Наваждение (fb2)

Наваждение (пер. Гурвиц)   (скачать) - Барбара Гауди

Барбара Гауди
Наваждение


Глава первая

Душным полднем в начале июня Силия Фокс, облокотившись на ограду веранды, стояла и курила предпоследнюю сигарету, которую позволяла себе перед уходом на работу.

Квартирка ее была небольшая и тесноватая (вроде как закуток, оборудованный для жизни на третьем этаже викторианского дома), но их с Рэчел радовала, по крайней мере, эта веранда. Над ней нависала крона каштана, листья которого, чем-то напоминавшие перчатки, были уже достаточно большими, чтобы весь дворик перед домом тонул в тени. С веранды виднелись улица и проулок. Проулок тянулся позади магазинов, выходивших фасадом на улицу Парламент. Обычно там кто-нибудь шебутился, но теперь — должно быть, из-за жары — в нем почти никого не было, только безногий инвалид в кресле-каталке неспешно тащился мимо мусорных контейнеров, выставленных позади большой аптеки, да мосластый мужик выгуливал собаку, держа поводок, как кучер вожжи. Мимо проехал фургончик, хозяин которого занимался ремонтом электробытовых приборов, и Силия подумала о том, нельзя ли у него прикупить подержанный кондиционер. Хотя вряд ли у нее хватит денег даже на старый агрегат. В любом случае, сначала надо заполнить заявку в школу фотомоделей, чтобы успеть подать ее в срок.

Хотелось ли ей и в самом деле подавать эту заявку? Она еще не решила это для себя толком. Девять лет — пожалуй, маловато, чтобы расточать зазывные улыбки. Хотя, если верить тому малому из модельного агентства, девять лет в этом деле — уже чуть ли не старость. Когда она назвала ему возраст Рэчел, он сказал, что дал бы ей семь с половиной, от силы восемь.

— Но это не страшно, — добавил мужчина, глядя на Рэчел, как на подержанную тачку, — она может пройти.

Теперь Силия уже жалела, что позволила ему угостить их с Рэчел в кафе чаем со льдом, но он как банный лист увязался за ними, когда они шли по улице Парламент, и поначалу казался очень милым.

— Девочки сейчас пользуются большим спросом, — сказал он. — За эксклюзивное элитное рекламное объявление им платят до тысячи плюс гонорары за каждую следующую рекламу.

Рэчел резко вскинула глаза, оторвав их от книги, лежавшей на столе:

— Тысячу долларов?

— Вот именно.

— Мне могут заплатить тысячу долларов?

— Как только на рекламной картинке появится твоя мордашка.

Он заверил Силию, что в случае девочек с таким потенциалом, как у Рэчел, школа фотомоделей отказывается от своего гонорара.

— А что значит «потенциал»? — спросила Рэчел.

— Красота, — ответил он. — Ты ведь знаешь, что ты очень красивая, да?

Рэчел пожала плечами.

— Это я тебе точно говорю.

Он все время переводил взгляд с нее на Силию, явно задавая себе тот же вопрос, который задавали себе все, кто видел их в первый раз. Именно в этот момент Силия взяла несколько брошюр и бланк заявки.

— Нам надо будет все это прочитать, — сказала она.

Ей вовсе не хотелось удовлетворять его любопытство, хоть обиженной она себя не ощущала. Разве она сама постоянно не чувствовала удивления от того, что была родной матерью собственной дочери? Она слегка откинулась на стуле и по тому, как Рэчел чуть склонила головку, поняла, что интриговавший мужчину вопрос сейчас будет прояснен. Так оно и случилось.

— Некоторые спрашивают, не удочеренный ли я ребенок. Так вот, никто меня не удочерял.

— Ну что ж… — произнес мужчина.

— Мой папа — чернокожий. Хотя это и так должно быть очевидно.

— Я так и подумал.

Чуть изменив тон — так, что в нем теперь зазвучали гордость или вызов, так, будто до нее только сейчас дошло, что заранее знать об этом было нельзя, — Рэчел сказала:

— Он — архитектор из Нью-Йорка. Его зовут Роберт Смит.

— Это круто! — отреагировал мужчина. — Надо же — архитектор из Нью-Йорка…

Или ветеринар из Хобокена[1]… Силия понятия не имела, чем он занимается. Она даже не была уверена в том, что его фамилия — Смит.

Силия зашла в комнату и прочитала в журнале «Харпер» тоскливый рассказ о муже, который снисходительно отнесся к странному психическому расстройству жены. Потом согнала с пианино кошку и где-то с полчаса наигрывала «Бесаме мучо». После этого заставила себя вернуться к заявке в школу фотомоделей. Она так и не одолела первую страницу («Реагирует ли ваш ребенок слишком чувствительно на критику?», «Боится ли ваш ребенок собак?»), когда Рэчел вернулась домой, сообщив ей, что Леонард тоже хочет стать моделью. В обмен на бесплатные уроки игры на пианино Леонард Вонг отводил Рэчел в школу и приводил ее домой. Ему было двенадцать лет, но вел он себя так, как будто ему уже стукнуло все сорок. Он был до жути великодушным мальчиком и отсылал свое пособие в детский дом в Шанхае.

— Он для модели не подходит, — тактично заметила Силия.

— Знаю, — ответила Рэчел. — Ему скобки нужно поставить на зубы. Но я ему об этом говорить не стала. — Она подошла к Силии и положила ей ладошку на голое потное плечо. — Эй! — Девочка заметила заявку. — А почему это все еще здесь? — Она взяла бланк.

— Знаешь, у меня еще кое-какие мысли появились, — сказала ей Силия. — Хочешь лимонадика?

— Не сейчас, — холодно ответила Рэчел.

Силия взяла сигарету:

— Пойдем на веранду.

— Ты себя так ведешь, как будто тебя вообще не волнует, что мы бедные, — сказала Рэчел, выходя из комнаты следом за Силией. Она плюхнулась на диванчик и стала выдергивать кусочки поролона из дырки в диванной подушке.

Силия подошла к перилам.

— Прекрати это, — сказала она, кивнув в сторону подушки. — Мы не бедные.

— Все равно.

— Мы бережливые и экономные. — Силия прикурила. — Моделью стать хочешь? О деньгах не думай. Тебе хочется все время после школы и по выходным таскаться на прослушивания и собеседования, а потом часами сидеть на жаре под ярким светом, так что ни на какие игры времени не будет оставаться?

— Тот дядя сказал, что мне будут платить тысячу долларов.

— Думать о деньгах — пока не твоя забота.

— Это станет моей заботой, когда ты умрешь от курения.

— Я уже бросаю.

— Обманщица. — Девочка вскочила с диванчика, подошла к Силии и взяла ее за руку. — Врунишка, врунишка! — театрально кричала она. — Ты куришь даже больше, чем Мика.

Мика сдавал им квартиру и был их лучшим другом.

— Он курит только для вида, — сказала Силия, — и потому в счет не идет.

Рэчел отпустила руку матери и стала кружить по веранде.

— Так что, — спросила Силия, — могу я эту заявку разорвать и выкинуть?

— Ты сама принесла ее домой.

Рэчел подскочила к ограде и сползла на пол:

— Отлично. Значит, это дело решенное.

Девочка встала. Что-то привлекло ее внимание на улице.

— В чем дело? — спросила Силия, бросив взгляд туда, куда смотрела дочь. Инвалид уже не катался в коляске по проулку. Только два голубя на другой стороне клевали вафельный стаканчик из-под мороженого. — На что ты там уставилась?

— Ты, мамочка, совсем раздета.

— Оттуда никто не разглядит.

Рэчел приласкала Феликса, который вышел на веранду.

— Я думаю вечером пойти с тобой, — сказала она.


Глава вторая

Силия работала на двух работах. По понедельникам и четвергам, с десяти до шести, она была занята в небольшом магазинчике, торговавшем видеодисками и видеокассетами и сдававшем их напрокат. Магазинчик назывался «Видео Тома». Его хозяином был веселый и беззаботный экс-чемпион по боксу по имени Джерри. (Томом звали его пса, который сдох еще лет десять назад.) Порой там бывало скучновато, но до дома было недалеко, и Джерри никогда ничего ей не говорил, если надо было поменять время работы, когда Рэчел пропускала школу из-за болезни или у нее не было уроков.

До прошлого сентября она работала еще и по пятницам, а потом — по совету одного посетителя — получила работу в мотеле «Каса Эрнандес» на бульваре Лэйкшор, где играла джаз и блюзы. Работала она там вечерами в пятницу и в субботу, с половины шестого до половины десятого, а после нее выступал Берни Силвер, который играл в мотеле аж с начала семидесятых.

Впервые в жизни она играла за деньги, а иногда ей даже давали чаевые. Раньше она всегда только аккомпанировала на рождественских богослужениях и подыгрывала подвыпившим певцам на вечеринках. Люди часто говорили ей, что, вздумай она когда-нибудь записать свой диск, они тут же бросятся его покупать, поэтому, отучившись два года в университете Йорка, она отказалась от заявленного (хотя никогда ее особенно не волновавшего) намерения стать социологом и вместо этого решила сосредоточиться на музыке. Но не успела она заняться этим всерьез, как выяснилось, что она беременна. Тогда ей шел только двадцать первый год. Она работала неполный рабочий день в «Валу-марте»[2] и жила в малюсенькой двухкомнатной квартирке с матерью, у которой стали так болеть колени, что ей пришлось урезать часы работы в «Итоне»[3], где она торговала в отделе женского белья.

Хуже всего было то, что такой оборот дела напророчила ей именно мать. Каждый раз, когда Силия поздно возвращалась домой с вечеринки, проведенной с друзьями, та читала ей лекции о контроле рождаемости, о пользе воздержания и о том, что воспитание ребенка матерью-одиночкой — это не фунт изюма, «можешь мне в этом поверить». Однажды, когда Силия била баклуши, полеживая на диване и покуривая сигарету, мать сказала:

— По части секса ты точно пошла в меня.

О том, что мать окажется права, не могло быть и речи, но эта проблема была не настолько важной, чтобы заставить Силию сделать аборт. Тем не менее она никак не могла определиться окончательно, тайно назначая и отменяя визиты к врачу в поликлинике в Паркдейле[4]. Потом как-то в пятницу поздно вечером, ближе к концу первого триместра, она вдруг представила, что родила что-то нечеловеческое, покрытое шерстью, и это все решило: она назначила визит к врачу на следующую среду.

— На этот раз, — пообещала она сестре в регистратуре, — я обязательно приду.

И она бы наверняка выполнила обещание, если бы в воскресенье, когда они вместе мыли посуду, у матери не случился обширный инсульт.

Силия никогда всерьез не верила, что инсульт матери стал наказанием за смертельное решение, которое она приняла двумя днями раньше. Это оказалось простым совпадением. Мать ее продержалась еще шесть с половиной месяцев. Три раза в день Силия ходила в больницу ее кормить. С неподдельным изумлением новорожденного ребенка мать ее смотрела, как она режет ножом еду, как подносит вилку к ее губам. При этом она знала, что нужно открывать рот и пережевывать пищу, но не более того. Ей постоянно надо было менять подгузники, и Силия делала это, приговаривая:

— Мне это надо знать, мам, это хорошо для меня, потому что так я получу очень нужный мне опыт.

Мать смотрела на нее заинтересованно, а когда слезы Силии капали ей на кожу, изо рта ее текли слюни.

Она умерла за день до рождения ребенка, поэтому похороны пришлось отложить, пока Силия не оправилась от родов. Оплакивали ее немногие. Из всей родни у матери остался только брат, который жил в Австралии, он прислал телеграмму с соболезнованиями. Отец Силии в счет, конечно, не шел. Он бросил их, когда ей было восемь лет, и уехал во Флориду с женщиной по имени Хэйзел Билз. Почти три года он звонил каждую субботу по вечерам и присылал им с матерью подарки на Рождество и дни рождения, хорошие подарки — кашемировые шарфики, нефритовые браслеты, белые кожаные ремни, — все их наверняка выбирала Хэйзел Билз, но мать по этому поводу особенно не переживала.

— Деньги-то все равно его, — говорила она иногда.

Тогда он еще торговал краской, но потом потерял работу и вообще исчез из их жизни, причем настолько решительно, что, хотя Силия знала, что теперь он живет в Форт Лаудердэйл[5], и мать ее всегда верила, что он на коленях приползет к ним обратно, ее пугала уже сама мысль о разговоре с ним, и даже ради памяти матери она не смогла заставить себя найти номер его телефона, чтобы рассказать ему об этой печальной новости, которая, как она подозревала, его бы особенно не расстроила. Как бы то ни было, небольшая часовня была заполнена лишь наполовину — там собрались человек тридцать, некоторые из них пытались утешить Силию, говоря, что чувства, которые она испытывала к матери, теперь будут перенесены на дочь. Силия отвечала, что сама так не думает. Она никому не говорила о том, что мысль о возможности наложения образа матери на образ дочери уже приходила ей на ум — когда она рожала, а потом еще раз, но лишь на пару секунд, — когда она увидела голубые глаза ребенка.


У них была машина — двенадцатилетняя двухдверная «тойота-терсел» с кое-где порванными сиденьями из кожзаменителя, без магнитолы и с разбитой со стороны пассажира дверцей. Чтобы влезть в машину и вылезти из нее, Рэчел приходилось перелезать через сиденье водителя и рукоятку коробки передач. Но в машине — какое счастье! — был кондиционер. Мика, который мог себе позволить иметь кондиционер и в квартире, говорил, что Хэппи и Осмо больше нравится свежий воздух, причем на деле это означало, что свежий воздух был больше по душе ему самому. Мама как-то сказала ей, что Мика иногда говорит от имени своих собак, чтобы ему проще было сформулировать мысль, но Рэчел и сама еще раньше обратила на это внимание. Вчера, когда мама вернулась из парикмахерской с коротко остриженными волосами, пряди которых торчали во все стороны, она спросила Мику, нравится ли ему такая прическа. Он взглянул на собак и потом ответил:

— Очень элегантно.

Конечно, он так выразил мнение собак, а не собственное, как позже объяснила ей мама.

— Ему моя прическа совсем не понравилась, — добавила она с усмешкой.

Рэчел не сказала бы, что самой ей прическа совсем не нравится, но мамина голова теперь была на удивления маленькой, а на черепе во многих местах проглядывала кожа. Неужели мама станет лысой? Она даже перегнулась через подлокотник, чтобы лучше разглядеть мамину голову.

— Что там? — спросила мама.

— Твои сережки, — вывернулась Рэчел. Сережки были сделаны в форме малюсеньких пианино. — Они такие у тебя красивые.

Мама одарила ее нервной улыбкой. Она всегда нервничает за рулем. Она вообще от всего нервничает, вот почему Рэчел ничего не стала ей рассказывать про толстяка в бейсбольной кепочке. Ей было интересно, почему он так пристально разглядывал их веранду… а может быть, он просто на дом их смотрел? — это ведь один из самых старых домов в Кэббеджтауне[6], на нем даже табличку повесили, что здание имеет историческую ценность. Но почему же тогда он так быстренько юркнул за мусорный контейнер, когда мама повернулась к нему лицом? Наверное, ему просто не хотелось, чтобы она увидела, как он на них пялится. Если бы мама его заметила, она бы вызвала полицию. Джордж, повар в мотеле, часто повторяет, что ее маме нужен приятель, может, тогда она не будет так нервничать. Ее мамочка красивая? Да, Рэчел считает, что очень красивая, только никто почему-то ей об этом не говорит. От вида ее маленькой головки, из которой теперь, кажется, перья растут, Рэчел стало немножко грустно.

— Тебе бы не хотелось, чтоб Мика стал твоим другом? — спросила она. — То есть, конечно, если бы он не был голубым.

Мама переключила скорость:

— Я никогда об этом не думала.

— Но ведь ты же его любишь?

— Конечно, люблю. Только совсем по-другому.

— А я его люблю именно так.

Мама взглянула на нее со странным любопытством:

— Да неужели?

— Если бы мне было лет двадцать и он сделал мне предложение, я бы, может быть, и согласилась.

Мама снова заинтересованно на нее посмотрела:

— Ты это серьезно?

— Тогда нам не надо было бы платить за квартиру.

— Должна тебе сказать, что мы и так ему платим совсем немного.

— Но тогда мы все могли бы жить во всем доме. Мы с тобой, Феликс с Микой и Хэппи с Осмо.

— Вот теперь до меня наконец дошло — тебя, как я понимаю, больше всего беспокоят животные.

Рэчел немножко обиделась на маму и уставилась в окно. Мика преподавал точные науки в частной школе для мальчиков и по пятницам приходил домой к пяти часам. Поэтому иногда, вместо того чтобы ехать в мотель, к маме, она спускалась к нему, и они вместе ужинали. Потом он с удовольствием слушал, как она играет на пианино, а после этого они смотрели «Симпсонов» по его телеку с плоским экраном. Мика частенько смеялся в тех местах, которые ей совсем не казались смешными. Она думала, что у него такая реакция, потому что он приехал из Финляндии.

Вчера, когда она так удивилась, узнав, что может заработать тысячу долларов, она сказала ему, что сегодня останется дома. Но позже ей показалось, что лучше поехать в мотель и помочь маме заработать чаевые. Детям не разрешается заходить в Звездный зал, но Рэчел никто никогда не ругает, когда она заглядывает в зал из коридора и раз или два за вечер что-нибудь там споет. Там есть один поляк, которого зовут Том, время от времени он прохаживается по залу, всех хлопает по спине и спрашивает:

— Ну, дружок, как у вас сегодня дела?

А один раз, когда они с мамой спели «Незабываемый»[7], Том положил на блюдечко для чаевых банкноту в пятьдесят долларов. Мама была очень рада, но, тем не менее, сказала ей, что, независимо от того, сколько денег они получили, она все равно плохая мать, потому что берет дочку с собой в бар.

— Я не хожу в бар, — напомнила ей Рэчел.

В основном она играла там в видеоигры, смотрела телевизор в конторе мотеля или сидела с Джорджем на кухне и рисовала, а он рассказывал ей о своем детстве в греческой деревне, где был такой бедный и голодный, что даже съел зубчик сырого чеснока, который мать зашила ему в трусы от сглаза.

В оплату маминых услуг входил ужин, и она могла заказать себе любое блюдо из меню, которое Джордж не менял с 1973 года. Они кушали на кухне в перерыве между первым и вторым отделениями. В тот вечер они выбрали французский луковый суп и пирог с грибами, а Джордж стоял за стойкой и нарезал тоненькие ломтики мяса с большого куска.

— Фу! — сказала Рэчел. Она была вегетарианкой.

— Вы только послушайте ее, — покачал головой Джордж, — эту девочку, которая понятия не имеет о том, что такое голод!

После того как мама допила кофе и ушла обратно в бар, Рэчел вынула из рюкзачка блокнот для рисования с цветными фломастерами и стала рисовать Джорджа, когда он был мальчиком в Греции. На картинке она изобразила колодец, в который бросают монетки и загадывают желание, и каменный дом с красными шторами на окнах.

Потом она показала ему рисунок, и он сказал:

— Штор на окнах там не было.

— И даже занавесок не было? — спросила она.

— Занавески мы носили вместо рубашек.

Мама пела «Ты солнце моей жизни»[8]. Ее голос доносился до них каждый раз, когда распахивались двери в бар. Джордж, как всегда, когда слышал эту песню, начинал подпевать: «Ты как зрачок моих очей».

— Звезда, — поправила его Рэчел. — «Ты — звезда моих очей». — Сколько раз ей еще надо будет это повторять? Голос у него был отвратительный. — Ну, ладно, — сказала она. — Я пошла.

Из дверного проема ей не были видны все посетители, но она насчитала одиннадцать человек, восемь из них были мужчины, и еще там одиноко сидел за столиком черный. Блюдечко пока было пустым, там лежали только пять долларов, которые мама сама положила для затравки.

Когда мама закончила играть, ей захлопали только официантка и чернокожий мужчина. Она тут же сыграла вступительные аккорды «Бесаме мучо».

— Рэйч, — сказала она, указав микрофоном в сторону двери, — ты не хочешь меня поддержать?

Все повернули головы к двери. Рэчел дала матери начать и, как только та спела «Каждый раз, когда я тебя целую…», вошла в зал. Там стало удивительно тихо. Пожилая дама с розовыми кудряшками, напоминавшими сахарную вату, всю песню помахивала палочкой, какими размешивают сахар в чае или кофе, как будто дирижировала, но когда песня кончилась, мама поднесла к губам микрофон и сказала:

— Леди и джентльмены, это моя дочь Рэчел.

Дама вернулась обратно к стойке бара. Рэчел улыбнулась остальным посетителям — все они хлопали ей, а одна женщина подскочила к блюдечку и положила синеватую бумажку. Пять долларов!

Чернокожий мужчина встал из-за стола и положил туда же десять долларов, а потом подошел к Рэчел.

— Я только хотел тебе сказать, что у тебя замечательный голос, — проговорил он. Его собственный голос был глубоким и звучал так, будто мужчина был большим начальником.

— Спасибо, — ответила девочка.

— Я хотел бы пожать тебе руку, — сказал он, — если, конечно, ты не возражаешь.

Они обменялись рукопожатием. Ее ручонка в его ладони казалась почти белой. У Рэчел возникло приятное чувство, будто ее рука сделана из тонкого, хрупкого стекла.

— Вам не случалось бывать в Нью-Йорке? — спросила она.

— Боюсь, что нет. А почему ты спрашиваешь?

— Так, мне просто показалось. — Она бросила взгляд на маму, которая разыгрывала из себя светскую львицу, наблюдая за дочкой и незнакомым мужчиной.

— А теперь Рэчел пора идти, — сказала мама. — Может быть, она еще к нам заглянет, перед тем как в половине десятого мы должны будем вас покинуть.

— Спасибо за песню, — бросил мужчина. — Всего тебе доброго.

Он вернулся за свой столик.

Рэчел вытерла руку о юбку. Ту руку, которую он пожал. В один прекрасный день она встретит черного, встречавшегося с ее отцом, который приедет из Нью-Йорка. По какой-то непонятной ей самой причине она была уверена, что это непременно случится.


Глава третья

Рон вышел из мотеля «Каса Эрнандес» в таком возбуждении, что даже забыл, где припарковал свой фургончик, который на самом деле остался выше по улице у закрытой бензоколонки. Он бросил взгляд на стоянку мотеля, потом пошел к другому мотелю, расположенному по соседству, и стал искать машину там. Должно быть, ее отволокли на площадку для брошенных машин. Или украденных.

— Вот и отлично, — пробурчал он себе под нос и пошел к перекрестку, где легче было взять такси.

Солнце уже клонилось к закату, но жара дня отдавалась от мостовой, и очень скоро с Рона градом катился пот. Ему вдруг пришло в голову, что, если он помрет от инфаркта, Рэчел об этом как-то узнает. Вчера прямо на улице скончался мужчина…

На полпути к перекрестку он вспомнил, что оставил машину у бензоколонки и пошел в обратном направлении. В кабине было жутко душно; ему бы следовало оставить чуть открытым окно. Он включил двигатель, и заработал кондиционер. Сколько рюмашек он пропустил? Точно Рон и не помнил. Две, наверное. Или, может быть, две двойных. Он потянулся к бардачку за фляжкой, которую всегда держал про запас. Раньше, когда он пропускал пару рюмочек, ему казалось, что все видят его насквозь. Официантка бывало спрашивала:

— Вам выписать счет? — А ему казалось, она говорит: «Отваливай отсюда по-быстрому, извращенец».

На похоронах отца какая-то женщина сказала ему, что он всегда был другим, и тут же добавила:

— Если, конечно, не брать в расчет тостеры твоей матери и прочую дребедень. — Ее улыбка, казалось, кривилась от брезгливости.

Правда, теперь такого рода параноидальные явления его особенно не волновали. Порой ему даже хотелось, чтобы они оставались при нем, лишь бы спало это мучительное напряжение, эта тоска… Он не мог поверить своим глазам, когда увидел, как Рэчел вошла в бар и начала петь, причем дело здесь было не в том, что невинная девочка выступает на сцене, и даже не в том, как она улыбается и покачивает детскими бедрами. Какой нужно быть матерью, чтобы заставлять дочку так себя вести? Разве это не надругательство над ребенком, когда девчушку в возрасте Рэчел заставляют петь в баре?

Когда Рэчел ушла, он быстро расплатился и пошел за ней. Он ничего не соображал, думая только о том, что, скорее всего, она вернется на кухню, где он и заприметил ее раньше, проходя мимо распахнутой двери. И оказался прав — девочка была именно там, она прыгала на одной ножке перед поваром, который помахивал перед ней большим кухонным ножом. Зрелище было странным настолько, что, пропусти Рон еще рюмашку-другую, он, наверное, смог бы это неправильно истолковать и вломиться на кухню. Но вместо этого он продолжал идти вперед, пока не вышел из мотеля. С ней все будет в порядке, говорил он себе, но до конца не был в этом уверен, а еще там были эти странные мужчины в баре… тот чернокожий, который сказал, что ручку ей хочет пожать, лишь бы к ней прикоснуться…

В этот момент он вспомнил, что фляжка осталась на кухонной стойке, и решил было вернуться в мотель, заказать в ресторане что-нибудь выпить. Но там, должно быть, теперь уже никого нет, и он только привлечет к себе излишнее внимание. Ему хотелось бы знать, заметила ли мать девочки, что он околачивался у их дома? Хотя та вовсе не производила впечатление бдительной натуры — скорее наоборот. Но это, однако, не значит, что она полная дура. Он действовал осторожно, отслеживая, куда она едет, не приближался к ней больше, чем на корпус машины, а в баре мотеля всегда сидел в уголке, за составленными один на другой стульями. И все равно, показавшись там снова, он будет дразнить судьбу. Так что лучше ему ехать домой.

Но не теперь. Все в нем вскипало при мысли о том, что он оставит Рэчел в том баре со всеми этими мужиками.


Впервые он увидел ее неделю назад, во вторник. Он возвращался со склада компании «Тиндл Электрикал Сапплай» и решил свернуть к школе «Спрюс Корт». Он знал все начальные школы в радиусе пятнадцати минут езды на машине от своей мастерской и где-то раз в неделю — если около половины второго бесцельно болтался рядом с ними или, допустим, проезжал мимо по делу — останавливался ненадолго рядом с одной из них, куда не наведывался уже какое-то время. Порой он даже выходил из машины и делал вид, что внимательно изучает план улиц.

В тот день можно было припарковаться только за школьным автобусом. Он поставил там машину, хотя обычно останавливался дальше по улице, где привлекал к себе меньше внимания. Потом выключил двигатель, взял в руки справочник и открыл окно.

Именно в это время прозвенел звонок. Через минуту из дверей школы гурьбой повалили дети, сначала выходили малыши. Он ждал. Совсем маленькие девочки его никогда не интересовали. Не привлекали его и те девочки, лица и тела которых начинали обретать очертания взрослых. Ему нравились худенькие смуглые девчушки, хрупкие черты которых сулили и в будущем остаться утонченными и изящными.

Он обратил внимание на совершенно одинаковых близняшек — китаянок или кореянок, которым на вид можно было дать лет по восемь. У обеих мальчишеские стрижки «под грибок», обе одеты в одинаковые коричневые платьица с длинными широкими юбками. Он представил, что они совсем недавно приехали в страну, и даже слегка разнервничался при мысли о том, как неловко они должны себя чувствовать в своих нарядах, вышедших из моды. Одна из девочек помахала ручкой кому-то, кто шел сзади. Он перевел взгляд на зеркальце заднего обзора. По тротуару к фургончику неспешно ковыляла пожилая кривоногая женщина.

Когда он снова посмотрел в окно, обзор ему загородил высокий азиатский паренек, стоявший у переднего брызговика фургончика. «Отвали», — мысленно приказал ему Рон. Как будто услышав его пожелание, мальчик оглянулся, скосил глаз на Рона, прочел надпись на фургончике и даже тихо произнес вслух написанные там слова: «Рон. Ремонт электробытовых приборов».

Рон пониже склонил голову над справочником.

— Рэчел, — крикнул мальчик, — я уже ухожу!

Рэчел? По лужайке бежала худенькая девочка с волосами цвета соломы. Она явно была мулаткой — смесь белой и черной крови. Раньше он ее никогда не видел.

— Я забыла кое-что рассказать Люке, — бросила она мальчику, добежав до тротуара.

У нее были невероятно большие голубые глаза.

— А где он? — спросил паренек.

— Не знаю. — Она почесала шейку и при этом чуть задрала подбородок, линия которого поражала совершенством формы. — Мне казалось, он идет сразу за мной.

Смуглая кожа девочки была со странным рыжеватым оттенком, волосы золотисто-желтого цвета стянуты в конский хвостик, свисавший тоненькими маленькими завитушками, чем-то напоминавшими пружинки старых шариковых ручек. На ней были лиловые джинсы и сиреневая футболочка с коротким рукавом, на груди серебряными буквами сияла надпись: «Суперзвезда».

Девочка бросила внимательный взгляд сначала в одну сторону улицы, потом в другую, и на какой-то момент ее глаза задержались на лице Рона. В тот самый миг его охватило какое-то мрачное, мутное, утробное чувство.

— Он, наверное, уже не придет, — сказал мальчик.

Потом они вдвоем ушли.

Рон очнулся от нахлынувшей на него оторопи, включил двигатель, но тронулся за детьми лишь тогда, когда они свернули на другую улицу. Держался он далеко позади и ехал очень медленно.

На улицу Парламент фургончик выехал как раз вовремя, чтобы Рон заметил, как дети вошли в магазинчик видеофильмов. Может быть, ему туда подъехать и поставить машину у входа? Нет, это слишком рискованно, мальчик может узнать фургончик.

Он поехал дальше.


В тот вечер, как и было задумано, пришла Нэнси и приготовила ужин: запеченные ребрышки с жареной картошкой и баклажаны в коричневом тростниковом сахаре. Она называла такой ужин фирменным блюдом номер пять, потому что под этим номером он был вписан в меню «Домашнего ресторана Фрэнка», где она работала официанткой. Рон попросил добавку, а потом съел еще огромную порцию шоколадного мороженого. Аппетит у него всегда был отменный, и он не имел привычки говорить с набитым ртом, поэтому Нэнси пришлось терпеливо ждать, пока трапеза будет закончена.

— У тебя сегодня что-то стряслось? — спросила она, когда он доел.

«Да, — ответил он сам себе, — что-то стряслось. Я влюбился».

Лишь подумав так, он понял: это правда, и его будто волна ужаса окатила. Он поднял коробочку от мороженого, чтобы посмотреть, осталось ли там что-нибудь еще. Нет — ничего. Тогда он аккуратно положил в нее ложечку и сказал:

— Помнишь, я говорил тебе как-то о том парне из Кентукки? Это он интересовался моим «вестингаузом».

Так оно и было в действительности. Тот малый ему позвонил, едва Рон вернулся в мастерскую.

Нэнси слегка расслабилась:

— Правда? Он предложил хорошие деньги?

— Очень хорошие.

— Это о каком «вестингаузе» он говорил? Я что-то подзабыла…

— «Вестингауз» у меня один.

— Ах да, теперь вспомнила. — Она стряхнула пепел себе на грязную тарелку. — Точно, это же тот пылесос, который называется «Я люблю Люси»!

— «Тэнк клинер» 1952 года, — поправил он. Его раздражало, когда она давала его пылесосам дурацкие прозвища.

— Забыла тебе сказать, что как раз на прошлой неделе я смотрела у Энджи ту самую серию. Бедная Люси, она повсюду таскала с собой этот пылесос, шланг висел у нее на шее, и никто не хотел его у нее покупать. Она, сдается мне, тогда понятия не имела, сколько эта штука будет стоить через пятьдесят лет.

— Надеюсь, ты ничего не стала говорить об этом Энджи? — спросил он.

— О чем?

— О том, сколько он теперь стоит.

Энджи держала маникюрный салон, оказывавший на дому услуги проституткам и мамашам, жившим на пособие, все приятели которых, видимо, отсидели свой срок в тюрьме в Кингстоне.

— Нет, конечно, — ответила Нэнси, наморщив лоб. — Зачем мне было ей об этом говорить? Значит, ты решил продать его этому малому?

— Я еще ничего не решил.

Рон смотрел, как она убирает со стола. Когда они впервые встретились, Нэнси на одной только левой руке могла разнести шесть тарелок. Но где-то с год назад у нее что-то неладное стало твориться с правой ногой — постоянно мучили какие-то судороги, и теперь, конечно, по шесть тарелок зараз ей уже не осилить. Все сестры Нэнси (а их у нее была уйма, и большинство жили в Тимминсе[9]), видимо, тоже страдали судорогами, но Нэнси какое-то время баловалась сильнодействующими наркотиками, а один из ее старых приятелей как-то двинул ей с такой силой, что она отключилась, и Рон считал, что у нее после этого не все в порядке с нервной системой. К счастью, на работе шеф на нее не жаловался, потому что с клиентами она всегда была весела и дружелюбна. Такой подход к клиентам еще никому вреда не приносил. Нэнси была одного с Роном возраста — ей исполнилось тридцать семь лет, — но издали вполне можно было дать семнадцать.

— Я тебе говорила, что Фрэнк переделывает меню? — спросила она. — Помнишь? Чтоб сделать его привлекательнее для детей.

Мысли Рона были целиком поглощены той девочкой — Рэчел. Сердце билось так гулко и надсадно, что, казалось, ему жали ребра.

— Спущусь-ка я вниз, проверю «вестингауз», — сказал он, вставая.

— Тогда я пошла в ванную, — произнесла Нэнси с чуть заметной застенчивой улыбкой, которая показалась ему неуместной и даже в чем-то похотливой, поскольку Нэнси не имела ничего общего с тем чистым и нежным образом, что он пытался удержать в памяти.

Дом у него был двухэтажный. На первом этаже со стороны фасада располагалась мастерская, за которой находилась кухня, а на втором — гостиная, спальни и ванная. В подвале, в закрытом помещении под гаражом, он хранил свои коллекционные пылесосы.

Проходя через мастерскую, Рон почувствовал неодолимое желание тут же сесть в фургончик и поехать на улицу, где стояла школа Рэчел, хоть прекрасно понимал, что увидеть ее там был один шанс из тысячи. Голова его кружилась, все тело покрылось потом. На грани паники он открыл дверь в подвал и тяжело затопал по ступеням, роясь в кармане в поисках ключа.

Все его пылесосы были в идеальном состоянии: хромированные части отполированы, моторы и щетки как новые, и даже пылесборники настоящие. Но именно «вестингауз» с корпусом, напоминающим дирижабль, был ему особенно дорог.

Склонившись над ним, Рон с горечью подумал о том, что, может быть, ему придется расстаться со своим сокровищем.

Ну нет, подумал он спустя некоторое время, продать его он просто не может. Дела шли ни шатко ни валко, особенно в том, что касалось домашней техники — цены на работу и запчасти так подскочили, что проще было покупать новые телевизоры, видеомагнитофоны и лазерные проигрыватели. Но он как-нибудь перекрутится. К продаже «вестингауза тэнк клинера» нужно морально подготовиться, а пока он не находил в себе сил смириться с этой потерей.

Поднявшись наверх, он взял бутылку виски «Сигрэм», к которой не притрагивался, наверное, лет пять. Она была наполовину полна. Рон плеснул себе двойную порцию. Если чем-то надо жертвовать, так уж лучше этим. Наверху в ванной Нэнси напевала «Желтую птичку»[10]. Он уже слышал, как она наигрывала эту мелодию на банджо (мать оставила ей в наследство свой старый инструмент), но в его присутствии она пела так тихо, что звуки банджо заглушали голос.

С минуту Рон стоял не двигаясь. Пела Нэнси совсем неплохо. Он подумал о том, что человек она хороший… ума бы ей еще немножко вложить, но в жизни не это главное. В жизни ей больше всего хотелось, чтобы они поженились и вместе жили в этом вот доме. С ним — толстяком, ремонтирующим бытовые электроприборы, в этом вот доме — развалюхе из красного кирпича, стоявшей в промышленной зоне рядом с гаражами, где стучат молотками жестянщики и поварята лепят бутерброды для забегаловок. Не понимай он отчетливо, как мало мог ей предложить — гораздо меньше того, на что она могла рассчитывать, — ему бы это польстило. И его совсем не радовало, что она видела причину нежелания жениться на ней в том, что у нее была удалена матка. Хотя это обстоятельство и составляло тот аргумент, который нечем было крыть.

Время от времени, как бы желая ему показать, что она не эгоистка, готовая на все, лишь бы не дать ему уйти к другой женщине, способной иметь ребенка, Нэнси говорила ему:

— Ты мог бы стать замечательным отцом.

Мог бы? Он как-то читал, что запрет кровосмешения — это мощный сдерживающий фактор, но люди не очень-то любят распространяться о такого рода обстоятельствах, поэтому сказать что-то определенное в этом плане непросто. Взять хотя бы Рэчел…

У него снова стало колотиться сердце. А что, собственно говоря, Рэчел? Какого рода чувства он к ней испытывал — отца, защитника или просто романтизировал в ее образе свою похоть? Прикрыв рукой стакан, он попытался честно взглянуть правде в глаза. В конце концов он решил, что в нем готова разбушеваться вся гамма чувств, как будто он чиркнул спичкой и теперь прикрывает рукой пламя от ветра.


На следующее утро Рон проснулся с таким чувством, что с ним случилось что-то не вписывающееся в рамки обыденной повседневности. Мысль о Рэчел доставила ему удовольствие, но не более того. Не было ничего такого, с чем он не смог бы совладать.

Именно с таким ощущением он пошел завтракать. К половине десятого он уже стоял у окна и думал о том, какой у нее рот. Час спустя его преследовал образ девочки, игравшей на перемене в школьном дворе.

Закрыв мастерскую, Рон поехал к школе.

Машину он оставил за два квартала. Как раз в тот момент, когда он вылезал из нее, раздался звонок на перемену, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не вызвать ни у кого подозрений торопливостью. Подойдя к газетным киоскам, стоявшим ближе к северо-восточному краю школьного двора, он купил газету «Торонто Стар» и сделал вид, что читает, хотя на деле наблюдал за площадкой для игр.

Девочку он увидел около качелей — она играла в ладушки со старшей подружкой. Теперь футболочка на ней была розовая, под цвет губ. Джинсы те же, лиловые, и белые кроссовки.

— Ладно, а теперь давай вот так! — донесся до Рона ее громкий голос, и он увидел, как она ловко сделала руками серию каких-то быстрых движений.

Он следил за ней, пока не прозвенел звонок, потом сложил газету, сунул ее под мышку, вернулся в фургончик, устроился поудобнее и долго сидел, одурев от счастья.

Вернувшись в мастерскую, он с энтузиазмом принялся за работу — стал менять регулятор напряжения заумно сконструированной микроволновой печки, — уже пару дней у него руки до нее никак не доходили. Его окрыляло счастье. Но ощущение душевного подъема пропало после звонка клиента, который пожаловался, что отремонтированный Роном увлажнитель воздуха снова сломался, и от этого Рон увидел себя таким, каким был на самом деле, — человеком, обреченным на страдания. Когда он рылся в коробке с деталями, его мясистые руки, казалось, принадлежали недотепе, который вряд ли возвысится над мелочными радостями своего ремесла.

Около полудня Рон сделал себе два бутерброда с арахисовым маслом и съел их во дворе, куда вынес кухонный стул. Он вспомнил планы Нэнси по выращиванию помидоров вдоль забора, «если, конечно, ты позволишь мне это сделать». Ему всегда было жаль ее за то, что она его любит, но теперь, когда он сам полюбил с такой же безысходностью, он испытывал что-то похожее на трепет перед ее даром самоотречения и смирения. Рон решил позвонить ей и узнать, как у нее дела.

Он застал Нэнси, когда та уже собиралась уходить с работы. Она ему сказала, что чувствует себя виноватой перед своей собакой Ташей.

— Когда выключен кондиционер, в квартире стоит адская жара, — сказала она. — А если я оставлю его включенным, меня оттуда выселят.

— Можешь привести ее ко мне. — Рон сам не понимал, почему сделал ей такое предложение.

Нэнси пришла к нему со слезами благодарности на глазах. Она руки ему целовала. Он ощутил в ее волосах слабый запах марихуаны, но решил воздержаться от комментариев.

В половине третьего в мастерскую зашла женщина с газонокосилкой «Блэк энд Декер», и Рон сразу же понял, что здесь нужен серьезный ремонт, скорее всего, придется менять маховик. Женщина надеялась, что он сможет починить газонокосилку до следующего полудня.

— Я сделаю все, что в моих силах, — сказал Рон.

Но если закрыть мастерскую раньше, ему придется дольше работать в неурочные часы, и это его слегка раздражало. А вдруг ему захочется поехать в квартал, где живет Рэчел? Ему уже снова не терпелось ее увидеть.

Как только женщина ушла, он плеснул себе виски, смешал его с водой, отнес стакан в подвал и выпил в компании пылесосов. Это помогло, хоть и не вполне.

Рон поднялся в мастерскую и застыл, глядя на компьютер. Там, внутри, — тысячи девочек, но как ему до них добраться? Чтобы открыть какой-нибудь сайт, надо щелкнуть по какому-то слову или изображению, а он на это не отваживался, потому что до жути боялся увидеть что-нибудь отвратительное или жестокое. Кроме того, он был уверен, если он зайдет на такой сайт, его легко можно будет вычислить.

Рон решил, что лучше не рисковать. Допив виски, он бросил взгляд на Ташу, подрагивавшую в своей корзинке.

— Что это с тобой творится? — спросил он, поддавшись внезапно накатившему теплому чувству. Собака перевела робкий взгляд с него на дверь, и тут-то до Рона дошла истинная причина решения взять псинку к себе. — Хорошо, — сказал он и взглянул на часы. — Давай-ка поищем твой поводок.

Как и раньше, он припарковался за несколько кварталов от школы. Но на этот раз не забыл надеть солнечные очки и надвинуть на лоб бейсбольную кепку. Он шагал с таким расчетом, чтобы подойти к школе в тот момент, когда прозвенит звонок, и потому замедлял шаг, давая Таше возможность обнюхать все столбы по дороге, пока не заметил, что Рэчел вышла из двустворчатых дверей.

На лестнице девочка остановилась. Она явно кого-то ждала — как выяснилось, долговязого азиатского паренька. Потом они вдвоем зашагали в направлении улицы Парламент. Чувствуя себя почти невидимкой в этом районе собачников, Рон следовал за ними на достаточно близком расстоянии. Все в ней вызывало у него восхищение: худенькие смуглые ручонки, острые локотки, чем-то смахивающие на шарниры, пружинящий шаг, угловатые худые плечики, с которых свисал далеко не легкий рюкзачок, и сам этот рюкзачок сиреневого цвета с рисунком из розовых маргариток.

И опять они с пареньком шли по улице к северу и исчезли за дверью магазинчика видеофильмов. Однако на этот раз мальчик почти сразу вышел оттуда и двинулся куда-то дальше. Рон пару минут подождал, потом вспомнил, что у подруги Нэнси — Энджи в этом районе маникюрный салон, и прошел немного дальше, до автобусной остановки, где смешался со стоявшими там в ожидании автобуса людьми. Прошло еще пять минут, потом десять. Подъехал автобус. Рон уже было подумал, что Рэчел вышла с черного хода, но зачем ей было это делать?

Он привязал Ташу к оборудованной для велосипедов стоянке. Ему надо было знать, что там держит девочку.

Рэчел сидела на стуле за прилавком и что-то рисовала в блокноте фломастером. Ни она, ни стоявшая за кассой женщина на него даже не взглянули. Женщина была миниатюрной блондинкой с жестким, удлиненным лицом. Рон неторопливо прошел вдоль стены, где были выставлены новые поступления, взял какой-то диск и стал вертеть его в руках, делая вид, что внимательно рассматривает цветастую обложку.

— Это же надо, какие ты мне густые брови нарисовала! — сказала женщина.

— Мам, но у тебя же есть брови, — ответила ей Рэчел. — А еще — смотри! Я за тобой тень твою нарисовала.

Рон положил фильм на место. В этот момент в магазинчик вошли несколько подростков, и он незаметно проскользнул мимо них к выходу.

На противоположной стороне улицы был открыт ресторанчик. Он перешел к нему и сел за один из столиков, вынесенных на тротуар, Ташу он опять привязал к ограде. Магазинчик закрывался в полночь, но Рон был уверен, что мать или кто-нибудь другой задолго до этого отведет Рэчел домой. Если она жила в этом районе — а скорее всего, так оно и было, — он сможет выяснить, где именно.


Отъезжая в фургончике от мотеля «Каса Эрнандес» Рон увидел, как осветилась огнями Си-Эн Тауэр[11]. Вид телебашни всегда его подбадривал и успокаивал. Ее футуристический образ вселял в него надежду своей невероятностью: башня тянулась вверх как стрелка огромных настенных часов, очень модных в пятидесятые годы. Рону трудно было поверить, что всего десять дней назад ему хватало самообладания, чтобы просто сидеть в каком-нибудь кафе и пить только кофе.

Теперь он пил в основном крепкие напитки и давно уже не бывал на людях. Начинал сразу после завтрака с пары пива. К закрытию мастерской, когда пора было ехать к школе «Спрюс Корт», где в три двадцать звенел звонок, он пропускал еще четыре-пять бутылочек пива и двойную порцию виски. Каждый день он парковался в новом месте, что могло ввести в заблуждение жителей квартала, но не Ташу: она знала, куда они направляются. Псинка, кажется, даже чувствовала, что их интересовала именно Рэчел, потому что, когда мальчик оставлял Рэчел (в магазинчике или — уже вторую пятницу подряд — около дома), Таша хотела идти за ней дальше и тянула к дверям.

Того же хотелось и Рону. Он чувствовал себя лучше и уже не был на таком взводе, как раньше. Возвращаясь в мастерскую, он теперь с настроением работал, пока его не покидало ощущение приподнятости. На закате он снова ездил к ее дому — на этот раз ему надо было убедиться, что девочке не грозит какая-нибудь опасность. По выходным это была его единственная поездка, что немного угнетало, и он пытался выйти из этого состояния, постепенно увеличивая дозу спиртного. В душе он надеялся, что увидит дом Рэчел, объятый пламенем, или услышит ее крики о помощи.

В тот день сразу по возвращении домой Рона охватил безотчетный страх, и он тут же поехал обратно нести свою вахту в проулке у мусорных контейнеров за аптекой. Он околачивался там, пока девочка с матерью куда-то не отправились на машине. Рон последовал за ними.

Ему было ясно, что для Нэнси надо придумать какую-то легенду, объясняющую его отсутствие по вечерам. Она ему наверняка звонила… и ей, скорее всего, тоже было ясно, что с ним что-то происходит. Пару дней назад она поставила вопрос ребром и напрямую спросила, встречается ли он еще с кем-нибудь.

— У меня паршивое настроение, — ответил Рон. — Вот и все. Работы нет никакой.

Работы у него было столько, что он с ней не справлялся.

Помимо постоянного желания видеть Рэчел, теперь его все время терзала мысль о том, что с ней плохо обращаются. Ему казалось, что девочка спит в неприспособленном для жилья подвале. Эта мысль пришла ему в голову, когда, проходя прошлым вечером с собакой по переулку, куда выходила боковая стена дома, он увидел Рэчел сквозь решетку подвального окошка. Девочка лежала на старой продавленной кровати, уставившись в потолок. Там еще валялась картонная коробка, на которой стояла лампа, но на бетонном полу не было ни ковра, ни половика. Он несколько раз прошел мимо дома, но когда в очередной раз повернул обратно, Таша сильно потянула его за поводок и начала скулить.

Однако его взволновала не только старая кровать — главной опасностью ему представлялся хозяин дома. Он не был ни мужем, ни приятелем ее матери. Рон это понял в тот день, когда шел за ней и Рэчел от магазинчика видеофильмов. При входе в дом мужчина, сидевший на крыльце, пожелал им приятного ужина. Еще через несколько дней Рон понял, что мужчина — хозяин дома, и тут же его охватило беспокойство от того, что Рэчел живет в доме с мужчиной, который не был ее отцом. Его опасения подтвердились в прошлый вторник вечером, когда он увидел, как они вдвоем сидят на крыльце на стуле — Рэчел на коленях этого малого, правая рука которого (клясться в этом Рон бы не стал, но чем больше он прокручивал сцену в голове, тем больше крепла его уверенность) шарила под ее пижамной футболкой.

Где же шляется ее мать? У Рона просто в голове не укладывалось, как мать такой красивой девочки, как Рэчел, может оставлять ее с любым мужчиной, которому меньше восьмидесяти. Но ведь именно мать заставляет дочку петь всякой пьяни и спать на старой продавленной кровати, стоящей к тому же на голом бетонном полу.

«Если бы только она была моей», — пронеслось у него в голове.

Чего бы только он для нее ни сделал, будь она его! Покрыл бы весь пол коврами, поставил бы кровать с балдахином, купил бы ей самый дорогой кукольный дом.

Почти бессознательно, пораженный ходом собственных мыслей, он включил двигатель фургончика и поехал восвояси.


Глава четвертая

Мика повесил на окна в подвале жалюзи и постелил на пол ковровое покрытие, а на продавленную кровать, на которой Силия спала прошлой ночью, между пружинами и матрасом положил лист фанеры. Когда они вернулись из мотеля, Мика сидел на крыльце. Он не сказал им о том, что сделал, — это выяснилось только тогда, когда Рэчел уже ложилась.

— Он такой хороший, — проворковала Рэчел, — такой добрый к людям.

— Я, наверное, все-таки не выдержу и куплю кондиционер, — бросила Силия. Она села на кровать и проверила, насколько стало удобнее. — Если уже в июне стоит такая жара, что же с нами будет в августе?

— Нам его Мика купит.

— Нет, мы не можем ему это позволить. Он и так уже полностью заплатил за музыкальный лагерь.

Рэчел свернулась калачиком рядом с мамой:

— А если мы купим кондиционер, нам потом можно будет здесь спать?

— Нам это уже будет без надобности. Наша квартирка станет очень милой, симпатичной и прохладной.

— А если бы мы оказались в таком положении, как Анна Франк? Что, если бы нам пришлось прятаться в подвале от нацистов, которые хотят нас расстрелять?

— Тогда все это выглядело бы совсем в другом свете.

— Мике, наверное, надо было бы тайком носить нам в подвал картошку и хлебные корочки. Да? Так, мама?

— Мне кажется, он бы и что-нибудь повкуснее нам приносил. Ну ладно, давай-ка пойдем его поблагодарим.

Фонарь над крыльцом не горел. Мика сказал, что надо заменить лампочку, и тут же зажглись уличные фонари.

— В дело включились невидимые силы, — проговорил он, а о повешенных им жалюзи заметил: — Осмо и Хэппи не нравится, когда прохожие пялят на вас глаза.

Силия нагнулась и погладила Хэппи за ушком.

— Ты всегда за нами присматриваешь, да? — Обе собаки глубоко и часто дышали, — я сейчас пойду и долго буду принимать прохладную ванну, — сказала она и, обратившись к Рэчел, угнездившейся у Мики на коленях, добавила: — а ты — марш в ванную на пять минут и оттуда сразу в постель!

Когда Силия ушла, Рэчел погладила Мику по голове.

— У тебя волосы цвета льна? — спросила она, употребив слово, недавно вычитанное в книжке. — Лен такого же цвета?

Мика пошевелил губами, будто что-то ответил ей, только беззвучно. Рэчел терпеливо ждала. Мама объясняла, что Мика когда-то заикался и порой ему нужно несколько секунд, чтобы начать говорить.

— Лен — это такие волокна, их обрабатывают на ткацких фабриках, — наконец сказал он. — Да, лен светлый и волокнистый. — Мика насторожился и поднял палец: — Слушай.

— Что?

— Ты слышишь?

— Сирену?

— Нет, слушай. Погоди, он смолк. Нет, еще слышится. Там, в небе.

Кроме мягкого шелеста поливальных установок, не дававших засохнуть траве перед домами, воплей женщины, что-то кричавшей на иностранном языке, и грохота грузовика, быстро ехавшего по улице Парламент, доносился еще какой-то скребущий звук, как будто кто-то тер друг о друга два камушка.

— Это что — крыса? — спросила Рэчел.

— Это птица козодой. Она зовет к себе другого козодоя. Слышишь эту другую птичку, ту, которая угнездилась подальше?

— А что они друг другу говорят?

— Они вот что говорят… — Снова непродолжительная пауза. — Они говорят друг другу: «Много людей вышли вечером из своих домов».

— Они вот что говорят: «Тому мужчине и той девочке внизу надо пойти погулять с собаками».

Мика бережно поднял ее с колен и поставил на пол:

— Нет, они говорят совсем о другом, они спрашивают: «Почему эта девочка до сих пор еще не в постели?»

Наверху, лежа в ванной, Силия пальцами ноги закрыла краны. Почему так получается, размышляла она, что можно сколько угодно мокнуть в воде, но при этом не тонуть и не наполняться водой? Ведь мы — пористые, в нашей коже есть поры… Она даже удивилась, озадачив себя вопросом о том, почему эта мысль не приходила ей в голову раньше.

Силия закрыла глаза и прикинула, сколько заработала в тот вечер: сорок два доллара чаевыми плюс зарплата минус вычеты. Худо-бедно получилось около семидесяти долларов — теперь ей хватит, чтобы заплатить минимум по кредитной карточке. Или лучше на эти деньги отремонтировать дверцу машины? Мика знает какого-то жестянщика, который мог бы это сделать совсем недорого.

Она не обсуждала с Микой вопрос о школе моделей. Хоть он с ней никогда напрямую не спорил, никогда не давил на нее, чтобы она меняла свои решения, но в любом случае, заведи она разговор на эту тему, встал бы вопрос о том, почему Рэчел слишком мала, чтобы позировать перед камерой, но уже достаточно выросла, чтобы петь в баре. На самом деле она уже вполне могла делать и то, и другое. Просто, когда девочка пела, она демонстрировала слушателям свой голос…

Силия сама не знала, как ей лучше поступить. Может быть, она ревновала к чему-то дочь. Может быть, ей трудно было смириться с мыслью о том, что Рэчел за несколько часов заработает больше, чем сама она за неделю. Хотя нет, ревностью это назвать было нельзя. Скорее, ей просто не хотелось, чтобы Рэчел превратилась в эдакую маленькую самовлюбленную сексбомбочку, интересующуюся только шмотками. Еще по крайней мере пару лет надо держать дочь под своим крылом.

Держать ее под своим крылом… Даже звучит как-то странно. Силия, как и все, стремилась уберечь дочь от всяких жизненных неурядиц, но сама мысль о мелочной, докучливой опеке была для нее непереносима. Ей становилось жутко, когда она думала о том, что будет относиться к дочери, как к ней самой относилась мать, хоть на деле та никогда реально не вмешивалась в ее жизнь. Мать за ней только следила. Часто поглядывала на нее искоса, когда была дома, а когда уходила на работу, ее подруга — госпожа Крэйг — подслушивала у двери. Как-то упорядочивать, регламентировать их отношения мать даже не пыталась — это было не в ее стиле. Если Силия делала что-то, что ее огорчало, она заводилась и начинала говорить, что такое поведение не доводит девочек до добра — девочек вообще, или ей самой было от этого очень плохо лет эдак двадцать пять лет назад, когда она страдала из-за таких же ошибок и неверных суждений? Мать никогда не говорила ей напрямую: «Тебе не надо было так делать…» Она всегда ставила вопрос по-другому: «Хорошие девочки так себя не ведут…» или «Мне бы не хотелось, чтобы ты…». Потом она со вздохом выходила из комнаты или возвращалась к прерванному занятию, словно и не надеялась, что будет услышана. Это приводило в замешательство. С одной стороны, Силия чувствовала себя так, будто мать уже считала ее отрезанным ломтем, а с другой — будто такое отношение наделяло ее некими таинственными силами, могуществом, которое было ей не по чину. Говоря иными словами, она была для матери центром мироздания, но ей никогда не пришло бы в голову, что мать может взглянуть на нее и подумать: «Разве я несчастлива?», что мать могут мучить кошмары при мысли о том, что однажды к ним в дверь постучат какие-то люди и скажут: «Случилась ошибка, и нам придется забрать вашего ребенка обратно». А вот Силию посещали такие мысли. Она вспомнила, как после рождения Рэчел вышла из больницы, с этим во всем зависимым от нее существом на руках, и вдруг ее озадачил вопрос: «Почему меня никто не останавливает?»

Но все это не имело никакого отношения к продолжавшей ее волновать проблеме модельной школы. Тот факт, что Рэчел так легко отказалась от этой идеи, наверное, значит, что сама она еще не готова, а к тому времени, когда созреет, ее фигурка может измениться, хоть это и маловероятно. Если судить по длинным пальчикам на руках и ногах, она вырастет худенькой и длинненькой, пойдет в отца… Он так ласково обнимал ее, когда они шли из «Лава Лондж»[12], где выяснилось, что им двоим нравится Сара Воган[13]. На авеню Спадайна[14] он снимал маленькую квартирку, какие, как правило, сдают на день. Обычный бедный студент, изучал архитектуру… Этот парень на попутках приехал из Нью-Йорка, чтобы посмотреть на вокзалы в юго-западных районах Онтарио и в Квебеке. У нее к тому времени не было отношений с мужчиной уже больше года, а он был невероятно обаятелен, и когда выяснилось, что презерватива нет, ей так хотелось его, что она решила обойтись без предохранения. Потом он признался, что обручен с девушкой, которая хотела сохранить себя до свадьбы нетронутой.

— Я предал вас обеих, — сказал он с таким жалким видом, что Силия погладила его по наголо обритой голове и сделала ему кофе в чашке с надписью «Си-Эн Тауэр».

Как странно, думала она, что Рэчел стала плодом тех нескольких часов — не лишенных приятности, но отнюдь не потрясших мир, — проведенных в убогой комнатенке, где под окном дребезжала старенькая батарея, а какая-то женщина в обшарпанном вестибюле время от времени кричала: «Это ты так считаешь!»

Силия, конечно, думала об этом и раньше, только теперь эта мысль почему-то отозвалась в ней с неведомой силой. Но за несколько последних дней произошло много событий — известных событий, — которые показались ей просто удивительными.

— Можете себе представить? — спросила она вчера какого-то клиента, заскочившего в магазинчик, чтобы вернуть компакт-диск с «Унесенными ветром». — Всего сто пятьдесят лет назад еще существовало рабство! Мамушка была рабыней Скарлетт!

Жара, казалось, замедлила ход ее мысли, и за счет этого она стала лучше различать детали, скрытую связь вещей. А когда она спала, как это ни странно, результат оказывался диаметрально противоположным: сны ее были поверхностными, она никак не могла в них понять очевидное. Пару ночей назад ей снилось, что они с дочерью едут по шоссе, на котором — она точно видела это — были разбросаны куски покрышек.

— Ты только посмотри, сколько здесь разбросано рваных покрышек! — сказала она Рэчел.

Но та ей с возмущением ответила:

— Да это же броненосцы! Что будет, если ты одного из них раздавишь?

А за несколько дней до этого ей приснилось, что она сбила машиной собственную мать.

— Но ты же умерла! — сказала ей Силия.

А мать ей раздраженно ответила, что мертвые все время возвращаются, они видимы повсюду, «если кто-то удосужится на них посмотреть».


Рэчел лежала в своей детской кроватке и размышляла о том, заснула уже черная овечка или нет. Она была такая красивая! В тот день после обеда госпожа Данлоп организовала для всего класса экскурсию на ферму Ривердэйл[15], и всем хотелось погладить овечку через ограду, но удалось это только Синдре, у которой были очень длинные руки.

— Овечкин мех часто называют руно, — сказала госпожа Данлоп.

Рэчел уже знала это слово. Мама у овечки была беленькая, значит, папа, должно быть, черный. Но почему же тогда сама овечка не получилась коричневой? Или серенькой? Рэчел никого об этом спрашивать не стала, опасаясь, что такой вопрос прозвучит глупо. Какой-то неряшливо одетый старик, которого госпожа Данлоп приняла за служителя зоопарка (как оказалось, он просто зашел туда погулять), рассказал всему классу, что, когда в пятидесятые годы ферма еще называлась Торонтским зоопарком, там жил один шимпанзе, который клянчил у посетителей сигареты.

— Он делал вот так, — сказал старик, склонился прямо над Рэчел и начал пыхтеть, будто затягивается, и похлопывать себя пальцами по губам. Ей неприятно было смотреть на выпяченные губы старикана, но и обижать его не хотелось, потому она стояла на месте, пока госпожа Данлоп не отвела ее в сторонку.

Она задумалась о губах — у рыбок губки есть, а у кошек нет. У Феликса они обозначены лишь узенькими полосочками такого же цвета, как нос и подушечки на лапах. Подушечки были как фасолинки. По какой-то причине Феликс боялся спускаться в подвал. Он любил спать на свежем воздухе у них на веранде и ел там мотыльков. Так, пожалуй, и растолстеть можно!

Потом она задумалась над тем, почему тот толстый мужчина в бейсбольной кепочке заглядывался на маму. Может, он влюбился в нее и любит ее на расстоянии?


Нэнси вышла из ресторана через заднюю дверь и закурила косячок. Фрэнку на это было наплевать. Ему вообще все было до фонаря, лишь бы она улыбалась клиентам. Она слышала через открытое окно, как он громыхает кастрюлями и насвистывает. Он там всю ночь будет вкалывать. А она — нет, ей только надо дождаться, когда семья за третьим столом закончит ужин. Счет они уже оплатили и сейчас доедают десерт. Нэнси пришла в голову мысль, что у них дома нет кондиционера и им хочется подольше побыть в прохладном помещении. Ее это не беспокоило. Люди они, должно быть, хорошие. Их девочка подарила ей свою картинку, на которой была нарисована женщина с голубыми печальными глазами, кривоватой ухмылочкой, игравшей на красных губах, и в передничке в красную клетку.

— Это я? — спросила Нэнси, хотя сходство казалось очевидным.

Девочка пожала плечами.

— Ага, — сказала она.

Ага. Нэнси это показалось забавным.

Как только они уйдут, она сможет протереть пол мокрой тряпкой. Скорее всего, она сразу поедет домой, а Ташу на ночь оставит у Рона. Ей вдруг показалось, что это они были влюбленными, а она для них — как пятое колесо в телеге.

— Это ж надо, чтоб моя собственная собака нанесла мне такой удар в спину! — попыталась пошутить она.

Сунув руку в карман передника, Нэнси нащупала свой талисман — пластиковый пакетик с волосами Рона, которые положила туда, когда в последний раз его стригла. Чтобы талисман проявил свою магическую силу, надо сжать пакетик в руке, произнести заклинание: «Кровь твоя красна, любовь наша сильна, бьются в такт сердца, чтоб быть вместе до конца» — и представить себе друга или мужа, который смотрит на тебя с улыбкой, полной любви. Чем чаще это делать, тем меньше шансов, что он тебя бросит. Нэнси даже и думать не хотела о том, что с ней будет, если он от нее уйдет.

— С ним ты слишком занизила планку, — не раз говорила ей Энджи. — Ты бы запросто могла найти себе кого получше, чем этот противный толстяк.

— Рон вовсе не противный, — отвечала она в таких случаях, хотя слегка кривила душой. И конечно, Рону не помешало бы сбросить несколько килограммов, хоть на самом деле он не столько толстый, сколько мускулистый. Как-то она видела, как он поднял холодильник и перенес его через всю комнату. Правда, она вовсе не рассчитывала поразить этим воображение Энджи.

— Когда мы с ним вдвоем, — говорила Нэнси, — он очень милый. — При этом она имела в виду постель, в которой он проявлял застенчивость, но был к ней внимателен и целовал ее в то место, где остался шрам после операции аппендицита. До того как она с ним познакомилась, ей казалось, что мужчина получает удовольствие только тогда, когда делает тебе больно. Она еще сказала Энджи, что до сих пор сидела бы на «винте», если б он не заставил ее прекратить колоться.

Энджи представила, сколько они друг другу из-за этого нервов попортили, и сказала:

— Ну, подруга, ты меня достала.

Только нервы друг другу они с Роном вовсе и не мотали. Рон как-то застал ее у себя в ванной, когда она покуривала травку, но даже не отнял у нее косяк. Он отнесся к ее проблеме, скорее, с сочувствием, рассказал ей, что сам слишком много пьет, но хочет с этим покончить, пройдя курс лечения от алкоголизма.

— Я тоже уже завязываю, — соврала она. Ей тогда казалось, что по сравнению с тем, что она себе колола и что нюхала, травка — просто детская забава.

— Самой бросить трудно, — ответил Рон и написал на бумажке имя и номер телефона человека из той клиники, куда сам ходил на консультации.

Нэнси пообещала туда позвонить, но так этого и не сделала. Потом, когда они сидели у него на заднем крыльце как-то вечером и она дрожала мелкой дрожью и возбужденно о чем-то говорила, глотая слова и покусывая ногти, он сказал ей:

— Знаешь, мне бы не хотелось связываться с наркоманкой.

Угрозы в его словах не прозвучало — это была просто констатация факта, ясное и спокойное сообщение, как будто кто-то сказал ей: «Знаешь, мне не хочется сейчас есть макароны». Неделю спустя она пошла к наркологу. Ничто не могло заставить ее сделать такой шаг, кроме ужаса при мысли о том, что она может его потерять. Теперь, кроме травки, она ничем не баловалась, причем Рон думал, что она курит план только тогда, когда у нее обостряются проблемы с ногой. Плохо, конечно, что ее любимое лекарство не доктор выписывает. Это-то он понимает. Он вообще самый законопослушный человек из всех, кого она знает. Он честный, благородный человек. Так она, по крайней мере, считала.

Вместе с тем для нее не составляло секрета, что все его разговоры о том, что он очень занят работой, всего лишь отговорки. После всех мучений, которые ей довелось перенести, когда она лечилась, у нее сложилось впечатление, что он вроде как начал крутить обратку. Это, скорее всего, как-то связано с другой женщиной, причем его чувства к ней, должно быть, достаточно сильные. Интересно, какая она из себя? Наверное, маленькая смазливая брюнетка. Все его бывшие подружки — по крайней мере те, о которых Нэнси что-то знала, — были смугленькими. Только ни одна из них долго не продержалась. Но если такая сексуально озабоченная телочка заглянет к нему в мастерскую и сама сделает первый шаг… Нэнси представила себе такую скучающую домохозяйку. Или какая-нибудь разбитная торговка недвижимостью, которая станет его доставать предложениями о продаже дома.

А может быть, он просто в баре с кем-то встретился? С симпатичной веселой бабенкой, которая уже нарожала себе детишек, но ей смерть как хочется родить кого-нибудь еще. Такую Нэнси почти готова была простить.


Рон особенно не задумывался над тем, во что это может вылиться и почему он выбрал именно подвал вместо одной из свободных спален. Все внимание его было поглощено текущей работой. Прежде всего он освободил небольшой склад, расположенный за мастерской. Большую часть барахла он перетащил оттуда на чердак, остальное — в котельную. Потом перенес пылесосы. Склад занимал где-то с половину всей квартиры, и ему хотелось составить туда все пылесосы, чтобы они были в одном месте. Если один пылесос касался другого, он прокладывал между ними тряпочку.

Рон говорил с ними как с живыми.

— С вами все будет в порядке, — успокаивал он свои сокровища. — Это у нас только временно.

Но им было виднее — они ведь всего лишь железяки.


Глава пятая

Он продал «вестингауз» на следующий день. То обстоятельство, что договоренность о сделке была достигнута лишь в устной форме, его ничуть не беспокоило — покупатель был известный коллекционер, который не менял принятых решений. Совершенно уверенный в том, что получит свои пять тысяч долларов, он измерил все, что ему было нужно, и отправился в «Хоум-Депо»[16], где купил шпатели, краску, облицовку, плинтусы, четвертные валики, отделочные гвозди, клей для дерева, уплотнители, новые водопроводные краны, белую занавеску для душа и мягкое, как подушка, сиденье на унитаз. Ковровое покрытие — белое, от стенки до стенки, из стопроцентной чистой шерсти — надо было заказывать, но продавец пообещал ему, что в конце недели оно будет доставлено.

Рон уже ехал домой, когда до него дошло, что со вчерашнего вечера он ничего не пил. Открыв бардачок, он вытащил оттуда фляжку, но внезапно от своего намерения отказался. Ему это было без надобности. Он был целеустремлен и действовал соответственно, как иногда бывает во сне, когда не вполне понятна побудительная причина самого действия. У него было такое чувство, что минуты тянутся достаточно медленно, давая ему возможность сообразить, что надо делать дальше.

В мастерской его уже ждала клиентка. Он, кажется, сказал ей, что ее газонокосилка будет готова сегодня утром, и ему самому стало странно от того, что агрегат был уже отремонтирован. Задержавшись при выходе у двери, женщина бросила ему на прощание:

— Вы созданы для вашей работы.

— Что вы имеете в виду? — спросил он, аж вздрогнув от дурного предчувствия — ему почему-то пришло в голову, что она имела в виду ту его работу, которую он задумал сделать в подвале.

Но клиентка махнула рукой, указав на выстроенные в ряд газонокосилки, ожидающие починки:

— Все это.

— А, понятно. — У него отлегло от сердца. — Вы правы. Сейчас самый сезон.

Рон запер дверь мастерской, загнал фургончик во двор и разгрузил его там, не опасаясь взглядов случайных клиентов, которые могли бы нанести ему визит. Ему хотелось иметь несколько часов в запасе.

Начал он с того, что стал срывать плинтусы. В процессе работы он поймал себя на мысли, что пытается представить, какой будет комната после ремонта. Осушитель вытянет отсюда всю затхлость подвального воздуха, а кондиционер, пожалуй, надо будет отключить, иначе будет холодновато…

Он немного передохнул и бросил взгляд на окна с тройными стеклами. Для таких никакая погода не страшна, причем все они покрыты полиэфирной пленкой и их практически нельзя разбить. Да, конечно, решетки на окнах придают комнате мрачноватый вид, но если покрасить их в белый цвет, а стекла сделать матовыми, то решеток почти не видно… Потом он посмотрел на потолок и подумал, что надо бы покрыть его звукоизолирующими плитками, чтобы сюда не так доносился шум с первого этажа.

Рон положил ломик на пол и поднялся наверх.

Пару дней назад ему принесли CD-проигрыватель и попросили отремонтировать, чтобы убрать помехи. Он его разобрал, зачистил корродированные провода и собрал снова. Там уже был какой-то диск.

Рон нажал на кнопку. Музыка звучала чисто, никаких помех не было. Значит, дело только в проводах. Поняв, что мелодия ему знакома, он прибавил звук. «О mio babbino caro…» Пуччини. Эту вещь постоянно слушала его мама. Он вспомнил, что это было единственное произведение, которое она слушала сидя, ничем не занимаясь.

Сам он стоял склонившись, уперев руки в бедра. Назвать чувство, которое он испытывал, печалью было бы неправильно. Печаль — совсем не то. Ему казалось, что все его кости зависли в черном пространстве, ограниченном стеной его собственной влажной плоти. Он стал распрямляться, и в этот момент его охватила такая жуть, что к горлу подкатил комок и его чуть не стошнило. Чтобы устоять на ногах, ему пришлось опереться о динамик. Он нажал на кнопку, чтобы перейти к следующему произведению. Зазвучала другая ария, но она была ему незнакома. Он вывернул регулятор громкости до отказа и слушал пение до тех пор, пока жуть внутри его существа не стала проходить.

Выше музыка звучала гораздо тише (он проверил это), а когда за окном через каждые несколько секунд громыхали грузовики, ее совсем не было слышно.

— Ну, как тебе это? — спросил он Ташу, следившую за ним из своей корзинки. — Если здесь врубить радио, — сказал он ей, — никто не услышит ни звука.

Размышляя над тем, как определять силу звука, он пришел в себя и стал успокаиваться, думая о том, что ремонт в подвале — самое обычное дело, ничего подозрительного в этом нет, просто это как-то его отвлечет. Но стоило ему взять ломик в руки, как снова вернулось ощущение того, что он проваливается в сон.

Когда с плинтусами было покончено, он сорвал старое ковровое покрытие, разрезал его на куски и сложил за домом, где полуденная жара, казалось, испепеляла все вокруг. Из гаража Винса доносился лязгающий звук от шланга сжатого воздуха, но Рон воспринимал его как сквозь вату — настолько помутнен был рассудок.

В час дня он решил сделать обеденный перерыв, во время которого со страхом думал о той липкой жути, что заставила его сделать выбор между тем, чтобы сдаться, и тем, чтобы сопротивляться самому себе. Что бы он теперь ни делал, даже когда пережевывал пищу, его не покидало ощущение того, что все его действия кто-то направляет.

Он смог заставить себя прервать работу только без четверти пять. В котельной у него был установлен дополнительный телефонный аппарат, но отсюда его звонок был не слышен. Он бросил взгляд на пятнистые стены, покрашенные покрытия и только после этого позволил себе вздохнуть с облегчением. Разве он не на это рассчитывал? Разве не хотел с головой уйти в работу, чтобы хоть на время отогнать мысли о Рэчел? Он подумал о том риске, которому себя подвергает каждый день, когда ходит за девочкой после окончания уроков. За такими людьми, как он, должно быть, следят учителя, откуда ему знать — может, и за ним уже кто-нибудь следит… В принципе, он мог бы приезжать к школе через день или через два. Может быть, так и надо сделать, пока ремонт подвала будет его отвлекать.

Он вышел перекусить в одну из ближайших забегаловок, потом вернулся и продолжил работать, но уже в мастерской, до захода солнца. После этого поехал на улицу Парламент. Сердце его начинало биться сильнее при мысли о том, что он может увидеть, как она лежит в кровати. И поэтому его чуть удар не хватил, когда, проходя мимо ее дома, он обнаружил, что окна подвала закрывают жалюзи. Он подтянул Ташу за поводок и бросил взгляд за перила чугунной ограды. С этой стороны дома окон в подвале не было вообще. Нараставшее беспокойство, которое он сдерживал уже больше суток, теперь прорвалось наружу — его охватила паника при одной только мысли, что девочка там одна с хозяином дома. Чтобы успокоиться, он представил себе комнатку в подвале своего дома. В его воображении это было совершенно безопасное место, что-то вроде святилища. Он задумался, надо ли ему вешать жалюзи. Нет, решил он, лучше повесить занавески. От этого комната станет веселее. Ведь если стекла в окнах будут матовыми, занавески совсем не повредят.

Эта мысль на какое-то время приковала все его внимание. Он вернулся к фургончику, доехал до дома и стал рыться в коробках, где все эти годы лежали шторы, вывезенные от родителей. Он нашел, что искал — зеленовато-белые занавески в полосочку, вынул их из коробки и отнес наверх, чтобы отдать в чистку. Потом налил себе выпить и прошел со стаканом в гостиную. На кофейном столике лежала книжка, которая еще несколько недель назад казалась ему очень интересной — «Танковые битвы в Северной Африке». Он взял ее и стал листать, почти не глядя на страницы. Подвальная комнатка находилась как раз под гостиной, если не считать мастерской, и он почти неосознанно рисовал образ Рэчел, которая лежала там внизу и спала. Его начала бить мелкая дрожь. Немного виски выплеснулось из стакана. Он отбросил книгу на пол и стал думать о планах на завтра — надо будет зачистить и покрасить стены и замазать все щели под ванной. Через несколько минут ему почти удалось успокоиться, и он заснул.

Когда Рон открыл глаза, перед ним стояла Нэнси.

— Который час? — спросил он. У него выскочило из головы, что она собиралась прийти.

Нэнси взяла его за руки и потянула к себе.

— Ну, давай, — сказала она, — поднимайся.

— Зачем?

— Пойдем в спальню.

Там заплакала, зарывшись лицом в подушку.

— Эй, — бросил он. — У нас же все хорошо.

Он гладил Нэнси по спине, пока она не успокоилась, и уже решил было, что все в порядке, но она сказала:

— Я думала, ты меня больше не хочешь. Я думала… знаешь… что ты со мной не спал, потому что у тебя появился кто-то другой.

— Брось, — успокоил он подругу и потянулся к стакану с виски. — Никого у меня нет.

— Я думала… — На губах ее возникла жалкая улыбка. — Мне казалось, она от тебя забеременела…

— Я не собираюсь делать кого-то беременным.

— Но ты же хочешь иметь детей, правда?

Он допил виски. Мысль лихорадочно работала. И тут он услышал собственный голос:

— Ребенка всегда можно усыновить.

Она резко обернулась:

— Что?

Ее удивление передалось и ему.

— Это я к тому сказал, — ответил он, — что вовсе не обязательно беременеть, чтобы иметь ребенка.

— Но… — Нэнси приподнялась на локте. — А ты захочешь усыновить ребенка?

— Может быть, — с опаской ответил он.

— Сам по себе?

— У самого меня это не получится.

Или получится? Почему он так ей ответил? При этом его ошарашила ее реакция — то, какие чувства отразились на ее лице.

— Ты что, собираешься это делать вместе со мной?

— Почему бы и нет?

— Ты это серьезно?

— Ты же знаешь, что ты — женщина моей жизни.

— Поверить не могу, что ты мне такие вещи говоришь. — Она упала к нему на грудь. — Но для этого нам надо будет пожениться, ведь так?

— Может быть, и нет.

Молчание. Он понял, что Нэнси не решалась глубже вдаваться в эту проблему.

— А кого тебе больше хочется — мальчика или девочку?

— Наверное, девочку.

— Новорожденную?

— Таких сразу же разбирают.

— А сколько же ей должно быть лет?

— Лет семь, — сказал он. — Может быть, восемь.

— Такую большую?

— Ну, это я так, навскидку.

А что, совсем неплохая мысль — привлечь к этому делу женщину… Она воплотит в себе фигуру матери, которая сможет дать ребенку то, что сам он дать не в состоянии. Как неожиданно разворачиваются события, но… чему быть, того не миновать. Рон не мог не признать, что ход этих событий отражал самые лучшие побуждения, которые несла с собой его любовь. Какое-то время он пытался взглянуть на самого себя в свете благородства собственных побуждений. И только тут до него стало доходить, на какие жертвы он себя обрекает. Новые мысли настолько смутили и возмутили его, что он встал с постели, сказав Нэнси, что забыл запереть дверь в подвал, и вышел из спальни.

Ему удалось прийти в себя, только когда он спустился на первый этаж. Он никому не желал зла. Ему всего лишь хотелось освободить и защитить девочку. И в этом ему поможет Нэнси. Он не мог не признаться в том, что без ее помощи шансов у него почти нет. Надо ли ему сейчас посвящать ее в свои планы? Он огляделся. А почему бы и нет?.. Да, но вдруг она кому-нибудь проболтается? Его даже пот прошиб от страха. А что, если она уже сейчас треплется обо всем по телефону с одной из сестер или с этой зловредной своей подружкой — Энджи? Он медленно стал подниматься по ступенькам наверх.


Глава шестая

В субботу по утрам Силия давала уроки игры на пианино — сначала Рэчел, потом — в обмен на сигареты со скидкой — матери Леонарда Вонга, а после этого и самому Леонарду. Сегодня, правда, Вонги уехали на какое-то семейное торжество, и Силия решила, что, чем страдать в душной квартире, лучше они с Рэчел сделают у Энджи педикюр. Подруга Силии Лора вот уже пару лет настоятельно ей это рекомендовала.

Если верить Лоре, Энджи работала моделью, перед тем как ей открыл бизнес ее приятель из мафии; он и поставлял, по словам Лоры, выглядевшие как настоящие руки и ноги, выставленные на витрине. Еще она говорила, что там работают камбоджийские девушки, которые толком по-английски и пары слов связать не могут, а потому зарплата у них нищенская, и им принято давать приличные чаевые. Посетители заведения были самые разные: матери-одиночки, проститутки, обеспеченные домохозяйки, деловые женщины, голубые мужчины и мужчины с Ближнего Востока.

— Это и есть настоящий Кэббеджтаун, — говорила при этом Лора. Тем самым она хотела подчеркнуть, что в Кэббеджтауне нет ничего типичного.

Парашютики одуванчиков с заброшенного двора дома, где сдавались меблированные комнаты, плыли над изгородью, чтобы приземлиться на безукоризненно подстриженную траву перед большим особняком. Дешевые магазины стояли стенка в стенку с четырехзвездными ресторанами. На том отрезке улицы Джеррард, где был расположен салон Энджи, под вывеской пончиковой находился притон торговца наркотиками, далее шли бакалейная лавка выходцев из Индии, тамильский ресторан, китайская аптека, где в основном продавали лекарственные травы, лечебница хирурга, в которой делали косметические операции и инъекции ботокса, и таинственный, всегда закрытый магазинчик под названием «Белинда» — в витрине этого магазинчика были выставлены куклы, парики, жезлы женщин-тамбурмажоров, участвующих в военных парадах, и чопорные, отделанные рюшем и оборочками платьица для девочек, причем эта экспозиция всегда оставалась неизменной.

Витрина салона Энджи на этот раз пустовала — рук и ног не было. Не успев переступить порог заведения, Рэчел спросила крупную, эффектную женщину, сидевшую за стойкой при входе, — по всей вероятности, Энджи, — куда они подевались.

— Мне пришлось их убрать, — ответила Энджи. — Здесь такая жара, что они бы расплавились.

— Они что, из воска? — спросила Силия.

— Нет, настоящие, — рассмеялась Энджи, увидев, как расширились глаза Рэчел. — Почем мне знать, из чего они сделаны? Из воска… или из пластмассы. Ну, дорогие дамы, что мы сегодня будем делать?

— Обычный педикюр, — ответила Силия.

— Мы играем на пианино, поэтому ногти стрижем себе сами, — уточнила Рэчел.

— Понятно.

Они выбрали себе цвет лака (Силия — темно-фиолетовый, а Рэчел — бледно-розовый), потом прошли за Энджи, постукивавшей по полу высокими каблуками босоножек и покачивавшей необъятными ягодицами, мимо маникюрных столиков в заднюю часть салона. Народу там было не так уж и много: занятыми оказались лишь два из нескольких откидных кожаных кресел — в одном сидела негритянка, которой на вид можно было дать лет сорок, в другом — темнокожий бородатый мужчина в тюрбане.

Энджи показала Силии и Рэчел, куда им садиться, потом, обратившись к мужчине, спросила:

— Ферозе, дорогой, тебя здесь вниманием не обделяют?

Мужчина оторвал взгляд от установленного под потолком в углу помещения телевизора, звук которого был выключен, и с самым серьезным видом ответил:

— Мне не на что пожаловаться.

Силия и Рэчел сняли обувь и поставили ноги в ванночки.

— У тебя очень длинные пальчики на ногах, — сказала педикюрша и улыбнулась. Ей хотелось сделать девочке комплимент. — И очень симпатичные, — добавила она, поправив прическу.

— Благодарю вас, — тихо ответила Рэчел. Она выслушивала комплименты снисходительно и немного печально, как ребенок принимает в подарок игрушку, которая у него уже есть.

— Женщины тратят кучу денег, чтоб у них был такой цвет волос, — сказала негритянка. Она сидела напротив Силии и Рэчел. — Такой блондинисто-медовый.

— Она хочет сделать себе пурпурные пряди, — заметила Силия.

— Не надо, не надо, это ей совсем ни к чему! — чуть не вскрикнула женщина.

— Нет, я уже больше не хочу, — сказала Рэчел, бросив в сторону матери укоризненный взгляд.

— Да, тебе лучше оставить все как есть, — согласилась негритянка.

Ее собственная копна волос завивалась блестящими красновато-коричневыми спиралями, чем-то напоминавшими стружки красного дерева. На ней была блузка в красно-желтую полоску, а на запястьях позвякивала масса тонких золотых браслетов. Если бы она молчала, Силия с уверенностью могла бы сказать, что дама приехала с одного из островов в Карибском море — большинство живших здесь чернокожих старшего возраста были выходцами оттуда, — но выговор у нее явно американский: так говорят жители Нью-Йорка или Нью-Джерси. По тому вниманию, с которым Рэчел, склонив голову, слушала соседку, Силия пришла к выводу, что ее дочь тоже поняла, что женщина — американка. «О, господи, — подумала Силия, — сейчас Рэчел спросит ее, не из Нью-Йорка ли она и не встречался ли ей там черный архитектор, которого зовут Роберт Смит…»

Рэчел так и сделала, хоть и не настолько прямолинейно.

— Вы из Америки? — издалека стала подкатываться к ней Рэчел.

Женщина рассмеялась:

— А что, это настолько заметно?

— Нет, не заметно, — ответила Рэчел.

— Да, я действительно оттуда приехала. — Теперь ее сияющая улыбка была обращена к Силии. — Моей дочери здесь сделали операцию — замещение тазобедренного сустава. Вот я и собралась помочь ей с детьми. — Она кивнула в сторону конторки у двери, где ребенок лет десяти тряс тряпичной куклой над малышом, сидевшим в коляске. — Вот они, около вазочки с мятными леденцами.

Рэчел, будто повинуясь чувству долга, обернулась и бросила взгляд на детей. После этого она продолжила допрашивать соседку:

— А вы случайно не в Нью-Йорке живете?

— Как ты догадалась?

Рэчел сжала подлокотники. Поскольку унять дочь не было никакой возможности, Силия решила прийти ей на помощь.

— В Нью-Йорке живет ее отец, — пояснила она и вдруг почувствовала, как краска стыда заливает лицо, будто женщина могла знать об истинном положении вещей. — По крайней мере, мы думаем, что он там живет…

— Нет, он там живет, — возразила Рэчел.

— Будь по-твоему, — согласилась Силия.

— Он точно там живет. Ты просто не знаешь.

Отголоски их беседы, казалось, зависли в воздухе салона над головами педикюрш.

— Если ты хоть раз побывал в Нью-Йорке, значит, стал ньюйоркцем. — Негритянка нашла гениальный выход из щекотливой ситуации.

Мужчине в тюрбане сделали педикюр — его длинные ногти теперь были покрыты бесцветным лаком. Педикюрша натянула ему на ноги резиновые сандалии и проводила к сушильному столику, стоявшему недалеко от входа.

— Дело в том, — сказала Рэчел, — что он обо мне ничего не знает. — Тем самым она хотела пояснить, почему ее отец живет в Нью-Йорке.

— Понятно, — ответила женщина, подтверждая, что мысль девочки ей ясна.

— Он черный, — заявила Рэчел.

Женщина сделала вид, что удивилась:

— Да ну?

— Его зовут Роберт Смит. Он архитектор.

— Надо же — архитектор!

— Да.

— Ну что ж, — кивнула женщина, — это интересная работа. — Она бросила взгляд на ногти, покрытые лаком такого же цвета, как красные полоски на блузке.

Не сводя с нее глаз, Рэчел пожала плечами и сказала:

— Мне тоже так кажется.

После этого она чуть подалась вперед, чтобы рассмотреть пальцы на собственных ногах. Так ей легче было скрыть досаду от того, что негритянка ничего не знает о ее отце.

Силия подумала, что не стоит придавать этому большое значение. Однако ее всегда огорчала убежденность Рэчел в том, что она обязательно встретит какого-нибудь чернокожего из Нью-Йорка, который знает ее отца, — просто потому, что он негр. Силия не раз говорила ей, что на это есть один шанс на миллион (а точнее — на миллиард, если принять во внимание, что фамилия у него может быть совсем не Смит, жить он может вовсе не в Нью-Йорке, и к тому же бог его знает, чем он сейчас занимается). Конечно, встретить какого-нибудь негра из Нью-Йорка — дело нехитрое. Но почему, интересно, человек, который мог знать ее отца, обязательно должен быть негром? И почему Рэчел не допускает такую возможность, что спустя все эти годы он живет совсем в другом месте?

— У меня такое чувство. — Это единственный аргумент, который приводила в таких случаях Рэчел.

В интервалах между встречами с черными ньюйоркцами ее интерес к тому, где может находиться ее отец, был равен нулю. Она никогда не спрашивала о нем, а единственный раз, когда Силия сама задала вопрос, скучает ли она по папе, девочка ненадолго задумалась, а потом сказала:

— Откуда мне знать?

— У них, должно быть, леденцы кончились, — бросила негритянка, увидев, как старший ребенок катит в ее направлении коляску с младшим.

— Та тетя сказала, что мы можем к тебе пройти…

— Думаю, я уже почти закончила, — ответила ребенку женщина. — Привет, солнышко, — улыбнулась она малышу, хлопавшему в ладошки. — Скажи тете «привет». Вот этой. Видишь?

Ребенок перестал хлопать в ладоши и уставился на Силию большими кроткими глазами.

— Привет, малыш, — кивнула Силия ребенку. — Тебе нравится, как за тобой старшая сестричка присматривает?

— Старший братик, — поправила ее женщина.

— Ой, простите! — Силия слегка смутилась.

Старший ребенок — мальчик — внимательно рассматривал тряпичную куклу, которую вертел в руках. Женщина вдела ноги в сандалии и встала с кресла.

— Рада была с вами познакомиться, — задорно произнесла она.

— Да! — громко ответила ей Силия. — Мы тоже!

Как только семейство отошло на достаточное расстояние, Рэчел шепотом сказала матери:

— Я так себя неловко чувствовала!

— Я знаю, — ответила Силия.

Рэчел молча уставилась в телевизор. Силия взяла со столика журнал и стала его рассеянно листать. Она задумала этот поход в салон как своего рода подарок дочери, которой впервые в жизни профессионально делали педикюр, но теперь Рэчел, наверное, запомнит этот день потому, что мама не смогла отличить черного мальчика от девочки. Хотя дело здесь было вовсе не в цвете кожи, а в красных шортиках и маечке, круглой рожице и той заботе, с которой мальчик относился к малышу. Ее удивило, что Рэчел правильно определила пол ребенка. А может быть, она просто держала рот на замке, пока вопрос сам собой не прояснился. Вообще, в вопросах общения с людьми Рэчел была деликатна не по годам. Силия восприняла эту новость с удивлением и радостью.

— Прости меня, — сказала она.

Рэчел вздохнула.

Больше Силия ни о чем с ней не говорила до тех пор, пока они не надели сандалии. Только тогда она бросила дочери:

— Этот розовый цвет тебе очень идет.

Девочка снова вздохнула.

— Розовый, как в морской ракушке, — подсказала педикюрша Рэчел.

— Да, это мой любимый оттенок розового, — с удивительной учтивостью ответила педикюрше Рэчел, тем самым намеренно подчеркивая обиду на мать. — У меня много вещей такого цвета.

Чернокожая женщина уже ушла. Силия с Рэчел сели по одну сторону сушильного стола, лицом к конторке у входа. Как только они поставили ноги под световую панель, Рэчел взяла какой-то рекламный листок и сделала вид, что целиком поглощена его содержанием.

Силия следила за тем, что происходит в салоне. Теперь народу прибавилось. Входя в помещение, все жаловались на жару на улице. Появилась какая-то женщина с коробкой шоколадных конфет. Было видно, как она боится, что шоколад от жары растает. Она принесла конфеты как запоздалый подарок Энджи ко дню рождения, но та сказала ей:

— Они мне нужны, как прыщ на одном месте. Угости лучше конфетами тех, кто здесь сидит.

Грубоватость хозяйки женщину вроде не обидела. Она была небольшая, лицо, испещренное веснушками, одновременно казалось и детским и уже потрепанным жизнью.

Открыв коробку, женщина сообщила, что конфеты совсем неплохие, с жидкой начинкой, и протянула ее двум молоденьким девушкам, выбиравшим цвет лака.

— Угощайтесь, они совсем немного подтаяли от жары, — сказала она Девушки взяли по конфетке. — Называются «Золотая жила».

Внезапно женщина вскрикнула и пошатнулась — у нее подвернулась нога. Коробка упала на пол. Силия подскочила и схватила женщину за запястье.

— О господи! — выдохнула та. — Простите меня, пожалуйста.

— С вами все в порядке? — спросила Силия.

— Да, все путем. Большое вам спасибо.

Подошедшая Энджи обняла женщину за талию и помогла ей сесть на скамейку.

— Дорогая моя, почему ты ходишь без палочки, которую я тебе подарила?

— Я ее где-то забыла, — пробормотала женщина.

— Ну вот, видишь, как нехорошо.

— Только одна выпала, — сказала Рэчел, подняла коробку с конфетами и передала ее женщине.

— Ой, спасибо тебе, моя дорогая. Поставь там. — Она махнула рукой в сторону столика. — И себе возьми сколько хочешь.

— Можешь взять одну, — позволила Силия.

— А две? — тихонько спросила Рэчел. В голосе ее слышалась просьба, для пущей убедительности она даже подняла вверх два пальчика.

Силия благодушно ответила:

— Ладно.

— А три? — не унималась Рэчел.

— Три. И все.

— У меня время от времени судороги в ногах случаются, — сказала женщина Силии. — Как будто мне кто-то нож в ногу всаживает. Серьезно вам говорю. Но так плохо, как теперь, раньше никогда не было.

— Это ужасно, — ответила Силия.

Она смотрела, как Рэчел шевелит пальчиками над коробкой. «Плохая я мать, — подумала Силия. — Слишком я ее балую».

Энджи подошла и нажала ей на большой палец ноги.

— Вы можете идти, — сказала она. — Если, конечно, не хотите у меня задержаться и еще кому-нибудь спасти жизнь.


Глава седьмая

Нэнси поставила банджо на пол и прикурила косячок. Что-то ее тревожило. Что это было? Таша? Не забыл ли Рон с ней погулять?

Ах, вот что — она вдруг вспомнила: эта девочка, о которой ей говорил Рон… Нэнси понимала, почему он озабочен, хоть и не знала, почему он так озабочен, что повсюду следует за этой девчонкой и наблюдает за ее домом. Она уже стала забывать, что думала по этому поводу: Рон пережил в детстве что-то вроде сексуального домогательства, вот в чем собака зарыта.

Нэнси выпустила из легких дым и глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Она никогда не станет его об этом спрашивать (и сам он ничего ей не расскажет), но если его кто-то действительно домогался, тогда некоторые вещи обретают совершенно иной смысл.

Обычно в хорошую погоду она выходила покурить на площадку пожарной лестницы. Но на этот раз ее правая коленка была обмотана плоской грелкой с электрическим подогревом, и шнур был слишком коротким, чтобы выйти на площадку. Поэтому она сидела за кухонным столом, а точнее говоря, за небольшой столешницей, привинченной к стене. Для настоящего — даже совсем маленького — столика там не было места. Квартирка ее располагалась на чердаке, кроме кухни там была только скромных размеров комнатка в два окна с каждой стороны. У окна, выходившего на фасад, дребезжал старенький кондиционер.

Сразу за окном кухоньки росла голубая ель, на которой свило гнездо семейство дроздов, — Нэнси наблюдала за ними всю весну. Вряд ли можно представить, чтобы какие-нибудь другие существа могли трудиться с такой же самоотверженностью, как эти дрозды, когда вили себе гнездо и охраняли его, отбиваясь от постоянных нападений ворон. Но однажды гнездо оказалось пустым. Что случилось? Может, дроздов сдуло порывом ветра? Или все-таки заклевали вороны?

В то утро Нэнси увидела прилипший к оконному стеклу голубоватый кусочек скорлупки и чуть не разрыдалась. После этого весь день пошел насмарку. Сначала у нее не завелась машина. Потом очень долго не подходил автобус, и она согласилась на предложение какого-то пожилого и казавшегося совершенно неопасным мужчины подкинуть ее куда надо на машине. Мужчина постоянно переводил взгляд с дороги на ее коленки, и она решила, что предметом его интереса была лежавшая на коленях коробка с шоколадными конфетами. В конце концов, когда они остановились на светофоре, мужчина спросил ее:

— У вас что-то есть для меня?

— «Золотая жила», — ответила она. — Только, боюсь, это не для вас.

— Не хочешь ее раздвинуть?

— Что, простите? — ошарашенно спросила она.

Не дослушав, он сунул свою лапу между ее ляжками.

Нэнси пулей выскочила из машины и рысцой пробежала остаток пути, чтобы успеть к Энджи до того, как конфеты растают. И после всего, что ей пришлось вытерпеть, та еще отказалась их брать! Вдобавок ко всему из-за этой дурацкой пробежки у нее так свело ногу, что пришлось занять у Энджи денег на такси, иначе бы она не добралась домой.

Фрэнк спокойно воспринял новость о том, что она не сможет отработать свою смену, но Нэнси все равно чувствовала себя виноватой. В поисках утешения она решила позвонить Рону.

«Мне нужно сказать тебе пару слов» — оставила она сообщение на автоответчике.

С тех пор прошло уже восемь часов. Должно быть, он все еще возился в подвале.

Ее так и подмывало позвонить сестре Бренде и узнать, как себя чувствует малыш, которого та родила совсем недавно, но если Бренда спросит, как у нее дела с Роном, ей придется рассказать об этом, а Рон заставил ее поклясться жизнью матери, что она будет держать рот на замке. Он пока не позволял ей даже звонить в агентства по усыновлению.

— Как только начнешь всем болтать о своих планах, — говорил он ей, — все у тебя пойдет наперекосяк.

А ей-то всегда казалось, что это она суеверна!

Рон говорил ей, что хочет все делать постепенно, шаг за шагом, и прежде всего надо закончить ремонт комнаты в подвале. Хотя, по ее мнению, этим можно было бы заниматься в третью или четвертую очередь, но пойди попробуй ему это растолковать! Раньше он был отзывчивым и уступчивым, и вдруг — ни с того, ни с сего — стал упрямым и суеверным. Она, конечно, и с таким Роном останется — с новым Роном, который хочет, чтобы они вместе устроили свою жизнь. Ей просто надо как-то к этому приспособиться, вот и все.

И еще одна черта, присущая прежнему Рону… Раньше все его внимание сосредотачивалось на работе. А теперь все его мысли занимает девочка, которую он вообще еще даже не видел. Ему кажется, что кто-то ее обижает, и такая его забота трогает ее чуть не до слез. Но она чувствует — и уже говорила ему об этом, — что пришло время звонить в агентство по защите детей.

— Тебе даже не придется называть им свое имя, — заметила она.

Рон нахмурил брови. Ей показалось, что он над этим задумался.

— Многие дети оказываются в трудных ситуациях, — продолжала она. — Поэтому удочерить кого-то — значит сделать доброе дело, правда? Потому что тогда хоть одна девочка сможет жить спокойно, окруженная любовью. Разве я не права?

Он приободрился:

— Думаешь, ей комната понравится?

— Да, конечно!

Она еле сдержалась от того, чтобы снова сказать ему: лучше было бы оборудовать для девочки одну из спален наверху. Ну ничего, ему скажут об этом люди из агентства по усыновлению. А если они этого не сделают, сделает сама девочка.

Девочка… Если эти люди из агентства узнают, что они лечились от алкоголизма и наркомании, им достанется только какой-нибудь заморыш, от которого все отказываются. Либо она слушаться никого не будет, либо ее вообще в кресле-каталке возить придется. Нэнси ничего не стала говорить об этом Рону, чтобы он не передумал. Сама она точно не передумает. Чем меньше девочка будет достойна любви, тем сильнее она будет любить ее — чего-чего, а любви у Нэнси было хоть отбавляй. Если девочку придется возить в инвалидном кресле, она украсит кресло переводными картинками и будет катать по всей округе. Будет массаж ей делать, втирать ей эфирные масла, которые так приятно пахнут…

Нэнси сняла с ноги грелку. Боль теперь была тупая, несильная, и она снова попыталась дозвониться Рону.

«Ты, наверное, все еще работаешь», — сказала она автоответчику.

По крайней мере, он не был с другой женщиной, теперь ей не надо было изводить себя этой мыслью. Хорошо, что хоть душевные муки перестали ее преследовать.

Она взяла с пола банджо.

— Желтая птичка, — запела она, — сидит на высоком банане…


Глава восьмая

Все утро Рон красил книжный шкаф. Потом перекусил, почистил кисточки, собрал банки от краски и отнес их в сарай, где стояли мусорные контейнеры.

Захлопнув дверь сарая, он подумал о том, что теперь ему осталось только купить красивые плакаты на стены, самый лучший кукольный дом, и оборудование подвальной комнаты будет завершено. Осознание этого обстоятельства так его озадачило, будто об этом ему сказал кто-то посторонний.

Он вернулся в подвал и осмотрел проделанную работу. Потом стал трогать расставленные там вещи: стол со стулом, комод с зеркалом, сундук для игрушек, диван. Вся мебель была белого цвета. Желтый — который хотела использовать Нэнси, — конечно, теплый и солнечный, но белый целомудреннее, чище, это цвет медицинских сестер и ангелов, а на фоне светло-сиреневых стен он выглядел неожиданно ярким.

Постояв у телевизора с плоским тридцатидвухдюймовым плазменным экраном высокого разрешения, он провел пальцем по сложенным в стопку компакт-дискам с диснеевскими мультиками.

Накануне ночью, лежа на кровати под балдахином, по которой в изобилии были разбросаны мягкие игрушки, Рон внимательно рассмотрел каждую из них. Если бы ему предложили выбирать, его любимой стала бы Золушка, причем по совершенно понятным ему причинам: потому что она сбежала от злой мачехи, а еще за маленькие ножки. Он уложил все игрушки в ряд параллельно краю дивана. Потом зашел в ванную и дотронулся до нового куска душистого бархатистого мыла «Слоновая кость», а заодно бросил взгляд на продолговатый флакон с детской присыпкой фирмы «Джонсон». Он вроде как совершал какой-то лишь ему ведомый ритуал, обставляя эту комнату и наполняя ее всем необходимым. Доводя все до совершенства, он чувствовал в душе даже больший трепет, чем когда отделывал свой «вестингауз».

Рон провел рукой по хромированному крану умывальника, и у него возникло такое чувство, будто все это происходит во сне. Ему трудно было совладать с этим чувством. Работа была для него сродни колыбельной, а теперь, когда все было почти закончено, он не мог избавиться от ощущения, что вдруг проснулся. Вот он… здесь, в этот самый момент. Посреди… чего? Каким словом это передать? Ведь это не комната, не квартира в прямом смысле слова. Скорее, это выставочный зал, подумал он.

В кухне наверху он налил себе выпить. Потом пошел в мастерскую, отпер входную дверь и проверил сообщения, оставленные на автоответчике. Одно было от Винса — тот сказал, что машина готова. Он взял бланки для страховки и перешел через улицу.

Пару дней назад, когда он зашел в гараж проверить, поставил ли Винс в машину Нэнси генератор, его внимание привлекла выставленная на продажу за восемьсот долларов серебристая «хонда-сивик» 1994 года. Они сторговались на шестистах.

— Я приведу ее в порядок, — пообещал Винс, и Рону вдруг показалось, что Винс знает, зачем ему нужна эта машина, на которой он собирался ездить около дома Рэчел, потому что старая «хонда» менее заметна, чем фургончик с надписью «Рон. Ремонт электробытовых приборов» на боку.

Дело оставалось за малым — объяснить решение о покупке машины Нэнси. Да, но как? Выехав из гаража, он подумал, что сама мысль о необходимости отчитываться перед ней выводит его из себя. В последнее время Нэнси держится так, будто она его жена, — с тех самых пор, как он обмолвился о возможности удочерения. И кто его, черт побери, за язык тянул? Слава богу, он не стал ей говорить, что хочет удочерить любого ребенка, но комнату в подвале показал. На следующее утро после этого еще больше, чем бессердечный обман Нэнси, его испугало другое — ему показалось, что все эти его фантазии обретают собственную, не зависящую от него волю, толкая на путь фатальной неизбежности. Но как только он взял в руки кисть, к нему вернулось ощущение, что все происходит во сне.

Для маленькой машины не нужно много бензина — свое намерение он объяснил ей именно так, хоть самому было ясно, что лукавит. Теперь он ехал с легким сердцем и не сразу дал себе отчет в том, куда направлялся.

Очень скоро — в двадцать пять минут четвертого — Рон остановился у выгоревшей на солнце лужайки перед школой «Спрюс Корт». С тех пор как он заезжал сюда в последний раз, прошло четыре дня. Все это время он был полностью поглощен ремонтом. Потирая взмокшей рукой рукоятку коробки передач, он твердил про себя, что без Таши ему лучше из машины не выходить. Случайно брошенный взгляд в зеркальце заднего обзора обескуражил его: на него смотрели безумные глаза маньяка.

Что за напасть на него нашла? Три недели назад он был хозяином собственной жизни — работал себе в мастерской, платил по счетам, отвечал на телефонные звонки. Где-то раз или два в неделю проезжал около какой-нибудь школы, но всегда держался той черты, которую нельзя переступать, — он к ней даже не приближался.

А теперь он подошел уже к самой черте. И если не найдется для него другого дела, способного отвлечь, он сможет попасть в беду.


Глава девятая

Его мать умерла утром в его одиннадцатый день рождения. Она возвращалась домой из магазина «Доминион»[17] с тортом из шоколадного мороженого, и когда стала переходить дорогу на красный свет, ее сбила машина. На первый взгляд казалось, что она даже не ушиблась. По словам нескольких свидетелей, она приподнялась и сказала водителю:

— Вы за это заплатите, — явно имея в виду испорченный торт. Потом снова упала.

Рон до сих пор не мог поверить не столько в то, что она умерла, сколько тому, что всего за несколько секунд до смерти нашла в себе силы сделать выговор водителю. Она была женщиной застенчивой и — по ее собственным словам — достаточно легкомысленной. Мама говорила ему, что решила назвать его Константином, потому что это имя означает «твердый и непоколебимый», — ей всегда недоставало этих качеств.

Только она называла его полным именем. Вне дома он был просто Кон, и в силу рано проснувшегося в нем чувства, подсказывавшего, что привлекать к себе излишнее внимание ни к чему, он говорил иногда, что его полное имя — Конрад, потому что такое имя представлялось ему более нормальным. Когда ему было уже прилично за двадцать и он купил бизнес Рона по ремонту электробытовых приборов, он стал называть себя Роном. Из-за одной буквы в имени ему совсем не хотелось менять бланки квитанций, счетов и накладных, не говоря уже о неоновой вывеске. Отец его, который до сих пор пребывал в добром здравии, всегда называл его только дружок. Он бывало говорил ему:

— Твоя мать меня бы поняла.

И впрямь поняла бы? Когда мама приходила к нему во сне, возвращаясь из мертвых, чтобы догладить что-нибудь или домыть пол на кухне, она всегда казалась печальной и расстроенной.

«Я совсем не изменился», — говорил он ей, хотя на самом деле — он ощущал это каждое утро, когда просыпался, — стал другим, он чувствовал это. Он как будто все больше становился самим собой… Роном из мастерской по ремонту электрооборудования.

Ее похоронили на церковном кладбище в маленьком городке на юго-западе Онтарио, где она родилась. Несколько дней спустя к ним зашла группа женщин. Они спросили отца, не хотел бы он пожертвовать что-нибудь из ее одежды для инвалидов. Отец сказал, что они могут взять все, что найдут.

— Но от нее осталось совсем немного, — извинился он.

За исключением зимних ботинок и нескольких коробок с ее вещами, стоявших в пустой спальне, Рон с отцом уже почти все выбросили: платья и туалетные принадлежности, металлические бигуди, напоминавшие Рону кучку маленьких карбюраторов, шарфики и перчатки, все ее старые сумочки с оставшимися внутри монетками и пластинками жевательной резинки с налипшими ниточками. Продавец старинных игрушек купил у них коллекцию обезьянок, а книготорговец увез на тачке ее книги, хоть они были потрепанны и покрыты грязными пятнами и разводами из-за ее привычки читать в ванной.

А теперь пришли эти женщины из церкви… Когда они ушли, осталась только одна принадлежавшая ей вещь — черно-белая фотография в рамочке, и папа сказал, что Рон может оставить ее у себя в спальне.

На снимке была запечатлена девочка, стоявшая уперев руки в бока, с широко расставленными ногами. Кто-то написал на картоне с обратной стороны: «Ивонн, 6 лет», но мама Рона всегда сомневалась в том, что это была она.

— Никогда в жизни я не стояла в такой позе, — сказала она как-то.

Мама думала, что на фотографии была снята ее сестра Дорин, волевая и уверенная в себе девочка. Как бы то ни было, для Рона это никакой разницы не составляло. Реальная ценность этой вещи состояла для него в трещине, похожей на букву «Y»[18], появившейся на стекле, когда мама нечаянно уронила снимок с камина. Эта расходящаяся трещинка не только несла в себе очертания первой буквы маминого имени, но и вызывала в нем противоречивые чувства защищенности и раздражения, которые сильнее других ассоциировались в его памяти с образом матери. Он не то чтобы радовался этим чувствам — ему бы, наверное, даже трудно было дать им название. Память о маме была как еле теплившийся огонек, который никто — даже отец — не вправе был тревожить. Это касалось только его самого.

После школы, когда он подолгу оставался дома один, он лежал на кушетке и представлял, что бы она делала по дому именно в этот день, если бы была жива. Он унаследовал от матери привычку браться за одно дело и, недоделав его, переходить к другому. Иногда он рисовал схемы, на которых отражались ее домашние хлопоты: из кухни она шла на задний дворик, оттуда возвращалась в подвал и так далее. Запутанные маршруты скоро превращались в какие-то жутковатые непонятные каракули, как будто он пытался копировать некие послания от инопланетян. Он давал им иногда имена — «коммандер», «джуниор», «рочестер» — по названиям самых любимых им моделей пылесосов, а потом складывал их в конверт с простым названием: «МАМА». И пока он все это делал, он время от времени во весь голос отвечал на те вопросы, которые могла бы задать ему мама. «Что? — кричал он. — Сейчас приду!» Накрывая на стол, он ставил ей приборы, но всегда убирал их до того, как домой возвращался отец.

После смерти жены папа его оставил работу торгового агента по продаже алюминия в компании «Алкан»[19] и перешел на канцелярскую должность в головной конторе корпорации. Иногда по дороге домой он заскакивал купить что-нибудь к столу в китайский ресторан или забегаловку, торгующую жареной курицей с жареной картошкой. Но чаще он приносил замороженные готовые блюда или консервированные спагетти. По воскресеньям они лакомились бифштексами. Теперь после ужина он уже не уходил в свой кабинет на третьем этаже, как делал это раньше, а наливал стаканчик рома с кока-колой и усаживался с Роном перед телевизором.

Здесь вступала в силу непростая сложившаяся между ними линия поведения, основанная на жестких и, как тогда казалось Рону, совершенно непонятных взглядах отца на жизнь. Шутки над подвыпившими и растерянными стариками смешными не считались, но можно было надрывать живот от смеха, когда толстяки застревали в дверях или слепые разбивали бесценные вазы. Когда показывали известную передачу о жизни диких зверей, надо было оправдывать действия льва, а не жалеть газель, быть на стороне волка, а не оленя. В рекламных паузах отец иногда вставлял свои комментарии, выражая собственную позицию в форме назидательных сентенций типа: «Никогда не имей дел с мужчинами, которые носят ювелирные украшения» или «Плохие игроки в покер слишком часто моргают». Заявления такого рода — очевидные и однозначные — зачастую никак не были связаны с тем, что они видели на экране, и нередко касались не самых светлых сторон жизни. Одним из любимых изречений Рона было «Никому не нравится слушать голую правду» — он воспринимал его в том смысле, что есть некие вещи, которые не для его, Рона, ушей. Что же это за сведения такие? — ломал он голову. Может, его усыновили? Или отец кого-то убил? Или, может, его тетя Дорин, которая иногда употребляла такие выражения, как «Святое дерьмо» и «Поцелуй меня в задницу», на самом деле сексуальный маньяк?

Где-то за час до отхода ко сну Рон любил разобрать, а потом собрать какой-нибудь из их домашних электроприборов. Он понял, что в этом занятии его подгоняла не столько похвала матери, сколько другое удовольствие, хотя и совершенно иного порядка — завораживающее и очень личное, которое никак не было связано с интересом к этому его отца, который лишь иногда задавал ему вопросы типа: «Ну как, все под контролем?» или «Ты уверен, что сможешь все это снова собрать?»

Как-то вечером, когда Рон начал разбирать пылесос, отец спросил его:

— Сколько раз, интересно, твоя мать ломала эту дрыну?

Он спросил вполне дружелюбно, но у Рона будто сработала какая-то защитная реакция, и он решил покривить душой:

— Вообще-то она его никогда не ломала.

— Совсем спокойно что-то у нас тут стало, — продолжил отец, — когда мы остались с тобой вдвоем…

Мысль о том, что отцу тоже может не хватать мамы, удивила Рона.

— Да, временами, — согласился он.

Всего через несколько дней отец впервые завел разговор о Маргарет и Дженни. Он спросил, рассказывала ли когда-нибудь мама о своей давнишней школьной подруге Маргарет Макгроу.

Рон не был в этом уверен.

— Я думал, она могла тебе что-то о ней рассказывать, — сказал отец. — Дедушка Маргарет — Артур Макгроу — был одним из изобретателей тостера, который выбрасывает тосты, когда они готовы. До этого тостеры надо было открывать сбоку, чтобы вынуть подрумяненные кусочки.

— Я о нем никогда не слышал, — ответил Рон, удивившись, что для изобретения простого механизма сбрасывания понадобились два человека.

Продолжая разговор, папа сообщил ему, что пару лет назад он случайно встретил Маргарет Макгроу — теперь она уже была Маргарет Лосон — и та ему сказала, что похоронила мужа на той же неделе, когда они похоронили маму Рона. Господин Лосон был зажиточным фермером, разводившим кур, но когда он скончался, у него за душой не было ни гроша. Может быть, сказал папа, Рону приходилось есть кур господина Лосона, которые продаются под маркой «Дженни» в честь его дочки.

— Дженни тебе понравится, — пообещал он Рону, — она очень смышленая девочка.

Рон и представить не мог, что ему когда-нибудь понравится девочка, независимо от того, сообразительная она или нет.

— А насколько она смышленая? — спросил он, почувствовав укол ревности.

— Знаешь, ей еще только восемь, а она уже в пятом классе. Они отдали ее в школу для одаренных детей. Ей там, к счастью для них, выделили стипендию, потому что денег у них кот наплакал.

Рону стало странно, что отец так много знает об этих людях, но никогда ничего не говорил ему о них раньше. Однако задавать ему такой вопрос напрямую было как-то неловко. Вместо этого он спросил отца, от чего скончался господин Лосон.

— Поперхнулся и задохнулся, — ответил отец.

— Как это так?

— Куриная косточка не в то горло попала.

— От курицы «Дженни»?

— Думаю, он ел собственную курятину.

— Это же надо!

Но отец ничего особенно странного в этом не находил. Его, видимо, больше волновали финансовые проблемы госпожи Лосон. Он сказал, что господин Лосон был завзятым игроком — очень любил играть в покер. И в конце концов спустил все свое состояние: и куриную ферму, и все их сбережения — в общем, все подчистую.

— Он, должно быть, слишком часто моргал, — заметил Рон.

С минуту отец сидел с открытым ртом, потом сказал:

— Ты прав. Наверное, так оно и было.

В итоге, продолжил он, дело дошло до того, что госпожа Лосон не может больше сводить концы с концами. Зарплаты, которую она получает как секретарша врача-диетолога, едва хватает, чтобы выплачивать процент по долгам. На прошлой неделе, когда у нее уже совсем никакого выхода не оставалось, она продала лошадь Дженни тем людям, которые за ней ухаживали.

— Если бы я знал об этом раньше, — сказал папа Рону, — я бы постарался что-нибудь придумать. Вот я и сказал госпоже Лосон: «Знаешь, пока не стало совсем невмоготу, вам с Дженни лучше было бы переехать к нам и жить вместе со мной и моим сыном».

Рон еще не успел переварить историю о ее муже.

— Что?

— Я сказал им, что они могут жить с нами. Пока снова на ноги не встанут.

— И как долго это продлится?

— Это станет ясно по ходу дела.


Отец поехал за Дженни и госпожой Лосон утром в воскресенье и через несколько часов вернулся вместе с ними на арендованном крытом грузовике. Рон, дожидавшийся на крылечке, подумал, что в грузовике они привезли лошадь Дженни, — не исключено, что им как-то удалось ее вернуть. Но правда оказалась еще более невероятной — они привезли не те концы, которые никак не могли свести с другими концами, а огромное количество мебели: кровати, кухонные шкафы, стулья, столы, большущий кукольный дом, коробки с посудой, и полотенцами, и всей их одеждой, причем каждая вещь на вешалке покоилась в отдельном пластиковом мешке, в каких обычно выбрасывают мусор.

Под руководством госпожи Лосон они с отцом разгрузили грузовик и расставили в доме мебель. Если госпоже Лосон казалось, что их собственная обстановка не сочетается с ее вещами или просто мешает, «ненужные» предметы, к которым привык Рон, сносили в подвал.

В отличие от того представления, которое сложилось у Рона об этой разорившейся даме, печальной ее назвать было никак нельзя. Госпожа Лосон оказалась веселой моложавой женщиной, выглядевшей гораздо моложе его мамы, хотя они должны были быть ровесницами. Мама его была скорее полненькой, а госпожа Лосон — худышкой с плоской грудью и узкими бедрами. Ее светло-каштановые волосы легким пушком обрамляли голову, глаза слегка раскосые, нос маленький и плоский, как у ребенка. Через несколько недель Рон узнал, что среди ее предков были китайцы.

Папу она называла по фамилии — Кларксон. Рона звала Константином, хотя папа представил его как Кона. Кроме матери, Рона никто не называл полным именем, и слышать его, особенно в присутствии Дженни, было для него просто мукой. Большую часть дня Дженни провела на скамейке, стоявшей на крыльце, с ручкой и блокнотом в руках, и смотрела на Рона так, будто это был ее дом и ее возмущало, что он в нем живет. Она ни разу не улыбнулась и почти ничего не говорила. Когда папа Рона отмочил одну из своих шуточек про слепых, у нее даже глаза сузились. На ней были желтые шорты и мешковатая белая блузка, болтавшаяся на ней как на вешалке, а еще желтые пластмассовые часы, тоже слишком большие; часы скользили на руке, и она постоянно бросала на них взгляды. Время от времени Дженни что-то записывала в блокнот, и у Рона сложилось такое впечатление, что она составляет список их вещей, но когда он прошел мимо нее достаточно близко, он увидел в блокноте связные предложения. Еще он заметил, что Дженни обкусывает себе ногти, а в ушах у нее клипсы в форме божьих коровок. Волосы у девчонки были мягкими, как у матери, только светло-рыжеватые. А в остальном — кроме родимого пятна на щеке у Дженни — они с госпожой Лосон выглядели одинаково: и глаза были похожи, и по комплекции обе худышки.

Все перенести и расставить по местам они сумели только к вечеру. Папа Рона предложил съездить купить жареной курицы с картошкой, но госпожа Лосон сказала ему на это:

— Время вашего питания в забегаловках осталось в прошлом.

Она взяла свою сковородку и поджарила на ней омлет с грибами и сыром, который подала на собственных белых фарфоровых тарелках. За ужином папа рассказывал свои истории, которые Рон уже слышал много раз, — о людях, с которыми папе доводилось сталкиваться в те времена, когда он еще работал торговым агентом; о женщине, жившей на окраине Сент-Мэри и подметавшей дорогу перед своим домом; о водителе грузовика, повсюду разъезжавшим с ручным бельчонком, которого держал в бардачке… Госпожа Лосон смеялась. Дженни, как и раньше, хранила каменное выражение лица. В холодном взгляде ее глаз, казалось, лишенных век, в том, как она постукивала ложечкой себе по зубам, Рону чувствовалась опасность, касавшаяся не столько лично его, сколько всех присутствующих, как будто девчонка была диким зверьком, которого пока устраивала компания людей. Она переоделась, теперь на ней было платье конической формы, выглядевшее старомодным, возможно, из-за темно-синего цвета. У выреза платье было отделано оборочками, а на груди топорщился большой карман, открывавшийся как дверь, из которого высовывался корешок блокнота. Когда отец начал убирать тарелки со стола, девочка обернулась к госпоже Лосон и спросила:

— Мам, можно мне почитать им мой рассказ?

— Может быть, им захочется его послушать после десерта, — ответила госпожа Лосон.

Папа Рона махнул рукой:

— Лучше послушаем его прямо сейчас. Давай читай.

— Дженни читает и пишет по программе шестого класса, — заметила госпожа Лосон, обратившись к Рону.

Рассказ назывался «День переезда». Там говорилось о том, что сначала их мебель хранилась в подвале дома тетки, а теперь ее перевезли в дом Кларксонов. Дженни читала напевно, жестикулируя рукой, и это выглядело немного странно, как будто девчонка перед этим долго репетировала. Она отметила, что погода сегодня замечательная, на небе ни облачка (жест рукой к потолку), что кирпич нового дома такой же желтый, как и в их старом жилище, и это не может ее не радовать (голос восторженно зазвенел). Здесь она запнулась и на секунду смолкла, уставившись на страницу.

— Можно я прочту это еще раз? — спросила она, не отрывая взгляд от текста. Лицо ее стала заливать краска.

— Конечно, можно, — сказал папа Рона. — Можешь читать с любым выражением, с каким тебе хочется.

Изменения в лице Дженни позабавили Рона. Краснота, выступившая на коже, была как сигнал о стихийном бедствии. Сначала она закрасила родимое пятно, но потом отступила, ушла как вода в песок.

— Константин… — сказала девочка, словно призывая его к порядку.

Рон снова стал сосредоточенно слушать. Теперь речь шла о том, как он чуть не уронил ее кукольный дом. Как выяснилось, девчонка при этом дрожала от страха (читая, она передернула плечиками), но, к счастью, дом остался невредим.

— А в целом, — завершила Дженни рассказ, — день выдался замечательный, полный веселья и работы. — Она закрыла блокнот. — Мне еще есть о чем написать, — тихо произнесла она, — но эта часть еще не готова.

Папа Рона сказал:

— Да просто отлично! — Потом взглянул на сына и спросил: — Разве это не здорово, дружок?

— Да, — ответил Рон.

У Дженни чуть дрогнули губы, и она засунула блокнот в нагрудный карман платья.

Рон продолжал смотреть на девочку, на ее склоненную головку с прядями розоватых волос.


Глава десятая

Вечер пятницы, половина десятого. Рэчел лежала на лавке на крыльце под навесом, слушая группу «Эванесенс»[20] по Микиному плееру, и вертела в руках его фонарик, тоненький, как авторучка. Она направила лучик света себе на ноги. Уже неделя прошла с тех пор, как они с мамой сделали педикюр, но на лаке еще не появилось ни одной трещинки.

В доме Мика за обеденным столом проверял экзаменационные работы. Рэчел видела его голову. Седые волосы — его льняные волосы — чуть шевелились в потоках воздуха, разгонявшегося подвешенным под потолком вентилятором. Мама все еще играла в мотеле, и вернется она сегодня очень поздно, потому что Берни Сильвер был в отпуске и ей нужно было играть вместо него.

В десять часов мама должна позвонить. Рэчел никак не могла решить, будет она с ней говорить или нет. Это Феликс разлил лимонад, а мама выругала ее за то, что она поставила стакан на стопку книг. А потом даже не позволила ей помочь все убрать.

— Я сама все сделаю! — кричала она, выхватывая из рук Рэчел куски бумажного полотенца, которые девочка торопливо приносила из кухни.

Уже совсем перед уходом она извинилась за то, что вышла из себя, а Рэчел ей ответила:

— Ничего, все в порядке. — Но это она сказала просто так, чтобы не было неприятного осадка.

Когда у тебя нет папы, несправедливо получается, если мама ни с того ни с сего срывает на тебе раздражение. Как-нибудь при случае Рэчел ей скажет об этом. Она представила себе мотель, мамину патлатую голову и подумала о том, что никто не кладет ей в вазочку чаевые, из-за этого мама стонет от отчаяния, и вместе со стоном из нее выходит раздражение.

Девочка повернулась на бок, лицом в сторону улицы. Следующая песня была ее самой любимой — «Мой бессмертный». Она стала подпевать:

— И если ты хочешь уйти, хочу, чтоб ты просто ушел…

Она включала и выключала фонарик в такт мелодии. Уже через десять дней надо ехать в музыкальный лагерь. Ей было очень интересно, позволит ли ей Мика взять с собой плеер.


— Ну давай, увольняй меня, если хочешь, — сказала Нэнси, плюхнулась на табуретку, стоявшую рядом с колодой для рубки мяса, и прикурила сигарету.

— Можешь об этом забыть, — ответил Фрэнк. — Ты никого даже не облила, и только один стакан разбился.

— Так просто чудом случилось, — брякнула Нэнси.

— Зато ты всех развеселила. — Он в последний раз стукнул шампуром по сетке гриля и бросил щетку в раковину. — Ты видела, как Андрия хлопала в ладоши?

Андрия — это его годовалая дочка. А всего у него четверо детей, старшему исполнилось семь, и каждый вечер по пятницам его жена Бианка приводит их на ужин в ресторан. Нэнси уронила поднос с напитками, предназначавшимися именно для них.

— Она у вас такая миленькая, — сказала Нэнси, имея в виду Андрию. — Вам с ней очень повезло.

— Я каждый день за это Бога благодарю.

Фрэнк снял поварской колпак и почесал голову. Он был крупным лысым мужчиной с красным лицом и круглыми голубыми глазами, расширявшимися, когда он кого-нибудь внимательно слушал, как будто ничего интереснее в жизни не слышал. Он слушал так даже свою жену.

— Ты сможешь сама доехать до дому? — спросил он.

— Да, конечно. — Она погладила себе коленку. — Когда я сижу, у меня никогда…

— Что никогда?

Она махнула рукой, в которой держала горящую сигарету. Она плакала.

— Эй, что с тобой творится? — Фрэнк подошел к ней поближе. — Это из-за Рона?

Она пожала плечами.

— Ты все еще думаешь, он тебе голову морочит?

— Нет. — Нэнси утерла глаза краешком передника. — Не знаю.

— Он ведь не бьет тебя, правда?

Такое предположение ее чуть не рассмешило.

— Рон? Ты что, шутишь? Чтобы меня бить, он должен со мной встречаться.

— Ну, ладно. Вот что, возьми-ка ты ненадолго отпуск. Поезжай к сестрам, навести их, расслабься.

Его сочувственная розовая физиономия зависла перед ней, как воздушный шарик на празднике, и ей стало стыдно своих несчастий, включая больную ногу.

Она поднялась с табуретки и сказала:

— Со мной уже все в порядке, Фрэнк. Езжай-ка ты сам домой и детей укладывай, я здесь все закрою.

Когда Фрэнк ушел, она стала опускать жалюзи на окнах ресторанчика. Корейский магазин на противоположной стороне улицы, где торговали всякой всячиной, был еще открыт. Старенький дедок поливал цветы, выставленные на продажу у витрины. Нэнси присмотрелась — уж очень они необычны, в форме птичьих головок, скорпионов и метелок из перьев, какими смахивают пыль, и будто выкрашены пастельными красками… А рядом черные тюльпаны и темно-бордовые лилии. Кто их, интересно, покупает? Служители дьявола?

При мысли о служителях дьявола Нэнси вспомнила о своем талисмане, вынула его из кармана передника (она была рада, что ей не пришло в голову выкинуть магическую вещицу), прижала к сердцу и прочла заклинание: «Кровь твоя красна, любовь наша сильна…» — и так далее. Одновременно она пыталась вызвать в памяти образ Рона, дарившего ей взгляд, полный любви. Когда же он в последний раз улыбался ей, да так, чтобы глаза его светились любовью? Да было ли такое вообще? Хотя нет, было: в тот вечер, когда он сказал ей, что хочет усыновить ребенка. Они ведь тогда были так счастливы… или нет? Она, по крайней мере, была. Но потом Рон с головой ушел в ремонт комнаты, и она это понимала… отчасти. Теперь вот ремонт закончен. Все там устроено просто замечательно, даже в ванной и детский шампунь стоит, и мыло пахучее, но вместо того чтобы сделать следующий шаг, он опять пьет как биндюжник, и каждый раз, когда она пытается с ним поговорить о том, чтобы он позвонил в агентство по усыновлению, он ее просто отшивает. Говорит, что слишком занят, чтобы заниматься этим теперь, что у него в мастерской прорва работы…

А если его планы изменились, и он не хочет больше никого удочерять? — хоть она Бога молит, чтоб такого не случилось, — и зачем же он купил в таком случае мыло и шампунь? Пару дней назад он хотел, чтобы они вдвоем вечером посмотрели диск «Нэшнл Джиогрэфик» о гепардах, но когда она предложила ему посмотреть этот фильм на новом телевизоре с большим экраном, надо было видеть, какой он бросил на нее взгляд!

— Я ведь не имела в виду, что мы с тобой там будем любовью заниматься или чем-то в этом роде, — пыталась оправдаться она.

Но если честно, на самом деле она имела в виду именно это. Ну и что здесь такого? Это ведь не нашей маленькой девочки спальня, по крайней мере пока.

Она сунула талисман в карман и опустила последнее жалюзи. Может быть, Фрэнк прав, сказала она себе. Может быть, ей и вправду надо уехать и оставить Рона одного, чтоб он делал то, что сам считает нужным.


— Ты не знаешь, что такое любовь, — пела Силия какому-то явно деловому малому, сидевшему напротив нее. На шее у него на красной ленточке болталась пластиковая табличка с именем — видимо, днем он где-то заседал да так и не снял эту штуку. Ей было не легче от того, что он надирался здесь в одиночестве.

Малый тихонько пытался что-то не в такт подвывать, а иногда выдавливал из себя строчку-другую из песни. Зал был пустой — кроме него, пара неуемно улыбавшихся дам полусвета среднего возраста. Каждый раз, когда входила работавшая в тот день официантка Ванда, дамы бросали взгляд на дверь — складывалось впечатление, что кто-то обманул их, рассказав о том, что в «Каса Эрнандес» нет отбоя от свободных холостяков. Силия прекрасно понимала, что по вечерам посетители наведывались сюда, чтобы послушать Берни, а узнав, что тот был в отпуске, либо отправлялись в другой бар, либо выходили во двор подышать свежим ветерком, веявшим с озера.

Она закончила песню витиеватой импровизацией, заимствованной у Дайаны Кролл[21]. Вытянув вперед руки, малый пару раз вяло хлопнул в ладоши, как будто подзывал к себе рабов. Женщины со смущенными улыбками поднялись из-за стола и собрались уходить.

Силия запела «Любовь на продажу».

— На продажу! — резко выкрикнул мужчина.

Подошла Ванда, чтобы убрать стоявший рядом с Силией пустой бокал для вина.

— Кробохорки, — прошипела она, имея в виду дам, которых, конечно, хотела назвать «крохоборки».

Ванда приехала из Сербии и жила в стране всего год. Как-то раз квебекские хоккеисты оставили ей на столике сто долларов чаевых, и с тех пор ее представление о хороших чаевых стало зашкаливать любые нормальные представления.

— Налить еще? — спросила она Силию.

Силия отрицательно покачала головой. Когда кончится это отделение, она пропустит кружечку пивка на кухне вместе с Джорджем. Но перед этим ей надо будет позвонить Рэчел. И зачем только она накричала на нее из-за этого лимонада? У нее вдруг возникло ощущение, что ее окатила волна удушливо-теплого воздуха из их квартирки.


Луч фонарика, направленный в сторону Рона, замигал. Она что, кому-то сигналит? Рон бросил взгляд в зеркальце. Кроме какой-то женщины, садившийся в джип, в переулке никого не было.

Он поставил машину рядом со свалкой. Люди парковались здесь постоянно, фонарь, освещавший свалку, перегорел, поэтому, несмотря на свет из окон, он чувствовал себя невидимкой. На этот раз хозяина дома на крыльце не было. Не было там и собак. Рэчел лежала на скамейке в одиночестве.

— Посвети фонариком на свои ножки, — сказал Рон.

Он пожалел, что не захватил с собой бинокль, но тут его осенило: а вдруг он в машине? В кузове у него полно всякого барахла — нейлоновый канат, одеяло, — он совершенно не помнил, что туда складывал. На всякий случай он открыл бардачок и стал там шарить. Нет, фонарика не было. Только путеводитель по городу и рулон клейкой ленты для герметизации воздуховодов, который он как-то купил, чтобы закрепить отваливавшееся зеркальце в салоне. Он вынул ленту и положил на приборную доску.

— Ну, давай, моя милая, — произнес он.

Луч фонарика вдруг показался ему более ярким — из-за того, что все вокруг погрузилось во тьму. До него не сразу дошло, что во всем районе вырубилось электричество.

Он вышел из машины.

Рэчел спустилась по ступенькам крыльца.

— Мне просто хочется посмотреть! — бросила она кому-то через плечо.

Он шел по направлению к ней. Было темно, но не настолько, чтобы ничего не видеть, потому что сюда доходил отсвет фар от машин, проезжавших по улице Парламент. Именно в том направлении Рэчел направила лучик фонарика (который скользнул по нему) и попыталась разглядеть, что происходит на улице.

Он застыл перед тротуаром…

Ступить на него? Нет, подумал он. Да…

И сделал шаг.

Девочка повернулась и убежала в дом.

В окне гостиной он заметил метавшийся лучик ее фонарика.

Когда отключили электричество, Силия заканчивала выступление песней «Я веду себя неплохо», а Ванда стояла у окна и задумчиво смотрела на здание банка «Скоуша»[22], где работал охранником ее женатый приятель.

— О господи! — вырвалось у Ванды.

Бизнесмен, сидевший напротив Силии, дернулся и проснулся. В колыхавшемся свете горевшей на столике свечи его профиль казался античным.

— Во всем городе свет вырубился! — сказала Ванда.

— Что? — не понял мужчина.

— Вроде как электричество отключили, — пояснила ему Силия.

— А может, это дело рук террористов? — выдохнула Ванда.

— Я думаю, это оттого, что слишком много кондиционеров работает, — заметила Силия, хотя не была вполне в этом уверена.

Мужчина вынул сотовый телефон из кармана пиджака. Силия взяла с ближайшего столика свечу и направилась к стойке бара, где стоял телефон.

— Забыл эту чертову дрянь подзарядить, — пробормотал мужчина.

У Силии в телефонной трубке звучали короткие гудки. Она попыталась позвонить еще раз, но теперь вообще никаких гудков не было.

— Мне надо позвонить в Манхэттен! — заявил мужчина. Он стукнул рукой по столу и повернулся к Ванде.

Ванда продолжала стоять у окна.

— Ни единого огонька не светится, — сказала она.

— Я пошла домой, — объявила Силия.

Мужчина поднялся на ноги.

— Я бы на вашем месте остался, — сказал он и, хватаясь за спинки стульев, направился к выходу из бара. — Ездить сейчас совсем невозможно будет. Черт знает, что здесь творится!


Нэнси выглянула из окна кухни.

— Это ж надо! — охнула она.

Ей казалось, что все случилось из-за нее. Как только она включила кондиционер, электричество вырубилось… причем, как ей только что стало ясно, сразу во всей округе.


— У меня есть флюоресцентный фонарь на батарейках, — сказал Мика Рэчел, — а еще радиоприемник. Мы сможем узнать, что здесь стряслось.

Он направился к лестнице, спускавшейся в подвал, Рэчел светила ему под ноги фонариком.

— Возьми лучше его ты, — сказала она, имея в виду фонарик.

— Со мной все в порядке, — ответил он. — Пусть он будет у тебя, а ты мне освещай дорогу.

Он ступил на ступеньку. Собаки последовали за ним. Мика сказал им, чтобы они остались наверху, но Осмо решила протиснуться с правой стороны. В этот момент Хэппи попытался проскользнуть вниз между его ног. Мика споткнулся и стукнулся головой о стену. Падая, он попытался ухватиться за перила, но не сумел. Скатившись по лестнице вниз, он распластался на полу.

— Мика! — крикнула Рэчел.

В ответ ни звука. Она быстро спустилась по лестнице, повторяя его имя. Опустилась перед ним на колени. Глаза его были закрыты. Он не двигался. Она потрясла его за плечо. Собаки вылизывали ему лицо. Фонарик выпал у нее из ручонки и откатился в сторону.

В полной темноте она поднялась наверх. Дошла до кухни и там, как ей казалось, набрала номер 911. Телефон ни с кем не соединил. Она положила трубку и выбежала из дому.

Сбежав со ступеней крыльца, она на кого-то наткнулась. Это был мужчина.

— Эй, — сказал он, — что здесь происходит?

— Мне нужно позвонить девять-один-один, — крикнула она.

— Тебя кто-то обидел?

— Нет! Мика, он упал! Я думаю, он умер! — Она начала всхлипывать.

— Все в порядке, — сказал он. — У меня в машине есть телефон. Пойдем. Мы позвоним оттуда.


Глава одиннадцатая

Вести машину было нетрудно. Вся проблема заключалась в пешеходах, за которыми надо было следить, и следить зорко. На всем отрезке пути, который ей надо было проехать по улице Янг, группы юнцов шатались по проезжей части, хлопая лапами по капотам. Они возбужденно кричали, свистели, улюлюкали. Поскольку в машине не было радиоприемника, Силия так и не знала, что произошло, но террористы здесь, видимо, были ни при чем.

И тем не менее она никак не могла подавить в себе щемящее чувство тревоги. Она уговаривала себя, что Рэчел осталась с Микой, — вряд ли кто-нибудь лучше подготовлен к такой неприятности, как отключение электричества, с его-то газовым генератором, радиоприемником на батарейках, коробками со свечами и прочим барахлом. Теперь они с Рэчел, должно быть, ждут ее вдвоем на крыльце. Ночь выдалась ясная… они там, наверное, звезды считают.

Силия представляла себе эту картину, пока не свернула на улицу Парламент и не увидела там полицейские машины. Она подъехала к тротуару, но вместо тормоза нажала на газ и выскочила на бордюрный камень. Потом она вышла из машины и сбросила туфли на высоких каблуках. В переулке скопились люди с фонариками. Чей-то луч осветил ей дорогу.

Двое полицейских стояли посреди гостиной Мики. Сперва они ослепили ее своими фонарями, потом отвели свет от лица. Мика лежал на диване и прижимал к голове полотенце. Увидев ее, он открыл рот.

— Вы — Силия Фокс? — спросил тот полицейский, который стоял к ней ближе.

— Где моя дочь? — спросила она.

И тут все в глазах у нее поплыло — и комната, и люди.


— Я не собираюсь тебя обижать, — сказал ей Рон. — Я только увезу тебя в такое место, где никто никогда не сможет сделать тебе ничего плохого.

Она сидела на полу. Это не он ее туда затолкал… она просто соскользнула с сиденья. Сначала он хотел положить ее в багажник, но потом подумал, что там девочка может задохнуться. Да и какая разница — уличные фонари не горели, а без них рассмотреть, кто сидит в чужой машине, было совсем непросто.

— Как ты там? — спросил он и оглянулся. Рэчел отвернула лицо в другую сторону. Он видел только изящный изгиб ее шейки и ушко с маленькой сережкой; на сережке была перламутровая вставка, застывшая как капелька слюны. — Тебе не очень холодно от кондиционера? — спросил он и изменил направление воздушных потоков.

С дыханием у нее не должно быть проблем, он это знал. Клейкая лента легла аккуратно, он сделал все, чтобы оставить ноздри открытыми. Это было так же просто, как заклеить рот кукле. Он это сделал еще до того, как девочка стала сопротивляться. Но сопротивление ребенка — разве оно может быть серьезным? Он быстро обмотал ей скотчем руки и ноги, и на этом все кончилось.

Рон вспомнил телепередачи о животных: они всегда сдаются, стоит им понять, что сила не на их стороне. Надо бы объяснить это ей.

— Ты сейчас в состоянии шока, — сказал он. — Поэтому не чувствуешь боли и особенно не волнуешься. У тебя такое состояние, будто тебе сделали укол успокоительного. Ты смотришь по телевизору каналы «Дискавери» и «Нэшнл Джиогрэфик»? Если да, то, должно быть, видела, как ученые стреляют в животных шприцами с транквилизаторами, чтобы полечить их или сделать необходимые измерения?

Он подумал, что говорит слишком заумно. Его даже удивило, что он способен на такое. Сердце билось в груди как бешеное. Ему казалось, что руки, касавшиеся ее тела, светятся. Он никогда не касался тела ребенка с тех пор, как сам был маленьким. Но в этот раз он делал только то, что было необходимо, чтобы посадить ее в машину и подчинить своей воле.

Поездка длилась недолго — минут пятнадцать. Он свернул на боковую дорожку и, не выключая фары, припарковался рядом с гаражом. Все вокруг было уже закрыто. Но все равно, выйдя из машины, он какое-то время пережидал и прислушивался, перед тем как пронести ее к двери.

— Ну, вставай, — шепотом сказал он и взвалил девочку на плечо. Она была легкая, как мешок с одеждой.

Свет фар, от которого он шарахался, все-таки помог ему пройти через лужайку к задней двери. Оттуда он вошел в дом и прошел прямо в мастерскую. Там была такая темень, хоть глаз выколи… Нащупав свободной рукой прилавок и опираясь на него, Рон добрался до двери в подвал.

— Хорошая девочка, — сказал он, спускаясь по ступеням.

Внизу он опустил ее на пол, зашел в котельную, взял там пару фонариков, а потом пошел переставить машину.

Когда Рон вернулся, девочка дергалась и явно задыхалась.

— Сейчас, подожди, — сказал он, обеспокоенный ее состоянием. Руки тряслись так, что ему не сразу удалось вставить ключ в замочную скважину. — Попал! — выдохнул он, когда дело было сделано.

Рон вошел в комнату, расставил в разных местах включенные фонарики, потом вернулся за девочкой. Она успокоилась и не двигалась. Он перенес ее на кровать, расчистив место от мягких игрушек. Впервые Рон обратил внимание на то, как быстро она дышит, как часто и тревожно вздымается ее грудь.

— Все в порядке, давай-ка я теперь сниму тебе с ротика эту ленту, — сказал он.

Руки у него продолжали трястись, но он довольно легко нашел кончик ленты и мягко потянул.

При виде ее очаровательного ротика возбуждение его еще больше возросло. У него даже голова закружилась.

— Я очень из-за всего этого переволновался, — признался он.

Он никак не мог освободить от скотча лодыжки и запястья девочки. Тогда он взял один из фонариков и вышел из комнаты, чтобы принести нож.

— Так мы легче с этим справимся, — сказал он, вернувшись.

Девочка не шевелилась. Рон положил фонарик так, чтобы свет падал ей на руки, и начал перерезать ленту. Если только он ее порежет… Но этого не случилось. Он снял скотч, потом передвинул фонарик так, чтобы осветить лодыжки. Ее голые ноги скользнули под одеяло.

— Тебе холодно? — спросил он.

Девочка перевернулась на бок и стала не то стонать, не то хныкать — звуки были жалкими, похожими на вой зверька или собаки, брошенной хозяином на верную гибель.

Что ему было делать? Единственное, что ему хотелось делать, — это сидеть на кровати и гладить маленькое беззащитное существо. Никогда в жизни он не видел ничего, что с такой силой рвало бы ему сердце на части. Он накрыл ей ноги одеялом. Девочка вздрогнула.

— Я тебя сейчас оставлю, чтобы ты привела себя в порядок, — сказал Рон. — Там за тобой ванная и чистый стакан, если захочешь попить. — Девочка продолжала не то стонать, не то всхлипывать. Рон даже не был уверен, что она его слышит, но все равно продолжал говорить. Ему важно было, чтоб она поняла, что он не какой-то извращенец. — Если проголодаешься или тебе что-то понадобится, стукни в дверь. Я тебя услышу. Здесь за углом есть магазин, который всегда открыт, я могу туда сходить и купить тебе все, что захочешь. Мороженое, например, или шоколадку. Если хочешь кушать, бутерброд тебе могу сделать. С растопленным сыром. Или с ветчиной и помидорами. Все, что захочешь.

Занавески балдахина были стянуты шнурками, и, чтобы лучше видеть ее от двери, он решил их так и оставить. Потом он вышел из комнаты и запер дверь на два оборота ключа. Но ее стоны все равно были слышны.

— Это для ее же блага, — пробормотал он. — Чтоб ей же было лучше.

И вдруг до него дошла вся жуть того, что он совершил. «Я похитил ее, все пути назад отрезаны, уже слишком поздно…» — резкими, жесткими ударами отдавалось в его голове с пульсацией крови.

Рон стал подниматься по лестнице. В мастерской порылся в ящиках и нашел коробок спичек. Несколько спичек сжег по дороге в кухню. Пару недель назад Нэнси принесла большую пахучую свечу — он зажег ее, плеснул себе виски и со свечой и стаканом в руках вернулся в мастерскую. Там он снял трубку, чтобы позвонить Нэнси, но телефон не работал. Он перезвонил по мобильному, но в ответ услышал короткие гудки — у нее только один телефон. Придется подождать.

Рон подошел к лестнице, ведущей в подвал, и стал прислушиваться. Девочка все еще постанывала. Он вернулся к прилавку и сам чуть не завыл. Ну нет, уж с этим-то он совладает. И вдруг его словно осенило — он понял, что сильнее жалости, сострадания, изумления в нем бушевало другое чувство: страх.

Он получил ее. Она была его.


Глава двенадцатая

— Понятно, — сказала Силия, когда полицейские рассказали ей о том, что произошло.

Она глубоко вздохнула. Не надо было им говорить, что Рэчел пропала. Она не пропала, просто ее здесь нет, она еще не вернулась. Очевидно, что она попросит кого-нибудь о помощи. Может быть, она сейчас с этим человеком просто ждет, когда снова заработают телефоны.

— Силия… — сказал Мика, подойдя к ней и встав рядом. Она видела лишь белое пятно полотенца, которое он прижимал рукой к голове.

— Зачем тебе было спускаться вниз? — спросила она.

Мика на секунду задумался. Она знала, что ему нужно время собраться с мыслями, но его молчание почему-то слегка раздражало.

— Я никак в толк взять не могу, зачем тебе надо было спускаться в подвал.

— Чтобы… чтобы…

— Чтобы — что?

— Чтобы взять фонарь.

— Но у тебя же есть свечи. Прямо здесь. Все эти свечи здесь, в гостиной.

— Я… Я знаю, Силия… Я… — Он вернулся к дивану и сел. — Мне… мне очень жаль.

— Ты решил спуститься, когда было совершенно темно?

— У Рэчел был маленький фонарик. Она шла за мной с кухни и светила мне под ноги фонариком. А потом эти чертовы собаки… они…

Силия смотрела на него и ничего не понимала.

Один из полицейских что-то произнес.

— Что? — спросила она, повернувшись.

Полицейский был черным. Он представился как «констебль Джо Берд». Как звали второго — молодого, долговязого и блондинистого, — она уже успела забыть.

— Мы проверяем отделения неотложной помощи во всех больницах. Но пока телефоны не работают, информация поступает медленно.

— Зачем вы проверяете больницы?

— Может быть, произошел несчастный случай. В такой тьме кромешной она могла упасть и разбиться.

— Ну, ладно. — Силия представила себе такую картину: дочь ее падает и ломает руку или ногу.

— По предложению господина Рэмстеда, — Берд кивнул в сторону Мики, — мы послали сотрудников в магазин видеозаписи и в универсам.

— В универсальный магазин Вонга, — уточнил молодой полицейский.

— Ее не было ни в одном месте, ни в другом, но наши люди продолжают поиски в расположенных поблизости магазинах и домах. А что вы могли бы сказать о ее друзьях? Кто-нибудь из них живет рядом с вами?

Силия отрицательно покачала головой:

— Только Леонард Вонг.

Может быть, дочка решила его навестить? — мелькнула у нее мысль.

— А других приятелей у нее поблизости нет?

— Нет, поблизости нет. То есть я хочу сказать, все они живут в Кэббеджтауне. Ее лучшая подруга, Лина, — на Риджент Парк, но мне кажется, она куда-то уехала…

— У вас есть ее адрес?

Силия дала ему адрес, и полицейский связался по рации со своим коллегой, который был там поблизости.

— Можете назвать кого-нибудь еще? — снова обратился он к Силии с вопросом.

— Из нашего района?

— Из какого угодно. Адрес любого человека, к которому она могла бы пойти, если ее подруги Лины не было дома.

— В школе у нее полно приятелей. Но я не знаю, где все они живут.

— Мы быстро сможем это выяснить. — Он положил фонарик на книжную полку, вынул блокнот и направил на него луч света. — Мне бы хотелось уточнить то, о чем нам рассказал господин Рэмстед. Рэчел девять лет, она небольшая, худенькая и смуглокожая, у нее голубые глаза и вьющиеся светлые волосы, собранные в конский хвостик. На ней короткая белая юбочка и красная майка на бретельках.

— И сережки. С перламутровыми вставками. — Зачем она ему это говорит? Кто на эти сережки будет обращать внимание?

Тем не менее Берд сделал у себя в блокноте пометку.

— У нее есть на теле какие-нибудь шрамы, дефекты?

— Нет. Только…

Полицейский ждал.

— Она очень красивая.

— Ясно.

Записывать в блокнот он ничего больше не стал, и Силия почувствовала, что выглядит в его глазах как одна из тех матерей, которые всеми правдами и неправдами пытаются выставить своих дочек на конкурс красоты.

— Я сказала об этом только потому, что так многие говорят.

— Она необычайно красивая девочка, — тут же подтвердил Мика. Берд перевел взгляд на него.

— Всего пару недель назад, — продолжала Силия, — один малый из модельного агентства увязался за нами на улице. Он хотел, чтобы я отдала ее учиться на модель.

— Из какого агентства? — встрепенулся Берд.

— Мне кажется, он сказал, что его зовут Джейсон. Да, Джейсон. Но он вроде нормальный парень.

— Кто-нибудь еще пытался ее беспокоить?

— Мне она об этом, по крайней мере, не говорила.

— И странных звонков по телефону вы не припоминаете?

— Нет.

Берд вернулся к своим записям.

— Местонахождение отца неизвестно, — прочитал он.

— Правильно.

— И больше у вас нет никаких членов семьи — ни двоюродных братьев и сестер, ни теток и дядей, ни приятеля или бывшего приятеля, с которым вы бы поддерживали тесные отношения?..

— Только мы. — Силия взглянула на Мику, силуэт которого вырисовывался в свете фонарика Берда. Он убрал со лба полотенце — ссадина у него на лбу казалась огромной. — Господи, Мика, — сказала она, — тебе же в больницу надо ехать.

— Со мной все в порядке, — тихо ответил он.

По причине, которая не была ей понятна и казалась в тот момент не настолько важной, чтобы уделять ей внимание, Мика остался ждать на крыльце, пока она показывала полицейским дом. Начали с квартирки, где они жили с Рэчел. Берд просил ее говорить им о любой вещи, пропавшей или лежащей не на своем месте. Опрокинутый треснувший глиняный цветочный горшок на веранде, распахнутая раздвижная дверь, стопки книг и нот, раскиданные по всему ковру… неужели так это все и валялось, когда она уходила? Да, решила Силия, так все и валялось. В скользящем луче фонарика она видела следы рук на стенах и затертые, лоснящиеся пятна на обивке мебели. Открыв ящик стола, она достала оттуда три фотографии Рэчел, снятой в белом кружевном платьице, и передала их младшему полицейскому:

— Вот она.

— Вот это да, — ошалело сказал тот и передал снимки Берду.

Констебль внимательно рассмотрел каждую фотографию.

— Все собираюсь вставить их в рамку, — сконфуженно призналась Силия.

— Она и впрямь очень красивая девочка, — сказал Берд.

В этой фразе одновременно прозвучали и признание ее правоты, и просьба извинить его за бестактность. Почувствовав это, Силия попыталась развить свою мысль:

— Она запоминается людям.

— Когда были сделаны эти снимки?

— На прошлое Рождество. У них тогда в школе был концерт. Ее снимал Мика.

— Он фотограф?

— Любитель, не профессионал.

— Он делал другие ее снимки?

— Да, сделал несколько. — Ей было не очень понятно, почему полицейский задал такой вопрос. — За несколько лет он не раз ее фотографировал.

— Можно нам взять на время эти фотографии?

— Пожалуйста…

— Может быть, нам придется отсканировать их.

— Правда?

— Да, когда дадут электричество.

Интересно, почему он не считает, что к тому времени Рэчел уже найдется? Они же ищут ее всего ничего… Силия бросила взгляд на часы: без четверти одиннадцать.

— Вы здесь находитесь где-то около получаса?

— Минут сорок, — ответил младший полицейский.

— Сорок минут, — повторила она, будучи не в состоянии понять, много это или совсем ничего.

Из рации Берда донесся чей-то голос.

— Давай докладывай, — сказал он и вышел из комнаты.

Силия расслышала часть фразы о подразделении розыскных собак.

— Вы, ребята, и вправду делаете все, что можете, — сказала она парню, который был помоложе.

— В темноте собаки могут очень пригодиться.

— Да. Точно. — Она об этом как-то не подумала. — Значит, им понадобится что-то, на чем остался ее запах, я правильно понимаю?

— Было бы очень кстати, если бы вы могли найти что-нибудь из ее вещей. — Он прокашлялся. — Лучше всего будет, если вещи нестиранные.

Силия вернулась с ним в спальню и стала рыться в переполненной корзине с грязным бельем. Она дала ему маечку Рэчел с коротким рукавом и ее шорты. Полицейский вынул из кармана большой пластиковый пакет и положил их туда.

— Слава богу, что я не помешана на чистоте…

— Не переживайте, — ответил он, — я такой же.

— Здесь очень чисто, — заметила Силия, когда к ним присоединился Берд. И тут же поняла, что хотела сказать, что здесь жарко, здесь очень жарко.

В спальне Рэчел Берд направил фонарик на комод с зеркалом.

— Это ее? — спросил он, указав на расческу.

Она кивнула и только теперь заметила, что руки мужчин обтянуты резиновыми перчатками.

— Можно нам ее тоже забрать?

— Пожалуйста, — беспомощно пожала плечами она.

Младший полицейский положил на кровать все, что держал в руках, вынул из кармана еще один пакетик — на этот раз маленький — и поместил в него расческу.

— На ней могут быть мои отпечатки пальцев, — предупредила Силия.

— Это не страшно.

Когда в пакетик, уже другой, отправилась зубная щетка Рэчел, Силия поняла, что их интересует ДНК дочки.

— Это у вас что, обычная процедура? — спросила она, указав на пакетик. — Вы всегда так делаете, когда вам звонят о… — Она никак не могла заставить себя выговорить слово пропажа. — О ребенке?

Перед тем как ответить, Берд на пару секунд замялся.

— Если ребенок должен находиться в определенном месте, но его там нет и предпринимаются предварительные меры по его поискам, в этом случае, в соответствии с процедурой, мы начинаем собирать о нем данные.

Она кивнула, хоть он и стоял к ней спиной. Констебль был прямым, открытым человеком, и он добросовестно относился к своим обязанностям — она оценила это по достоинству. Силия интуитивно чувствовала его доброту. Кто-то снова вызвал его по рации, и у нее все сжалось внутри, но разговор опять зашел о розыскных собаках.

Силия вышла в гостиную. Молодой полицейский копался в путанице компьютерных проводов позади письменного стола.

— Мне кажется, вас может дернуть током, — заметила она.

— Может быть, нам понадобится ваш жесткий диск, — пояснил он. — И жесткий диск компьютера господина Рэмстеда. Тогда мы сможем выяснить, с кем она общалась по Интернету. — Он возвел глаза к потолку. — Вы же не знаете, с кем она могла переписываться, правда? С другими детьми?

Полицейский и сам казался почти ребенком. Силия вдруг подумала о его матери, о том, беспокоит ли ее опасная работа сына и как бы она сама к этому относилась, если бы оказалась на ее месте. Она сделала шаг и больно ударилась коленкой о письменный стол.

— Черт! — вырвалось у нее. Прихрамывая, она подошла к столу.

— С вами все в порядке? — Он посветил фонариком.

— Так, ерунда… Почему ее не нашли сразу?

— В девяноста девяти случаях из ста дети возвращаются домой целые и невредимые. Особенно в таких случаях, как ваш, когда нет следов незаконного вторжения.

От листвы каштана отразились красные отблески маячка полицейской машины.

— Господи, может быть, она села на автобус, чтобы поехать ко мне?

— Такое могло случиться? — спросил Берд. Он стоял за спиной младшего коллеги.

— Нет… нет… она не стала бы это делать…

— А обычно она ездит сама на автобусе?

— Сама она вообще никуда не ездит и не ходит. — До Силии донесся приближавшийся вой сирен. — Я схожу посмотрю, что там происходит.

— Конечно, сходите. А мы пока осмотрим первый этаж.

— Куда же туфли мои запропастились? — Она огляделась. Пол перед ней освещали сразу два луча, но она поскользнулась, ее занесло куда-то вбок, и она снова ударила ногу.

— Черт! — вырвалось у нее. — Черт, черт, черт!

Ее воображение будоражили жуткие, кошмарные образы: Рэчел лежит связанная, окровавленная. Голая…

— Черт бы все это драл!

Пошатываясь, она направилась к лестнице. Берд ей что-то говорил. Она оперлась о перила и стала спускаться, но, спустившись, упала на пол. Изо рта ее вырвался утробный, нечеловеческий вопль.

Берд стоял перед ней на коленях.

— С вами все в порядке? — Он помог ей подняться на ноги. — Мы поедем на патрульной машине, — сказал он. — Я отвезу вас, хорошо?

— Хорошо, — прошептала она.

— Мы только быстренько осмотрим первый этаж…

— Нет. Сейчас.


Глава тринадцатая

Нэнси проснулась от телефонного звонка.

— Мне надо, чтобы ты сейчас же приехала.

Она села в кровати:

— Что-то с Ташей случилось?

— С Ташей все в порядке.

— Тогда в чем дело?

— Я скажу тебе, когда приедешь.

— Который теперь час?

— Половина второго.

— Ну ладно, мне только надо одеться, если фонарик найду…

— Уже дали свет.

Она включила настольную лампу:

— Да, все в порядке.

— Давай скорее.


Из-за ремонта или какого-то строительства на авеню Лерд Нэнси пришлось сначала повернуть на улицу Дон Миллз и только потом свернуть на север. Никогда раньше за все три года их общения Рон не звонил ей посреди ночи, поэтому она была немного на взводе. Может быть, вдруг объявилась жена, о которой он никогда ей не рассказывал? Или он подстрелил вломившегося в дом грабителя? а что, если он убил кого-то случайно — сбил человека на дороге? Она ведь знает, как он теперь стал поддавать, перед тем как сесть за руль.

Нэнси включила приемник, надеясь услышать сообщение о какой-нибудь аварии, в которой сбили человека и скрылись с места преступления, но говорили только об аварии генератора и о людях, вынужденных провести несколько часов в лифтах или вагонах метро.

Когда она подъехала к его дому, свет в мастерской не горел, шторы были опущены. Но дверь оказалась незапертой. Нэнси вошла и, опираясь о стену, стала искать выключатель. Не успела она нащупать его, как зажглась лампа.

— Почему ты так задержалась?

Рон сидел за прилавком.

— Ты так меня напугал… — Она убрала с дороги газонокосилку. — На Лерд все перекопано. Мне пришлось долго ехать в объезд. Так что тут у тебя стряслось?

Он пристально на нее посмотрел. Плечи его поднимались в такт дыханию.

— Рон!

— Ты любишь меня?

Нэнси сглотнула. Таких вопросов он обычно не задавал.

— Конечно, я тебя люблю.

— Ты все для меня сделаешь?

— Конечно, сделаю. — Она перегнулась через прилавок и взяла его за руку. — Что ты хочешь, чтобы я для тебя сделала?

— Рэчел здесь.

— Кто?

— Рэчел. Девочка.

— Та, за которой ты следил?

— Она внизу.

— Что?

— Я был у ее дома. Припарковался через улицу. Чувство у меня было какое-то неспокойное… Она была на крыльце… — Рон сник и скорее бормотал, чем говорил. И в глаза ей избегал смотреть. — Вырубили электричество. Она вбежала в дом, а минуту спустя выскочила обратно вся в истерике, все говорила, что кто-то упал или умер. Ничего нельзя было понять. Вот я и решил посадить ее в машину и привезти сюда.

— Зачем ты это сделал?

— Я же тебе говорю — она билась в истерике.

— Если кто-то умер, разве не в полицию…

Он освободил руку:

— Мне дела нет до того, умер там кто-то или нет. Меня это не касается. Если хозяин дома помер, тем лучше. Меня только одно заботит — чтобы Рэчел была в безопасности.

Нэнси кивнула, ее странно резануло то, как он произносит имя девочки.

— Ты ведь никогда с ней ни о чем не говорил, правда? Раньше?

— Какое это имеет отношение к делу?

— Ты так говоришь, словно давно ее знаешь.

— Я знаю, что ей довелось пережить.

У него даже губы перекосило. Он схватил шариковую ручку и стал щелкать кнопкой.

— Вот, значит, какие дела… — У Нэнси ноги подкосились. Она перевернула пластмассовый ящик для мусора и села. — И что ты теперь собираешься делать?

Он продолжал щелкать ручкой.

— Я хочу, чтобы она осталась.

— Что? Здесь?

— Да.

— Как долго?

— Столько, сколько понадобится.

— Понадобится для чего?

— Для того, чтобы она приспособилась.

— К чему приспособилась?

— К своему новому окружению.

Щелканье ручки, чем-то напоминавшее звуки метронома, торопило ее, подгоняло к тому, чтобы скорее осмыслить произошедшее. Ей нужно было закурить. Она сняла с плеча сумочку, но еще до того, как вынула оттуда пачку сигарет, Рон сказал ей:

— Я не хочу, чтобы теперь ты курила в доме. Это вредно для ее легких.

— Ой, извини. — Она была настолько огорошена, что не заметила, как сумочка сползла на пол. — Не знаю, Рон, что тебе и сказать-то. Не знаю, просто не представляю. Все это смахивает на похищение…

Теперь он постукивал ручкой по коробочке со скрепками.

— Только если нас поймают.

— Нас? Что ты хочешь этим сказать — нас?

— Если вести себя спокойно и сдержанно, все может сработать. Через некоторое время она почувствует себя в безопасности и захочет остаться, потому что впервые в жизни поймет, что значит жить в нормальном доме. А мы с тобой будем для нее как родители. У нее сразу появятся и мать — хорошая мать, — и отец.

Нэнси вдруг охватила дикая тоска.

— Но ведь она же сама расскажет обо всем людям!

— А мы будем держать ее в подвале, пока не убедимся, что она никому ничего не скажет. Как та религиозная пара, которая взяла Элизабет Смарт[23]. — Он взглянул на Нэнси. — В Калифорнии.

У нее мелькнул в голове отблеск каких-то воспоминаний.

— Да?

— Им за неделю удалось убедить ее отказаться от родителей. И когда они сумели завоевать ее доверие, даже любовь… а я надеюсь, нам тоже это удастся, и она нас полюбит; мы ее острижем, покрасим ей волосы, может быть, даже распрямим их, мне хотелось бы, чтоб этим занялась ты… мы закроем мастерскую и все втроем переедем во Флориду. Здесь я всем скажу, что мне сделали там интересное предложение по работе, и все тут продам. Если не торопиться, все можно сделать по уму.

Нэнси встала и на нетвердых ногах обошла прилавок.

— Ох, Рон… — Она уперлась лбом ему в плечо. — Я знаю, ты хочешь только помочь ей, спасти ее от поругания и все такое, но тебя же за это на всю жизнь могут упечь за решетку. Полиция тебя повсюду искать будет.

— Нет, здесь меня никто искать не будет.

— Откуда ты знаешь?

— Похищенных детей ищут в радиусе трех километров. От силы четырех. А мы находимся дальше. Кроме того, нас никто не видел. Там темно было, хоть глаз выколи, и она… она сама ко мне подбежала. Это было как…

— Как что?

— Как будто так свыше было предначертано.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Как будто силы небесные так решили и решение свое начертали на звездах.

Нэнси потерлась о его плечо. Она понятия не имела, что Рон верит в такие вещи. Ей вдруг пришла в голову мысль, что об этом могло быть сказано в сегодняшнем гороскопе, и она испытала к нему чувство, схожее с состраданием.

— Но матери-то ее, бедняжке, каково?

Он аж вскочил с табуретки:

— Мать ее — сводница.

Рон подошел к двери в подвал и тихо ее отворил. Нэнси села на освободившуюся табуретку.

— Ты что-нибудь слышишь?

— Нет.

Он закрыл дверь.

— Ты не заглядывал посмотреть как она там?

— Я думал… — Он обернулся. — Я думал, это можешь сделать ты.

— Что? Ты, должно быть, шутишь?

— Меня она еще боится.

До этого момента Нэнси лелеяла мысль, что девочка уехала с ним по собственному желанию.

— Ты ведь не связывал ее, ничего такого с ней не делал?

— Мне надо было как-то сдержать ее в машине. Я должен был это сделать. — Он провел рукой по лицу. — Так ты спустишься вниз?

— О господи! Тогда я стану твоей сообщницей.

— Я же не ради себя прошу тебя об этом…

Девочка там, наверное, забилась под одеяло, боясь вздохнуть. Нэнси знала, какой это страх.

— Только посмотри, спит она или нет, — сказал Рон. — Если не спит, спроси ее, может быть, ей чего-нибудь хочется. Ты ведь знаешь, как себя держать с детьми. Скажи ей, что здесь она в безопасности.

— Боже мой, — вздохнула Нэнси.

— Сделай это ради нее.

— Ладно, хорошо. Хорошо. Но, боже мой, Рон, это уже переходит все границы…

— Подожди, может быть, она проголодалась.

Пока он отсутствовал, Нэнси сидела наклонившись, сгибая и разгибая ногу. Сейчас бы сигаретку выкурить, а лучше — косячок забить. Она пошарила под прилавком в надежде найти там бутылку. Одну нашла, но бутылка оказалась пустой. Когда Рон вернулся, она спросила его, не может ли он еще раз сходить на кухню и плеснуть ей немного виски.

— Зачем? — В одной руке он держал стакан с апельсиновым соком, в другой — банан и упаковку чипсов.

— Мне нужно успокоить нервы.

— Все у тебя будет хорошо. Мне кажется, нам не надо с тобой пить, пока это не кончится. И я не хочу, чтобы ты сейчас дурью баловалась. Нам понадобятся чистые головы. — Он передал ей сок, банан и чипсы. — Дверь в подвал всегда должна быть заперта, — сказал он. — Это главное правило. Поэтому я открою ее, а когда ты войдешь, снова запру. Потом, когда захочешь выйти, постучи. Потуши фонарики. Там их два. И включи настольную лампу.


Войдя в комнату, Нэнси сразу поняла, что кровать пуста.

— Милая моя, — сказала она. — Где ты, моя дорогая? Ты в ванной?

Девочка лежала на полу, свернувшись калачиком между кроватью и стеной.

Нэнси положила еду на стол и присела. У девочки были светлые вьющиеся волосы и смуглая кожа. Забавно… Ей почему-то казалось, что у нее густая темная шевелюра и молочно-белая кожа. Она хотела погладить сгорбленную спинку, но как только прикоснулась к ней, девочка затравленно застонала.

— Ну ладно, — сказала Нэнси. — Все в порядке. Ты что, упала с кроватки?

Молчание.

В складках полога запуталась обезьянка. Нэнси вытащила игрушку и положила рядом с правой рукой девочки.

— Знаешь что? Мы сейчас включим свет. А то здесь так темно… — Забыв о наказе Рона, она оставила гореть фонарики и включила свет рядом с ванной. — Так ведь лучше, правда?

Девочку била дрожь. Какое-то время Нэнси не могла сообразить, в чем дело. Потом до нее дошло: все дело в ее матери. Ведь это мать таскает ее за собой по барам и позволяет мужчинам к ней приставать. И хозяин их дома к ней приматывается…

— Я знаю, моя милая, что ты напугана, — сказала она, снова склонившись к девочке. — Я бы тоже на твоем месте испугалась, понимаешь? Но здесь никто тебе ничего плохого не сделает. Я тебе обещаю. Я Богом тебе клянусь, — она перекрестилась, — чтоб мне пусто было. Ты поняла меня? Все в порядке, моя дорогая?

Девочка повернула голову.

Нэнси тут же ее узнала. Чтобы скрыть изумление, она отвернулась к столику.

— Я принесла тебе стакан апельсинового сока. А еще банан и картофельные чипсы.

Девочка что-то прошептала. Нэнси тут же к ней повернулась:

— Что, милая? Что ты сказала?

— Я хочу домой. Я хочу к маме.

— Я знаю, что тебе этого хочется, — в отчаянии сказала Нэнси. Она как будто видела сейчас ее мать, тот ее озабоченный, дружеский взгляд, который она бросила на нее в маникюрном салоне. — Но прямо сейчас это невозможно, понимаешь?

— Почему?

— Потому что… потому что кто-то упал и ушибся, так? У тебя в доме, помнишь?

— Мика.

Это прозвучало как имя ребенка или собаки.

— Да, правильно. Мика упал… и там теперь такая суматоха, машины «скорой помощи» понаехали и другие всякие…

— Он умер?

— Что? Нет, нет, не умер. С ним все будет в порядке. А с тобой нет, пока ты немножко не поспишь. Почему бы тебе снова не лечь в кроватку? Тебе не холодно? Этот чертов кондиционер слишком сильно дует.

Нэнси коснулась худенькой голой ручки. Реакции не последовало, и она стала поглаживать ее. Через какое-то время она скользнула рукой под грудь девочки и попыталась ее приподнять. Девочка не противилась. Только теперь до Нэнси донесся слабый запах мочи. Она провела рукой по маленькой попке.

— Это не страшно, — сказала она. — Сейчас мы с тобой помоемся.

В ванной она сняла с девочки мокрую юбочку и трусики, рассказывая о том, что однажды, когда она училась в третьем классе, она нечаянно обмочила свои трусики.

— И вся школа об этом узнала, потому что учитель заставил меня переодеться в спортивную форму.

Девочка, казалось, была потрясена. Если она и вспомнила Нэнси, то никак этого не обнаружила. Она позволила обернуть себя полотенцем и уложить на кровать. Нижняя простыня тоже была мокрая, поэтому Нэнси чуть сдвинула ее вбок.

— Вот какая девочка у нас хорошая, — сказала она, подталкивая под спину ребенка подушки. — Хочешь теперь выпить свой сок?

Девочка кивнула.

— А кусочек бананчика откусишь? Нет?

Нэнси подала стакан. Как только девочка начала пить, снаружи послышался какой-то шум — наверное, Рон обо что-то ударился или опрокинул что-то. Стакан чуть не выпал у девочки из рук.

— Оп, — сказала Нэнси и подхватила его. — Это моя собака Таша там безобразничает. Ты обязательно с ней подружишься. Она очень смышленая. Наполовину спаниель, наполовину такса.

— Я сейчас же хочу домой.

Нэнси поставила стакан на стол. По шуму она догадалась, что Рон подслушивает в коридоре.

— Господи, я же тебе не сказала, как меня зовут! Меня зовут Нэнси. А какое у тебя имя? — Как будто она не знала.

— Рэчел.

— Рэчел. Очень красивое имя. Хорошо, Рэчел, я сейчас сниму простыни и принесу тебе чистые, а потом, может быть, ты сможешь немножко поспать. Как ты к этому относишься?

— А потом я смогу пойти домой?

Нэнси отошла от кровати:

— Там посмотрим.

Рэчел заплакала. Нэнси вернулась к кровати и опустилась на колени. Она взяла в руки холодные ножки девочки и стала их поглаживать, целовать, приговаривая:

— Никто тебя здесь обижать не будет, мы твои друзья, мы хотим тебе помочь. Обещаю тебе это, обещаю, клянусь в этом тебе.

В какой-то момент всхлипывания девочки перешли в тихое постанывание, и в конце концов она заснула. Нэнси продолжала смотреть на ее прекрасное личико со следами слез. Что себе, интересно, думает Рон? — озадачила она себя очевидным вопросом. Как могло так случиться, что именно им будет принадлежать такое совершенное создание?

— С ней все в порядке? — прошептал Рон.


Нэнси прошмыгнула мимо него с охапкой грязного белья. Поднявшись наверх, она бросила белье на пол, села на пластмассовый ящик для мусора и закрыла лицо руками.

— Что случилось? — спросил он.

— Я уже видела ее раньше. И с матерью ее встречалась. — Она взглянула ему в лицо.

— Где?

— В салоне Энджи. Помнишь, на прошлой неделе я рассказывала тебе о том, как у меня нога стала отниматься, а одна женщина поддержала меня, чтоб я не грохнулась?

В его взгляде мелькнуло что-то недоброе, жесткое.

— Так вот, Рон, это была она — мать Рэчел. И знаешь, Рон, она была ко мне так добра.

— Она еще не спит?

— Рэчел? Нет, она заснула. Белье вот свое обмочила…

— Эй! — вдруг сказал он. Это Таша схватила зубами юбку Рэчел.

— Нет, Таша! Нельзя! — крикнула Нэнси.

Таша зигзагами носилась вокруг газонокосилок. Нэнси бросилась к собаке, схватила за ошейник и попыталась вырвать юбку.

— Дай лучше я это сделаю, — резко бросил Рон.

Встав на одно колено, он разжал Таше челюсти.

— Плохая девочка, — испуганно произнесла Нэнси, обращаясь к собаке.

Юбка была наколота на зуб. Мягко, даже ласково Рон вынул юбку из пасти.

— Все в порядке? — спросила Нэнси.

— Что? — У него сбилось дыхание. Чтобы подняться, ему пришлось опереться о дверной косяк.

— Она ее не порвала?

— Нет. — Рон не стал проверять, но так сурово взглянул на Ташу, что псинка поджала вилявший хвостик и виновато посмотрела на него снизу. — Рэчел любит собак, — сказал он. — Таша могла бы составить ей неплохую компанию.

Напряжение Нэнси спало — она боялась услышать, что Ташу надо забрать. Ладно, хоть с этим ей повезло. Она выпрямилась и вдруг застыла, услышав вой полицейских сирен. Рон насторожился. Сирены выли все громче, но потом их звук начал стихать по мере удаления патрульных машин.

Сердце Нэнси колотилось с нездешней силой. Она думала о запуганной девочке, заснувшей на кровати, и глаза ее наполнились слезами.

— Мы не можем оставить ее у себя, Рон. Мы просто не можем. Я отвезу ее домой, хорошо? Я это сделаю прямо сейчас.

До него, видимо, только теперь дошло, что он все еще держит юбчонку в руках. Он бросил ее на прилавок.

— Я скажу, что она бежала и вся билась в истерике, как ты рассказывал. Ты испугался, что она попадет под машину, и привез ее сюда, потому что… потому что… — Она никак не могла вспомнить, зачем он ее сюда привез.

— Нэнси. — Он взял ее руки в свои.

— Да?

— Если мы ее отдадим, мы всю жизнь ей загубим.

— Ну ладно, тогда расскажи в полиции обо всем, что ты видел. И про их хозяина, и про все остальное.

— Она провела здесь весь вечер. Мне пришлось ей обмотать скотчем руки и ноги. Я запер ее в подвале. Неужели ты думаешь, что у меня не возникнет с этим проблем?

— Тогда тебе не надо было бы… — Она замялась и смолкла.

— Все будет хорошо.

— Как?

— Мы сделаем так, что все обойдется.

— Как?

— Уменьшим фактор риска. Будем следовать плану.

— Какому еще плану?

— Тому, который я разрабатывал последние пять часов. Это нетрудно и совсем не сложно. Я буду тебе говорить, что надо делать, шаг за шагом. Сегодня — сейчас — ты поедешь домой, упакуешь вещи и очистишь холодильник.

Она высвободила руки:

— Мне нужно постелить ей постель.

— Правильно. Верно. Сначала постели ей постель. Потом езжай домой и пакуй вещи. У меня есть несколько коробок, которые можно для этого использовать. Когда кончается твой договор на аренду квартиры?

— Что?

— Ты до какого месяца должна там жить?

— До октября. А что?

— Мы все оплатим до конца этого срока. Сдавать твою квартиру на это время — хлопот не оберешься. О мебели своей и о посуде не беспокойся — это барахло мы заберем позже.

Нэнси покачала головой — уж слишком он гнал лошадей.

— Деньги сейчас не проблема. Если понадобится, я еще один пылесос продам. Значит, ты переезжаешь ко мне. Потом звонишь Фрэнку и говоришь ему, что я тебе предложил работать с бумагами, отвечать на телефонные звонки и ты согласилась принять мое предложение, потому что доктор сказал, что много ходить тебе противопоказано.

— Хочешь, чтобы я работала на тебя?

— Кому-то из нас все время придется здесь быть, правильно? Пока тут будет работать радио и двери будут на замке, — он кивнул в сторону подвала, — эта дверь и дверь внизу, — любой, кто сюда войдет, ничего не услышит. Я уже проверял.

— Рон.

— Что?

— Она хочет домой.

Он моргнул, обошел прилавок и, не глядя на нее, сказал:

— Чистые простыни должны быть наверху в комоде.


Рэчел снилось, что они с мамой плывут под водой в темном холодном озере и, хотя у них нет трубок для дыхания, они могут дышать.

— Это просто невероятно, — говорит мама. — Я понятия не имела, что люди на это способны!

А Рэчел по какой-то причине совсем этому не удивляется.

Когда она открыла глаза, яркие круги на потолке вызвали у нее ощущение, что она все еще под водой. Потом она поняла, что свет посылают на потолок два горящих фонарика, и вспомнила, где находится. Она стала все внимательно осматривать — и игрушки, раскиданные по кровати, и то, что находилось за легким пологом.

В комнате больше никого не было. Стояла тишина, которую нарушил лишь проехавший где-то грузовик. На улице было светло. Последнее воспоминание, оставшееся в памяти, было о том, что перед ней на коленях стоит какая-то тетя и говорит ей:

— Мы — твои друзья.

Она сунула руку под теплое одеяло, чтобы ощупать постель. Все было сухо. Но вокруг талии у нее было обмотано полотенце. Та тетя сказала ей, что поменяет простыни, и так, наверное, сделала, но чистые трусики почему-то не принесла.

Эту тетю она уже где-то видела раньше. Только где? Наверное, у мамы в магазине видеофильмов.

— Никто здесь тебя не обидит, — все время повторяла тетя, но тот дядя уже сделал ей больно, когда отдирал липкую ленту.

Она знала, где видела его раньше, — это был тот самый мужчина в бейсбольной кепочке, который пялился на них, когда они с мамой стояли на веранде. Рэчел вспомнила, как он смотрел на нее, когда клал ее на кровать, — будто задушить ее хотел, все кости ей переломать… Она свернулась калачиком и постаралась представить вместо него лицо этой тети, ее доброе лицо. Рэчел вспомнила, как тетя сказала ей, что Мика не умер, и ухватилась за эту мысль — Мика не умер, Мика не умер, — которая ее так утешала.

Ей надо было пойти в ванную. Придерживая полотенце на талии, она откинула занавеску полога и встала с кровати. Ковер на полу показался ей мехом. Сиденье на унитазе было как подушка. Делая свои дела, Рэчел прислушивалась к звукам, которые могли донестись сверху. Она хотела понять, спят ли эти дядя с тетей или их вообще нет дома. На всякий случай она даже воду спускать не стала. Вернувшись в комнату, она подошла к двери и попробовала ее открыть. Дверь была заперта, но это ее не удивило. Она окинула комнату взглядом. В углу стоял огромный кукольный дом. На стенах висели плакаты с изображениями Золушки и Покахонтас. Она подумала, что эта комната, вероятно, спальня девочки. Но где же сама девочка? Она что, умерла?

Рэчел заглянула в кукольный дом. У двери дома она увидела выключатель, щелкнула им, и дом осветился изнутри. Кукольная женщина стояла у раковины. Кукольный мужчина сидел за письменным столом, его рука лежала на телефоне.

Телефон! У нее непроизвольно вырвался негромкий крик, в котором звучала надежда. Интересно, есть у них здесь телефон? Она стала тихонечко открывать и закрывать ящики письменного стола и гардероба, проверила все полки, даже заглянула за телевизор. Потом подняла крышку ящика с игрушками и переворошила запечатанные упаковки с куклами Барби.

Телефона не было. Она всхлипнула и прикрыла рот рукой, потом поняла, что полотенце, обмотанное вокруг бедер, упало на пол, подняла его, кое-как обвязала вокруг талии и легла на пол. Если зайдет этот дядя, она спрячется от него под кроватью. А если зайдет тетя, она спросит, когда ей можно будет вернуться домой. Вечером тетя ей сказала, что она не может вернуться домой, потому что там много машин «скорой помощи». Но теперь-то их там уже нет. Хотя… около их дома еще могут оставаться полицейские машины. Лучше, наверное, ничего тете про это не говорить. Она скажет ей, что иногда остается на ночь у Лины и мама ее привыкла к тому, что иногда она не ночует дома, и не волнуется по этому поводу…

Но мама обязательно будет волноваться. Рэчел увидела ее в этот момент как живую. Она сейчас просто с ума сходит от волнения.


Глава четырнадцатая

Силия взглянула на часы. Без пятнадцати восемь. Ей показалось, что ее часы сильно отстают.

— Который час теперь на ваших? — спросила она Линн — работавшую в полиции женщину в гражданской одежде, которая сидела на Микином диване напротив нее.

— Семь сорок пять, — ответила Линн.

— А мне кажется, что уже не меньше девяти.

— Я знаю, — ответила ей собеседница, вытирая пот со лба бумажной салфеткой. — Это потому, что на улице уже страшная жара.

Силия, которую бил озноб — он с перерывами бил ее всю ночь, как будто к ней ток время от времени подводили, — сказала:

— В столовой есть вентилятор.

— Не беспокойтесь, со мной все в порядке. — Линн засунула салфетку в рукав. — Знаете, вам не помешает слабый транквилизатор, дорогая. Он поможет немножко успокоить нервы.

— Мне не надо нервы успокаивать.

— Я вас понимаю. — Линн встала. — Пойду-ка я попрошу приготовить вам кофе.

Вторая женщина-полицейский в обычном платье, которую тоже звали Линн, сварила кофе еще полчаса назад, но тут зазвонил телефон Силии (он был соединен со стоявшим внизу на кухне Мики аппаратом через вентиляционную трубу), и Линн номер два поспешила ответить. Принимая во внимание финансовое положение Силии, никто не рассчитывал, что кто-нибудь станет требовать выкуп. Линии соединили, чтобы прослушивать поступавшие сообщения, — существовала вероятность, что люди, владеющие какой-то информацией, предпочтут позвонить сюда, а не в полицию.

— С ней все в порядке, если учесть сложившиеся обстоятельства, — неизменно говорила вторая Линн звонившим. — Она держится молодцом.

Голос у нее был громкий, дружелюбный. И у первой Линн он был таким же. Они напоминали Силии тех фермерских жен, которых часто показывают в кино, — мастерицы на все руки, крепкие женщины, всегда приходящие на помощь в трудную минуту. Еще они задавали ей всякие вопросы и если оставляли ее в одиночестве, то всего на несколько минут, поэтому Силии пришло в голову, что кроме ответов на телефонные звонки в их функцию входит следить за тем, чтобы с ней ничего не случилось.

Но она и мысли не допускала о том, что с ней что-то может произойти. Ведь она могла что-нибудь забыть — какого-то человека, какое-то место, как-то связанное с тем, где была сейчас Рэчел. По крайней мере четыре часа — с одиннадцати вечера до того времени, когда уже давно восстановили подачу энергии и заработали телефоны, — они с констеблем Бердом объезжали окрестности, барабанили в двери, шерстили близлежащие парки и проулки. Поскольку Берд постоянно связывался по рации с другими полицейскими, Силия была в курсе, что Рэчел домой не вернулась. Она и сама боялась возвращаться, но к тому времени близлежащие кварталы уже осматривало около сотни полицейских, и Берд сказал ей, что лучше потратить время на составление списка подозрительных людей. Под ними он имел в виду не только бродяг, живущих в овраге, и кое-каких малоприятных завсегдатаев видеомагазинчика — о них она еще раньше ему рассказала, — но и всех людей, которые когда-нибудь обращали на Рэчел слишком пристальное внимание.

Поэтому они отправились обратно домой. К этому времени Мику уже отвезли в больницу и, скорее всего, сказали ему там, чтобы он был осторожнее. А Силии сказали, что причин беспокоиться о нем нет. Она взяла ручку и блокнот, закурила сигарету и села за обеденный стол на кухне. Подозрительные люди… Она даже не знала, с кого начать. За исключением Мики и еще нескольких мужчин, которые ей вспомнились, все остальные, когда она представила, как они смотрели на Рэчел, казались ей чем-то вроде чудовищ, под благообразной внешностью которых крылось неуемное, терзающее их изнутри плотское вожделение. Она решила взять записную книжку и просто переписать имена всех знакомых мужчин. Часть работы она сделала к тому времени, когда вместе со старшим следователем пришли обе Линн.

Следователь хотел задать ей еще несколько вопросов и сел напротив нее. Лицо у него было с отметинами оспы, глаза небольшие, но в них светился живой ум. Вопросы носили личный характер. Была ли Рэчел чем-то расстроена? Нет. Как у Рэчел шли дела в школе? Отлично. Оценки хорошие? Неплохие. К ней никто не приставал? Нет, нет. Никто из учителей не предлагал ей остаться после уроков? Нет. Она когда-нибудь заводила разговор о своем отце? Редко. Она не переживала из-за того, что никогда с ним не встречалась? Может быть, но глубоко подсознательно. Как она ладила с Микой Рэмстедом? Великолепно.

Именно в этот момент вернулся сам Мика. Силия подошла к нему и сжала его руки.

— Как ты, моя дорогая? — спросил он.

— Ох… — Она пожала плечами. — А ты как?

Он выглядел ужасно — голова перевязана, под глазами вздулись синяки.

— Я в порядке, — сказал он. — Это ненадолго. Силия, слушай…

Она ждала.

— Меня попросили… пожить несколько дней у приятеля.

— Что?

— Здесь, мне кажется, я могу путаться под ногами.

— Путаться под ногами? — Силия перевела удивленный взгляд на следователя. — Да что здесь происходит?

— К сожалению, — ответил следователь, — существует риск, что жильцы дома могут нанести ущерб уликам.

— Это я здесь жилец. А он — хозяин дома!

— Не переживай, все в порядке, — пробурчал Мика.

— Нет, не в порядке.

Одна из Линн появилась из кухни и сказала:

— Дорогая, это всего лишь процедура.

— Давай сделаем, как они просят, — проговорил Мика. — У них есть на то свои основания.

Она уставилась на него, удивляясь его уступчивости, ей пришло в голову, что полиция, может быть, подозревает его в чем-то — в том, например, что это он вывез Рэчел из дома, — и она с укором сказала следователю:

— Мика присматривает за Рэчел с трех лет!

— Я вас прекрасно понимаю.

— Я вернусь, — сказал Мика. — Как только смогу.

Силия покачала головой:

— Это неправильно.

— Я буду тебе звонить.

— Куда ты пойдешь?

— Пока не знаю. Мне надо заехать в школу.

— Ох, Мика, черт бы все это драл.

— Силия, они собираются… они хотят найти…

— Знаю.

— Она умная и храбрая.

Мика взял собак. Как только он вышел за дверь, Силия стала рассказывать следователю обо всем, что он сделал для нее и Рэчел за эти годы. О подарках, деньгах, о смехотворно низкой плате за квартиру, о том, как он сидел с девочкой, и о его работе в школе. Каждый раз, когда она говорила о каком-то новом его качестве, она ударяла себя правой рукой по левой с таким остервенением, будто хотела себе жилы перебить. Следователь дал ей высказать все, что накипело в душе. Казалось, он даже сочувствовал ей, но продолжал стоять на своем, говоря о том, что «в доме надо все сохранить как есть».

Силия ушла в комнату Мики и бросилась на его кровать. Снова в голове стали мелькать жуткие картины того, как девочку избивают, насилуют, творят с ней невообразимые ужасы. Ее всю перекорежило, она накрыла лицо подушкой. Боль была непереносимой. Лишь мысль о том, что сама она ничего сейчас не может изменить, в конце концов привела ее в чувство. Силия вытерла лицо майкой Мики и вышла в другую комнату.

Занимался рассвет. К дому подъехала бригада криминалистов, и они сразу же спустились в подвал. Снаружи устанавливали аппаратуру люди с телевидения, в большом крытом грузовике чуть ниже по улице полицейские оборудовали временный пост. Все делалось быстро и четко. У Силии снова что-то сжалось в груди от ощущения острой тревоги. Где-то в глубине души она все еще отказывалась верить, что Рэчел и вправду исчезла.

— А что, если она прямо сейчас войдет в дом? — спросила она обеих Линн.

Они ответили, что такое вполне возможно и нередко случается. Но у них ведь работа такая — поддерживать в ней надежду.

Силия курила и думала о том списке, который ее попросили составить. Если у нее были адреса и телефоны, она записывала их и ставила галочки рядом с именами тех мужчин, которые казались ей особенно подозрительными, хотя ее предположения вполне могли оказаться беспочвенными. От напряжения у нее даже стали дергаться веки.


Большая Линн (Силия решила различать их, называя Большой и Маленькой) зашла в комнату с чашечкой кофе в руке и доложила:

— Джерри из видеомагазина сказал, что вместо чека перевел вашу зарплату прямо на банковский счет, и просил вас ему позвонить, если вам в чем-нибудь понадобится его помощь. И ваша подруга Лора очень хочет с вами поговорить. Где ваш сотовый?

— У меня его нет.

— Ясно. Ну что ж, это не проблема. Можете позвонить ей с моего.

— Может быть, позже. А Мика звонил?

— Пока нет. — Линн отпила кофе из чашечки. После небольшой Паузы сказала: — Вам, должно быть, неудобно в этом платье, дорогая.

Силия все еще была в концертном платье, которое надела перед тем, как ехать в бар, в нейлоновых чулках и шлепанцах.

— Я как-то об этом не думала.

— Если хотите, я могу быстренько подняться в вашу комнату и принести вам что-нибудь из одежды. Шорты и маечку с коротким рукавом или еще что-нибудь.

— А мне самой запрещено туда подниматься?

— Нет, конечно. Вы можете сходить туда сами.

— А на улицу мне выходить можно?

— Вы можете ходить всюду, где вам заблагорассудится. С вами захотят поговорить криминалисты, они здесь еще какое-то время пробудут.

— Я просто подумала, что мне полегчает, если я немного прогуляюсь. Может быть, я смогла бы понять, где она была и в каком направлении ушла. — Ей вдруг показалось, что в ней скрыты некие, доселе не проявлявшиеся таинственные силы.

— Мне кажется, это прекрасная мысль. Единственным препятствием здесь могут стать все эти репортеры с фотоаппаратами.

— Да, вы правы.

— Они там на улице скопились, но мы не можем запретить им использовать аппаратуру.

— А что, если я выйду через заднюю дверь?

Силия надела серые тренировочные штаны и майку с коротким рукавом, висевшую на ней как на вешалке. Вместо обычной бейсболки нахлобучила шляпу с полями, загибающимися вниз сзади и спереди, и нацепила на нос солнечные очки Мики, скрывавшие чуть не половину лица. Маленькая Линн, смена которой закончилась и ей надо было вернуться позже, чтобы сменить Большую Линн, прошла вместе с ней мимо двух полицейских, стоявших на выходе в переулочек, где пока не было ни души, а дальше Силия пошла одна. У нее было такое чувство, что фасад дома притягивает ее как магнитом, и на первом же перекрестке она повернула на восток, чтобы выйти к дому с другой стороны.

От вида машин прессы и телевидения ей чуть плохо не стало — так много их скопилось у дома. Улица была перекрыта, пешеходов полицейские направляли в узкий коридорчик, огороженный желтой лентой, чтобы они не мешали работать журналистам и телеоператорам. Сердце у нее билось так, что, казалось, из груди выпрыгнет, ей все время чудилось, что вот-вот кто-нибудь крикнет: «Смотрите, вот ее мать!» Она пошла со всеми, кого полицейские направляли за желтую ленту. Ближе к ее дому, на другой стороне улицы, на пространстве, дополнительно огороженном желтой лентой, собралась небольшая толпа. Подойдя к ней, она узнала некоторых из собравшихся — соседей, покупателей, заходивших к ней в магазинчик. Никто не обращал на нее никакого внимания. Все смотрели на дом. Что, интересно, они хотели там увидеть? Ее силуэт в окне? До нее донеслись слова какого-то незнакомого мужчины:

— У нее нет отца.

Кто-то другой ему ответил:

— Кто же тогда этот малый, который все время сидит на крыльце?

Силия шла сквозь эти голоса, эти шепоты, будто ей приходилось рвать наброшенную на нее толстую, прилипчивую сеть. Она обошла толпу и у края ее встала на бордюр. Раньше она никогда не обращала внимания на то, что их дом упирается в соседний. Почему-то это показалось ей непереносимым. Она снова ступила на тротуар и прошла по переулку до мусорных контейнеров. Может быть, Рэчел побежала сюда? Интересно, переходила ли она улицу? Оглядевшись, Силия почувствовала уверенность в том, что улицу дочка перешла. Она закрыла глаза и представила себе лицо Рэчел.

Не отдавая себе в этом отчета, она стала покачиваться как в трансе. Она никогда не верила в телепатию и была в трезвом, вздорном своем рассудке, но в нем тоже что-то начало расплываться, колыхаться, колебаться, подтачивая былой скептицизм. «Куда же она пошла? — думала Силия. — В какую сторону? Каким путем?» И вдруг ей показалось, что Рэчел слышит ее: глазенки широко раскрыты, ротик открывается и закрывается, как у спящего младенца.

— Где же ты? — прошептала Силия.

Ни ответа, ни привета, ни жеста какого-нибудь, но лицо было живое, дочка слышала ее.

— Я найду тебя, — сказала Силия. — Держись.


Нэнси открыла глаза. Она лежала на кровати Рона в одном белье и в туфлях. Струившийся сквозь жалюзи свет полосами падал на ее голые ноги.

— Господи, святый Боже! — пробормотала она, вспомнив о девочке.

Ее джинсы и блузка валялись в ванной. Нэнси быстро их натянула и бросилась вниз. Таша подвывала у кухонной двери, она выпустила собаку во двор, потом зашла в мастерскую.

— Рон! — позвала она и услышала, как он поднимается по лестнице из подвала.

— Ты проверял, как она там? — шепотом спросила Нэнси.

— Так, прислушивался. — Рон бросил взгляд на ее ноги. — Как у тебя?

— Лучше. А что случилось? Я что, упала в ванной? — Ее воспоминания о прошлой ночи обрывались на том, что она сидела на унитазе и прикладывала к колену теплую салфетку.

— Нет, ты упала на постель. Я заглянул посмотреть, как там у тебя дела, а ты уже дрыхла без задних ног.

— Что ж ты меня не разбудил?

— Я тебя разбудил. А ты мне сказала оставить тебя в покое.

— Да неужели? Я себе такого даже представить не могу.

— Вот я и решил, что до семи дам тебе поспать.

— А она просыпалась?

— Я ничего не слышал.

— Ну что ж… все, значит, нормально… — Нэнси стала искать взглядом сумочку и заметила, что грязные простыни исчезли. — Я что, их уже постирала?

— Я их сам выстирал.

— Ясненько. — Нэнси покачала головой. — А мне, знаешь, сон приснился… — Ей снились кукольные трусики, свисавшие с веревки для сушки белья.

Рон передвинул на прилавке какие-то бумаги:

— Ты что, вчера вечером совсем обкурилась?

Неужели? Да нет вроде. В последний раз она курила вчера после обеда…

— Просто я очень устала. Вот и все. Я сильно переволновалась, а когда с ногой такое творится, это очень на меня действует.

Она заметила сумочку, свисавшую с торшера, взяла ее и стала в ней рыться в поисках сигарет.

— Коробки у тебя в машине, — сказал Рон. — Как думаешь, сколько тебе понадобиться времени?

— Пару часов.

— С ней ведь все в порядке было? Когда ты к ней спускалась?

Он имел в виду, когда она спускалась к девочке стелить постель.

— Ну да, — ответила Нэнси. — Но она даже не проснулась.

На его крупном лице отразились замешательство и беспокойство.

— За шмотками я и позже могу смотаться, — предложила она.

— Нет. Давай все будем делать по плану.

— Если она станет плакать, мне кажется, тебе не надо к ней заходить.

— Я и не буду.

— Она слишком тебя боится.

Он кивнул.

— Господи, Рон… я не могу… это все настолько… невероятно.

Рон обнял ее:

— Ничего, все в порядке.

Выйдя на улицу, Нэнси остановилась, чтобы прикурить сигарету. Все тело ее зудело как наэлектризованное, как будто она от метедрина кайфовала. Пытаясь не дрожать и не хромать, она добрела до машины. Ехала не превышая скорости. Улицы казались ей незнакомыми, и она поражалась тому, что знала, где делать повороты. Красная входная дверь ее дома стала для нее еще одной загадкой. Она даже подумала, что это вообще не ее дом, но ключ к замку подошел.

Вынув коробки из багажника, Нэнси перетащила их в квартиру. В банке для кофе, где она держала дурь, уже лежал скрученный косячок. Она села за кухонный стол и закурила, потом открыла холодильник и выпила оставшийся в бутылке апельсиновый сок.

Все остальное, что там лежало, протухло. Она вылила в раковину пакет прокисшего молока, выбросила в мусорный бачок несколько усохших помидоров. Нога снова стала побаливать.

Прихрамывая, она прошла в комнату. На журнальном столике в яркой блестящей синей оберточной бумаге, перехваченной широкой золотистой ленточкой, лежал подарок Рону. Она и забыла, что сегодня день его рождения. Вчера она очень радовалась, когда купила эту маечку с коротким рукавом, на груди которой было написано «Подключись к розетке», но теперь совершенно не могла взять в толк, почему эта надпись показалась ей такой забавной. А текст на поздравительной открытке был еще глупее. Надпись на обложке рядом с рисунком медведя со спущенными штанами гласила: «Еще один день рождения?», а внутри было: «Оскаль зубы и заголи задницу!»

Нэнси раздраженно швырнула подарок под диван. Еще сильнее, чем маечка и открытка, ее выводила из себя перспектива празднования. Она открыла кладовку, сняла с вешалок кучу блузок с юбками и бросила их в коробку. Шмоток у нее было сравнительно немного, особенно хороших, поэтому на упаковку барахла понадобилось всего минут пятнадцать. В оставшиеся коробки она распихала ароматические свечи, запах которых должен был от чего-то исцелять, туда же засунула фарфорового клоуна, стоящего на голове, и после некоторых раздумий (захочется ли ей вообще когда-нибудь играть?) положила банджо и стопку сборников песен.

Теперь уже сильно хромая, она по одной перенесла коробки в машину. Никого из знакомых поблизости не оказалось. Никто на нее даже не взглянул.


Движение в городе стало более оживленным. Нэнси прекрасно понимала, что и в других машинах тоже люди едут. Особенно не задумываясь, она включила радио и нашла радиостанцию, передававшую новости.

— …девочка девяти лет, невысокая, худая, со светлыми вьющимися волосами, голубыми глазами и смуглой кожей…

Нэнси выругалась и успела затормозить как раз вовремя, чтобы не сбить парочку девочек-подростков. Те стали стучать ей по капоту.

— Сука проклятая! — крикнула одна из них.

Она смотрела прямо перед собой.

— …полицейские прочесывают весь район, — говорил диктор, — ищут в домах, магазинах, гаражах и во дворах. К поискам подключились семьдесят человек из Добровольческой группы быстрого реагирования…[24]

Нэнси выключила радиоприемник. Ей вдруг представилось, что она рассматривает себя со стороны — женщина в апельсинового цвета маечке, вцепившаяся в руль красного «шевроле-кавалер».


Новости о Рэчел передавали почти все радиостанции: «…прошлой ночью исчезла из своего дома…», «… невысокая, худенькая, девяти лет…»

Рон удивился, узнав, что девочке уже девять лет. Он думал, ей восемь. Все остальное шло именно так, как он и предполагал: поиски продолжались, к полицейским присоединились добровольцы, а хозяин дома (со странным именем Мика, Мика Рэмстед) в итоге не умер, а отделался лишь несколькими синяками и царапинами.

— Мы открыли горячую линию связи, — говорила женщина-полицейский. — Просим всех, кто видел Рэчел или слышал что-нибудь о ней, позвонить по телефону…

Рон переключил программу.

— …пока никаких сведений не поступило, но расследование еще находится в начальной стадии…

Он продолжал переключать, пока не зазвучала какая-то музыка.

— Пока никаких сведений нет, — сказал он себе, потом добавил: — И не будет.

Что они могли услышать или увидеть? Тени, контуры, детский крик, утешающий шепот мужчины… Вспомнив о том, как Рэчел держала его за руку, пока он вел ее к машине, он ощутил щемящее чувство любви. Это заставило его вынуть из кармана ее трусики и приложить к лицу. Он их выстирал вместе с простынями и юбкой — он не мог этого не сделать, потому что, если бы Нэнси спросила, куда они подевались, он не нашелся бы что ответить. Но заставить себя с ними расстаться он тоже не мог. Пока не мог. Трусики были розовато-лиловые с рисунком из белых колечек. Прорези для ног такие маленькие, что в них не проходил его кулак. Рон приложил резинку к линейке, прибитой к прилавку. Семь с половиной дюймов. Если умножить на два, получится пятнадцать. Талия объемом в пятнадцать дюймов, поразился он и засунул трусики обратно в карман.

Ему захотелось выпить. Но то время, когда он мог себе это позволить, уже прошло, поэтому он пошел на кухню, сварил себе крепкий кофе и приготовил обычный завтрак: шесть ломтиков копченой ветчины, зажаренных с омлетом из четырех яиц, и четыре тоста. Когда он уже почти все умял, ему вдруг пришло в голову, что, если он похудеет на несколько фунтов, Рэчел, возможно, станет его меньше бояться. Он ведь не всегда был таким упитанным. Пока ему не перевалило за четвертак, он выглядел вполне сносно, и теперь не имел ничего против того, чтобы ради девочки вернуться в ту же форму. Если, скажем, он будет сбрасывать фунтов по пять в неделю…

Рон встал и выкинул остатки еды в мусорный пакет.

Без четверти восемь. Нэнси уехала около часа назад. Мелькнула мысль о том, что повод для беспокойства, наверное, все-таки есть. Прямо сейчас, в этот самый момент, она могла заявиться в полицию. Отец его бывало говаривал, что верить зеленоглазым женщинам нельзя. Но он ведь никогда не видел Нэнси. Конечно, Нэнси жаль мать девочки (та, должно быть, относится к тому же типу слезливых баб, что и сама Нэнси, — они чуть не плачут, узнав о массовых убийствах), но уж слишком его подружка хочет иметь собственного ребенка, это желание пронизывает все ее существо. Нет, успокоил он себя, с Нэнси все путем. Нэнси его не заложит.

Бессознательным движением Рон вынул из кармана трусики. Развернул их и убрал обратно. Надо бы за работу браться, подумал он, чтобы хоть чем-то голову занять.

Он взял с собой кофе в мастерскую и решил отремонтировать наконец газонокосилку «хонда», до которой у него уже с неделю руки не доходили. У этих моделей обычно барахлят муфты, ремонтировать их проще простого — надо только отрегулировать зазор между болтами.

С отверткой в руках Рон перешагнул через кучу хлама и замер, прислушиваясь. И вдруг весь похолодел при мысли о том, что в подвале так тихо, что девочка уже могла и окочуриться. Случается иногда, что люди мрут со страха. Они могут задохнуться от собственной рвотной массы.

Когда он отворил дверь и стал спускаться в подвал, сердце колотилось так, будто вот-вот из груди выскочит.

Постель была пуста.

— Рэчел…

Он заглянул в ванную. Там никого не было. Выбраться из подвала она не могла никак. Свет в кукольном доме был включен. Это она его зажгла? Крышка коробки с игрушками была чуть сдвинута, и он ее приподнял, подумав, что Рэчел могла забраться внутрь. Потом он встал на колени и заглянул под кровать.

Рэчел была там.

— Эй, — позвал он.

Девочка лежала на животе, прижав голову к ковру и вытянув руки вдоль боков.

— Я только хотел убедиться, что у тебя все в порядке, — сказал он. Левая нога ее чуть заметно дернулась. — Послушай, Рэчел… — Он старался говорить так убедительно, как только мог. — Я не собираюсь тебя обижать. Я никогда не сделаю тебе ничего плохого.

Нога дернулась снова. Длинная, изящная ножка с темно-розовой пяткой. Может быть, ему стоит погладить ее, чтобы утешить и подбодрить, или этого делать не надо? Не надо. Она слишком тебя боится.

Чудовищным усилием воли Рон заставил себя опереться о кровать и встать на ноги.

— Как тебе нравится кукольный дом? — спросил он. — Это дом в колониальном стиле. Если тебе снова захочется поиграть, включи переключатель, что рядом с камином.

Он говорит слишком громко… На какую-то долю секунды ему показалось, что он ощущает тот жуткий страх, который испытывала девочка.

Рон взял мягкую игрушку — зебру — и сжал ее в руках.

— Знаешь, все, что здесь есть, — твое, — сказал он. — И компакт-диски, и книжки, и Барби. А если тебе еще чего-нибудь захочется, ты мне только скажи.

Рон увидел, что девочка выпила немного апельсинового сока, но банан остался нетронутым. Он открыл круглую длинную банку с чипсами. Банка была полна.

— Скоро вернется Нэнси. Можешь ей сказать, что тебе хочется на завтрак.

Положив зебру на кровать, он поправил и разгладил одеяло. На улице прямо перед окном залаяла собака.

— Белка, наверное, пробежала, — заметил он.

Или прошел какой-то человек. На посетителя не похоже… для клиентов еще слишком рано. И они никогда не подъезжают так близко к дому.

Рон вытер вспотевшие руки о рубашку. На крыльцо никто не поднялся, в дверь не постучали. Он слегка расслабился и сказал:

— Ты не против познакомиться с Ташей? Хочешь, я ее приведу?

Он вышел и через пару минут вернулся с собакой на руках. Не успел он ее выпустить на пол, как псинка стремглав бросилась под кровать.

— Таша, познакомься с Рэчел, — сказал Рон. Таша вылезла из-под кровати, виляя хвостиком, — казалось, она приглашала Рэчел присоединиться к ней.

Рон подождал, но скоро понял, что, пока он в комнате, ничего не изменится.

— Я оставлю вас здесь вдвоем, чтобы вы получше познакомились, — сказал он.

Закрывая за собой дверь, он увидел высунутую из-под кровати руку девочки, которая гладила собаку по голове.


Глава пятнадцатая

Рэчел было три недели, когда, читая завещание матери, Силия поняла, что вовсе не так ограничена в средствах, как всегда полагала. У нее были канадские накопительные облигации, акции класса «а» компании «Белл Телефон» и больше тридцати тысяч долларов в краткосрочных казначейских облигациях. Во время беременности Силия смутно сознавала, что ей надо бы сохранить за собой работу в «Валу-марте» и отдавать потом ребенка на время работы одной женщине с Ямайки, о которой ей кто-то говорил, что она сама бабушка, очень любит детей, а деньги берет просто смешные. Она даже смирилась с мыслью о том, что придется снять жилье подешевле. Но теперь ей стало ясно, что она не только сможет все свое время посвящать Рэчел, но у них достаточно средств, чтобы остаться в старой квартире и купить кое-какую обстановку для девочки.

Поначалу Рэчел спала в старой красной плетеной корзине, стоявшей рядом с ее кроватью, поэтому на первый план вышла покупка детской кроватки. Но Силия купила еще пеленальный столик, радионяню, небольшой комод, кресло-качалку и ковер.

За день до того, как ей привезли эти вещи, они с подругами все в квартире убрали и вымыли, а еще переклеили обои в бывшей маминой спальне. На новых обоях были нарисованы массивные стилизованные буквы, с которых на хвостах и лапах свисали обезьяны. Пол покрывал ковер бледно-розового цвета. Ручки ящиков комода были сделаны в форме рыбок и покрашены в зеленый цвет. Когда все было готово, Силия прошла по комнате с Рэчел на руках, приговаривая:

— Это твое, и это твое, и это твое…

Впервые в жизни она почувствовала, что сделала важное, стоящее дело. Но в ту ночь, в первую ночь, когда они с Рэчел оказались в разных комнатах, она никак не могла заснуть, почти физически страдая от разлуки с дочерью. Эту разлуку она воспринимала чуть ли не как насильственную. В конце концов она встала, взяла малышку из новой кроватки и перенесла в стоявшую рядом с ее кроватью корзину. Потом еще лет пять они никогда не спали в разных комнатах.

Еще в роддоме она предупреждала Рэчел:

— Я часто буду делать ошибки, потому что умею только менять подгузники.

Но на деле оказалось, что этого вполне достаточно. С самого первого дня Рэчел ела нормально и спала четыре часа подряд. Силия поверить не могла в свою удачу. Ни в одной из книг, которые она читала, не было сказано, что дела могут складываться настолько хорошо. В той ситуации, какая была у нее, впору было в реку с моста бросаться, но у Силии — тьфу-тьфу-тьфу — все складывалось удачно. Никто ей просто поверить не мог.

— Тем лучше для тебя! — говорили ей друзья и знакомые.

Но почему-то все думали, что она выдает желаемое за действительное.

— Вы храбрая молодая женщина, — почти каждый раз говорил ей печальный консьерж, старый немец по имени Клаус, когда они с Рэчел проходили мимо него по коридору.

Знал бы он, насколько она чувствовала себя спокойно! Ей казалось, что любой муж — пусть даже самый замечательный — только болтался бы у нее под ногами. А мама… Мама всегда считала, что кормление грудью — это средневековый пережиток, а когда дети плачут, их не надо успокаивать — пусть себе орут, сколько заблагорассудится. Силия и представить не могла, как бы они втроем уживались вместе, но и бросить ее они с Рэчел не могли бы никак, потому что ее уже бросил когда-то отец Силии. Однако вопрос о совместной жизни даже не возник. Все случилось так, будто где-то в глубинах подсознании мать знала о ее беременности и в порыве невероятного героизма, более истинного и глубокого, чем осознанное волевое решение, она предпочла самоустраниться из их жизни. Воспринимать смерть матери с такой позиции для Силии было легче, чем смириться с мыслью о том, что на самом деле в ней не было ни смысла, ни достоинства и по чистой случайности мать отошла в мир иной в самый подходящий для этого момент.

Ее давняя подруга Лора Колмен была единственной, кто считал, что мать не могла стать для Силии ни утешением, ни поддержкой. Но, как и все остальные, Лора подозревала, что в реальности подруге приходится гораздо тяжелее, чем та пыталась это представить.

— Только не пытайся мне втолковать, что тебе не бывает скучно, — говорила она. — Я поверю чему угодно другому, но только не тому, что ты не скучаешь!

Дважды в месяц, днем по субботам, Лора настаивала на том, что будет сидеть с малышкой, а Силия в это время может сходить в кино, почитать что-нибудь в кафе или просто пару-тройку часов заниматься, чем ей вздумается. Дело обычно сводилось к тому, что Силия гуляла, пока с ног не начинала валиться от усталости. Она представляла, насколько смущенно и неловко, должно быть, чувствует себя в это время Рэчел. Что это за женщина такая тощая, с дурацкими браслетами позвякивающими и таким громким голосом? А где та другая женщина, у которой в грудях такое вкусное молочко? И Лора такая неуклюжая! Что, если она уронит Рэчел? В окнах витрин Силия ловила свое беспокойное отражение. Ее начинали терзать мысли, которые в обычной обстановке ее не тревожили. Ей было совестно и досадно, что она не сообщила отцу ни о смерти мамы, ни о том, что он стал дедушкой. И конечно, она печалилась о смерти матери, которая никогда не позволяла себе даже намека на легкомысленность. Ее единственная страсть — музыка — была подавлена еще ее матерью, и несмотря на это, несмотря на бережливость, доходившую до того, что мать делила на отдельные листки двухслойный носовой платок, чтобы им можно было пользоваться дважды, она платила за уроки фортепиано, которые брала Силия.

В какой-то момент, когда от отчаяния к горлу подкатывал комок, Силия возвращалась к дому, поднималась на свой этаж и стояла в коридоре, прислушиваясь к звукам, доносившимся из квартиры. Она либо вообще ничего не слышала, либо до нее доносились звуки телепередач, либо Лора трепалась по телефону. Прежде чем войти к себе, она каждый раз собиралась с силами (потому что с момента ее ухода не проходило и часа), и Лора всегда смотрела на нее так, как, бывает, смотрят на алкаша с бутылкой в руке.

Только не пытайся мне втолковать, что тебе не бывает скучно! Она и не пыталась. Слишком многое надо было успеть сделать. Девочку нужно было кормить, купать, менять ей подгузники, стирать — в общем, она по уши была загружена обычными домашними заботами. И если не шел дождь, она каждый день возила дочку в коляске на прогулку — не меньше чем на час, чтобы соседские женщины бросали на ребенка восторженные взгляды, а иногда и спрашивали ее:

— Это вы — ее мама?

Случалось, что Силию такие вопросы задевали, и, не в силах сдержаться, она отвечала:

— Так, знаете, получилось, что я ее родила.

В эту фразу она вкладывала весь сарказм, на который была способна, причем порой в ее голосе звучало сомнение.

Наследства матери хватило на три года. Незадолго до того, как оно иссякло, Силия от руки написала несколько объявлений, в которых было сказано: «Даю уроки фортепиано у себя дома», и расклеила их на столбах неподалеку от квартиры. Ее предложение интересовало многих, но то ли она называла слишком высокую цену, то ли что-то было не так в ее манере говорить по телефону — встретиться с ней захотел лишь один человек.

Его звали Джон Полсен. На вид ему можно было дать где-то под сорок, мужчина высокий, сухопарый, с молочно-белой кожей, крупной красивой головой и коротко подстриженными черными волосами, зачесанными вперед, как у монаха. Говорил он с непонятным Силии акцентом — не то скандинавским, не то голландским, причем его манера изъясняться отдавала, если можно так выразиться, некоторым условным формализмом.

— Мне бы хотелось сыграть Баха до того, как я умру, — с места в карьер заявил он ей.

У нее мелькнула мысль о том, что он, должно быть, смертельно болен, но тут из ванной вышла Рэчел, и как только она представила визитера дочери, тот сказал:

— Именно так я планирую назвать свою первую дочь.

Получается, еще хотя бы несколько лет он рассчитывал прожить.

— А сыновья у вас уже есть? — спросила Силия.

— Нет, нет… — Он сцепил пальцы рук — пальцы были необычайно длинными. — Я хотел сказать, что мне когда-нибудь… настолько повезет, что я смогу жениться, и тогда у меня будет дочь.

Они договорились, что Джон будет приходить к ней заниматься два раза в неделю. Он сказал ей, что работает на себя, поэтому его устроит любое назначенное ею время для занятий. Она спросила, какая у него работа.

— Я работаю с собственными капиталовложениями, — ответил он.

Значит, у него были капиталовложения.

Но не было ни слуха, ни таланта. По понедельникам и четвергам, с двух до половины четвертого, Силия сидела рядом с ним и билась за то, чтобы он мог сыграть самые примитивные гаммы. Полнейшая неспособность совладать с ритмом и координацией ее просто ошарашивала. Эти замечательные длинные пальцы, которые с таким изяществом расстегивали пуговицы пальто и однажды стряхнули ресничку со щечки Рэчел, на клавишах оказывались толстыми и неуклюжими. К концу урока оба были вконец измотаны. Он чуть не шепотом говорил:

— Извините меня.

Силия в ответ бормотала что-то о том, что не стоит отчаиваться и терять надежду (ведь он же был — о господи! — единственным ее учеником), а Рэчел только потирала ручонки.

Рэчел его просто обожала. Джон говорил с ней уважительно, казалось, он будил в ее трехлетнем сердечке страсть к свободе. И у Силии он, должно быть, вызывал подобное чувство, но — положа руку на сердце — в ней он будил еще и чисто физическое влечение. Его худые запястья, утонченный профиль, элегантность живущего впроголодь аристократа в сочетании с обреченностью музыкальных амбиций провоцировали в ней желание немедленно уложить его в постель и нежно раздеть. Она почти не смотрела на мужчин за последние четыре года, и ее никогда не привлекал настолько деликатный человек, но именно эта его деликатность позволяла ей представлять, что он входит в ее жизнь. Не грубым вторжением, а как изящное украшение. У которого еще и капиталовложения есть! Без всяких намеков с его стороны — кроме обычной его учтивости — она стала строить воздушные замки, думая о свадьбе, о доме с садиком, о том, что не надо будет считать, сколько она потратила на сигареты, и не надо будет покупать лифчики в самых дешевых магазинах.

Чтобы более или менее прилично сыграть примитивную мелодию на десять тактов, ему потребовалось два месяца. Силия решила это как-то отметить и спросила, не хочет ли он остаться на чашку чая. К немалому ее удивлению (после урока ее ученик всегда торопился на встречи с банкирами и биржевыми брокерами), он ответил:

— Мне действительно очень этого хочется.

Она поставила на стол свой лучший чайный сервиз, приготовила сэндвичи из белого хлеба с салатом и помидорами, обрезав предварительно корочку. Джон умял их за милую душу и казался счастливым и расслабленным, рассказывая им о том, как проходили его детские годы в Осло и Франкфурте. Мать его была детским врачом, отец — финансистом.

— А наш папа живет в Нью-Йорке, — заявила Рэчел, как только он сделал паузу.

— Это твой папа там живет, — поправила ее Силия.

— Он черный, — не унималась Рэчел.

— Неужели? — изобразил удивление Джон. Он улыбнулся Силии участливой и довольной улыбкой. Улыбкой мужа.

В следующий четверг он остался на ужин, потом подождал, пока Силия купала Рэчел, и по настоянию девочки прочитал ей перед сном рассказ.

— Хотите рюмочку кофейного ликера? — спросила Силия, когда он вернулся в гостиную. Сама она уже допивала третью. — Или сразу перейдем к сексу?

Джон ослабил узел галстука.

— Сначала я хотел бы привести себя в порядок, — проговорил он.

То есть он собирался принять душ, причем в одиночестве.

Силия сочла это на удивление милым. Она ждала его в постели и думала о том, выйдет ли он из ванной голым или обернет вокруг бедер полотенце. Вторая догадка оказалась верной — его интимные подробности были скрыты полотенцем, которое он убрал только после того, как скользнул под одеяло.

Они целовались, по крайней мере она его целовала. Плоть его оказалась неожиданно вялой и податливой, как шланг из мягкой пористой резины. Что бы она с ним ни делала, эрекция у него так и не наступила. В конце концов он повернулся на спину и натянул на себя простыню.

— Прости меня, — прошептал он. — Я ничего не могу с собой поделать, когда рядом в комнате Рэчел.

— Она спит.

— Я чувствую себя… так себя чувствую, будто несу за что-то ответственность…

К чему он это сказал? Силия приподнялась, опершись на локоть:

— Ответственность за что?

— Она, конечно, твоя дочка…

— Верно.

— Но у меня все время перед глазами ее личико.

Силия снова легла. Теперь ей все стало ясно: его в этом доме привлекала Рэчел, а не она. А если копнуть поглубже, может быть, именно Рэчел была единственной причиной того, что он сюда ходил все эти недели.

— Знаешь, тебе никогда не удастся сыграть Баха, — сказала она, окончательно осознав жестокую истину.

— Да, я знаю, что горбатого лишь могила исправит. Но мне бы хотелось… — Он повернулся к ней лицом, придерживая простыню у шеи. — Я бы хотел продолжать тебе платить, поскольку ты имеешь полное право на это рассчитывать…

— Не беспокойся, — перебила она мужчину. — С нами все будет в порядке.


В понедельник днем, чтобы Рэчел особенно не задумывалась о причине отсутствия Джона, она взяла ее на ферму Ривердэйл в Кэббеджтауне. Когда Джон уходил, он спросил у нее, нельзя ли ему будет время от времени навещать их, но Силия ответила, что лучше не надо. Ему ведь не ее хотелось навещать, а Рэчел. Но не это стало главной причиной ее отказа — основную роль сыграло его фиаско в постели. Она чувствовала себя настолько смешной, обманутой в самых сокровенных своих ожиданиях, что и его костлявая голова, и худые запястья, и бледность удивительная, и мужское достоинство, которое так ее разочаровало, теперь казались ей патологическими проявлениями его нездоровья, и она корила себя за то, что сразу не смогла этого понять.

Она сказала Рэчел, что ему пришлось уехать.

— Куда? — спросила дочка.

— Не знаю, милая, далеко-далеко.

— Но ведь он же наш ученик.

— Он раньше был им, — ответила Силия, — а теперь перестал им быть.

— Но он же нас любит!

— Да, — согласилась Силия, — любит.

— Значит, он должен нас навещать.

— Он больше не может. Он уехал.

Рэчел какое-то время думала над ее словами.

— Знаешь, — сказала она, — я все поняла: он уехал в Нью-Йорк!

— Вот видишь, — ответила ей Силия, — ты и сама все знаешь. Конечно, он уехал именно туда!

Рэчел даже руками развела от очевидной логичности такого вывода. Ее личико озарилось улыбкой. В ее взгляде на мир очевидным и непреложным фактом, в котором не приходилось сомневаться, было то, что все мужчины, которые тебя любят, почему-то обязательно оказываются в Нью-Йорке.

После того как девочка немножко поспала днем, они отправились на ферму Ривердэйл. Когда они выходили из дому, небо было чистым, но пока ехали в автобусе, набежали облака, а через несколько минут после того, как они сошли на своей остановке, стало совсем темно от нависших туч. Они и полпути до улицы Карлтон не успели пройти, как загрохотал гром и разверзлись хляби небесные. Силия завезла коляску под раскидистое дерево и попыталась поднять складной верх. Но там что-то заело.

Вдруг откуда ни возьмись перед ней возник какой-то мужчина и спросил, не нужна ли помощь. Он тоже несколько раз пытался поднять крышу коляски.

— Здесь винт выскочил, — сказал он. — Если не… не возражаете, вы можете переждать дождь там, — он сделал жест в сторону ближайшего дома, — на крылечке, пока я… я починю вам коляску.

Его манера говорить напоминала выговор Джона Полсена неторопливостью и североевропейским акцентом. Он принес им полотенца и, пока они вытирались, справился с ремонтом, а потом пригласил их в дом выпить лимонадика. Силия приняла приглашение. Дождь лил как из ведра, и им надо было его как-то переждать.

Ситуация, в которую они попали, показалась Силии по меньшей мере странной: мужчина с прекрасными манерами, говоривший как Джон, объявился именно в то время, когда она должна была давать Джону урок. Физически он был совсем не похож на Джона. Роста чуть выше среднего, худым его назвать никак было нельзя, лицо круглое и румяное, волосы прямые и очень светлые. У нее было такое чувство, что раньше они уже где-то встречались, но имени его — Мика Рэмстед — она никогда раньше не слышала, и знакомых общих у них тоже вроде быть не могло. И тем не менее… Крылечко, дождь, белая плетеная мебель, разговор о жизни под сигаретку, пока Рэчел сидела с его собачками, зарывая ручонки в их шерсть, — от всего этого веяло домашним уютом, спокойной расслабленностью.


Перед тем как уйти, она договорилась с ним о том, что снимет у него на втором этаже квартиру за треть цены, которую платила за свою. Причем он разрешил ей вообще ничего за нее не платить, пока она не найдет себе работу, но она сказала, что это уж слишком. Такое великодушие совершенно незнакомого человека вполне могло показаться подозрительным, как это показалось Лоре, особенно после того, что произошло у Силии с Джоном, когда и сама Силия, и Лора неверно оценили ситуацию. По настоянию Лоры Силия еще раз попыталась проанализировать его предложение. Она думала: «Господи, может, он извращенец?», но заставить себя в это поверить не могла. Что же касается каких-то романтических иллюзий, на этот счет она была спокойна, потому что почти не сомневалась в том, что он голубой.

— С чего бы это ему не быть тем, за кого он себя выдает? — спросила она Лору. — Не перевелись ведь еще, наверное, великодушные люди. Мне просто повезло. И вообще я везучая.

— Что ты имеешь в виду?

— Деньги мамины. Рэчел.

— Только особо не расслабляйся.

Шесть лет спустя Силия вспомнила о том, какой взгляд Лора бросила тогда на Рэчел: как будто вокруг девочки вилась куча демонов. Вспомнила она и о Джоне Полсоне, вписав его имя в список подозрительных мужчин.


Глава шестнадцатая

Когда Нэнси вернулась, в мастерской находился посетитель, забиравший отремонтированную машинку для подрезания живых изгородей фирмы «Блэк энд Декер». Она плечом распахнула дверь с порога, закричав:

— Они уже по радио обо всем говорят. У них…

Увидев незнакомого мужчину, Нэнси резко осеклась. Коробка, которую она держала в руках, стала потихоньку выскальзывать.

— Положи сюда, — велел ей Рон и кивнул в сторону расчищенного пространства слева от нее. — С вас четырнадцать долларов и тридцать пять центов, — обратился он к клиенту, который был уже об этом уведомлен. Рон повторил это специально для Нэнси, желая дать ей понять, что мужчина не имеет никакого отношения к полиции.

Нэнси опустила коробку на пол. Лицо ее пошло красными пятнами. Мужчина скользнул по ней взглядом, потом взглянул еще раз, внимательнее.

— Послушайте, — сказал он. — Вы ведь работаете в ресторане у Фрэнка?

Нэнси отрицательно покачала головой.

— Она там работала, но я ее оттуда переманил, — выручил подругу Рон.

— Очень плохо, — сказал мужчина. — То есть я хочу сказать, плохо для Фрэнка. Вас ведь Анни зовут… если я не ошибаюсь?

— Нэнси, — тихо поправила она мужчину.

— Нэнси. Простите. Вы помните мою дочь? Она вам еще картинку тогда нарисовала.

— Да, конечно, — откликнулась Нэнси. Естественно, помнила. Она вытерла руки о джинсы.

— Вы ей действительно очень понравились, она в вас чуть не влюбилась.

— Угу.

Только теперь он обратил внимание на то, в каком она была возбуждении. Быстро подписав счет кредитной карточки, он взял свою машинку:

— Ну что ж, рад был снова с вами встретиться.

Едва он ушел, Нэнси уселась на увлажнитель воздуха. Рон подошел к входной двери. Она плохо запарковала машину, заняв два места на стоянке.

— Тебе надо взять себя в руки, — сказал он.

— Я к такому не привыкла, — ответила Нэнси.

— А что случилось?

— Что случилось?

— С тобой все в порядке?

— Об этом по всем каналам только и говорят.

— Знаю.

— Я вот настолько уже была близка к тому, чтобы позвонить по телефону, который они давали, и выдать тебя. Вот настолечко!

Она показала ему насколечко, сделав жест большим и указательным пальцами. Красный лак почти целиком сошел с ногтей.

Рон застыл, будто окаменел, его охватило спокойствие, чем-то напоминавшее столбняк. А что, если она и вправду его сдала? Нет, тогда бы уже все было кончено: его бы арестовали и вынудили во всем признаться.

— Что же тебя остановило? — спросил он.

— А ты что думаешь? Я же тебя люблю! Как же я могу упечь тебя за решетку? Таких, как ты, в тюрьме убивают.

— Каких — как я?

— Похитителей детей!

— Мы не похитили ее, мы ее освободили. Тебе ясно? Ты поступила храбро. Ты сделала самый смелый поступок в своей жизни. — Рон верил в то, что говорил. Нэнси смотрела на него своими большими глазами, в которых затаилась безнадежность, а он пытался сообразить, какое испытывал в тот момент к ней чувство — любовь, жалость или благодарность? — Давай занесем твои коробки в дом.

Пока они шли к машине, он вспомнил о трусиках Рэчел и, вернувшись назад, вынул их из кармана, а когда Нэнси повернулась к нему спиной, заткнул под выстиранную юбочку.


Нэнси сварила кастрюлю овсяной каши, размешала в ней масло и засыпала горкой коричневатый неочищенный сахарный песок. Если Рэчел не станет есть овсяную кашу, она сделает ей бутерброд с арахисовым маслом и вареньем, а еще угостит имбирным печеньем. Самое главное — заставить ее есть.

— Даже шоколадка лучше, чем ничего, — сказала она Рону.

— Я могу выйти купить, — ответил он.

— Посмотрим сначала, как дело пойдет.

Нога у нее еще не прошла, и приходилось опираться о перила, поэтому поднос нес Рон. За дверью, ведущей в подвал, скулила Таша. Нэнси с тревогой подумала: «Теперь он еще и собаку мою запер». Но вместо того чтобы выбежать в коридор, Таша побежала к дальнему краю кровати, где, должно быть, пряталась Рэчел.

— Это я пришла, моя милая, — сказала Нэнси. У нее за спиной Рон закрыл дверь и запер ее на ключ.

Нэнси подождала. Скоро Рэчел вылезла из-под кровати и встала на ноги. Вокруг талии у нее было обмотано полотенце.

При виде девочки — такой грациозной и испуганной — Нэнси чуть плохо не стало. Она думала, что Рэчел взрослее, и ей очень захотелось успокоить ребенка. Кое-как она доковыляла до кровати и поставила на нее поднос.

— Я принесла тебе одежду и немного перекусить, — сказала она.

— Теперь мне можно идти домой?

— Нет, пока нет.

— Но ведь машины «скорой помощи» уже уехали!

Нэнси пропустила ее реплику мимо ушей.

— Тебе лучше одеться, — сказала она, передавая девочке юбочку и трусики. — Я попозже схожу в магазин и куплю тебе еще какие-нибудь вещи. Ты ведь скажешь мне, что тебе хочется? Туфельки с носочками, да?

— Моя мама… — проговорила Рэчел, всхлипнула и прижала одежду к животу. — Моя мама…

— Ну ладно, — сказала Нэнси, — давай, я тебе помогу.

Она взяла у Рэчел одежду и полотенце, потом расправила перед ней трусики так, что осталось только просунуть в них ноги. Девочка стояла неподвижно. Тогда она приподняла сначала одну ее ножку и вставила в трусики, потом просунула вторую и подтянула трусики к талии. Рэчел продолжала всхлипывать, но юбочку уже натянула на бедра сама.

— Вот какая девочка хорошая, — похвалила ее Нэнси. — Ну хорошо. А теперь смотри, какую я тебе кашку овсяную принесла с коричневым сахарком. А если ты не…

— Вы сказали мне… вы…

— Попробуй глубоко вздохнуть, — сказала Нэнси и положила руку на судорожно вздымавшуюся грудь. Ей показалось, что в ладони затрепетало маленькое сердечко. — Дыши глубже. Вот так. Ну, ты просто молодчина.

— Вы сказали мне… что я… я… могу сегодня пойти домой.

— Разве я тебе такое говорила? — Так чтоб наверняка, она этого не помнила, но вполне могла ляпнуть, когда пыталась успокоить девочку прошлой ночью. — Господи, прости меня, не надо мне было так поступать… Рон, который тебя сюда привез, знаешь, он очень хороший человек, ему кажется, что у себя дома ты не будешь в безопасности. Поэтому тебе придется какое-то время пожить здесь. — Она взяла миску с кашей и ложку. — Не хочешь немножко перекусить?

— Почему я не буду в безопасности?

Нэнси судорожно перемешивала кашу. О чем она может говорить девочке и от чего ей лучше воздержаться? Она чувствовала себя так, будто была под приличным кайфом, и это мутило ей мысли.

— Твоя мама… — Нет, маму к этому приплетать не надо. — Есть один человек, который хочет… он может тебя обидеть.

— Какой человек?

— Тот, который живет в твоем доме. Я так полагаю, он тебе не отец.

— Мой отец живет в Нью-Йорке.

— Ясно.

— Он обо мне даже ничего не знает.

— Разве это правильно?

— О каком вы говорите человеке?

— А разве в твоем доме не живет никакой человек?

— Мика?

— Наверное, это он.

— Мика мне никогда ничего плохого не сделает. Вы что, с ума сошли?

— Ну, моя дорогая…

— Вы сошли с ума!

Нэнси поставила миску:

— Хорошая моя, мы только пытаемся…

Рэчел пробежала мимо нее к двери.

— Выпустите меня отсюда! — закричала она, дергая ручку. Рядом с ней прыгала и повизгивала Таша.

«Только бы Рон сейчас сюда не вошел…» — подумала Нэнси. Нога у нее не выдержала, и она грохнулась на колени в тот самый момент, когда у дверей свалилась Рэчел. Она подползла чуть ближе к девочке и обняла ее.

— Я тебя понимаю, — сказала Нэнси. Она и вправду ее понимала. Ей доводилось испытывать такую же беспомощную ярость.

— Я хочу пойти домой, — всхлипывала Рэчел.

Таша как сумасшедшая вылизывала ей лицо и руки на свободных от одежды местах.

— Сейчас же прекрати, — рявкнула Нэнси на собаку и оттолкнула ее.

Таша замерла, потом чуть присела и написала на ковер.

— Ой! — вырвалось у Рэчел.

— Таша терпеть не может, когда ее ругают, — объяснила Нэнси. — Это же надо! — добавила она. — Теперь на ковре останется пятно.

Рэчел села и перестала плакать.

— Таша, ко мне, — сказала она, протянув руку к собаке. Псинка подошла к ней, виляя хвостом. — Бедная Таша, — ласково проговорила девочка, — бедная маленькая собачка.

Момент наступил критический. Нэнси поняла, что, если она не совладает с ситуацией прямо сейчас, все может повториться заново.

Она подошла к подносу и взяла тарелку с печеньем.

— Смотри-ка, что я тебе покажу, — сказала она и разломила одно печенье пополам. — Таша, сидеть! — Собака села. Нэнси положила кусочек печенья Таше на кончик носа. — Сидеть, сидеть, сидеть… Молодец! — Таша, щелкнув зубами, подбросила печенье, поймала его на лету и съела.

— Хорошая девочка, — сказала Рэчел и погладила Ташу по голове.

— А теперь ты попробуй, — предложила ей Нэнси.

Рэчел отломила кусочек печенья и положила его на собачий нос. Таша исполнила свой номер. Тем временем Нэнси понемножку откусывала от зажатого в руке кусочка.

— Надо же, какое вкусное, — сказала она. — Ты бы тоже его попробовала.

Рэчел бросила на нее подозрительный взгляд:

— А если я поем, вы разрешите мне позвонить маме?

— Ох, Рэчел… — Она отдала Таше остаток своего печенья и стала, что называется, баснями соловья кормить. Но врать она была не мастерица, а малышка оказалась на удивление смышленой. — Ты знаешь, что тебя разыскивает полиция? Они запросто могут отследить телефонный звонок, и тогда нас с Роном арестуют.

— Но вы же можете заблокировать номер.

— Они все равно смогут узнать, с какого номера звонили.

— Но если ей никто не позвонит, она не будет знать, что я жива. — На глаза девочки снова навернулись слезы.

Нэнси знала, что Рон подслушивает их разговор в коридоре.

— Прости меня, дорогая, — сказала она, кивнула девочке и прижала палец к губам, — но это слишком рискованно.

На личике Рэчел застыло отсутствующее выражение.

— Ты не хочешь почистить зубки? Мне кажется, тебе надо их почистить.

— Хорошо, — спокойно согласилась Рэчел.

Как только они зашли в ванную, Нэнси плотно закрыла дверь.

— Так вы сможете ей позвонить? — шепотом спросила Рэчел.

— Да, я позвоню ей. Но только из телефона-автомата.

Она села на сиденье унитаза. Разве это грех — сообщить матери, что дочка ее жива? Обсуждать этот вопрос с Роном она не собиралась.

— Вы мне обещаете? — прошептала Рэчел.

— Обещаю.

— Когда?

— Когда пойду покупать тебе одежду. Но ты должна дать мне свой номер.

— Четыре один шесть…

— Нет, не теперь. Подожди немножко, я тебе принесу сверху ручку и бумагу. Погоди-ка, а как же она узнает, что я ей не голову морочу, а правду говорю? Ведь любой человек может позвонить ей и сказать, что ты у него.

— Нет, не может, — возбужденно ответила Рэчел, — потому что у нас с мамой есть секретное слово. Если меня придет забирать из школы кто-то незнакомый или случится что-нибудь еще непредвиденное, этот человек должен сказать мне секретное слово или я с ним никуда не пойду.

— Какое слово?

— Паблито.

— Паблито?

— Так мы звали мышонка, когда я была маленькая.

— Ладно, пусть будет Паблито. Хорошая мысль. А теперь, моя дорогая, послушай меня внимательно. — Нэнси поправила на голове девочки эластичную ленточку, фиксировавшую прическу. — Рон совсем не плохой человек. Он добрый и великодушный, можешь мне поверить. Он никогда не сделает тебе ничего плохого. Он просто разработал такой план, чтобы всем было хорошо, и нам нужно его придерживаться.

— А раньше у вас уже была другая девочка?

— Раньше — это когда?

— Здесь уже жила девочка? Это была ее комната?

— Ах, вот что. Нет, нет, здесь никто до тебя не жил. Мы с ним думали о том, чтобы кого-нибудь удочерить, и он сделал в этой комнате ремонт.

Нэнси вспомнила о собственных недобрых предчувствиях, о том, что ей было совершенно не понятно, почему Рон не отремонтировал для ребенка одну из спален на втором этаже, и былые опасения вновь стали бередить ей душу. Она встала и выключила воду, текущую из крана:

— Нам бы лучше пройти теперь в комнату.


Краем рубашки Рон отер пот со лба. Его невероятно доставало, что Рэчел до сих пор оставалась в таком смятении. Он рассчитывал, что комната и собака уже должны были ее как-то успокоить. По сравнению с тем, к чему она привыкла — хлипкая койка на цементном полу подвала и страх перед этим малым — Микой, который в любой момент мог к ней спуститься, — теперь она была как в раю. Она, наверное, еще просто этого не поняла. Его бы совсем не удивило, если бы она ждала, что он примется за то, что не довел до конца Мика. Но она скоро поймет, что не всем мужчинам нужно от девочек одно и то же. Он себе дал зарок, что инициатива любого физического контакта должна исходить только от нее. Он не будет ей предлагать посидеть у него на коленях, но если этого захочется ей, если ей захочется чмокнуть его перед сном, он никак не будет препятствовать естественному проявлению ее чувств.

Терпение и самообладание — именно в этих качествах он видел свою силу. И в необходимой жесткости, которой от природы ему недостает, но он надеется, что, если в этом возникнет необходимость, ему удастся решить проблему на свежую голову. Он подумал о том, что зоологи и специалисты по охране природы, которых показывают по телевизору, иногда вынуждены убивать раненых животных или по воздуху переносить норовистых самцов на новую территорию. Какой толк был бы от них, если бы эти люди уступали воплям звериных протестов? Находясь под давлением, человек с характером действует так, как считает нужным, чтобы с наименее травмирующими затратами добиться наиболее гуманных результатов.

Рэчел плачет, волнуясь за маму, и… с этим трудно смириться, слушать это тяжело. Маленьким девочкам свойственно скучать по мамам. Отец сказал ему как-то (они говорили тогда о Дженни и госпоже Лосон), что из всех связей самые крепкие те, что существуют между дочерями и матерями. Если, конечно, мать дочку не обижает и не относится к ней пренебрежительно, мысленно скорректировал Рон тезис отца. Он не без оснований полагал, что по крайней мере день-два девочка будет испугана, но никак не думал, что она так отчаянно будет стремиться вернуться к этой жалкой женщине, называющей себя ее матерью.

Слава богу, у него есть Нэнси. Если она заставит Рэчел есть, это станет большим шагом вперед. Он постарается как можно меньше мозолить девочке глаза, пока она не будет кушать и не начнет себя чувствовать здесь как дома. Надо бы попросить Нэнси, чтобы она узнала, какие книжки и каких авторов Рэчел больше любит. Те книжки, которые он ей купил, рекомендовала ему продавщица большого книжного магазина — совсем молоденькая девушка, явно чувствовавшая себя не в своей тарелке. И он тоже хорош был — сказал ей, что девочке, для которой он покупает книжки, не девять лет, а восемь. Он видел раньше, что Рэчел читала что-то на крыльце, значит, она любит читать. Рон надеялся, что иногда она будет просить его почитать ей вслух, и тогда вечерами, когда она уже примет ванну, они вместе будут лежать в одной кровати. Как отец с дочерью. Он был потрясен, узнав, что ее родной отец даже не подозревает о ее существовании. Мика, наверное, был просто счастлив, узнав об этом.

Что там, интересно, у них происходит? Он встал и приложил ухо к двери. Молчание. Он снова присел на ступеньку.

Вдруг ему пришла мысль о том, что Рэчел могли быть интересны составленные им брошюрки. Они ведь несложные, он писал их в расчете на широкую публику, и там много интересных сведений. Так, например, когда выключается мотор «Электролюкса LX», передняя панель отходит в сторону и пружинный рычаг выбрасывает мусорный пакет на пол аж на шесть футов. Ему бы очень хотелось иметь «LX» в коллекции, чтобы показать девочке. Ну ничего, он ей обязательно покажет те пылесосы, которые у него есть. Со временем они все равно достанутся ей, по крайней мере те из них, которые ему не придется продавать. Все это ее будет.


Глава семнадцатая

Небо стало хмуриться с одиннадцати часов, теперь его заволокли грозовые тучи и упали первые капли дождя.

— Еще где-то через час-полтора, — отозвалась Линн с крыльца.

Она говорила о пресс-конференции, которую предполагалось провести на лужайке перед домом в два пятнадцать. Как она и думала, конференцию отложили до тех пор, когда пройдет гроза.

— Дождь совершенно не отразится на поисках, — сказала она, коснувшись плеча Силии. — Об этом можете не беспокоиться. Скорее, он их ускорит.

Но беспокойство Силии нарастало. Она не думала, что Рэчел оставалась под открытым небом, но и не отвергала такую возможность полностью. Поскольку ни у кого не было ни малейшего представления о том, где она могла быть, ее искали повсюду — в каждом доме, в гаражах и на заброшенных складах, в кузове каждого грузовика, а теперь и в каждой канаве, на лужайках, повсюду, где она могла бы укрыться.

Хотя… ей нужна хоть небольшая передышка. Еще не было окончательно готово адресованное непосредственно похитителю заявление, с которым она собиралась выступить. Силия перечитала то, что недавно написала: «Вам не обязательно действовать через полицию. В роли посредника готов выступить близкий друг семьи. Я попросила его помочь в организации освобождения Рэчел на любых выдвинутых вами условиях».

Он поймет, на что она намекает? Ей бы лучше прямо сказать, что она готова к вымогательству, но заместитель начальника полицейского участка попросил ее этого не делать. Он сказал, что такая постановка вопроса даст понять другим, что за похищенных детей можно требовать деньги.

— Меня это не касается, — ответила она. — И мне до этого нет никакого дела.

Но ей позарез надо было, чтобы переговоры позволили вести Мике, и поскольку подозрения с него еще не были сняты и его могли задержать в любой момент, она согласилась сделать тон заявления более обтекаемым.

Кроме расчета на то, что похититель ее услышит, она, конечно, надеялась, что Рэчел жива. Недавно по телевизору выступал какой-то малый, который сказал, что, если похищение совершается незнакомыми людьми, ребенок имеет реальные шансы выжить лишь в том случае, если его обнаружат в течении пяти-шести часов. Большая Линн на это презрительно фыркнула и сказала Силии, чтобы она не обращала внимания на всякую чушь.

— Фактор времени в этом деле — только одна из составляющих, — запальчиво доказывала она. — А в таких делах надо учитывать все обстоятельства.

— Какие именно?

— Прежде всего особенности людей, имеющих к этому отношение. Возможности поиска. Заранее обдуманный умысел, независимо от того, имел он место или нет.

Она развела руки в стороны. Лицо ее порозовело. Этим своим разговором она хотела отвлечь Силию, не дать ей включить телевизор, по которому могли нести бог знает какую околесицу.

— Все это не имеет значения, — сказала ей Силия. — Я знаю, что она жива.

— Ну что ж, значит, так оно и есть, — ответила Большая Линн. — Я в это верю.

Была ли она с ней искренна или нет, но дело здесь было совсем в другом, и Силия прекрасно понимала, что Линн это знает. Рэчел жива, а значит, задача Силии состояла в том, чтобы дать похитителю веские основания не желать девочке смерти. Она написала: «На вашей совести сейчас жизнь удивительного человеческого существа. Со временем она хочет стать ветеринаром. Она любит животных, особенно кошек и собак, хотя такое ее отношение распространяется на всех зверей, включая змей и ящериц».

Ей пришло на ум, что у похитителя могли быть домашние животные: сторожевые собаки, крысы. Она представила себе параноидального одиночку, у которого либо вообще нет работы, либо он сидит на минимальной зарплате. По мнению констебля Берда, он действовал, поддавшись внезапному порыву — увидел симпатичную девочку, просившую о помощи, и схватил ее, как кто-нибудь другой мог бы схватить бумажник, забытый на скамейке в парке.

— Но почему же тогда в число подозреваемых входит Мика? — спросила Силия. Это случилось пару часов назад, когда они прекратили поиски и Берд вез ее обратно домой.

— Мика может оказаться заинтересованной стороной, — пояснил Берд. — Должен вам сказать, что, с нашей точки зрения, он выглядел не лучшим образом. Когда мы сюда приехали, у него было сильное кровотечение, на верхних ступеньках лестницы тоже была кровь. Интересно, это была только его кровь? Еще мы обратили внимание на его странную манеру отвечать на вопросы. Он слишком тянет время, обдумывая ответы.

— Да нет! Он всегда так говорит! Так он пытается преодолеть свое заикание. О господи, мне раньше надо было вам об этом сказать!

— Ясно. Да, раньше мы были не в курсе.

— Скажите об этом следователям.

— Скажу. Вы тоже можете сказать им об этом.

— Но я все никак в толк не возьму, почему вы считаете его… вы как-то это называли… какой-то стороной…

— Заинтересованной стороной.

— Но если вы считаете, что кто-то ее похитил на улице, почему же вы рассматриваете его как заинтересованную сторону?

— Послушайте, если судебные медики подтвердят версию Мики и он пройдет проверку на детекторе лжи, его тут же вернут домой.

У Силии слегка отлегло от сердца.

— Вы знаете, где он сейчас?

Берд знал, как об этом можно узнать. Связавшись с кем-то по рации, он дал указание позвонить Мике и продиктовать ему номер сотового Большой Линн, который та положила в сумочку Силии.

Услышав Микин голос, Силия расплакалась. Ей уже казалось, что от слез она перешла к более глубоким переживаниям, но когда Мика стал ее утешать, она почти не слышала его из-за собственных рыданий, и Берд даже вышел из машины, чтобы поискать девочку в переулке, по которому они проезжали. Успокоившись, она попросила Мику повторить, что он уверен в том, что Рэчел жива.

— Я ее чувствую, — повторил он, — и это сильное чувство.

— А лицо ее ты видишь? — спросила Силия. — Я, когда глаза закрываю, вижу его. Не постоянно, конечно, — оно приходит ко мне, а потом исчезает. Но голос ее я почему-то не слышу. Это я тебе говорю, чтоб ты не подумал, что я слышу ее слова.

— Но ты же ее видишь.

— Только ее лицо. Я вижу, как она моргает и дышит. Дышит с открытым ртом. Не думаю, что это только мое воображение так работает. Сначала мне так казалось, а теперь у меня такое ощущение, будто все это происходит помимо моей воли, само по себе.

— А я ее не вижу, — ответил Мика. — Я ее чувствую. Это… Ну, как иногда бывает, когда кто-то идет за тобой или сидит рядом в другой комнате. Я чувствую ее страх. Она… напугана, но никто ее не обижает.

— Вот и я о том же. Но, Мика, ты ведь никогда не верил в такую ерунду.

— А теперь верю.

Она прижалась лбом к окну машины.

— Дело в том, — сказала она, — что я чувствую, как что-то надвигается.

Только теперь она позволила себе вспомнить это ощущение.

— Это у тебя как предчувствие?

— Скорее, как ощущение того, что мне надо быть начеку, понимаешь? Со мной постоянно что-то происходит. Мелочи какие-то. А еще мне постоянно снятся какие-то люди, мама моя, и они мне все время повторяют: «Будь внимательна! Оглянись!», — но я не…

— Но ты ведь все делаешь правильно.

— Ох, я столько глупостей понаделала… — Берд вернулся в машину и бросил на нее быстрый взгляд. — Но, Мика, я ведь ее тысячу раз предупреждала. Ведь так? То есть она знала, что никогда не надо говорить с незнакомыми людьми, что бы с ней ни происходило. Правда?

— У нас нет оснований считать, что она вступила с кем-то в разговор, Силия. Мы… ничего об этом не знаем.

Силия слышала его дыхание.

— Ну ладно, — сказала она. — Констебль Берд сказал, что ты не подозреваемый, а заинтересованная сторона. И вот еще что. Тебе надо сказать им, что ты заикаешься и поэтому иногда не сразу отвечаешь на вопросы. Берд сказал, что ты слишком долго думаешь над ответами.

— Понятно.

— Обязательно объясни это им.

— Объясню.

— Когда они позволят тебе вернуться домой?

— Может быть, завтра.

— Тебя проверяли на детекторе лжи?

— Пока нет. Но они взяли у меня мазок на ДНК.

— У меня тоже брали.

— Работают они четко. Тем лучше. Мы должны быть им благодарны.

Силия смотрела, как Берд листает блокнот. Когда она решила, что хочет отправиться на поиски дочери на машине, ей хотелось, чтобы возил ее именно он. Ей даже в голову не пришло, что дома его могли ждать жена и дети. Теперь, впервые взглянув на Берда более внимательно, она заметила у него на пальце обручальное кольцо. Еще она обратила внимание на его массивные руки и запястья, на морщинки у глаз. Прямо над ухом его жесткую черную шевелюру прорезал горизонтальный шрам, как знак скорости. Такую отметину могло оставить ножевое ранение, подумала она. А Мике сказала:

— Со мной тут обращаются как с примадонной. Все на цыпочках вокруг меня ходят. Не успею я о чем-нибудь попросить, как мне тут же все делают.

Берд взглянул на нее и улыбнулся.

— Нам пора возвращаться, — сказал он.

Он имел в виду, что ей еще нужно будет доработать выступление на пресс-конференции. Она рассказала Мике о том, что хочет обратиться к похитителю.

— Стоит мне его о чем-нибудь просить? — спросила она. — Он обратит на это хоть какое-то внимание?

— Нет, — ответил Мика после паузы. — Не думаю, что просьбы здесь сыграют какую-то роль. Мне кажется, тебе надо попробовать попытаться встать на его место.

— Как, черт побери, мне это сделать? — У нее вновь возникло ощущение, что все расползается по швам.

— Он держит ее живой, — сказал Мика, — мы оба это чувствуем. Мне сдается, что он хочет ее на что-то обменять… дать ей уйти. Может быть, ему нужны деньги.

— Какие деньги?

— У меня деньги есть. Об этом можешь не беспокоиться. Вряд ли он станет звонить в полицию… или Борцам с преступностью[25]. Поэтому прежде всего тебе надо будет дать ему понять, что он может звонить напрямую на сотовый. Я знаю, что мобильника у тебя нет, поэтому отдам тебе свой.

— Хорошо.

А если он и вправду ей позвонит, сможет она с ним разговаривать? Хватит ли у нее сил спокойно выслушать то, что он ей скажет?

— Может быть, ему лучше будет позвонить мне, — продолжил Мика, почувствовав ее волнение. — Да, так будет лучше. Как другу семьи. Пусть он звонит мне. Я недавно сменил номер. Кажется, я еще не успел тебе его дать.

Силия громко повторила номер, сделав знак Берду, чтобы тот успел его записать.

— Скажи, что он может звонить в любое время, — добавил Мика, — и днем, и ночью. И постарайся его убедить, что мы сделаем все без свидетелей.

— Думаешь, он этому поверит?

— Не исключаю. Он захочет в это поверить. Скажи ему, что ты не заинтересована в том, чтобы его схватили или наказали. Единственное, что тебе надо, это вернуть дочку. И еще, мне кажется…

— Что?

— Скажи ему, какая она. Чтоб он знал.


Рэчел чуть не расстроила весь их замысел. Как только Нэнси вошла в комнату, она подбежала к ней с записанным телефонным номером и сказала:

— Вот, я нашла бумагу и фломастеры!

Нэнси пришлось быстро шевелить мозгами.

— Вот и отлично. Теперь сможешь рисовать картинки! — попыталась она спасти положение.

— Что? — не поняла Рэчел.

— Он стоит за дверью! — шепнула ей Нэнси и сунула бумажку с номером в задний карман, где уже лежали огрызок карандаша и бумага, которые она принесла сверху. Она увидела, что печенье и сэндвичи, лежавшие на подносе, исчезли, и с неподдельной радостью сказала:

— Смотри-ка, никак к тебе аппетит вернулся, да? Что тебе еще хочется, чтоб я сделала? Может быть, еще чизбургер скушаешь?

Рэчел перевела взгляд с двери на нее.

— Я — вегетарианка, — сказала она.

— Понятно, — ответила Нэнси. — Это полезно для здоровья, я знаю.

— Я не потому вегетарианка, что это полезно, а потому, что есть мясо жестоко.

— Ты права. Мне тоже надо бы кончать мясо есть. — Она сказала это вполне серьезно, потом села на кровать.

Рэчел присела рядом.

— Когда вы ей позвоните? — шепотом спросила девочка. Дыхание ее отдавало арахисовым маслом.

— Скоро, — так же тихо ответила Нэнси. Потом громко сказала: — А блинчиков тебе не хочется?

— А вы прямо сейчас пойти не можете? — прошептала Рэчел.

— Я пойду, как только смогу. — Она еще не была к этому готова, нервы у нее были на пределе. — Я тебе туда много маслица положу, — воскликнула она, — и залью их кленовым сиропом!

Рэчел вздохнула:

— Я бы салатик съела или что-то в этом роде.

— Салатик! Ну конечно. Какой ты больше любишь — «Цезарь» или обычный овощной?

— Мне все равно.

Услышав топот Рона по ступенькам, Рэчел напряглась и расправила спинку.

— Ну ладно, он ушел, — с облегчением вздохнула Нэнси. — А ты думай, перед тем как что-нибудь сказать.

— Почему он там стоял?

— Он не хочет тебя напугать.

— Нет, почему он там остался, когда вы сюда зашли?

— Ах это. Потому что у него ключ. Только он может отпирать и запирать эту дверь.

— Он шпионит за нами.

— Нет, что ты. Он просто… он беспокоится о тебе.

— Почему?

— Он очень о тебе заботится.

Рэчел наморщила лобик:

— Но он ведь меня даже не знает.

Нэнси чувствовала, что разговор приобретает опасное направление. Она бросила взгляд на потолок и сказала:

— К нему, наверное, клиент зашел.

— А это магазин?

— Вроде того. Это дом. Мы с Роном живем наверху. А на первом этаже у него мастерская. Он ремонтирует всякие электроприборы. Знаешь, разные газонокосилки, пылесосы.

— Можно мне посмотреть?

— Это небезопасно.

— Небезопасно для кого?

— Для всех нас.

— Вы похитители, — сказала Рэчел, встав с кровати. — Вы думаете, вы такие хорошие, но все равно вы только похитители. — Голос ее зазвучал громче. — Что вам надо? Денег?

— Нет…

— Так вот, чтоб вы знали, у нас нет денег! Мы бедные!

— Никто на ваши деньги не покушается.

— Чего вы тогда хотите? Зачем здесь все эти куклы Барби? — Из глаз девочки снова хлынули слезы.

— Они для тебя. Милая моя…

— Прекратите меня называть милой!

Нэнси закрыла глаза. Только бы не разреветься, сказала она себе. До них донеслись громкие звуки автомобильного радиоприемника. Во дворе залаяла Таша.

— Что с вашей ногой?

Нэнси открыла глаза. Ногу снова сводило судорогой.

— У меня так иногда бывает, — сказала она. — Противно, аж в дрожь бросает, да?

— А вы принимаете лекарство, которое вам прописал доктор?

— Если вспомню. У меня от него болит голова.

Внезапно Рэчел непроизвольным жестом поднесла руку ко рту:

— Вы же та самая женщина! Из салона Энджи!

— Так оно и есть, — ответила Нэнси. Она очень устала и откинулась на подушки.

— Ведь мама моя поддержала вас, когда вы там чуть не упали.

— Я помню.

— Она вас спасла.

— Да, ты права. Она мне очень помогла.

— Как же вам не стыдно так нехорошо поступать!

— Я позвоню ей. Я же тебе обещала, и обещание выполню.

— А секретное слово вы не забыли?

Нэнси на секунду задумалась:

— Паломино.

— Нет! Паблито!

— Точно. Паблито.

— Вы забыли его!

— Паблито. — Нэнси села прямо и попыталась выглядеть более собранной. — Рифмуется с буррито[26].

Рэчел пристально смотрела на нее.

— Ну вот, вроде оклемалась, — проговорила Нэнси.

— Вы должны это сделать сейчас, — жестко сказала Рэчел. — Прямо теперь.


Посетитель уже вышел из мастерской.

— Она съела все печенье? — спросил Рон, бросив взгляд на пустой поднос, и сделал радио потише.

— И сэндвич, — ответила Нэнси.

Она смотрела на посетителя, вернее, на посетительницу. Невысокая гибкая женщина, со спины чем-то похожая на ее старшую сестру Либби, садилась в джип. У Либби было шестеро ребятишек, старшему из которых едва исполнилось десять. У всех ее сестер детей было больше, чем они могли себе позволить…

— Который час? — спросила она.

— Без десяти два.

Нэнси, казалось, очнулась от сна:

— Господи, ты, должно быть, шутишь! На улице темно как ночью.

— Скоро такая гроза грянет, что мало не покажется.

Она стояла лицом к Рону, чтобы он не заметил карандаш и скомканную бумажку в ее заднем кармане.

— Что там говорят о том, как у них идут поиски?

— Обычная суета. Нам беспокоиться не о чем. Ключика у них нет никакого. В прямом смысле.

— Ну ладно. Знаешь, я думаю, мне надо было бы съездить в торговый центр на площади Джеррард купить ей кое-что из одежды.

— А салат она разве не хочет?

— Я куплю ей что-нибудь на обратном пути. Ей прямо сейчас нужно кое-что из одежды.

— Вот и хорошо. Видишь? Она уже начинает привыкать. — Рон со звоном открыл кассовый аппарат. — Сколько тебе надо?

— Долларов сто — сто пятьдесят.

Он подошел к Нэнси и дал ей деньги.

— С тобой все в порядке?

— Ага.

Нэнси выдавила улыбку, зная, что от его маленьких карих глаз обычно не ускользает ни одна мелочь.

— Ты там разное сможешь услышать, — сказал он, — и по радио, и в очереди в кассу, да где угодно. Не надо тебе на всякую ерунду обращать внимание. А радио вообще не включай.

— Хорошо. — Ей страсть как хотелось курнуть.

— И не думай снова дурью баловаться. Я запах по волосам твоим учую.


В дальнем конце парковки у торгового центра на площади Джеррард Нэнси чуть приоткрыла окошко со своей стороны и закурила косячок. Дождь хлестал с таким неистовством, что телефонную будку, стоявшую всего в нескольких футах, почти нельзя было разглядеть. При желании она могла бы счесть это чем-то вроде знака свыше, как будто они с будкой не совпадали по фазе. Она могла просто уехать и обо всем забыть. Но она же дала девочке обещание. И не в ее обычаях было нарушать обещание ребенку, особенно такому, который видит тебя насквозь.

Нэнси выпустила дым в узкую щель. Всего несколько затяжек, сказала она себе. Надо, чтобы мысли в голове не путались.

В словах Рона был какой-то смысл. Пока она находилась рядом с ним, какие-то вещи вроде как были для нее очевидны, но как только оставалась одна, концы у нее не сходились с концами. Все эта затея с переездом во Флориду, с тем, чтобы сделать волосы Рэчел прямыми… зачем ему это понадобилось? Ах да, вспомнила она, это потому, что мать Рэчел водит ее с собой по барам и заставляет там петь. Но что же в этом плохого? Отец Нэнси, бывало, подвозил ее к разным барам и велел ждать его в холодном грузовичке, а алкаши, которые там поддавали, колотили в окна и наперебой предлагали ее согреть. Она об этом рассказывала Рону всего пару месяцев назад, и он ей на это ответил:

— Кому-то надо было вправить этим ублюдкам мозги.

Почему же тогда он сам, заметив, что хозяин дома шарит у девочки под пижамной кофточкой, не вправил ему мозги? Он ведь мог просто позвонить с телефона-автомата социальным работникам и назвать любое вымышленное имя, не опасаясь при этом, что кто-то будет прослушивать разговор.

А вот дома у Рэчел телефон, конечно, будет прослушиваться, в этом Нэнси была совершенно уверена…

Она вынула из кармана бумажку с номером, загасила бычок, взяла несколько монеток из специального углубления на приборной панели и, как ей казалось, проснулась в десятый раз за последние несколько часов. Так о чем ей надо подумать? Одежду надо купить до того, как она позвонит. Полиция к телефону нагрянет со всех сторон уже через пять минут после звонка. Тогда нечего и думать, что она спокойно выйдет из универмага с охапкой новой одежды для девятилетней девочки и ей дадут спокойно уехать.

Спокойно, не особенно торопясь, Нэнси прошла через всю стоянку, надеясь, что капли дождя помогут ей прийти в норму. Сдававший назад мини-вэн заставил ее отпрыгнуть в сторону, и мысли тут же перескочили к случаю, когда отец чуть не сбил ее грузовичком. Ей тогда было, наверное, лет семь. Они с сестрами, держась за руки, вприпрыжку бежали посредине какой-то пустынной проселочной дороги, которая, казалось, вела на небеса, потому что на полях лежал туман, особенно густой в канавах. На них тогда были нарядные платьица (они, кажется, возвращались не то из церкви, не то с чьего-то дня рождения), и они во весь голос кричали:

— Мы никого не пропустим! Нас никто не остановит!

Особого смысла в их криках не было, потому что дорога была пуста. Но через какое-то время вдали послышался шум мотора, и, вынырнув из густого тумана, перед ними — будто из ниоткуда — материализовался грузовичок. Девочки чуть сбили темп, но рук не разнимали, пока Либби не сказала:

— Это же папа!

И тут все они отскочили к придорожным канавам. Все, кроме нее, — ее будто оторопь охватила. Ей казалось, что чуть ли не вечность прошла — прорва пустого, безмятежного времени, — перед тем как грузовичок прогрохотал мимо, чуть ее не задев, чуть не сбив с ног воздушной волной, закрутив подол ее платья так, что она едва увидела разъяренное лицо отца, высунувшееся в окно водителя.

Сестер ее объял панический ужас.

— Ты чуть не погибла! — голосили они. — Он же тебя чуть не сбил!

Они целовали ее, обнимали, гладили, а потом и он к ним присоединился. Позже отец говорил друзьям, которые приходили поиграть в карты, что у нее стальные нервы.

Как было бы здорово, если б так оно и было, подумала она, заходя в торговый центр.

Мокрые волосы липли к голове. Нэнси дрожала и прихрамывала. Как, интересно, она будет делать покупки, не вызвав подозрений охранников? Но никто на нее внимания вроде не обращал, и когда она начала рыться в корзинах с уцененными вещами, ей стало немного лучше, она даже в чем-то почувствовала себя настоящей матерью. Кроме белья, носочков и маечек она купила пару кроссовок, на глазок прикинув размер (она еще раньше обратила внимание на то, что ее ноги ненамного больше ножек Рэчел), пару мягких розовых тапочек, две пары шортиков, тонкую шерстяную кофточку в полоску, розовую плиссированную юбочку, две пары джинсов (одни синие, другие розовые) и розовую ситцевую ночную рубашку. Молоденькая кассирша бросила на нее лишь беглый взгляд, а охранник на выходе не только не стал хватать ее за руку, но даже распахнул перед ней дверь и сказал:

— Погода вроде начала проясняться.

Действительно, дождь почти прошел. Хороший знак. Нэнси бросила сумки с покупками в багажник и подошла к телефонной будке. Рядом с ней остановилась, чувствуя, что нервы снова совсем сдают. Она вернулась в машину, села за руль, закурила сигарету и подумала, что придет в себя, если послушает спокойную музыку. Нэнси включила радио и начала переключать каналы в надежде найти какой-нибудь легкий мотив.

— …она любит всех животных, — донесся до нее женский голос, от волнения звучавший с придыханием, — даже змей и ящериц…

Рука ее застыла.

— …даже насекомых, — продолжала женщина. — В нашем доме как-то завелись осы, и одна ее укусила, но она мне запретила их убивать. Рэчел всегда прощала тех, кто ее обижал, поэтому, я уверена, она и вас простит, если…

Нэнси лихорадочно переключила станцию.

— …вам еще не поздно…

Она снова повернула ручку настройки.

— …что может быть слишком поздно, но всегда есть…

Она выключила зажигание и сидела, затягиваясь сигаретой, будучи не в состоянии этому поверить. Стоило ей только включить радио…

Это проверка на прочность, решила она. На силу ее любви к Рону. Нет, это совсем не так, потому что кто ей теперь поверит, что она не его сообщница?

Она вас простит.

Простит ли? Этот вопрос тупо долбил ей мозг. Нэнси открыла дверцу машины, потом вспомнила об отпечатках пальцев и вынула из сумочки пару бумажных салфеток.


Глава восемнадцатая

Дождь барабанил с таким остервенением, как будто кто-то жарил что-то на сковородке на большом огне. Через несколько минут после того, как начался ливень, тот мужчина — Рон, громко топая, спустился по лестнице. Рэчел передвинулась к дальнему краю кровати. Но он только впустил в комнату Ташу. Девочка не двигалась, пока не услышала, что он поднялся наверх.

— Иди сюда, — прошептала она собаке и похлопала рукой по кровати.

Собака запрыгнула и легла с ней рядом. Рэчел уткнулась носиком в ее мягкую черную шерсть, напоминавшую мех Хэппи. Девочка была готова поспорить: Хэппи и Осмо знали, что она попала в беду. В прошлом году, когда она была в познавательном лагере, собаки Мики были такие печальные, что все две недели места себе не находили.

Поглаживая Ташу, Рэчел задумалась над тем, были ли опечалены ее друзья, приносят ли они к ее дому цветы. Она даже слегка всплакнула, представив себе рыдания своей лучшей подруги Лины.

Ей хотелось знать, который час, но часов в комнате не было. Нэнси уехала где-то минут пятнадцать назад. Может быть, она уже позвонила!

— Может быть, может быть, — шепотом сказала она себе. Затем встала с постели и съела несколько чипсов, глядя на экран телевизора. Кабеля здесь нет — она проверяла, но должна же быть хотя бы спутниковая тарелка? А что, если о ней говорят в новостях?

Она нашла пульт дистанционного управления, включила телевизор и стала переключать каналы — от второго до шестидесятого, — но экран оставался пустым. Тогда она нажала на кнопки «МЕНЮ» и «ИНФОРМАЦИЯ» и еще на несколько кнопок, пытаясь найти спутниковые каналы, но безуспешно.

Сквозь шум дождя с улицы доносился какой-то громкий стук. Она отодвинула стул от письменного стола, перенесла его к одному из высоких окошек и влезла на сиденье, но дотянуться до занавесок, чтобы раздвинуть их, ей все равно не удалось. Тогда она спустилась, взяла стопку книжек, сложила их на стул и вскарабкалась снова.

Оконная решетка ее не удивила. Но то, что стекла были матовыми, — вот это стало для нее неожиданностью. Зачем же вешать занавески, если сквозь окно ничего не разглядеть? Если бы это была ее комната и если бы она решила кого-нибудь похитить, она… она бы просто закрыла окна железной решеткой, такой же, как у них в школе.

И вдруг у нее затеплилась слабая надежда…

Рэчел спустилась на пол и стала искать какую-нибудь палку, швабру — что-то длинное и твердое. До этого она уже осмотрела все в этой комнате и в общем-то знала, что ищет, но все равно открывала все ящики и шкафчики. В конце концов она распахнула дверцу стенного шкафа, где не было плечиков для одежды, сняла крышку с коробки, стоявшей наверху, и вынула оттуда лежавшую сверху куклу. Это была афроамериканская принцесса, сделанная под Барби.

— Дурак, — сказала она, подумав о том, что он потратил деньги на такую никчемную пустышку.

Как и все девочки, она играла с Барби, но никогда всерьез не увлекалась ими. Гордячки, думала она про них, годны лишь на то, чтобы ходить как павы и давать всем вокруг распоряжения.

Под худосочной афроамериканской Барби лежала большая русская кукла. Девочка достала ее и стала внимательно рассматривать корону, венчавшую светловолосую голову. Корона была твердой, даже тверже, чем ей показалось сначала, а сама кукла достаточно тяжелой.

Рэчел подошла к письменному столу, оторвала листок бумаги из блокнота и оранжевым фломастером написала: «Меня зовут Рэчел Фокс. Я заперта в подвале дома, где чинят газонокосилки. Мужчину зовут Рон. Женщину — Нэнси. Не верьте им, если они скажут, что меня здесь нет. Они обманщики».

Листок она сложила в небольшой квадратик, написала с обеих сторон «ПОМОГИТЕ» и сунула его в карман.

Она не собиралась сразу же выбрасывать его за окно (бумага бы только промокла), но решила держать наготове. Пока сквозь шум дождя доносился тот сильный стук, она хотела пробить в стекле достаточно большую дырку, чтобы, когда дождь кончится, протолкнуть в нее записку.

Девочка взяла куклу за ноги и вновь взобралась на стул.

Стук доносился с регулярной периодичностью.

— Раз, два… — шептала она, пытаясь войти в ритм.

На счет «четыре» Рэчел ударила по стеклу и чуть не упала, потому что ей показалось, что голова куклы сейчас отвалится. Тогда она перехватила куклу поудобнее, просунула голову с короной между прутьями и несколько раз сильно стукнула. Голова выдержала, с нее даже корона не свалилась. Чтобы Рон ничего не услышал, девочка старалась бить по стеклу в такт с доносившимися с улицы ударами. Но окно никак не разбивалось. Тогда она принялась долбить стекло зубцами короны, и через несколько минут ей удалось немного поцарапать его.

Сердечко Рэчел колотилось как бешеное. Она долбила все быстрее и быстрее, забыв о доносившихся с улицы ударах, не отдавая себе отчета в том, что в комнату может спуститься Рон. Она и не заметила, как стопка лежавших на стуле книг начала развалиться. В последнюю секунду она попыталась ухватиться за оконную решетку, но промахнулась. Стул опрокинулся, и она упала прямо на него. Таша с визгом стала кругами носиться по комнате.

— Тихо, — простонала девочка.

Ей показалось, что она отбила себе весь левый бок. Господи, он услышал, что она свалилась, и стал спускаться!

Рэчел оперлась на стул, но когда попыталась подняться, ножка у нее подвернулась, и она снова растянулась на полу.

Дверь распахнулась.

— Что случилось? — спросил Рон и убрал мешавший ему стул.

— Не трогайте меня! — взвизгнула девочка.

— Ты ушиблась.

Она встала и прихрамывая отошла в дальний угол комнаты.

— У тебя может быть растяжение связок…

Она покачала головой.

— Давай-ка я посмотрю твою ножку, — настаивал Рон.

Он не мог не заметить, что девочка хотела выбить окно. Переступив через валявшиеся на полу книги, он поднял руки и распахнул шторы пошире. В этот момент майка выскочила у него из штанов и за ней буханкой вывалилось брюхо.

— Мне Нэнси посмотрит ногу, — всхлипнула Рэчел.

— Нэнси еще какое-то время не будет.

Рон протер пальцами глаза, потом прокашлялся. Девочка удивилась — уж не плачет ли он?

Рон выдержал паузу и сказал ей:

— Эти окна разбить нельзя. Они покрыты специальной пленкой. — Потом он бросил взгляд в ее сторону: — Пойду схожу наверх, возьму бинт. Надо перевязать тебе ногу.

Услышав, что наверху хлопнула дверь, Рэчел засунула записку под ящик с игрушками, придвинутый к шкафу. Затем быстро собрала с пола книги и поставила их на полку. Расцарапанные нога и рука покраснели. А что, если он вдруг захочет намазать ее антисептическим кремом, а потом заставит мокнуть в ванне? Она сорвала с кровати одеяло, обмоталась им и забилась в самый дальний угол. Ногу она позволит ему перебинтовать, но больше ничего с собой делать не даст. Может быть, она и вправду потянула связки. Очень уж боль в ноге была сильная.

— Дождь вроде как стихает, — сказал Рон, входя в комнату.

Про одеяло он не сказал ни слова, подвинул к кровати стул и сел. От него пахло одеколоном с мускусным запахом — иногда таким пользовался Мика. Наверное, он намылился куда-то уходить, подумала Рэчел с чувством некоторого облегчения, ей было уже не так страшно.

Но как только он коснулся ее, девочку затрясло.

Рон взял ее ножку в обе руки, осторожно и бережно, как держат птичку.

— Ох как распухла, — сказал он. — Тебе очень больно?

— Нет, — тихо ответила Рэчел.

— Мне бы надо льда сверху принести.

— Не надо мне никакого льда! — Ей хотелось лишь одного — чтобы он поторопился и как можно скорее все закончил.

— Хорошо. Льда не будет.

Рон упер ее ногу себе в коленку и вдруг сам стал дрожать, причем бившая его дрожь была настолько сильной, что он с трудом смог разрезать бинт и обернуть им ногу девочки. Натяжение, однако, оказалось слишком слабым, и ему пришлось все начать заново.

Рэчел никак не могла понять, что с ним происходит. От удивления она даже перестала дрожать.

— Так тебе будет слишком сильно жать, — сказал он.

— Уже жмет, — ответила она.

— Извини.

На лбу его выступили капельки пота. Он размотал бинт и начал все переделывать в третий раз.

— Когда моя мама меня найдет, — сказала девочка, — вас арестуют и посадят в тюрьму.

Рон полез в карман, вынул из него металлические скрепки, зафиксировал бинт и снял ножку девочки с коленки.

— Ну вот и все, — сказал он и отер рукой лоб.

Бинт все же слишком туго обтягивал ногу, и в ней с силой пульсировала кровь.

— Зачем вы меня похитили? — со злостью спросила Рэчел.

Рон поднял на нее взгляд. Она отвела глаза в сторону, ей снова стало страшно, и она втянула ногу под одеяло.

— И Нэнси мне то же самое говорила, — сказал он. — Ты оказалась в опасной ситуации. В мотеле, где работает твоя мать. У себя дома. Некоторые мужчины…

Остатки неиспользованного бинта упали на пол, он нагнулся, поднял его и сжал ладонями. Ноги держали его еще плохо.

— Ты очень красивая девочка, — сказал он, глядя на Рэчел. — И некоторым мужчинам хотелось бы этим воспользоваться. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Она чувствовала себя неуверенно:

— Нет…

— Им хочется тебя обижать. Для собственного удовольствия.

И тут до нее, кажется, дошло — должно быть, он имел в виду секс. Она вспомнила Эллиота, безработного алкаша, который жил через улицу и как-то крикнул маме:

— Ты меня больше не любишь!

Мама только громко рассмеялась. Вся округа давно уже смирилась с его выходками, понимая, что вреда от него нет. Но однажды, когда Рэчел перебежала на другую сторону улицы, чтобы догнать укатившийся мячик, Эллиот вдруг высунулся из-за ограды и прохрипел:

— Тебе не хочется меня поцеловать? — А потом даже попытался схватить ее за руку.

От его грязных ногтей у нее осталась на руке царапина. Но маме она ничего говорить не стала, потому что это довело бы ее до белого каления.

— Вы имеете в виду Эллиота, который живет через улицу? — спросила она Рона.

Он несколько раз как-то странно моргнул:

— Этого я не говорил.

Тут ей в голову пришла другая мысль:

— Вы работаете на правительство?

— Нет, не работаю. А что?

Рэчел пожала плечиками. Если бы он был шпионом, то ни за что бы ей в этом не признался. Но и полиции он бы не опасался. Хотя, сказала она себе, может быть, и опасался бы, будь его задание совершенно секретным. Впрочем, решила она, никаким шпионом он, конечно, не был.

— Что же это тогда за мужчины такие? — спросила она. — Про кого вы говорите?

— Их имен я не знаю.

— Но это уж точно не Мика, который живет в моем доме. — У нее в горле перехватило. — Вы даже не знаете Мику!

Рон следил взглядом за ее губами. Девочка чуть склонила голову набок.

— Не Мика, — коротко сказал он и встал со стула. — Нэнси скоро приедет с твоей новой одеждой. И может быть, — он оглядел комнату, — ты позволишь ей приложить немного льда к…

— Сколько мне надо будет еще здесь оставаться?

Он поднял с пола куклу:

— Не знаю.

— Неделю?

Он поправил корону.

— Две недели?

— Больше двух недель.

— Но я же должна ехать в музыкальный лагерь!

Он бросил на нее удивленный взгляд, и это вселило в девочку тень надежды.

— За все уже заплачено!

— Мне очень жаль…

Из глаз Рэчел покатились слезы.

— Я сейчас же хочу пойти домой! И мне дела нет ни до каких мужчин.

— Нэнси скоро вернется.

Рон положил куклу на ящик с игрушками и вышел из комнаты. Таша выбежала вслед за ним.

Девочка зарылась личиком в одеяло, продолжая рыдать. Но это продолжалось недолго. Она уже устала плакать. Она сняла повязку и перемотала ногу, чтобы меньше жало. Потом постаралась вспомнить всех мужчин, с которыми встречалась. Их было очень много. Но из всех тех, кто заглядывал в магазин, жил по соседству, сидел в баре, по-настоящему плохим дядькой оказался только Эллиот.

Внезапно она вспомнила о работорговцах. Старший брат Лины, родившийся в Мавритании, как-то говорил, что африканские работорговцы крадут на улицах зазевавшихся темнокожих девушек и вывозят их из страны в оранжевых ящиках. Полиция, по его словам, ничего с этим не делает. Когда Рэчел рассказала про это маме, она только бросила в ответ:

— У брата Лины слишком разыгралось воображение.

А вдруг он говорил правду?

Чем больше Рэчел над этим размышляла, тем больше рассказ Лининого брата казался ей правдоподобным. Этим, например, можно объяснить, почему Рон не обращается в полицию… почему не назвал ей имена мужчин… И если он прямо ей об этом не сказал, то есть не назвал их работорговцами, так это он, должно быть, просто не хотел ее пугать. Боялся, наверное, что от страха она заплачет и он не будет знать, что с ней тогда делать. Похоже, он очень чувствительный человек… Сначала у окна чуть не расплакался, а потом, когда ногу ей перевязывал, весь дрожал.

Вспомнив о том, каким он выглядел удрученным, когда она ему сказала, что его посадят в тюрьму, девочка почувствовала себя немного виноватой.


Не прошло и пяти минут после пресс-конференции, как раздался телефонный звонок.

Силия с заместителем начальника полицейского участка пили кофе. Со стола, тускло сиявшего серебристым блеском, так и не удалось стереть до конца тонкий, как пудра, порошок для определения отпечатков пальцев, все деливший на черное и белое. Черное на светлых поверхностях, белое — на темных, но теперь, после того как порошок много раз то поднимался, то снова оседал, все было покрыто словно каким-то серым пеплом. Силия написала на столе большую букву «X». Ей надо было как-то взять себя в руки. К концу зачитанного ею заявления голос у нее стал напоминать каркающий шепот. Но она с достоинством выполнила свою миссию до конца. Заместитель начальника полиции даже взял ее под руку, хоть она вполне могла без этого обойтись.

Его звали Мартин Моррис. Он был статный мужчина, физиономия вытянутая и потасканная, в глазах, прикрытых тяжелыми веками, затаилась неизбывная тоска по личной жизни. Но голос у него был глубокий и бодрящий. Слушая его (он как раз говорил о том, что ряд каналов прервали передачи, чтобы передать ее выступление), Силия решила, что в глазах полицейского читалась не столько тоска, сколько вековая усталость. Он сказал ей, что страдает бессонницей… В голове у нее возник вопрос, как она сама выглядит, какое впечатление произвело ее выступление по телевизору. Если бы был хоть малюсенький шанс, что Рэчел ее видит… Ей хотелось дать понять дочери, что она делает все, что в ее силах. Ей просто плохо становилось при мысли о том, что вместо того, чтобы утешить Рэчел, ей приходилось думать совсем о другом — как меньше доставить ей поводов для беспокойства. При любом, даже небольшом расстройстве — если, скажем, чек возвращали, когда денег на счете не было, или машина не заводилась — уравновешенной и рассудительной всегда была Рэчел. А если она — Силия — начинала выходить из себя, на личике Рэчел возникало такое страдальческое выражение, что сердце разрывалось…

— За все каналы я поручиться не могу, — сказал Мартин Моррис. Он все еще говорил о пресс-конференции. — Но, скорее всего, вас уже показали по той программе Си-ти-ви, где круглосуточно передают новости.

— Значит, позвонить теперь могут в любой момент, — сделала вывод Силия.

По телефону Мики, тому, который она назвала по телевизору, раздался звонок. Тем не менее, когда в тот же момент зазвонил телефон на кухне, она вздрогнула, хоть он трезвонил там весь день.

Большая Линн сняла трубку.

— Квартира Фокс. Говорит констебль Шрайвер, — громко и серьезно сказала она. Последовала пауза. — Правильно. — И потом: — Слушаю вас. Кто говорит? — Снова пауза. — Это я вам обещаю.

Последовало непродолжительное молчание. Моррис откинулся на спинку стула. Стул скрипнул.

— Не могли бы вы мне сказать… — стала спрашивать Линн, но внезапно осеклась.

Моррис встал со стула, но не успел он дойти до двери, как в комнату вошла Большая Линн.

— Паблито, — сказала она Силии. — Это слово вам что-нибудь говорит?

— О господи! — вырвалось у Силии.

— Она жива, — проговорила Большая Линн. Перед глазами Силии все поплыло…

Когда сознание к ней вернулось, Моррис уже ушел. Большая Линн прикладывала ей ко лбу влажную губку.

— Это же надо, — сказала Большая Линн, — вы так выключились, будто свет отключили.

— Где она?

— Мы не знаем.

— Я думала, вы отслеживаете звонки. — Силия отодвинула ее руку с губкой. — Мне казалось, это делается автоматически.

— Да, вы правы, но звонок был сделан с телефона-автомата. У торгового центра на площади Джеррард. Угол с Пэйп. Звонила женщина. Она сказала, что у Рэчел все в порядке, за ней присматривают люди, которые хотят, чтобы она была в безопасности, они никогда ее не обидят. Девочка просила ее сказать маме слово «Паблито».

— О Господи, благодарю Тебя, Господи!

— Если молиться о чудесах, иногда они случаются.

— Это наше заветное слово. Вы знаете? Наше тайное слово!

— Я так и поняла.

— Когда там может быть полиция?

— Все патрульные машины, что в том районе, уже должны там быть.

— Но женщины там уже не будет.

— Послушайте, она же пошла в многолюдное место. Кто-нибудь мог заметить, что она держится как-то подозрительно. Меня бы очень удивило, если бы ее не зафиксировала ни одна камера наблюдения.

— Они ведь смогут найти там ее отпечатки пальцев? — Силия подумала, что женщина, похищающая детей, могла иметь криминальное прошлое.

— Конечно, если она их оставила. Могут даже ДНК ее найти. Скажем, капельки слюны на микрофоне телефонной трубки. Об этом знают немногие. Идите-ка сюда. Я хочу дать вам послушать ее сообщение. Вы можете встать? С вами все в порядке?

Они прошли на кухню.

— Сядьте здесь, — сказала Большая Линн, подвинув Силии стул.

Она набрала какой-то номер и передала ей трубку. Сначала раздались два гудка, потом зазвучали голоса.

— Квартира Фокс. Говорит констебль Шрайвер.

— Квартира, где живет Рэчел Фокс?

— Правильно.

— Хорошо. Повторять я вам ничего не буду, поэтому не перебивайте меня. Рэчел жива. С ней все в порядке.

В трубке раздался какой-то стук, как будто ее уронили.

— Алло? — Это сказала женщина.

— Слушаю вас. Кто говорит?

— Ничего не говорите, ладно? Лучше выслушайте меня. Прежде всего, мне нужно, чтобы вы мне пообещали, что об этом звонке ничего не будет известно средствам массовой информации.

— Это я вам обещаю.

— Хорошо. Тогда запомните одно слово — Паблито. Скажете его матери, и она поймет, что я не морочу вам голову. Паблито. Это Рэчел сказала мне, чтоб я его вам передала. Как я уже вам говорила, с ней все в порядке. Она с людьми, которые хотят только того, чтобы она была в безопасности. Они никогда ее не обидят, об этом можете не беспокоиться. Но если о звонке станет известно прессе или еще кому-нибудь, я вам ничего обещать не смогу. Это я серьезно говорю. Тогда может случиться что-нибудь плохое.

— Не могли бы вы мне сказать…

В трубке раздался длинный гудок.

Силия убрала трубку от уха. Но радость ее вскоре сменилась тревогой из-за угрозы, высказанной в конце разговора.

— Что она хочет сказать — может случиться что-нибудь плохое?

— Думаю, говоря о людях, она имеет в виду себя и своего мужа или приятеля. Не исключаю, что она позвонила без его ведома, и если он об этом узнает, у девочки могут возникнуть неприятности.

— А он узнает?

— Если и узнает, то не из полицейских источников.

— Но почему же она позвонила?

— Может быть, Рэчел ее уговорила. Или она чувствует себя виноватой.

— Значит, деньги их не интересуют.

— Деньги не интересуют ее.

— Зачем же тогда они ее похитили?

Большая Линн развела руками:

— Трудно сказать.

— Она говорила так, будто была напугана.

— Вам ее голос незнаком?

— Не могу вам сказать с уверенностью…

— Хотите прослушать запись еще раз?

— Да.

Она все прослушала сначала. Акцент у женщины был такой, будто она родилась на восточном побережье или на севере Онтарио. Силию резануло произношение женщиной слова «серьезно», как будто голос у нее сорвался чуть не до смеха.

— Что-нибудь заметили? — спросила Большая Линн.

— Я бы хотела послушать снова.

На этот раз ей показалось, что слово «серьезно» вполне соответствует общему нервному, даже паническому тону сообщения.

— Мне надо еще раз взглянуть на эти списки, — сказала Силия, имея в виду переданные в полицию списки посетителей мотеля и видеомагазина.

— Я попрошу переслать их по факсу, — сказала Большая Линн.

Силия поднялась и стала ходить по кухне. Где же она уже слышала этот резкий, нервный голос? Она перебрала в памяти всех соседей. Тем временем Большая Линн связалась по рации с полицейским в торговом центре, который сообщил ей, что все записи камер слежения уже изъяты, а на прилегающих улицах расставлены полицейские патрули. Силия попыталась представить женщину, которая крадучись идет по замусоренному проулку. Потом попробовала вообразить лицо Рэчел и убедиться в том, что дочери не очень страшно. Ничего не вышло, вот уже несколько часов у нее ничего не получалось. Ну да ладно, Рэчел жива, за ней присматривают люди, которые не собираются ее обижать. С чего бы женщина стала так говорить, если бы это не было правдой? Почему она так рисковала, когда звонила сюда?

— Криминалисты еще наверху? — спросила она.

— Нет. А что?

— Я бы хотела ненадолго прилечь.

В квартире у нее все было в порядке. Компьютер забрали, во многих местах остались следы порошка для снятия отпечатков пальцев, но остальное было нетронуто: разбросанные ноты, переполненная пепельница. Силия прошла в спальню Рэчел. На полу валялась куча грязной одежды, которую надо было стирать. Она встала на колени, взяла белое трикотажное платьице и поднесла к лицу. Если бы ей устроили проверку и среди сотен куч грязной одежды сказали по запаху найти вещи Рэчел — она бы справилась, и девочка нашлась бы. Даже если б миллион таких куч навалили — неважно, она все равно нашла бы среди них вещи дочери.

— Ты жива, — произнесла она, потом повалилась вперед и стала конвульсивно всхлипывать, освобождаясь от охватывавшего ее страшного напряжения. Придя в себя, она сказала: — Я знала, что с тобой все в порядке. Я это знала.

Она перевернулась на спину и постепенно стала успокаиваться. Ей было ясно, что это спокойствие временно и нестойко, может быть, даже неестественно, но в тот момент ей этого было вполне достаточно.

Силия заснула.


Глава девятнадцатая

Рон сказал, что будет спать в мастерской и через каждые несколько часов вставать слушать, что творится внизу за дверью, но Нэнси отнеслась к его заявлению скептически. Она ему возразила, заметив, что Рэчел будет слышно, как он ходит по лестнице, и это будет ее пугать.

— А если у нее заболит нога? — спросил он.

— С ногой у нее все в порядке, — настаивала Нэнси. — Пусть это тебя не беспокоит. Не надо тебе к ней спускаться.

Когда она вышла из ванной, почистив зубы, он уже лежал в постели. Ей было приятно видеть, что он еще не снял трусы. Еще раньше она почувствовала, что он пользовался одеколоном, а делал он это только тогда, когда ему хотелось заниматься любовью. Она немного удивилась и даже слегка расстроилась от того, что ему захотелось этого именно теперь. Но не снятые трусы свидетельствовали об обратном — значит, его намерения изменились. На ней были трусики и маечка. Сейчас она не могла даже представить, что желание близости с Роном когда-нибудь к ней вернется.

Нэнси натянула до пояса свою половину простыни, но тут же ее скинула. Несмотря на открытое окно, вращающийся вентилятор и недавно прошедший дождь, в комнате было нестерпимо душно. Никто из них не решался включить центральную систему кондиционирования, потому что тогда в подвальной комнате могло стать слишком холодно.

— Я забыл впустить Ташу, — вдруг сказал Рон и стал слезать с кровати.

— Она у Рэчел, — напомнила ему Нэнси.

Он снова лег и через какое-то время произнес:

— Все-таки, мне кажется, ей больше хочется пианино.

— Я ей говорила про синтезатор, — ответила она. — А разве пианино туда войдет?

— Я смогу там его поставить, это же не концертный рояль. Вся проблема в том, чтобы снести его по лестнице. Сам я его не допру.

Даже если у нее было бы все в порядке с ногами, Нэнси очень сомневалась, что смогла бы ему в этом помочь.

— Ну, тогда все в порядке, — бросила она.

Ей пришла в голову мысль, что Рэчел — по крайней мере теперь — тоже прихрамывает. О том, что случилось, ей рассказали оба — и Рэчел, и Рон, и тем не менее она никак не могла избавиться от неловкого чувства вины за то, что произошло.

— Нам повезло, что, свалившись с этого стула, она не разбилась насмерть, — сказала Нэнси. — Бедняжка, она же только хотела выглянуть в окно.

— Она хотела разбить стекло.

— Ты не можешь ее за это винить.

— Я ее и не виню.

— В этой комнате все фальшивое, — продолжала Нэнси. — Окна есть, но они закрашены, даже на настоящие не похожи. Большой дорогой телевизор, но по нему можно смотреть только записи. Не понимаю, почему ты не хочешь подключить его к тарелке, а потом заблокировать каналы, по которым передают новости.

Рон хранил молчание.

— Можно ведь и так сделать, чтобы громкость была небольшая, правда? Чтобы она не могла врубать ее на всю мощь.

— Да, можно.

— Так за чем же дело стало?

— Я просто не думал об этом.

— Господи, Рон!

— Завтра все сделаю.

— Прямо с утра.

Он погладил ее по коленке:

— Прямо с утра.

Комнату наполнял алый свет от неоновой вывески расположенной рядом мастерской водопроводчика. Нэнси пыталась вспомнить, не забыла ли она выключить свет у себя в квартире. Попутно она вспомнила о подарке, который засунула под кровать, и сказала:

— Сегодня у тебя день рождения.

— Да, — ответил он. — Я думал сейчас о том, сколько времени прошло с кончины мамы. Двадцать шесть лет.

Нэнси подняла руку, будто отгоняя от себя его слова. Смерть матери в день его рождения всегда казалась ей дурным предзнаменованием. Кроме того, при любом упоминании о ней она вспоминала о конверте, который нашла около года назад. Она искала тогда шампуры для шиш-кебаба и в дальней части шкафа под пачкой старых рецептов обнаружила незапечатанный конверт из плотной бумаги, на котором было написано: «МАМА». Внутри не было ничего, кроме шести листков бумаги, покрытых какими-то каракулями. У этих каракулей были названия: «коммандер», еще какие-то, которые она не запомнила. Ни одно из них не имело ни смысла, ни какого бы то ни было, по ее мнению, отношения к матери. Интересно, было ли это как-то вообще связано с его матерью? Она никогда об этом не спрашивала. Во-первых, ей не хотелось, чтобы он знал, что она заглядывала в конверт, а во-вторых, у нее было такое чувство, что ответы могли оказаться слишком жуткими или очень печальными. В определенном смысле его детство, о котором он почти ничего не рассказывал, было еще хуже, чем ее. Она, по крайней мере, никогда не была одинока.

— Я купила тебе подарок, — сказала она ему, — но решила его сюда не приносить.

— Лучший твой подарок — это то, как ты сегодня держалась. Без тебя, Нэнси, мне бы этого никогда не сделать.

Ты сделал это без меня, подумала она, удержавшись от того, чтобы сказать ему, что она сделала без него — позвонила по телефону. Его бы от этого, наверное, удар хватил. А что бы он тогда предпринял? Собрал бы шмотки и увез Рэчел еще куда-нибудь? Лучше его без нужды не заводить, сказала она себе. По радио про это ничего не говорили, а если б репортеры что-нибудь пронюхали о звонке, сейчас бы эту новость уже мусолили на все лады.

— Ничего, Нэнси, не бери в голову, прорвемся, — сказал Рон.

Она отвернулась лицом к стене:

— Только вниз тебе не надо спускаться.

Нэнси озадачилась вопросом: любит ли она его или уже нет? Она представила, что он в тюрьме и другие заключенные бьют его по голове, обзывают жирным козлом, и это ее кольнуло. Нет, все-таки она его любит, по крайней мере любила тогда, когда поднялась из подвала и сказала:

— Ты должен купить Рэчел синтезатор.

А он ответил:

— Хорошо. — И ни вопросов не было, ни пререканий.

Она вспомнила, что он лишь хотел оградить Рэчел от дурного обращения, и какое-то время ей было стыдно за звонок, который она сделала за его спиной.

Странно, что у нее все время из головы выскакивает хозяин их дома. Непонятное у него имя какое-то — Мика… так собачку маленькую можно назвать. Надо же, с какой страстью Рэчел бросилась его защищать! Встала бы она сама с такой же самоотверженностью на защиту своего отца? Нет, так бы она себя, конечно, не вела (в их доме детям не полагалось терять самообладания), но она отлично помнила, как ей было неприятно, когда дядя Барри обозвал отца подонком… Ей уже почти стукнуло пятнадцать, когда до нее дошло, что отец выбрал ее не потому, что любил сильнее других, а потому, что она была слишком боязлива и беззащитна.

Рон тихонько похрапывал. Она не была уверена в том, что он уже заснул, но надеялась, что Рэчел спит крепко.

Нэнси предложила девочке посидеть с ней перед сном, но та сказала, что ей этого не нужно.

— Со мной останется Таша, — ответила она, и Нэнси сочла это хорошим знаком, порадовавшись тому, что у девочки с собакой сложились такие теплые отношения.

— Смотри, — сказала она, — у нее есть такая манера залезать под простыни. — И уже подойдя к двери, с застенчивой улыбкой добавила: — Хороших тебе сновидений.

Рэчел прижала Ташу к себе. Не поднимая глаз, она тихо проговорила:

— Не думаю, что сновидения будут у меня хорошими.

От этих слов Нэнси даже слегка всплакнула, поднимаясь по лестнице. Слезы ее были вызваны не столько печалью, прозвучавшей в голосе девочки, сколько тем волнением, которое она испытала лишь несколько часов назад, и… дружеским жестом Рэчел, которая держала ее руку в своей, когда она рассказывала о звонке ее маме. Девочке хотелось, чтобы она повторила весь разговор слово в слово, поэтому Нэнси напряженно пыталась вспомнить все: имя полицейской (почему-то она назвала ее «констебль Макайвор», хоть имя у нее было совсем другое), как она сказала ей: «С Рэчел все в порядке» и все остальное.

— А констебль Макайвор вам поверила? — спросила Рэчел.

— Конечно, поверила! Я же сказала ей твое словечко заветное — Паблито. Я сказала ей: «Вы передайте это ее маме, и она сразу поймет, что я не морочу вам голову».

— Да! — вскрикнула Рэчел и тут же прикрыла рот руками.

— Ничего страшного, — бросила ей Нэнси. — Оттуда он не услышит, о чем мы здесь говорим. — Они ушли в ванную под тем предлогом, что Рэчел надо было примерить новую одежду перед зеркалом.

Нэнси принесла с собой лоток со льдом, попросила Рэчел сесть на унитаз, а сама устроилась на полу и разбинтовала ей ногу. На ноге, кроме синяка, образовалась небольшая припухлость — к ней-то она и собиралась приложить лед.

— Придется тебе немного потерпеть, — сказала она.

Но Рэчел, поглощенная мыслями о том облегчении, которое почувствовали мама и Мика, казалось, не обращала на лед никакого внимания. Наверное, они пьют вино из одной из тех бутылок, которые Мика отложил для особых случаев. Наверное, они наконец смогли впервые со вчерашнего вечера нормально поесть. Интересно, что у них на ужин? — подумала она и решила: спагетти.

— Мы едим это в субботу на ужин, — сказала она. — Мы с Микой, если я не еду в мотель. Могу поспорить, что сегодня мама не пошла на работу. Сегодня она точно осталась дома.

— Спагетти с мясными фрикадельками? — спросила Нэнси.

— Я вегетарианка. Я вам уже об этом говорила. — Она дернула ножкой. — Хватит, — сказала она, имея в виду лед.

— Получается, что вы все вегетарианцы.

— Мама почти вегетарианка. Она ест рыбу. А я нет. Но я не совсем вегетарианка, потому что ем сыр и яйца. Животным от этого вреда никакого нет. — Девочка снова говорила вполне непринужденно. — Мика ест телятину, и это меня, конечно, беспокоит, но он мне объяснил, что есть много мяса — часть его культуры. Он приехал из Финляндии.

— Неужели из Финляндии?

Нэнси повернула ей ножку, чтобы лучше рассмотреть царапины.

— Она жива, она жива, — проговорила Рэчел нараспев.

— Кто?

— Я. Это мама моя так сейчас говорит: «Она жива, она жива».

Такое настроение продержалось у нее еще пару часов. Рэчел примеряла одежду и кроссовки, по крайней мере одну из них — на здоровую ногу. Кроссовка была ей немножко великовата, но ее это не беспокоило. Розовые джинсы оказались последним писком моды. Она спросила, можно ли ей будет их оставить, когда она отсюда уйдет.

— Они твои, — ответила ей Нэнси. Чтобы избежать продолжения разговора об уходе, она взглянула на часы и воскликнула: — Эй, нам уже пора ужинать, — хотя было еще только десять минут шестого.

Наверху она без всякой радости сказала, что обновки Рэчел понравились и нога у нее больше не болит. Ее слегка раздражало, что Рон сидит себе за прилавком, разбирается с каким-то моторчиком и спокойно слушает по радио музыку, а из-за его затеи жизнь людей превращается в ад.

— С сегодняшнего дня, — объявила она ему, — становлюсь вегетарианкой. Я больше никогда не притронусь к мясу. И никогда не буду его покупать. Сам теперь себе можешь покупать мясо.

— Мне мясо не нужно, — ответил он. — Я сейчас на диете.

— И еще: я теперь буду есть в подвале. С ней вместе.

— Хорошая мысль. — Он предложил отнести туда журнальный столик.

— Я сама могу его туда отнести, — огрызнулась Нэнси.

— Стол в котельной, — проговорил Рон, не обращая внимания на ее тон.

Она начала выходить из себя:

— Ты так себя ведешь, будто у нас все в порядке! А у нас черт знает что творится! — Потом она набросилась на него за то, что он торчал под дверью, пока она сидела с Рэчел. — Ты себя держишь как вооруженный охранник. Как будто выстрелить в нее собираешься, если она решит убежать. Почему ты не хочешь дать мне второй ключ?

— Ты по рассеянности можешь его где-нибудь забыть.

В этом он был прав, она такая.

— Я могла бы носить его на цепочке на шее, — сказала Нэнси, теребя цепочку из золота восемнадцати карат, которую он подарил ей на Рождество.

— Хорошо. Но только смотри не забудь где-нибудь!

— Не считай меня полной идиоткой!

Она пошла за журнальным столиком.

Как только Нэнси сказала Рэчел, что Рона за дверью нет, девочка снова попросила рассказать о звонке.

— К телефону подошла полицейская… — подстегнула она Нэнси.

— После двух гудков, — сказала та, раздвигая ножки журнального столика. Как и раньше, она не стала говорить про предупреждение, чтобы ничего не сообщать репортерам, вместо этого в конце рассказа она добавила: — Я сказала: «Рэчел просит передать маме, что очень ее любит».

— А я думала, вы уже трубку повесили! — всплеснула руками Рэчел.

— Нет, сначала я сказала эту фразу, — ответила Нэнси, пожалев, что не произнесла ее.

За ужином девочка была разговорчивой, хотя оставалась немного на взводе. Она рассказывала о мальчике по имени Леонард, который отводил ее в школу, а потом приводил домой. Он брал уроки игры на пианино у ее мамы. А еще она сказала, что тоже учится играть на пианино и каждый вечер после ужина упражняется на инструменте.

— Нам надо будет принести сюда пианино, — сказала Нэнси, поддавшись настроению Рэчел. — Или, может быть, синтезатор. Что сюда войдет.

— Синтезаторы дорого стоят.

— Слушай, Рону хочется, чтобы ты здесь чувствовала себя как дома.

Не надо было ей этого говорить… Рэчел сразу замкнулась, ушла в себя и отказалась от предложения вместе посмотреть какой-нибудь фильм. Пытаясь ее заинтересовать, Нэнси прочитала названия фильмов, но в конце концов девочка сказала:

— Если бы я и стала сейчас что-то смотреть, то только телевизор. Но он не работает.

— Тебя это беспокоит? Что телевизор не работает?

— Меня беспокоит, что я здесь нахожусь. — Она нахмурилась и стала теребить повязку. — Вы знаете тех мужчин, которые хотят меня обидеть?

— По именам я их не знаю… — Кроме Мики, она могла представить только тех мужчин, которые пьют в мотеле, но у нее было такое чувство, что к Рэчел они не имеют никакого отношения.

— Это работорговцы? — спросила Рэчел.

— Работорговцы?

— Брат моей подруги приехал из Африки. Он рассказывал, что работорговцы, которые там живут, приезжают сюда, крадут здесь девочек со смуглой кожей и переправляют их обратно в Африку.

— Ну да… — растерянно сказала Нэнси. Она не знала, надо ли продолжать разговор на эту тему. Но может быть, это поможет ей выйти из неловкого положения?

— Вот я и подумала, что это работорговцы, — завершила свою мысль девочка.

— Ну да, может быть, это они…

Рэчел подняла на нее глаза:

— В самом деле?

— Вообще-то Рон мне об этом ничего не говорил… — Она нервно перебирала стопку компакт-дисков, лежавших у нее на коленях.

— Он, наверное, не хочет вас расстраивать.

— Да, может быть.

— А что они со мной сделают, если поймают?

Нэнси вздохнула. Ей хотелось утешить этого ребенка, а не запугивать его. Но если бы она ей сказала: «Ничего они тебе не сделают и уберутся восвояси», ей пришлось бы придумать другую историю про банду плохих парней.

— Подожди немного… — произнесла она после недолгих раздумий.

— Интересно, сколько мне еще ждать?

— Ну, еще немного.

— Рон сказал, больше двух недель.

— Так и сказал?

— Думаю, недели три. Они, наверное, три недели ждут. — Рэчел кивнула, как будто хотела сама себя убедить в этом. Тема на этом была исчерпана. — Мне надо принять ванну, — сказала девочка, поднимаясь.

— Я все тебе там приготовлю. — Нэнси вздохнула с облегчением.

— А голову вы мне поможете помыть?

— Конечно, с удовольствием!

Позже она рассказала Рону о том, что Рэчел купалась в ванне, а про то, как мыла ей голову, ничего говорить не стала. Ей даже вспоминать было тяжело, как она держала головку девочки под краном. Рэчел сидела в ванне голенькая, крепко зажмурив глазенки. Трудно представить более доверчивое и беззащитное существо. Но ей, Нэнси, она не принадлежала. Ее там в принципе не должно было быть. Если и были какие-то слова, чтобы выразить переполнявшие ее чувства, Нэнси их не знала.

Да и вообще, его это никак не касалось.


Рон ждал, пока Нэнси заснет. Он лежал спокойно, не двигаясь, хоть сердце его колотилось, а за ушами и по груди стекали капельки пота, щекотавшие кожу. Может быть, ему полегчало бы, если бы перед сном они занимались любовью, но она дала ему понять, что ей ничего не хочется, и он не стал к ней приставать. Уже не в первый раз ему было странно при мысли о том, что все эти годы он оставался с Нэнси отчасти потому, что она не могла иметь детей, но с самого начала их отношений его привлекал в ней именно ее материнский инстинкт.

В нынешней ее ипостаси Нэнси трудно было узнать. Выражение ее маленького лица, на котором обычно читалось стремление во всем забежать вперед, теперь было целеустремленным и решительным. Причем эта решительность далеко не всегда имела основания. Сначала она признала необходимость освобождения Рэчел от этого ублюдка Мики, но пять минут спустя огорошила его странным заявлением:

— Не надо было тебе ее забирать.

Рон старался быть терпеливым. Он понимал, как трудно ей смириться с тем, что всего лишь за день до этого Рэчел пережила такой же кошмар, какой с трудом довелось пережить и ей, когда она была примерно в том же возрасте.

Кроме того, Нэнси почему-то с симпатией относилась к матери Рэчел. Она с ней, к сожалению, где-то столкнулась и нашла, что та и вправду очень милая.

— Кто может любить ребенка сильнее матери? — спросила она его.

Я, подумал он, я бы смог. Но говорить об этом, естественно, не стал. Как бы она, интересно, отреагировала, если бы он сказал ей: «Эта девочка — любовь всей моей жизни»? Что было бы, если б Нэнси вернулась сегодня пораньше и застала его всхлипывающим над прилавком? Она бы, наверное, до смерти перепугалась. Ее не смогло бы удовлетворить ни одно объяснение — кроме того, что у него стали сдавать нервы.

Но это не нервы стали у него сдавать, он начал терять самообладание, эмоциональное равновесие. Мысль о Рэчел, сидевшей в подвале, вызывала у него сильнейшие душевные муки. Ему бы, наверное, лучше спуститься вниз, увидеть там это испуганное существо, потому что единственное его желание сводилось к Тому, чтобы девочка чувствовала себя в безопасности. Он ничтоже сумняшеся убил бы Мику, если бы Рэчел была ему за это благодарна.

Тут Рон сообразил, что эта эпопея длится всего двадцать шесть часов. Через несколько дней напряжение спадет, все они расслабятся, и Рэчел сможет гораздо лучше понять, какой была та жизнь, которой она жила раньше. Сейчас он был ее врагом. Она его сейчас ненавидела. При мысли об этом глаза его наполнились слезами, у него снова чуть не случился нервный срыв. Но тут он вспомнил, как держал в руках ее ножку, и от этого ему немного полегчало. Только вниз все равно надо было спуститься.

— Нэнси, — шепотом позвал он.

Молчание.

— Ты спишь?

Рон встал и вышел из комнаты. В кухне дышать было спокойнее. Несмотря на слова Нэнси, он очень сомневался в том, что Рэчел что-то слышит через звукоизолирующую прокладку из стеклоткани толщиной в три с половиной дюйма. А если и слышит, тихий скрип половиц — не тот звук, который может разбудить спящего ребенка.

Он на ощупь прошел в мастерскую и включил свет. Полотенце лежало под прилавком. Он взял его, вытер лицо и грудь. Внизу было гораздо прохладнее. Он бросил взгляд в сторону двери в подвал. Не замерзнет она там? Надо бы проверить…

Он взял ключ, прошел несколько шагов, потом остановился, пораженный легкостью, с какой ему почти удалось себя уговорить спуститься к ней.

И все же… А что, если с ней что-то случилось? Ведь она, кажется, стонет во сне…

Рон открыл дверь и вышел на площадку, а потом и сам не понял, как спустился с лестницы. Вспомнив о Таше, он решил, что ему повезло: если бы он ее разбудил, та своим лаем всех бы здесь подняла.

Он приложил ухо к двери. Ничего не слышно. Все в порядке, решил он, испытав разочарование, ведь заходить в комнату теперь не было нужды.

Рон сел на нижнюю ступеньку. Она здесь, рядом, меньше чем в десяти футах от него. На ней розовая ночная рубашка, которую купила Нэнси…

Он встал. Снова сел. Принялся раскачиваться из стороны в сторону, как будто только эти движения могли определить, оставаться ему здесь или войти. И тем не менее, даже смирившись с ощущением сознательного отказа от ответственности, он знал, что сможет себя побороть, и когда это произойдет, когда он перестанет раскачиваться, он будто пройдет сквозь огонь. Вот почему мне надо быть здесь, сказал он себе. Чтобы проверить свою любовь.

— Эй!

Рон резко обернулся. Наверху стояла Нэнси и отчаянно жестикулировала, требуя подняться. Он встал на ноги. Ощущение радости испарилось. Почему он раньше не отправил Нэнси домой? Теперь и вспомнить было трудно. Он забыл уже и ту причину, по которой так настойчиво приглашал ее сюда переехать.

Он зашел в мастерскую и затворил за собой дверь. На Нэнси он даже не смотрел, и когда получил первый удар по ребрам, ему показалось, что в него стреляли — снайпер какой-то через окно. Одной рукой он схватился за прилавок, а другую вытянул, пытаясь защититься против теперь вполне очевидных ее ударов — жестких, резких, бивших по телу, как камни влет.

— Эй! — сказал он. — Эй! — Рон старался говорить тихо.

В конце концов он схватил ее за руки. Какое-то время они пристально смотрели друг другу в глаза. Ее взгляд был полон гнева.

— Ты же обещал не спускаться вниз! — прошипела она.

— Ничего я тебе не обещал.

Ее напряжение спало, он отпустил ее запястья. Он подумал, что Нэнси теряет сознание, но она только припала на одну ногу.

— Я беспокоился о девочке, — сказал он. — Мы с ней вообще еще вместе не были, а вы вдвоем там часами сидите. А я? Кругом-бегом минут десять?

— Ну и что с того?

— Я хотел… посмотреть, как она там.

На него вдруг накатила такая волна усталости, что пришлось сесть на табуретку.

— Это из-за тебя она описалась, — сказала Нэнси. — Она от тебя пыталась там укрыться.

У нее так грозно сжались кулаки, что он напрягся, приготовившись к новым побоям. Где, интересно, она научилась так сильно бить?

— Неужели ты понять этого не можешь? — спросила она.

— Нет, — признался он.

— Потому что ты никогда ничего и никого не боялся. Никого, кто бы шел к тебе…

Ее голос сорвался, и неожиданно Рону стало ее жалко.

— Нэнси, — проговорил он, — ты же знаешь, я никогда ее не обижу.

— Но она об этом не знает.

— О господи…

Он вышел из-за прилавка и обнял ее. Нэнси прижалась головой к его груди.

В кровати он ее обнимал, пока она не уснула, потом повернулся на другой бок и бросил взгляд на фотографию, стоявшую на тумбочке. Света было достаточно, чтобы разглядеть рамку и трещину в стекле. Представить образ на снимке ему было не сложно — ведь сегодня прошло двадцать шесть лет со дня маминой смерти. Слегка напористая манера держаться, упрямый подбородок, костлявые колени… Уже очень давно девочка на фотографии стала для него совсем не той, кем была на самом деле.


Глава двадцатая

Школа Дженни была в Берлингтоне, на той же улице, где работала ее мать. Поскольку головная контора «Алкана» располагалась по дороге в Берлингтон, отец по утрам отвозил их туда, для чего ему надо было выезжать на работу на час раньше, и, конечно, Рона, как бывало раньше, он уже к школе подкинуть не успевал. Но Рону это было до лампочки. Во-первых, он уже привык оставаться дома один. А во-вторых, его так и подмывало разобрать пылесос госпожи Лосон. И вот утром в понедельник, как только он услышал, что дверца машины хлопнула, он выкатил пылесос из кладовки в спальне и включил.

Всасывание было слабоватым, потому что — как ему уже было известно — выхлоп у этих старых моделей «гувер констеллейшн» был направлен в пол и создавал воздушную подушку. Он прочистил заборную трубу и натянул ремень вентилятора. Агрегат стал работать лучше. Госпоже Лосон он решил ничего не говорить. Ему меньше всего хотелось, чтобы она думала, что он починил пылесос для нее, желая удивить.

В тот вечер она разогрела замороженное куриное жаркое, пачку которого бросила в холодильник днем раньше. Рон вспомнил о том, как помер ее муж, и тщательно пережевывал каждый кусочек. Он заметил, что Дженни поступала точно так же. После ужина папа спросил, не хочет ли кто-нибудь поиграть в кункен, но госпожа Лосон сказала, что Дженни надо делать уроки, и когда ее дочь встала из-за стола, Рон почувствовал себя неловко. Доверительные отношения с отцом, так бесцеремонно нарушенные вторжением в их дом этой женщины, теперь стали казаться ему лишь игрой, которую он так глупо воспринимал всерьез.

— У меня тоже большое домашнее задание, — сказал он.

Проходя мимо, он бросил взгляд в комнату Дженни и госпожи Лосон. Дженни очень прямо сидела за письменным столом спиной к двери. Он прошел в свою спальню, лег на постель и стал думать о девочке. Интересно, правду ли она написала в этом своем рассказе о дне переезда… была ли она действительно счастлива от того, что они сюда переселились? Скучает ли она по отцу? По лошади?

Он скатился на пол и вытащил из-под кровати чемодан, в котором лежали старые игрушки. Под грудой танков, грузовичков и солдатиков он нашел своего шетлендского пони, обгоревшего с одного бока, — когда-то ему было очень интересно узнать, как горит пластмасса. Он бросил пони обратно в чемодан, порылся там еще немного и вынул черного скакуна по кличке Миднайт.

Внизу взрослые смотрели телевизор. Оттуда, как ему показалось, доносились какие-то не то стоны, не то причитания. Однако, прислушавшись, он понял, что звуки раздаются в комнате Дженни. Тогда он прополз по полу до противоположной стены и приложил к ней ухо.

— Пора спать, — уловил он слова Дженни, — спи давай, засыпать надо. — Потом снова пошли такие звуки, будто кто-то что-то канючил. — Ну, ладно, — сказала девочка, — так и быть, подогрею твою бутылочку.

Рон встал и вышел в коридор. Молчание. Он подошел к ее двери.

Дженни сидела перед кукольным домом. Не оборачиваясь, она спросила:

— Хочешь поиграть?

Он переступил порог.

— Ты можешь быть отцом, — предложила она.

— У твоего дома крыша из настоящих кедровых дощечек, — произнес он, подойдя поближе. Он уже раньше обратил на это внимание.

— Знаю. — Дженни приподнялась и встала на коленки. — Здесь все настоящее. И камин сложен из настоящих кирпичей. Они специально для этого такие маленькие кирпичики делают. А если сделать вот так… — Девочка нажала кнопочку на камине. — Смотри! Огонь!

Огонь, конечно, был ненастоящий, но все-таки… Рон поставил скакуна на пол и заглянул внутрь. Никакой проводки видно не было.

— Ну, ладно, — сказала Дженни очень серьезно, — теперь смотри сюда. — Она щелкнула выключателем на плите, и конфорки озарились алым цветом. — А в холодильнике полно еды. — Она открыла дверцу. — Здесь есть кетчуп, молоко, сок, кусок мяса — в общем, все, что едят люди.

Протянув руку в столовую — при этом она слегка задела Рона, — Дженни включила люстру.

— Видишь, все работает, — бросила она.

Потом она коснулась кресла-качалки, в котором сидела кукла-старушка. Кресло так нагнулось, что кукла чуть из него не выпала.

Дженни что-то взяла и вложила ему в руку. Это оказалась крохотная обезьянка, девочка вытащила ее из кучи миниатюрных мягких игрушек, наваленных на игрушечную кровать.

— Моя мама говорила, что твоя мама собирала плюшевых обезьянок, — сообщила она.

Обезьянка оказалась точной копией любимой маминой игрушки, вплоть до оранжевых пальчиков и красной курточки с шапочкой.

— Твоя мама была вертопрахом, — вдруг выпалила девочка.

— Нет, не была, — злобно ответил он. Где, интересно, она могла услышать такое странное слово?

Дженни выглядела озадаченной.

— А что значит вертопрах? — спросила она.

— Мне нужно доделать уроки, — пробормотал Рон, положил шимпанзе на место и встал, но Дженни вдруг воскликнула:

— Эй! — И взяла в руки его скакуна. — Я его даже не заметила! Как его зовут?

— Миднайт.

— А мне кажется, его надо было бы назвать Мисти. — Она взяла из домика куклу-мужчину и бросила ее Рону. — Посади его на Мисти. Он будет приходящим отцом.

Рон не посмел ей отказать. Раздвинув кукле ноги, он посадил «приходящего отца» в седло. Колени у куклы не сгибались, поэтому ему пришлось наклонить ее вперед так, чтобы руки прижимались к шее коня — в позе жокея. Дженни вынула из кухни домика куклу-женщину.

— Ой, Фил, — с неестественной наигранностью сказала она, — ты же обещал скосить траву на лужайке.

Рон ждал. Этот мужчина на коне выглядел маленьким и жалким, хотя на кукольном лице застыла счастливая улыбка. У него были волнистые каштановые волосы, одет он был в синие джинсы и рубашку в синюю и зеленую клетку.

— Он должен ответить, — теперь уже своим голосом сказала Дженни.

— Я скачу на коне, — пробурчал Рон.

— Хорошо, дорогой. Скорее возвращайся.

Рон переставил коня в дальний конец ковра.

— Ладно, — сказала Дженни. — Там его и оставь. Теперь ты будешь постоянным отцом.

Она сунула ему блондинистого мужчину в купальном халате цвета морской волны с зажатой в зубах трубкой. На губах «постоянного отца» играла сонная улыбка, веки слегка опухли, будто со сна.

— А другой не сойдет? — спросил Рон. Ему не нравилось, как кукла улыбается.

— Не глупи. — Дженни указала в сторону спальни. — Ладно, клади его на кровать. Включи эту лампочку.

Рон сделал, что она сказала. Дженни выключила свет на первом этаже и прыжками подвела свою куклу к лестнице. У двери она остановила ее и произнесла неестественным голосом:

— Сколько раз я тебе говорила не курить в постели?

Рон попытался вынуть кукле трубку изо рта.

— Она не вынимается, — резко бросила Дженни, потом положила свою куклу в кровать. — Ох, дорогой, — томно простонала она и прижала ее к кукле Рона. — Держи его там! — потребовала она, потому что Рон попытался убрать руку из домика. — Ты вот так должен его держать, — сказала девочка. — Они занимаются сексом!

Рон сел на корточки. Впервые с того момента, как он вошел в комнату, ему стало немного неловко из-за близости к Дженни.

— Давай шевелись! — чуть повысила голос она. Лицо ее стало заливаться краской.

Когда он снова сунул в домик руку и взялся за куклу-мужчину, во рту у него пересохло. Но делать ничего не пришлось — Дженни сама дергала куклу вверх и вниз и при этом постанывала.

— Эй, дружок!

Это снизу позвал его отец. Рон вскочил и выбежал в коридор.

— Что? — В руке он все еще держал кукольного мужчину.

— Началась твоя передача о диких животных!

— Я делаю уроки!

— Это я тебе так сказал, чтоб ты знал!

Рон вернулся в комнату и бросил куклу на ковер. На лице Дженни не было и тени того панического волнения, от которого, как ему казалось, его собственную физиономию перекосило. Девочка выглядела лишь слегка раздраженной, когда перенесла женщину из кровати в детскую.

— Пока, — сказал он.

Дженни ему не ответила.

За завтраком она, как всегда, молчала — гордая и неприступная. Его очень удивило, что она вела себя так, будто ничего не случилось; он даже стал больше уважать ее за это. Когда все ушли, он зашел к ней в комнату. Кукольные мужчины валялись там, где он их оставил: один так и сидел на коне, второй лежал рядом на полу. Кукла-женщина стояла рядом с холодильником, изящная головка была повернута назад. Он взял ее в одну руку, а в другую — «постоянного отца» и потер их друг о друга. Ничего не случилось. Тогда он повернул кукле-женщине голову и снова сделал то же самое, на этот раз приговаривая:

— Они занимаются сексом.

При этом он снова почувствовал некоторое волнение, но, сравнив его с чувством, которое испытал вчера вечером, даже расстроился. Чтобы снова ощутить его, решил он, нужна Дженни. Без нее куклы оставались лишь куклами.

В тот вечер он остался в своей комнате и начал собирать там новую модель самолета. Дженни бубнила что-то у себя, но он подавил в себе искушение пойти посмотреть, что она там делает. Он решил, что у Дженни хватит мозгов никому не рассказывать о «занятии сексом», хоть его это особенно не волновало. Больше всего он боялся, что папа узнает о его игре в куклы. Если Дженни не выдержит ожидания и сама придет к нему, он скажет, что занят.

— Ты что, не видишь, что я занят? — тихонько говорил он себе с разными интонациями, будто выбирая, какая из них более уместна.

Но она не пришла. Почему? Злилась на него? А может быть, она вообще о нем не думала?


Шли дни, потом недели, а Дженни вполне довольствовалась собственным обществом. Он уже стал подумывать, что слишком сильно ее достал. Или вообще ей не нравится. И с отцом его она почти не разговаривала, разве что тогда, когда ей хотелось почитать новый рассказ. (После «Дня переезда» она успела написать «Знаешь что? Я немножко китаянка», «Как подружиться» и «Трагическая смерть Белой Звезды», о скаковой лошади, которая сломала ногу и ее должны были усыпить.) Большую часть времени девочка проводила у себя в комнате или сидела с госпожой Лосон за кухонным столом и занималась там по карточкам с вопросами и ответами для запоминания пройденного материала. Каждую субботу после обеда они с матерью ходили в гости к знакомым в Берлингтон. А воскресными вечерами ложились вместе на диван и смотрели по телевизору диснеевские фильмы. От того, как они лежали, тесно прижавшись друг к другу, сплетая руки и ноги, Рону становилось не по себе. Если отец его тоже находил такое поведение странным, он держал свое мнение при себе.

В конце концов Дженни стала той девочкой, которая приходила к нему в сновидениях, которая оказывалась в опасности, но не знала об этом; он кричал ей что-то, хотел предупредить, но она не слышала его. Такие сны он видел уже не первый год, но до сих пор лица девочек во сне нельзя было толком разглядеть.

Как-то ночью именно от такого сна он проснулся — рядом стояла она.

— Что? — спросил Рон, испугавшись.

— Шшшш. — На ней была длинная белая ночная рубашка, казалось, что складки тонкой материи движутся в горизонтальных полосах света, струящегося сквозь щели жалюзи. — Они занимаются сексом, — прошептала девочка.

— Кто? — Он подумал, что она говорит о куклах.

— Моя мама с твоим папой.

— О чем ты таком говоришь?

— Пойдем! Сам услышишь!

Все еще не соображая, он встал с постели и пошел за ней в коридор, потом остановился, услышав какие-то птичьи вскрики, доносившиеся из папиной комнаты. Дженни, стоявшая совсем рядом с дверью, закрыла рот руками.

Крики становились громче. Потом раздался глухой мужской стон, после которого все стихло. Дженни быстро подошла к нему и потянула за рукав. Он отдернул руку.

В голове мелькнула утешительная мысль, что это не его отец, — мелькнула и тут же угасла. Он вернулся к себе в комнату, закрыл дверь и сел на краешек кровати.

Дженни — он и не заметил, как она вошла, — хихикнула.

Она легла на его кровать и скользнула под одеяло. Рон вскочил.

— Что ты делаешь? — прошептал он. — Уходи отсюда!

— Я боюсь, — тихо сказала она.

Рон знал, что это не так. Он видел только контуры ее лица, смутным белым овалом очерченные на белизне подушки, и блеск глаз. Ему вдруг пришла в голову мысль, что они с матерью — сексуальные маньячки. Госпожа Лосон точно была ею, с чего бы еще его папа позволил ей залезать к нему в койку? Теперь внизу все стало спокойно. Или они уже все кончили? У него возникло такое ощущение, будто кожу его покалывают мириады иголочек.

— Ну что ты там стоишь как истукан? — спросила Дженни. — Ты всю ночь так стоять собираешься?

Она говорила голосом своей куклы. Взволнованный — и сконфуженный — он дернул одеяло:

— Я же сказал тебе — уходи отсюда!

— Не уйду, не уйду, — захныкала она.

— А если мать твоя сюда зайдет?

— Не зайдет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она с ним потом лежит… не знаю… где-то около часа.

— О чем ты говоришь?

— Они все время занимались сексом в нашем старом доме.

От этих слов у него все в голове помутилось.

— Может быть, они собираются пожениться, — сказал он.

— Моя мама никогда снова замуж не выйдет, — ответила девочка. — Никогда. — Она натянула на себя одеяло. — Ты ляжешь когда-нибудь в постель или нет?

Рон залез под одеяло и лег на самый краешек, повернувшись к ней спиной. Свет фар проезжавшей машины осветил сквозь жалюзи стену, около которой стояла кровать, и стал подниматься по стене к потолку.

— Мы могли бы поиграть, — шепнула она.

Под самым потолком лучи озарили комнату последним отсветом и погасли.

— Хорошо, — сказала она. — Ты будишь Фил, а я — Кэрол. Нашего ребенка зовут Венди, а коня — Мисти. — Она подвинулась к нему поближе. — Венди весь день колобродила, — произнесла она голосом кукольной женщины. — Надеюсь, она не заразилась дифтеритом.

Рон понятия не имел о том, что такое дифтерит, но сказал:

— Я тоже.

— Тише говори, — цыкнула девочка.

— Я тоже, — буркнул он.

— Просто ума не приложу, что бы я делала без Мисти. Он так мне помогает. — Ее рука скользнула вокруг талии Рона.

У него произошло непроизвольное семяизвержение, но поскольку такое с ним случилось в первый раз, он решил, что от нервного напряжения обмочил пижамные штаны.

— А теперь ты что-нибудь говори, — сказала Дженни, слегка толкнув его локтем.

— Я… — У него перехватило дыхание. — Мне надо…

— Что, дорогой?

— Спать.

— А ты не хочешь сначала меня поцеловать?

— Хватит, Дженни. Я серьезно тебе говорю.

Она убрала руки, встала с кровати и сказала:

— Ладно.

Казалось, девочка все еще играла в свою игру, но теперь она скорее была похожа на писклявую младшую сестричку, которая радостно делает то, что ей говорят.

— Спокойной ночи, — бросила она уже из коридора.

Рон подождал, пока за ней захлопнется дверь, и включил свет. Ему уже стало ясно, что произошло, и он думал о том, что, наверное, в их дом пришла какая-то злая сила, вселившаяся во всех его обитателей. Правда, в себе он зла не ощущал, но, может быть, так это и было задумано — злая сила подавляет чувство вины. Этим вполне можно объяснить, почему его папа и госпожа Лосон могут заниматься сексом в каких-то нескольких футах от собственных детей. Они все время занимались сексом в нашем старом доме. Если это правда, они должны были этим заниматься еще до того, как умерла мама, ведь с тех пор, как это случилось, отец его никогда после ужина не выходил.

Но даже эта мысль — при всей своей омерзительности — не вызвала в нем ни отвращения, ни обиды. Он вообще с трудом мог представить, о чем идет речь.

Рон повернулся и уставился в стену, с другой стороны которой спала Дженни.

Утром он поверить не мог тому, что за завтраком все было совершенно как всегда. Дженни читала книгу об уэльсских пони и поглядывала на часы. Когда он попросил ее передать ему молоко, она взглянула на него как на пустое место. Теперь он прекрасно знал, что его отец и госпожа Лосон — мастера по части притворства. Но его не переставало поражать, что они никак и ни в чем не проявляли своих отношений. Когда госпожа Лосон, проходя мимо, прижимала папу к холодильнику, она не забывала говорить:

— Ой, я извиняюсь.

После того как все ушли, он стал рыться в ящиках стола Дженни. Там лежали блокнот, несколько фломастеров, четыре пачки карточек-шпаргалок и губная гармошка. Он подул в гармошку и решил написать записку такого содержания: «Дорогая Кэрол, надеюсь увидеть тебя сегодня ночью, твой муж Фил». А что, если ее вдруг обнаружит госпожа Лосон?

Ночная рубашка Дженни висела на крючке с внутренней стороны двери, он подошел к ней и провел рукой по мягкой ткани. Ему пришло в голову, что на всякий случай надо бы под пижамные штаны надевать трусы. Может быть, Дженни знала, что происходит с мальчиками — она вообще развита не по возрасту, — а если нет, он даже представить не мог, как это ей объяснить. Вместе с тем он прекрасно мог вообразить, как она спрашивает: «Эй, ты почему весь мокрый?» Тогда ему ничего не оставалось бы делать — только прыгнуть вниз с моста на улице Блур. А чтобы наверняка расшибиться насмерть, а не остаться потом на всю жизнь придурком, прыгать надо с того места, откуда дальше всего до земли…

Ни в ту ночь, ни в следующую она к нему не приходила, и Рон хорошо понимал почему. Обе ночи он лежал без сна часов до двух, оставив дверь в спальню открытой, но из коридора не доносилось ни звука.

На третье утро он поймал ее, когда она шла на завтрак. На ней было одно из ее старомодных мешковатых платьев — из красноватого вельвета с беленькими бантиками на рукавах.

— Эй, — прошептал он, прижавшись к перилам, — как ты думаешь, когда мы снова сможем поиграть?

Не оборачиваясь к нему, она чуть склонила голову:

— Что, прости?

— Сама знаешь, — сказал он. — В Фила и Кэрол.

— Ах, это, — произнесла она, и лицо ее залила краска. — Знаешь, дело в том, что я не думаю, что твоему папе все еще нравится моя мама.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Просто она ему больше не нравится. — Она коснулась родинки.

— А почему не нравится?

— Откуда мне знать? — И стала спускаться вниз по ступенькам.

В ту ночь она к нему пришла. Он, должно быть, заснул, как только закрыл глаза, потому что последним, что ему запомнилось, было одеяло, которое он натягивал на плечи.

— Фил, Фил! — Она лежала рядом с ним. — Ты проснулся?

— Привет, Кэрол.

Не успел он к ней повернуться, как она его обняла. Девочка прижималась к нему, извивалась и корчилась.

— Ах, мой дорогой, дорогой, дорогой, — шептала она.

Он сжимал в руках ее ночную рубашку.

Когда все кончилось, она затихла, как будто почувствовав, что в нем что-то изменилось. Рон взял ее за плечи. Она казалась на удивление хрупкой, как одна из моделей его самолетов. Он спросил, уверена ли она в том, что ее мать не вернется в их комнату. Она ответила:

— Ага. — Голос ее при этом звучал будто спросонья.

Рон снова начал волноваться.

— Лучше бы нам не засыпать, — сказал он ей своим обычным голосом.

Тело ее напряглось.

— Я не засну, — сердито сказала она и отодвинулась от него.

— В чем дело? — Неужели она поняла, что он напрягся?

— Венди нужна бутылочка.

До него дошло, в чем было дело.

— Но, дорогая моя, — сказал он голосом Фила, — ты даже не хочешь меня перед сном поцеловать?

Они крепко прижались друг к другу сомкнутыми губами. Никогда раньше он не думал, что целоваться с девочкой может быть так больно. Он снова попробовал ее обнять, но она вырвалась.

— Спокойной ночи, спокойной ночи, спокойной ночи, — бросила она ему, снова уклонившись от его попытки прижаться к ней, и встала с постели.

Дженни приходила к нему следующие пять ночей подряд. Если он говорил голосом Фила и называл ее «моя дорогая», она с готовностью его целовала. Голосом Кэрол она ему отвечала:

— Я так тебя люблю.

И он, опять-таки голосом Фила, уверял ее в своей любви. Ему бы очень хотелось найти в себе силы, чтобы сказать об этом Дженни собственным голосом.

До и после школы, когда дом был в его полном распоряжении, он лазил по ящикам комода с ее бельем, шуровал в шкафу с ее вещами. Он раскладывал ее трусики, платья и колготки на двуспальной кровати, где она спала вместе с матерью. При этом он сначала клал на кровать трусы с колготками, а потом накрывал их платьями, чтобы получилось сразу несколько девочек. Вернувшись обратно к себе в комнату, он представлял ее врагов — оборотней, убийц, людоедов — и жестоко расправлялся с ними с помощью оловянных солдатиков. Он решил, что женится на ней, как только она кончит школу. К тому времени ей будет девятнадцать, а ему — двадцать два. Когда эта проблема была в уме решена, ему полегчало: прошло чувство ужасной вины, суть которой состояла в том, что ему самому не было до конца понятно. А что чувствовала она, он вообще не мог себе представить. Днем она почти на него не смотрела, и ему стало ясно — если он хочет продолжать играть с ней в эту игру, на людях ему надо держаться от нее подальше.


Следующие три ночи она у него не появлялась, хоть он слышал, что госпожа Лосон была в папиной комнате. Что, интересно, с ней происходило? Может быть, он ее чем-то расстроил? Или она от него устала? Его очень тяготила эта непонятность. Наутро четвертого дня он ждал ее у двери ванной и, когда она оттуда вышла, сказал ей голосом своего персонажа:

— Я скучал по тебе прошлой ночью, Кэрол. Надеюсь, Венди не заболела?

Внезапно она тоже вошла в роль:

— Ох, она теперь такая нервная.

— Надеюсь, мы сегодня вечером увидимся?

— Знаешь, мне надо спать, — сказала она, хоть в голосе ее не было той решительности, которая напрочь лишила бы его надежды.

Она пришла сразу после полуночи. Он сделал вид, что спит, позволив ей себя поцеловать, чтобы разбудить. Потом сказал ей:

— Тебе не очень жарко, дорогая? — И этого хватило, чтобы она скинула ночнушку.

Она, как всегда, закрыла дверь, и они даже не разговаривали, но мать ее, должно быть, что-то заподозрила, потому что распахнула дверь и включила верхний свет.

— О господи! — воскликнула она, потом бросилась к постели и стащила Дженни с Рона.

— Мне больно! — крикнула девочка.

Она как-то безвольно обвисла в руках матери. Та схватила и ночную рубашку. Через ее собственную ночнушку просвечивало голое тело — худое, с плоской грудью. Голая Дженни и почти такая же госпожа Лосон, только одна выше другой — вот и вся разница. Рон был в пижаме, но быстренько натянул на себя одеяло.

— Что здесь происходит? — Его отец стоял в дверном проеме.

Госпожа Лосон обернула ночную рубашку вокруг талии Дженни.

— Иди к себе в комнату! — сказала она дочке и подтолкнула ее.

Заплетающимися ногами, спотыкаясь, девочка проковыляла к себе мимо его папы — болтавшаяся ночная рубашка не давала ей нормально идти.

— Он заставил ее лечь на него, — сказала госпожа Лосон. — Голую!

Теперь ее голос звучал спокойнее, как будто она говорила о чем-то само собой разумеющемся, как будто она заранее была уверена в том, что именно это и должно было произойти.

Папа смотрел на Рона так, будто был в высшей степени поражен тем, что тот лежит в собственной постели.

— Хорошо, — сказал он госпоже Лосон. — Я этим займусь.

— Да уж, пожалуйста, — ответила она.

Отец подождал, пока она уйдет в их с Дженни комнату, потом спросил Рона, что произошло.

— Ничего, — ответил ему сын.

Под слепящим верхним светом лысина отца нестерпимо сияла, как стекло, как стеклянная крышка.

— Ничего, — повторил отец, потом поднял голову и взглянул на модели самолетов, свисавшие с потолка. — Ладно, — произнес он, выключив свет, — поговорим об этом завтра.

Рядом, за стенкой, негромко разговаривали Дженни с матерью. Рон был слишком напуган, чтобы встать с кровати и подслушивать. Да уж, пожалуйста. Что, интересно, госпожа Лосон хотела, чтобы сделал папа? Избил его? Позвонил в полицию? Если сюда заявится полиция, он тихонько выскочит с черного хода и прыгнет с моста на улице Блур. Когда он представил собственное самоубийство, а потом всех, кто был в нем виноват, ему стало немножко легче.

Отец не стал поднимать его к завтраку. Он его разбудил только тогда, когда все уже выходили из дома.

— Поговорим вечером, — сказал он.

Вместо того чтобы идти в школу, Рон решил погулять по оврагу и прошел несколько миль вдоль реки Дон. Царившее там запустение — вонь сточных вод, выброшенные на берег пластиковые пакеты, залитые водой тележки для покупок — все это было вполне созвучно его подавленному настроению. По его прикидкам, по нему, может быть, и тюрьма плакала. Но наверняка он был уверен только в том, что Дженни никогда больше к нему не придет. Он сильно сомневался, что ей самой этого захочется. И ему пришла в голову ужаснувшая его мысль, что Дженни решит написать рассказ о том, что им вдвоем пришлось пережить.


Когда начало смеркаться, голод привел его обратно домой. Свет в прихожей не горел, но он кожей ощутил пустоту. В гостиной тоже ничего не было, кроме телевизора, торшера и кресла отца.

— Это ты, дружок? — Рон подошел к лестнице, спускавшейся в подвал, где он увидел отца, пытавшегося протолкнуть вверх матрас. — Возьми за тот конец, — с напрягом сказал он.

Работали они в основном молча. Отец только сказал ему, что госпожа Лосон наняла грузовик с парой носильщиков, которые перевезли все ее вещи в дом сестры, жившей в Бэрри[27]. Где они были теперь сами, он понятия не имел. В ответ на вопрос Рона о том, вернутся ли они когда-нибудь, отец сказал как отрезал:

— Нет.

На ужин он заказал пиццу. Они сидели на своих старых стульях за старым кухонным столом, которые по сравнению с кухонным гарнитуром госпожи Лосон казались колченогой дешевкой. Куда-то исчез их нож для пиццы. Папа разрезал пиццу ножницами.

— Ты ведь знаешь, что поступил нехорошо? — спросил он и сам ответил: — Ты это знаешь.

— Я, наверное, женюсь на ней, — сказал Рон. — Когда она кончит школу.

Отец положил по кусочку пиццы им на тарелки:

— Ты забудешь о ней задолго до этого.

— Я никогда ее не забуду.

— Конечно, забудешь, даже не сомневайся. Поверь мне, я знаю, что говорю.

Казалось, он лишь сделал паузу перед тем, как раскрыть ему какую-то мудрую истину, вернуться к тем благословенным временам, когда к ним еще не подселились госпожа Лосон с Дженни. Рон ждал, но продолжения не последовало. Склонив головы, они продолжили трапезу.


Глава двадцать первая

В спальне на втором этаже, служившей ему кабинетом, Мика, прижимая пузырь со льдом к вискам, изучал составленную им самим схему. Сотовый телефон лежал слева от него на столе, он нервно открывал его и закрывал. Женщина действительно звонила по номеру Силии, но это вовсе не исключало возможность, что другой похититель позвонит ему. Ведь достаточно откровенное предложение заплатить за освобождение Рэчел все еще оставалось в силе.

Хэппи и Осмо устроились рядом с ним на полу. Они вели себя неспокойно, подавленно, и утешить их не было никакой возможности. Осмо время от времени вставала, делала на полу круг и снова ложилась, отвлекая внимание Мики от включенного телевизора, настроенного на круглосуточный канал новостей. Если там ничего не передавали о Рэчел, он разглядывал книги на полках, дабы убедиться, что на них не осталось порошка для отпечатков пальцев. Через день с небольшим после исчезновения девочки в дом приехали нанятые полицией сотрудники компании по уборке помещений и привели всё в порядок. Несмотря на постоянную тошноту и головокружение, продолжавшие преследовать его после того, как он упал в подвале, Мика и сам приложил руку к тому, чтобы навести у себя в комнате чистоту.

Он поставил на стол пузырь со льдом и бросил взгляд на часы. Без пяти одиннадцать. В колонке своей схемы, озаглавленной «ДО ПОЛУДНЯ», он написал: 11:00. Поставил день: понедельник, и указал количество часов со времени исчезновения девочки: 61. Час за часом отслеживая ход поисков, он отмечал все новые сообщения средств массовой информации. Независимо ни от чего исчезновение ребенка во время отключения света — важное событие, особенно если похитили такую красавицу, как Рэчел. В субботу ту ее фотографию, которую сделал Мика, когда она была в белом кружевном платьице, поместили на первые страницы всех трех ежедневных газет, а вчера в «Стар» появился целый большой материал под названием «Рэчел», в котором были собраны интервью с соседями, мнения экспертов и все существенные подробности этого дела, включая детальное изложение падения Мики со ступенек, и однозначное заявление начальника полиции Галлахера — сделанное, видимо, скорее по настоянию Силии, чем по требованию Мики — о том, что «с господина Рэмстеда сняты все подозрения, и теперь он оказывает помощь следствию».

В этих статьях Рэчел выглядела не так хорошо, как на самом деле. «Ангельское личико» — под таким заголовком вышла утром передовица в «Сан», а под ним поместили еще одну фотографию чуть не во всю полосу. Что, интересно, хотели этим сказать издатели? Что исчезновение более заурядного ребенка заслуживает меньшего внимания или оно не так трагично? Возможно, Мика был чересчур циничным. Личико Рэчел действительно было ангельским, и, как он сказал Силии, если и были обстоятельства, когда внимание прессы к красоте могло быть полезным, так это именно тот случай. Пусть средства массовой информации восхищаются ею — такой была его первая реакция. Пусть они передадут свой восторг широкой публике, пусть люди всем сердцем полюбят Рэчел, пусть каждому захочется найти ее живой и невредимой, чтобы их собственные братья и сыновья оказались вне подозрений.

Никто не сомневался в том, что искать надо было похитителя-мужчину. Почему звонила женщина, для всех так и оставалось загадкой (свои действия в торговом центре на площади Джеррард полиция объясняла ложным сигналом о том, что там заложена бомба), и одной из причин того, что Мика просматривал все газеты, слушал передачи по радио и не выключал телевизор, было то, что он хотел убедиться в отсутствии утечки информации об этом звонке. Он прослушал запись разговора, заверения женщины в том, что Рэчел никто никогда не обидит, но могла ли она отвечать за мужчину, мужчин или секту, которых она своим звонком предала? Силии о своих сомнениях он не стал ничего говорить — ей так хотелось верить, что Рэчел была у этих людей в относительной безопасности! Узнав, что ДНК женщины не удалось идентифицировать, она совсем не расстроилась — наоборот, сказала:

— Прекрасно, если ее данных нет в картотеке, значит, она не преступница.

Силия с добровольцами ушла на поиски дочери к речке Дон. Прослушав запись телефонного разговора, Мика решил, что искать Рэчел на открытой местности бессмысленно. Но старший следователь объяснил ему, что, если эти поиски будут отменены всего через два дня после исчезновения, пресса потребует объяснений о причине такого решения. Кроме того, что было важнее, телефонный звонок не исключал возможности обнаружения каких-нибудь улик — чего-то из одежды или даже самой девочки.

— Известны случаи, когда похитители отпускали своих жертв на свободу, — сказал он.

— А разве она тогда сразу же не пришла бы домой? — спросил Мика.

— Если она в состоянии добраться до дома.

Если она в состоянии добраться до дома. Эти жуткие слова продолжали звучать у него в голове. От них Мика еще больше расстроился потому, что слишком плохо себя чувствовал, чтобы принять участие в поисках.

Но ведь можно было действовать и как-то по-другому. Вчера днем они вместе с Джерри Осборном, хозяином магазинчика «Видео Тома», дали объявление о вознаграждении в размере пятидесяти тысяч долларов — по двадцать пять тысяч каждый — за любую информацию, которая обеспечила бы безопасное возвращение Рэчел домой. Публично об этом было объявлено на пресс-конференции в четыре часа дня, как записал Мика в своей схеме. Предложение выкупа на такой ранней стадии расследования — дело необычное, но начальник полиции Галлахер полагал, что, если похитители могут не поверить предложению о выкупе, оставался все-таки шанс, что кого-то из самых жадных или меньше замешанных в этом деле преступников могла привлечь перспектива относительно законного получения денег. На пресс-конференции он просто сказал:

— У нас нет ни достаточных сведений, ни подозреваемых. Мы надеемся, что пятьдесят тысяч долларов смогут изменить положение.

Силия была благодарна ему за это откровенное заявление, но теперь ее охватило беспокойство — она боялась утечки информации о телефонном звонке. Мика не мог ее за это винить.

— Ведь об этом знает вся полиция, — напомнил он Галлахеру.

— Им известно и о том, что поставлено на карту, — ответил полицейский. — У многих из них есть свои дети.

Он положил руку на плечо Силии и пообещал ей, что утечки информации не произойдет. При этом его обещание прозвучало очень убедительно. О его непоколебимой убежденности в правоте собственных слов свидетельствовали и выступающий вперед подбородок, и светлые, глубоко посаженные глаза (даже когда он улыбался, хотя, естественно, в тот момент он был далек от этого, во взгляде его сквозило выражение едва сдерживаемой решимости), и Силия вдруг ощутила спокойствие и уверенность, а Мика даже подумал о том, не пользовался ли он какой-то недозволенной, редко применяемой уловкой.

В своей схеме под рубрикой «СООБРАЖЕНИЯ» Мика написал: «Наилучшая линия поведения в случае утечки информации — вчистую все отрицать?»

Завтра днем Силия выступит еще с одним обращением к похитителям (на этот раз согласованным с Галлахером), напрямую, но не очень явно адресованном той женщине, которая позвонила. Силия скажет ей, что она — единственная родственница Рэчел и девочке в ее возрасте нужно жить с матерью. Она попросит похитителей быть милосердными к ее дочери и поступить так, как им велит совесть. По мнению Мики, тон обращения был выбран совершенно правильно: он не мог себе представить, чтобы эти слова вызвали подозрения других похитителей, и вместе с тем ему казалось, что та женщина — если только она услышит это обращение — не сможет остаться равнодушной.

Одиннадцать часов. Он включил радио.

— …продолжаются поиски девятилетней Рэчел Фокс, девочки, пропавшей из дома в центре Торонто во время аварии линии электропередачи в пятницу. Несмотря на предложение о вознаграждении в размере пятидесяти тысяч долларов и значительные усилия привлеченных к ее поискам сотен добровольцев и многочисленных профессионалов-поисковиков, начальник полиции Тим Галлахер заявил, что конкретными сведениями полиция до сих пор не располагает. Сегодня утром полицейские в течение нескольких часов проводили розыскные работы в пункте перевалки мусора в парке Виктория, отыскивая в отбросах предметы одежды. Было найдено несколько предметов, которые могут иметь отношение к данному делу.

Мика понял, что поиски продолжаются. В рубрике «ДО ПОЛУДНЯ» он указал 8:00, а рядом дрожащей рукой написал: «На мусорной станции найдено несколько предметов одежды».

Надо продолжать фиксировать ход поисков, сказал он себе. Такое же не очень убедительное объяснение он дал Маленькой Линн, когда та принесла ему кофе, и он заметил, как удивленно она смотрела на схему и газетные вырезки. Мика понимал: признание в том, что путем создания общей картины событий он надеялся найти ключ к похищению, может быть направив следствие по новому пути, прозвучало бы, наверное, глупо и по-дилетантски, особенно для сотрудника полиции.

— Лишь бы только вам это помогло, — ответила ему Маленькая Линн, и он подумал: а почему бы и нет?

Он встал, подошел к окну, поднял жалюзи и выглянул на улицу. Толпа на противоположной стороне стала более многолюдной, чем час назад. Ему сразу бросилась в глаза женщина, хорошо запоминающаяся неохватными объемами и желтой соломенной шляпой, — она и раньше сидела спереди в центре на складном пляжном стуле. Больше он никого припомнить не мог. В основном люди стояли, глазели по сторонам и неспешно двигались, будто посетители на выставке. Вчера вечером к дому пришла группа ребятишек из школы Рэчел, они стояли как в карауле, с зажженными свечами, следы которых еще виднелись на бордюрном камне. А над толпой на телефонных проводах угнездились голуби, сутулившие квадратные плечи, как будто лучше хотели рассмотреть происходящее.

Мика вернулся в комнату. Собаки не спали — они внимательно наблюдали за ним. Он закрыл глаза, пытаясь вызвать в воображении образ Рэчел. Но он не приходил… он покинул его в тот момент, когда Мика почувствовал, что девочка жива. А может быть, он сам это себе придумал, потому что от страха не мог сосредоточиться.

Сев за стол, он прижал руку к виску, где пульсировала кровь, и подумал, что от любви к ребенку нет лекарства. Даже если знаешь, что любишь его, все равно невозможно представить, насколько эта любовь сильна, потому что это чувство настолько же естественно и безотчетно, как любовь к жизни или истине.

Если бы только он взял тогда у нее фонарик! Ведь возьми он этот фонарик, ничего плохого не произошло бы. «Как это глупо, как глупо», — пробормотал он. Просто чудо, что Силия его простила. Но о том, чтобы простить себя самого, он даже не помышлял.


Глава двадцать вторая

В понедельник утром, за завтраком, Нэнси спросила Рэчел, какая, по ее мнению, лучшая модель синтезатора.

Рэчел об этом понятия не имела.

— Ну, Рон тебе все равно купит самый лучший, — сказала Нэнси. — Это я тебе обещаю.

Сердечко Рэчел бешено забилось. Ей всегда хотелось иметь синтезатор. Когда Рон уехал в музыкальный магазин, она позволила Нэнси уговорить себя немножко порисовать за журнальным столиком. Девочка старалась держаться с ней как можно мягче, даже сказала Нэнси:

— От вас хорошо пахнет. Кремом для лица.

Нэнси поднесла руку к щеке:

— Я, наверное, забыла его вытереть.

От Нэнси и другой запах доносился — у нее изо рта воняло, но об этом Рэчел ей говорить не собиралась.

— Зачем вам этот крем? — спросила девочка. — Вы же косметикой не пользуетесь.

— Я им вместо мыла пользуюсь, понимаешь? У меня очень сухая кожа.

Рэчел взглянула на покрытое веснушками лицо Нэнси:

— Вы знаете, что пахнет точно так же, как ваш крем? Цветущая магнолия.

— Я никогда не бывала на юге.

— Магнолии и здесь растут, в Торонто. На юге, думаю, они тоже растут.

— А ты была когда-нибудь на юге?

Рэчел отрицательно покачала головой.

— А тебе хотелось бы когда-нибудь туда поехать? Во Флориду или еще в какое-нибудь такое место?

— Я бы хотела поехать в Дисней-уорлд.

— Может быть, ты как-нибудь и туда съездишь, — сказала Нэнси. — Кто знает, правда?

Рэчел пожала плечами. У нее был когда-то дедушка во Флориде, но он уже умер. Она стала рассматривать свой рисунок — овечку с фермы Ривердэйл, — но решила, что он у нее не получился. Потом девочка бросила взгляд на рисунок Нэнси — на нем была изображена не то лошадь, не то собака.

— А сейчас мы можем посмотреть телевизор? — спросила она.

Вчера весь день, с той самой минуты, как Рон подключил телевизор к тарелке, она лежала на кровати и смотрела его. Нэнси пыталась заинтересовать ее какой-нибудь настольной игрой, но Рэчел играть не хотелось.

— Люди очень устают, когда их похищают, — заметила она.

Потом она заснула, и ей снились работорговцы. Их предводителем был дядя Лины — господин Хаким. Он пытался заставить ее выпить какое-то зелье. Проснувшись, она несколько минут чувствовала облегчение от того, что сюда господин Хаким никогда даже не заглянет.

Девочка подошла к кровати и села так, чтобы оставить местечко для Нэнси.

— Ладно, давай посмотрим, — сказала Нэнси.

Она взяла пульт и тут же положила его на место.

— Это он, — произнесла она, услышав что-то, что не расслышала девочка, и вышла из комнаты. Спустя минуту она вернулась и спросила Рэчел, не будет ли она возражать, если зайдет Рон.

— Пускай заходит, — ответила та, но когда на лестнице послышались шаги, пересела на дальний краешек кровати.

Дело было не в том, что она его боялась — по крайней мере, ее страх был совсем не того рода, о котором думал он сам, — просто ей не хотелось, чтобы он снова стал осматривать ее ушибленную ногу. Однако, войдя в комнату, он лишь взглянул на нее и сказал:

— Рад, что ты себя лучше чувствуешь.

В руках у него были динамики, он поставил их на пол, потом внес в комнату синтезатор.

Какое-то время Рон пытался решить, куда это все поставить и что из мебели надо для этого передвинуть. Рэчел хотелось, чтобы он все сделал поскорее, потому что ей надо было писать. Когда уже мочи не было больше терпеть, она скользнула в ванную и открыла там кран с водой, чтобы ток воды перекрывал шум. Когда она вышла, Рон нажимал на клавиши и регулировал звук, делая его то громче, то тише.

— Это самый лучший, — сказала ей Нэнси. — Как я тебе и говорила. С колоколами и свистками. — По какой-то непонятной причине она говорила очень быстро, а потом слегка толкнула Рона в бок: — Дай Рэчел попробовать.

Рон сделал шаг в сторону. Рэчел подошла к синтезатору, стараясь не хромать, и провела пальцами по клавишам.

— Ты сама можешь менять настройку, — сказал Рон. Он подошел показать ей, как это делается, и ненароком коснулся ее плеча.

Девочка вздрогнула.

— Извини, — сказал он.

— Вот так ты можешь его настроить, чтобы он звучал как клавесин, рояль, орган или все, что тебе захочется, — продолжала тараторить Нэнси. — Давай, моя милая, садись. Табуреточку сделай такой высоты, как тебе удобнее будет. Просто ручку там сбоку нажми.

Рэчел села, нажала переключатель на «рок-пианино» и взяла пару до-мажорных аккордов, потом опустила руки.

— Я не могу играть, когда кто-то стоит рядом, — сказала она, явно имея в виду Рона.

— Хорошо, — сказала Нэнси. — Мы сейчас уйдем, чтобы не действовать тебе на нервы.

— Сейчас, я быстренько, — сказал Рон и зашел в ванную.

— В чем дело? — шепотом спросила Рэчел у Нэнси.

— Дело? О каком деле ты говоришь? Нет никакого дела. Все в порядке.

— Вы очень быстро говорите.

— Неужели? Ах, ну да, правда. Это у меня от волнения. Просто я очень рада за тебя, вот и все.

— Но голос у вас какой-то расстроенный.

— Не говори глупости.

Из ванной раздался звук спущенной воды, и Рон вышел оттуда в комнату, потирая руки. Рэчел надеялась, что он не вытирал их ее полотенцем.

— Ну хорошо, моя милая, — бросила Нэнси. — Развлекайся.

Они с Роном вышли.

Рэчел подождала, пока хлопнет дверь в мастерскую, потом нажала на кнопку «классическое пианино» и сыграла первые несколько тактов менуэта Баха соль-минор, который разучивала дома. Наверное, думала она, Нэнси расстроена тем, что синтезатор очень дорогой и Рон не должен был тратить на него столько денег. А может быть, когда она была в ванной, он сказал ей, что у нее изо рта плохо пахнет, и она сильно расстроилась.

Эти мысли бередили ей душу. «Все здесь такие чувствительные», — думала она. В горле у нее стало першить. Захотелось к маме. Захотелось, чтоб у мамы был такой же замечательный синтезатор.


Когда Рон на несколько дюймов сдвинул ящик с игрушками, чтобы освободить место для синтезатора, Нэнси заметила сложенный листок бумаги, на котором оранжевым фломастером было написано: «ПОМОГИТЕ». Она быстро подняла его, чтобы не увидел Рон. (Рэчел в это время была в ванной.)

Теперь, стоя за мусорным баком (она сказала Рону, что пойдет покурить), Нэнси снова и снова перечитывала слова «они обманщики», как будто при повторном чтении это могло ее меньше задеть. Ну хорошо, то, что Рона девочка назвала обманщиком, это понятно, но зачем же и ее обманщицей было называть? Разве они с Рэчел не стали союзницами?

Откровенно говоря, ее удивило, что Рэчел все еще хотела от них сбежать, несмотря на то что работорговцы, как считала девочка, и теперь рыщут по окрестностям. И как, интересно, она хотела эту записку вынести? Или она рассчитывала улучить момент и обвести Нэнси вокруг пальца?

Нэнси прижала записку к груди, понимая, насколько иллюзорны были ее надежды на то, что Рэчел уже начала чувствовать себя здесь как дома. А ведь какой она казалась в то утро жизнерадостной, когда говорила о магнолиях и о юге, когда вдруг сказала, что ей хотелось бы съездить в Дисней-уорлд! Нэнси даже подумала, что далекоидущие планы Рона на их переезд втроем во Флориду не такие уж несбыточные. Она уже рисовала в воображении пальмы и симпатичные беленькие домики.

Подумав, Нэнси сказала себе, что Флорида, может быть, еще никуда от них не уйдет, хотя, скорее всего, жить они там будут в каком-нибудь занюханном мотеле. Ведь что бы теперь ни случилось, Рэчел ни в каком случае не могла вернуться домой. Она все еще хотела, чтобы Рон позвонил в Ассоциацию помощи детям вместо того, чтобы привозить ее сюда, но в том, что касалось хозяина дома, где жили Рэчел с матерью, она была с ним согласна. Внезапная перемена случилась с ней вчера, когда она была в душе. Она вдруг отчетливо представила мужчину, тянущего лапы к телу Рэчел, и совершенно ясно поняла — так же твердо, как знала, что никогда не ударит животное, — что никогда ни за что не отдаст ему ребенка.

И еще одна мысль теперь пришла ей в голову, еще одно откровение: не надо было ей следить, чтобы Рон не ходил в подвал. Достаточно было видеть, как съежилась Рэчел от случайного прикосновения его руки. Если у девочки не будет возможности узнать Рона лучше — а только так она сможет понять, какой он на самом деле мягкий, — она всегда будет вздрагивать и ежиться от его прикосновений.

Нэнси еще раз прочла записку. Почерк Рэчел был трогательно-аккуратным — ровным-ровным, никаких перекосов на странице. Ни единой орфографической ошибки. Они обманщики. Ну что ж, она права, подумала Нэнси. Надо принять это как должное.

И она решила положить записку на место. Пока она будет там внизу следить за девочкой, пусть Рэчел хранит свой маленький секрет. Вреда это никому не принесет.


Глава двадцать третья

К концу недели Силия думала, что у нее больше всего шансов найти Рэчел, если она будет следовать своим чувствам.

— Направо или налево? — спрашивал ее констебль Берд, и она пыталась понять, в какую сторону ее тянуло.

Были такие улицы, где люди им иногда улыбались, а иногда как-то подозрительно смотрели на Силию, и тогда она просила Берда остановиться, а сама внимательно рассматривала некоторые дома в надежде получить какой-то сигнал, думая, что в голове прозвучит голос свыше или на нее вдруг снизойдет озарение. Она сама не знала, чего ждала, но надеялась, что что-то вдруг случится.

Пару раз они выходили с Бердом из машины и стучали в двери домов. В первый раз им открыл слепой, рядом с которым стояла собака-поводырь. Второй раз в доме оказалась старуха, ни слова не говорившая по-английски.

Куда же подевалась та телепатическая сила, которую она ощутила в себе в субботу утром? Она очень старалась вновь найти ее в себе в нужный момент. Может быть, она старалась слишком сильно. А может быть, вообще не было у нее никакой телепатической связи — на поверку она оказывалась лишь беспочвенной фантазией. Возникало такое чувство, что все глупо и бессмысленно, что Берд только тратит время впустую. Но что же она могла с собой поделать? Дома ей сидеть было невмоготу — от этого она с ума сходила.

Берд предложил ей принять участие в проходивших координатных поисках, и, немного поразмыслив, она согласилась. Его предложение звучало обнадеживающе, предполагая методичность процесса. Силия представила земной шар, разделенный координатной сеткой как футбольный мяч, людей и вещи в каждой клетке, которые надо было найти.

В тот день — это был понедельник — она вела поиски с группой людей из какой-то организации, связанной не то с добровольцами… точно она не помнила… не то с быстрым реагированием. С восьми утра они вели поиски по берегам речки Дон, рассеявшись по зарослям и пустошам. Там было очень много всякого мусора, в основном банки из-под пива, пластиковые пакеты и разбитые бутылки. Но можно было найти и что-то необычное. Силия, например, наткнулась на картонную коробочку с цементом для зубных протезов, а шедший слева от нее мужчина нашел железную бляшку с изображением женской фигурки, какие обычно прибивают к дверям женских туалетов. Около трех часов дня тот же мужчина нашел красную маечку на бретельках, какие носят девочки. Поняв, что к Рэчел маечка никакого отношения не имеет, Силия на несколько минут лишилась слуха, но когда говорили другие, могла читать по губам.

— Со мной все в порядке, — сказала она себе.

К тому времени она уже вошла в ритм поисков и обрадовалась их возобновлению. Все двинулись дальше, пытаясь найти неизвестно что. Не Рэчел, конечно (мысль о том, что Рэчел сидит под кустом и ждет, когда к ней подойдут, казалась Силии просто нелепой, рассчитывать на это было бы глупо), и не какие-то вещи, которые могли ей принадлежать. Скорее, им просто надо было убедиться, что здесь — в этих координатных клетках — девочки нет.

В четыре часа участники поисков разделились на небольшие группы, каждая из которых шла своим путем. В половине седьмого в парке на восточном берегу группа, в которую входила Силия, сделала перерыв на ужин. У нее с собой были сэндвич с яйцом и салатными листьями и бутылочка тоника «гэторэйд». Она отошла в сторону и села там на бревно, лежавшее неподалеку от речных порогов. Ей казалось, будто она превратилась в машину, руки ее механически клали пищу в рот, а взгляд шарил по деревьям и валунам на противоположном берегу реки. К ней подошел мужчина, чем-то похожий на Билла Клинтона, сел рядом на бревно и стал жевать свой сэндвич.

— Как же вы с этим справляетесь? — спросил он.

Она даже чуть вздрогнула, услышав его слегка скрипучий голос, — так он ей напомнил манеру говорить той женщины, которая ей звонила.

— Со мной все в порядке, — ответила она, но вдруг в ней что-то дрогнуло, и она добавила: — Только теперь мне уже пора возвращаться домой.

Мужчина бросил взгляд в сторону руководителя группы. Эти люди были настолько собранны и организованны, что буквально в считаные минуты к первому перекрестку от того места, где они находились, за ней подъехала машина. Водитель — немолодой уже мужчина в гавайской рубашке — всю дорогу рассказывал ей о кошке, которая куда-то сбежала с полгода назад, но он не терял надежды на то, что она найдется. В заключение у него хватило мозгов добавить:

— Я, конечно, это вам рассказываю вовсе не для того, чтобы сравнивать наши ситуации.

По ее просьбе он подъехал к задней стороне дома, где дежурил полицейский. Он сначала попросил открыть дверцу машины, потом распахнул ворота, и они въехали во дворик. На крылечке черного хода рядом с Микой сидел Джерри — ее босс из «Видео Тома». При ее появлении оба они встали.

— Я тебя даже не поблагодарила, — сказала она Джерри.

Силия имела в виду предложенную им половину суммы вознаграждения. Он обнял ее. Давным-давно, еще когда он занимался боксом, его жена и семилетний сынишка погибли в автомобильной катастрофе.

— Она жива, — сказала Силия, полагая, что он должен об этом знать.

— Я тоже это чувствую, — ответил он.

— Нет, я хочу сказать, она действительно жива, — не выдержала Силия и расплакалась. Потом попросила Мику рассказать Джерри о телефонном звонке.

— Можно мне прослушать запись? — спросил он.

Все втроем они вошли в дом. Большая Линн, сидевшая на кухне и, очевидно, впустившая Джерри, сказала им, что только что получила хорошее известие.

— Что случилось? — затаив дыхание, спросила Силия.

— Вознаграждение увеличилось до семидесяти тысяч долларов. Позвонили два человека и сказали, что каждый жертвует на поиски Рэчел по десять тысяч долларов.

— Кто они? — поинтересовалась Силия.

— Мы знаем это, но вы, по очевидным причинам, их знать не должны. Одного, кажется, зовут Эдвард, он из Лондона в провинции Онтарио, фамилия второго, если я не ошибаюсь, Макдугал. Они хотели бы остаться неизвестными. По крайней мере, для широкой публики.

— Замечательно! — сказал Джерри.

Действительно? Силия не была в этом уверена. Она почему-то подумала, что им снова кто-то позвонил.

— Больше ничего нового нет? — спросила она.

— По горячей линии мы уже получили больше восьмисот звонков. В таком деле, как это, на третий день такого числа звонков еще не было никогда.

Третий день… Слишком много уже времени прошло. Силия попросила Большую Линн дать Джерри прослушать запись. Слегка оторопев от известия о том, что Джерри известно о телефонном звонке, Большая Линн включила плеер и вставила в него одну из нескольких копий, сделанных экспертами с оригинального компакт-диска, на котором был записан разговор.

Джерри прослушал запись дважды.

— Мне кажется, я уже где-то слышал этот голос, — сказал он.

— Правда? — спросила Силия.

— Только он почему-то не связывается у меня ни с чьим образом.

— Это кто-то, кто живет здесь поблизости? — задала вопрос Большая Линн.

— Не знаю. Может быть.

— Должно быть, эта женщина живет в нашем районе, — заметил Мика, — если вам двоим голос показался знакомым. Наверное, она иногда заглядывает к вам в магазин.

— Я уже перебрала в уме имена всех клиентов, — напомнила ему Силия. — Два раза.

— Не будут они держать Рэчел поблизости от дома, — заметил Джерри. — Или ты не согласна?

— Такую вероятность все же не стоит сбрасывать со счетов, — откликнулась Большая Линн.

Она прочитала ему составленное по голосу полицейское описание звонившей женщины: белая, от тридцати пяти до сорока с небольшим лет, уроженка севера провинции Онтарио, школу не закончила, курит.

Джерри прослушал запись в третий раз. Покачал головой, потом сказал, что сам просмотрит список клиентов, хоть нутром чует, что эта женщина в его магазин не ходит. Силия предложила ему, пока не стемнело, пойти вдвоем раздавать людям объявления о вознаграждении.

— Может быть, у нас возникнут какие-то соображения.

По улице Карлтон они дошли до Шербурн, прошли к югу по Шербурн до площади Джеррард, потом повернули на восток к улице Парламент и двинулись по ней в северном направлении. За ними ехали несколько репортерских машин, но держались они на приличном расстоянии, и через несколько кварталов Силия о них уже забыла. Джерри раздавал листовки, в которых было сказано: «Вознаграждение до семидесяти тысяч». Он знал этих людей — их имена, где они жили. Силия тоже с некоторыми из них была знакома, в основном с теми, кто заглядывал к ним в магазинчик. А ее знали все. Даже пара бездомных бродяг поняли, кто она такая, и когда они выразили ей сожаление по поводу произошедшего, эта их реакция была настолько искренней и естественной, что Силия даже отвернулась от нахлынувших чувств. Она шла и смотрела на прохожих. Конечно, ей не приходило в голову, что та женщина сейчас решит выйти прогуляться, и все же всматривалась в лица некоторых женщин, вслушивалась в женские голоса, приглядывалась к фасадам домов и припаркованным машинам, надеясь на то, что в памяти вдруг вспыхнет искра и рассеет тьму.

Так они дошли до угла улиц Парламент и Уеллесли. Стемнело, народу заметно поубавилось.

— А завтра мы вот что сделаем, — сказал Джерри, — будем стучаться в двери домов.

— Полицейские уже это делали.

— А мы — нет. Никогда не знаешь, кто тебе ответит.

— Думаешь, может открыть эта женщина?

— Такие люди обычно бывают высокого о себе мнения, ты так не считаешь? Но даже если откроет кто-то из ее детей или, может быть, приятель ее, это может вызвать какую-то реакцию.

Она напомнила ему, что на четыре часа назначена пресс-конференция.

— Мне надо будет вернуться не позже трех.

— А я буду продолжать дальше.

— А кто останется в магазине?

— Там посидит Джон. Слушай, я буду этим заниматься столько, сколько понадобится.

Они повернули к югу. Перед одним из тамильских продуктовых магазинчиков, работавших допоздна, на коробке из-под пакетов с молоком сидела девчушка и чистила апельсин. Почему, интересно, подумала Силия, похитители не забрали ее? — она же такая красивая, и никто за ней не присматривает.

— Так, в конце концов, у тебя крыша может поехать, — сказал Джерри.

— Что ты имеешь в виду?

— Если будешь думать о том, почему на ее месте не оказался другой ребенок.

— Я не хочу этого, — ответила Силия, почти не удивившись тому, что он понял, о чем она думает.

Ненадолго остановившись, она бросила на него пристальный взгляд. Джерри был еще мужчиной в самом расцвете лет, с загорелой лысиной, большими руками, покрытыми татуировкой, и массивной грудью.

— А как ты смог свое горе пережить? — спросила она.

— Пережить? — По его выражению было ясно, что вопрос он понял правильно. Джерри почесал лысину. — Несколько лет было непросто. Моя сестра… ты встречалась с Джин?

Силия кивнула.

— Пару раз ей пришлось прилично со мной повозиться. А потом прошло время. Все понемногу стало приходить в норму.

Они пошли дальше. Сердце Силии сильно билось от нахлынувших переживаний. Она снова остановилась и сказала:

— Нам надо пожениться.

— Силия…

— Нам это надо.

Взгляд его скользнул по ее шее. Она вспомнила, что до сих пор не удосужилась снять колье, которое надела перед тем, как в пятницу вечером отправилась в мотель.

— Рэчел жива. Ты должна быть в этом уверена, — сказал он и поправил колье так, чтобы единственная его жемчужинка свисала спереди.


Большая Линн все еще сидела за кухонным столом Мики, скрестив руки на объемной груди, в глазах ее отражалась вековая усталость.

— Есть какие-нибудь новости? — спросила она.

Силия покачала головой. Большая Линн вздохнула, сделала жест рукой в сторону стола и сказала, что разложила пришедшие Силии сообщения в две стопки:

— Те, что слева, от ваших друзей, а остальные поступили на командный пункт. Люди шлют вам молитвы и добрые пожелания.

Силия поблагодарила ее и пожелала спокойной ночи.

— Я побуду здесь, дорогая, может быть, вам что-нибудь понадобится.

Женщины говорили друг с другом будто во сне. Перед тем как выйти из помещения, Силия взяла проигрыватель компакт-дисков.

В ее комнаты целый день вроде никто не заходил: скопилось много пыли, на полу отпечатались следы — в основном ее собственные. Они покрывали все пространство пола, после того как она бесконечно ходила этой кошмарной ночью из угла в угол. С веранды неторопливо вошел Феликс, и она положила ему в миску еды. Потом нашла в ванной недокуренный бычок, прикурила, свалилась на диван и включила плеер. Когда женщина сказала, что Рэчел с людьми, которые хотят только того, чтобы девочка была в безопасности, и никогда ее не обидят, в груди будто что-то оборвалось и тут же напряглось в предчувствии того, что может случиться что-то недоброе.

Она снова нажала на воспроизведение и на этот раз попыталась говорить вслух, подражая выговору женщины. На слове «серьезно» голос у нее тоже чуть не сорвался. Силия выключила плеер и произнесла:

— Они никогда ее не обидят, не беспокойтесь об этом… — И тут она вышла из транса, почувствовав, что что-то горит.

Схватив окурок, она загасила его в пепельнице, затем поспешно плюнула на тлевший на диванной обивке кружок.

Из кабинета Мики доносились звуки работающего телевизора. Когда она поднималась к нему по лестнице, ее все еще била дрожь.

Мика сидел за столом, заваленным газетными вырезками.

— Привет, — бросил он ей, повернувшись на стуле, и выключил телевизор.

Собаки лениво поднялись и без особого энтузиазма завиляли хвостами.

Силия плюхнулась в кресло-качалку. Через какое-то время ей вспомнилась мысль, не так давно преследовавшая ее.

— Помнишь мою подругу Ханну, о которой я тебе как-то рассказывала?

— Та, которая умерла от рака шейки матки?

— От рака матки.

— Да, помню.

— Как это ни ужасно звучит, я никогда ее особенно не любила. А я ей нравилась, потому мы с ней и дружили. Хоть она и была параноиком, думала, что все ее ненавидят. Ее и вправду многие недолюбливали, потому что у нее такая манера была — звонить людям посреди ночи и обвинять их в том, что они за ее спиной распускают слухи.

— С тобой она тоже так поступала?

— Постоянно. Когда родилась Рэчел, она здорово меня доставала. Я вообще перестала ей звонить. Даже когда узнала, что у нее нашли рак, и тогда не позвонила, а себя успокаивала тем, что очень занята. И вот как-то раз, когда я вышла от зубного врача на улице Сент-Клер, шла я себе спокойно, а женщина на автобусной остановке мне и говорит: «Привет, Силия». Это была она. Выглядела Ханна ужасно. У нее усы выросли, прямо щетина такая черная на верхней губе. На ней было мешковатое мужское пальто, спереди заляпанное чем-то вроде яйца. Я сказала ей, что слышала эту страшную новость и надеюсь, что она себя чувствует лучше. Ханна ответила, что как-нибудь с этим справится. Я ей тогда и брякнула сдуру: «Хорошо»… или что-то в этом духе. Могла же я ей сказать: «Я тебе позвоню» или «Как-нибудь к тебе заскочу». Но этого я ей не сказала. А она на меня еще странно так посмотрела. Но тут подошел автобус, и она уехала. А неделю спустя померла.

— Значит, теперь, — подвел черту Мика, — ты за это была наказана.

— Может быть.

Силия откинулась на спинку кресла. С этого места синяк у него на виске — после того, как сняли повязку, — казался особенно большим и страшным.

— Но если Господь решил тебя наказать, почему Он не сделал так, чтобы ты заболела раком?

— Это было бы слишком очевидно. И не так больно и тяжело.

Он кивнул. Потом, четко выговаривая слова, сказал:

— Но почему же из всех людей, которые так и не позвонили Ханне… почему ты единственная обречена на такие страдания?

— Потому что именно мне довелось ее встретить, когда она была в самом худшем виде. Когда она была так уязвима. А я от нее отвернулась.

— Но ведь это она села в автобус.

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Да нет, Силия, дорогая, никто тебя не наказывал.

От его искренней, дружеской попытки утешить ее, от печали слов, которые они говорили друг другу о горе, бередившем их души, в ней вдруг стало нарастать волнение, переходившее в раздражение.

— Конечно, я наказана, — сказала она. — Я наказана за то, что не смогла стать хорошей матерью. Я за то наказана, что пошла на эту тупую работу и оставила ее…

С тобой. Эти слова, не успевшие сорваться у нее с языка, беззвучно вопили в комнате. Он коснулся огромной шишки на голове.

— Просто оставила ее, и все, — попыталась она исправить положение. — Не было меня дома — и все тут. Я ни в чем не виню тебя, Мика, поверь мне. Я только себя во всем виню и всегда винить буду. — Она заплакала.

— Ох, Силия…

— Можно я здесь немножко полежу?

— Ну, конечно, можно.


Глава двадцать четвертая

Сидя за прилавком в мастерской, поглядывая в окно на бирюзовое небо и мини-вэн без всяких опознавательных знаков, стоявший через дорогу последние два часа, Рон вспоминал те вечера, что проводил на ступенях крыльца своего дома на авеню Логан. С неба тогда лился такой же бирюзовый свет, как иногда бывает в аквариуме. И чувство тревоги, ударами крови отдававшееся в голове, было таким же, как тогда, когда его одолевал страх от того, что папа не вернется домой. Это были месяцы после отъезда Дженни и госпожи Лосон, когда отец допоздна засиживался в конторе и звонил старой деве госпоже Спиц, жившей через два дома от них, с просьбой приготовить Рону что-нибудь на ужин. Та делала вид, что готовит мальчику с удовольствием, но все же эта пожилая учительница, уже вышедшая на пенсию, вызывала уважение Рона — прежде всего тем, что владела замечательным старым пылесосом «кирби» со специальной насадкой для натирки пола.

Рон встал и обошел прилавок, переступив через лежавшую на полу Ташу, чтобы получше разглядеть странный мини-вэн. Окна машины были сильно тонированы, поэтому он не мог определить, наблюдает кто-то изнутри за его мастерской или нет. Но с чего бы кому-то понадобилось следить за его домом? В случаях похищения детей полиция не ждет, пока подозрения подтвердятся, а сразу выбивает двери.

— К старости, должно быть, параноиком становлюсь, — сказал он Таше.

Собака смотрела на него своими большими, слегка ошалелыми глазами. Она лежала на куске картона между двумя газонокосилками «хонда», за которыми должны были прийти утром. Их надо было срочно ремонтировать. Хотя, конечно, он может потянуть время. Какое-то время Рон стоял, разбирая в уме моторчики, проверяя дроссельные заслонки. Нет, решил он, сейчас он слишком устал. И в любом случае теперь ему хотелось досмотреть все, что писали в газетах.

Рон закрыл жалюзи, включил свет и пошел к двери в подвал. Снизу не доносилось ни звука. Он представил себе спящую Рэчел, и его захлестнула волна нежности. Надо бы задержать в себе это чувство, пока оно не перешло в другое, оставить его в себе как есть — так спокойнее… Ему совсем не хотелось снова представлять, как она писает, — он боролся с этим наваждением с самого утра, когда девочка при нем пошла в туалет. Вместо этого он заставил себя вспомнить, как застенчиво она склонила головку, говоря, что не может играть в присутствии других людей. И как храбро она себя держала, когда он сказал ей, что видел по телевизору ее маму.

Разговор о ее матери зашел во время ужина. Он так и не понял, что заставило Нэнси изменить отношение к тому, чтобы он проводил какое-то время в подвале, но где-то после обеда она сказала, что, если он совсем не будет оставаться с Рэчел, это принесет больше вреда, чем пользы, и что девочка согласилась поужинать с ним внизу.

— Я сказала ей, что ты обиделся и потому ушел, — объяснила она. — Этого было достаточно, чтобы она сменила гнев на милость.

Рон чуть не расплакался. Это же надо — оказывается, Рэчел волновали его переживания! В пять часов он поднялся наверх и надел чистую рубашку. Полчаса спустя, когда Нэнси брала тарелки, чтобы накрыть на стол, он порылся в угловом шкафу и нашел мамины льняные салфетки.

— Надо, чтобы каждая ее трапеза превратилась для нее в событие, — сказал он, убирая с подноса бумажные салфетки, положенные Нэнси. — Чтобы она ждала ее с нетерпением.

— Хочешь, я надену платье? — спросила Нэнси.

— Платье? — Рон обернулся и бросил на нее странный взгляд. Несмотря на то что она поставила на поднос три прибора, он как-то не подумал, что она будет ужинать вместе с ними. На ней были те же джинсы и маечка, в которых она приехала к нему вечером в пятницу, но ее внешний вид вряд ли имел какое-то значение. Важно было, чтобы он произвел на девочку впечатление. — Нет, — сказал он. — Ты прекрасно выглядишь.

Рэчел села рядом с ним, с левой стороны. В начале ужина он ограничился лишь беглыми взглядами в ее сторону. Ему вполне хватало того, что девочка здесь, что он слышит, как она ест и дышит. Он был рад, что не участвует в застольной беседе, — она его мало интересовала. Нэнси что-то щебетала о вегетарианцах и о том, как она играет на банджо, Рэчел отвечала односложно, и Рон понял, что девочку смущает его присутствие. Поэтому его удивило, когда она поймала его взгляд и спросила:

— Вы ведь смотрите телевизор и читаете газеты, правда?

Он кивнул.

— Понятно, а что… — Она снова взялась за вилку. — Что там говорят о том, что со мной случилось?

Он вытер рот салфеткой.

— Что ты пропала, — ответил он, осторожно подбирая слова. — И полиция тебя разыскивает…

— Кому еще салатика подложить? — перебила его Нэнси. — Рон, хочешь?

Он сделал отрицательный жест. Вопрос девочки, в сущности, не составлял для него затруднения. Рэчел сворачивала в трубочку уголок салфетки.

— А фотографию мою они по телевизору показывали?

«А она тщеславна», — не без удовольствия отметил он.

— Да, конечно, много красивых фотографий.

— И маму мою показывали?

Нижняя губа у Рэчел стала подрагивать, и Рон испугался, что девочка заплачет. Он пораженно уставился на нее — кто бы мог подумать, что под внешним спокойствием могут бушевать такие страсти…

Вместо него ответила Нэнси.

— Да, ее несколько раз показывали, — жизнерадостно сообщила она. — Да, Рон? Она, кажется, с репортерами говорила?

Не без усилия он перевел взгляд на Нэнси:

— Только раз.

— Когда это было, не помнишь? — продолжала Нэнси с наигранной легкостью.

— В субботу.

— Дома у Рэчел?

— Рядом на лужайке.

— На лужайке перед домом.

— Да, точно.

Рон снова взглянул на Рэчел. Личико ее выглядело спокойным, глазки поблескивали. Она спросила, была ли мама расстроена.

— Да нет, я бы не сказал, — соврал он.

— А что она говорила?

— Она сказала… — Он нарезал баклажан на кусочки, пытаясь придумать что-нибудь убедительное и утешительное. — Она сказала: «Надеюсь, моя дочь в безопасности». И еще добавила: «У кого бы она ни была, я прошу этих людей о ней позаботиться».

— А она не плакала?

— Нет, не плакала. Казалось, что у нее все в порядке. Она хорошо держится.

Рэчел кашлянула и бросила взгляд куда-то вбок, и Рон залюбовался ее точеным профилем. Он уже собрался было добавить: «Я, конечно, ее не знаю», но девочка повернулась к Нэнси и спросила:

— Можно мне дать Таше немножко тофу?

— Попробуй, — позволила Нэнси.

Рону хотелось спросить Рэчел о том, как ей понравился синтезатор, но он подумал, что поставит ее в неловкое положение, потому что, отвечая, ей надо будет рассыпаться в благодарностях или говорить о том, как ей приятно на нем играть. Да и потом, ее удовольствие и так было очевидно. Большую часть дня, когда он стоял под дверью и подслушивал, до него доносились обрывки мелодий. Или гамм. Гаммы она играла почти без перерыва. Но и об этом он не решался говорить, опасаясь, что она сделает звук настолько тихим, что вообще ничего не будет слышно.

Вопрос о ее игре вообще не затрагивался, по крайней мере до десерта, когда Нэнси спросила о нотах — не надо ли ей что-нибудь купить?

— На улице Янг есть один нотный магазинчик, где я покупаю себе ноты, — сказала Нэнси. — Там продают ноты для всех инструментов. Но больше всего для пианино.

— Я знаю, — ответила Рэчел, потом похлопала себя по коленке, и Таша тут же воспользовалась приглашением. — Туда моя мама часто ходит.

— Вот и хорошо, — ответила Нэнси.

Рэчел нежно поглаживала собаку двумя пальчиками. Глядя на нее, Рон чувствовал себя так, будто впал в транс, будто вся его предыдущая жизнь была потрачена на ожидание вот именно этого зрелища изысканной утонченности. Он смотрел на светлые волоски, покрывавшие ее ручку. Дыхание его участилось, чтобы скрыть это, он встал, подошел к синтезатору и сделал вид, будто проверяет подключение динамиков.

Нэнси начала убирать со стола. Она вовсе не собиралась продолжать беседу о нотах, но Рэчел сама вернулась к этой теме.

— Может быть, пособие для четвертого года консерватории, — сказала она, поразмыслив. — Есть и другие сборники, но сейчас не помню точно какие. Я вам потом напишу имена композиторов.

После этого она сообщила им, что десятого августа у нее должен быть сольный концерт, и поскольку в музыкальный лагерь она не едет, нужно очень много практиковаться.

— Вообще-то, — сказала она, — я бы хотела поиграть прямо сейчас.

На какое-то мгновение Рон вдруг представил, что пойдет на этот концерт. Уловив намек Нэнси, он вышел из комнаты, так и не решив, как ему отнестись к этой новости.

— Не бери в голову, — сказала Нэнси, когда они поднялись наверх. — Мы и здесь придумаем что-нибудь вроде работорговцев.

— Хорошо.

Он уже и думать забыл об этих работорговцах. В свое время эта мысль пришлась им как нельзя кстати, хоть и была заведомо абсурдной.

— Давай радоваться тому, что пока она у нас вполне освоилась. А мосты сжигать будем после того, когда до них дойдем.

— Когда мы их перейдем, — поправил он ее. Хотя в принципе он был с ней согласен.

Теперь Нэнси уже, должно быть, спит. Уложив Рэчел, она приняла две таблетки снотворного и пошла наверх.

Рон взглянул на часы — половина десятого — и включил приемник. Исчезновение Рэчел все еще было в центре внимания. Снова передавали, что утром в мусорном коллекторе в парке Виктория нашли какие-то вещи, которые, возможно, как-то могли быть связаны с девочкой. Нет, никак они с ней не связаны, но наверняка об этом знал лишь он один. В том случае, когда нет ни борьбы, ни насилия, нет даже места преступления, никаких вещей найдено быть не может. Ему на ум пришла мысль об идеальном похищении, и он не без гордости осознал, что стал его автором. У него даже возникло мимолетное желание позвонить в какую-нибудь газету или программу и рассказать об этом. Его вообще — и сегодня, в частности — так и подмывало поделиться с кем-нибудь своей невероятной удачей, тем благословенным везением, которое ниспослала ему судьба.

Потом передали прогноз погоды: в течение нескольких дней температуру обещали ниже обычной. Может быть, понадобится включить отопление, чтоб не выстудить подвал.

Рон выключил радио, зажег лампу и вынул из-под прилавка свежие газеты. Нэнси газеты просматривать не хотела (как не хотела смотреть телевизор и слушать радио), поэтому читал он их только тогда, когда ее не было поблизости.

Начал он с «Санди Стар», напечатавшей целый раздел под названием «Где Рэчел?». На фотографии старался не смотреть — сегодня ему это было тяжело. Но на второй странице в глаза бросился большой цветной снимок, где девочка была в той самой футболочке с надписью «Суперзвезда», которая была на ней в первый день, когда он ее увидел.

Не отдавая себе отчета, Рон встал со стула.

Взглянул на дверь в подвал.

Сделал шаг. Остановился…

Вчера он пообещал Нэнси, что никогда не войдет в комнату без разрешения Рэчел. Он дал ей такое обещание с радостью, потому что ему нужны были какие-то ограничители, и самым серьезным образом он собирался держать слово.

Чувствуя ожесточенное сопротивление собственного тела, Рон как автомат изменил направление и подошел к окну.

Мини-вэна на другой стороне улицы не было.


Глава двадцать пятая

Во вторник день выдался прохладный и ясный, чистое небо не грозило дождем, и на этот раз пресс-конференция прошла точно по расписанию. Когда она закончилась, Большая Линн разложила на столе тарелки с вилками и угостила всех абрикосовым тортом, который вчера испекла дома. Силия попросила маленький кусочек, давая понять, что не голодна. Повернувшись к телефону спиной (если она будет смотреть на него, женщина не позвонит), она курила и рассеянно прислушивалась к разговору о том, что на этот раз собралось много представителей прессы, и подозревают ли репортеры из криминального отдела «Глоб энд Мэйл», что полиция знает больше, чем говорит.

Потом разговор перешел на общие темы. Большая Линн и начальник полиции Галлахер выяснили, что оба росли на молочных фермах в больших семьях, участвовали в программах «4-Н»[28] и в шесть утра ходили доить коров. Не чувствуя ни обиды, ни зависти, без всяких задних мыслей Силия отметила для себя, что жизнь этих людей — в отличие от ее собственной — никогда не зависела от единственной привязанности.

В шесть часов они включили телевизор, чтобы посмотреть повтор передачи, где Силия сделала заявление. Она немного расстроилась, обратив внимание на то, что ни разу не оторвала взгляд от своих записей, чтобы непосредственно обратиться к той женщине. Но остальные пытались убедить ее, что это даже лучше, потому что выглядело более естественно.

— Если играть перед камерой, это никогда не сработает, — заверила ее Большая Линн. — Людей отталкивает, когда они видят, что ты неискренен.

Снова звонили люди — друзья и доброжелатели. От той женщины новостей не было. В семь часов Галлахер ушел, а через некоторое время пришла Маленькая Линн с коробкой пиццы. Она сменила Большую Линн, но та бесцельно болталась по квартире еще около часа. Звонка они ждали до полуночи и даже позже. Маленькая Линн оставалась в доме, пока Силия не легла спать.

Но заснуть ей не удалось. Она ходила по комнате и курила. Когда ее начинали душить рыдания, она утыкалась в подушку или прикрывала лицо полотенцем, чтобы Мика ничего не услышал. Лежа на куче одежды, разбросанной на полу в комнате Рэчел, она перебирала в уме лица всех женщин, которых обслуживала в видеомагазине. Потом вышла в гостиную и снова стала слушать запись звонка той женщины на компакт-диске — слушать до тех пор, пока ее голос не стал разлагаться на режущие ухо бессвязные звуки. Открыв наобум какую-то книгу, она ткнула пальцем в страницу — палец попал на слово «сообщение». Но Силия понятия не имела, что бы это слово могло для нее означать — надежду или страх. Даже если палец ее упал бы на слово «надежда», ей все равно было бы неясно, на что надеяться.

На следующее утро никто так и не позвонил. Может быть, конечно, та женщина ни радио не слушала, ни телевизор не смотрела…

Мика предложил сделать еще одно объявление, поместив на него фотографию, на которой Силия и Рэчел были сняты вместе. И заголовок он придумал подходящий: «Пожалуйста, верните мне дочь». Под фотографией шел текст вчерашнего обращения Силии, переданного в эфире. Час спустя листовку уже разносили по городу добровольцы, участвовавшие в поисках девочки.

Тем временем Силия вместе с Джерри продолжали стучаться в дома, куда полиция стучалась днем раньше. Они шли по разным сторонам улицы, а если заходили в многоэтажное жилое здание, то по разным сторонам коридора. Где было можно, они заглядывали в окна и также раздавали листовки.

Единственным способом сохранить деятельное настроение для Силии было погружение в состояние отвлеченной, почти бессознательной настороженности. Причем она поняла, что лучше всего ей это удается вне дома. Люди читали объявление, распечатанное Микой, переводили взгляд на нее, потом снова перечитывали текст, и в их глазах одновременно отражались и сочувствие и беспомощность. Стараясь держаться так, будто она пришелец из другого мира, Силия просила их еще и еще раз осмотреть гаражи и чуланы. Ей было просто невыносимо, если кто-то касался ее руки. Среди тех, с кем она говорила, встречались женщины подходящей внешности и подходящего возраста, но голоса у них были совсем другими. Попадались мужчины, которые могли быть приятелями той женщины, и тогда Силия смотрела мимо них в коридоры. В одном доме у Силии вдруг засосало под ложечкой, и она спросила открывшего дверь мужчину, может ли она к нему зайти.

— Проходите, пожалуйста, — ответил тот, придерживая за шипованный ошейник немецкую овчарку. Он сделал приветливый жест рукой, приглашая ее в неубранную, пропахшую табачным дымом гостиную. Не дожидаясь просьбы с ее стороны, он даже открыл запертую дверь в подвал, а потом извинился за беспорядок, объяснив, что пару дней назад полиция провела у него обыск.

— Простите за беспокойство, — сказала Силия.

— Ничего, все путем, — ответил он. — Если бы я оказался на вашем месте, я бы, наверное, с катушек съехал.

Было уже почти десять, когда Джерри проводил ее домой. Большая Линн с Микой ждали ее, чтобы сообщить новость о том, что звонили с телевизионной передачи «Пропавшие дети» и завтра оттуда приедет группа для съемок сюжета о Рэчел.

— Они выйдут в эфир в субботу в девять часов, — сказал Мика, заглянув в свои записи. — По телеканалу «Фокс».

— Там готовят передачи о детях, похищенных в других странах, — уточнила Большая Линн. — О детях, которые в итоге могут оказаться в Штатах. Главной героиней передачи они хотят сделать Рэчел.

— В Штатах? А кто сказал, что она в Штатах?

— Никто, дорогая, никто. Вероятность этого ничтожно мала, вот и все.

Силия напрягла память, пытаясь вспомнить, смотрела ли она когда-нибудь эту передачу. Нет, кажется, никогда не видела.

— Эту программу смотрят многие канадцы, — заметил Мика и снова бросил взгляд в свою шпаргалку. — Где-то около восьмисот тысяч. И больше половины из них живут в Онтарио.

— Нам ведь не надо будет ничего им говорить о телефонном звонке, правда?

— Нет, нет, — сказала Большая Линн, — в этом нет никакой необходимости. И вообще, эта информация строго конфиденциальна.

— А со мной они захотят говорить?

— Да, они просили об этом.

— Ну что ж… Мне кажется… — Силия поставила на пол холщовую сумку с оставшимися листовками. Она подумала, что эта встреча отнимет у нее то время, которое она могла бы потратить на осмотр домов. — Если только это будет недолго.

— Вы можете уделить им столько времени, сколько сочтете нужным, дорогая, и ни минутой больше, — сказала Большая Линн. — Они приедут сюда ровно в восемь, поэтому вам бы лучше сейчас пойти и хорошенько выспаться.

Силия очень старалась заснуть до двух ночи. Потом поднялась и стала ходить по комнате. Она была на грани нервного срыва, но ходьба немного успокаивала ее. Где-то около трех к ней поднялся Мика и предложил успокоительную таблетку. Силия отказалась. Ей не хотелось, чтобы во время интервью пришлось собирать мысли в кучку. Но она попросила его остаться. Ей казалось, что это поможет. Они легли на кровать Рэчел и уставились в потолок. Три полосы света, которые на первый взгляд никак не были связаны с щелями в занавесках, образовывали на нем что-то вроде заваливающейся буквы «Н».

— Что бы это могло значить? — спросила Силия.

Перед тем как ответить, Мика выдержал продолжительную паузу.

— Ничего, — проговорил он в конце концов.

Вскоре она заснула, а когда проснулась, почувствовала, что вся дрожит.

— Все в порядке, — сказал ей Мика.

— Если они ее убьют, — проговорила она, додумывая ту мысль, от которой проснулась, — не знаю, как у меня получится быстро себя убить.

— Они не собираются ее убивать.

— Мне нужен пистолет. Как думаешь, Галлахер сможет мне его достать?

— Силия, о телефонном звонке никто ничего не знает. Ничего же не случилось.

— Мне нужен пистолет.

— Почему ты так говоришь?

— Если она умрет…

— Да не умрет она.

— Но если она умрет, зачем мне после этого жить?

На улице Парламент взвыла сирена. Силия подумала, что могла бы утопиться в озере Онтарио. До парка Черри Бич на берегу озера на машине ехать всего десять минут.

Мика начал было что-то говорить, но осекся и взял ее за руку. Она повернулась и посмотрела в его сторону.

— Не знаю, — сказал он, запоздало отвечая на ее вопрос.

Силия закрыла глаза, и, когда снова раскрыла их, уже светало. Потянуло ароматом кофе. Еще толком не проснувшись, она на нетвердых ногах прошла на кухню, где Мика резал на дольки яблоки и сливы, обнаруженные в корзине на нижней полке холодильника. Она упала в кресло.

— Ты спал? — спросила она.

— Немножко.

Мика коснулся шишки на лбу.

— Как у тебя? Проходит?

— Все в порядке. Я уже совсем поправился.

Он поставил тарелку с нарезанными фруктами на стол. У него был такой вид, будто он хотел еще что-то добавить, и Силия ждала, слушая, как барабанит по крыше дождь.

— Если у тебя все в порядке, — проговорил он наконец, — мне бы хотелось пойти с тобой и Джерри… после того, как уедут люди с телевидения. Я не могу вычислить женщину по голосу, такого я делать не умею, но уверен, что… узнаю ее, если услышу, как она говорит.

— Если тебе хочется, это было бы отлично.

— Есть еще одна вещь, которая пришла мне на ум, — нам бы надо походить поискать ее за пределами той зоны, которая очерчена полицейскими. Я вот спросил себя: зачем им держать Рэчел в этой зоне, если они знают, что именно там поиски будут вестись интенсивнее всего?

— Но ведь женщина звонила именно из этой зоны.

— Может быть, она сделала это специально, чтобы навести нас на ложный след.

— Но за пределами этой зоны весь мир.

— Давай будем думать по-другому. Да, может быть, они вывезли ее из страны, но из того, что я читал, ясно, что случаи похищения детей иностранцами очень редки. — Теперь Мика говорил уверенно, нотки сомнения в его голосе уже не звучали. — Так вот, если предположить, что она все еще в Торонто, мне кажется, мы можем допустить, что ее держат не в многоэтажном жилом доме или еще где-то, где все происходит на глазах соседей… Надо сосредоточиться на более уединенных местах. Таких, скажем, домах, где квартиры расположены над небольшими магазинчиками.

— И в таких, например, домах, которые находятся рядом с пустующими участками, — добавила она.

— А еще в тех, которые стоят на берегу в промышленных зонах.

— Ох, Мика… — Силия уже совсем проснулась. — Это совсем неплохая мысль! — Она полезла в карман купального халата. — Я была уверена, что у меня здесь лежали сигареты, — разочарованно пробормотала она, вынимая руку из пустого кармана.

— Что, кончились?

— А у тебя сигаретки не найдется?

— Прости, собирался вчера купить.

Она расплакалась.

— Силия! О господи, пойду спрошу Линн, может быть, у нее или…

— Нет… не надо…

— Ты совершенно измотана.

— Да нет, просто…

Просто она вновь обрела надежду. Потому что всю ночь думала только об одном — где ей достать пистолет.


Глава двадцать шестая

Приняв таблетку, Нэнси погрузилась в долгий беспробудный сон без сновидений. В десять часов вечера она закрыла глаза и вырубилась, а когда очнулась, стояло утро, и парень, живший над гаражом Винса, заводил мотоцикл. Рон еще спал. Она встала с постели и торопливо спустилась в подвал.

Внизу она обнаружила, что, потянув ручку на себя, ключ в замке можно повернуть почти беззвучно. Когда дверь открывалась, слышался только легкий шорох, поглощаемый ковром.

В то утро — утро четверга — Таша была в комнате. Собака стрелой пронеслась мимо нее вверх по ступеням. Нэнси подошла к кровати и раздвинула полог. Ее трясло от ужаса при мысли о том, что Рэчел эту ночь не переживет. Это будет им всем наказанием за грехи — и ей с Роном, и матери девочки. Но Рэчел лежала на постели и спала, подтянув кулачки к шейке. Нэнси облегченно вздохнула. Каждое утро она вновь и вновь поражалась тому, что эта удивительной красоты девочка заточена в подвале Рона. Как будто в жалкой комнатенке поселилась фея или кинозвезда.

Нэнси задернула занавески, но не успела дойти до двери, как ее остановил негромкий, сдавленный звук. Она тут же бросилась к кровати и тихо позвала:

— Рэчел… — Веки девочки чуть подрагивали. Нэнси готова была все отдать за право оставить девочку у себя! — Рэчел…

Девочка вздохнула и повернулась лицом к стене.

Нэнси поднялась наверх, выпустила Ташу погулять во двор, поставила кофе и села за кухонный стол, чтобы еще раз взглянуть на составленное Роном вчера вечером расписание дня Рэчел.

— Это еще не окончательный вариант, — сказала она ему, но потом, когда они вместе стали вспоминать, как проходит день девочки, ей стало ясно, что с понедельника практически каждый день происходит одно и то же, превращаясь в заведенный порядок.


8:00-8:30 — завтрак*

8:30–10:00 — просмотр мультфильмов*

10:00–11:00 — рисование*

11:00–12:00 — игра на синтезаторе

12:00–12:30 — обед*

13:00–14:00 — просмотр «Энтикс Роудшоу»*[29]

14:00–15:00 — игра на синтезаторе

15:00 — полдник*

15:15–16:30 — игра в карты и настольные игры*

16:30–17:30 — просмотр «Чирз»[30], игра на синтезаторе

17:30–18:00 — ужин**

18:15–20:15 — просмотр кинофильма на компакт-диске**

20:15–21:00 — купание*

21:00–21:30 — чтение *

21:30 — отход ко сну


Одна звездочка значила, что обычно в комнате была Нэнси. Две звездочки — что там был еще и Рон. Правда, кино он с ними смотрел только раз — прошлым вечером, но ему хотелось, чтобы это событие стало проводиться регулярно, и Нэнси вряд ли могла здесь что-то оспорить. Рэчел вроде ничего против не имела. Позже, когда Нэнси спросила ее, не возражает ли она, чтобы он оставался с ними, девочка сказала:

— Он все время молчал. Единственное, против чего я возражаю, это люди, которые болтают, когда идет кино.

— Значит, ты больше его не боишься? — решила прояснить ситуацию Нэнси.

— Нет, но только когда вы здесь находитесь. — Она взяла компакт-диск с «Красавицей и Чудовищем», который они только что посмотрели, и добавила: — Он похож на Чудовище.

Нэнси не могла удержаться от смеха:

— И впрямь похож, правда? Большой такой. И застенчивый. Даже волосы у них одинаковые!

— Я хотела сказать, он странный какой-то.

— Ну да ладно, бог с ним.

— Только ему не говорите.

— Да брось ты, он никогда на тебя не рассердится.

— Все равно, это может его огорчить.

— Может, — неспешно проговорила Нэнси. — Это правда.

В понедельник, чтобы добиться расположения Рэчел и заручиться ее согласием на то, чтобы Рон поужинал с ними, она рассказала девочке, что его мама умерла, когда он был еще совсем маленький, и что его очень огорчает, что он не может быть с ними в этой комнате. Но она никак не ожидала, что малышка примет это так близко к сердцу.

Нэнси приколола расписание на доску. Кофе был готов, она налила себе чашку и вышла во двор выкурить сигаретку. В углу у забора Таша рыла ямку, ее хвостик-обрубочек вертелся как пропеллер.

— Таша, ко мне! — позвала Нэнси. Собака продолжала копать. — Таша!

Рысцой подбежавшая к ней псинка что-то несла в зубах. Оказалось, это была дохлая крыса, небольшая серая крыса. С ворсистой шкуркой и гладким бананового цвета брюшком.

— О господи, — сказала Нэнси, подняла трупик за хвост и кинула его за забор. Крысы ей нравились. Они жили у нее, еще когда она была ребенком. Нэнси надеялась, что история с крысой не была знаком свыше, хотя выглядело это именно так: собака принесла ей дохлую крысу первым делом поутру. Господи, сделай так, чтоб это не было знаком, молилась она.

Рон проснулся в тот самый момент, когда ему снилось, что Рэчел сидит у него на коленях и целует его в губы. Ему хотелось продлить это сладостное чувство, но оно улетучилось, вытесненное ощущениями реального мира: лаем Таши и ароматом кофе.

Встав с постели, он неуклюже протопал в ванную. Теперь он весь день будет думать об этом поцелуе, будто Рэчел его и в самом деле целовала. Он пришел бы, наверное, в себя, если бы увидел девочку, но Нэнси не хотела, чтобы он без нее спускался в подвал. По крайней мере, без веской на то причины. Может быть, сказать ей, что там надо проверить вентиляцию? Или — рука его застыла на кране горячей воды — лучше показать Рэчел некоторые его пылесосы? Он подумал, что девочка уже готова к такому поучительному развлечению.

Пока Рон брился и принимал душ, эта восхитительная перспектива не шла у него из головы. Интересно, какой из них произведет на нее самое сильное впечатление? Конечно же «вестингауз»! Он готов был голову на отсечение отдать, что девочка в жизни не видела ничего похожего на этот замечательный аппарат. А еще нулевая модель «гувера» — таких пылесосов во всем мире осталось только три. Может быть, он ей еще и «убийцу пыли» — «геркулес» покажет, а заодно объяснит, как в 1800-е годы энергия вырабатывалась ручными насосами. Это станет для нее одновременно и уроком истории, и уроком естествознания.

Хотя с пылесосами придется пока подождать. Эдит Турнбал, старая подруга матери, зазывала его с утра, чтобы сначала он отсоединил ее торшер с замененной проводкой, а потом посмотрел, что случилось с центральным распределителем вытяжки.

Но это не страшно. Мысли о пылесосах и о том, что лучшие из них снова окажутся в комнате и Рэчел будет их рассматривать, окончательно привели его в чувство.


Нэнси погасила сигарету и вернулась в дом, чтобы приготовить Рону завтрак по потрясающей новой диете: стакан апельсинового сока, яйцо всмятку, кусочек тоста с маргарином и чашечка черного кофе.

Рон спустился вниз точно по расписанию — в семь тридцать.

— Знаешь, — сказал он, подвинул себе стул и сел, — я тут подумал, что мог бы ей сегодня с утра показать мои пылесосы.

— Сегодня утром?

— Ну, не всю, конечно, коллекцию. Три или четыре. — Он разбил чайной ложечкой яичную скорлупку. — Это будет ей как наглядный урок, который должен вызвать интерес к технике.

— Может, ты и прав, — ответила Нэнси, прикинув, что в любую минуту сможет прервать это занятие, если Рэчел начнет зевать от скуки. — А разве тебе не надо ехать к госпоже Турнбал?

— Я вернусь от нее через полчаса. Мы сможем перенести рисование на то время, когда она смотрит телевизор.

Рон быстро поел, запивая еду кофе. Когда он уехал, Нэнси приготовила завтрак себе и Рэчел. Теперь по утрам она делала одно и то же: апельсиновый сок, ломтики бананов с яблоками, омлет и овсяную кашу с тростниковым сахаром.

Осторожно подняв поднос — она не доверяла полностью больной ноге, — Нэнси пошла в подвал. Не успела она спуститься, как услышала всхлипывания.

— Уже иду! — крикнула она, но от волнения выронила ключ.

Прежде чем она нашла его и открыла дверь, казалось, прошел час. Ногу свели судороги. Уже около кровати нога подвернулась, и она упала на кровать рядом с Рэчел, клубочком свернувшейся на боку.

— Что у нас стряслось?

— Эти работорговцы… они…

— Нет, нет, нет. — Понимая, что сопротивления не будет, она взяла всхлипывающего ребенка на руки. — Тебе просто кошмар приснился, моя дорогая, вот и все.

— Тот мужчина, он посадил меня в клетку…

— Тише, тише. Нет никакого такого мужчины. Был, да весь вышел.

Она освободила одну руку и ударила себя кулаком по сведенной судорогой ноге. Другой крепче прижала к себе Рэчел. У нее возникло странное ощущение, будто всхлипы из груди девочки переходят в ее собственную грудь. Казалось, они пронизывают все ее тело, доходят до больной ноги и каким-то невероятным образом эту боль смягчают. А когда всхлипы стихли, утихла и боль.

Какое-то время они обе лежали не двигаясь. Во дворе лаяла Таша.

— Вот видишь? — сказала Нэнси. — Ты здесь с Ташей, со мной и Роном в целости и сохранности. Тебе все это во сне померещилось.

Рэчел высвободилась из ее объятий.

— Мне нужно в ванную, — сердито сказала она.

Потом девочка сосредоточила все внимание на завтраке и не хотела ни о чем разговаривать. В конце концов она бросила вилку на пол и крикнула:

— Я знаю, что это был только сон! Хватит мне об этом говорить! — Глаза ее наполнились слезами. Они стали такими светло-голубыми, что казались незрячими. — Я к маме хочу, — всхлипнула она.

— Да, я понимаю… — с состраданием откликнулась Нэнси.

— Неужели я хотя бы минутку не могу поговорить с ней по телефону?

— Дорогая моя…

— Ну тогда хоть письмо я могу ей написать?

Нэнси попыталась представить, с каким это сопряжено риском. На бумаге останутся отпечатки пальцев, но… их можно будет стереть.

— Когда я была в научном лагере, — настаивала Рэчел, — я писала ей каждый день.

— Ну…

— Пожалуйста!

— Ладно, только очень коротенькое.

Рэчел вскочила на ноги.

— Только ничего не пиши ни про меня, ни про Рона. Даже про Ташу. И про мастерскую ничего не пиши.

— Не буду, не буду, не буду!

— Лучше нам это с тобой сейчас сделать, пока Рон не вернулся. Но сначала давай обсудим. О чем ты хочешь написать?

— Я бы ей вот что написала, — ответила девочка и тут же стала говорить так, будто письмо было подготовлено заранее: — Дорогая мамочка, я очень, очень сильно тебя люблю. И очень по тебе скучаю. И по Феликсу скучаю. Не забудь, что ему скоро надо делать прививку. Скучаю по Мике. Надеюсь, он чувствует себя лучше. Надеюсь, Осмо и Хэппи не хандрят из-за моего отсутствия, как хандрили прошлым летом. — Внезапно на ее лицо набежала тень, и она сказала Нэнси: — Они почти ничего не ели…

— Да, для собак это много значит, — согласилась Нэнси.

— …Со мной все в порядке, — теперь уже медленнее продолжала Рэчел. — Поэтому беспокоиться обо мне не надо. У меня чудесная комната, телевизор с большим экраном, мягкий белый ковер, совершенно новый синтезатор и…

— Погоди-ка, — перебила ее Нэнси.

Рэчел резко обернулась.

— Не надо писать «совершенно новый». Это значит, что он был недавно куплен, и полиция сможет найти магазин, где Рон его купил.

— …И синтезатор, на котором я много играю. Когда все станет спокойно… — Она снова повернулась на пятках. — Можно я напишу ей о работорговцах?

— Нет, лучше не надо.

— Почему?

— Ну… — Нэнси, казалось, была целиком поглощена уборкой после завтрака. — Ты ведь не хочешь ее напугать, правда?

— Правда.

— Поэтому, если бы я была на твоем месте, я бы об этом писать не стала.

— Хорошо, тогда я так напишу: когда все успокоится, через две с половиной недели, и я вернусь домой, тогда…

Нэнси вздохнула.

— Что?

— Ничего. — Теперь не время лишать ее надежды на возвращение домой. — Продолжай.

— И тогда я расскажу тебе обо всех своих приключениях. Крепко тебя целую и обнимаю, Рэчел. И еще я хочу картинку нарисовать.

Через пятнадцать минут Рэчел смотрела мультики, а Нэнси в мастерской искала марку, напряженно прислушиваясь, не подъехал ли Рон на своем фургончике, хотя было еще рановато. Марки она нашла в кофейной кружке и оторвала от блока две штуки, чтобы оплатить доставку нестандартного конверта. Перед тем как его заклеить (адрес Рэчел уже написала), она вынула письмо и снова прочитала, желая убедиться в том, что о доме там ничего не сказано. Над картинкой было написано: «Я ПО ТЕБЕ СКУЧАЮ», а под надписью нарисована девочка — Рэчел, играющая на синтезаторе. Волосы у нее были алые, кожа оранжевая. Из глаз капали черные слезы. Были видны телевизор и оба окна, но они тоже были закрашены неестественными цветами.

Нэнси вложила письмо в конверт, заклеила его и пошла на кухню, чтобы спрятать в боковом отделении сумки. Она уже шла по коридору, когда кто-то с силой постучал в дверь.

— Эй! — раздался громкий женский голос. Это была Энджи.

Прихрамывая, Нэнси снова прошла через мастерскую. Повозившись с замком, она открыла дверь.

— А этот где? — спросила Энджи, наполнив мастерскую едким запахом духов. Она оглядела помещение: — Он здесь?

— Нет, уехал, — шепотом ответила Нэнси.

Комната, казалось, куда-то поплыла.

— Почему ты говоришь шепотом?

— Извини…

К горлу подкатила тошнота.

— Ты только взгляни на себя! Сама не своя, аж с лица сбледнула. — Энджи крепко сжала щеки Нэнси ладонями. — Ты почему на звонки мои не отвечаешь? А? — Она легонько хлопнула Нэнси по щекам. Звякнули браслеты.

Нэнси была озадачена. Какие звонки? Энджи звонила сюда?

— Ах, да, — сказала она. До нее не сразу дошло, что она уехала из квартиры. — Я не проверяла автоответчик.

— Понятно, — проговорила Энджи, убирая руки. — Я звоню Фрэнку, а он мне говорит, что теперь ты работаешь на Рона и живешь у него. Мол, это доктор тебе прописал. Ясно же как день, что доктор твой с Роном не встречался.

— Да я у него бухгалтерией занимаюсь, — сказала Нэнси, — и другой бумажной работой.

— Вижу, это тебе не помогает. Хромаешь ты еще сильнее, чем раньше. — Энджи вынула из сумочки сигареты и застыла. — А это что? Кто там на пианино играет?

Нэнси ей не ответила. Она тоже услышала синтезатор и заковыляла к приемнику, чтобы включить его.

— Откуда здесь эти звуки?

— От соседей доносятся.

— Неужели у вас слышно, что у соседей делается?

Приемник стоял на верхней полке, Нэнси с трудом до него дотянулась и повернула регулятор громкости.

— Ожидается дождь, — донесся из динамика громкий мужской голос.

— Это ж надо! — воскликнула Энджи.

Нэнси немного уменьшила громкость:

— Я с ума сходить начинаю, когда слышу гаммы… весь день напролет.

— Э, подруга, да у тебя и впрямь крыша в пути, — неодобрительно покачала головой Энджи. — Тебе самой так не кажется?

Она вытащила из пачки сигарету. В падавших на нее сзади солнечных лучах концы рыжих волос, казалось, воспламенились. Нэнси и сама была словно объята пламенем. Она чувствовала себя так, будто к дому подъехала полиция и кто-то из полицейских выстрелил ей в голову.

— О господи! — выдохнула Энджи.

— Что случилось? — Нэнси в страхе оцепенела.

— Чуть не забыла. Ты знаешь ту девочку, которую похитили?

Нэнси казалось, что ее вот-вот вывернет наизнанку.

— Ты что, ее не узнала?

— Нет.

— Это ведь та девочка, которая в день похищения, если я ничего не путаю, была в салоне! Помнишь? Ты тогда еще принесла шоколадные конфеты, а ее мать помогла тебе, когда ты чуть не упала.

— Да неужели?

— Поверить не могу, что ты ее не узнала! Ты же видела фотографии малышки, правда?

— Да.

— Вроде она натуральная блондинка, хоть в жилах у нее явно течет и негритянская кровь. Это так необычно.

Зажав сигарету губами, Энджи стала рыться в сумочке. Нэнси подумала, что она ищет зажигалку, но на свет был извлечен листок бумаги.

Энджи обошла торшер и спросила:

— Ты видела это объявление?

Трясущимися руками Нэнси взяла листок. Там была фотография Рэчел, обнимавшей мать. Наверху было написано: «Пожалуйста, верните мне дочь».

— Ты только посмотри на них, — сказала Энджи. — Они так счастливы. Мне жутко это говорить, но, может быть, девочки уже нет в живых. Эти извращенцы времени даром не теряют… — Она смолкла, потом спросила: — С тобой все в порядке?

Теперь у Нэнси судорогой свело все нутро. Она подалась вперед, согнулась, и ее вырвало. Листовка упала на пол.

— Черт! — выругалась Энджи, отпрянув назад. Часть рвотной массы испачкала ей коленку.

— Прости, — сдавленно произнесла Нэнси.

— Где у вас кухня?

Нэнси показала рукой через плечо.

— Воды тебе дать?

— Лучше имбирной газировки. Там в холодильнике стоит.

Энджи вышла, и Нэнси поспешно нагнулась за листком. При этом кровь с такой силой прилила ей к голове, что на несколько секунд она ослепла; затем фотография девочки стала медленно проявляться. Рэчел улыбалась, глядя в объектив, а мать ее улыбалась, глядя на дочку. Может, в лице матери и было что-то злое, но Нэнси этого не заметила. Она подошла к прилавку, села на табурет и сложила голубоватый листок в маленький квадратик.

— Я нашла только одну перчатку, — сказала Энджи, вернувшись в мастерскую. Она принесла ведро с водой, рулон бумажного полотенца и стакан с имбирной газировкой. На ее правой руке желтела резиновая перчатка. — Ты ведь не забеременела, правда? — Она со стуком поставила стакан на прилавок.

От этого вопроса Нэнси чуть не рассмеялась.

— Это вирус, наверное, какой-нибудь или микроб, — сказала она и подумала, что дело, скорее всего, совсем не в этом. Ее знобило, все тело ныло. — Очень надеюсь, что ты не заразишься.

— Я вообще никогда не болею, — ответила Энджи. Ногой она отодвинула одну из коробок, чтобы не мешалась, поставила на пол ведро и опустилась на колени перед сломанным влагопоглотителем. — Надо же, какой хлам, — удивилась она. — Почему его до сих пор не выкинули?

Нэнси отпила газированной воды. Зажатый в пальцах стакан был очень холодным, во рту покалывало от холода газировки. Она бросила взгляд на мощный зад Энджи, обтянутый узкими брючками в цветочек, на полоску белой кожи в том месте, где блузка вылезла из штанов, на ее прижатую к грязному полу изящную руку с безукоризненным маникюром — ту, которая была без перчатки. Каждый раз, глядя на Энджи, она просто поверить не могла, что у нее такая привлекательная подруга. Надо было видеть, как Энджи из своего приятеля-бандита веревки вьет! И при этом она так о ней заботится, так ей предана! Она никогда ее не бросала, прошла с ней вместе через все трудные времена. Энджи — единственный человек, на которого Нэнси всегда могла рассчитывать. А теперь разве можно рассчитывать на то, что она ее не оставит? Что будет, если она намекнет подруге, скажет ей: «Да, кстати, знаешь, Рэчел Фокс здесь, в подвале»?

Энджи бросила грязные куски бумажного полотенца в ведро.

— Слушай, — сказала она, — я не знаю, что тут у вас происходит…

Нэнси села на табуретку и сидела очень прямо.

— Но если Рон пытается тебя здесь упрятать, держать тебя здесь только для себя, ты просто дурой будешь, если позволишь ему это сделать.

— Никто меня здесь прятать не собирается, — ответила Нэнси. Она покрепче обхватила стакан с газированной водой, поражаясь тому, насколько близка к признанию.

— Я у него в мастерской работаю. Сюда многие приходят.

— Да, правильно. Ты только посмотри на них на всех. И Фрэнк так же считает. Этот Рон тебе не пара. Фрэнк думает, что он тебя бьет.

— Он тебе так и сказал?

— Он сказал, что ты ведешь себя так же, как его сестра, когда ее побьют.

— Рон и муху не обидит! Если здесь кого и побьют, так это будет он!

— Ну что ж, тем лучше для тебя.

— Да не лучше это для меня, господи!

Энджи поднялась.

— Как думаешь, тебя больше рвать не будет? — спросила она.

— Не знаю.

— Пойди-ка лучше полежи.

— Ладно, полежу.

— Если бы у тебя не было этих странных выходок, ты бы так не психовала и дурью не маялась, и я бы насчет Рона держала язык за зубами.

— Я всю дорогу психую и дурью маюсь, — полушутя-полусерьезно бросила Нэнси.

Энджи вздохнула. Либо она решила, что слова подруги можно пропустить мимо ушей, либо только что до нее дошло, что так оно и есть.

— Ладно, завязывай с этим и приходи на днях, сделай себе маникюр. За счет заведения.

Как только Энджи ушла, Нэнси заперла дверь на засов и задернула жалюзи. Потом чуть приоткрыла дверь, ведущую в подвал. Снизу доносились звуки музыки. «Спасибо тебе, Господи, за этот синтезатор», — подумала она, сунула руку в карман, нащупала там пакетик с волосами Рона и вынула его. Из другого кармана она достала зажигалку. Талисман показался ей жалким и бессмысленным, даже если и обладал какой-то магической силой. Это ж надо, как она боялась потерять Рона совсем еще недавно, до того как появилась Рэчел! Представляла себе, как он женщин в барах снимает! Не женщин он любит, а девочек…

У нее аж дыхание перехватило — ей трудно было оправиться от потрясения. Почему ей в голову лезут такие мысли? Рон ведь в сторону Рэчел почти и не смотрит, он такой робкий. Хотя… хотя иногда такие взгляды на нее бросает… Когда вчера вечером они смотрели кино, каждый раз, когда девочка поворачивалась к нему, он смотрел ей в глаза. А когда отворачивалась, косил глазом на ее попку.

С ума можно сойти! Нэнси даже передернуло. Ведь и она всегда смотрит на Рэчел, разве не так? На ее ротик, на волосы, на задницу иногда, но к сексуальному влечению это не имеет абсолютно никакого отношения.

«И если у Рона это влечение ко мне пропало — ну что ж, значит, это у них взаимно…»

Нэнси затрясла головой, чтобы избавиться от гнусного наваждения.

«Наверное, у меня жар», — подумала она. Это у нее от температуры такие жуткие мысли.

Она выкинула пакетик в мусорный бачок и прикурила сигарету. Потом подошла к прилавку и взяла в руки сложенную в несколько раз листовку. Внезапно у нее возникло сильное подозрение в том, что, если она ее развернет и снова посмотрит на фотографию, воля ее надломится. Причем она вовсе не исключала, что сама хочет, чтобы этот надлом произошел.

Сэнди, торговец наркотиками, у которого она отоваривалась, обычно передавал ей дозу метедрина в голубом конвертике — в таких обычно рассылают приглашение на чашку чая. Он протягивал руку через стол, и конверт перекочевывал ей в сумочку. Встречались они в отгороженной стеклянными стенками секции для курящих в кафе, где продавали пончики и другую снедь…

Нэнси накрыла объявление рукой, и на нее накатило приятное чувство самоотдачи какой-то огромной, не очень понятной ей силе. Она сомкнула глаза. По радио женский голос произнес:

— Следующий звонок мы получили от Элен из Торонто. Как у вас сегодня дела, Элен?

Элен закашлялась.

— Простите, — сказала она. — Я где-то подцепила грипп.

— Итак, Элен, — продолжала ведущая, — вы считаете, что дети, живущие с матерью-одиночкой, подвержены большему риску, чем дети с двумя родителями?

— Совершенно верно, — ответила Элен. — Если бы в семье был отец, мать Рэчел не пришлось бы работать на двух работах.

Нэнси повернулась на табуретке и бросила взгляд на радиоприемник.

— Ну, это только в том случае, если бы у отца была работа, — заметила ведущая.

— Конечно, — согласилась Элен. — Но большинство отцов, как правило, имеют работу. Поэтому, если бы отец в семье был, тогда либо он, либо мать оказались бы дома, когда отключили свет. В этом случае тот факт, что хозяин дома упал и вырубился, не имел бы к Рэчел никакого отношения.

— Вы слишком быстро переходите к выводам, — сказала ведущая. — Ведь кто угодно — и мать ее, и отец — кто угодно — мог упасть в кромешной темноте и разбить себе голову.

Логично, подумала Нэнси. Она не очень понимала, что это была за передача. Эта Элен во всем винит мать Рэчел? Элен прокашлялась:

— Извините. Да, но говорили, что хозяин дома выпивает, так что…

— Кто вам об этом говорил?

— В новостях передавали. Кажется, по телевизору.

— Это слухи, Элен, а распространением потенциально вредных слухов я не занимаюсь. Следующий звонок мы получили от Марии из Оранджвилля. Слушаем вас, Мария. У вас тридцать секунд.

— Я очень волнуюсь за мать, — сказала Мария. — Это главное, что я хочу сказать. Она сейчас переживает самый страшный кошмар, который может выпасть на долю родителей, и я за нее молюсь.

— Мы все молимся за нее, — согласилась ведущая.

— Но я еще думаю, что она могла бы более разумно принимать жизненно важные решения.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ну, например, я прочла в сегодняшней «Сан», что от родного отца девочки нет никаких известий потому, что она даже не знает его фамилии.

— Да, я об этом тоже читала, — печально прокомментировала ведущая.

— Вот видите… То есть я хочу сказать, что, перед тем как вступать в интимные отношения с незнакомыми людьми — я совершенно это не одобряю, но так иногда случается, — по крайней мере нужно быть достаточно ответственной за то, чтобы предохранить себя от последствий. Потому что раньше или позже ты забеременеешь и дашь миру еще одного ребенка без отца.

— Ситуация, о которой вы говорите, чревата не только риском беременности, — сказала ведущая.

— Да, она может быть опасной для здоровья и в других отношениях, — ответила Мария. — Но прежде всего я хотела бы подчеркнуть, что есть и другая сторона семьи, которую обычно представляет отец, — так вот, Рэчел была лишена этого всю свою жизнь.

— Вы правы, боюсь, это именно такой случай. Однако мы можем только гадать о том, что бы случилось, если бы члены семьи были или, наоборот, отсутствовали в доме во время отключения электричества. Спасибо, Мария, за ваш звонок.

— Ни один ребенок не должен рождаться случайно, — сказала напоследок Мария.

Опершись о полку, Нэнси переключила радио на другой канал, по которому передавали музыку. Она думала о том, действительно ли мать девочки не знала имени отца. Рон все время твердил ей, что та глупа и эгоистична. А что, если он прав? А что, если, несмотря на всю любовь Рэчел, у этой женщины не развит материнский инстинкт?

Нэнси взглянула на голубой квадратик и развернула его. Фотография и текст расплывались, налезая друг на друга. Письмо… Рэчел написала письмо, и она обещала его отправить. Но теперь — когда голова кружилась, а кожа горела от притока крови — она не могла даже представить, как доведет машину до ближайшего почтового ящика и опустит письмо. Стоит ли так рисковать ради женщины, которая, может быть, не заслуживала счастья быть матерью Рэчел?


Глава двадцать седьмая

Команда телевизионной передачи «Пропавшие дети» собралась в квартире Силии. Они уже устанавливали оборудование, когда пришла Лора, как-то умудрившаяся уговорить полицейских, которые стояли на крыльце и никого не пускали в дом. К тому же Мика не нашел ничего лучшего, как пригласить ее войти.

Когда Силия увидела Лору, все внутри у нее напряглось. Дело было в том, что она даже на звонки ее не отвечала, потому что Лора нередко бывала навязчивой, да и вела себя истерично. Вместе с тем она могла быть на удивление великодушной (как-то в течение двух месяцев она позволяла какой-то бродяжке жить у себя в доме на втором этаже). Но теперь Силия опасалась другой стороны ее характера — нервозности и назойливости, которые в этот момент были для нее просто как кость в горле. Она бросила взгляд на Мику. Тот стал часто мигать и упер глаза в ботинки.

— Привет, Силия, — негромко сказала Лора.

Силия подошла к ней, обняла и отвела в сторону, чтобы та к ней особенно не цеплялась.

— Ты сейчас занята, — сказала Лора, посторонившись, чтобы дать человеку с телевидения пронести моток кабеля.

— У меня есть еще пара минут, — ответила Силия.

Они прошли к Мике на кухню. Лора принесла овощную лазанью, которую передала Маленькой Линн. Она подождала, пока Силия сядет, и села сама. Выглядела она подавленно, совсем была на себя непохожа. На столе лежала пачка слабых сигарет «Дю Морье», и когда подруга стала перекладывать ее с места на место, Силия спросила:

— Что с тобой творится?

— Все в порядке, — ответила та.

— Ну вот и хорошо.

Лора была непримиримым врагом курения. Это обстоятельство всегда надо учитывать в отношениях с друзьями. Силии, естественно, об этом было отлично известно. Она вынула себе из пачки сигарету:

— Не возражаешь, если я закурю?

— Нет, конечно.

Они смотрели друг на друга. Глаза Лоры наполнились слезами. Силия отвела взгляд и потянулась к кухонному столу, чтобы взять спички.

— Силия, что я могу сделать? — спросила Лора.

— Объявления можешь раздавать.

— Я уже раздавала. На моей улице все их раздавали прохожим. Каждый хочет хоть как-то тебе помочь.

Силия прикурила. Каждый раз, когда ей рассказывали о том, как люди во всех частях города, пытаясь ей помочь, жертвуют время и деньги, ей становилось неловко и тревожно. Она никак не ожидала такого приступа великодушия от совершенно незнакомых людей и понятия не имела, как ей достойно их отблагодарить. А что может случиться, если она не выразит им свою признательность? В ней нарастало беспокойство, схожее с тем, которое возникает, когда растут долги; в голове ее проходили какие-то сложные процессы морального свойства, понятные всем, кроме нее самой, но что бы ни случилось, ей почему-то казалось, что расплачиваться за это придется Рэчел.

— У меня просто в голове не укладывается, как ты можешь проводить все эти пресс-конференции, — сказала Лора. — Взять хотя бы ту, что прошла во вторник. Мне казалось, ты просто убиваешь себя, но до чего же ты была хороша! Тебе потом много народа звонило?

— Да, многим было что сказать. Но никаких реальных зацепок это не дало.

Силия обернулась, услышав, что кто-то зашел.

— Когда вы будете готовы, мы можем начинать, — сказал человек с телевидения.

Она положила сигарету в пепельницу.

— Ничего, если я тебя здесь подожду? — спросила Лора.

Силия бросила на нее быстрый взгляд. Слезы в глазах подруги высохли.

— Конечно, — ответила она, смягчившись. — Сделай себе чашечку кофе.

Мужчина первым прошел к ней в комнаты. Гостиная была полна оборудования и людей, но он провел ее к письменному столу, за которым на стуле, принесенном из кухни, сидел ведущий, Силия уже видела его внизу.

— Простите, что заставили вас так долго ждать, — извинился он.

— Ничего страшного.

Подошел сопровождавший ее мужчина и попросил:

— Не могли бы вы пересесть вот сюда? — Он указал на диван, причем не на середину его, где все было продавлено, а на край. Она села посредине.

— Вас не затруднит чуть подвинуться влево? — спросила женщина в наушниках.

— Мне удобнее здесь, — ответила Силия. Она не считала, что демонстрация зрителям убожества ее жилья поможет быстрее вернуть Рэчел домой.

Воцарилось молчание.

— А что, если я подвинусь? — спросил ведущий и переставил стул.

Силия натянула юбку на колени. На ней были блузка без рукавов и синяя джинсовая юбка. Губы она не красила, прическу не делала. К ней подошел техник и пришпилил к воротничку блузки малюсенький микрофон. Гримерша припудрила ей лицо. Ведущий тем временем положил ногу на ногу, потом сменил позу. Это был смуглый плотный мужчина с бегающими карими глазами. Он был одет как на рекламной картинке: черная рубашка, расстегнутая на шее, черные брюки, черные ботинки. Большая Линн накануне сказала, что его сын был убит педофилом, и когда он повернул голову, по просьбе гримерши подняв подбородок, Силия подумала о том, сколько месяцев или лет прошло с того времени, как он снова стал заботиться о своем вешнем облике.

— Нервничаете? — спросил он.

— Нет, — честно призналась она.

— Хорошо. Это не программа «60 минут», и я не готовил никакой план, никакого сценария нашей передачи нет. Единственная цель — помочь вернуть Рэчел домой целой и невредимой как можно скорее. Понимаете?

Силия кивнула.

Для начала он попросил ее рассказать о Рэчел, о том, чем она любит заниматься после школы, кем она хочет стать, когда вырастет. Потом перешел к вопросам об их повседневной жизни: о том, как они с Рэчел проводят дни, об уроках музыки, о работе в видеомагазине. Он помогал ей как мог. Уточнил, например, что Мика — не просто хозяин дома, где они живут, а настоящий друг, который часто сидит с девочкой и которому обе, и Рэчел, и Силия, во всем доверяют. Он ничего не говорил о трагедии с собственным сыном, на это даже намека не было, и Силия уже стала думать, что эта тема в беседе затронута не будет. Но потом заметила:

— Каждую минуту, когда я не сплю, мне приходится сдерживать дыхание.

После этого он будто лет на двадцать постарел и сказал:

— Мне знакомо это чувство.

Силия тут же насторожилась. Ей совсем не хотелось, чтобы ее чувства были ему знакомы. Его ребенок погиб… Она откинулась назад, как будто боялась, что с такой же легкостью, как он вел с ней беседу, ему удастся ввергнуть ее в тот же ад, который ему довелось пережить.

Но ведущий тоже откинулся на спинку стула. Передача закончилась. Отстегнув микрофон, он улыбнулся и сказал:

— Неплохо получилось.

Он спросил, могут ли они пройти в спальню Рэчел и снять там ее рисунки.

— Делайте все, что считаете нужным, лишь бы это ей помогло, — ответила она.

— Вы храбрая женщина, Силия, — сказал он. — Я буду молиться о том, чтобы наша сегодняшняя работа помогла вам вернуть Рэчел домой.

Он протянул ей руку, и они обменялись рукопожатием. Его попытка при этом ее ободрить еще больше вывела Силию из равновесия.

Внизу работало радио, которое слушали Мика, Маленькая Линн и Лора.

— Но я еще думаю, что она могла бы более разумно принимать жизненно важные решения, — донесся до нее из динамика голос звонившей женщины.

Никем не замеченная, Силия стояла в дверях.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила ведущая.

— Ну, например, я прочла в сегодняшней «Сан», что от родного отца девочки нет никаких известий потому, что она даже не знает его фамилии.

— Да, я об этом тоже читала.

— Такие, значит, дела, — печально произнесла Маленькая Линн.

— Вот видите, — сказала звонившая женщина. — То есть я хочу сказать, что перед тем как вступать в интимные отношения с незнакомыми людьми — я совершенно это не одобряю, но так иногда случается…

— Лучше бы ей заткнуться! — сказала Лора, хлопнув рукой по столу.

— Я не могу это слушать, — бросил Мика.

Маленькая Линн протянула руку, чтобы выключить приемник.

— Нет, — сказала Силия, — оставьте его включенным.

Все как по команде обернулись.

— Силия… — начал было Мика.

Она подняла руку, призывая всех замолчать.

Женщина продолжала говорить:

— Но прежде всего я хотела бы подчеркнуть, что есть и другая сторона семьи, которую обычно представляет отец, — так вот, Рэчел была лишена этого всю свою жизнь.

— Вы правы, боюсь, это именно такой случай. Однако мы можем только гадать о том, что бы случилось, если бы члены семьи были или, наоборот, отсутствовали в доме во время отключения электричества. Спасибо, Мария, за ваш звонок.

— Ни один ребенок не должен рождаться случайно.

Маленькая Линн выключила радиоприемник.

— Простите, Силия. Всегда найдется какой-нибудь лицемер, который возьмется тебя учить.

Силия подошла к столу и села. Обиженной она себя не чувствовала.

— Меня от таких сентенций с души воротит, — сказала Лора. — Сделаешь аборт — тебя считают чудовищем, независимо от того, что ты еще совсем маленькая и совершенно одинока. Но если решишься, несмотря ни на что, оставить ребенка, значит, ты плохая мать, потому что есть и другая часть семьи, которая в жизни этого ребенка не присутствует. На всех не угодишь!

— Но, тем не менее, это справедливо, — задумчиво произнесла Силия.

— Что справедливо? — не понял Мика.

— То, что у нас нет нормальной семьи.

— Твоей вины в этом нет, — заметила Лора.

— Я имею в виду мою семью. Моего отца. Дедушку Рэчел. На прошлое Рождество ей хотелось, чтобы мы поехали его навестить во Флориду, а я сказала ей, что он умер. Можете себе представить?

Мика пожал плечами:

— Может быть, он и умер…

Силия бросила на него пристальный взгляд:

— А хотите, я вам еще кое-что скажу? Когда умерла мама, я почувствовала какое-то странное облегчение от того, что Рэчел будет принадлежать только мне.

— Облегчения ты не почувствовала, — спокойно сказала Лора.

— Все-таки иногда я тебе завидую, — сказала Силия, по-прежнему обращаясь к Мике.

— Это вполне естественно.

Она покачала головой. Лишь ей было известно, с какой силой бушевала в ней любовь к дочери. Глядя, как Рэчел играет в комнате или на детской площадке в школьном дворе, первым и самым главным ее чувством было: моя, она моя. В этом чувстве удивление не являлось главным — ее переполняло чувство собственницы, неутолимой страсти, глодавшей ее изнутри. Может быть, это чувство было самым худшим ее качеством, доставшимся в наследство от матери на генетическом уровне. Но служить извинением это никак не могло.


Глава двадцать восьмая

— Аминь, — сказал Рон в ответ на заявление звонившей женщины о том, что ни один ребенок не должен рождаться случайно.

Он остановил машину перед мастерской, но радио выключать не стал — хотел послушать новости. Основной из них была информация о забастовке сталеваров. За ней следовало сообщение о Рэчел — говорили то же самое, что и час назад: еще раз было проведено всенощное бдение при свечах; у сотрудников и завсегдатаев мотеля «Каса Эрнандес» взяли на анализ образцы ДНК…

Рон выключил двигатель. Во всей этой истории его больше всего удивляло то, что у этой матери не было десятка незаконных детей. Хотя он отнюдь не исключал, что она раскидала их по детским домам. А может быть, Рэчел единственная не стала жертвой всех ее абортов.

Он взял ящик с инструментом и вышел из машины. На другой стороне улицы из грузовика вылезал Винс.

— Привет! Как дела? — крикнул он.

— Все путем, — ответил Рон.

— У тебя почти всю неделю мастерская закрыта.

Рон напрягся. Когда это, интересно, Винс стал следить за тем, что он вывешивает табличку «Закрыто»?

— Пришлось много ездить по вызовам, — бросил он.

— Я тоже только приехал с вызова в Миссисогу, — сказал Винс. — Там дождь льет как из ведра.

— Скоро, значит, и до нас дойдет, — сказал Рон, расслабившись. Винс просто решил по-соседски языком почесать.

Жалюзи на окнах были опущены, верхний свет выключен. За прилавком сидела Нэнси и курила, даже не пытаясь спрятать от него сигарету.

— Ты что делаешь? — спросил он.

— Ой, — рассеянно сказала она, — извини. — И уронила сигарету на пол.

— Надеюсь, ты не дурь здесь смолишь?

— Что? Нет, нет… — Нэнси встала и загасила бычок ногой. — Слушай, Рон, мне кажется, я грипп подхватила. Мне бы надо отлежаться.

— С Рэчел все в порядке?

— Да, у нее все отлично. Играет на синтезаторе.

Он сделал радио потише:

— Я ничего не слышу.

— Она играла еще минуту назад.

Он взглянул на часы. По расписанию девочка должна была сейчас смотреть мультики.

— Меня вдруг тошнить стало, и голова закружилась, — сказала Нэнси.

В тусклом свете лицо ее было белым как мел. Рон включил лампу — так ее лицо стало еще белее. В руках у нее он заметил листок бумаги.

— Что это?

— Да так, ничего, объявление о Рэчел.

Нэнси дала ему листок. Он быстро прочитал текст:

— Где ты это взяла?

— Кто-то подбросил.

— Кто?

— Не знаю. Бросили и ушли. — Она махнула рукой в сторону двери. — Он там был, в прорези для почты застрял.

— Неужели? — Рона насторожило, что листовки с просьбой об освобождении Рэчел распространялись значительно дальше границы официальных поисков. С другой стороны, добровольцы разносили их там, где им нравилось. Это вовсе не означало, что район поисков расширился. — И никто в дверь не стучал? — спросил он.

— Нет, никто не стучал.

Рон снова бросил взгляд на листок.

— «Я — единственная родственница Рэчел», — вслух прочитал он, фыркнул и решил не забивать себе этим голову. — Значит, — спросил он, — с Рэчел все в порядке?

— Да, да.

Его поразило безразличие, с которым ответила Нэнси.

— Мне самому нужно на нее взглянуть.

Она промолчала. Он решил, что тем самым Нэнси хочет выразить свое несогласие.

— Я спрошу ее, не хочет ли она посмотреть пылесосы…

— Пойди спроси.

— Тебе ведь не обязательно там с нами быть?

— Как она захочет. — Нэнси обошла прилавок. — Мне нужно лечь. Разбуди меня через час.

Рон скомкал листовку. Она вызвала у него неприятные чувства, но он, как ни странно, быстро успокоился. В голову ему пришла мысль о том, что прежде всего надо будет показать Рэчел одну из составленных им брошюрок, чтобы вызвать у нее интерес к пылесосам. Он взял с полки последний вариант и раскрыл его, положив на прилавок. Фото автора отсутствовало, но это легко было исправить — снимок оказался под рукой. Правда, улыбка на нем казалась слишком уж широкой, а волосы чересчур прилизанными.

Рон взял ножницы и отрезал целую страничку. Лучше всю ее отрезать, пожертвовав разделом, посвященном «эврикам», чем только часть, иначе Рэчел, глядя на пустое место, будет ломать себе голову над тем, что он хотел от нее скрыть. Потом он пробежал глазами оставшуюся часть брошюрки. Там было какое-то слово, которое, наверное, она не поймет, но в целом язык был достаточно простым, предназначенным для широкой публики.

Девочка стояла на коленях перед кукольным домом.

— Привет, — бросила она.

Сердце у Рона учащенно забилось — не от того, что он увидел ее в белой юбочке и синей с белым матроске, а от того, что она была именно там, где он сотни раз уже видел ее в воображении.

— Можно мне войти?

Она нерешительно смотрела куда-то мимо него.

— Боюсь, на Нэнси плохо погода действует, — заметил Рон, перешагнув через порог. — Она, должно быть, грипп где-то подхватила. А ты как себя чувствуешь?

— Отлично.

Рэчел подумала, что его интересует ее больная нога, и села на корточки так, чтобы перенести на нее вес тела, тем самым подтверждая, что и на самом деле все отлично.

Он закрыл дверь и запер ее на ключ:

— А Нэнси ушла? — спросила девочка.

— Ушла?

— Ну, в магазин, например, пошла или еще куда-нибудь.

— Нет. — Интересно, к чему она клонит. — Нэнси здесь. Прилегла покемарить.

Волосы Рэчел сзади были стянуты в конский хвостик. Его завораживал вид аккуратных, небольших, чуть оттопыренных ушей девочки. Честно говоря, это был ее единственный недостаток. Ему доставляло невыразимое удовольствие, что она не пытается его скрыть, а наоборот — выставляет напоказ, вдев в мочки маленькие сережки.

Он сделал рукой жест в сторону кукольного дома.

— Видишь ту красную кнопку? Над камином.

Она обернулась.

— Нажми ее, — сказал он, подвинувшись к ней поближе, — и посмотри, что произойдет.

Рэчел просунула ручку в игрушечную гостиную и быстро коснулась кнопки. Дрова в камине окрасились в алый цвет. Через секунду тем же цветом зарделись стоявшие на камине свечи.

— Здорово, правда?

Она кивнула.

В другой руке она держала куклу-маму.

— Ты уже придумала ей имя? — спросил Рон.

— Нет.

— А ребенку ты уже имя дала?

— Нет.

— А где отец?

Она указала на кабинет.

«Отец» сидел за письменным столом. Для Рона было бы естественным опуститься на пол, взять куклу с кресла, стоявшего у письменного стола, и что-нибудь сказать от ее имени! Что-то вроде: «Дорогая, мне кажется, пора кормить малыша». Или: «Тебе не хочется, чтобы я приготовил нам ужин?»

Он сделал шаг в сторону девочки. Как будто прочитав его мысли, Рэчел положила куклу-мать на веранду и щелкнула выключателем, погасив в игрушечном доме свет.

— Ну, ладно, — сказал Рон. — Поиграла с утра — и хватит.

Он произнес это очень напряженно, похлопывая брошюркой по ляжке, и только поэтому вспомнил, что она у него в руках.

— Знаешь что, — сказал он, снова собравшись с духом, — тебе это может быть интересно. Это — про мою коллекцию. Не знаю, говорила об этом Нэнси или нет, но я коллекционирую и ремонтирую старинные пылесосы, некоторым из которых больше ста лет.

Он протянул ей брошюру. Рэчел какое-то время оставалась в нерешительности, но потом взяла ее и раскрыла.

— Вот этот, на который ты смотришь, — пояснил Рон, — называется «констеллейшн».

— Похож на космический корабль, — шепотом проговорила девочка.

— И мне всегда так казалось. Я думаю, его лучше было бы назвать «спутник». Хочешь посмотреть, какой он на самом деле?

Она пожала плечами:

— Хорошо.

— Сейчас я к тебе вернусь. — Рон поспешил к двери. — А ты пока полистай брошюру, выбери, какие еще пылесосы тебе хотелось бы посмотреть. Я их потом принесу.

Когда он вернулся с пылесосом и коробкой с приспособлениями к нему, Рэчел сидела на кровати, разложив на коленях брошюру.

— Дождик собирается, — заметил он, пнув дверь ногой.

Дыхание у него сбилось. Коробку Рон поставил на небольшой столик, а сам пылесос — перед ней на пол.

— Тебе цвет нравится? — спросил он.

Рэчел кивнула.

— Этот цвет называется «аква» — от «аквамарин». Пятьдесят лет назад он был очень популярен. В него красили холодильники, кухонные плиты, машины. Тогда он и впрямь очень многим нравился. Итак, — он хлопнул в ладоши, — «гувер констеллейшн», модель восемь-два-два. Классический экземпляр — я пишу об этом в брошюре, — классический пример преобладания формы над функцией. Ты понимаешь, что это значит: преобладание формы над функцией?

Она покачала головой.

— Это значит, что смотреть на него приятно, но работает он не очень хорошо. Проблема «констеллейшн» заключается в выхлопе. Кому-то пришла в голову нелепая мысль о том, что отработанный воздух должен дуть в пол, под это металлическое кольцо.

Рон наклонился, чтобы показать ей, где находится кольцо, и всего в нескольких дюймах от лица увидел ее голые ноги. Он сразу забыл, о чем шла речь, но все же сумел перевести взгляд на пылесос.

— Ну вот, — сказал он, — теперь я его включаю.

Из всех его агрегатов середины прошлого века жужжание «констеллейшн» больше всего радовало ухо. Придерживая выключатель пальцами ноги, Рон несколько секунд прислушивался к звуку, не глядя на девочку, и это его немного успокоило.

— Смотри, что здесь получается, — сказал он. — Когда отработанный воздух дует вниз, пылесос, конечно, легче двигать по полу, потому что под ним вроде как образуется воздушная подушка. Но ценой за это небольшое удобство становится то, что воздух всасывается гораздо слабее. — Поддавшись безотчетному импульсу, он вдруг спросил: — Хочешь опробовать его в работе?

— Вы хотите сказать, я могу попылесосить?

— Ну да. Там внутри есть пакет для пыли, так что им можно пользоваться.

Девочка встала. Рон передал ей шланг. В эту минуту его нисколько не беспокоило, что он сам разрешил использовать один из четырех бесценных пакетов для мусора, которые хранил как зеницу ока.

— Мне лучше пропылесосить кровать? — спросила она.

— Почему бы и нет?

Рэчел начала еще до того, как он объяснил ей, что надо делать. Она уверенно двигала щеткой. Мысль о том, что она слишком уж сильно прижимает щетку к покрывалу, мелькнула и сразу пропала — Рон не мог отвести взгляд от ее маленьких напряженных бедер. Когда она что-то бросила ему через плечо, голос ее прозвучал словно гром среди ясного неба.

— Что? — не понял он.

— Смотрите… — Рэчел показала ему на щетку. — Он не засасывает пушинки.

Рон уставился на ее указующий пальчик.

— Видите? Здесь весь пух собрался, и пылесос должен его засасывать. Ведь так?

— Так. — Рон выключил агрегат. Внезапно наступившая тишина подействовала на него как легкий удар. — Я тебе именно об этом только что и говорил, — сказал он, открывая коробку, которую принес с пылесосом. — О воздушной подушке… — Из коробки были извлечены пакеты и щетка для ткани. — Как она… ага… вот, наверное, как надо… — Он взял инструкцию по эксплуатации. — А где же для нее насадка? — пробормотал он. — Она тоже должна быть в коробке… Только не говори мне…

На лбу у него выступили капельки пота и стали сползать на брови. Неужели… он случайно выкинул эту насадку, когда наводил порядок в кладовке? Если пылесос не в комплекте, он почти ничего не стоит…

— Оставайся здесь, — сказал он. — Я скоро вернусь.


Когда звук его шагов совсем стих, Рэчел положила шланг на кровать и подошла к распахнутой двери. Вторую дверь, наверху лестницы, он тоже оставил открытой…

Рэчел это настолько удивило, что ей и в голову не пришло сбежать. Она думала лишь о том, что у нее появился шанс вынести из дома записку с просьбой о помощи. Вытащив записку из-под ящика с игрушками, она сложила ее так, чтобы слово «ПОМОГИТЕ» было сверху, потом засунула ее за пояс юбки, вышла из комнаты и стала на цыпочках подниматься по лестнице. Уже в мастерской она остановилась и прислушалась. Ей показалось, что Рон в задней части дома — оттуда доносились такие звуки, будто кто-то передвигал мебель. Она обошла газонокосилки и лампы. Чтобы ничего случайно не задеть, она прижимала локти к бокам.

Входная дверь была не заперта. Рэчел вышла на каменное крыльцо. Дождь прошел. Разбрызгивая воду из луж, мимо проезжали легковушки и грузовики. Голуби, слетевшие вниз с проводов, что-то клевали в оранжевой коробке из-под пиццы.

Куда же положить записку? Через дорогу от нее какой-то мужчина, облокотившись о борт грузовика, говорил по мобильному телефону. Она решила передать записку ему.

Спустившись по ступеням крыльца, девочка прошла мимо фургончика Рона. Она поняла, что это его фургончик, по сделанной сбоку надписи: «Рон. Ремонт электробытовых приборов».

Мужчина стал залезать в грузовик. Она пошла быстрее. Перед ней на обочине дороги расхаживали голуби.

— Нет! — крикнула она, испугавшись, что машина может переехать птиц, и замахала руками, чтоб они улетели прочь.

Записка выпала из-под юбки на дорогу, и ее тут же переехал мотоцикл.

Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не выскочить на проезжую часть, — по дороге шли машины. Она подождала, пока дорога освободится.

Вдруг, когда уже образовалось окно и Рэчел собиралась перебежать улицу, рядом с ней остановилась легковушка. За рулем сидел чернокожий мужчина в тюрбане. Дверца распахнулась, и мужчина вышел на дорогу.

— С тобой все в порядке? — спросил он ее с сильным акцентом. — Я тебя не задел?

Она отступила назад, поднявшись на бордюрный камень.

— Девочка, я тебя не задел? — переспросил мужчина, сделав шаг в ее направлении.

Рэчел повернулась и побежала.

Дверь в мастерскую заклинило. Она стала колотить в нее кулаками и расплакалась.

Сквозь стекло дверного окошка она увидела в коридоре Рона. Он открыл дверь, взял ее на руки, внес в дом, ударом ноги захлопнул дверь и спустился с ней на руках в подвал. Там он тоже пинком ноги захлопнул дверь и положил девочку на кровать. Она продолжала громко плакать.

— Они видели меня! — кричала она. — Теперь они знают, где я!

— Это не страшно, — сказал Рон и ласково погладил ее по лицу. — Все будет в порядке. Я здесь. Рон с тобой.

Что это за звук такой громкий? Нэнси прислушалась, съежившись от страха. Но кроме приглушенных голосов, доносившихся из радиоприемника, стоявшего в мастерской, ничего не услышала. Она зарылась головой в полушку.

Ей приснился страшный сон: листовка, которую принесла Энджи, письмо, написанное Рэчел сегодня утром, и записка о помощи, лежавшая под коробкой с игрушками, — все в нем перемешалось. Будто бы она развернула листовку, но это оказалось письмо Рэчел, и Нэнси с ужасом подумала: господи, оно же сейчас гуляет по всему городу! Потом она снова взглянула на листок и обнаружила на нем одно только слово: «ПОМОГИТЕ». И тут она поняла, что не письмо, а эта записка сейчас у всех на руках. Она выглянула на улицу и увидела, что повсюду: на телефонных столбах, на лобовых стеклах машин — везде, где хватало взгляда, были эти листы: ПОМОГИТЕ, ПОМОГИТЕ, ПОМОГИТЕ!

Надо вставать. Но она так устала. Полежу еще несколько минуток, сказала она себе.


Рэчел поняла, что он гладит ее по лицу только спустя какое-то время. Он делал это с нежностью, но руки его дрожали. Она заметила серебряную пуговку на манжете его рубашки, которая напомнила ей серебристые кнопки на джинсовой рубашке Мики.

Девочка скучала по Мике, но, тем не менее, была рада, что с ней сейчас Рон. Она и представить себе не могла, чтобы Мика держал ее на руках и захлопывал дверь ногой. Он бы прежде всего спросил ее, что случилось. Может быть, он даже подошел бы к работорговцу и спросил: «Могу я вам чем-нибудь помочь?» Однажды Мика поймал бродягу, который с корнем вырывал в его садике лилии, и, вместо того чтобы накричать на него, вежливо задал ему именно этот вопрос.

Ей нужно было в туалет. Она сказала об этом Рону, он поднялся, чтобы дать ей встать с кровати, потом взглянул на часы.

— Вы хотите уйти наверх? — с беспокойством спросила она.

— Если хочешь, я останусь.

Девочка кивнула.

В ванной она задумалась о том, что в Роне ее пугало, но не смогла вспомнить. Когда она вышла, он сидел на корточках перед кукольным домом.

— Обычно по утрам мы рисуем, — сообщила она ему, приглашая заняться этим делом.

Она нарисовала завсегдатаев мотеля: престарелую даму с розовыми волосами, чернокожего дядю, который пожал ей руку, и других. Рон изобразил пылесос, который назывался «гувер», модель «О». Получилось у него не сразу — несколько раз он комкал листы и все начинал заново. Он сказал, что хотел бы показать ей этот пылесос, и тут она вспомнила, как он расстроился из-за какой-то насадки для «констеллейшн». Она спросила его, нашел ли он эту насадку.

— Нет. — Рон хмуро упер глаза в свой рисунок.

— Ничего, она найдется, — успокоила его девочка. — Вы ее найдете в самом неожиданном месте… — Внезапно она застыла.

Кто-то стучал в дверь мастерской.

Она вскочила на ноги.

— Это всего лишь посетитель, — сказал Рон, коснувшись ее руки. Коленки девочки подрагивали. — Не беспокойся, — подбодрил он ее.

Когда стук стих, она деликатно отвела руку в сторону (его ведь так просто обидеть!) и снова села.

— А что бы вы сделали, если бы работорговец выломал дверь? — спросила девочка.

— Включилась бы сигнализация, — ответил он. — А если бы парень оказался совсем тупым и вломился в помещение, я бы взял гаечный ключ, который лежит под прилавком, и хорошенько его отдубасил.

— А этот гаечный ключ большой?

Он вытянул руки вперед перпендикулярно к телу, явно преувеличивая размеры ключа.

— Он тяжелый и может сильно ранить человека.

— А если бы у него был пистолет?

— Я бросил бы этот ключ ему в голову и разоружил бы его.

— Что значит — разоружить?

— Лишил бы его оружия.

— А вы могли бы его застрелить? — спросила она с надеждой.

— Если бы это понадобилось.

— Вы бы его убили?

— Может быть.

— А что бы вы сделали с его телом?

— Закопал бы во дворе.

— Надо было бы подождать, пока наступит ночь, — сказала Рэчел. — Чтобы никто не видел. И вот еще что — точно! — вы могли бы посадить над этим местом куст, чтобы люди знали, зачем вы копали землю.

— Мне кажется, можно и получше что-нибудь придумать. Я мог бы покрыть то место декоративной каменной плиткой.

— Да, плиткой его выложить!

Он протянул ей свой рисунок:

— На этот раз вроде ничего получилось.

— Хорошая картинка, — удивленно сказала она.

Рон нарисовал маленькие сверкающие квадратики на металлической поверхности пылесоса, а на стене за ним заштриховал тень.

— Тебе обязательно надо увидеть, какой он на самом деле.

Рон смотрел на нее, как будто просил о чем-то, и взгляд у него был как у преданной собаки. Ей не хотелось рассматривать еще один пылесос, но он, наверное, здорово увлечен этим делом, даже о работорговцах забыл…

— А что, если нам посмотреть телевизор? — спросила она.

Когда Рон переключал программы, сверху донесся какой-то шум, будто что-то упало с глухим стуком. Девочка непроизвольно прикрыла рот руками.

— Это Нэнси впустила в дом Ташу, — сказал Рон.

Он коснулся ее ноги и сам вздрогнул… Ноги у него в коленях чуть не подкосились. Стало слышно, как Нэнси с Ташей спускаются по ступеням в подвал. Рэчел немного отодвинулась, ей почему-то показалось, что Нэнси не понравится, если они с Роном будут сидеть так близко друг к другу.

— Дверь открыта! — крикнул Рон.

Таша вихрем ворвалась в комнату. За ней вошла Нэнси, стараясь руками распушить волосы.

— Все в порядке? — спросила она. С одной стороны лица у нее были заметны отметины от подушки.

— У нас тут случилось небольшое приключение, — ответил Рон. — Я по недосмотру оставил дверь открытой, Рэчел вышла на улицу, а там оказался работорговец.

У Нэнси отвисла челюсть.

— Где?

— Прямо у крыльца! — расплакалась Рэчел.

Сказав им правду, она бы неизбежно нарвалась на неприятности — ей пришлось бы объяснять, что она делала у дороги. Они стали бы ее спрашивать, не собиралась ли она сбежать… Как только эта мысль пришла ей в голову, девочка подумала, что и впрямь могла от них убежать. И еще сильнее разрыдалась от охвативших ее досады и отчаяния.

— И дверь еще заело! — всхлипнула она. — Рон… ему пришлось ее открывать, а потом он отнес меня вниз!

— Ой, бедняженька ты моя дорогая, — запричитала Нэнси и села. Рон, наоборот, встал. Нэнси погладила девочке руку. — Ты, должно быть, до смерти перепугалась. Как этот малый выглядел?

— Он был чернокожим, в зеленом тюрбане.

Теперь она подумала о том, что, если бы попыталась убежать, работорговец мог бы за ней погнаться.

— А раньше ты его никогда не видела?

— Нет, никогда. Он вот так шел… — Она растопырила пальцы, как когти дикого зверя.

— Господи!

Интересно, подумала Рэчел, отправила ли она письмо маме? По лицу Нэнси определить это было невозможно.

— Пойду открою мастерскую, — сказал Рон. — Не переживай, Рэчел. У меня там гаечный ключ. — Он выразительно ударил кулаком по ладони.

Девочка представила, как он врежет работорговцу по тюрбану. Тот в один миг отлетит на мостовую!

— Хорошо, — кивнула она.


— Ну, ты везунчик, — сказал Рон сам себе вслух.

Если бы он намеренно оставил дверь открытой, лучше бы у него не получилось. Даже если бы он нанял того малого в тюрбане. Теперь он четко понимал, что тот мужчина просто не узнал девочку.

В мастерской зазвонил телефон. Рон смотрел на аппарат, пока тот не смолк. Потом уставился в окно. На улице не было ни людей, ни машин. Он обошел прилавок, подошел к двери и провел рукой по замку, вспомнив искаженное ужасом личико за стеклом и мысленно похвалив себя за быстроту и решительность. Рэчел почти ничего не весила… Он коснулся рубашки в том месте, куда девочка утыкалась лицом. Рубашка была еще влажной, хоть и трудно сказать, от ее слез или от его пота.

Когда дети плачут, из них столько жидкости вытекает! Укладывая ее на постель, глядя на залитую слезами мордашку, он думал лишь об одном — как бы поскорее вытереть мокрые щечки. Он никак не мог сдержать дрожь в руках, опасаясь, что в дом вот-вот ворвется полиция. Но все равно, его внимание было целиком сосредоточено на ее лице. Сначала он пытался вытереть его кончиком простыни, потом, когда Рэчел немного успокоилась, стал гладить его руками. Она закрыла глаза, а он все водил пальцами ей по щекам, по носику и губам.

Затем он встал, подошел к шкафчику, нашел там полотенце и вытер ей шею и спинку. Это он сделал немного позже, но вспомнил только теперь. Он был уверен, что девочка вздрогнет, если он положит руку ей на коленку, и оказался прав. Еще он отметил, что, услышав шаги Нэнси на лестнице, Рэчел оправила юбочку и отодвинулась от него. Будто подружка при появлении жены.

Она знает, мелькнула у него мысль.

Внезапно в ушах у него зазвенело, и в голове лавиной понеслись образы один чудовищнее другого. Он даже споткнулся о табуретку.

— Погоди минутку, — пробормотал он. — Погоди минутку, погоди минутку… — Образы отступили.

Что, интересно, она знает? Что сводит его с ума? Что, как Мика и все остальные мужчины, которых она встречала в жизни, он хочет использовать ее в своих интересах?

Все это время, даже до того, как он ее сюда привез, Рон надеялся, что их отношения дойдут до такой стадии, когда они приспособятся нормально чувствовать себя физически, находясь друг с другом. Ну, как, например, чувствуют себя отец с дочерью. Он не думал, что это произойдет быстро — настолько быстро, — но рассчитывал, что, когда это случится, его вполне будет устраивать подобное положение вещей. Поначалу он боялся к ней прикоснуться, но теперь, когда она сама бросилась к нему на руки, он позволил себе думать о том, как будет целовать ее перед сном, целовать в эти прекрасные розовые губы… Разве ему этого мало? Ведь любого отца, которому Господь даровал ребенка столь потрясающей красоты, должен искушать соблазн — так он думал раньше, так считал и теперь. У него была своя теория, почему отцы не поддаются греховному соблазну (если предположить, что большинство из них ему не поддаются). Она сводилась к тому, что соблазн не доводит их до отчаяния. Ведь они каждый день могут рассчитывать на отмеренную им долю общения.

Но дело в том… От волнения он стал мерить мастерскую шагами. Дело в том, что теперь он уже не был вполне уверен, что его теория верна. Ему мало было гладить рукой ее коленку. И она отнюдь не невинна — этим и не пахло, она уже настолько опытна, что он до жути боялся представить это себе. Вполне возможно, что она уже и не девственница…

Рон вышел в кухню, потом вернулся в мастерскую и уставился на дверь, за которой шла лестница в подвал. А какая, впрочем, разница? — подумал он, возвращаясь к своим размышлениям. Даже если она не невинна, отсюда следует лишь то, что ему придется бороться с искушением с еще большей силой, противиться за двоих. Можно ведь думать о ней так, чтобы не сосредотачиваться на искушении. Если, скажем, не думать постоянно о какой-то определенной части ее тела, а представлять, как она, слегка сгорбившись, сидит на стуле или, прихрамывая, идет по комнате, или вспоминать, как меняется выражение ее лица — когда она пытается скрыть боль или напряженно о чем-то думает, — и любовь его победит соблазн.

— Ну ладно, — бросил он вслух с такой интонацией, будто вопрос был решен.

Услышав шаги Нэнси, он вернулся к табуретке и сел.

— Так что тут у вас стряслось? — спросила она.

— Я показывал ей «констеллейшн», и что-то меня отвлекло. Все случилось — глупее не придумаешь.

Нэнси пристально на него смотрела. Она была очень бледна.

— Обе двери, — проговорила она. — Ты оставил открытыми обе двери.

— Но она же вернулась. И это самое главное.

— А что с тем малым в тюрбане?

— Мне кажется, он ее не узнал.

Нэнси долго не сводила с него глаз. В конце концов она покачала головой:

— Знаешь, она всё в себя прийти не может от того, как ты подхватил ее на руки. Все время только и твердит: «Рон очень сильный». Еще она сказала, что теперь ты можешь каждый раз с нами кушать.

При этих словах сердце его от радости чуть не выпрыгнуло из груди.

— А тебя это устроит?

— Меня? — Она направилась в кухню. — Разве это имеет какое-нибудь значение? Для тебя ведь важно только то, что устраивает ее, или я не права?


Глава двадцать девятая

Весь день в пятницу, пока они с Джерри и Микой стучались в двери покинутых и стоящих на отшибе домов по улице Ривер, Силия думала о том, что, если Рэчел сегодня не найдется, после возвращения домой она позвонит отцу. Это будет правильный поступок, он вернет ей благоволение Господне. Но за ужином нервы у нее стали сдавать. Она попыталась представить ход беседы — «Это Силия». — «Кто?» — «Силия, дочка твоя». Молчание — и решила, что ничего страшного не случится, если отложить разговор до следующего утра.

— Может быть, его имени и в телефонной книге нет, — сказала она Мике.

— Посмотрим, — ответил он.

Мика нашел в телефонном справочнике код Флориды и позвонил в информационное бюро Форта-Лодердейл. Там ему сказали, что Вильям Си. Фокс живет на 14-й авеню.

— Значит, ты считаешь, это мысль стоящая, — бросила Силия, когда он протянул ей номер телефона.

— Решать тебе, Силия.

У себя в комнате она нашла бутылку водки и прилично отхлебнула прямо из горлышка. Потом набрала номер, нажимая на кнопки ручкой, на которой было написано «Лисья сеть».

Отец снял трубку после пятого звонка. Она услышала его высокий, с хрипотцой голос, не узнать который было невозможно:

— Алло?

— Папа, это Силия.

— Силия!

Она даже чуть подалась назад от той радости, которая прозвучала в его голосе.

— Твоя дочка, — добавила она.

— Ну конечно! Силия! — Отец закашлялся. — Какой чудесный сюрприз. Как у тебя дела?

— Честно говоря, жутко.

Он долго молчал:

— Что-нибудь с мамой твоей случилось?

— Мама умерла девять лет назад. Неужели тебе никто не сказал?

— Нет. Никто мне ничего не говорил.

— Я думала, ты в курсе, была уверена, что тебе об этом кто-то из старых друзей сообщил.

— Знаешь, меня непросто было найти.

Силия пропустила это замечание мимо ушей.

— Как она скончалась? — спросил он.

— У нее случился удар.

— От этого же и мать ее померла.

— Пап, я тебе не по этому поводу звоню.

— Слушаю тебя.

Силия перевела дыхание. Если она не скажет ему все сразу и прямо сейчас, она вообще ничего ему не скажет.

— У меня есть дочка. Она родилась за день до маминой смерти. Ее зовут Рэчел. Рэчел Лорен. В прошлую пятницу ее похитили из дома, где мы живем. Кто ее взял, мы не знаем. Здесь, в Торонто, вовсю идут поиски. Мы, в общем, уверены, что она жива, но… Мне бы надо было тебе об этом раньше сообщить.

— Не знаю, что тебе сказать, Силия… Мне очень жаль.

— Просто я подумала, что тебе надо об этом знать.

— Да, конечно. Теперь я об этом знаю. — Он снова долго прочищал горло, потом проговорил: — Боюсь, сейчас я не очень могу передвигаться.

Силия подумала, что этим он хочет сказать, что у него нет машины.

— Я прикован к инвалидной коляске, — продолжал он. — Не уверен, что смогу тебе чем-то помочь в поисках девочки.

Его слова поразили Силию. Причем не то, что он передвигался в инвалидном кресле (ему было семьдесят два года), а сама по себе мысль о том, что ему надо приехать на помощь дочери.

— Ее ищут сотни людей, — сказала она, а потом спросила, как давно он не может ходить.

— Уже лет десять, должно быть. У меня рассеянный склероз.

— О господи…

— Пока я вроде как справляюсь. А это… это дело с похищением. Ты, должно быть, теперь в жутком состоянии. У тебя есть муж? Он тебе сейчас помогает?

— Нет. — Она расплакалась.

— Силия, — сказал он. — Силия, ты этого не заслужила.

Откуда ему знать, заслужила она это или нет? Наверное, когда он о ней думает, все еще представляет ее маленькой девочкой. А когда она думает о нем, у нее возникает такое ощущение, будто она листает альбом со старыми фотографиями и видит человека, с которым когда-то встречалась и он ей нравился, но сказать, что он был ей хорошо знаком, не может. (Должно быть, это какая-то знаменитость, потому что мужчина был когда-то импозантным: высокий, с прекрасными белыми зубами и густой светлой шевелюрой.) Вот он моет посуду, закатав рукава рубашки, а часы его лежат на полочке над раковиной. И на этом снимке он же: красит потолок в столовой, натянув на голову бейсбольную кепочку, чтобы закрыть волосы. Но эти фотографии не будили у нее в памяти никаких воспоминаний, не были привязаны ни к каким событиям жизни. И все же благодаря этим снимкам, сохранившимся в старых альбомах, она по крайней мере знала, со слов матери, сколько ему было лет в тот или иной момент прошлого, чем он занимался: в частности, торговал автомобилями, но ему редко удавалось завлечь на стоянку серьезных клиентов. Мать вообще не могла понять, почему такой застенчивый человек решил зарабатывать на жизнь прямыми продажами без посредников. Много времени спустя после того, как он ушел из семьи, мать как-то сказала ей: «Биллу всегда надо было оставаться вещью в себе», как будто его отсутствие стало прямым следствием этой черты его характера. Единственными воспоминаниями о его разговорах с ней остались телефонные звонки вечером по воскресеньям, когда он задавал рутинные вопросы о том, как у нее дела в школе и об успехах в хоровом кружке. Она всегда отвечала ему: «Все хорошо», а мать при этом стояла вся красная в проеме ведущей на кухню двери, покусывая от волнения ногти, и в глазах ее теплилась жалкая надежда. Сама она уже в восемь лет точно знала, что отец никогда не бросит Хэйзел Билз и не вернется домой.

— Тебе нужны деньги? — спросил он. — Я здесь, конечно, в роскоши не купаюсь, но мог бы…

— Нет. Денег хватает.

— Ну, что ж… а полиция делает все, что может?

— Вроде да.

— Просто ужас.

— Мне только хотелось, чтобы ты знал, что у тебя есть внучка. — Она вытерла нос рукавом. — Когда она вернется домой, может быть, мы тебя навестим.

— Это было бы замечательно. Как, ты сказала, ее зовут?

— Рэчел. Рэчел Лорен Фокс.

Она почувствовала его радость при слове «Фокс» — его невольный вклад в имя девочки.

— Рэчел Лорен, — повторил он. — Звучит прекрасно.

— Я позвоню тебе, когда будут новости.

— Какой у тебя там номер? Подожди, я сейчас возьму ручку.

В трубке что-то стукнуло, и какое-то время казалось, что связь прервалась. Силия подумала о том, чем он мог быть занят, когда она ему позвонила.

— Все в порядке, — донеслось до нее из трубки.

Она назвала свой номер.

— Ты ее найдешь, — сказал он. — Держись и не сдавайся.

— Хорошо. До свидания, папа.

Держись и не сдавайся. Она вспомнила, что он часто говорил ей эту фразу в конце разговора, когда звонил по вечерам в воскресенье. Это было первое, о чем она подумала. Вторая мысль, которая пришла ей в голову, заключалась в том, что он обрадовался ее звонку. Даже более того… в его голосе слышалось облегчение. Как будто все эти годы он только и делал, что ждал этого звонка. Но почему же в таком случае он сам перестал ей звонить? Она задумалась и над тем, о чем не стала его спрашивать. О том, вместе ли он еще с Хэйзел, и жива ли она еще. О том, есть ли у него другие дети — не от Хэйзел, которая была для этого слишком старой, а от какой-нибудь другой женщины. Она снова сняла трубку. Потом бросила взгляд на дверь — там стоял Мика.

— Как прошел разговор? — спросил он.

Она положила трубку на рычаг:

— Хорошо.

И тут ее ужаснула другая мысль, от которой ей чуть плохо не стало. А вдруг ей на роду написано иметь в жизни только одного члена семьи единовременно? Сначала у нее была мать, потом — Рэчел, причем мать умерла накануне рождения дочери. Теперь она вновь обрела отца. И пока она его не потеряет, Рэчел к ней не вернется.

— Ты рассказала ему о том, что произошло? — снова спросил Мика.

Она кивнула. Ей не хотелось грузить Мику своими новыми страхами. Он станет пытаться ее успокоить, но ему это не удастся. Это ни у кого не получится. Никто не сможет ее убедить, что мир устроен по-другому. Теперь истина доступна лишь ей одной. Ни в логике, ни даже в здравом смысле она сейчас не нуждается — она лишь пытается понять неуловимую суть вещей в их истинном облике.


Глава тридцатая

Когда Нэнси напомнила Рэчел, что в четверг она говорила что-то вроде того, что Рон «со странностями», девочка чуть задрала подбородок и ответила:

— Я только хотела сказать, что он чувствительный. — И после короткой паузы добавила: — В любом случает это было раньше.

То есть до того, как она поняла, что он сильный и смелый, а теперь она еще выяснила, что он к тому же сообразительный.

— Он может починить любой пылесос, который был когда-нибудь сделан, — сказала она Нэнси.

Сначала Нэнси была даже рада такому обороту событий. Но пару дней спустя она призналась себе в том, что было бы лучше, если бы все вернулось к тому, как было сначала. Теперь Рэчел могла говорить лишь о своем «спасении» и об обещании Рона бросить гаечный ключ в голову работорговца. Она попросила его принести этот ключ вниз, чтобы самой почувствовать его тяжесть. Девочка нарисовала картинку, на которой гаечный ключ наполовину вонзился в шею работорговца, и из него вытекло столько крови, что Нэнси показалось — это такая красная накидка. Рэчел все время рисовала Рона: как он держит в руках гаечный ключ, как он его бросает, как сидит за рулем минивэна, как ремонтирует пылесосы. Она рисовала ему сильные руки и плоский живот. Картинки, на которых он был изображен с гаечным ключом, девочка повесила на стену напротив кровати.

Рон делал вид, что ему все это по барабану, хотя на самом деле был на седьмом небе от счастья. Как-то он сказал Нэнси:

— Сейчас ей нужно видеть во мне героя. Это просто такой этап, он скоро пройдет.

Вместе с тем он отнюдь не возражал, когда с криком «Рон!» девочка бежала к нему каждый раз, как только он входил в комнату. Он гладил ее по голове, и рот его до ушей расплывался в улыбке. Даже смеяться он стал как-то по-другому, на высокой ноте. Ели они теперь все вместе, и за трапезой он рассказывал Рэчел свои любимые истории — о миграции птиц, о Второй мировой войне и изобретателе пылесоса Айвзе Макгаффи. Нэнси уже не раз слышала все это раньше, но даже если он и говорил что-то новое для нее, она пропускала это мимо ушей. Рэчел же, наоборот, казалась загипнотизированной его рассказами. Она смотрела ему прямо в лицо. А когда говорила она сама, то всегда обращалась к нему, даже отвечая на вопрос, заданный Нэнси. Ей все время хотелось, чтобы Рон был поблизости, но если он надолго задерживался внизу, она начинала беспокоиться, что никто не охраняет мастерскую.

— Мне что, подняться? — спрашивал он.

Вместо ответа девочка подталкивала его к двери, потом тянула за собой обратно. А после этого снова толкала к двери. Он безропотно позволял ей водить себя из угла в угол по комнате.

Рэчел все еще верила, что через пару недель окажется дома. Здесь никаких изменений не произошло. Она почему-то думала, что Рон ее украдкой вывезет в ящике.

— И все работорговцы, еще рыскающие по округе, подумают, что ты — кондиционер, — говорил Рон, подыгрывая девочке.

А позже он сказал Нэнси:

— Я могу даже небольшой спектакль ей устроить. Посажу ее в коробку, сяду с ней на трамвай и доеду до какой-нибудь остановки.

— А дальше что?

— А потом сделаю вид, что заметил работорговцев — она-то в коробке будет сидеть и ничего не увидит, — и привезу ее обратно.

— Ну, ты прямо герой!

— У тебя есть более интересные соображения?

— У меня? У меня на этот счет вообще никаких соображений нет.

— Через пару недель она, может быть, захочет с нами остаться.

— Ты что, смеешься?

— А ты посмотри, насколько мы продвинулись всего за восемь дней.

— Ты, наверное, хочешь сказать, насколько ты продвинулся.

Она попыталась сблизиться с девочкой через музыку. Принесла банджо и под его аккомпанемент спела пару песен, которые разучивала: «Билли-бой» и «Желтая птичка». Рэчел ее вежливо выслушала, потом спросила, играла ли она когда-нибудь на гитаре.

— Гитары у меня нет, — ответила Нэнси. — И мне все равно больше нравится банджо. Звук его, понимаешь? Банджо звучит веселее.

— А мне нравится гитара, — сказала Рэчел.

Нэнси пошла в ванную и там расплакалась.

Никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой. Чтобы привлечь внимание Рэчел — и поддеть Рона, потому что девочка была вроде как ее соучастница, — она заводила речь о письме, которое Рэчел написала маме и думала, что та его скоро получит. Нэнси очень надеялась — и говорила об этом вслух, — что Рон никогда об этом не догадается.

— Иначе он просто в ярость придет, — предупредила она.

Рон и вправду вышел бы из себя. Но гнев его был бы направлен против Нэнси, а не против Рэчел. А Нэнси все никак не могла решить, отправлять ей это письмо или нет. Она вскрыла конверт и по нескольку раз в день рассматривала картинку, желая убедиться в том, что там не было никакого скрытого послания. Она перевернула листок. «Дорогая мамочка, — было написано на обороте. — Я тебя очень-очень люблю».


Глава тридцать первая

В ожидании возвращения Мики из типографии с новым тиражом листовок Силия сидела в столовой и уже в который раз слушала запись звонка той женщины. Она все еще надеялась, что вспомнит ее лицо или место, где она ее видела, а еще ей хотелось подбодрить себя фразой: они никогда не причинят ей вреда, не надо по этому поводу беспокоиться.

Телефон на кухне звонил непрерывно — в основном люди откликались на программу «Пропавшие дети», которая прошла вчера вечером. На звонки отвечала Большая Линн. После одного из них она вошла в столовую и положила руку Силии на плечо. Та выключила запись.

— Не вешайте трубку, — бросила через плечо Большая Линн, прикрыла микрофон рукой и, обратившись к Силии, сказала: — Этого парня зовут Роберт Джонс. Он из Нью-Йорка. Думает, что Рэчел может быть его дочкой.

По телу Силии будто прошел электрический разряд.

— Вы хотите с ним говорить?

Силия протянула руку к трубке:

— Алло.

— Силия?

— Да.

— Извините, что беспокою вас в такое трудное время…

— Как, простите, вас зовут?

— Роберт Джонс.

Джонс.

— Вы афроамериканец? — спросила она.

— Да. Я черный.

— Вы архитектор?

— Архитектор? Нет. Нет, я инвестиционный брокер.

— Вы никогда не изучали архитектуру?

— Нет, никогда.

У Силии отлегло от сердца.

— Я звоню, — сказал он, — потому что видел вчера вечером передачу, и вы там выглядели как женщина, с которой я встречался десять лет назад, когда жил в Торонто. Звали ее, правда, не Силия, а Шелаг… Шелаг Конрой, но она раньше уже меняла имя, и я подумал, может быть, она поменяла его еще раз…

— Это была другая женщина.

— Ну что ж. Понятно…

— Всего доброго, — сказала Силия и передала трубку Большой Линн.

Час спустя они с Джерри и Микой зашли в пончиковую в западной части улицы Дандас, чтобы переждать проливной дождь. Над грудой пончиков висело объявление «Не курить», но в забегаловке никого не было, а на столах были расставлены маленькие жестяные пепельницы, и Силия позволила себе сигарету.

Она рассказала Джерри о телефонном звонке.

— Меня этот разговор сильно напряг, — призналась она, сняла заплечную сумку с объявлениями и положила ее на ближайший стул. — Рэчел все время говорит о том, что в один прекрасный день объявится какой-нибудь черный из Нью-Йорка и скажет, как связаться с ее отцом. Вот я и решила, что такой день настал.

Джерри протянул через стол руку за салфеткой, чтобы вытереть лысину.

— Такое еще вполне может случиться.

— Передачу смотрели пара миллионов человек, — заметил Мика.

— Я не о том, — бросил Джерри. — Просто хотел сказать, что то, о чем девочка говорит, вполне еще может случиться.

— Она совершенно уверена в том, что так это и будет, — сказала Силия. — Как будто она знает, что это произойдет.

Джерри пожал плечами:

— Может быть, и так.

Силия с Микой, не сговариваясь, внимательно на него посмотрели.

— У детей все время случаются всякие видения. Какие-то отблески прошлого и будущего, неприкаянные души. Всякая ерунда в этом духе. Дети пришли в мир недавно. К ним тянется вечность.

— А у Бена бывали видения? — ненавязчиво спросила Силия. Бен был его сыном.

— Да, бывали. Он видел каких-то зеленых рептилий, покрытых чешуей, и не сомневается, что это были инопланетяне. Кто бы мог ему возразить?

— Облик жизни за тысячи световых лет, — бросил Мика.

— Вот именно.

Силия отвернулась, чтобы выдохнуть дым. На другой стороне улицы стоял дом, где сдавались меблированные комнаты, из сливной трубы, спускавшейся по стене, хлестал поток воды. Ее взгляд привлекла полоска света, сочившегося из-за задернутых штор полуподвального помещения. Когда они с Микой постучали в дверь этого дома, им никто не открыл.

— Не знаю, насколько это имеет отношение к делу, — сказал Мика, — но…

Пока Мика выдерживал паузу, Джерри хапнул еще несколько салфеток.

— Когда мне было лет пять или шесть, — продолжал Мика, — мы с отцом ходили в поход, и я очень четко увидел образ черепа со скрещенными костями у нашей квартиры под Хельсинки… где мы тогда жили. Отец сказал мне, что все это я только выдумываю. Я ему поверил. Домой мы возвращались два дня спустя… и… посреди лужайки стоял знак с черепом и скрещенными костями, означавший, что трава обработана ядовитыми пестицидами. Пока нас не было дома, какая-то компания по ошибке залила химикатами нашу лужайку, а распылять их должны были на соседней улице.

— Конечно, это имеет отношение к нашему разговору, — сказал Джерри.

— Но ведь такого просто не может быть, — возразил Мика. — Разве не так?

— В этом мире все возможно, — ответила Силия.

В том-то и заключался весь ужас ситуации. Самый страшный исход возможен ровно настолько, насколько возможно и самое счастливое завершение. Ведь существуют тысячи возможных объяснений, десятки тысяч возможных подозреваемых. А вероятности ошибок и заблуждений вообще несть числа.


Глава тридцать вторая

Нэнси поднялась наверх и заявила:

— Она хочет, чтобы ты ей читал.

— Правда?

— Не делай вид, что тебя это удивляет.

Он ремонтировал тостер на четыре кусочка хлеба компании «Кузинарт». Вынув кнопку рукоятки подачи, Рон снял переднюю панель устройства.

— Как думаешь, мне идти? — спросил он, стараясь, чтобы голос не выдал его волнения.

— Мне кажется, тебе надо идти.

— Ты тоже там будешь?

— Она хочет, чтобы ты пришел к ней один.

— Ладно, сейчас пойду. Только руки вымою.

В ванной он снял рубашку и протер мокрой салфеткой под мышками. Стоял летний вечер — шумели машины, тропическими силуэтами нависали ветви ясеня, напоминавшие ему о том, как в старших классах он готовился к свиданиям с девочками, витая в облаках от туманных грез.

— Не бери в голову, — сказал он сам себе, глядя в зеркало.

В нынешнем случае, кроме надежды на ее доверие и привязанность, никакие грезы ему не грозили. Он прополоскал рот зубным эликсиром и освежил шею одеколоном.

Когда Рон спустился на первый этаж, Нэнси стояла у холодильника с распахнутой дверцей.

— Нам нужно молоко, — бросила она, — а еще я сказала ей, что куплю шоколадное мороженое.

— Я попозже могу за всем съездить, — предложил Рон.

— Да нет, я сама схожу в магазин. И Ташу надо выгулять.

Она закрыла холодильник и, чуть прихрамывая, подошла к нему. Рон отступил назад, чтобы ей не ударил в нос запах одеколона.

— Как у тебя с ногой? — спросил он.

Нэнси обернулась и взглянула ему в глаза:

— Что?

— Нога твоя. У тебя с ней все в порядке?

— Все то же самое.

Он подождал, пока за ней захлопнулась входная дверь, потом спустился к Рэчел. Девочка сидела на кровати, до пояса завернувшись в одеяло.

— Привет, — сказал он.

На ней была розовая ночная рубашка.

— Привет.

Занавески, свисавшие с полога кровати, были отдернуты так, чтобы видеть дальнюю стену с рисунками, на которых был изображен Рон. Рэчел так и называла ее — Стена Рона.

— У тебя есть книжка, которую тебе хочется, чтобы я почитал? — спросил он.

Она вытащила книжку из-под одеяла:

— «Эмейзинг Грейс». Вы ее читали, Рон?

— Боюсь, что нет.

— Это хорошая книжка.

Он сел рядом с ней и закинул ноги на одеяло. Она дала ему книгу.

— Вот это — Эмейзинг Грейс. — Она показала на обложку. — Он когда-то был знаменитым скаковым конем, а потом заболел, и Энни…

Пока девочка говорила, он смотрел на тоненькие линии, бороздившие кожу ее руки. Все ее тело, казалось ему, было соткано из удивительной красоты кусочков.

— …вот как раз до этого места мы и дочитали. — Она перевернула страницу и показала пальчиком в текст. — Вот досюда, до третьей главы.

— Глава третья, — начал Рон, и Рэчел с поразительной доверчивостью угнездилась в изгибе его руки. От ее влажных волос исходил медовый запах детского шампуня. Сердце у него готово было выскочить из груди. — Энни бежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, — читал он. — Ей нужно было добежать до Белинды раньше Сары. Сэм рассмеялся…

— Нет! — воскликнула Рэчел. — Вы пропустили целый абзац!

— Извини. — Он прокашлялся и начал все с начала: — Энни бежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Ей нужно было добежать до Белинды раньше Сары. — На лбу собрались капельки пота, и он стер их пальцем. — Сэм рассмеялся…

— Рон! Вы снова его пропустили!

— Прости.

— Это потому, что вы дрожите. Почему вы так дрожите? — Она бросила на него удивленный взгляд. Девочка была невинна, как цветок.

— Не знаю.

— Потому что вы такой чувствительный?

Рон не мог оторвать глаз от ее рта. В голове у него будто стучал отбойный молоток. Губы девочки двигались, она что-то говорила. Он наклонился к ней ближе, чтобы расслышать. Потом еще ближе. До него донесся запах ее зубной пасты. Она улыбалась.

— Рэчел, — простонал он, но она тут же отвернулась от него и выхватила из его рук книгу. Он в ужасе отпрянул назад.

Теперь она стала читать сама. Сквозь шум, раскалывавший череп, до него доносились слова:

— …Барон был последним конем, сдававшимся в аренду. — Она повернулась к нему и спросила: — А что значит «сдающийся в аренду конь»?

Рон взял себя в руки и поднялся с постели.

— Сдающийся в аренду конь… — Взгляд его скользил по комнате — по кукольному дому, по рисункам, на которых был изображен очень волосатый мужчина с мощными руками… — Сдающийся в аренду конь… это… это такой конь, которого можно взять напрокат.

— А почему вы встали?

Он посмотрел на девочку. Внезапно ее красота показалась ему вызывающе крикливой — и губы слишком полные и слишком розовые, и волосы соломенные…

— Мне что-то послышалось, — как-то не по-хорошему сказал он.

— Ой…

Рэчел сжалась, и это, как ему показалось, вернуло ее чертам утраченное совершенство.

— Может быть, это так, ерунда. — Его терзали невыносимые муки. — Но Нэнси вышла, поэтому лучше сходить проверить.

— А вы вернетесь?

Окажись на его месте другой мужчина, он бы ее, наверное, чем-нибудь опоил…

Рон покачал головой, придя в ярость при мысли о том, до какой низости докатываются некоторые, а потом выходят сухими из воды.

— Хорошо, — сказала девочка. — Тогда увидимся утром.


Таша рысцой шлепала по лужам, искрами разбрызгивая отражения уличных фонарей. Нэнси не выпускала изо рта сигарету. Только на перекрестке до нее дошло, что она идет не к тому молочному, рядом с которым был почтовый ящик, а к другому, где его не было. Этот факт она осознала как знак того, что письмо, все еще лежавшее в сумочке, должно быть наконец отправлено.

Она привязала собачий поводок к велосипедной стойке и вошла в магазин. Ожидая за прилавком, пока мужчина перед ней купит лотерейные билеты, она взглянула на камеру слежения и подумала о том, сможет ли полиция вычислить письмо, брошенное в определенный почтовый ящик или, по крайней мере, отправленное в определенном районе.

Выйдя из магазина, она стала искать взглядом другие камеры. Ей показалось, что снаружи они отсутствовали, хотя в такой темноте совершенно уверена в этом она не была. Почтовый ящик оказался за углом. Нэнси расстегнула молнию бокового отделения сумки, вынула оттуда конверт и вдруг с тревогой подумала о том, что он не заклеен. Но нет, все было в порядке. Она, наверное, успела его заклеить днем. Открыв ящик, она опустила письмо и тут же выругалась:

— Черт! — Это ж надо было забыть стереть с конверта отпечатки пальцев! Но было уже поздно. «Ладно, Бог даст, пронесет», — подумала она и пошла вниз по улице.

Нэнси отказывалась чувствовать себя виноватой. Рон сколько угодно может играть мускулами и потрясать своим гаечным ключом, но только она помогает Рэчел сохранять присутствие духа. Тем хуже, если ради этого приходится идти на риск.

Внезапно она остановилась, подумав о том, чему полчаса назад не придала значения. Рон пользовался одеколоном. Она чувствовала этот запах. Рон пользовался одеколоном.


Рон сидел на кровати, держа в руках фотографию в рамке.

— Дженни, — сказал он, надеясь увидеть на снимке раскосые глаза девочки и воинственно вздернутый подбородок. Но видеть ее он не мог — это была карточка с изображением его матери. — Я никогда не был счастлив, — признался он ей.

Он прокручивал в голове всю свою жизнь, задавая себе вопрос, правду ли сказал. Точнее было бы сказать, что он никогда не был легкомысленным. Или беспечным. Беспечным — у него никогда не было ничего общего с этим словом… Мать не раз говорила ему, что он недоверчив. Может быть, от недоверчивости да еще через скрытность путь ведет к помешательству? В старших классах он отказывался сдавать анализ крови, опасаясь, что врачи найдут там что-то, что сможет его выдать. Наиболее жестким его требованием к самому себе было умение ценить прекрасное, но даже в самом его благоговейном восторге крылась какая-то малюсенькая гнилостная червоточинка, мутившая чистоту восприятия красоты. Даже с Рэчел…

Хлопнула входная дверь. Рон поставил фотографию на тумбочку и спустился вниз. Нэнси он там не увидел. Она, должно быть, сразу прошла в подвал. Он налил в стакан холодной воды из-под крана и подумал о глотке виски, который помог бы ему прийти в себя. Бутылка стояла на полке над плитой. Он пытался перебороть искушение, когда услышал, что Нэнси идет по мастерской.

В дверях она остановилась. Взгляд у нее был как у призрака, глаза казались черными провалами.

— Ты должен сказать мне, — произнесла она. — Мне надо это знать. Тебя влечет к ней как к женщине?

— Что?

Он поставил стакан на стол.

— Зачем ты душился одеколоном?

— От меня не очень приятно пахло. Я весь день потел.

Темные провалы глаз смотрели на него не мигая.

— Тебе Рэчел что-то сказала? — спросил он.

— Нет. А почему ты спрашиваешь?

Кровь снова потекла у него по жилам.

— Просто пытаюсь понять, почему ты подняла этот вопрос. — Он подошел к ней, взял у нее из рук пластиковый пакет и поставил на прилавок. — Ты жутко выглядишь. Мне кажется, у тебя еще не прошел грипп.

Нэнси не возражала, когда он взял ее за руки. Но взгляд ее был направлен куда-то вдаль, поверх его плеча.

— Мне кажется, ты хочешь ее как женщину, — сказала она.

— Нет.

Она снова взглянула ему в глаза.

— Я люблю ее, — произнес он. — Точно так же, как любишь ее ты. Но из-за того, что делал с тобой твой отец, ты не можешь… — Он почувствовал нараставшее внутри раздражение. — Ты не можешь поверить, что мужчина может любить девочку без… — Он отпустил ее руки. — Господи боже мой…

— Тогда тебе не надо было душиться.

— Отлично. — Знала бы она, от чего он только что ушел. Там, в подвале, он был в раю, этому нет другого названия… — Прекрасно! Я не буду больше душиться.

— Ладно. Все путем. — Нэнси снова взглянула куда-то мимо него, как будто ее отвлекали более насущные мысли. — Я пойду лягу.

Он подождал, пока она поднялась наверх, потом вылил воду из стакана в раковину и плеснул себе виски.


Глава тридцать третья

Понедельник они провели в районе Дюпон-Дэйвенпорт. Джерри стучал в двери с северной стороны железнодорожных путей, а Силия с Микой обходили дома по южной стороне. На следующий день Джерри свалился от сильного гриппа, и поиски продолжали только Силия с Микой. На этот раз они решили сосредоточить внимание на самой дальней области официальных поисков, где располагалась небольшая промышленная зона. Доехав до места, они вышли из машины и пошли по улице с односторонним движением, о существовании которой никогда раньше не подозревали.

Уже под вечер они шли по авеню Лэед к северу от моста. Им осталось зайти всего в несколько строений, где могла находиться девочка. Первым был обветшалый домишко из красного кирпича с парковкой перед входом, на втором этаже которого могла находиться квартира.

— Подожди минутку, — сказал Мика и достал сотовый телефон.

— Кто это?

— Аккумулятор сел. — Он сунул мобильник в карман и бросил взгляд на дом. — «Рон. Ремонт электробытовых приборов», — прочитал он вывеску над дверью.


Нэнси была на кухне, стряпала ужин. Рон в чулане копался в коробках, пытаясь найти какие-то прокладки.

— Здравствуйте, — донесся до него из мастерской мужской голос.

Мать Рэчел Рон узнал с первого взгляда, хотя она показалась ему лет на десять старше, чем когда он видел ее в мотеле.

— Извините, — сказал он, подойдя к радиоприемнику и включив его. — Я не слышал, как хлопнула дверь.

— Ничего, все в порядке, — сказал мужчина. — Мы только хотели… — Он сунул руку в холщовую сумку, и тут Рон понял, кто это. — Наклеить у вас нашу листовку.

Рон взял ее и сделал вид, что читает. Несколько раз он бросал взгляды на мать девочки, как будто сравнивая ее с фотографией.

— Конечно, — сказал он. — Рад буду вам помочь. Я помещу листовку на окно.

Мать Рэчел взглянула в сторону окна.

— Я уже видела ваш фургончик на нашей улице, — сказала она с таким выражением, будто только что это поняла.

— У меня было несколько вызовов в Кэббеджтаун, — ответил Рон. — Вам, должно быть, пришлось пройти через ад. Мне очень жаль.

Ее взгляд скользнул по двери в подвал.

— У вас здесь есть подвал?

— Да, — он кивнул. — Довольно большой. — Сердце его забилось в груди сильно и глухо.

— Туда ведет эта дверь?

— Да, эта.

— Вы не возражаете, если мы туда заглянем? — Этот вопрос задал ему мужчина. Мика.

— В подвал? — спросил Рон.

— Если вы не против.

— Нет, я не против. — Рон сунул руку в карман брюк. — Если только найду ключ. У меня там хранится коллекция редких пылесосов, поэтому… — Он подошел к прилавку и выдвинул ящик. — Некоторые такие редкие, что им цены нет. — Он открыл другой ящик и стал там копаться. Медлительность его движений отражала охвативший его ужас. — Куда же я их задевал?

Раздался телефонный звонок. Воспользовавшись им как отвлекающим моментом, Рон снял трубку:

— Рон у телефона.

— Это я, — прошипела в трубку Нэнси. — Сделай вид, что случилось что-то из ряда вон выходящее.

— Что?

— Действуй так, как будто кто-то только что попал под машину.

— Когда?

— Да прямо сейчас! Скажи: «Господи!»

— Господи!

— Да. И тебе надо срочно ехать в больницу. А теперь притворись, что слушаешь, как туда проехать.

— Хорошо. — Он бросил взгляд на часы. — Минут через пятнадцать — двадцать. — Он взял ручку и стал писать какие-то цифры. — Пять, два, семь… Хорошо. До встречи.

— Теперь положи трубку.

Он так и сделал.

— У вас все в порядке? — спросил Мика.

Рон выжидал момент, будто огорошенный неожиданной новостью. Дикая ненависть к этому человеку захлестнула все остальные чувства.

— Моего друга сбила машина.

Мать девочки непроизвольно всплеснула руками.

— Дела у него очень плохи, — сказал Рон. — Мне надо ехать.

— Конечно, — откликнулся Мика. Они с Силией неуверенно пошли в сторону входной двери. — Может быть, мы сможем зайти к вам… в другой раз.

— Обычно я бываю здесь, — сказал ему Рон. — Желаю удачи.

— И вам удачи, друг мой, — ответил Мика.

Рон последовал за ними, сел в фургончик, доехал до угла улиц Эглинтон и Янг и только потом повернул назад. Ему хотелось перестраховаться, потому что незваные гости могли еще крутиться в его квартале, и он оставил машину, немного не доехав до дома.

Нэнси сидела на полу в кухне, сжимая в руках его сотовый телефон.

— Ты просто гений, — сказал он.

— Она все знает.

— Кто?

— Ее мать.

— Она, наверное, хотела осмотреть все внизу. Но я не дал ей обвести себя вокруг пальца.

Однако уверенность и обреченность, звучавшие в ее голосе, заставили его призадуматься. Материнский инстинкт — в этом явно что-то было.

— Знаешь, мы бы, наверное, могли переселить Рэчел в пустую спальню.

— Ты что, шутишь?

— Всего на несколько дней.

— А что там с окнами делать?

— Можно их пленкой заклеить и шторы повесить.

— Шторы повесить! — Она поднялась с пола. — Все это — безумие какое-то.

Зазвонил сотовый телефон.

— О господи… — проскулила она.

— Не снимай трубку, — сказал он.

Нэнси бросила телефон на пол.

— Не могу я так поступать! — крикнула она.

— Можешь.

— Не могу, не могу! — Переступив через все еще звонивший телефон, она схватила сумочку и проковыляла мимо него.

— Ты куда направилась?

— Не знаю.

— Тебе нельзя вести машину. — Рон прошел за ней в мастерскую. — Ты слишком расстроена.

— Чертова дверь, — пробормотала Нэнси, пытаясь ее открыть.

Он прошел мимо нее и отодвинул засов.

— Рэчел будет спрашивать, куда ты пропала. Она и так напугана.

— Да неужели? — По лицу ее, искаженному яростью, текли слезы, она не могла сдержать их. — И кто во всем этом виноват, а?

Нэнси вышла из дому и, прихрамывая, направилась к машине.

Рон запер дверь. Мать девочки с Микой вроде бы уже слиняли, но на другой стороне улицы у двери пустого гаража стоял Винс. Он махнул ему рукой. Рон в ответ тоже поднял руку. Они оба смотрели, как Нэнси, сдав назад, чуть не врезалась в бетонное ограждение, а потом так рванула, что взвизгнули шины.


Глава тридцать четвертая

Чтобы не объезжать собравшуюся на улице толпу, Мике нужно было парковаться либо на улице Самэч, либо на улице Винчестер — так они могли подъехать к дому со стороны переулка. Когда они уже шли по двору, входную дверь распахнула Большая Линн.

— Боже мой! — испуганно прошептала Силия, но на губах Линн играла улыбка.

— От Рэчел пришло письмо, — сказала она.

Только что приехавшие начальник полиции Галлахер и его заместитель Моррис сидели на кухне. Оказалось, что по ошибке письмо было доставлено в жилой дом на соседней улице, и по верному адресу его принесли только около часа назад.

— Нам очень повезло, что жилец не уехал в отпуск, — произнес Галлахер и похвалил Большую Линн. Как выяснилось, той показалось, что она узнала почерк на конверте и на всякий случай пролистала одну из тетрадок девочки для домашних работ.

— Ту ее тетрадь по географии, которую вы мне показывали, — уточнила Линн, обратившись к Силии. — Убедившись в том, что письмо от Рэчел, я попыталась дозвониться Мике по сотовому телефону.

— Мы приняли решение вскрыть письмо, — продолжал Галлахер. — Позволить себе терять время мы не могли.

— Да, да, конечно, — согласилась Силия.

Галлахер вынул из картонной папки несколько листков бумаги:

— Оригинал передан на экспертизу. Это копии.

Мика прочел свой экземпляр стоя. Силия читала сидя за столом. Последнюю часть послания она прочла вслух:

— Когда все успокоится, через две с половиной недели, и я вернусь домой, тогда я расскажу тебе обо всех своих приключениях. Крепко тебя целую и обнимаю, Рэчел.

— Когда все успокоится… — эхом откликнулся Мика.

Силия подняла глаза от листка. Галлахер заговорил, и воздух, казалось, взвихрился от напряжения.

— Нам, конечно, надо дождаться заключения экспертизы, но если предположить, что письмо послала та же женщина, которая звонила по телефону, вполне можно сделать вывод, что сама она подвергается серьезному риску. Может быть, она уже разработала план побега, и Рэчел в курсе дела.

— Через две с половиной недели. Это немного странно, — проговорил Мика.

— Может быть, эта женщина знает, что через две с половиной недели тот, кто вместе с ней вовлечен в похищение, покинет помещение, где они находятся.

— Не следует исключать и другую вероятность, — мягким баритоном сказал Моррис. — Она может говорить Рэчел какие-то вещи, просто чтобы девочка не падала духом.

— Что неплохо уже само по себе, — вставила Большая Линн.

— Когда был поставлен штемпель на конверте? — спросил Мика.

— Вчера. В Торонто. — Галлахер открыл другую папку. — Здесь еще есть рисунок.

Поверх него печатными буквами было написано: «Я ПО ТЕБЕ СКУЧАЮ». Под этими словами располагалась картинка, изображавшая девочку с алыми волосами и оранжевой кожей, играющую на синтезаторе. По ее лицу текли черные слезы.

Силия тоже не смогла удержаться от слез. Мика положил ей руку на плечо.

— По крайней мере, она завитушки свои нарисовала, — заметил он, имея в виду волосы девочки, и Силия болезненно улыбнулась в ответ.

Галлахер сказал:

— На стене между окнами просматриваются буква «П», а чуть дальше — «М».

— Да, — сказала Силия, внимательно взглянув на свой экземпляр. — Вроде что-то похожее на них.

— Вам не кажется, что она сделала это намеренно?

— Но они совсем не характерны для ее почерка…

— А что, если она все-таки так сделала с умыслом? Попыталась нам этим что-то сказать.

— Может быть, это название улицы? — предположил Моррис. — Скажем, Парламент и Меткалф.

— Может быть, — с сомнением согласилась Силия. — То есть нам снова надо будет прошерстить эти улицы. Но она не настолько… не настолько изобретательна.

— Синтезатор на картинке фирмы «Ямаха», — сказал Мика. — Видите здесь маленький кружок? Это эмблема «Ямахи».

— Насколько правдоподобны обычно бывают ее рисунки? — спросил Моррис.

— Вообще-то она реалистка, — ответил Мика. — Не в отношении цветов, конечно. Я имею в виду форму и содержание рисунков — она изображает именно то, что видит.

— Значит, на окнах там решетки.

— Это точно.

— И они находятся на достаточно большой высоте.

— Она в подвале, — пробормотала Силия.

— Да, — подтвердил Мика. — Правильно.

Однако никто из них в тот момент не подумал о мастерской Рона. Моррис высказал мысль, что синтезатор и телевизор с большим экраном доказывают, что похитители держат Рэчел не в самом бедном из кварталов, и они стали пересматривать планы и стратегию поиска, рассматривая карты улиц. Это отвлекло всех от мучившего страха и принесло некоторое облегчение.


Нэнси плакала навзрыд, причем так сильно, что даже включила дворники. Осознав все безумие положения, в котором они оказались, она свернула к обочине и остановила машину. Это случилось на Вишневой улице, уже почти у самого озера. Потом она снова включила машину и проехала четверть мили до стоянки. Ей казалось, что на всем вокруг — на стволах деревьев, покосившемся портовом здании, складчатой полоске прибрежного песка, искрившейся темно-синей глади воды — лежит печать страха. Открыв сумочку, она нашла косячок, заныканный в сигаретную пачку в прошлое воскресенье.

— Да, да, — бормотала она, вспоминая фразу Рона: «У нас должна быть ясная голова». Где же была его ясная голова, когда он говорил, что Рэчел надо переселить наверх? Звукоизоляции в доме никакой, и в спальнях отлично слышно все, о чем говорят в мастерской. Но даже если им бы удалось провести мать девочки в подвал так, чтобы Рэчел ничего не услышала, что бы, интересно, подумала эта женщина, увидев комнату, оборудованную специально для девятилетней девочки?

Нэнси поверить не могла, что Рон не задавал себе те же вопросы. Теперь у него был только один выход — увезти Рэчел из дому, нелегально перебраться с ней через границу и доехать до Флориды. В этот самый момент он уже, должно быть, пакует вещи в фургон. Нет, в легковушку — на фургоне стоит его имя. Нэнси подумала о том, ждет ли он, чтобы она вовремя вернулась, и хочется ли ему этого. Может быть, он надеется, что она приедет, когда уже будет слишком поздно, и Рэчел достанется лишь ему одному?

Она затянулась косячком. В воображении возникла какая-то комната в мотеле с задернутыми на окнах шторами и тусклыми пятнами света. На большой двуспальной кровати, лежа на боку, спал мужчина в трусах чуть не до колен. К животу он прижимал девочку и храпел. Девочка ела маленькие шоколадные конфетки. Он сказал ей, что это ее вознаграждение.


Когда Рон распахнул дверь, к нему вместе бросились Рэчел и Таша.

— Рон! — крикнула Рэчел.

Отцовским жестом он положил ей руку на голову. Волосы Рэчел мягкими пружинками терлись о его ладонь как живые.

— Мы скоро будем ужинать? — спросила девочка.

— Чуть попозже. Нэнси себя не очень хорошо чувствует, поэтому ужин придется готовить мне. Я постараюсь все сделать минут через пятнадцать.

— А что с ней случилось?

— У нее разболелась нога.

— Я говорила ей, что надо сходить к доктору, чтобы он выписал ей лекарство. — Она с ленцой подошла к синтезатору и села. — Ладно, я пока свои арпеджио поиграю.

Поднявшись наверх, Рон плеснул в стакан виски и выпил. Потом налил еще, вышел на кухню и выпустил Ташу погулять во двор. После этого он бросил взгляд на прилавок. Там уже стоял готовый салат из шпината, а на сковородке лежали несколько ломтиков тофу. На разделочной доске он увидел вареную картошку в мундире и стал нарезать ее на куски, собираясь сделать еще один салат. Если Нэнси скоро не вернется, он позвонит ей домой. Он сразу отверг мысль о том, что она способна оставить его больше, чем на несколько часов, из-за подозрений, что он испытывает к Рэчел сексуальное влечение. Ему было легче вообразить, что Нэнси пошла в полицию, хоть он был готов побиться об заклад, что туда она обращаться не станет. Нэнси была единственным человеком, способным позаботиться теперь о Рэчел, и она это понимала, Рон не сомневался в этом.

Насчет спальни она, конечно, права. Это была не самая лучшая его мысль… Рон не был уверен, что мать девочки вернется, но и сбрасывать такую возможность со счетов у него не было оснований. Им надо сматываться отсюда, может быть, даже этой ночью… А куда податься? О Флориде и речи быть не может. Проехать в Штаты им не дадут предупрежденные пограничники. Значит, надо двигаться на запад, подумал он, в Манитобу или Альберту. Положить в машину самое необходимое, снять с дебитных и кредитных карточек как можно больше наличных… Рэчел он ничего не будет говорить до самой последней минуты. Он скажет ей… а что он ей, собственно, скажет? Что в округе рыщет банда работорговцев.


Рэчел стояла в комнате совсем рядом с дверью. Она придержала, а потом — как только Рон вошел — быстро ее захлопнула. Когда он поставил на стол поднос и повернул в замке ключ, она взглянула на него одобрительно. Теперь девочка одобрительно относилась к любым препятствиям, воздвигавшимся между нею и работорговцами.

— Извини, что я так долго возился, — сказал Рон.

— Картофельный салатик, — проворковала девочка. — Какая вкусняшка!

— Очень на это надеюсь.

— Так оно и есть, и знаете почему?

— Почему?

— Потому что вы его сделали, и вы — тоже вкусняшка!

Сердце Рона затрепетало от радости. Он пытался сосредоточиться на еде — на тарелках и приборах, на яблочном соке для девочки и на разбавленном водой виски, которое принес для себя. Расслабился он только после того, как она взяла вилку. Когда он смотрел, как она ест, нервы его успокаивались, хотя при этом он испытывал ни с чем не сравнимое чувственное удовольствие. В том, как она клала в рот кусочки еды, ему виделось что-то, что доставляло ему радость и облегчение, как будто девочка явилась к нему из голодного края и он спасал ее от голодной смерти. Жевала она сосредоточенно, усердно работая всеми лицевыми мышцами. А когда глотала пищу, где-то в глубине ее гортани раздавался мягкий звук.

Говорили они все больше о том, как лучше пытать и убивать работорговцев. Они активно обсуждали эту тему с воскресенья. Рэчел могла переключиться на пару минут на какой-то другой предмет, но потом снова возвращалась к тому, как Рон будет кромсать им ноги секатором для стрижки живой изгороди (орудия, которыми он пользовался, становились все более изощренными, но в целом отражали возможности его мастерской), как он же испечет глазные яблоки работорговцев в одной из микроволновых печей и так далее.

— А что у вас еще есть в мастерской? — заинтересованно спросила она.

— У меня там есть паяльник, — ответил Рон. — Знаешь, что это такое?

Памятуя о тех издевательствах, которым девочка подвергалась до того, как он привез ее сюда, Рон хорошо понимал природу ее фантазий о мести. Даже Нэнси, которая терпеть не могла подобного рода разговоры, соглашалась, что мысли о возмездии служили для Рэчел своего рода психотерапией.

После ужина Рэчел попросила его принести вниз гаечный ключ. Обычно он просто размахивал им в воздухе, но в этот раз ей захотелось, чтобы он ударил им плюшевую обезьянку, которую, как она сообщила, зовут Лайл.

— Вот и работорговец к нам заявился! — закричала она и подбросила Лайла в воздух. — Вот тебе, получи на орехи! — разошлась девочка.

При виде того, как обезьянка, на чьей забавной мордочке застыла мягкая улыбка, полетела в стену, Рон ощутил странную печаль. Вместе с тем ему доставляло удовольствие прыгать по комнате и вопить что есть мочи, ведь то же самое делала и Рэчел. Сначала ему показалось, что Лайл выдержит удары любой силы, но после пятого или шестого удара ткань на животе игрушки разорвалась, и оттуда высунулся клок поролона.

— Вот это да! — сказала Рэчел, поднимая обезьянку. Она смотрела на Рона, пораженная его силой.

— Нэнси его зашьет, — успокоил ее Рон. — Или я могу сколоть английскими булавками, пока она не вернется.

— Никаких булавок, — строго сказала девочка, села на кровать, прижала обезьянку к груди и стала ее укачивать. — Бедный Лайл, — приговаривала она, — бедный маленький Лайл.

Рон бросил гаечный ключ на кровать.

— Хочешь посмотреть кино? — безнадежно спросил он.

Рэчел чуть склонила голову:

— Который теперь час?

— Погоди… — он бросил взгляд на часы, — почти семь.

— А телевизор мы можем посмотреть?

— Конечно. Конечно, можем.

— А мы можем посмотреть «Все любят Раймонда»?

Поначалу она спокойно сидела на своей стороне кровати. Должно быть, чувствовала себя виноватой, думал Рон. Но потом, когда жена Раймонда вылила ему на штаны соус для макарон, Рэчел рассмеялась и вытянула ноги.

Теперь ее голые ноги прижимались к левой ляжке Рона. Он не отрывал взгляд от экрана. Когда она снова засмеялась, Рон начал поглаживать ее по щиколотке. Она вела себя так, как будто не замечала этого, а может быть, и впрямь не обращала внимания. Рон чувствовал под пальцами ее нежные светлые волосики. Теперь он гладил ее по коленке, чуть сжимая ей ногу. Странно, но при этом колотун его уже не бил. Он сосредоточился на ее ноге, как будто это был отдельный организм, составлявший исключительный предмет его вожделения.

На телевизор он уже не обращал внимания, поэтому немного удивился, когда Рэчел отняла ногу.

— Мне уже пора принимать ванну, — сказала она и вскочила с кровати, бросив Лайла на кучу других игрушек. — Вы мне должны ее налить, Рон.

— Что? — не понял он.

— Мою ванну.

— А, хорошо.

Вставая, он покачнулся. «Не слишком ли много я выпил?» — мелькнула мысль. Чтобы дойти до ванной, ему пришлось сначала опереться о раму кровати, потом о дверной косяк.

— И не забудьте мне пену для ванны сделать! — напомнила девочка.

Она что, раздевается? Теперь его стало бить мелкой дрожью, особенно ноги. «Господи, не дай ей раздеться догола», — думал он, но это была неискренняя молитва, призванная ослабить охватившее все его существо возбуждение. Когда он выключил воду, рубашка на нем так взмокла от пота, что ее можно было выжимать.

Рон вернулся в комнату. Девочка еще была одета.

— А вот это, Рон, вы читали? — спросила она, протянув ему книгу.

— Нет.

— Хотите мне ее попозже почитать?

— Ты примешь ванну, а потом Нэнси уже будет лучше себя чувствовать и почитает тебе.

Он повернулся и направился к двери.

— Вы придете пожелать мне спокойной ночи?

— Приду.

— Не забудьте ваш гаечный ключ!

Вечернее солнце набросило его длинную тень на газонокосилки и микроволновые печки — весь этот хлам, который он набрал на починку в последние дни. Он позвонил Нэнси и снова услышал механический голос автоответчика.

— Позвони мне, как только сможешь, — сказал он. — Это срочно.

Когда он положил трубку, его охватил страх. А что, если Нэнси отправилась к Энджи? Хватит ли ей силы воли не развязать язык? Он в этом сомневался.

Лучше начать паковать вещи прямо сейчас. Да, прямо теперь.

Он поднялся наверх, достал из бельевого шкафа чемодан и стал кидать в него джинсы, шорты, носки, белье — все, что попадалось под руку. Потом взял все, что было нужно, из ванной, бросил поверх вещей и снес чемодан вниз. При мыслях о том, что делать с мастерской, у него чуть крыша не съехала. Надо будет оставить записку. Что-нибудь вроде: «Закрыто по семейным обстоятельствам». И не забыть сменить текст, наговоренный на автоответчике.

Он взглянул на часы — без пяти восемь. Как только стемнеет, они уедут. К тому времени Нэнси, наверное, вернется. Потом глотнул виски. Казалось, уже прошло несколько часов, как он налил Рэчел ванну. Надо бы к ней спуститься, пожелать ей спокойной ночи… Пусть она хоть ненадолго вздремнет, перед тем как начнется суматоха с отъездом…

В кровати ее не было. Ее вообще не было в комнате. Несколько секунд он пребывал в уверенности, что девочка сбежала.

— Рон! — вдруг донеслось до него.

Она была в ванной.

— Это я, — отозвался он.

— А я все еще в ванной!

В глазах у него потемнело. Ноги стали как ватные. Выбора ему она не оставила.

Он подошел к двери. Дверь была открыта. Девочка вставала из ванной, и он смотрел на все ее голое, худенькое, золотистое тело.

— Вы можете дать мне полотенце? — спросила она.

Он снял с крючка купальную простыню.

— Долго я ванну принимала, да, Рон? Уже даже все пузырьки пропали.

Он вытер ей плечи, потом спину. Рэчел дрожала, как дрожат дети, пересидевшие в холодной воде. Он выронил полотенце, обхватил ее под мышки и вынул из ванной.

— Эй! — рассмеялась она.

Он перенес ее на кровать.

— Я же еще вся мокрая! — крикнула ему девочка.

Он почти не слышал ее от мощного гула в голове.

Потом положил ребенка среди плюшевых игрушек.

Она колотила по кровати ногами и пронзительно визжала, чередуя визг со смехом.

Она была похожа на какое-то первозданное существо, еще не успевшее оформиться и боровшееся за право дышать.

Она пыталась прикрыться, но Рон вырвал одеяло у нее из рук.

Она вытянула руки и замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами, полными страха.

Рон отпустил одеяло и удивленно обернулся, словно хотел увидеть грозившую ей опасность. Он и мысли не допускал, что сам был ею.

Гул в голове стих. Он снова посмотрел на нее. Она вся забилась под одеяло, из-под которого высовывалась лишь ее пятка.

— О господи, Рэчел, — сказал он, — не бойся.

Девочка не шелохнулась, не издала ни звука.

— Оденься, — услышал он собственный голос. — А потом поднимись наверх.


Полицейский участок находился в северо-восточной части площади. Свободное место для парковки Нэнси заметила в северо-западном углу.

— Скотина, — простонала она и с силой ударила по рулевому колесу, когда подъехала туда.

В этот миг луч заходящего солнца блеснул на хромированном бампере стоявшей впереди патрульной машины и резанул ее по глазам.

Это знак, подумала Нэнси.

Она вышла из машины и с минуту постояла в нерешительности, пытаясь собраться с мыслями. Потом захромала в направлении полицейского участка — к мрачным, темным годам, которые, как она всегда знала, ждут ее впереди.


Глава тридцать пятая

Они молчали. Рэчел постукивала ногой по перегородке, отделявшей двигатель от кабины водителя, и покусывала нижнюю губу.

Рон сказал ей, что все работорговцы из этого района уехали, добавив, что сведения он получил от «доверенного лица», — так новость звучала более убедительно. Потом он распахнул обе двери в подвал и остался ждать девочку в мастерской. Рэчел поднялась туда через несколько минут. На ней была та же одежда, в которой он привез ее сюда, — красная маечка и белая юбочка. В руках она держала Лайла — плюшевую обезьянку, — прикрыв разодранный живот игрушки рукой. Девочка была босая.

— А где твоя обувь? — спросил он.

Она покачала головой, глядя мимо него:

— А вы уверены, что они уехали?

Ему вдруг пришла в голову мысль, что не поздно все переиграть, но тут же улетучилась. Он распахнул входную дверь:

— Уверен на все сто процентов.

Она сглотнула.

— Пойдем.

Ему нужно было, чтобы оба они отсюда ушли. Сейчас или никогда.

Рэчел покорно следовала за ним.

— Пойдемте.

На пороге она прижала обезьянку к груди и огляделась. Рон стал запирать дверь и вдруг подумал: «К чему теперь беспокоиться?» Он махнул рукой Винсу, запиравшему гараж. Тот пристально на него посмотрел, но ответного взмаха не последовало.

«Пока еще не поздно», — мелькнула мысль, но подумал он об этом без всякой надежды, просто констатировал факт.

Рон бросил взгляд на девочку. Прижав личико к окну, та быстро дышала. Он вспомнил, что, когда вез ее сюда, боялся, что ее может продуть, и почему-то захотел попросить прощение за то, что заклеил ей тогда рот липкой лентой. Все, что он хотел сказать ей, колом стояло в горле и не могло выплеснуться наружу из-за одной самой важной фразы, которую ему так и не суждено было произнести.

— Эй! — воскликнула вдруг девочка. — Это же моя школа! — Она бросила на него взгляд: — Куда мы едем?

Рон не ответил. Она снова уставилась в окно.

— Эй, — повторила она за миг перед тем, как он свернул к тротуару и затормозил.

Они были совсем рядом с ее домом. Перед ним стояла полицейская машина. На лужайке сидела собака.

— Это же Осмо! — воскликнула девочка и стала отстегивать ремень.

— Рэчел…

Она рассеянно оглядывалась по сторонам.

— Можно я попрошу тебя кое-что для меня сделать?

— Что?

Он снял темные очки.

— Не позволяй мужчинам себя трогать, — сказал он. — Никогда. Не садись к ним на колени, не пожимай им рук. — Он пристально вглядывался ей в лицо, и на долю секунды ему вдруг почудилось, что он видит перед собой полную непостижимой тайны взрослую женщину, в которую она со временем превратится. — Даже тем мужчинам, которых ты знаешь.

— Хорошо.

— Я серьезно тебе говорю.

Она кивнула:

— Хорошо.

Ремень наконец расстегнулся. Она распахнула дверцу.

— До свидания, Рэчел.

— Ох! — сказала она, одарив его широкой, вполне светской улыбкой. — Пока, Рон! Спасибо вам, что спасли меня!

Она выскочила из машины и побежала в длинных закатных тенях клонившегося к вечеру дня.


Обычно на закате Мика любил сидеть на крыльце. Но сейчас ему было трудно не реагировать на пристальное внимание людей, собравшихся на другой стороне улицы. Даже теперь, когда он стоял перед входной дверью, закрытой сеткой от комаров, зная, что на него многие смотрят, ему было как-то не по себе.

Он глядел на собак. Те почему-то были весь день необычно настороженными, реагировали буквально на каждый посторонний шум, поматывая головами. Осмо, которая никогда по собственному почину не спускалась с крыльца, вышла на лужайку.

— Они ее ищут, — сказал Мика, услышав, что сзади подошла Силия.

Силия взглянула ему через плечо, потом открыла дверь и вышла. Собаки приветствовали ее взглядами. Она присела на скамейку, почти укрывшись от толпы, хотя ей было уже почти без разницы, смотрит на нее кто-нибудь или нет.

Силия все еще была на взводе из-за письма. Она внимательно посмотрела на собак. Какая тайна была им ведома? Повернувшись к Мике, она спросила:

— Это ты им сказал, что надо еще две с половиной недели ждать?

— Они понятия не имеют, что такое недели.

— Я тоже, — вздохнула она.

Мика вышел к ней на крыльцо. Он вспомнил замечание Морриса о том, что та женщина могла говорить с Рэчел, чтобы поднять девочке настроение. Он погладил по голове Хэппи. Тут залаяла Осмо, и Хэппи сбежал к ней с крыльца.

Силия встала. Теперь скулили обе собаки. Мика спустился на лужайку.

— Осмо! — Он попытался унять собаку, взяв ее за поводок.

Силия раздвинула ветви сирени, чтобы взглянуть на то, что привлекло их внимание.

По улице к дому бежала девочка. Худенькая, с золотистыми волосами. В красной маечке.


Глава тридцать шестая

Когда залаяли собаки, Рон развернулся и поехал обратно тем же путем, каким приехал сюда. Слезы застили ему глаза. Он думал о том, почему не догадался купить себе пистолет, почему не смог предвидеть, что в жизни наступит этот момент. Теперь его былые мысли броситься с моста казались ему слишком банальными. Он решил, что самым простым и чистым способом для него был бы угарный газ. Для этого вполне достаточно провести в кабину шланг от выхлопной трубы и припарковать машину перед мастерской.

Он остановился в каком-то переулке и выключил двигатель. Или это по Дженни он так горько плакал? А может быть, по маме? Рон не помнил. Он с силой сжимал руль. Эпизоды жизни не мелькали перед ним, они плавно скользили, как церковная процессия. Он видел лица и комнаты, решетчатые заборы и модели самолетов, изображения труб и моторов. Он видел каждый свой восстановленный пылесос. Он видел, как Нэнси во сне корчит рожицы.

Бедня