. Это мы видим чуть ли не на каждом шагу.

Школьники, которым задан урок, предпочитают учить его вечером, на сон грядущий, утверждая, и очень основательно, что это им значительно помогает. На другое утро урок, выученный накануне, знается лучше и тверже. Нечто подобное замечается также и относительно самостоятельных трудов, литературных сочинений, научных задач. Например, если какое-нибудь затруднение останавливает ученого и он перестает думать об изучаемом предмете, то после нескольких дней отдыха ум в это время будет, так сказать, один завершать свое дело, и после этого человек с величайшей легкостью, как бы шутя одолеет препятствие, сперва казавшееся ему неприступным. Но следует заметить один факт, не лишенный значения, а именно, что очень часто в этих случаях бессознательной мозговой работы мыслям первоначально был дан импульс, известное направление, и что только после этого импульса продолжалась мозговая деятельность, в конце концов подвинувшая работу вперед.

Легко понять, что умственная работа, результат мозгового импульса, данного накануне и продолжающегося во сне, может породить сны, которые будут, так сказать, «образным выражением» задачи, преследуемой спящим, мысли, угнетавшей его.

Кондильяк рассказывает, что в то время, когда он составлял свой учебник и отрывался от занятий, чтобы предаться сну, то ему часто случалось по пробуждении находить целую главу законченной в его уме.

Вольтеру также приснилась однажды целая песня его «Генриады» в совершенно ином виде, чем она была написана им. Между прочим, существует рассказ об одном поразительном, знаменитом сне, где самая странная, самая фантастическая сцена сопровождала интеллектуальную работу спящего. Известный композитор Тартини однажды заснул после тщетных попыток окончить одну сонату; эта работа угнетала его и во сне. В тот момент, когда во сне он опять принялся за свою композицию и пришел в отчаяние от своего бессилия, ему вдруг явился черт и предложил докончить его сонату, с условием, чтобы он продал ему свою душу. Пораженный этим видением, Тартини принял предлагаемую сделку и тогда услышал совершенно отчетливо черта, исполняющего на скрипке окончание желаемой сонаты, и притом с редким искусством и гениальностью. Тартини просыпается в восторге, бросается к письменному столу и по памяти записывает пьесу, которую, очевидно, сам окончил во сне, думая, что слышит ее исполнение чертом.

Каким путем рождаются образы, подобные тем, что посетили во сне композитора Тартини? Каким путем возникают они? Это трудно сказать, и не потому, что вопрос является неразрешимым, а потому, что обычно в подобных случаях, как правило, какие-нибудь подробности, которые могли бы дать ключ к разъяснению сна, были пропущены самим рассказчиком, считавшим их неважными. Очень возможно, что этот образ черта, примешавшийся к интеллектуальной работе композитора, имел свое raison d'etre и свое объяснение в каких-нибудь мыслях, промелькнувших в уме композитора, в каком-нибудь художественном представлении, в рисунке или изображении духа зла, виденном им раньше.

Но это пункт второстепенный. Обратим еще раз внимание на то, каким образом зародился сон: мысль Тартини была поглощена музыкальной композицией, которую он писал; как часто бывает в умственном творчестве, идея не созрела, и вот сначала не получалось никакого результата; но во время сна, и невзирая на сон, начатая работа закончилась и дивная мелодия как бы вылилась струей из тайников мозга композитора.

Не будь этого напряжения, этого предыдущего усилия разума, не было бы и сновидения, — это несомненно; подобная мозговая работа всегда касается только тех специальных предметов, которые изучаются данным лицом, того искусства или науки, которым он предается со страстью.

Гратиолэ рассказывает следующий, довольно мрачный сон.

«Несколько лет назад, изучая со своим профессором Блэнвилем строение мозга, я препарировал довольно значительное число мозгов, человеческих и животных. Я тщательно снимал с них пленки и опускал в спирт. Таковы были условия, предшествовавшие сновидению, которое я намерен сообщить.

Однажды ночью мне приснилось, будто я извлек из головы свой собственный мозг. Я снял с него все оболочки и опустил в спирт, затем по прошествии некоторого времени опять вложил в свой череп. Но мне казалось, что от действия спирта мой мозг значительно съежился и уменьшился в объеме. Он уже не наполнял коробки черепа, а как будто болтался в ней; это ощущение так поразило меня, что я проснулся в ужасе, как от кошмара.

Вот действительно странная, нелепая игра воображения, но она не беспричинна. Действительно существует явное отношение между этим сном и предметами, в то время особенно поглощавшими мои помыслы. Очень вероятно, что в тот момент, когда я воображал, что препарирую чей-то чужой мозг, какая-нибудь причина заставила меня более ясно ощутить свою собственную голову. Я подумал одновременно о моей голове и о препарируемом мозге; эти две мысли слились, и отсюда логично и естественно вытек конец сновидения».

Физиолог Аберкромби приводит по поводу таких же исследований очень курьезный сон, явившийся также последствием озабоченности одной настойчивой мыслью.

«Один мой знакомый, — говорит он, — кассир в большом глазговском банке, однажды сидел в своей конторе, когда явился какой-то вкладчик, требуя уплаты шести фунтов стерлингов. В конторе дожидалось своей очереди много других лиц, пришедших раньше него, но он был так нетерпелив, так необуздан, и, в особенности, так невыносим своим заиканием, что дожидавшиеся попросили кассира удовлетворить его требование поскорее, чтобы избавиться от него. Кассир с неудовольствием исполнил эту просьбу и забыл отметить эту выдачу в шнуровой книге. В конце года, месяцев через 8–9, он никак не мог подвести своего баланса — все получался недочет в шесть фунтов. Несколько дней и ночей мой приятель искал, где причина дефицита, но никак не мог найти. Наконец однажды, утомившись тщетными розысками, он пришел домой и лег спать; ему приснилось, что он у себя в конторе, что к нему явился заика, и вот сразу все подробности сцены ожили в его памяти. Он проснулся с головой, полной этим сном, и с надеждой, что он наконец отыщет недочет.

В самом деле, просмотрев свои книги, он убедился, что эта сумма не была занесена своевременно в расход, и что она как раз соответствует недочету».

Как видите, этот сон разоблачил кассиру лишь то, что ему было уже раньше известно; но воля долго оставалась бессильной пробудить воспоминание, погребенное где-то в тайниках памяти. Между тем забота одолевала человека, ум его долго и сильно напрягался в одном и том же направлении. Кончилось тем, что среди этого усилия мысли, среди этой работы, сперва непроизводительной, мозговые клеточки, где сохранялся ряд образов, пришли в действие и в заключение составили отчетливое представление о случае, тщетно искомом во время ночной работы.

Многие сны, по-видимому, телепатические, в сущности, относятся к такому же порядку, и этим мы могли бы объяснить не один случай явления мертвых. Физические влияния и бессознательная переработка мыслей и образов, скрытых в мозгу, объясняют большинство сновидений. Нам важно было дать себе отчет в этом физиологическом процессе, чтобы судить научно о фактах, которые нам предстоит анализировать. Я получил на свой запрос множество рассказов о таких сновидениях, которые объясняются физиологически и которые мы здесь не станем приводить.

Но психические сны вне нас самих могут влиять на наш ум во время сна точно так же, как и в состоянии бодрствования. Психические явления, привиденные в главе III, наблюдались различными лицами наяву в совершенно нормальном состоянии, в полном обладании всеми интеллектуальными способностями. Туда мы не включили явлений, принадлежащих к области снов, потому что, по нашему мнению, эти явления — уже совершенно другого порядка и характера. Нам кажется, что на них менее можно полагаться, так как снов — неисчислимое множество, и если могут произойти совпадения, то в виде противовеса им являются еще более многочисленные случаи, когда никаких совпадений не бывает.

С другой стороны, сны всегда немного туманны и подвержены колебаниям памяти. Не думаю, однако, что было бы логичным оставлять их без внимания. Многие из этих видений во сне представляют для наблюдателя особенную важность и, без сомнения, могут открыть нам много интересного о свойствах и способностях человеческого духа.

В предыдущей главе мы старались доказать психическое действие одной души на другую; теперь мы вступаем в более сложный мир сновидений.

Выше приведен был интересный случай, связанный с состоянием сна. Молодая девушка в Париже увидела во сне свою мать, умиравшую в провинции и призывавшую ее проститься с ней. Бриер де Буамон относит этот сон к числу галлюцинаций, с оговоркой, однако, указывающей на психический характер данного явления.

Теперь я предложу читателю выборку из писем, полученных мной в ответ на мой запрос. Эти выдержки касаются видений и явлений умирающих во время сна. Они не менее интересны и убедительны, чем первые.


I. В ночь на 25 июля 1894 года мне приснился один молодой человек, таким, каким я знавала его в 1885 году. В свое время за него я должна была выйти замуж.

Потом, по разным причинам, я прекратила с ним всякие отношения, и свадьба не состоялась. С того времени я больше не виделась с ним (он жил в По, а я — в Париже), как вдруг в эту ночь 25 июля он предстал передо мной во сне таким, каким я знала его, — в мундире сержанта-майора. Он смотрел на меня печальными глазами и показывал пачку писем. Потом видение растаяло, как утренний туман, рассеянный солнечным лучом. Я проснулась в смущении и долго-долго все думала про этот сон, задаваясь вопросом, с чего это он вдруг приснился мне? Ведь я никогда не вспоминала об этом человеке, хотя сохранила к нему искреннюю дружбу.

В январе следующего года я узнала о его смерти, последовавшей как раз в ночь на 25 июля 1894 года. Последние его слова были посвящены мне.


Люси Абади

(В Рошфоре)


II. То было во время войны 1870–1871 года. Одна моя хорошая знакомая, жена офицера, находившаяся с ним в Меце, увидела во сне, будто отец мой, ее домашний доктор, которого она очень любила и глубоко уважала, подошел к ее постели и сказал ей: «Видите, я умер!»

Как только явилась возможность возобновить сношения с внешним миром, эта знакомая написала мне слезное письмо, умоляя меня поскорее сообщить ей, не случилось ли 18 сентября какого-нибудь несчастья в моей семье, и прибавив, что она страшно беспокоится насчет моего отца. И что же! Как раз 18 сентября в 5 часов утра отец мой скоропостижно скончался.

Когда я увиделся летом с этой дамой, она передала мне, что этот сон произвел на нее глубокое впечатление, тем более что незадолго перед тем ей снился такой же точно сон про другого ее знакомого, жившего в Меце. Она послала справиться о нем, и ей пришли сказать, что он умер.


Л. Бутор,

главный сборщик податей в Шартре


III. Мне было семь лет; отец мой жил в Париже, а я уже несколько лет находилась в Ниоре у родственников, взявшихся воспитывать меня. Однажды ночью мне приснился страшный сон. Я подымалась по крутой бесконечной лестнице и пришла в какую-то темную комнату; рядом была другая, слабо освещенная; я вхожу в эту вторую комнату и вижу там гроб на подставках; рядом горит восковая свеча.

Я испугалась и убежала; в первой комнате я вдруг почувствовала, что кто-то положил мне руку на плечо. Дрожа от страха, я обернулась и узнала отца, с которым не виделась уже два года. Он проговорил тихим, кротким голосом: «Не бойся, девочка, поцелуй меня».

На другой день мы получили телеграмму о смерти моего отца, последовавшей накануне вечером.


В.Бонифас,

начальница детского приюта в Этампе


IV. Жена моя видела образ своего брата в самый момент его кончины.

Мой шурин, учитель в Люксельском колледже, был болен чахоткой. Родители перевезли его для лечения в Страсбург и поместили в заведение диаконис. Недели три после этого моя жена имела ночью что-то вроде кошмара. В полусне она увидела брата своего лежащим и тесно сжатым в каменном гробу вроде древних римских саркофагов. Гроб все более и более суживался, стесняя дыхание ее брата. Он смотрел на нее печальным взором и молил о помощи. Затем он, видимо, покорился своей участи, как бы говоря: «Ты бессильна, все кончено!» Жена проснулась затем и взглянула на часы: было 3 часа 20 минут утра.

На другой день нас известили о смерти моего шурина. Час кончины точь-в-точь совпадал со сновидением его сестры.


А. С.

(В Люкселе)


V. Дядя мой служил сержантом во 2-м пехотном полку, когда была объявлена война 1870 года. Он участвовал в первых сражениях, попал в осажденный Мец, потом был взят в плен и увезен в Майнц, затем в Торгау, где и пробыл 9 месяцев.

В 1871 году, в воскресенье на Фоминой неделе один товарищ пригласил его отправиться в город, но дядя предпочел остаться в казармах, говоря, что он не расположен и сам не знает, чему приписать свое тоскливое настроение. Оставшись один, он бросился одетый на койку и немедленно заснул глубоким сном. Ему приснилось, что он — в родительском доме, и что его мать лежит в постели, больная, при смерти. Его тетки ухаживали за ней. Наконец, около трех часов, мать его скончалась. Тут дядя проснулся и убедился, что это только сон.

Когда товарищ его вернулся, он рассказал ему свой сон, прибавив: «Я уверен, что сегодня в три часа матушка умерла».

Тот посмеялся над ним, но полученное вслед за тем письмо из дому подтвердило это печальное предчувствие.


Камилл Мано,

аптекарь в Каньюле-сюр-Мер


VI. Мать моя не раз рассказывала мне про один очень странный сон.

Брат ее был болен. Однажды матери моей приснилось, будто он умер; она увидела также мою бабушку, уводящую его детей по какой-то незнакомой ей местности, похожей на обширный луг. На этом матушка проснулась и, разбудив отца, рассказала ему взволновавший ее сон. Было два часа ночи.

На другой день моих родителей известили, что дядя умер в два часа ночи; мама не могла удержаться, чтобы не сказать, что она это уже знает. Затем она расспросила бабушку, желая убедиться, правда ли, что она уводила из дому детей. Бабушка это подтвердила, прибавив, что они именно шли по большому лугу, как это приснилось маме.


М. Одеон,

учительница в Сен-Жениксе


VII. У меня был брат, уже лет двадцать пять живший в Петербурге; наша переписка никогда совершенно не прекращалась. Три года назад я получил в июле от него письмо, сообщавшее, что здоровье его находится в удовлетворительном состоянии. 8 сентября того же года мне приснилось, будто почтальон подает мне письмо из Петербурга; открыв его, я увидел в конверте две картинки: одна изображала покойника, лежавшего на постели и обряженного по русскому обычаю, как я это сам наблюдал, когда ездил в Россию в 1867 году. Сперва я не рассмотрел лица покойника; вокруг постели стояло несколько человек на коленях, в том числе мальчик и девочка, приблизительно такого же возраста, как дети брата. На другой картинке было изображено что-то вроде похоронной процессии. Потом я вернулся к первой картинке, чтобы разглядеть лицо покойника; я узнал его и проснулся, восклицая: «Ах, да ведь это Люсьен (имя моего брата)!»

Несколько дней спустя я действительно узнал о смерти брата чуть ли не в тот самый день, когда все это снилось мне. Сон этот произвел на меня глубокое впечатление, и я рассказывал его многим лицам.


Л. Карро.

46, улица Бэль-Эр, в Анжере


VIII. Я знаю несколько случаев, когда сны совпадали с чьей-нибудь смертью. Первый случай был с моим отцом, Пьером Дюталем, бывшим целых 50 лет аптекарем в Бордо. Это был человек безусловно честный, совестливый, тонкого ума, и никто из знавших его никогда не усомнился бы в его слове.

Вот что он рассказывал мне


«Однажды мне снилось, что брат мой, тогда уже 33-летний мужчина, нотариус в Леаньяне, превратился опять в ребенка, как и я, и мы с ним вместе играем в отцовском доме. Вдруг он падает из окна на улицу, крича мне: «Прощай!» Я проснулся, пораженный ясностью этого сна, и взглянул на часы: было 3. Конечно, заснуть я уже не мог. На другой день меня известили о смерти брата, последовавшей в три часа».


IX. Могу сообщить вам один лично меня касающийся факт, сильно поразивший меня; но так как дело идет о собаке, то, может быть, я только напрасно утруждаю вас. Я была в то время молоденькой девушкой и часто во сне обладала замечательным ясновидением. У меня была собака, редкостно умная и особенно привязанная ко мне, хотя я мало ласкала ее. Однажды мне приснилось, что она умирает и глядит на меня чисто человеческими глазами. Проснувшись, я говорю сестре: «Лионка умерла, я видела это во сне, наверное, это так». Сестра засмеялась надо мной и не поверила. Мы позвонили горничной и велели ей позвать собаку. Она зовет — собаки нет. Ее всюду ищут и наконец находят ее мертвой в уголке. Накануне она была здорова, и мой сон ничем не был вызван.


М. Р. Лакасан, рожд. Дютан.

В Кастре


X. С 1870 до 1874 года мой брат служил в арсенале Фу-Чеу в Китае механиком. Один из его товарищей, такой же механик и вдобавок земляк (из Бреста), пришел однажды утром к нему и сказал: «Я в большой тревоге: сегодня ночью мне снилось, будто мой ребенок умер от крупа и лежал на красной перинке». Брат мой посмеялся над его суеверием, приписал это видение кошмару и, чтобы рассеять грустное впечатление, пригласил своего друга позавтракать; но ничто не могло развлечь его: он знал наверняка, что его ребенок умер.

Первое письмо, полученное им из Франции от жены, подтверждало смерть его ребенка от крупа в страшных мучениях; по странному совпадению, ребенок умер именно на красной пуховой перине в ту же ночь, когда отцу приснился зловещий сон.


Г. В…

(Брест)


XI. Мой внучатый дядя, Анри Горст, бывший учителем музыки в Страсбурге, увидел однажды во сне, будто из его дома выносят пять гробов; в ту же ночь в доме произошел взрыв газа и пять человек погибло.


Жорж Горе,

лицеист, Буксвилье (Альзас)


XII. Я никогда не испытывала никаких видений, но во сне, напротив, мне случалось иногда предвидеть события. Например, в ночь убийства президента Карно я видела его во сне мертвым. Накануне вечером я легла спать рано. Я жила не в самом городе Лионе, а в предместье, и до меня не дошли даже отголоски событий этого памятного вечера. Утром служанка входит ко мне в спальню, и я сейчас же говорю ей: «Мне снилось, будто Карно умер!» Она отвечала: «Что ж, это может быть!» — «Пустяки, — отвечала я, — это глупый сон. В десять часов президент должен проехать мимо наших окон». (Действительно, так предполагалось.)

Десять минут спустя служанка вбегает бледная, расстроенная: «Барыня, а ваш сон-то исполнился! Молочник рассказывает, что президента Карно вчера убили». Несмотря на виденный сон, я в первую минуту с трудом могла поверить этому известию.


A.M.

(Лион)


XIII. Дело было в монастыре. Однажды ночью все мы были разбужены криками и слезами. Дежурная монахиня подошла к постели одной воспитанницы, и та, среди рыданий, сказала ей, что бабушка умирает и зовет ее.

Девочку успокаивают, нас всех заставляют молиться: монахиня читает молитвы, а мы вторим из своих постелек, потом опять засыпаем. Не успели мы успокоиться, как снова повторяется та же история. Девочке продолжает сниться все тот же сон: бабушка умерла! Ей мерещится сцена прощания, самая душераздирающая. Между прочим, бабушка указывает на шкатулку, где заключались драгоценности, предназначаемые старушкой своей любимой внучке. На другое утро в восемь часов мы собрались в классе для короткой коленопреклоненной молитвы перед ученьем. Вдруг сильный звонок заставляет нас невольно вздрогнуть, — в класс входит старшая сестра нашей товарки.

Она приехала за своей младшей сестрой. Бабушка их умерла в ту самую ночь, и все происходило именно так, как девочка видела во сне. Можете себе представить волнение во всем монастыре: в этом происшествии увидели перст Божий, и весь день был посвящен молитве.


Ж. Г.

(Париж)


XIV. В 1838 году я лежал больной в Карфагене. В рождественский сочельник мне приснился тяжелый сон: будто я находился в местечке Рез-Ле-Нант и видел погребальную процессию: хоронили молодую девушку. Я вовсе не знал покойницы, а между тем мною овладела страшная тоска. Я присоединился к шествию и пошел за гробом, не отдавая себе отчета, кто окружает меня. Я обливался слезами, и чей-то голос произнес рядом: «Тут лежит твой лучший друг». На кладбище разразилась жестокая гроза с проливным дождем. После этого сна я вернулся домой к родным. Я узнал, что одна моя близкая родственница, пятнадцатилетняя девочка, моя сверстница, подруга моего детства, умерла как раз в эту рождественскую ночь.


Е.Орие.

В Нанте, главный смотритель дорог в департаменте


XV. Мой дядя был капитан, командир судна. Он возвращался во Францию после отсутствия, продолжавшегося несколько месяцев. Однажды он находился в своей каюте, собираясь внести кое-какие заметки в судовую книгу, но заснул, и ему приснился страшный сон: будто у его матери на коленях лежит простыня, перепачканная кровью, а на простыне голова его брата.

Под этим тяжелым впечатлением он проснулся и хотел опять приняться за свои заметки, но вторично заснул и увидел тот же самый сон. По пробуждении, пораженный этими двумя снами, он записал их в судовую книгу, отметив число и час.

Когда его судно пришло в марсельский порт, один знакомый приехал навестить его и сказал: «Я провожу тебя домой». Мой дядя отправился в портовую контору, а пока он был в отсутствии, его друг велел вывесить на корабле траурные флаги. Дядя вернулся и при виде флагов воскликнул, пораженный: «Мой брат умер!» «Да, это правда, — отвечал его друг, — но как ты узнал?» Тогда дядя рассказал о сне, виденном им среди океана. Брат его лишил себя жизни в тот самый день, когда сон был отмечен в судовой книге.


Ж. С.

(Марсель)


XVI. Я был влюблен в одну девушку из прекрасной, уважаемой фамилии. Она вдруг заболела. Однажды около девяти часов я находился в полудремотном состоянии, и мне снилось, что я в большом зале, где танцуют. Моя возлюбленная была тут же, вся в белом, но с бледным, грустным лицом. Я подхожу к ней и приглашаю ее на танец. Она резко отказывается и тихонько прибавляет: «Это невозможно, нас все видят!» Я проснулся с сильным сердцебиением и слезами на глазах. Поутру я наскоро оделся и побежал на квартиру к больной. На улице мне попался навстречу слуга, известивший меня, что его барышня умерла в эту самую ночь.


М.Т.

(Константинополь)


XVII. У моего отца был друг детства, генерал Шарпантье-де-Коссиньи, который всегда относился ко мне с большим расположением. Так как он страдал нервной болезнью, делавшей его нрав довольно причудливым, то мы никогда не удивлялись, если он являлся к нам три-четыре раза подряд, а потом пропадал на несколько месяцев. В ноябре 1892 года (прошло около трех месяцев, как генерал не посещал нас) я однажды, страдая мигренью, ушел спать довольно рано. Пролежав несколько времени в постели и уже начиная засыпать, я вдруг услыхал свое имя, произнесенное сначала тихо, потом погромче. Я насторожил ухо, думая, что меня позвал отец, но нет — он спал в соседней комнате, и я ясно слышал его ровное, сонное дыхание. Вслед за тем я опять задремал, и мне приснился сон: я увидел лестницу дома, где жил генерал (7, улица Вано). Сам он стоял, облокотившись на перила площадки бельэтажа. Потом он сошел вниз и поцеловал меня в лоб. Губы его были холодны, и от этого прикосновения я проснулся. Тогда я увидел среди комнаты озаренный отсветом уличного газа, тонкий, высокий силуэт удаляющегося генерала. Я не мог после этого заснуть, и впечатление ледяного прикосновения нашего старого друга оставалось у меня всю ночь. Утром первым моим словом было: «Мама, мы получим какую-нибудь весть о генерале де Коссиньи: он мне снился сегодня ночью». Несколько минут спустя отец мой прочел в газетах известие о смерти своего старого товарища, последовавшей накануне от последствий падения с лестницы.


Жан Дрель.

36, улица Буланже, Париж


XVIII. Это было во время великой войны 1870–1871 года. Жених мой служил солдатом в Рейнской армии, и много дней о нем не было никакой вести. В ночь на 23 августа 1870 года мне приснился мучительный сон, но я не придала ему значения. Я будто бы находилась в палате госпиталя, посреди которой стоял стол, а на нем был распростерт мой жених: его правая рука была обнажена, а у плеча зияла страшная рана. Тут же присутствовали, кроме меня, два врача и сестра милосердия. Вдруг раненый взглянул на меня своими большими глазами и проговорил: «Любишь ли ты меня еще?» Несколько дней спустя я узнала от матери моего жениха, что он был смертельно ранен в правое плечо 18 августа при Гравелоте и 23 августа умер. Образ, виденный мной во сне, и до сих пор жив в моей памяти.


Сюзанна Кюблер,

учительница. (Гейдельберг)


ХIХ. Однажды утром в девять часов муж мой куда-то отправился по делам, а я уснула еще на несколько минут. В это короткое время мне приснился сон, сильно поразивший меня. Я будто бы вышла гулять с мужем. Он зашел в какой-то пассаж поговорить со встретившимся знакомым, а я осталась на улице ждать его. Через несколько минут смотрю — муж выходит из пассажа весь бледный, прижимая левую руку к сердцу. Я с беспокойством спрашиваю, что с ним, и он отвечает: «Не пугайся, пустяки! У выхода из пассажа кто-то нечаянно, кажется, выстрелил в меня, но только слегка ранил в руку».

Тут я внезапно проснулась и, одеваясь, рассказала свой сон горничной; вдруг сильный звонок заставил меня вздрогнуть. Муж мой вошел в комнату такой же бледный, каким я видела его во сне и с перевязанной левой рукой: «Не пугайся, это пустяки! — сказал он мне. — Когда я шел в свою контору с одним приятелем, кто-то выстрелил в меня из револьвера, и пуля лишь слегка задела мне кисть руки». Интересно знать, что такое было со мной: сон, видение или случай телепатии?


Г-жа Кранскофт

(В Константинополе)


XX. В 1866 году я учился в пансионе в одном местечке Шварцвальда. Однажды утром, перед уроком, один из учеников подошел к учителю и спросил, имеет ли он благоприятные известия о своем брате (также учителе нашего пансиона, но в то время находившемся в отлучке у родных в Швейцарии). Учитель отвечал, что не имеет о брате никаких известий. Тогда ученик громко при всех рассказал, что сегодня ему снился страшный сон, будто отсутствующий учитель лежит на траве с черной зияющей раной посредине лба.

Чтобы рассеять тяжелое впечатление, произведенное на учеников этим рассказом, наш учитель немедленно приступил к занятиям, и о сне не было больше и речи.

На другой день учитель получил письмо, сообщавшее, что брат его умер от несчастного случая на охоте. Он хотел перескочить через ров, в это время ружье его выстрелило, и весь заряд попал ему в голову.


А.Г.

(В Женеве)


XXI. Мать моя жила в Лилле, а в Эльзасе у нее был дядя, которого она очень любила. Этот дядя отличался характерным складом руки, с особенно длинными и тонкими пальцами. Однажды матушка увидела во сне эту длинную руку, медленно двигавшуюся над ней, точно стараясь схватить какой-то невидимый предмет. На другой день мать получила известие о дядиной смерти, и, по свидетельству окружающих его, покойный перед смертью действительно делал руками те движения, какие она видела во сне.


А.П.

(Париж)


XXII. Мне не раз случалось замечать необыкновенные совпадения между моими снами и событиями, случающимися одновременно. Между прочим, расскажу вам следующий случай. Однажды мне всю ночь снилась одна монахиня, которая когда-то была моей воспитательницей. Я видел ее тяжело больной, очень этим огорчался и тщетно старался помочь ей. На другой день я узнал, что сестры общинной школы приехали в Миркур на похороны одной из своих товарок. Находясь еще под впечатлением своего сновидения, я сейчас же сказал: «Это сестра Saint Joseph!» Оказалось, что это именно и была она. А между тем я вовсе не вспоминал о ней в предыдущие дни; никто не говорил мне о ней, и я даже не знал, что она больна.


Т. Коллен

(В Виттеле)


XXIII. Я человек вполне здоровый и с крепкими нервами. В 1894 году 20 апреля умерла в 58 лет моя мать, Ольга Николаевна Арбузова. Накануне ее смерти, в первый день Пасхи, я отправился в гости к соседям, жившим в 15 верстах от моего поместья. Обычно в таких случаях гости остаются ночевать, но я, повинуясь какому-то предчувствию, не захотел остаться и все время в дороге чувствовал какую-то тоску. Приехав домой, я застал матушку играющей в карты с соседом и успокоился. Потом лег спать. Утром 20 апреля я проснулся в холодном поту от приснившегося мне страшного сна и посмотрел на часы: было семь с половиной часов. Мне приснилось, что матушка подошла к моей кровати, поцеловала меня и проговорила: «Прощай, я умираю!» Слова эти пробудили меня окончательно. Больше я не мог заснуть. Десять минут спустя в доме поднялась суматоха. Ко мне вбежала горничная, восклицая: «Старая барыня скончалась!» По рассказам слуг, матушка встала в семь часов, пошла в спальню к своей внучке, поцеловала ее, потом вернулась к себе молиться, встала на колени перед иконами и тут скончалась скоропостижно от аневризма; было ровно семь с половиной часов (как раз тот момент, когда я видел ее во сне).


Алексей Арбузов.

Псков (Россия)


XXIV. 16 июня 1870 года я спала глубоким сном; вдруг кто-то прикоснулся к моему плечу. Я оборачиваюсь и вижу мою сестру, пятнадцатилетнюю девочку, сидящую на моей постели. «Прощай, Надя!» — проговорила она и скрылась. В тот же день я узнала о смерти сестры, последовавшей как раз в час моего видения или сна (было пять часов утра).


Н. Иваненко

(Москва)


Вот целый ряд снов, касающихся явлений умирающих; мне кажется, их следует отнести к той же категории, как и случаи телепатии, составлявшие предмет III главы. Они доказывают психическое воздействие умирающего на дух спящего или, во всяком случае, свидетельствуют о существовании психических токов между существами. Но я нашел нужным отвести этим явлениям лишь второстепенное место, потому что во сне человек менее уверен в том, что он видит, чем наяву, а сновидения так бесчисленны и так часто зависят от мыслей, заботящих человека, что случаев нечаянных совпадений нельзя устранить, основываясь на теории вероятностей, как в явлениях, наблюдаемых в состоянии бодрствования, когда человек располагает полным рассудком.

Тем не менее большая часть этих снов должна быть признана как доказательство несомненной взаимосвязи — как причины и следствия — между душами умирающего и того, кто чувствует его состояние. Некоторые из этих снов отличаются ясностью и точностью подробностей, просто удивительными. В ту самую минуту, как я пишу эти строки, я получил следующее сообщение от Даниэля Бейлара, архитектора, воспитанника школы изящных искусств, сына известного скульптора.

Телепатическое впечатление в данном случае наблюдалось не во время сна, а в состоянии духа, имеющем известную аналогию со сном, а именно — в состоянии детства, часто встречающемся в очень глубокой старости.


XXV. Обе мои бабушки уже много лет живут вместе в Бордо. Одной — 80 лет, другой — 87. Последняя давно уже выжила из ума: она потеряла память до такой степени, что не помнит названия предметов и никого из нас не узнает.

19 октября прошлого года бабушка по своему обыкновению просидела все утро у себя в спальне. Служанка, наблюдавшая за ней, видела, что она усердно режет картон и возится со своей прической! Радуясь, что старушка занялась, служанка предоставила ей свободу до завтрака. Садясь за стол, мы все заметили, что у бабушки к затылку прикреплена при помощи булавок и ниток какая-то фотографическая карточка. Это был кабинетный портрет ее единственного племянника, жившего в Мадриде. Над этим сперва посмеялись, потом хотели отнять у нее карточку, но она ни за что не позволяла и даже заплакала. Тогда ее оставили в покое.

Часа в четыре того же дня мы получили из Мадрида телеграмму, извещающую о смерти этого племянника, последовавшей в то утро. Это известие всех очень поразило, тем более что никто в Бордо не знал о его болезни. Надо вам знать, что бабушка воспитывала этого племянника с пятилетнего возраста и оба были очень привязаны друг к другу.

Вот, дорогой учитель, факты в том виде, как они произошли в моем присутствии, что могут подтвердить другая моя бабушка, мои родители и служанка.


Даниэль Белар.

77, улица Данфер-Рошеро, Париж


Я просил лицо, передававшее мне этот интересный случай телепатии, скрепить этот рассказ свидетельствами всех других очевидцев, что и было исполнено.


Маршал Серрано умер в 1892 году. Супруга его описывает следующий удивительный случай, относящийся к его смерти.

«Целый год мой муж томился тяжкой болезнью, которая и свела его в могилу. Чувствуя скорое приближение его смерти, племянник мужа, генерал Лопец Домингец, отправился к президенту совета министров Кановасу просить о том, чтобы Серрано по смерти своей был погребен, как и все маршалы, в церкви. Король, находившийся тогда в Прадо, отверг ходатайство Домингеца. Он прибавил, однако, что продолжит свое пребывание в королевском поместье для того, чтобы присутствие его в Мадриде не помешало оказать маршалу военные почести, подобающие его рангу и высокому положению, занимаемому им в армии.

Страдания маршала усиливались с каждым днем; он уже не мог лежать и оставался в сидячем положении в кресле. Однажды утром, на заре, муж мой, которого постоянные приемы морфия привели в почти параличное состояние, и который не мог сделать движения без посторонней помощи, вдруг поднялся совершенно самостоятельно, выпрямился и голосом звучным, громким, как в здоровом состоянии, воскликнул среди глубокой ночной тишины:

— Скорей, пусть ординарец скачет в Прадо: король скончался!

Затем маршал упал в изнеможении на свое кресло. Мы думали, что он бредит, и поспешили подать ему успокаивающее питье.

Он задремал, но через несколько минут опять поднялся. Ослабевшим, почти замогильным голосом он проговорил:

— Подайте мне мундир, шпагу: король скончался!

Это было последней вспышкой жизни. Приобщившись Святых Тайн и приняв благословение папы, он отошел в вечность. Альфонс XII умер, не получив этих утешений.

Это видение умирающего оказалось правдой. На другой день весь Мадрид был поражен вестью о смерти короля, который находился один в Прадо. Тело короля было перевезено в Мадрид. Вследствие этого маршалу Серрано не могли воздать обещанных почестей. Известно, что когда король находится в мадридском дворце, то все почести принадлежат исключительно ему, даже когда там присутствует его тело. Сам король явился умирающему Серрано? Прадо лежит далеко, в Мадриде все спало. Как узнал маршал об этом событии? Вот предмет, дающий пишу размышлениям.


Графиня Серрано, герцогиня де ла Торре».


Д-р Оскар Джиакки сообщил следующие три случая в «Анналах психических наук» (1893 год).

«Первый случай произошел со мной лично. В 1853 году я был студентом в Пизе, восемнадцатилетним юношей, — все мне улыбалось, и никакие заботы о будущем не смущали моего жизнерадостного настроения. Однажды ночью, 19 апреля (не могу определить в точности — был это сон или полузабытье) я увидал своего отца, изможденного, мертвенно-бледного, лежащего на постели; он проговорил потухшим голосом: «Сын мой, обними меня в последний раз, скоро мы с тобой расстанемся навеки». При этом моих губ коснулось что-то холодное. Я так ясно помню этот печальный эпизод, что могу повторить вместе с божественным поэтом: «Chela memoria il sanque mi scipa».

Незадолго перед тем я получил от отца самые благоприятные известия и поэтому не придал никакого значения этому явлению; тем не менее моей душой овладела непреодолимая тоска, и на другое же утро, несмотря на просьбы и убеждения моих друзей, я отправился во Флоренцию, угнетенный и печальный, точно меня ожидала казнь. Моя тревога оказалась основательной — едва успел я войти в дом, как мне навстречу бросилась мать и среди слез и рыданий сообщила мне, что прошлой ночью, оказывается, как раз в момент моего сна или видения, отец мой внезапно скончался от разрыва сердца.


2-й случай (из моей практики). У меня содержится в доме умалишенных одна старушка, страдающая припадками старческого слабоумия, случающимися, впрочем, довольно редко. В промежутках между этими припадками она очень смирна и даже рассудительна. Это — бедная вдова; прежде она пользовалась щедрой помощью со стороны священника церкви Сен-Иоанна в Раккониджи.

В ночь на 17 ноября 1892 года эта старушка, у которой обыкновенно сон был очень спокоен, вдруг принялась стонать и плакать, уверяя монахинь, старавшихся успокоить ее, что она видела во сне своего духовника, — он будто бы упал с кровавой пеной на губах и через несколько мгновений умер.

На другой день пронеслась весть, что кюрэ св. Иоанна действительно скончался от апоплексического удара в тот самый час, когда старушке приснился этот страшный сон.


3-й случай. Некто Дж. К. из Готасекки был принят два месяца тому назад в дом умалишенных. Состояние его, однако, улучшилось, и все подавало надежду на скорое выздоровление. Физическое здоровье было превосходно. Но в ночь на 14 сентября 1892 года с ним сделалось мозговое кровоизлияние, и на другой день его не стало. 16-го я получил от жены его, до сих пор никогда мне не писавшей, открытое письмо, в котором она с беспокойством осведомлялась о своем муже и умоляла отвечать ей немедленно, так как она опасается несчастья. Подобное совпадение фактов и дат не могло пройти мною незамеченным. Я тотчас же написал д-ру Диаварино, лечившему это семейство, прося его объяснить, почему эта женщина написала мне такое тревожное письмо. Доктор написал мне в ответ следующие подробности: «В ночь на четырнадцатое, и как раз в тот час, когда с К. сделался апоплексический удар, жена его, одаренная темпераментом крайне нервным, а в то время вдобавок еще и беременная на 7-м месяце, чувствовала нравственное недомогание, а ночью внезапно проснулась с тревогой за участь мужа. Ее волнение было до того сильно, что она разбудила своего отца, чтобы рассказать ему о своих предчувствиях и просить его немедленно ехать с ней в Раккониджи, в полной уверенности, что с мужем случилась беда».


Эти три случая, по-моему, стоят внимания. Приписывать их исключительно случайности, нечаянному совпадению кажется мне уж чересчур большим скептицизмом, и, по моему мнению, было бы ложной гордостью упорно отрицать, что они могут быть следствиями какого-нибудь биологического закона, — отрицать только на том основании, что мы этого закона не знаем, как не знаем, к несчастью, и многих других тайн психологии. Очень заманчива гипотеза таинственного общения разума существа страдающего, находящегося в опасности, с разумом близкого, любимого им человека. Легко допустить, что в момент смертельной опасности или несчастья, мысль может сделать невероятное усилие и победить расстояние; но в моих случаях — во 2-м или в 3-м — эта теория не применима ввиду того, что ни настоятель св. Иоанна, ни умалишенный К. не могли думать о своих дорогих отсутствующих, и, без сомнения, старушка не была уже до такой степени любима своим духовником, чтобы именно к ней направлялся его предсмертный помысел».


По поводу телепатических снов приведу еще здесь следующий замечательный случай, засвидетельствованный Фредериком Вингфильдом (департамент Кот-дю-Нор) и уже напечатанный раньше в «Телепатических галлюцинациях».


«То, что я намерен сообщить, есть лишь точный отчет случившегося со мной происшествия; я должен, кстати, заметить, что менее всего склонен верить во все чудесное и что, напротив, меня часто упрекали в преувеличенном скептицизме по отношению к тем вещам, которых я не могу себе объяснить.

В ночь на 25 марта 1880 года я отправился спать поздно, зачитавшись одной книгой, как это со мной часто случается. Мне приснилось, будто я лежу на своем диване и читаю, как вдруг, подняв глаза, я ясно увидел своего брата Ричарда Вингфильда, сидящего передо мною на стуле. Мне снилось, что я заговорил с ним, но он только кивал головой в ответ, потом встал и вышел из комнаты. Проснувшись, я очутился стоящим у постели, одной ногой на полу, другой опираясь на тюфяк, и собираясь произнести имя своего брата. Впечатление его присутствия было до того сильно, и вся сцена, виденная мной во сне, до того реальна и жива, что я отправился искать брата в соседней гостиной. Потом я попробовал опять заснуть, надеясь, что видение повторится, но был чересчур возбужден. Однако к утру мне удалось задремать. Поутру впечатление от моего сна оставалось столь же ярким и сохранилось таким навсегда. Я отметил даже в своем дневнике это «видение» и прибавил слова: «Да сохранит его Бог!» Три дня спустя я получил известие, что брат мой, Ричард Вингфильд, умер в четверг вечером 25 марта 1880 года, в восемь с половиной часов, от последствий раны, которую нанес себе на охоте».


К этому письму Вингфильд приложил свою записную книжку, где в числе деловых заметок значится следующая: «Явление брата в ночь на 25 марта 1880 года. Да сохранит его Бог!»

Надо заметить, что этот сон приснился ему лишь через несколько часов после смерти брата.

Документов подобного рода имеется такое изобилие, что затрудняешься — где остановиться. Не можем, однако, удержаться от соблазна сообщить еще один сон, не менее поразительный, напечатанный недавно с подтверждающими его документами в «Анналах психических наук» доктора Дарие.


«В первых числах ноября 1869 года я уехал из родного города Перпиньяна учиться фармацевтике в Монпелье. Моя семья состояла в то время из матери и четырех сестер, и я оставил всех счастливыми и в цветущем состоянии здоровья. 22 числа того же месяца младшая, любимая моя сестра, Елена, прелестная 18-летняя девушка, пригласила к себе своих молодых подруг. После обеда они всей компанией с моей матерью отправились гулять. Погода стояла чудная. Вскоре моя сестра почувствовала себя очень нехорошо: «Мама, — сказала она, — у меня странная дрожь по всему телу и сильно болит горло. Пойдем домой!»

Двенадцать часов спустя моя дорогая сестра скончалась, задохнувшись от злокачественной жабы. Мои родные посылали мне в Монпелье телеграмму за телеграммой, вызывая меня домой. Но по роковой случайности я не получил ни одной. Между тем в ночь с 23 на 24 ноября, как раз через восемь часов после смерти бедной девочки, у меня была страшная галлюцинация. Я вернулся домой в два часа ночи, счастливый и довольный, проведя два дня на веселой экскурсии, и через пять минут заснул. Часа в четыре ночи мне приснилась младшая сестра, бледная, окровавленная, измученная, и ее пронзительный жалобный крик поразил мое ухо: «Что же ты медлишь, мой Луи! Приди, приди скорей!» Во сне же мне привиделось, среди страшной тревоги, что я нанял экипаж, но, несмотря на все мои старания, он не двигался вперед. А сестра моя все стояла передо мной, бледная, окровавленная, изнемогающая, и все тот же жалобный стон поражал мое ухо: «Где же ты, мой Луи? Приди, приди, скорей!»

Я проснулся с пылающей головой, сухостью в горле, обливаясь холодным потом. Вскочив с постели, я старался собраться с мыслями. После этого я уже никак не мог заснуть. В 11 часов я пришел к общему столу, страшно расстроенный. На расспросы товарищей я рассказал им свой мучительный кошмар. Надо мною посмеялись.

В четыре часа, возвращаясь с лекций, я увидел вдали идущую мне навстречу женщину в глубоком трауре. Я узнал свою старшую сестру, которая, беспокоясь обо мне, несмотря на свое тяжелое горе, приехала взглянуть, что со мной. Она поведала мне о нашем семейном несчастии, которого я никоим образом не мог предвидеть, так как 22-го утром получил от своих самые утешительные вести. Таково испытанное мною явление; сообщаю вам его как вполне достоверное, воздерживаясь от всяких комментариев. 20 лет прошло с тех пор, но впечатление не утратило своей силы, и если черты моей Елены уже успели стушеваться и поблекнуть, то я все еще как сейчас слышу ее жалобный, отчаянный призыв: «Где же ты, мой Луи? Приди, приди, скорей!»


Луи Ноелль,

аптекарь в Сетте


Этот сон, как и предыдущий, приснился после смерти лица, очевидно, вызвавшего его.

Мы не станем анализировать непосредственных причин этих ощущений, потому что далее мы установим различие между явлениями мертвых и явлениями умирающих, то есть еще не ушедших из жизни; обратим прежде всего внимание на самый сон, каково бы ни было свойство психического действия. Можно предположить несколько объяснений. Может быть, дух автора письма перенесся к его сестре и застал лишь труп? Или, напротив, сестра перед смертью мысленно рвалась к нему, и этому призыву потребовалось 18 часов, чтобы вызвать ощущение? Или, просто-напросто, не было ли тут психического тока неведомого свойства между братом и сестрой? Все это — вопросы, подлежащие изучению. Мы вступаем в новый мир, и он еще совершенно неизведан.

Но, уже читая об этих снах, замечаешь, чувствуешь, что действующая сила не всегда идет от умирающего к лицу, воспринимающему это впечатление, а часто от самого спящего к умирающему, подобно «зрению на расстоянии».

Такое впечатление производят многие из приведенных нами случаев, например: бабушка, уводящая внуков через луговину, брат, умирающий в Петербурге и окруженный коленопреклоненными детьми, длинное погребальное шествие, смерть собаки, ребенок, умирающий на красной перинке, пять гробов, смерть Карно, генерал Коссиньи, падающий с лестницы, и некоторые другие. Так и кажется, что дух спящего действительно видел, воспринимал, ощущал все это, происходившее вдали.

Эти явления видений во сне составят предмет нашей следующей главы.

Приведенные факты, по нашему мнению, являются убедительными документами и подтверждают, только в несколько иной форме, манифестации умирающих, сообщенные выше. Это психические явления несомненные и неоспоримые. Отныне они должны составить новую отрасль науки.


Глава восьмая

Ясновидение во сне, на расстоянии от места событий

Судя по примерам, приведенным выше, в иных снах как будто действительно видишь то, что происходит на расстоянии. Мы продолжим это исследование, опираясь на другие специальные факты, тщательно отслеженные, но не возвращаясь к явлению умирающих, так как несомненность последних явлений мы считаем отныне окончательно доказанной.

В этих примерах ясновидения во сне на расстоянии мы займемся лишь случаями прозрения событий настоящего времени; случаи угадывания будущего составят уже предмет следующей главы, последней в этой книге. Мы также отложим на время случаи ясновидения на расстоянии в состоянии бодрствования, а также анализ предчувствий. Такие разграничения, безусловно, необходимы для того, чтобы разобраться в исследовании этих фактов.

Уже много лет я занимаюсь изучением этих вопросов. Нижеследующий сон я напечатал в 1889 году в газете «Voltaire»; он был сообщен мне моим другом, парижским журналистом П. Конилем.


I. В 1844 году я был в седьмом классе лицея Людовика Святого. В это время мой дядя, Жозеф Кониль, судебный следователь на острове Бурбоне, приехал в Париж советоваться с врачами насчет опухоли, появившейся у него на шее и постепенно захватившей всю щеку и голову. Он решался на операцию, но врачи откровенно объявили моему отцу: «Без операции он может прожить года полтора, но если делать операцию, то он умрет под ножом хирурга».

Дядя так никогда и не узнал этого заключения. Каждый день изобретали новый предлог, чтобы отсрочить операцию. Однажды, в воскресенье, когда я пришел домой в отпуск, дядя был со мной особенно нежен и, прощаясь, сказал мне: «Поцелуй меня, мы с тобой больше не увидимся». Разумеется, я старался разубедить дядю, потому что очень любил его; потом вернулся в свое училище.

В ночь с четверга на пятницу на той же неделе мне приснилось, будто я нахожусь в Курбвуа, где проживали летом мои родители, а с ними и дядя. В обширной комнате, выходящей в сад, лежал дядя в своей постели под красным пологом; возле него сидели мой отец, мачеха и старая служанка-бретонка Луиза, много лет служившая в нашей семье. Дядя говорил поочередно со всеми. Отцу моему и мачехе он подал несколько советов насчет меня и сестры, и я отчетливо слышал его слова; я мог бы повторить их, — видение так врезалось мне в память, что я до сих пор помню его, точно оно явилось мне вчера. Луизе дядя отдал свой кошелек. Как сейчас слышу рыдание этой преданной женщины. Наступило молчание, потом Луиза заговорила: «Monsieur Жозеф, вот уже три месяца, как вы не можете открыть правого глаза, попробуйте приложить к нему медальку от Орэйской Богоматери, — авось поможет».

Дядя улыбнулся, приложил медаль к глазу, и оба глаза открылись. Дядя был человек верующий. «Мне не прожить и ночи, Луиза, — сказал он, — я это чувствую. Пошлите за священником». Луиза отправилась. Отец мой и мачеха держали руки больного, который продолжал беседовать с ними, причем для меня не пропадало ни единого слова. Потом явился священник. Его оставили наедине с умирающим. Я присутствовал при исповеди, но уже не слыхал слов. Священник вышел; мои родители вернулись с Луизой; скоро началась агония, и я отчетливо видел все ее скорбные подробности. Дядя испустил последний вздох, его не стало… Когда я проснулся, на часах колледжа пробило два. У меня глаза были полны слез. «Сны лгут, наверное, надо ожидать противоположного тому, что снится, — решил я, — мне снилось, что дядя умер — значит, ему лучше».

В воскресенье утром один друг нашего семейства пришел за мной и сообщил мне печальную новость. Когда я приехал в Курбуа, отец передал мне последние наставления дяди… и это было слово в слово то самое, что я слыхал во сне. Пораженный, я спросил отца: «Не говорил ли дядя того-то и того-то?» — «Да, говорил». — «В последние минуты его жизни случилось то-то и то-то?» И я рассказал отцу, что я видел и слышал. Все оказалось верным, точка в точку. «Но откуда ты все это знаешь?» — «Мне приснилось. Скажи мне, папа, в котором часу скончался дядя?» — «Ровно в два часа». — «Как раз в тот час, когда я проснулся!»


В данном случае ум спящего, как будто переносясь на расстояние, видел все, что делается вдали, в комнате умирающего дяди. В другом сне тот же Кониль видел Гавр, хотя никогда не бывал в этом городе, а потом, когда посетил его, то прекрасно узнавал все улицы и дома.

Вот еще несколько примеров такого же порядка, выбранных из присланных мне писем.


II. Несколько раз в моей тридцатилетней священнической деятельности меня инстинктивно влекло к одру моих умирающих прихожан, хотя ранее я даже не подозревал об их болезни. Приведу один только пример.

Однажды в час ночи я вдруг проснулся — мне привиделся один из моих прихожан, в постели, зовущий меня громкими криками. В пять минут я оделся, взял маленький фонарь и пустился бежать к дому больного. На полдороге мне попадается слуга, впопыхах посланный за мной. Прихожу к умирающему, уже потерявшему сознание после случившегося с ним апоплексического удара. Я только успел прочесть отходную, как он скончался. А это был человек здоровенный, крепкий, и в этот вечер он лег спать совершенно здоровым.


Буэн,

почтенный каноник,

кюрэ в Кузе (Дордонья)


III. У меня были хорошие знакомые, фермеры в Шевенне; я давно не виделся с ними. Как-то раз ночью со мной был страшный кошмар: мне приснилось, будто вся их ферма объята пламенем, и я делал нечеловеческие усилия, чтобы помочь им, но голос замирал у меня в горле, подошвы точно приросли к земле. Наконец, в тот момент, когда все здания рухнули, я проснулся с сухостью в горле, весь разбитый. Между тем и жена моя проснулась. Я рассказал ей свой сон; она посмеялась над моим волнением. На другой день, утром, я получил через нарочного извещение, что ферма действительно была истреблена пожаром.


Жорж Паран,

мэр во Виэж Фати (Эн)


IV. Несколько лет назад я жил в поместье, находившемся в нескольких километрах от Папеете, главного пункта французских владений в Океании. Мне пришлось ехать на вечернее заседание генерального совета, и я около полуночи выехал из города, один на английской тележке; дорогой меня застигла страшнейшая гроза. Фонари мои потухли, по дороге, где я ехал вдоль берега морского, была тьма кромешная; лошадь моя испугалась и понесла. Вдруг я почувствовал сильный толчок: моя тележка разбилась о дерево. Оба колеса остались на месте, а я, очутившись между лошадью и кузовом, полураздавленный, был влеком взбесившейся лошадью: удивляюсь, как я еще остался жив. Сто раз я мог бы разбиться насмерть. Однако, не теряя присутствия духа, я старался успокоить своего коня и выпутаться из обломков экипажа. Затем я принялся кричать и звать на помощь, но, право, только для очистки совести, — местность была кругом пустынная. Вдруг вижу какой-то огонек, движущийся навстречу. Несколько минут спустя ко мне подходит моя жена с фонарем; она прошла около двух километров и наткнулась прямо на меня. Оказывается, она легла спать и вдруг проснулась от ясного сознания, что я нахожусь в смертельной опасности. Не задумываясь, она зажгла фонарь и под проливным дождем побежала мне на выручку.

Мне часто и прежде случалось возвращаться из города поздней ночью, но никогда жена моя так не беспокоилась обо мне. Но в эту ночь она действительно как бы провидела случившееся со мной и не могла устоять против непреодолимой потребности поспешить мне навстречу. Что же касается меня, то я не помню, чтобы я направлял к ней горячий мысленный призыв: признаюсь, я был в полубесчувственном состоянии, когда вдруг услышал среди ночи голос, кричавший мне: «Я знаю, что ты расшибся, вот я и пришла».


Жюль Тексье

(Шателлеро)


V. Я жил возле города Сетта с женой, тещей и двумя дочерьми. Каждое утро я ездил в город на извозчике, которого нанимал помесячно и который приезжал за мной ровно в половине девятого. Однажды я проснулся в пять часов утра, увидев страшный сон.

Мне приснилось, будто какая-то молодая девушка упала из окна и расшиблась насмерть. Я рассказал этот сон своим домашним: было семь часов и все уже встали. Потом я сошел в сад, дожидаясь своего возницу; но в этот день он опоздал и приехал только в половине десятого. Я рассердился, так как это внесло неудобство в мои дела. Но возница объяснил, что он заменяет своего хозяина, потому что сегодня поутру, в пять часов, дочь хозяина, десятилетняя девочка, упала из окна — и насмерть. Я никогда не видел этой девочки.


Мартин Галл.

19, улица Клеман Маро, Париж


VI. Шесть лет тому назад у меня родился второй ребенок. Из-за плохого состояния моего здоровья моя мать сейчас же увезла его к себе, за шестьдесят лье, чтобы воспитывать его на своих глазах. Я поправилась, и мысли мои, конечно, были постоянно направлены к дорогому малютке, которого так скоро отняли у меня. Мы часто получали о нем известия, очень утешительные, и вообще мы были совершенно спокойны на его счет. Однажды утром я проснулась под очень тяжелым впечатлением: ночью мне приснилось, будто мой ребенок горбатый. Я сказала об этом мужу и заплакала. Но он рассмеялся мне в ответ. Встав, я сейчас же написала матери, прося ответить мне немедленно и сообщить подробные сведения о малютке. Нам отвечали, расхваливая ребенка на чем свет стоит. Через некоторое время мать моя приехала навестить меня и вечером, в минуту откровенности, призналась, что мое письмо привело ее в отчаяние, что действительно в этот период времени у ребенка обнаружились признаки нароста в виде горба. В сущности, это оказалось пустяками; с помощью массажа удалось устранить эту небольшую выпуклость; но одно время мать моя и кормилица были сильно озабочены. Мое письмо попало в самый разгар этой тревоги.


Мари Дюшэн

(Париж)


VII. Мой дядя, живший тогда в 60 километрах от Байонны, увидел во сне, что близкий друг его, некто Рауш, был убит на морском бульваре Байонны. Вскоре он действительно получил известие, что друг его убит испанцами в ту самую ночь, когда ему приснился этот сон.


Ж.Ф.

(Бордо)


VIII. В 1873 году моя мать, тогда еще молодая девушка, жила на улице Тонелей у своих родителей. У нее было знакомое бедное семейство Моранжей. Однажды в субботу вечером она навестила эту семью, и маленькая Моранж, которую она очень любила, показала ей свое новое платье. На другое утро мама, проснувшись, рассказала своей матери приснившийся ей сон: будто все Моранжи умерли.

В тот же день узнали, что, действительно, семья Моранжей вся поголовно погибла во время пожара, случившегося в их доме.


Марсель Гершель.

8, Фобур-Сен-Дени, Париж


IX. Могу сообщить вам факт, безусловно достоверный, случившийся со мной несколько лет назад. Однажды мне приснилось, будто я вижу двух моих знакомых дам в глубоком трауре, хотя и не имела никакого понятия, кто у них скончался. На мой вопрос они отвечали, что носят траур по одному и тому же человеку, приходящемуся одной из них мужем, а другой — братом. И что же? Через несколько дней после этого человек, о котором шла речь во сне, действительно умер в ту самую ночь.

Кончина его последовала в Москве; дамы эти находились в то время в Германии, а я в Митаве, в Курляндии.


София Герренберг

(Митава)


X. Когда я была еще молодой женщиной, я однажды увидела во сне, будто у нас из конюшни украли лошадь: я отчетливо видела, как вор осторожно выводил лошадь из стойла. Проснувшись, я рассказала сон своему мужу; он пошел на конюшню и убедился, что лошадь действительно пропала. Три года спустя воры были пойманы, и за лошадь заплачена ее стоимость.


Вдова К. Ф.


XI. Г-жа Б. жила несколько лет назад на вилле в окрестностях Йокагамы. Она имела привычку каждый день отдыхать перед обедом. Однажды, по обыкновению, она легла вздремнуть и вдруг, проснувшись, воскликнула: «Ах, Боже мой, вон Н.- он тонет! Спасайте, спасайте его! Ах, он умер!» Она видела все это совершенно ясно. Муж старался успокоить ее, смеялся над ее сном; но через несколько часов явился посланный сообщить, что их близкий друг Н. утонул, купаясь в реке, куда он отправился перед тем, как прийти обедать к ним на виллу, согласно условию. Его намерение придти на обед к Б. легко объясняет, почему он думал о них, идя купаться. Час несчастного случая и сна г-жи Б. совпадали точь-в-точь.


Е.Бад

(Гамбург)


XII. Мне хочется сообщить вам один странный сон, который произвел на меня сильное впечатление, хотя я вовсе не суеверна.

В это время я была наставницей в одном пансионе Энского департамента. Однажды мне приснилось, будто я иду по главной улице моего родного города и, подняв глаза, вижу на ясном небе, в северо-западном направлении, большой черный крест, над которым отчетливо значатся две буквы, расположенные следующим образом М + М. На другой день я рассказала свой сон, тщетно старалась вспомнить, кто из моих родных носит имя, начинающееся с этих инициалов; однако, не найдя никого, я забыла об этом сне. Несколько дней спустя я получила письмо, где говорилось, что скончалась одна моя тетка, жившая в селе, лежавшем в северо-западном направлении, Маргарита Марконнэ. Совпадение между моим сном и этой смертью было до того поразительно, что я никогда не могла о нем забыть. Страннее всего то, что я виделась с тетушкой чрезвычайно редко и почти никогда не вспоминала о ней.


Л. Марконнэ

(Монбелиар)


XIII. Несколько лет назад я прочел в одном английском журнале, что друг сэра Джорджа Франклина, некто Вальтер Сно, увидал во сне гибель экспедиции Франклина; ему приснилась во всех подробностях местность, где происходила катастрофа.

Этот Сно, искусный рисовальщик, проснувшись, взялся за карандаш и нарисовал всю местность, виденную во сне, — лодки, глыбы льда и все прочее. Один большой американский иллюстрированный журнал поместил этот рисунок с кратким описанием впечатлений Вальтера Сно. Долгое время спустя, когда были найдены останки Франклина и его товарищей в арктических льдах, очевидцы также зарисовали местность, положение застывших трупов, лодок, собак, запряженных и замерзших; оказалось, что этот рисунок точь-в-точь совпадает с картиной, виденной Вальтером Сно во сне. Не помню названия этих журналов, но, надеюсь, вам легко будет проверить сообщенный факт.


Д-р Бронислав Галецкий,

адвокат.

Соборная площадь,

Фарнов (в Галиции)


XIV. Могу поручиться вам за достоверность следующего случая.

Мне было семь лет; моя мать, никогда со мной не расстававшаяся, однажды решилась отпустить меня погостить к одной тетке в провинцию. Месяц прошел вполне благополучно, как вдруг однажды утром мама в испуге прибежала к дяде. «Ради Бога, — умоляла она, — напишите поскорее сестре, я в смертельной тревоге! Сегодня мне приснилась моя дочь, вся окровавленная, лежащая посреди дороги. Наверное, с ней случилось несчастье; у меня такое предчувствие. А вы знаете, что в подобных вещах я редко ошибаюсь!»

Дядя посмеялся над мамой, говоря, что жена его слишком осторожна и не подвергнет меня никакой опасности. Но на другое же утро он получил от жены письмо, в котором та рассказывала, с просьбой пока не говорить моей матери, о случившемся со мной происшествии.

В ту самую ночь, когда мать видела меня во сне окровавленной, мы ехали с тетей и еще двумя лицами в экипаже. Было темно, наши фонари потухли, и мы очутились среди полей, как вдруг лошадь взбесилась, понесла и сбросила наземь всех сидевших в экипаже, не причинив им ни царапины; только одна я, в то время спавшая глубоким сном, попала под брюхо лошади, которая разбила мне лицо и грудь своими копытами. Кровь лилась потоками, у меня было разорвано ухо, я слышала отчаянные крики… наконец люди явились к нам на помощь и нашли меня лежащей в обмороке в самом плачевном состоянии. Мамин сон оправдался наяву.


Г.Д.

(Париж)


Как видите, немало бывает примеров видения на расстоянии во сне. Нам кажется, что такие многочисленные наблюдения делают отрицание подобных явлений невозможным. Извлекаем еще несколько снов из книги «Телепатические галлюцинации». Первый из них сообщен д-ром Геодалем Джексом, живущим в Ливерпуле.


XV. Миссис Джонс, жена Уильяма Джонса, лоцмана в Ливерпуле, заболела 27 февраля 1869 года. За мной пришел ее муж, говоря, что у жены его бред. Проснувшись от глубокого сна, она вдруг объявила, что брат ее, Виллиам Руландс, также лоцман, утонул в реке. Муж старался ее успокоить, говоря, что в этот час Руландс не мог находиться на воде. Но она настойчиво утверждала, будто видела его утонувшим.

Вечером было получено известие, что около упомянутого часа, то есть около половины третьего, Руландсу пришлось не в очередь вводить одно судно в реку. Внезапно его маленькую лодку опрокинуло, и он погиб.

Вот также поразительный пример видения на расстоянии во сне. Следствие подтвердило достоверность этого факта. То же самое можно заметить о следующем случае, рассказанном г-жей Грин из Ньюри (Англия).


XVI. «Мне приснилось, будто две какие-то прилично одетые женщины ехали в тележке, сами правя лошадью. Лошадь остановилась у реки напиться, но, потеряв равновесие, поскользнулась, и ее потащило течением. Женщины стали звать на помощь, шляпы слетели у них с головы, и все исчезло в потоке. Я с плачем проснулась и рассказала мужу свой сон. Он спросил меня, знаю ли я, кто эти женщины? Я отвечала, что, кажется, никогда их не видела. Я встала взволнованная. В этот день, 10 января, было как раз рождение моего сына, поэтому-то я в точности запомнила дату сна.

В марте я получила письмо и газетную вырезку от моего брата, жившего в Австралии; он сообщил мне о своем горе — смерти одной из своих дочерей, утонувшей со своей подругой как раз в тот самый день и даже час (если принять во внимание разницу во времени), когда мне приснился мой странный сон».


Сын протестантского епископа Иовы (США) передает, что он видел во сне, как отец его, находившийся от него на расстоянии пяти километров, упал с лестницы. Вот его письмо к одному родственнику:


XVII. «Надо вам знать, что между мною и отцом моим существуют отношения особенно горячей привязанности; я всегда чувствую и знаю, когда он в опасности, даже если нас разделяет расстояние в несколько миль.

В ту памятную ночь, когда он упал с лестницы, я вернулся домой усталым после утомительной работы и, поужинав, немедленно лег спать. Лишь только голова моя коснулась подушки, я заснул глубоким сном, не слыхал, как легла моя жена, и ничего не видел во сне, покуда отец мой не явился мне стоящим на вершине лестницы и готовым упасть. Я бросился, чтобы схватить его, и с шумом спрыгнул с постели. Жена моя проснулась, удивляясь, что такое со мной приключилось. Я зажег свечу и заметил на своих часах, что было четверть третьего. Потом я рассказал жене о своем кошмаре. Она старалась поднять меня на смех, но я не мог заснуть всю ночь напролет и даже не ложился; впечатление было слишком сильно, я не сомневался, что отец серьезно ушибся. Рано утром я телеграфировал домой с запросом, все ли благополучно, и получил от отца письмо, подтверждавшее все виденное мною во сне с такой точностью, что время видения совпадало с действительностью минута в минуту. Каким образом мог я увидеть отца падающим с лестницы, когда он жил на расстоянии трех миль, — этого я не берусь объяснять».


Г. М. (Ли)


Этот случай был опубликован г. Сиджвиком в «Журнале Лондонского психического общества".

К этому прибавляем следующий рассказ, присланный в августе 1900 года г-жею А. Гольстейн (Париж). Этот случай менее удовлетворителен в смысле доказательств, чем предыдущий, потому что сон никому не был рассказан ранее того, как оправдался; однако он произвел необыкновенно сильное впечатление на д-ра Голинского, и нет вероятности предполагать, чтобы позднее подробности были сильно изменены. Случай этот отличается от предыдущего тем, что впечатление ясновидения, по-видимому, обусловлено было не каким-нибудь отношением между действующей силой и субъектом и не каким-нибудь специальным толчком, которому подверглась эта действующая сила, а горячим желанием субъекта получить помощь (психические волны?).

Вот как об этом повествует д-р Голинский, врач в Кременчуге (Россия).


XVIII. «Я обедаю в три часа и имею привычку после обеда вздремнуть часок-другой. Однажды, в июле 1888 года, я, по обыкновению, прилег на диване около половины четвертого. Мне снилось, будто позвонили, и я ощутил не совсем приятное сознание, что придется встать и идти к больному. Потом сразу я очутился в какой-то маленькой комнате с темными драпировками. Направо от двери, на комоде я заметил свечу или лампочку особенного, оригинального, устройства, невиданного мною доселе. Налево от двери лежала на постели женщина, у которой было сильное кровотечение. Каким образом я узнал о том, что у нее было кровотечение, — не знаю, но я был в этом убежден. Далее мне снится, что я оказываю ей медицинскую помощь, а затем я проснулся непривычным образом. Обычно я прихожу в себя после сна постепенно, но на этот раз я вскочил как встрепанный, точно кто-то разбудил меня. Была половина пятого.

Я закурил папироску и стал шагать взад и вперед по комнате в состоянии странного возбуждения, все думая про свой сон. Давно уже у меня не было в практике случая кровотечения, и я размышлял, что бы сей сон значил?

Минут через десять кто-то позвонил, и меня потребовали к больной. Войдя в комнату, я был поражен, сразу узнав обстановку, виденную мною во сне. Особенно удивила меня керосиновая свеча, стоявшая на комоде, — точь-в-точь, как в моем сне. Мое изумление было так велико, что я как бы утратил ясное различие между сном и действительностью и, подойдя к постели больной, спокойно спросил ее: «У вас кровотечение?» Я опомнился лишь тогда, когда больная отвечала с удивлением: «Да, но как вы узнали?»

Пораженный совпадением между моим странным сном и действительностью, я спросил больную, в котором часу она решилась послать за мною. Она объяснила, что больна с утра, но все колебалась, посылать ли за помощью, очень волновалась и только около четырех с половиной часов пришла к убеждению, что помощь необходима.

Я когда-то раньше лечил эту особу, но о теперешнем состоянии ее здоровья ничего не подозревал. Вообще мне редко что снится, и это единственный сон в моей жизни, который я запомнил, до того поразительно он оправдался наяву».


К наблюдениям ясновидения во сне можно присоединить следующие замечательные случаи ясновидения на расстоянии замагнетизирован-ным субъектом. Рассказ сообщен доктором Альфредом Бакманом со слов братьев Сур, фонографов в Истадте (Швеция).


XIX. В 1867 году мы часто виделись в Одензее, в Дании с нашим другом-гипнотизером Карлом Ганзеном, жившим по соседству. Почти ежедневно нам случалось встречаться также с одним юристом, Баллем, на которого Ганзен имел большое гипнотическое влияние; однажды вечером он пожелал быть усыпленным настолько глубоко, чтобы получить способность ясновидения. Мать наша жила в то время в Рескильде, в Зеландии. Мы попросили Ганзена послать Балля посетить ее. Было довольно поздно, и, после некоторого колебания, Балль перенесся туда в несколько минут. Он застал нашу мать больной, лежащей в постели; но она страдала только легкой простудой, которая скоро должна была пройти. В виде проверки этих сведений Ганзен просил Балля прочесть на углу дома название улицы. Балль возразил, что темно и трудно прочесть. Ганзен настаивал, и Балль прочел: «Skomagerstraede». Тогда мы подумали, что он ошибается, — матушка жила совсем на другой улице. Но через несколько дней мы получили от нее письмо, где она сообщала, что была нездорова и что переехала на другую квартиру, в «Skomagerstraede».


Другой случай провидения во сне того, что случилось в действительности на большом расстоянии.


XX. «Я жил в Валингфорде. У меня был приятель, некто Фредрик Маркс, студент высшей школы в Йеле. Брат этого Фредрика, Чарльз, находился в штате Нью-Йорк, у озера Онеиды. Однажды в дождливую погоду Фредрик отправился к себе в комнату полежать. Час спустя он сошел вниз, рассказывая, что сейчас видел своего брата Чарльза: он явился ему в видении, как он уверял, но, всего вероятнее, это было во сне. Фредрик был малый необыкновенно здоровый и обладал способностью засыпать днем, когда угодно. Итак, он видел брата Чарльза в маленькой парусной лодке еще с каким-то человеком, сидевшим на корме.

Свирепствовала страшная буря, вздымались огромные волны. Чарльз обхватил одной рукой мачту, а другой хватался за сломанный бушприт.

Опасное положение до того испугало Фредрика, что он проснулся, и видение исчезло.

Между тем три-четыре дня спустя Фредрик получил от Чарльза письмо, где тот рассказывал о приключении, случившемся с ним на озере Оне-ида. Утром упомянутого дня он с товарищем нанял лодку и распустил паруса; погода стояла прекрасная, и они отплыли миль на двадцать. После полудня на обратном пути их застигла страшная буря, бушприт сломался. Чарльз, видя опасность, схватился одной рукой за мачту, другой за бушприт, пробуя ошвартовать лодку, но ему это не удалось. В конце концов, оба вплавь достигли берега.

Озеро Онеида отстоит на триста миль от Валлингфорта, и, если принять во внимание разницу во времени, то выходит, что приключение и видение произошли в один и тот же час, может быть, даже в ту же минуту. Братья — люди совершенно разных характеров и темпераментов, и между ними не существует особенной духовной близости».


Б. Бристоль. Шорт-Бич (США)


Несомненно, что здесь действовало ясновидение на расстоянии.

Все эти рассказы доказывают с полной несомненностью, что человеческое существо одарено неведомыми способностями, дозволяющими ему видеть то, что происходит вдали. Вот пример, еще более удивительный, — где особа, игравшая главную роль, не только сама имела видение, но сразу явилась своему мужу и еще одному свидетелю.


XXI. «3 октября 1863 года я отплыл из Ливерпуля в Нью-Йорк на пароходе «City of Limerik». На другой день разыгралась на море сильная буря, продолжавшаяся девять дней подряд. За все это время мы не видели ни солнца, ни звезд, и не встретили ни единого судна; поручни были сорваны свирепым ветром, один из якорей снесен, что произвело большие беспорядки. Несколько парусов, хотя и туго укрепленных, были оторваны. На восьмую ночь непогода стала немного стихать, и я в первый раз мог насладиться благодетельным сном. К утру мне снилось, что я вижу жену мою, которую оставил в Соединенных Штатах. Она подошла к двери каюты в ночном пеньюаре. На пороге она, очевидно, заметила, что я не один в каюте, остановилась в колебании, потом приблизилась ко мне и, поцеловав меня, спокойно удалилась.

Проснувшись, я с удивлением заметил, что мой сосед по каюте, койка которого помещалась надо мной, но немного наискось, так как наша каюта была в кормовой части судна, — облокотился на край койки и пристально смотрит на меня.

— Экий счастливец, — сказал он мне, — вас посещают дамы!

Я просил его объяснить, что значат его намеки; он сначала упирался, а потом передал мне все, что я видел во сне, — выяснилось, что, лежа без сна на койке, он наяву видел ту же самую сцену, что я видел во сне! Его рассказ вполне согласовался с моим сном.

Моего товарища звали Виллиам Тэт, он был далеко не шутник, напротив, человек солидный, религиозный, — на слова его можно было безусловно положиться.

Прибыв на место, я сейчас же поехал в Ватертоун, где жила моя жена с детьми. Когда мы остались одни, первым ее вопросом было:

— Помнишь мое посещение неделю тому назад во вторник?

— Твое посещение, — удивился я. — Ведь мы находились тогда на расстоянии тысячи миль в море.

— Знаю, — возразила она, — но мне казалось, что я была у тебя.

— Быть не может! — воскликнул я. — Почему ты так думаешь?

Тогда жена рассказала мне, что, видя бурю и узнав о гибели «Африки», — судна, ушедшего в Бостон в тот самый день, когда и мы вышли из Ливерпуля в Нью-Йорк, — она сильно забеспокоилась за мою участь. В ту ночь, когда буря начала немного утихать, она долго не спала, все думая обо мне, наконец около четырех часов ей приснилось или показалось, что она побывала у меня. Перенесшись вдаль по безбрежному, разъяренному морю, она встретила низкое, черное судно, взобралась на него и, спустившись под палубу, дошла до моей каюты.

— На верхней койке, — сказала она, — лежал какой-то господин и пристально смотрел на меня; сперва я боялась войти, наконец решилась, нагнулась над тобой, обняла тебя, поцеловала и затем удалилась.

Описание, сообщенное женой моей, во всех подробностях согласовалось с действительностью, хотя она в глаза никогда не видела этого судна».


С.Вильмот,

заводчик в Бриджпорте


Сестра г. Вильмота, ехавшая на том же судне, пишет следующее:


«По поводу странного явления, испытанного моим братом во время нашего переезда на корабле «City of Limerik», я помню, что в то утро г. Тэт, ведя меня за руку к завтраку по причине страшной качки, свирепствовавшей в то время, спросил меня, не приходила ли я в каюту к брату прошлой ночью?

— Нет, — отвечала я, — почему вы так думаете?

— Потому что я видел женщину в белом, приходившую к вашему брату».

Жена г-на Вильмота пишет со своей стороны:

«Меня спрашивали, заметила ли я какие-нибудь приметы того человека, которого видела на верхней койке? Не могу на это отвечать с уверенностью. Одно мне врезалось в память — я была очень смущена его присутствием и тем, что он так пристально уставился на меня сверху.

Я рассказала о своем сне матери на другое утро и целый день ясно испытывала такое радостное впечатление, как будто повидалась с мужем. Впечатление было до того сильно, что я весь день чувствовала себя счастливой и успокоенной, к моему собственному удивлению».


Г-жа Вильмот


Этот замечательный случай заслуживает особенного внимания. Бесспорно, что существовало странное соотношение между впечатлениями трех лиц. Госпожа Вильмот видела — во сне или наяву — образ своего мужа, в той самой обстановке, какая окружала его в действительности. Сам Вильмот видел во сне то же, что ощущала и его жена, кроме того, а Тэт видел наяву собственными глазами то же, что приснилось г. Вильмоту. Вот три необъяснимых факта, которых, однако, нельзя не признать.


Марсель Серизолль передает следующие любопытные наблюдения, касающиеся его лично.


XXII. «В ноябре 1881 года мне приснился сон, чрезвычайно ясный: мне казалось, будто я читаю какой-то сборник стихотворений. Я испытывал такие же реальные ощущения, какие испытываешь наяву, когда читаешь книгу. Я не только понимал, что читаю, и наслаждался прочитанным, но глаза мои ясно различали шероховатую ткань бумаги и очень черный, жирный шрифт. Мои пальцы перевертывали толстые листы, а левая рука поддерживала довольно тяжелый фолиант.

Вдруг, перевернув страницу во сне, я проснулся и машинально, еще в полусне, зажег свечу, взял со стола карандаш и бумагу, всегда лежавшие возле книги, читаемой вечером (на этот раз это была «Военная история»), и записал две последние строфы стихотворения, прочитанного мною в книге моего сновидения. Несмотря на мучительные старания, мне никак не удавалось припомнить ничего, кроме этих двенадцати строк, написанных совершенно связно, на метафизическую тему; смысл их оставался неполным, так как текст обрывался на середине. Стихи эти, наверное, не были воспоминанием из прежде прочитанного — я тщетно искал их во всех сборниках очевидно, во сне я прочел их из какой-то неизданной и неведомой книги».


Вот еще случай предчувствия или прозрения путем сновидения:


XXIII. «Около 1880 года мой отец был судьей в Монтобане; у него служил один подчиненный, молодой стряпчий, некто Лапорт. Как теперь, вижу его перед собой — сухощавый, белокурый, с холодным взглядом, — словом, что-то загадочное было в его наружности. Надо заметить, что в то время я был еще совсем юношей и мало интересовался лицами судейского мира, поддерживая с ними чисто формальные отношения. В 1883 году отец мой умер, и вскоре после этого Лапорт был назначен судьей в Нантрон (Дордонья). Он совершенно исчез у меня из памяти, и только через два-три года он приснился мне в знаменательном сне. Я видел, как будто отец мой прохаживается по какой-то странной, зыбкой почве, точно на облаках. Вдруг из глубины вынырнула какая-то другая фигура и направилась к моему отцу. Мало-помалу фигура эта приняла вид Лапорта, и, когда обе тени сошлись, я отчетливо услыхал слова, произнесенные моим отцом: «Ага, это вы, Лапорт? Видно, пришла и ваша очередь?» Лапорт на это отвечал: «Ну да, это я», и они пожали друг другу руки… Тем сон мой и кончился. Несколько дней спустя я получил извещение о кончине г. Лапорта, судьи в Нантроне; он умер совсем молодым, и в тот самый день, когда приснился мне».


По-видимому этот род телепатического явления умирающего, но, вероятно, явление, исходившее не от него самого, так как он был человеком совсем посторонним тому лицу, кому явился; может быть, это тоже ясновидение на расстоянии, но трансцендентального порядка.

Кстати о снах, — давно известен следующий исторический факт:


XXIV. Принцесса Конти увидела во сне, будто один из флигелей ее дворца обрушивается и грозит раздавить ее детей, спавших в этих апартаментах. Картина, представившаяся ее воображению, потрясла ее до глубины души. В испуге она вскочила с постели, позвала своих прислужниц, спавших в уборной, рассказала им сон и потребовала, чтобы ей немедленно принесли детей. Женщины возражали, что сны всегда лгут. Но принцесса повторяла свое приказание. Тогда воспитательница и кормилица стали говорить, что молодые принцы спокойно спят и что было бы жестоко нарушать их сон. Принцесса, видя их упорство, накинула на себя пеньюар и отправилась сама. Едва успели перенести детей в спальню к матери, как комната, где они прежде спали, обрушилась [Для подобного рода снов см. Светония «Жизнь Августа», Цицерона «О прорицаниях», Валерия Максима — «Сновидения».].


Ясновидение во сне на расстоянии, без помощи глаз, аналогично тому, что было неоднократно наблюдаемо магнетизерами у «видящих» субъектов. Приведем один пример, неоспоримо достоверный, зафиксированный несколькими врачами во время операции по удалению раковой опухоли на груди, совершенной абсолютно безболезненно во время магнетического сна. Случай этот рассказан Бриером де Буамоном.


XXV. В июне 1828 года г-жа Плантен, 64 лет, обращалась к одной сомнамбуле, рекомендованной ей доктором Шаплэном, и та предупредила ее, что у нее над правой грудью образуется опухоль, грозящая принять характер рака. Больная затем провела лето в деревне, а в конце сентября явилась опять к доктору Шаплэну, признавшись ему, что опухоль значительно увеличилась. В октябре он начал магнетизировать больную, и она стала подчиняться ему, но ясновидящий сомнамбулизм проявился у нее лишь в неполной форме. Наконец на груди у нее появилось изъязвление, и доктор нашел, что единственным способом спасения является удаление груди. Того же мнения оказался и хирург Клоке. Оставалось только склонить больную на операцию; доктору Шаплэну удалось уговорить ее благодаря магнетическому влиянию, которое он на нее оказывал. Он направил всю силу своей воли на то, чтобы вызвать нечувствительность пораженного органа. Больную не оповестили в точности, в какой день будет произведена операция, а между тем ее назначили на 12 апреля 1829 года. Прежде всего доктор Шаплэн привел больную в магнетическое состояние; он сильно намагнетизировал ту часть, которая должна была подвергнуться удалению. Вот отчет об этой операции, представленный в Медицинскую Академию: «В назначенный день Клоке, придя поутру, застал больную совершенно одетой и сидящей в кресле в позе человека, погруженного в спокойный сон. Около часу назад она, по обыкновению, сходила к обедне, и затем доктор Шаплэн усыпил ее магнетическим сном. Больная очень спокойно говорила о предстоящей операции; все было уже приготовлено: она сама разделась и села на стул.

Первый надрез от подмышечной впадины шел над опухолью к наружной поверхности соска. Второй надрез, начатый из той же точки, огибал опухоль снизу и направлялся навстречу первому; таким путем опухоль была удалена. Продолжительность операции равнялась 10–12 минутам.

Во все это время больная продолжала спокойно беседовать с хирургом и не обнаружила ни малейших признаков чувствительности, ни малейшего движения черт лица, никакого изменения в дыхании или голосе; даже пульс оставался спокойным. Больная все время находилась в состоянии автоматической невозмутимости. Когда хирург промывал рану губкой, смоченной водой, больная шутливо несколько раз проговорила: «Ах, перестаньте, мне щекотно!»

У этой больной была замужняя дочь, г-жа Лаганде, живущая в провинции, она могла приехать в Париж лишь через несколько дней после операции. Г-жа Лаганде имела способность приходить в состояние сомнамбулизма и тогда проявляла необыкновенное ясновидение.


XXVI. Доктор Клоке попросил д-ра Шаплэна привести г-жу Лаганде в состояние магнетического сна и предложил ей несколько вопросов, касающихся ее матери. Она отвечала следующее: «Матушка очень ослабела за последние дни; она только и живет магнетизмом, который поддерживает ее искусственно. Завтра жизнь ее угаснет тихо, без агонии, без страданий». — «Какие органы более всего поражены?» — «Правое легкое съежено, окружено клейкой пленкой и плавает в жидкости. Но более всего у матушки болит вот это место, — продолжала сомнамбула, показывая на нижнюю часть лопатки, — Правое легкое атрофировано. В оболочке сердца водянка». — «В каком состоянии другие органы?» — «Желудок и кишки здоровы, печень бела и обесцвечена на поверхности».

Когда больная скончалась на другой день, то врачи, производившие вскрытие тела, пожелали еще раз услышать, что говорила дочь покойной о состоянии внутренних органов г-жи Плантен, и сомнамбула повторила все сказанное ею раньше. Хотя дверь комнаты, где производилось вскрытие, была заперта, но г-жа Лаганде, находясь в состоянии сомнамбулического сна, следила, как воочию, за действием скальпеля в руках хирурга, и говорила, обращаясь к присутствующим: «Зачем делают надрез по середине груди, когда пораженные органы находятся на правой стороне?»

Все указания, сообщенные сомнамбулой, о состоянии внутренних органов оказались совершенно точными. Свидетели этого факта, прибавляет Б. де Буамон, еще живы и занимают почетное положение в медицинском мире. Правда, случалось, что их сообщения истолковывались различно, но никто никогда не сомневался в их правдивости.


Итак, вот еще вполне достоверный случай магнетического зрения без посредства глаз. Он еще замечательнее, чем эта безболезненная операция по удалению груди, о которой мы сообщили потому, что это была первая медицинская операция, произведенная при помощи магнетизма. Бриер де Буамон приводит еще один пример магнетического зрения на расстоянии.


XXVII. Я знавал жену одного кавалерийского полковника, которую магнетизировал муж и которая стала сомнамбулой; во время лечения он заболел и вынужден был позвать к себе на помощь одного из офицеров своего полка. Это продолжалось с неделю. Некоторое время спустя, на магнетическом сеансе муж, приведя жену в состояние сомнамбулизма, задал ей вопрос об этом офицере. «Ах, несчастный! — воскликнула она. — Я вижу его, он в X… Он хочет лишить себя жизни, берет пистолет, бегите к нему скорее…» Указанное место находилось на расстоянии одного лье. Туда послали верхового, но он опоздал — самоубийство уже совершилось.


Можно было бы привести бесконечное количество примеров, но уже из всего вышеприведенного ясно, что зрение без посредства глаз в состоянии сомнамбулизма — явление довольно частое, которое нельзя не признать, невзирая на многочисленные надувательства и подделки, еще более частые. Невозможно отрицать существование зрения на расстоянии, в состоянии сна или сомнамбулизма.


Глава девятая

Вещие сны и провидение будущего

Самые любопытные и вместе с тем труднообъяснимые сны — это те, которые открывают нам какой-нибудь факт или событие, еще не случившееся, но потом действительно сбывающееся, по прошествии некоторого времени, в более или менее близком будущем.

Дело уже не в том, чтобы только видеть без посредства глаз, а в том, чтобы прозревать, угадывать то, чего еще нет.

Сама формула этого вопроса представляется нелепой и противоречивой, следовательно, недопустимой. Если допустить ее, то это повлечет за собой следующие рассуждения: если будущее может быть предрешено заранее сцеплением причин и следствий, следовательно, свободная воля — нечто близкое к иллюзии?

Прежде чем пуститься в философское исследование этой загадки, тесно соприкасающейся с величайшими трудностями в познании вещей, посмотрим сначала, бывали ли такие вещие сны, которым можно верить и которые в самом деле предсказывали, так или иначе, будущее.

Вот первое, что необходимо установить, прежде чем углубляться в дальнейшие исследования. С самого же начала я должен сознаться, что, несомненно, бывают сновидения, предсказывающие грядущие события и даже с большой точностью: их следует признать за явление вполне реальное. Это вовсе не какие-нибудь сказки: исполнение таких сновидений точно так же невозможно объяснить нечаянными совпадениями и случайностями.

В предыдущей главе мы приводили примеры снов, открывающих то, что происходит вдалеке, и притом в настоящем. Подобные же явления наблюдаются в известных случаях гипнотизма, сомнамбулизма и спиритических опытов. Эта глава была родом предисловия, подготовки к тому, что нам предстоит рассмотреть теперь.

Сначала приведу два сна, за достоверность которых я могу поручиться головой. Они снились моей матери при различных обстоятельствах, и еще недавно она опять подтвердила их мне.


I. Первый сон относится к тому времени, когда она еще не бывала в Париже. Мои родители жили в местечке Монтиньи-ле-Руа (Верхняя Марна), но они решили переселиться из провинции в столицу с целью дать своим детям серьезное, солидное образование. Недели за две до переезда матушке приснилось, будто она находится в Париже, идет по каким-то широким улицам, доходит до канала, через который перекинут мост с лестницами. И что же: через некоторое время, переселившись в Париж и отправившись в гости к одной родственнице, жившей на улице Фонтэн-о-Руа, она была поражена, дойдя до канала и узнав мост, набережную, общий вид всего квартала, между тем как раньше ей никогда не случалось видеть его ни на картинках, ни в действительности.

Этот сон невозможно объяснить. Приходится допустить, что ум способен увидеть во сне через расстояние такие подробности, которые потом наяву кажутся совершенно аналогичными образам, сохранившимся в мозгу.

Разумеется, это сложно понять. Скорее я готов был бы предположить, что лица, прибывшие из Парижа, рассказывали матушке о существовании такого рода мостов; затем она забыла об этих рассказах, но неожиданно они реализовались в ее сновидении. Но матушка уверяла меня положительнейшим образом, что никогда никто не говорил ей ни о парижском канале, ни об этих воздушных мостах.


II. А вот и второй ее сон. Одно лето сестра моя с мужем и детьми проводила в маленьком городке Ножане; отец мой был с нею, а мать оставалась в Париже. Все дети были здоровы, и никто не беспокоился на их счет. И вот моей матери снится однажды, что она получила от отца письмо, между прочим, с такой фразой: «Мне приходится сообщить тебе печальную весть: маленький Анри неожиданно умер от конвульсий». Матушка, проснувшись, подумала: «Ну, что же. Все сны ведь врут». Неделю спустя в письме отца действительно заключалась фраза буквально в таких же выражениях: он сообщал, что сестра моя потеряла своего младшего ребенка.

Спрашивается, какое тут возможно объяснение?


Доктор Макари, автор признанного труда о «Сне, сновидениях и сомнамбулизме", рассказывает следующие факты:


III. 7 ноября 1850 года, в ту минуту, когда углекопы угольной шахты в Бельфасте собирались на работу, жена одного из рабочих настоятельно советовала ему хорошенько осмотреть веревку, служащую для спуска люльки в шахту.

«Мне всю ночь снилось, что ее стараются перерезать», — объяснила она. Сперва шахтер не придал значения этому совету; однако рассказал об этом товарищам. Размотали канат и, к общему изумлению, нашли, что он перерезан во многих местах. Через несколько минут рабочие должны были влезть в корзину и неминуемо погибнуть; если верить «Ньюкэстльской газете», то они обязаны были своим спасением исключительно этому сну.


IV. Когда я вступал на литературное поприще в Париже, у меня был коллегой в газете «Siecle» один премилый молодой писатель, Эмиль де-ла-Бедолльер. Браком своим он был обязан именно вещему сну. В одном маленьком городе средней полосы Франции, в Шаритэ-сюр-Луар, жила одна девушка, прелестная собой, как Рафаэлевская Форнарина. Она была дочерью булочника. Несколько претендентов добивались ее руки; между прочим, один из них был очень богат. Родные девушки были на его стороне. Но Анжель Робен не любила его и упорно ему отказывала. Однажды, доведенная до крайности приставаниями своих родителей, она отправилась в церковь помолиться Божьей Матери, чтобы она защитила ее. На следующую ночь она увидела во сне какого-то молодого человека в дорожном костюме, в широкополой соломенной шляпе и в очках. Проснувшись, Анжель объявила родным, что отказывает богатому жениху наотрез и что она не намерена пока выходить замуж.

На следующее лето Эмиль де-ле-Бедолльер получил от одного приятеля, Эжена Фора, приглашение совершить экскурсию по центральной области Франции. Они проезжали через городок Шаритэ и как раз попали на какой-то бал, устроенный по подписке. Как только они появились, у молодой девушки сердце забило тревогу, лицо вспыхнуло ярким румянцем; путешественник заметил ее, восхитился ею, полюбил ее, и через несколько месяцев они поженились. В этом городе он не бывал никогда в жизни.


Такая курьезная свадьба не единственный случай в этом роде. Я могу привести еще несколько подобных примеров; чтобы далеко не ходить за примером, скажу, что жена одного из наших самых известных астрономов, Янсена, видела своего суженого во сне задолго до того, как они познакомились.


V. Альфред Мори рассказывает о таком же факте, но объясняет его своей теорией образов, сохраняющихся в памяти, — теорией, конечно, не применимой ни к брату Бедолльера, ни к следующему случаю. «Некто П.,- пишет Мори, бывший библиотекарь в Законодательном Корпусе, — уверял меня, что он видел во сне ту женщину, на которой впоследствии женился, хотя она была ему незнакома, или, по крайней мере, он воображал, что раньше не видел ее в действительности; здесь, по всей вероятности, дело идет о бессознательном воспоминании».


Но беда в том, что теоретики все хотят уложить, все заключить в свои тесные рамки. По всей вероятности, при свете новых психических исследований окажется, что Альфред Мори ошибается.

Бывший судья, в настоящее время депутат Берар сообщает следующий поразительный рассказ, напечатанный в «Revue des Revues» от 15 сентября 1895 года.


VI. «Лет десять назад в качестве судьи мне случилось вести длинное и трудное следствие страшного преступления, посеявшего ужас во всей стране; несколько недель, день и ночь, мне все виделись и наяву и во сне трупы, кровь, убийцы…

Все еще находясь под гнетом кровавых воспоминаний, я поехал отдохнуть на маленький курорт, который мирно дремлет в долине среди гор.

Почти каждый день я бродил по лесам дубов и буков или забирался в дремучий сосновый бор. В своих прогулках мне часто доводилось заблудиться. Один раз, когда уже начало смеркаться, я вышел из лесу на пустынную дорогу, пересекавшую узкое ущелье меж двух высоких гор; склон был крутой, и в ущелье возле дороги струился маленький ручеек, ниспадавший к равнине тысячами мелких каскадов. С обеих сторон высился темный, безмолвный лес.

Столб на дороге указывал, что город отстоит в 10 километрах; туда мне и следовало направиться. Но, измученный шестичасовым блужданием, томимый жестоким голодом, я мечтал о немедленном отдыхе и обеде.

В нескольких шагах виднелся жалкий трактирчик со старой, покривившейся вывеской «Аu rendes vous des amis». Я зашел туда. Единственный зал был темный и закоптелый. Меня встретили трактирщик, дюжий мужчина геркулесовского сложения, с желтой подозрительной физиономией, и его жена, маленькая, черномазая, с косыми, фальшивыми глазами.

Я попросил закусить, а потом и отдохнуть. После жалкого ужина, который я ел под пытливым наблюдением хозяина, его жена повела меня по длинному коридору и крутой лестнице наверх, в комнату над конюшней. Хозяин с хозяйкой да я несомненно были одни в этой лачуге, затерянной в лесу, вдали от всякого жилья.

Я осторожен до боязливости — качество, выработавшееся у меня под влиянием моей профессии; мне везде чудятся преступления и возможные убийства. Я тщательно осмотрел комнату, заперев дверь на ключ. Койка, два хромоногих стула, а в глубине — скрытая под занавеской дверь с замком без ключа. Я отворил эту дверь; она выходила на узкую лестницу, погружавшуюся куда-то в темную пустоту. На всякий случай я загородил дверь столом с разбитым умывальником и рядом поставил еще стул. Таким образом, если бы кому-то вздумалось войти, он непременно нашумел бы, наткнувшись на стол. Затем я улегся.

После такого утомительного дня я, понятно, свалился, как сноп, и сейчас же заснул глубоким сном. Вдруг я проснулся и вскочил: мне показалось, что отворяют дверь и отодвигают стол; мне даже почудился свет фонаря или свечи сквозь щелку замка. Я крикнул: «Кто там?» Никакого ответа, безмолвие и тьма. Вероятно, мне приснилось, или я был игрушкою странной иллюзии.

Несколько часов я пролежал без сна, как бы под гнетом смутного ужаса. Наконец, утомление взяло свое, и я забылся тяжелым сном, прерываемым кошмарами.

Во сне я увидел, будто бы в этой самой комнате, на этой кровати лежит человек, я сам или кто-то другой — не знаю. Потайная дверь отворяется, трактирщик входит с длинным ножом в руке, позади на пороге стоит его жена, грязная, в лохмотьях, заслоняя своими черными пальцами свет фонаря; трактирщик на цыпочках подходит к постели и вонзает нож в сердце спящего. Потом муж подхватывает труп за ноги, жена за голову, и оба вместе тащут его вниз по крутой лесенке. Любопытная подробность: муж держит в зубах тонкое кольцо на верхушке фонаря. Я проснулся, точно меня кто толкнул в бок, обливаясь холодным потом, объятый ужасом. Сквозь щели ставень лучи августовского солнца проникали в комнату: вероятно, именно они создали иллюзию света фонаря во сне. Внизу я встретил хозяйку одну, безмолвную, мрачную, и радостно вырвался, как из ада, из этой подозрительной берлоги на вольный воздух, благоухающий соснами и звенящий пением птиц.

Я забыл о своем сне. Три года спустя я прочел в одной газете следующую заметку: «Все население курорта X… взволновано внезапным, необъяснимым исчезновением г. Виктора Арно, адвоката, который неделю назад ушел на прогулку и с тех пор не возвращался в свой отель».

По какому-то странному сцеплению идей я вспомнил свой сон на постоялом дворе. Не знаю, почему, но это впечатление еще больше усилилось, когда неделю спустя я прочел в той же газете: «Вчера напали на следы Виктора Арно. 24 августа, вечером, его видел один ломовой в уединенно лежащей гостинице под вывеской «Аu rendes vous des amis». Он расположился там на ночлег. Был допрошен хозяин, личность довольно темная. Он уверяет, будто путешественник вовсе не ночевал у него. Несмотря на такое запирательство, по всей местности ходят странные слухи. Говорят о другом постояльце, англичанине, исчезнувшем точно так же шесть лет назад. Вдобавок одна пастушка показала, что видела, как хозяйка постоялого двора полоскала в лесном ручье окровавленное белье. Здесь, очевидно, кроется какая-то мрачная тайна…»

После этого я не утерпел; какой-то тайный голос нашептывал мне, что мой сон превратился в страшную действительность, и я сейчас же поехал в город. Судебные власти начали следствие по этому делу, не располагая никакими определенными данными. Я явился в кабинет моего коллеги, судебного следователя, как раз в тот день, когда он снимал допрос с жены трактирщика. Когда я вошел, женщина сначала не узнала меня.

Она рассказала, что, действительно, 24 августа приходил в гостиницу какой-то прохожий, приметы которого соответствовали приметам Виктора Арно, но что он не оставался ночевать. Впрочем, прибавила она, в ее трактире всего две комнаты, и обе были в эту ночь заняты двумя ломовыми, которые уже были допрошены следователем и подтвердили этот факт. Тут я вмешался: «А третья комната, над конюшней?»

Трактирщица вздрогнула и, взглянув на меня, сразу узнала. А я продолжал неудержимо: «Виктор Арно ночевал в этой третьей комнате. Ночью вы пришли туда с мужем, держа в руках — вы фонарь, а он — длинный нож. Вы поднялись туда по лестнице из конюшни, отворили потайную дверь и стояли на пороге, а в это время муж ваш зарезал путешественника, чтобы похитить у него бумажник и часы».

Словом, я рассказал сон, виденный мною три года назад; судья слушал меня, ошеломленный этими разоблачениями, а женщина стояла в ужасе, вытаращив глаза.

«Потом, — продолжал я, — вы вместе стащили тело вниз, и ваш муж держал в зубах колечко от фонаря».

Тогда женщина, помертвевшая от ужаса, стуча зубами, проговорила: «Значит, вы все видели?»

Однако, она отказалась потом подписать свое показание и хранила упорное молчание.

Когда следователь передал мужу мой рассказ, тот вообразил, что жена выдала его и разразился ругательствами. Следовательно, мой сон оправдался точка в точку и стал страшной действительностью.

В конюшне под густым слоем навоза нашли труп злосчастного Виктора Арно, а возле — еще какие-то человеческие кости, может быть, останки англичанина, исчезнувшего шесть лет назад при столь же таинственных обстоятельствах».

Этот рассказ настолько красноречив сам по себе, что не нуждается в комментариях. Это — вещий сон во всей своей красе. Мы не допускаем, чтобы автор, бывший судья, сочинил его ради удовольствия написать драматическую сказку. [Эта история передана также в «Мемуарах Горона», бывшего начальника сыскной полиции.]


VII. Вот также знаменательный сон, сообщенный мне одним уважаемым духовным лицом: «Пятнадцати-шестнадцати лет я воспитывался в одном пансионе в Ниоре, и однажды ночью мне приснился странный сон. Я будто бы находился в Сен-Мэксане (город, который был мне знаком лишь по названию) с моим классным наставником, на маленькой площади, возле колодца, напротив которого помещалась аптека; вдруг, смотрю, нам навстречу идет одна дама, виденная мною всего один раз в Ниоре. Подойдя к нам, эта дама заговорила с нами о каких-то делах, и ее слова показались мне настолько интересными, что, проснувшись поутру, я сообщил весь этот разговор нашему директору. Тот в удивлении стал расспрашивать меня. Через несколько дней у него случилось дело в Сен-Мэксане, и он взял меня туда с собой. Тотчас по приезде мы очутились на площади, виденной мною во сне, затем к нам подошла эта же самая дама и завела с директором именно тот разговор, что я передавал ему, — буквально, слово в слово.


Груссар,

кюрэ церкви св. Радегонды (Нижняя Шаранта)


Невозможно объяснить случайностью предвидение столь точное. Организованное мною исследование доставило мне множество рассказов о вещих снах. Я рассортировал их в надлежащем порядке и прошу у читателя разрешения привести еще несколько таких сновидений в добавление к предыдущим, чтобы представить перед глазами читателя все документы, служащие доказательствами несомненности таких явлений.


VIII. Мне было 18 лет, когда отец мой умер от апоплексического удара.

За две недели до его смерти я видел его во сне лежащим на постели совсем одетым и безжизненным; вокруг него собралось пятеро человек, близких и родных. На самом деле оказалось именно так отец мой умер, и пятеро человек действительно сидели вокруг его тела в ночь после его кончины. Это странное совпадение глубоко поразило меня.


П.Б.

Марсель

(Письмо 251)


IX. За три дня перед тем, как узнать о смерти сестры художника Верещагина (как раз три дня требуется письму, чтобы дойти из С.-Петербурга в Париж), я видел во сне ее мужа, которого спросил, в удивлении, что вижу его одного: «Где же Мария Васильевна?» Он ответил на это: «She rests», что означает: «Она успокоилась».


Моттю.

Вестморланд

(Письмо 253)


X. Моя жена, ухаживая за своей больной матерью, спала очень мало. В последнюю ночь она заснула на короткое время и во сне увидела мать свою. Та сказала ей: «Ты лишишься меня ровно в одиннадцать часов». Предсказание это исполнилось точка в точку. Жена моя рассказала мне об этом лишь через несколько дней после своей утраты, так что я не имею иных доказательств, кроме ее слова, которому я доверяю полностью.


X. Лейтенант флота. Рошфорт

(Письмо 261)


XI. В 1858 году (я человек уже старый) я служил при постройке железной дороги из Периге в Брив. Один мой товарищ и сослуживец с волнением рассказал мне однажды утром, что ему снился призрак, в котором он узнал своего отца. Два дня спустя он получил письмо с черной каймой, сообщавшее о смерти его отца, последовавшей в ночь знаменательного сна.


XII. В 1885 году я жил в Периге со своим семейством. В ночь на 16 января жена моя увидела во сне кровать, задернутую пологом, а рядом — стол со стоящими на нем зажженной свечой и распятием. Она сообщила мне этот сон, сильно встревоживший ее. Вскоре мы получили из Родеца известие, что тесть мой скончался от воспаления легких.


Люмик.

Тулуза

(Письмо 268)


XIII. Я убедился на основании печального опыта, что каждый раз, как мне приснится одна знакомая дама, умершая пять лет назад, я теряю кого-нибудь из своих близких. Особенно поразил меня следующий сон: я видел, что эта особа гуляет со мной по улицам по направлению Лагубрана. Когда мы дошли до Страсбургского бульвара при въезде в Тулон, она повернула назад, к Лагубрану, в сопровождении каких-то рабочих, имевших жалкий, удрученный вид. В продолжение нескольких дней я с ужасом ожидал, какую мне еще суждено понести утрату, как вдруг разразилась известная лагубранская катастрофа… И вот эта особа явилась предсказать мне несчастье, поразившее весь город.

Одна моя приятельница видела в ночь с 3 на 4 марта те самые сцены, которые разыгрались с 4-го на 5-ое; а в воскресенье, когда мимо ее окон дефилировали артиллерийские обозы с ранеными и убитыми в сопровождении солдат и духовенства, ей казалось, что она видит точное повторение своего сна.


М.Ж.Д.

Тулон

(Письмо 345)


XIV. В начале сентября 1870 года на Веймутских водах (в Англии) однажды около двух часов ночи я проснулась, услыхав какой-то таинственный голос, шептавший мне: «Jump out of bed, prav for those on sea» («Встань с постели, помолись за тех, что на море»). Приблизительно около этого времени, как оказалось потом, английское судно «Captain» разбилось в Бискайском заливе. Триста человек погибло.


Мэри Дейчемдаф,

жена протестантского пастора Арденны.

(Письмо 29)


Следующий факт был передан мне одним моим коллегой, достигшим теперь 91 года, человеком положительного ума и нимало не склонным к мистицизму.


XV. Однажды в 1835 году он занимался у себя в кабинете, в Страсбурге. Вдруг ему ясно представилась картина его родной деревни — Мори.

Улица, где стоял дом его отца, являла оживление, необычное в вечерний час; он узнал среди толпы много знакомых лиц, в том числе одну свою близкую родственницу, несшую фонарь. Несколько дней спустя он получил известие о смерти его матери, случившейся в тот самый вечер и при тех же самых лицах, которых он видел во сне. Мало того, мать его матери как раз и держала фонарь.

Подобные факты, конечно, необъяснимы в настоящее время, но это не резон, чтобы отрицать их с презрением. Будем ждать и доискиваться: будущее готовит нам сюрпризы и разоблачит немало тайн.

Что такое мысль? Мы положительно этого не знаем, но можем предположить, что она соответствует известному количеству вибраций, допустим, миллиону квинтильонов в секунду. Мозг — аппарат, откуда исходят эти вибрации, — служит одновременно и передатчиком, и приемщиком. Весьма возможно, что под влиянием сильного возбуждения эти вибрации способны оказывать впечатления через большие расстояния на другие нервные клеточки. И если телепатические явления вызываются большею частью умирающими, то это потому, что часто с приближением последней минуты мозг отличается особенно обостренной деятельностью. С другой стороны, субъекты, подвергающиеся таким впечатлениям, также обыкновенно бывают нервны, чувствительны, впечатлительны. Наконец, привязанность, ненависть, беспокойство могут способствовать тому, чтобы привести в такое состояние мозгового изохронизма два лица, одержимых этими чувствами.

Настанет, может быть, день, когда человек, не вдаваясь в область сверхъестественного и невозможного, будет считать телефон и телеграф допотопными средствами сообщения на расстояниях; он по желанию будет посылать свою мысль через пространство.

Вот когда настанет полный переворот во всем мире.


Доктор Дев.

Фуван (Сона)

(Письмо 19)


XVI. Однажды ночью мне необыкновенно ясно снились похороны ребенка. Похоронная процессия выходила из одного дома, обитатели которого были мне знакомы, — я только недоумевал в моем сне, кто именно из детей умер.

Сон этот преследовал меня весь день, и я тщетно отгонял его. Вечером один из ребятишек, живших в упомянутом доме, четырехлетний мальчик, случайно свалился в глубокую канаву и утонул.


Эмиль Буамар.

Сейш (Мэна и Луара)


XVII. Мой старший брат, художник Эмилий Ципелиус, двадцати пяти лет, утонул, купаясь в Мозеле. Матери дважды снилось, что ее сын тонет.

Когда к моей матери явилось лицо, которому поручено было передать ей эту страшную весть, она сразу сказала: «Не продолжайте дальше, я знаю, в чем дело, — мой сын утонул». А между тем в то утро мы еще имели от брата самые благоприятные известия, и ничто не предвещало катастрофы.

Сам брат мой незадолго перед тем говорил консьержу: «Если я не вернусь вечером, ищите меня в морге, у меня предчувствие, что я умру в воде. Мне снился сон, будто я лежу на дне реки мертвый и с открытыми глазами».

Действительно, так и нашли его; он умер в воде от разрыва сердца. Мой брат был так уверен в том, что это непременно случится, что в день своей смерти отказывался купаться в Мозеле, и только вечером, соблазнившись прохладой воды, пошел в купальню и погиб.


Ципелиус.

В Мюльгаузене

(Письмо 127)


XVIII. В 1889 году, в апреле, у меня на глазах скончалась от разрыва сердца моя служанка, молодая девушка, Жанна Дюбо. На другой день печального события прибыли ее родители, бедные мызники из департамента Ландов. Ночью, когда родители и я сидели над телом, я обратился к старику Дюбо с таким вопросом: «А что, не было ли у вас какого-нибудь предчувствия, касающегося смерти Жанны?» — «Как так, не понимаю…» — отвечал он. «Ну да, какого-нибудь предзнаменования, сна, что ли?…» — «Сна, слышишь, Марселина? — отозвался старик, обращаясь к жене. — Ведь в самом деле, сон-то твой сбылся!»

Оказывается, десять дней назад жене его приснилось, будто дочь их умерла; во время сна старуха стонала, плакала и до утра оставалась в убеждении, что это правда. Этот сон, который я некоторым образом предвидел, должен был превратиться в печальную действительность.


Жюстен Мано,

сборщик податей в Белене (Жиронда)

(Письмо 371)


XIХ. В 1828 году отец мой проживал в Нанси. В это время были в ходу лотереи, впоследствии запрещенные, в которых надо было самому назначать те номера, которые вы желаете взять. Отца моего сильно соблазняло желание попытать счастья в одной из таких лотерей, но он еще колебался, как вдруг однажды ночью ему приснились две цифры, выделявшиеся фосфорическим сиянием на стене его спальни. Пораженный своим сном, он решил немедленно приобрести номера, виденные во сне. Но чувство совестливости удержало его от такого поступка. Однако он не утерпел, чтобы не осведомиться по окончании лотереи о ее результатах. Оказалось, что именно те номера, что снились ему, вышли в том же порядке и дали выигрыш в 75 000 франков.


Мейер.

В Ниоре (Севр)

(Письмо 549)


XX. В 1871 году мой старший брат был военным доктором при госпитале в Монпелье. Вдруг он заболел тифозной горячкой, к нему наскоро вызвали моего отца. 1 декабря больной сказал отцу: «Я вижу три гроба в комнате». «Ты ошибаешься, дружок, — возразил отец, — наверное, это колыбели». Надо вам знать, что моя сестра, вышедшая замуж три года назад, имела годовалого мальчика, вполне здорового, и другого новорожденного. На другой день брату становится хуже и он умирает. Когда отец возвращается после похорон в Дуэ, он застает старшего моего племянника умирающим от крупа; второй вскоре последовал за ним. Вот и те три гроба, которые видел перед смертью мой несчастный брат.


Берта Дюбрюль.

Улица Аббэи-де-Пре, Дуэ

(Письмо 558)


XXI. Мне исполнился 21 год, и я должен был тянуть жребий. Накануне мне снился № 45, и на другой день он мне действительно попался. По-моему, это доказывает, что действия, приписываемые чистейшей случайности, иногда подчиняются каким-то другим законам.


Гибаль,

окружной смотритель дорог

в Белизане. Алжирия

(Письмо 673)


XXII. Однажды мне приснился странный сон. Надо вам сказать, что оба моих маленьких сына были в то время совершенно здоровы и не внушали нам никакого беспокойства. Проснувшись, я сказала мужу: «Странно, мне снилось, будто я нахожусь в каком-то чужом городе и везде ищу няньку моего сына, Рене. Встретив ее, наконец, одну, я спросила ее: «Куда же вы девали Рене?» На это она мне отвечала: «Сударыня, я оставила его вон за той стеной». Я бросилась за ребенком и увидела его лежащим у стены, совершенно голого, с почерневшим, как сажа, телом и разрезом на шее; однако, он не был мертв».

Муж подтрунил над моим сном и моим пустым беспокойством. В тот же день, часа в четыре, с моим сыном вдруг сделался приступ удушающего кашля; послали за доктором — у ребенка обнаружился круп. В два часа утра собралось четверо врачей производить операцию трахеотомии: тогда еще серум не был изобретен. Ребенка, совершенно голого, положили на стол, ему сделали разрез в шее и вставили серебряную трубочку в дыхательное горло; но после операции дыхательное горло сорвалось с крючка, державшего его, ребенок чуть не захлебнулся кровью, и все тело его почернело. К счастью, сильная доза ипекакуаны заставила его раскашляться, и малютка был спасен. Во время операции муж мой прошептал мне: «Валентина, помнишь свой вчерашний сон, над которым я так смеялся?»


Г-жа Х.

Форкалькье

(Письмо 623)


XXIII. Судья А. рассказывал мне следующий сон: «Мне снилось, будто я, въехав в местечко К., увидел два гроба и погребальные дроги у дома моих знакомых Д. Мало-помалу я узнавал всех, собравшихся на похороны: префекта, судей, властей муниципалитета, родственников семьи. Тогда я будто бы обратился к прохожему и спросил: «Не можете ли мне сказать, кто умер в семействе Д.?» — «Как, вы не знаете? — отвечал тот. — Умерли г-жа Д. и ее сын — оба одновременно, а сегодня их хоронят».

В тот же день, приехав в местечко, господин А. уже наяву увидел два гроба перед домом Д. и всех присутствующих именно так, как он их видел во сне.