Пушки привезли (fb2)

Пушки привезли   (скачать) - Юрий Павлович Вяземский

Юрий Вяземский
Пушки привезли

Посвящаю Евгении Симоновой

– ИРИНА, РАДОСТЬ МОЯ, Я ВАС УЖАСНО ЛЮБЛЮ, Я ВАС ОБОЖАЮ, – говорит Сергей. – НО ЕЩЕ СИЛЬНЕЕ, ЧЕМ Я ЛЮБЛЮ ВАС, Я НЕНАВИЖУ КРАСНЫХ. И ЭТА НЕНАВИСТЬ СИЛЬНЕЕ ЛЮБВИ, ТО ЕСТЬ Я ХОЧУ СКАЗАТЬ, ЧТО ПОКА МЫ НЕ ИЗГОНИМ НАШИХ ВРАГОВ СО СВЯЩЕННОЙ ЗЕМЛИ РУССКОЙ, МЫ НЕ СМОЖЕМ С ВАМИ БЫТЬ СЧАСТЛИВЫ. ПОНИМАЕТЕ ЛИ ВЫ МЕНЯ? ГОСПОДИ, СПОСОБНЫ ЛИ ВЫ ПОНЯТЬ?

– Я ПРЕКРАСНО ВАС ПОНИМАЮ, – отвечает Ирина жарким шепотом. – И Я НА ВСЕ СОГЛАСНА. ОБ ОДНОМ ЛИШЬ МОЛЮ ВАС: ВОЗЬМИТЕ МЕНЯ С СОБОЙ НА ФРОНТ.

– НЕТ, ИРИНА, ВЫ НЕ МОЖЕТЕ СО МНОЙ ЕХАТЬ. НА ФРОНТЕ – НЕНАВИСТЬ, А ВЫ – ЛЮБОВЬ И НЕ МОЖЕТЕ БЫТЬ ТАМ, – говорит Сергей и страстно сжимает Ирину в объятиях.

«Кошмар какой-то. Это же невозможно играть, – подумал Кирилл. – Такую дуру, как эта Ирина, не только обнять, ее ударить-то противно. Впрочем, Сергей не лучше. Просто кретин… Неужели они хотят, чтобы я произносил этот идиотский текст?!»

«Зоя Николаевна умерла», – вдруг подумал Кирилл.


Дима Стрельчик сообщил сегодня о ее смерти. Позвонил утром по телефону, назвался и сразу же: «Почему ты не пришел на похороны Зои Николаевны? Тебя что, в Москве не было?» В первый момент Кирилл ничего не понял: ни кто такой Дима Стрельчик, ни кто такая Зоя Николаевна и почему, собственно, он, Кирилл, должен был прийти на ее похороны. Слава богу, не признался в своем непонимании, а лишь сказал, что не знал о ее смерти. «Она умерла четыре дня назад, – пояснил Дима. – Вчера ее похоронили. Я был уверен, что ты придешь».

«А от чего она умерла?» – спросил Кирилл, все еще не понимая, с кем разговаривает и кто умер. «От рака желудка», – сказал Дима.

И тут Кирилл наконец понял. Ну конечно же Зоя Николаевна. Господи! Зоя Николаевна! Подумать только!.. А это – Дима Стрельчик, его бывший лучший друг, с которым он жил в одном доме, которому был обязан своим поступлением в училище и до сих пор должен ящик коньяка… Как умерла? Неужели уже умерла? Зоя Николаевна умерла?!

Кирилл был так удивлен этой новости, что долго молчал, не зная, что сказать. А Дима Стрельчик неправильно истолковал его молчание. «Алло, Кирилл. Ты что, не узнал меня?.. Да это я, Димка Стрельчик! Мы с тобой когда-то в одном доме жили. Димка Стрельчик, неужели не помнишь?»

Зря он так. Будто он, Кирилл, мог забыть, кто такой Дима Стрельчик. Что это – злая ирония? И зачем она в подобный момент? Нет, Дима Стрельчик не был способен на такое. Просто он боялся, что Кирилл может не узнать его. Чудак-человек. Димку-то Стрельчика?


«Жаль, что Зоя Николаевна умерла», – подумал Кирилл. В коридоре зазвонил телефон. Кирилл отложил в сторону сценарий, встал с дивана, всунул босые ноги в шлепанцы и, поправляя на ходу пояс на халате, побрел в коридор. «Только бы не Серафима. Ради всего святого, только бы не Серафима!» – мысленно попросил он, подходя к телефону.

Это была Серафима, ассистент режиссера, большеглазое существо женского пола, на вид очень хрупкое, тоненькое и робкое, но обладавшее дьявольским терпением и воистину божественной вездесущностью. От нее невозможно было скрыться. Если актер ей был нужен, она находила его, где бы тот ни прятался. Про нее ходили слухи, что однажды один актер попытался избегнуть Серафиму в парной Центральных бань, но она его и там отыскала. Кирилл очень живо мог себе представить, как неожиданно дверь в парилку распахивается, на пороге стоит смущенная Серафима и извиняющимся голосом певуче и ласково произносит, скажем: «Вовочка, это вы? Вы нам очень нужны».

– Кирилл, вы нам очень нужны, – пропела Серафима.

Кирилл обреченно вздохнул и, сев на маленький стул, стоявший возле телефона, чуть слышно спросил:

– Когда?

– Завтра утром. В Елизово.

– Что?! Завтра утром?! В Елизово?! – вдруг закричал Кирилл. – Нет, это невозможно! Это абсолютно невозможно! У меня съемки на «Мосфильме».

– Кирилл, вы нам очень нужны, – ласково и певуче повторила трубка.

– Да мало ли кому я нужен! На «Мосфильме» я тоже нужен. Почему вы считаете, что я должен ехать именно к вам, на эту дурацкую…

– Кирилл, дорогой, не надо так нервничать. Мы специально для вашей сцены заказали триста солдат, кавалерию.

– Послушайте, Серафима, я вас с самого начала…

– Кирилл, пушки уже привезли.

– Что за черт? Какие пушки?!.. Да я вам русским языком говорю: я завтра занят! У меня съемки в «Похищенном золоте».

– Кирилл, зачем вы меня обманываете? – обиженно пропела трубка. – Вы завтра не заняты в «Похищенном золоте». Я проверяла. Мне сказали, что вы свободны.

– Ну значит, я перепутал. Значит, у меня завтра не «Похищенное золото», а озвучание на студии Горького. Ну да, конечно, на Горького! Я же помню, что…

– Я звонила в «Выстрел на закате». Там мне сказали, что вы тоже не заняты.

«Идиоты! Я же предупреждал их, что если будет звонить Серафима…» – со злобой подумал Кирилл и опустил трубку, закатив глаза. Несколько секунд он сидел не двигаясь, потом произнес упавшим безвольным голосом:

– Когда выезжать-то?

– Сегодня вечером. В двадцать два тридцать четыре с Курского вокзала. У дежурного администратора будет билет на ваше имя, одно место в купейном вагоне. В Елизово вас будут встречать. Скорее всего, это буду я.

– Очень рад. – Кирилл скорчил гримасу и добавил: – Спасибо, что хоть билет догадались заказать.

– Мы всегда вам заказываем билеты, Кирилл, – обиженно пропела Серафима.


Теперь ему всегда заказывали билеты. А раньше ему приходилось доставать их самому, и если тех в кассе не оказывалось – что случалось сплошь да рядом, – использовать тысячу и одно ухищрение, иногда довольно унизительные, чтобы вовремя прибыть на съемочную площадку, в каком бы дальнем и захолустном уголке она ни находилась.

«И искать знакомую парикмахершу», – вспомнил Кирилл.

Его парикмахерша работала в аэропорту Домодедово. Как только Кирилла представили Эльвире Михайловне – так ее звали, – она тут же заявила, что денег за услуги не берет, ибо они ее не интересуют. «Давайте посмотрим, как я смогу вас использовать», – вслед за этим предложила Эльвира Михайловна. Узнав, что Кирилл работает на «Мосфильме», Эльвира Михайловна выразила досаду, заметив, что «Мосфильм» у нее полностью «задействован», что в данный момент у нее «наметился пробел» с Большим театром и что очень жаль, что Кирилл не связан с Большим театром.

Кирилл начал было проклинать себя за то, что в свое время не занялся хореографией или оперным пением, но тут Эльвира Михайловна проявила неожиданное к нему снисхождение и объявила, что, на худой конец, она согласна и на «Мосфильм», так как приближался очередной кинофестиваль и лишний абонемент в Дом кино не помешает. Засим Эльвира Михайловна сослалась на чрезвычайно срочные дела и направилась к выходу, но в последний момент спохватилась и на пороге спросила как бы между прочим: «Вам какой рейс?» Кирилл виноватым голосом сообщил ей, что через три часа хотел бы вылететь в Сочи. Эльвира Михайловна понимающе кивнула, назвала четырехзначный номер рейса и попросила Кирилла зайти к ней в парикмахерскую через час.

Ровно через час Кирилл стал обладателем дефицитного билета, а какой-то незадачливый академик, «ничего из себя не представляющий, так, просто рядовой академик» – по меткому определению Эльвиры Михайловны, – зело кручинился в кабинете начальника аэропорта по поводу исчезнувшего из брони сочинского билета на его имя, то есть стучал кулаком по столу и обещал жаловаться во все инстанции, вплоть до министра гражданской авиации…


– Так значит, завтра утром мы встречаем вас на вокзале в Елизово, Кирилл, – пропел в трубке голос Серафимы.

– Значит, встречаете, – ответил Кирилл и крикнул: – Только не забудьте зарядить пушки!

Но на другом конце провода Серафима уже повесила трубку.


Часть первая
Учительница

На перроне у вагона стоят Сергей и Ирина. Сергей нервно кусает ус, беспрестанно теребит саблю.

Ирина смотрит на него обожающими глазами.

– НЕУЖЕЛИ ВЫ НЕ ПОНИМАЕТЕ – морщится Сергей, – ЧТО ВАШЕ ПРИСУТСТВИЕ ЗДЕСЬ ДЛЯ МЕНЯ ЕЩЕ БОЛЕЕ МУЧИТЕЛЬНО, ЧЕМ РАЗЛУКА С ВАМИ? ГЛЯДЯ НА ВАС, МНЕ ХОЧЕТСЯ ЖИТЬ, А Я НЕ ИМЕЮ ПРАВА ЖЕЛАТЬ ЖИЗНИ.

– КАК Я ЛЮБЛЮ ВАС, СЕРГЕЙ!

Ирина целует Сергея.

– ДО СВИДАНИЯ, – говорит она.

– ПРОЩАЙТЕ, – отвечает Сергей.

Ирина в ужасе смотрит на Сергея.


Но ужас-то и не выходит. Влад спешит снимать, пока не скрылось солнце. Таня изо всех сил таращит глаза на Кирилла. А ужас не получается.

– Танечка, милая, – причитает Влад. – Постарайтесь точнее прочувствовать ее состояние. Представьте себе: ваш любимый уезжает на фронт, где его могут убить. И вы ему говорите «до свидания», а он вам в ответ – «прощайте». Вот так. Ведь это же ужасно!.. Нет, опять не то!

– Эдик! – истошно кричит Влад.

Эдик – это второй режиссер, низкорослый, похотливого вида мужчина неопределенного возраста с испитым лицом. Про него рассказывают, что когда-то он был талантливым режиссером, работал в одном из московских театров, но потом запил горькую и отовсюду был изгнан.

– Эдик! Ну сделай же это с ней, в конце концов!

Эдик отводит Таню в сторону, обхватив рукой ее перетянутую корсетом талию и нашептывая ей что-то на ухо; судя по его воровато-слащавому выражению лица, что-то пошленькое и нечистоплотное, хотя у него постоянно такое выражение лица, даже когда он рассуждает о Мейерхольде и Вахтангове. Влад начинает бегать взад и вперед по съемочной площадке, заложив за спину сценарий и глядя себе под ноги. Кирилл садится на ступеньку вагона, ставит саблю между ног и думает: «Не мне же им строить мизансцену».

Эдик с Таней возвращаются. У Тани испуганное, виноватое лицо, а Эдик довольно ухмыляется.

– Владислав Абрамович! – говорит Эдик. – У нас все готово. Я Танюшеньке все обрисовал, и она, лапочка, по-моему точно схватила состояние.

Влад замирает на полушаге и, не поднимая глаз, кричит:

– Отлично! Сейчас смотрим и тут же снимаем!

Все смотрят. Ужас в глазах Ирины появляется еще до того, как она произносит «до свидания», но после реплики Сергея «прощай» глаза ее стекленеют, выпучиваются, голова неестественно дергается, точно по ней сзади ударили молотком.

Влад беспомощно разводит руками. Эдик подскакивает к Тане и, обхватив ее за плечи и как бы заглядывая ей за корсаж, говорит:

– Танюшенька, киска, ведь мы же договорились. Это «прощай» для вас точно удар поддых. Понимаете?

«Ну точно! Она удар и играет», – думает Кирилл.

Таня безуспешно пытается освободиться от Эдика и вот-вот заплачет.

Кирилл не выдерживает. Он подходит к Тане, вырывает ее из цепких Эдиковых ручонок и отводит в сторону.

– Таня, послушайте меня, – говорит Кирилл. – Плюньте вы на все эти состояния. Какое здесь, к черту, может быть состояние, когда текст бредовый… Сделаем так. Вы произносите свое «до свидания». Я вам чуть заметно киваю. Потом вы поворачиваетесь ко мне спиной и делаете несколько шагов. И тут вам вслед я произношу «прощайте». А вы резко оборачиваетесь и на этом повороте делаете удивленное лицо. Понятно?

Таня благодарно кивает.

«В десятом фильме снимается, а так ничему и не научилась. Ведь элементарный актерский прием», – думает Кирилл, возвращаясь на место.

– Гениально! – кричит Влад, когда ему показывают. – Наконец-то мы нашли нужное решение сцене. Повторим и тут же снимаем! Все готовы?


«Это они уже сняли. Черт знает зачем я это читаю? Зачем я вообще взял в руки этот дурацкий сценарий?» – подумал Кирилл.

Он пошел в ванную, взял со стеклянной полки бритвенный станок, вставил лезвие, потом посмотрел на себя в зеркало и тут снова, в который уже раз после Диминого звонка, мысленно повторил: «Зоя Николаевна умерла. Как же так?»


Наружности она была заурядной. Невысокого роста, с простым, слегка рябоватым лицом и бесцветными глазами. Насколько помнил ее Кирилл, она всегда выглядела пожилой, но никогда старой, и волосы у нее всегда были седые; точнее, серые, с грязноватым даже оттенком, и довольно реденькие. И в то же время было в ней нечто такое, что сразу же привлекало и подкупало. Улыбка, что ли, ее ласковая и немного грустная. Или умение смотреть на своего собеседника, будто она проникла ему глубоко в душу и тут же все поняла, и притом так осторожно проникла и так бережно заглянула, что не бежать хотелось от этого взгляда, не замыкаться в себе, а, наоборот, раскрыться навстречу его прикосновению и освободиться от всего, что тяжело лежало под сердцем.

Она преподавала французский в институте… В каком-то институте, название которого Кирилл теперь уже не помнил… в котором еще учился Дима Стрельчик… Да бог с ним!

Главное, что она научила Кирилла литературе, вернее – понимать и любить литературу, которую сама знала и понимала изумительно.

«Литературе вообще нельзя научить, а в школе особенно, – как-то объясняла Кириллу Зоя Николаевна. – Видишь ли, когда преподаешь в школе, скажем, Толстого, главное, на мой взгляд, чтобы твой ученик не возненавидел великого классика и его героев, едва прикоснувшись к ним, не потерял их для себя на долгие годы. Для того чтобы действительно узнать Толстого, надо уже быть взрослым человеком. А пока надо постараться, чтобы от встречи с Толстым у молодого человека осталось по крайней мере радостное впечатление, ощущение чего-то светлого и во многом непонятного, к чему хотелось бы вновь и вновь возвращаться в дальнейшем… Самое страшное, что может сделать педагог – это заставлять из-под палки читать великого художника. Это, если хочешь, профессиональное преступление… Я знала одного человека, которому в школе привили такое отвращение к Гоголю – как ни чудовищно это звучит, но именно так оно и было, – что понадобилось целых двадцать лет на то, чтобы он избавился наконец от плодов этой антигоголевской терапии и уже в весьма зрелом возрасте „открыл“ для себя Гоголя».

Кирилла миновала участь знакомого Зои Николаевны. Гоголя он любил, может быть, потому, что Нина Ивановна, его школьная «литераторша», учительницей была настолько никудышной, что даже испортить ничего не могла…

Да, точно… Когда они с Димой Стрельчиком встретились у Никитских ворот, шел дождь, косой и колючий от холодного ветра, и Дима предложил Кириллу на секундочку зайти к его «француженке», которая обещала-де Диме какую-то интересную книгу. Они зашли, просидели у «француженки» около четырех часов, а когда наконец собрались уходить, Кирилл вдруг, сам того не ожидая, спросил:

– Зоя Николаевна, можно я к вам приду еще раз? – И, не дожидаясь разрешения, волнуясь и стыдясь собственной бестактности, добавил: – А завтра вечером можно?

– Конечно же можно. Но только обязательно завтра вечером, – ответила Зоя Николаевна.

Позже Кирилл случайно узнал, что в тот вечер, на который ей назначил встречу Кирилл, Зоя Николаевна собиралась пойти на концерт.

– Ну зачем вы так сделали? – удивлялся потом Кирилл. – Я бы мог прийти и на следующий день, и через неделю. И потом, я не понимаю… Совершенно чужой вам человек…

– Видишь ли, Кирилл, мне тогда показалось, что этот твой приход был тебе значительно нужнее, чем мне – мой концерт, – ответила Зоя Николаевна.

Конечно же нужнее…

Кирилл задумался и, сделав неосторожное движение, порезался. Он не заметил этого движения, он и боли не почувствовал и удивился, когда увидел на щеке узенькую полоску крови.

«Надо же, черт побери! – с досадой подумал Кирилл и тут же успокоил себя: – Ничего. Пустяковая царапина. Наложат тон, и не будет заметно».

Кирилл взял кусочек ватки, смочил ее одеколоном и протер царапину. Но через секунду порез снова наполнился кровью, которая потекла вниз по щеке, слегка задержалась на скуле, а потом сорвалась вниз на шею, за ворот рубашки. Кирилл снова стер кровь ваткой, и снова порез наполнился кровью.

«Йодом бы. Да неохота пачкать физиономию», – подумал Кирилл.

«Самопожертвование вдвойне вредно. Оно не только губит того, кто жертвует, но и вредит тем, ради кого приносится жертва…»

Теперь уже не вспомнить, каким чередом разговор коснулся «Дяди Вани» в тот вечер с колючим дождем на холодном ветру, в который Кирилл впервые увидел Зою Николаевну. Кирилл и Дима Стрельчик стали спорить в коридоре, где Зоя Николаевна передала Диме книжку, а продолжали уже в комнате. Они едва обращали внимание на хозяйку, которая незаметно отобрала у них мокрые плащи, незаметно провела по длинному коридору коммунальной квартиры в свою комнату, где, усадив их на стулья, незаметно устроилась на кушетке, сбоку от споривших. Она все время молчала, но если бы вдруг вышла из комнаты, спор наверняка тут же прекратился, а сами спорщики удивились бы неестественности положения: в чужой квартире, на глазах посторонней в общем-то им обоим женщины с таким азартом сцепились, не замечая ничего вокруг себя.

– Да пойми ты, старик, – убеждал Дима Стрельчик. – Ведь в этом же вся гениальность «Дяди Вани»! Это основная идея Чехова! Дядя Ваня – зло, как ты не понимаешь! Да, трагедия. Да, у него все от чистого сердца. Но его доброта вредна, она калечит людей. Злых и бессердечных она укрепляет в их жестокости и бессердечии, а добрых делает еще более несчастными, безответными и несправедливо униженными. Доброта дяди Вани социально вредна, если хочешь.

Кирилл не желал с ним соглашаться. Доброта, рассуждал он, в принципе не может быть полезной или вредной ни социально, ни еще как-либо, как не может быть полезной или вредной истина. Другое дело, что доброту, как и истину, вернее, познание истины можно использовать для достижения как полезных, так и вредных для людей целей. Не доброта дяди Вани принесла несчастье, а то, что эгоистичные люди в корыстных целях использовали его доброту.

– Нет, это дядя Ваня сделал Серебрякова Серебряковым, – возражал Дима. – Не будь дядя Ваня безвольным добрячком, этаким всепрощающим христосиком, Серебряков вынужден был бы вести себя иначе. Он бы и Серебряковым-то не был. Нет, дядя Ваня со своей преступной бесхарактерностью, мягкотелостью больше всех виноват. Больше самого Серебрякова.

– Дядя Ваня, если хочешь знать, – сердился Кирилл, – просто не мог вести себя иначе, потому что по-настоящему добрые люди не могут не делать добра, не могут, как ты предлагаешь, в нужный момент делать добро, а в другой момент – нет. В том-то и величие дяди Вани, что он добр во что бы то ни стало. Да будь вокруг него хоть тысяча Серебряковых…

– «Добр во что бы то ни стало»! – уцепился Дима. – Вот именно! Добр ценой страдания других людей! Разве людям нужна такая доброта? Нет, старик, доброта должна приносить пользу, а иначе это не доброта вовсе. Это трусость, безволие, преступные трусость и безволие – вот что такое твой дядя Ваня!

«Боже мой! Как глупо я выглядел! – подумал вдруг Кирилл, вытирая ваткой кровь со щеки. – Весь этот восторженный инфантильный бред про доброту и истину. Неужели я мог произносить эту высокопарную чушь, а тем более верить в то, что произносил! Стыдно вспомнить!.. Молодец Димка! Здорово он меня тогда поддел, и я сразу же заткнулся. „Да ты, старик, потому так рьяно защищаешь дядю Ваню, что в самом себе находишь много родственного с ним и заодно пытаешься оправдаться…“ Молодец! Хоть и нечестный прием, а все равно молодец. В самую точку тогда попал!»

Позже, то есть много лет спустя после спора о дяде Ване, когда Кирилл уже кончил театральное училище и все реже стал бывать у Зои Николаевны, она как-то спросила его:

– Скажи, Кирилл, а ты по-прежнему считаешь, что доброта подобна истине? Помнишь, ваш спор с Димой Стрельчиком?

Кирилл усмехнулся и ответил, что если бы ему сейчас предложили роль дяди Вани, то он бы сыграл его именно таким всепрощающим христосиком, каким рисовал его Дима. По сути дела, все добрые люди – ненормальные. Они потому и добрые, что ненормальные.

– Ты был очень хорошим мальчиком, Кирилл. Добрым и искренним, – сказала вдруг Зоя Николаевна, опустив глаза и не глядя на Кирилла.

– А теперь я стал плохим мальчиком?

– Теперь ты взрослый мужчина. Ты уже давно стал взрослым.

– Ну и слава богу! Не перевариваю добрых и искренних мальчиков. У меня к ним физическое отвращение, – заметил Кирилл.

– А знаешь, Кирилл, – вдруг улыбнулась Зоя Николаевна и посмотрела на Кирилла, – не надо тебе играть дядю Ваню. Даже если предложат.

– Договорились. Я сыграю профессора Серебрякова. «Дело надо делать, господа, дело делать», – процитировал Кирилл.

– Вот именно, – вздохнула Зоя Николаевна.

Кровотечение не останавливалось. Кирилл добрился и ушел из ванной, прижимая ватой ранку на щеке. На кухне он принялся искать перекись водорода. Перерыв почти все содержимое стенного шкафчика, Кирилл наконец нашел нужную склянку, смочил перекисью ватку и прижал к щеке.

«Когда же я все-таки в последний раз видел Зою Николаевну?» – подумал Кирилл.


Когда-то он встречался с ней почти каждый день. Приходил по вечерам после занятий в университете в ее комнату в Собиновском переулке, где стояла одна узенькая кушетка, а оставшиеся метры жилого пространства занимали шкафы с книгами и стулья, множество стульев, на которых можно было рассадить человек двадцать. Даже письменный стол в комнате некуда было поставить.

Несколько раз Кирилл интересовался у Зои Николаевны, зачем ей так много стульев, но так и не добился ответа. Вернее, ее ответы ничего не проясняли для Кирилла.

Зоя Николаевна, например, уверяла, что вся эта мебель – редкий антиквариат и что она бережет ее на черный день. На самом же деле то были обыкновенные стулья: некоторые облезлые и потертые, а некоторые – новенькие, свежелакированные, будто только что с мебельной фабрики. И все из разных гарнитуров.

Или: «А я их коллекционирую. Ведь чего только люди не отыщут для собирательства. Пикассо, например, собирал шляпы. А я собираю стулья. По-моему, стулья значительно интереснее шляп… Вот, скажем, стул, на котором в молодости спорил о доброте и истине сейчас уже всемирно известный литератор Кирилл Нестеров. А на этом стуле сиживал его друг, гордость отечественной науки, действительный и почетный член многих академий Дмитрий Петрович Стрельчик. А этот стул…»

Чуть ли не каждую неделю они вместе ходили на концерты в консерваторию, в зал Чайковского, в Гнесинский. Раньше Кирилл не любил слушать музыку, ходил в консерваторию лишь изредка, как бы повинуясь культурно-бытовой традиции. На концертах всегда скучал, особенно во втором отделении, ненавидел ту часть публики, которая кричала «бис» и хлопала в ладоши по окончании объявленной программы, а выходя из зала, испытывал удовлетворение человека, который только что покончил с тягостным, но необходимым делом.

Зоя Николаевна научила его любить и понимать музыку. Она не посвящала его в тайны гармонии, как это до нее пытались делать другие, желавшие приобщить Кирилла к классической музыке; во время исполнения не шептала ему на ухо названия составных частей сонатного аллегро; не заставляла, слушая Четвертую симфонию Чайковского, представлять себе красоты русской природы, а на Седьмой Шостаковича воображать марширующие фашистские полчища. Она просто водила его с собой на концерты, а после поила чаем с вареньем и сухарями у себя дома и рассказывала бог весть о чем: о парижских консьержках, об исследователях и переводчиках Байрона, о своей знакомой Марии Васильевне, которая перенесла оккупацию и всех немецких унтеров, с которыми ей приходилось сталкиваться, величала не иначе как генералами. И конечно же о музыке, о том, как она понимает того или иного композитора, как музыка спасала ее, Зою Николаевну, в самые трудные минуты ее жизни, о великих музыкантах и композиторах, их триумфах, их бедствиях.

Однокурсники Кирилла звали его на вечеринки, на дни рождения знакомых, друзей и подруг знакомых и удивлялись его частым отказам. «Старик, – убеждали они, – ты обкрадываешь себя. Студенческая пора – это же самый прекрасный и романтический период в жизни. Песни под гитару, кружка доброго вина, мимолетные романы, нежный шепот и жаркие губы на прощание в гулком подъезде. А ты вместо всей этой поэзии таскаешься с шестидесятилетней старушенцией по различным местам общественного пользования. Несерьезно! Если уж ты действительно не можешь жить без своих музыкально-литературных вечеров, или как там они у вас называются, то пригласи на них какую-нибудь симпатичную девчушку».

Однажды Кирилл последовал такому совету и пригласил свою довольно симпатичную однокурсницу, к которой был неравнодушен, на концерт органной музыки в Большой зал. Уже в первом отделении он понял, что совершил ошибку, а во втором отделении искренне возненавидел свою спутницу. За то, что она шуршала оберткой от конфет во время исполнения; за ее глубокомысленное выражение лица, за которым слишком уж заметно пряталась скука и желание поскорее выбраться из концертного зала и предаться менее классическим развлечениям. За все то, что она наговорила Кириллу в антракте, затеяв с ним беседовать на музыкальные темы. «Я так люблю Бахха», – восторженно вздыхала она, а Кирилл думал, морщась от досады: «Да разве ты можешь любить Баха, дурища ты эдакая! Что ты в нем понимаешь, кривляка курносая!»

Да, Зоя Николаевна была необходима Кириллу. Он тогда писал один за другим рассказы, носил их в «Юность», в «Молодую гвардию», в «Смену», куда большинство пишущих юношей и студентов носили свои опусы и где, как правило, очень редко печатали юношей и студентов. Было время, он даже всерьез раздумывал над тем, чтобы уйти с исторического факультета, куда поступил сразу после школы, и, отслужив в армии, поступать в Литературный институт. Но Зоя Николаевна вовремя его остановила, заметив, что знание истории, насколько ей известно, еще никогда не мешало писателю и что писателем можно стать и без Литературного института, и даже, пожалуй, намного лучше – без Литературного института.

Из университета Кирилл не ушел, но рассказы продолжал писать и всякий раз знакомил с ними Зою Николаевну. Та внимательно и охотно читала, вернее, чаще просила, чтобы сам Кирилл читал ей свои рассказы. «Ты очень хорошо читаешь», – объясняла она. Рассказы ей нравились, то есть она говорила, что они ей нравятся, после чего всегда заводила речь о литературе вообще, о Пушкине, Достоевском, Чехове, Куприне. Причем переходы эти казались абсолютно естественными и не обижали Кирилла. Напротив, ему льстило, что Зоя Николаевна как бы проводила параллель между ним, Кириллом, и великими литераторами.

Замечаний по рассказам Кирилла Зоя Николаевна почти не делала, а если и критиковала, то не сами рассказы, а образ жизни Кирилла. «Ты чересчур торопишься, – любила повторять она. – Понимаешь, писатель, как никто другой, должен избегать спешки, суеты. Как у Пушкина, помнишь?.. Тебе надо чаще бродить по лесу, сидеть у ручья, смотреть на то, как течет вода, и думать. Чтобы оставались на свете только ручей и ты… Мне кажется, у тебя пока еще нет своего ручья. Понимаешь?.. А все потому, что всегда спешишь, перешагиваешь через ручей и одновременно через самое интересное и важное в себе и своей жизни, о чем и надо писать… А рассказ мне понравился. Словарь у тебя стал богаче… Знаешь, когда у Паустовского спросили…»

«Ты меня прости, Кирилл, но, честно говоря, я никогда не верила в тебя как будущего писателя».

Зоя Николаевна призналась ему в этом многим позже, когда Кирилл уже кончил университет, проработал два года младшим научным сотрудником в научно-исследовательском институте и вдруг неожиданно для себя и для всех поступил в театральное училище. Кирилл тогда был в трудном положении, ибо ему предстояло решить: либо бросить все – работу, заочную аспирантуру – и идти учиться на актера, либо отнестись к своему поступлению как любопытному эпизоду в собственной биографии, о котором потом можно будет эффектно вспомнить в компаниях, за бокалом вина или рюмкой водки. Поступил-то, в сущности, совершенно случайно, поспорив с Димой Стрельчиком, что дойдет до третьего тура. И выиграл пари! Но зачем-то пошел на третий тур и вдруг, к ужасу своему, понял, что шутки кончились, что все оказалось куда серьезнее, чем он мог предположить, что теперь ему предстоит решать, как жить дальше, и что потом он уже никогда не простит себе, если сейчас примет неверное решение.

Ленка – Кирилл женился на ней три года назад – была в панике. Мама в это время сопровождала Светочку – младшую сестру Кирилла – в гастрольной поездке по Средней Азии. Да и чем могла она помочь Кириллу: вспомнить о том, что в детстве Кирилл со Светочкой были удивительно артистичными и музыкальными детьми, что их танцевальность отмечал даже народный артист балета (сосед по даче), а потом с упоением рассказывать о том, как в последний раз Светочка играла Шопена и как было много цветов и оваций?

Друзья Кирилла отказывались воспринимать всерьез его сомнения. «Нет, старик, – шутили они, когда Кирилл обращался к ним за советом, – ты сначала защити кандидатскую, потом быстренько сделай докторскую, стань профессором, а потом иди поступать куда угодно: хоть в артисты, хоть в космонавты… Да брось ты, ей-богу! Не смеши людей!»

Кириллу же было совсем не до смеха, и он отправился к Зое Николаевне, будучи твердо уверен в том, что Зоя Николаевна также посоветует ему сначала защитить кандидатскую.

Зоя Николаевна внимательно выслушала рассказ Кирилла о его хождениях по театральным турам и вдруг весело рассмеялась.

– Ну вот и вы надо мной смеетесь. Все надо мной смеются, – растерянно улыбнулся Кирилл.

– Тьфу, дурак! – вдруг даже обиделась Зоя Николаевна. – Разве я над тобой смеюсь? Это я над жизнью. Вот ведь что с людьми выкидывает… Ну и пусть смеются. А ты их не слушай! Бросай всю свою пустую суету и иди в актеры… А Димочке Стрельчику, который тебя на поступление подначил, спасибо скажи, в ножки ему поклонись. Пусть он смеется, а ты возьми и поклонись.

Зоя Николаевна опять засмеялась, а Кирилл растерялся окончательно.

– Ты меня прости, Кирилл, но, честно говоря, я никогда не верила в тебя как будущего писателя, – вдруг перестав смеяться, совершенно серьезно сказала Зоя Николаевна. – Нет, пишешь ты довольно складно, с образностью у тебя неплохо, но… Нет у тебя, по-моему, настоящей потребности к писательскому труду. Есть лишь очень сильная потребность в творческом самовыражении. Но не писательская она! Слишком уж буйная, нетерпеливая, лицедейская, я бы сказала… И потом, Кирилл, нельзя читать свои рассказы лучше, чем ты их пишешь. Понимаешь меня?.. Теперь о твоей истории. Ну какой ты, ей-богу, историк! В тебе эмоции кипят, чувства деятельно сражаются. А историк – это прежде всего стул, на котором сидишь не вставая по десять часов в сутки. Вот тебе пожалуйста – Сергей Михайлович Соловьев. Вся жизнь прошла в архиве. Рано утром приходил в архив и уходил из него поздно вечером. И так каждый день. А в стуле, на котором он сидел, – глубокая выемка. Собственными глазами видела… Нет, Кирилл, будь я на твоем месте, кинула бы я всю эту твою историю и ушла в актеры. Трудно тебе, правда, будет. Обязательно будет трудно… Господи, да всегда трудно начинать сначала! Но если ты со всем этим совладаешь, по-моему, большой толк из тебя может получиться. И главное – свое дело обретешь!

На следующий день Кирилл подал заявление об уходе с работы, а через две недели отнес документы в театральное училище. Сам он считал, что и без напутствия Зои Николаевны поступил бы в конечном счете точно так же. Но ни разу, выходя от Зои Николаевны, Кирилл не чувствовал себя так свободно и радостно, как тогда, когда она посоветовала ему учиться на актера.


«Вот и обрел себе поприще для самовыражения», – вдруг со злобой подумал Кирилл. – «Ирина, радость моя, я вас ужасно люблю, я вас обожаю!..» Белая сволочь! Мало ему того, что он «ужасно любит», так он еще и «обожает», подлец!.. Нет, если уж на то пошло, то в смысле самовыражения писатель по сравнению с актером – счастливейший и независимейший человек. Что ему надо – лист бумаги, перо и тихий уголок, где бы он мог спокойно работать. Ну не примут твою рукопись, не опубликуют тебя, но ведь ты все равно можешь работать, можешь писать то, что хочешь. А актер? Как в анекдоте про слона в зоопарке: «Слон может съесть в день двадцать килограммов бананов, пятьдесят килограммов апельсинов, сто килограммов…» – «Послушайте, неужели он все это ест?» – «Исть-то он исть, да хто ж ему дасть…»

Значит, надо есть то, что дают. А дают белогвардейца Сергея. Несъедобного тошнотворного Сергея. И ты его ешь как миленький. Потому что по собственному опыту и по опыту других знаешь: когда, дожидаясь хорошей роли, отвергаешь все низкие предложения и в ожидании этом, как девка на выданье, засиживаешься, то постепенно теряешь то, что ты как актер приобрел и чему когда-то научился. И если даже тебе потом повезет и ты дождешься наконец своей роли, то, когда тебя начнут снимать в хорошей картине, ты вдруг с ужасом почувствуешь себя на съемочной площадке таким беспомощным, таким зажатым и непрофессиональным, точно нигде до этого не снимался и впервые стоишь перед камерой. Лучше уж сниматься в самом последнем дерьме, лишь бы не сидеть вообще без работы и не терять профессионализма… Хотя, если посмотреть на это дело с другой стороны: в дерьме тоже играть опасно. Так можно к нему прилипнуть, так в нем перемазаться, что в хороших фильмах после этого никто тебя снимать не станет, да и сам не сможешь уже играть по-человечески… Нет, лучше уж вообще нигде не сниматься, а ждать… Короче: «Исть-то он исть, да хто ж ему дасть».

И тут Кирилл подумал: «А что было бы со мной, если бы я тогда не пошел в театральное, остался на работе, защитил диссертацию?» Тысячу раз задавал он себе этот вопрос и тысячу раз отвечал на него одно и то же: «Вот было бы здорово! Дурак, зачем пошел в актеры!» И каждый раз из всей тысячи прекрасно понимал, что лицемерит с собой, что слава Богу, что пошел, что будь все трижды проклято, но слава Богу, что он не мог не пойти. И каждый раз вспоминал о том, что остался должен Диме Стрельчику ящик коньяка, и тут же забывал об этом.

«А что я должен Зое Николаевне? – подумал Кирилл. – Что я остался ей должен. Прийти хотя бы на ее похороны?»


Когда же все-таки он в последний раз видел Зою Николаевну? И как так получилось, что он стал все реже и реже бывать у нее?..

Все произошло как бы само собой. Просто Кирилл повзрослел, а Зоя Николаевна постарела. И все естественно.

Когда Кирилл был восторженным, наивным юношей, Зоя Николаевна была ему необходима, служила своего рода отдушиной для его восторженности. Ведь только с ней Кириллу удавалось быть самим собой и не стыдиться и не упрекать себя за это. А когда Кирилл наконец-то искоренил в себе свою прежнюю инфантильную чувственность, научился трезво, по-взрослому смотреть на жизнь и из стыдливого, вечно неуверенного в себе желторотика с потными ладонями постепенно стал превращаться в решительного и знающего себе цену человека, Зоя Николаевна как бы отодвинулась от него, словно отступила куда-то в прошлое, в презираемое им самим его инфантильное прошлое, с беседами о высокой литературе, о великих музыкантах, «собиновскими чаепитиями», дядями Ванями, истинной добротой. Все это представлялось теперь таким наивным, каким-то то ли детским, то ли старушечьим, и конечно же совершенно ненужным для него, Кирилла.

Дядя Ваня, размышлял Кирилл, возможно, имеет право на существование, но не в мире кино, не на студии, где без хамства, вернее, без умения бороться с хамством не проживешь. Здесь выживают лишь такие, как Олегин. «Запомни, парень: первая заповедь для актера кино – сумма прописью и машину к подъезду!»

Спасибо Олегину, мудрому наставнику Кирилла на горьком киношном поприще! «И еще запомни, парень: весь этот бред, который в тебя пихали четыре года в училище, про то, что театр – это храм, а актеры – братья во Христе, все это надо выкинуть из головы как вредный хлам. Ибо первый враг актера – другой актер. Я уже не говорю о шушере, обо всей этой актероненавидящей и актероненавистной компании, всяких там помрежах и директорах картины. Это уже, парень, полные кранты. С ними надо обращаться как со зверьем диким. Не подпускать к себе ближе чем на пятьдесят метров, и чуть что – палить из обоих стволов. А иначе – полные кранты! Сядут на шею и не слезут! Ты уж поверь старому профессионалу».

И до тех пор, пока Кирилл не научился следовать советам Олегина, садились ему на шею: заставляли его перед сложнейшим съемочным днем с полуторачасовым сидением на гриме тащиться через весь город на метро, тогда как сами разъезжали повсюду на студийных машинах; вынуждали торчать в кассах за авиа– и железнодорожными билетами, знакомиться с домодедовскими парикмахершами; запихивали его в самые дрянные гостиницы и самые многолюдные номера. И это уже тогда, когда Кирилл снимался в главных ролях.

Пока в один прекрасный день терпение у Кирилла не лопнуло, и он не стукнул кулаком по столу и не рявкнул: «Сумма прописью и машину к подъезду!» И сразу все переменилось: машины стали подавать, а билеты заказывать. И даже режиссеры и операторы, которые к машинам и билетам никакого отношения не имели, вдруг стали относиться к Кириллу намного уважительнее и всячески под него подстраивались.

…«Ты был очень хорошим мальчиком, Кирилл. Добрым и искренним. А теперь ты стал взрослым», – сказала тогда Зоя Николаевна.

С того самого дня, наверно, и началось у Кирилла с Зоей Николаевной – как бы это лучше назвать? – взаимное отчуждение, что ли. И вроде отношения между ними оставались прежними, а встречаться стали все реже и реже и при встречах все меньше говорили о литературе и музыке, а больше об актерском житье-бытье Кирилла. Когда же все-таки заговаривали о литературе, то делали это скорее по старой привычке, словно отдавая дань прошлому.

Да и их литературные привязанности постепенно стали трудносовместимыми. Зоя Николаевна, например, очень любила Есенина, а Кирилл его теперь решительно не признавал. Раньше восторгался, а теперь считал чисто женским, не в меру сентиментальным поэтом. Разве можно, негодовал Кирилл, ставить этого кумира непристроенных девиц рядом с такими его талантливейшими современниками, как Блок, Мандельштам, Пастернак, да хоть бы и Маяковский! А ведь ставят. И Зоя Николаевна тоже ставила. Но спорить с ней Кирилл не собирался. Высказался однажды и этим ограничился: вам нравится, а мне не нравится. И пусть каждый остается при своем мнении.

А ведь раньше, бывало, неделями спорили на одну и ту же тему, пытаясь доказать, убедить.

Бог с ними, с литературными вкусами! Дело в том, что Зоя Николаевна стала чересчур требовательна к Кириллу, взяла за правило критически оценивать все его поступки и высказывания и проводить параллели между нынешним Кириллом и тем Кириллом, которого она знала раньше. И то, что она делала это не в открытую, а как бы невзначай, со свойственной ей деликатностью выражений и грустными ее улыбочками, отнюдь не смягчало упреки, а, наоборот, еще сильнее раздражало. «Да что ей от меня надо, в конце концов! – думал Кирилл. – Неужели она не понимает, что уже давно пора кончить заниматься моим воспитанием. Неужели ей не кажется противоестественной вся эта игра в бывшую учительницу и в бывшего ученика».

«Не бывает бывших учителей. Бывают первые учителя, старые учителя, но бывших не бывает и быть не может», – высказалась как-то Зоя Николаевна, впрочем, отнюдь не себя имея в виду.

«Не бывает и быть не может». Это теперь тоже раздражало. Раньше Кирилл восхищался ее афоризмами, с жадностью запоминал их и бережно хранил в душе, по возможности претворяя в поведение. Но постепенно они стали действовать ему на нервы. Все эти ручейки, у которых почему-то непременно надо было останавливаться, слушать их пасторальное журчание и заниматься самосозерцанием. Все эти доморощенные аксиомы о том, что хорошо и что плохо. Этот ее глубокомысленный пафос, благоговейное свечение в глазах, с которым она произносила имена великих классиков – Толстой, Бунин, Чехов. Так и подмывало Кирилла иногда прервать ее возвышенную проповедь и, наслаждаясь собственным святотатством, запустить эдакое: «Ну Чехов, понимаю вас. Да, мастер, разумеется, но ведь скучнейшие пьесы писал. И в каждой пьесе одно и то же. Умные и циничные доктора, сексуально озабоченные замужние дамочки, помешанные на собственном инфантилизме, изнывающие от восторженности двадцатилетние девочки и тридцатилетние мальчики и прочие там тузенбахи, дяди вани, сорины и фирсы. А всем им, что бы они ни говорили, хочется лишь одного – в Москву!» И святотатствовал подобным образом, хотя на самом деле любил чеховские пьесы и мечтал сыграть хотя бы в одной из них.

Вдруг она стала обижаться на Кирилла, когда он долго не навещал ее. Неужели она не понимала, что тем самым лишь отталкивала Кирилла от себя, давала ему понять, что он обязан навещать ее чаще. А Кирилл не любил быть кому-то обязанным. И в результате все реже навещал ее, перестал звонить ей по телефону и посылать поздравительные открытки к праздникам…

Ну точно! Конечно же в последний раз он видел Зою Николаевну в Пушкинском музее, на собственной премьере, когда они вместе с Олегиным читали Пушкина.

На сцене Кириллу приходилось выступать редко, а потому он нервничал, чувствовал себя зажатым и неловким, часто забывал текст. Когда они с Олегиным наконец отчитали программу, Кирилл после пережитого напряжения был точно в забытьи. К нему подходили, жали ему руку, поздравляли с удачной премьерой, а он никого не узнавал, почти ничего не слышал, смотрел поверх говоривших, пожимавших и поздравлявших и силился отыскать в выходившей из зала толпе Ленку, которая, как он тогда надеялся, все-таки придет к нему на премьеру, но которая тогда все-таки не пришла.

Не узнал он и Зою Николаевну. Он и не подозревал о том, что она присутствовала в зале. «Спасибо вам за Пушкина», – сказала Зоя Николаевна, а Кирилл машинально кивнул ей в ответ и мило, но совершенно бездумно улыбнулся – эта улыбка уже тогда была у него настолько профессиональна, что почти бессознательна, – а потом повернулся к Олегину и спросил: «Володя, ты не видел моей бывшей жены?» И лишь после того, как тот ответил, сам отрываясь от поздравлявших: «Нет, я и будущей твоей жены не видел», Кирилла вдруг словно что-то кольнуло в сердце. Но сперва ему пришлось выслушать то, что хотел ему сказать директор музея, улыбнуться ему той же милой, бездумной улыбкой и лишь после удалось спросить: «Скажите, ради Бога, вы не заметили, кто до вас подходил ко мне?» Директор удивился вопросу и обиженно пожал плечами: «Не знаю, право. Какая-то пожилая женщина поблагодарила вас за Пушкина». «Зоя Николаевна!» – тут же мелькнуло в сознании Кирилла.

Он догнал Зою Николаевну, когда она уже успела получить в гардеробе пальто, одеться и выйти на улицу.

– Зоя Николаевна, дорогая, куда же вы?! – с какой-то неестественной веселостью, точно рисуясь на глазах у выходившей публики, воскликнул Кирилл.

Зоя Николаевна остановилась и обернулась.

– Едемте с нами, а? Видите ли, мы с Олегиным нижайше просим вас на маленькое застолье по случаю премьеры.

– Что вы! Зачем это? – словно испугалась Зоя Николаевна, смущенно улыбнулась, но вдруг, мгновенно оправившись от смущения, решительно заключила: – Нет, Кирилл, спасибо за приглашение, но я не пойду. Вам сейчас надо быть с вашими родными и близкими. А я помешаю… Лучше заходи как-нибудь ко мне, когда будешь посвободнее. Тогда и поговорим. И еще раз большое вам спасибо.

Зоя Николаевна повернулась и быстро пошла в сторону Кропоткинской. И что-то, наверно, было в ее повороте и походке, что остановило Кирилла и не пустило его вдогонку за старой учительницей. Больше он ее не видел.

…А ведь она и тогда не выглядела старой. «Какая-то пожилая женщина», – сказал про нее директор музея.


Кирилл отнял от щеки тампон и провел по порезу пальцем, проверяя, кровоточит ранка или уже перестала. Палец не окрасился, и Кирилл, облегченно вздохнув, выбросил ватку в мусорное ведро. Потом пошел в спальню, снял с себя халат и стал одеваться. Он уже успел надеть брюки и белую рубашку, когда снова почувствовал на щеке медленную струйку. Кирилл выругался вслух и пошел в ванную. И в ванной, стоя перед зеркалом и глядя на струйку крови, сползавшую по щеке, но не вытирая ее, вдруг подумал: «Просто, когда она тебе была нужна, ты пользовался ею в любое время суток, как будто только для тебя она и существовала на свете, чтобы выслушивать весь твой бред, в критические для тебя моменты давать советы и наставлять на путь истинный. А как только надобность в ней отпала, ты забыл о ее существовании. Вот и вся причина!.. Хотя зачем так уж, что я ей пользовался? И она мной пользовалась, по-своему. Мы оба пользовались друг другом… Слово-то какое дурацкое – „пользовались“. Нет, как там у Андре Жида? „Nous marchâmes commodément“. Точно! „Мы шли удобно“. И пока нам было удобно друг с другом, шли вместе. И разошлись каждый в свою сторону, когда стало неудобно. Главное, что никто не навязывал себя… Едва ли она хотела меня видеть. И я ее раздражал в последнее время и наверняка больше, чем она меня… И одинокой она никогда не была. Все эти стулья. Ведь кто-то на них сидел, для кого-то она их держала. Тот же самый Дима Стрельчик, который все время к ней бегал… Да нет, не может быть! Не чувствовалось в ней одиночества!.. Но откуда мне, спрашивается, было знать, что она умерла! Меня и в Москве-то не было, когда ее хоронили!..»

И точно в завершение своих мыслей Кирилл вдруг устремился на кухню, выхватил из шкафчика пузырек с йодом и, отвинтив крышку, прижал горлышком к щеке. И кровь смешалась с йодом и скоро остановилась, оставив на щеке ржавую полосу.


Часть вторая
Жена

Тесное ущелье.

Четыре конных анархиста, окружив пленных офицеров, ведут их на расстрел. Офицеров трое. Это – Сергей, полковник Звягинцев, отец Ирины, и прапорщик Еремин.

– А ЧТО БЫ ВЫ МНЕ ОТВЕТИЛИ, ПОЛКОВНИК, ЕСЛИ БЫ Я ПОПРОСИЛ У ВАС РУКИ ВАШЕЙ ДОЧЕРИ? – вдруг спрашивает Сергей у Звягинцева.

– Я БЫ ОТВЕТИЛ ВАМ, ПОРУЧИК, ЧТО ВЫ ВЫБРАЛИ ДЛЯ ВАШЕГО ПРЕДЛОЖЕНИЯ НЕ СОВСЕМ УДОБНОЕ ВРЕМЯ.

– А Я ФАТАЛИСТ, – с улыбкой отвечает Сергей.

– НУ ЧТО Ж, ТОГДА Я СОГЛАСЕН, – серьезно произносит полковник.

С горы срывается камень и летит в ущелье.

Лошади испуганно шарахаются.

Воспользовавшись замешательством конвоиров, Сергей бросается к одному из всадников, стаскивает его с седла, а сам вскакивает на лошадь.

Растерявшиеся анархисты даже не пытаются его преследовать.

В первоначальном варианте сценария дальше шла сцена погони над горными кручами, но Влад от нее отказался. Попробовал снять несколько кадров, но вычеркнул потом всю сцену, вставив в сценарий фразу: «Растерявшиеся анархисты даже не пытаются его преследовать». Вернее было бы записать: «Безграмотный режиссер даже не пытается снять сцену погони».

– Еще раз повторяю для всех! Мы с вами снимаем психологический фильм, социальную драму, а не дешевый вестерн. Вот так! Правда, Иван Иванович? – объявил Влад.

Иван Иванович – это Алянский, сценарист. Он, конечно, полностью согласился с Владом, довольный, что кто-то, кроме него самого, обнаружил в его сценарии некую психологию, а тем более социальную драму. И сцены ему было вовсе не жаль.

Вот только при чем здесь психология, рассуждал Кирилл, когда спасти всю эту драматургическую дребедень мог лишь откровенный и профессионально снятый вестерн, хоть бы и дешевый? Впрочем, Владу и он, дешевенький, был не под силу – ленив в довершение всего. Короче: «Растерявшиеся анархисты не пытаются его преследовать».

Но даже лишенная погони над горными кручами, сцена с расстрелом нравилась Кириллу. Вернее, это был единственный эпизод во всем сценарии (двухсерийном, разумеется), который не вызывал у Кирилла раздражения к себе и злости на окружающий мир. Здесь наконец-то можно было подвигаться, показать пластику, не теребить саблю, не кусать приклеенный ус – Кирилл уже достаточно накусался и натеребился за два месяца съемочного периода, – а заняться настоящим физическим делом. Раз уж играть нечего, то по крайней мере порезвиться можно: подпрыгнуть по-кошачьи, ухватить анархиста за глотку, сбросить его на землю, лихо, уже на скаку догнав лошадь, прыгнуть в седло – Кирилл умел это не хуже профессионального каскадера – и во всю прыть понестись по ущелью прочь от Влада и Ивана Алянского.

Но и тут Кириллу не дали отвести душу. После первой же репетиции сбрасываемый «анархист», угрюмый верзила, который в фильме, помимо того что его сбрасывал главный герой, имел, еще одну реплику: «За ноги их, хлопцы, а головой в муравейник» (это когда решали вопрос о том, как казнить пленных беляков), подошел к Кириллу и неожиданно высоким и жалобным голоском попросил: «Кирилл Алексаныч, пожалуйста, не хватайте меня так резко за шею. Мне больно. Вы лучше только дотроньтесь до меня, а я сам вывалюсь». И Кириллу стало его жаль.

В результате получилась какая-то самодеятельная чепуха. Кирилл подбегал к «анархисту», бережно обхватывал его пудовую ножищу и делал вид, что изо всех сил тянет ее вниз, хотя никакой силы бы не хватило, чтобы таким образом стянуть эту тушу, а туша тем временем медленно и боязливо сползала на землю. Даже Влад поморщился, глядя на эту картину, но все же дал команду снимать.

«Что, не нравится! – злорадно думал Кирилл. – Так мы же психологическую драму снимаем, а не дешевый вестерн, черт тебя подери!»

Это они уже тоже отсняли.

До того, как отправиться на вокзал и ехать в Елизово, Кирилл слушал музыку. Поставил вагнеровского «Тристана» на непонятном ему немецком языке, надел стереофонические наушники и прослушал всю оперу от начала до конца, прикрыв глаза и ни о чем не думая, а возвращаясь в посюсторонность лишь на короткие моменты, чтобы перевернуть пластинку, да и то – не снимая наушников.


Раньше он слушал музыку иначе. Она не успокаивала его, а, наоборот, обостряла ощущения, возбуждала память, заставляла сомневаться, порой доводя Кирилла до такого состояния, что он и музыки уже больше не слышал, а был поглощен собственными размышлениями, часто весьма житейскими по содержанию.

Но все это осталось в прошлом, в том, что Кирилл называл «эпохой восторженного инфантилизма». Теперь он так выпестовал себя, научился так себя настраивать и внутренне освобождаться, что музыка как бы целиком наполняла его, становилась собственным и исключительным его содержанием, вытесняя из Кирилла восприятие окружающего мира, так что и сам Кирилл на время как бы переставал быть собой и становился музыкой. По крайней мере, так ему казалось.

«Глубокому погружению в музыку» всегда предшествовал своеобразный психофизический ритуал, и чем тщательнее ритуал этот соблюдался, тем более полным было погружение. Первым делом Кирилл принимал душ, на несколько минут подставляя лицо тугой струе и «смывая с себя стресс». Затем вытирался (мягкая махровая простыня, приятно обволакивающая тело и впитывающая в себя влагу, и максимальное сосредоточение мысли на этом обволакивании и на этом впитывании), облачался в халат, приступал к процедуре технической настройки (подготовка к прослушиванию музыки с аппаратуры самого высокого класса; установка нужного освещения комнаты; выбор удобной позы в кресле и т. п.) и лишь затем включал музыку.

В итоге Кирилл испытывал такое наслаждение, так полно отдыхал душой и телом, внутренне очищался и раскрепощался, что после этого некоторое время можно было легко и со вкусом жить, и ничего не мешало.


Вот и в этот вечер Вагнер точно вымыл из него раздражение по поводу поездки в Елизово и назойливые мысли о Зое Николаевне и ее неожиданной смерти. Когда Кирилл кончил слушать «Тристана» и снял наушники, он уже не помнил о звонке Димы Стрельчика, и лишь когда сел в такси и велел шоферу везти себя на вокзал, вдруг что-то смутное и беспокойное шевельнулось в душе, но где-то глубоко и не задев сознания, а наверх всплыла другая мысль, ничего общего с тем, прежним, не имевшая: «Пушки? Надо же – триста солдат! Ради одной глупейшей сцены».

В кассовом зале вокзала творилось нечто невообразимое, то есть самое что ни на есть легко вообразимое и для летнего времени даже типичное.

Значительная очередь выстроилась и у окошка администратора; не сорок, не пятьдесят человек, как возле касс, но человек пятнадцать все же стояло.

Кирилл снял темные очки, которые в последнее время все чаще надевал в общественных местах, одним небрежным движением и слегка раздраженным «позвольте-ка» отстранил от окошка администратора мужчину восточной внешности в клетчатой кепке, что-то вкрадчиво, но, видимо, безуспешно нашептывавшего администратору, и, грозно оглядев очередь, точно заранее отметая тем самым все возможные возражения, произнес поставленным голосом:

– Здравствуйте, товарищ администратор! Моя фамилия Нестеров. «Мосфильм» бронировал мне один билет до Елизово.

Когда Кирилл, получив билет, отходил от кассы, его уже узнали, и те, которые узнали, таращили на него глаза, кто с любопытством, кто с завистью, но не известности его, разумеется, завидовали, а тому, что вот получил человек билет и без всякой очереди.

«Знали бы чему завидуете! Да я бы с удовольствием отдал вам этот проклятый билет, еще бы и деньги приплатил, чтобы только не ехать в это чертово Елизово, на эти съемки», – подумал Кирилл.

И, уже выйдя на перрон и направляясь вдоль состава к своему вагону, пожалел, что рядом с ним нет Ленки. Ей было бы приятно видеть, как ее муж достает в кассе билеты, как умело, энергично.


Раньше Кирилл ничего не умел «доставать», чувствовал себя в этой операции беспомощным, всегда кого-то стеснялся, нервничал и терялся в нужный момент. Да, злился, но у злости его всегда было не то направление: не в сторону доставаемого, пробиваемого, вымогаемого злился, а на себя, на стоявших сзади, на весь мир и, конечно же, на Ленку.

Ленка сама его провоцировала. «Ну что у меня за муж такой! – набрасывалась она на Кирилла. – Разве ты мужчина? Стоишь жалобным интеллигентиком, ручки опустил, уши развесил и спокойно смотришь на то, как у тебя из-под носа хапают твое же». И, может быть, поэтому Кирилл старался ездить вдвоем с Ленкой как можно реже, хотя любил с ней путешествовать. Но всякий раз, когда им случалось куда-нибудь отправляться вдвоем, Кирилл заранее и так красочно представлял себе все, что ожидало его впереди, и, представив, впадал в такое глубокое уныние, что и ехать никуда не хотелось. Как вспомнишь про все эти билетные кассы!

Да если бы только кассы! Гостиницы, где могли поселить в отдельный номер, а Кирилла с женой всякий раз совали в разные четырехместные. Рестораны, где либо вообще никуда не сажали, либо подсаживали к двум изрядно подвыпившим, плотоядным и нахальным молодым джентльменам, которые совсем не по-джентльменски разглядывали Ленку и тихо унижали Кирилла, а иногда и не тихо.

Впрочем, Ленкины представления о «настоящем мужчине» никогда не сводились к образу пробивных доставал, а, скорее, были прямо ему противоположны. Ругая же Кирилла в «ситуациях доставания», она лишь мстила ему за те моменты в их жизни… Но не в этом дело.

А дело в том, что теперь Кирилл умел доставать билеты, умел вытребовать для себя лучший номер в гостинице, запанибрата обращался с официантами, одним словом, а то и взглядом осаживал плотоядных джентльменов.

Но теперь рядом с ним уже не было Ленки.

Кирилл дошел до своего вагона, остановился и, все еще пребывая в задумчивости, молча протянул билет молоденькой проводнице.

– Ой! Вы тоже с нами едете? – спросила Кирилла проводница, словно был кто-то еще, кто «тоже с ними ехал», но тут же смутилась и вдруг с комичной деловитостью сообщила: – У вас седьмое место во втором купе. Наш поезд прибывает в Елизово в семь двадцать утра. Но вы не беспокойтесь, я вас обязательно разбужу.

– А я и не беспокоюсь, – сказал Кирилл, шагнув на площадку.

Второе купе было пусто; попутчики Кирилла еще не пришли. «Хорошо бы, чтобы одно из верхних мест досталось женщине или пожилому мужчине, – подумал Кирилл. – Я бы тогда мог обменять свое нижнее место на верхнее… Черт бы побрал Серафиму! Знает, мерзавка, что я люблю ездить на верхних полках, что на нижних я плохо засыпаю, но постоянно заказывает мне нижние места».

Кирилл осторожно, так, чтобы не помять постель, сел на свою нижнюю полку, поставил под ноги портфель и отвернулся к окну.

По перрону в обе стороны сновали люди. Появилась большая группа разряженных молодых людей, которые остановились напротив купе, в котором сидел Кирилл. Мужчины поставили на перрон яркие вместительные сумки, а женщины положили поверх них несколько балалаек в целлофановых пакетах. «Ну точно – иностранцы. Раз балалайки – значит, иностранцы, – подумал Кирилл. – Куда они, интересно, едут с Курского вокзала?.. Господи, да куда они теперь только не ездят.

«А я так и не побывал на Камчатке, – вслед за этим вдруг подумал Кирилл. – Долго собирались с Ленкой поехать на Камчатку, достали уже путевки в Долину гейзеров, купили за громадные деньги билеты туда и обратно, а поехала одна Ленка… „Да что вы, как я могла передумать! Понимаете, я даже на Камчатку поехала одна!“ – Тетке в загсе, которая нас разводила, тупой, безразличной женщине. А она ей про Камчатку и, даже не договорив и не объяснив толком, сразу: „Нет, не передумала!“ И в этом вся Ленка…»

А в чем она, Ленка? Что такое в ней заключалось, что так надолго зацепило Кирилла и никак не хотело отпустить, даже теперь, когда все уже давно было кончено и ясно – почему кончено?

Она была ни красивой, ни уродливой, ни полной, ни худой, ни высокой, ни низкорослой. Ни в ее фигуре, ни в чертах ее лица не было ничего особо выделяющегося, приметного. Разве что ноги у нее были длинные и глаза зеленые… Да мало ли их, длинноногих и зеленоглазых, бродит по белу свету, ежедневно проходит мимо Кирилла, не оставляя следа ни в памяти его, ни тем более в сердце?

Кирилл вдруг поймал себя на том, что с трудом представляет себе свою бывшую жену. Серафима, та сразу вырисовывалась, крупноплановая, цветная, почти стереоскопическая, а Ленка по сравнению с ней в зрительном ряду его памяти выглядела почти крошечной, все время на заднем плане, темной и расплывчатой. Как ни напрягался Кирилл, Ленка не приближалась и не фокусировалась.

Тогда Кирилл решил поступить иначе. Задал себе несколько ситуаций: «Ленка улыбается», «Ленка сердится», «Ленка плачет». Сначала ничего не получалось, но вдруг неожиданно для Кирилла и помимо его воли на самом крупном плане возникло Ленкино лицо, улыбающееся, испуганное, полубезумное и четкое до последней черточки.


Такое лицо у Ленки было лишь однажды: в тот день, вернее, в ту ночь, когда Кирилл поступил в театральное училище.

Тех, которые шли на третий тур без документов, прослушивали в самом конце, а Кирилл к тому же попал в последнюю десятку, так что в актовый зал училища, просторное, полутемное помещение с высокими потолками, где за длинным, крытым зеленым сукном столом сидели человек тридцать приемной комиссии, Кирилл вошел уже в двенадцатом часу ночи.

Их усадили на стулья, сбоку от экзаменаторского стола перед ослепительно ярким, ощутимо жарким и пустым кругом, выхваченным из темноты расположенными где-то под самым потолком софитами. Их заставляли поодиночке вступать в центр пустого круга, громко и отчетливо называть свои фамилию, имя и возраст, а потом, не давая им опомниться, унять нервную дрожь после этих непривычно и страшно звучащих собственных имен, фамилий и возрастов, словно добровольно отринутых от себя, заставляли читать программы, безжалостно обрывая их, ослепленных, на полуслове, сбивая их вопросами и отбрасывая назад, в темноту, на стулья, все еще пылающих своими невыраженными и неутоленными чувствами, но уже надломленных, надруганных и уже обреченных.

Председательствовал на экзамене ректор училища, хорошо известный в прошлом актер, человек чуткий, внимательный, но помрачневший и осунувшийся от всех этих более трехсот девочек и мальчиков, уже прослушанных с девяти часов утра, осоловевший от бесконечных соловьев, отупевший от однообразных ослов, козлов и косолапых мишек, а посему сейчас, в двенадцатом часу ночи, раздражительный и жестокий.

Кирилл оказался вторым по счету, а перед ним читала девушка. Читала из Куприна, из «Ямы», исповедь еще молодой, но уже давно погибшей женщины, читала, как показалось Кириллу, замечательно. Начала она тихо и спокойно, но постепенно чувства несчастной женщины, а может быть, и ее собственные мучения и обиды – двадцать два года ей было, а значит, не в первый раз поступала, не в первый раз надеялась и мучилась – переполнили ее всю, болью и страстью зазвучали в голосе, который стал уже громким, вызывающим, отчаянным. Слезы навернулись у нее на глаза, она не смогла сдержать их и вдруг разрыдалась, сквозь рыдания продолжая свой неистовый монолог. Кирилл был настолько захвачен ее чтением, что сам готов был расплакаться вместе с девушкой. Но не успел, так как ректор сердито постучал карандашом по графину и крикнул:

– Довольно! Да хватит же!

Девушка запнулась, уронила голову на грудь и так застыла.

– Ну вот что, милая, – сказал ректор уже не так сердито, но и не особенно ласково. – Нам нужны актрисы, а не истерички. Так что сядьте на место, успокойтесь, а когда другие отчитают, мы предоставим вам еще одну попытку… Да сядьте же, наконец! – крикнул он, заметив, что его слова не производят на девушку никакого впечатления.

Девушка не села, а, закрыв лицо руками, выскочила из круга и бросилась к выходу.

Где-то в темной глубине зала хлопнула дверь, потом наступила неловкая тишина, но ненадолго, так как уже через несколько секунд обиженный ректорский голос потребовал:

– Ну, кто там следующий? Давайте же побыстрее!

Следующим был Кирилл.

Позже, когда Кирилл уже учился в училище, он узнал, что чуть ли не каждая десятая девочка-абитуриентка заканчивала свою программу если не рыданиями, то слезами, по крайней мере: не выдерживали нервы, сказывалось напряжение конкурсной борьбы, сказывались бессонные ночи, упрямые надежды, а для некоторых и многие уже предпринятые ранее безуспешные попытки поступить в актрисы, многие безрадостные годы, которые казались прожитыми впустую. Можно было понять всех этих плачущих девочек. Ох как можно было понять!

Но можно было понять и экзаменаторов, измученных чужими слезами и рыданиями. Да если бы только рыдали, а то ведь чего только не придумывали, чтобы обратить на себя внимание: плясали, вместо того чтобы читать басню; падали на пол, корчились и дрыгали ногами, изображая смерть всевозможных убиенных в мировой литературе и мировой драматургии; в ходе чтения подсаживались к экзаменаторам, вытаскивали из карманов пачки сигарет и пытались закурить; норовили прочесть отрывки на любых языках мира, только чтобы не на русском, потому как на русском, дескать, все читают.

Один чудак, прошедший, впрочем, третий тур и на заключительном, этюдном туре получивший задание сыграть с одной абитуриенткой сцену семейной ссоры, в отведенные ему на подготовку полчаса умудрился сбегать в ближайший пункт проката, взял там телевизор, принес его в училище и в разгар ссоры с «женой» выбросил его в окно четвертого этажа. Черт с ним, с телевизором, когда так надо произвести впечатление!

Телевизор, слава богу, никого не угробил и сам отделался незначительными поломками, так как окна актового зала выходили на крышу третьего этажа. Но можно себе представить ужас экзаменаторов! Ведь не каждый из них в критический момент тут же в точности воссоздал в памяти архитектурную планировку училища и успокоился вместе с выброшенным телевизором на крыше третьего этажа.

Но обо всем этом Кирилл узнал позже. А тогда, в момент собственного поступления, был настолько потрясен «зверской расправой» (иначе он не мог назвать) над девушкой, читавшей Куприна, что разом растерял весь свой боевой азарт, все то, что целый день искал и культивировал в себе, и вступил в освещенный круг растерянным и эмоционально опустошенным.

– Кирилл Нестеров, двадцать четыре года, – грустно, как бы только для самого себя произнес он и на всякий случай мысленно добавил: «Образование высшее, младший научный сотрудник, аспирант второго года обучения».

– Послушайте, молодой человек, – сказал ректор. – Надеюсь, вы-то хоть избавите нас от рыданий?

– Избавлю, – пообещал Кирилл.

– Ну и прекрасно. Тогда начните с басни.

В программе Кирилла басня была самым слабым местом. Басни он никогда не любил, читать их не умел, а выучил и подготовил одну лишь затем, что она была обязательным элементом в конкурсной программе. Начал он ее читать отвратительно, так, что даже самому тошно стало. Но мучения его длились не долго.

– Молодой человек, – прервал его ректор, – вы, по-моему, не выговариваете букву «р».

– Нет, я ее выговариваю, но, увы, картаво, – уточнил Кирилл; тогда он картавил.

– А что по этому поводу говорят речевики? – поинтересовался ректор, обращаясь к присутствовавшим в зале специалистам по сценической речи, но Кирилл, не видя лица ректора, а лишь слыша его голос, отнес этот вопрос в свой адрес.

– Речевики говорят, что это легко исправить, – ответил Кирилл. Перед третьим туром он был направлен на консультацию к специалисту, и та поставила его картавому «р» именно такой диагноз. Но ректору этот самоуверенный ответ не понравился.

– Ну раз исправимо, так будьте любезны исправить свой дефект и приходите к нам на следующий год. Следующий!

«Вот и все. Пошутил, и будет», – спокойно, даже с облегчением подумал Кирилл, послушно возвращаясь на место и садясь рядом с теми, кому высшие мучения еще предстояли.

«Ну вот и все, – повторял он про себя. – Нет, всегда надо уметь вовремя остановиться… Впрочем, если разобраться, то я и здесь не проиграл. Во всем виновато мое „р“. Будь у меня нормальное „р“, как знать… Так всем и буду говорить».

И ведь ни о чем больше не думал, а лишь о том, как будет объяснять свой провал на третьем туре, словно это объяснение было для него самым главным, словно на протяжении этих нескольких недель, пока готовился к турам, пока репетировал сам с собой и начитывал программу, запершись от Ленки у себя в комнате, не родилось в нем нечто неожиданное для него самого, радостное и тоскливое одновременно, берущее свое начало где-то глубоко и далеко, чуть ли не в раннем Кирилловом детстве.

…Когда последний из десяти отчитал свою программу, Кирилл первым встал со стула и направился к выходу.

– Молодой человек, подождите! – вдруг раздался за его спиной голос ректора.

Кирилл остановился и рассеянно обернулся, точно не к нему это было обращено, хотя прекрасно понял, что именно к нему, и сердце сразу же забилось, и защемило в груди томительным предчувствием.

– Давайте мы все же вас прослушаем, – сказал ректор и добавил ехидно: – Чтобы уж наверняка знать, надо ли вам исправлять ваше «р».

«На, получай! Рухнула твоя легенда! Теперь и на „р“ не удастся свалить!» – в отчаянье подумал Кирилл.

– А откуда мне начать? – услышал он собственный голос, но как бы со стороны, точно не он это спросил, а кто-то другой.

– Откуда? Оттуда, где в прошлый раз остановился. Прямо оттуда и начни, – засмеялся ректор.

Он издевался над Кириллом. Что значит начать оттуда, где остановился? С полуфразы, что ли? С полуслова? Оттуда, где его оборвали, обозвали косноязычным, прогнали на место. Да он, сукин сын, просто издевается! Нагло издевается, пользуясь своей властью и безнаказанностью!

– Нет, басню я читать не буду! – вдруг решительно и зло объявил Кирилл и еще громче и решительнее, как бы разом отвергая возможные возражения: – Шекспир! Юлий Цезарь! Монолог Марка Антония!

Этот же монолог он читал на первом и втором турах, читал весьма неинтересно, не представляя себе ни своего противника Брута, убившего Цезаря, ни возбужденной, жаждущей крови толпы, к которой обращался, а как бы себе самому декламировал, с самим собой рассуждая и полемизируя. Не оборви его ректор, не усади на место, а потом снова не заставь читать «оттуда, где остановился», Кирилл бы и на третьем туре прочел монолог так, как читал до этого. Но его оскорбили, над ним потешались, и, прежде чем уйти из училища, он должен был им ответить, их же оружием отомстить за себя, а заодно и за унижение той несчастной девушки, которая читала перед ним Куприна, за унижение всех тысяч униженных и оскорбленных, поступавших и провалившихся в училище.

Всем сразу отомстить было невозможно. Надо было выбрать кого-то одного, самого сильного и самого опасного противника, и поразить его смертельно с одного удара, пока не повалили на землю и не стали бить ногами, а остальных попытаться переманить на свою сторону.

Жертву он выбрал себе тут же – ректор. Лучшего Брута он не мог себе и представить.

И, едва сдерживая кипящую в себе злость, пугаясь ее и упиваясь ею, Кирилл сделал несколько шагов вперед, чтобы выйти из-под слепящих софитов и увидеть лица сидящей перед ним толпы, и бросил в эту толпу громкое, властное, заглушающее, нарочно выделяя свое «р», делая его еще более раскатистым, еще более картавым, не стыдясь его, а гордясь им:

– «Р-р-римляне! Согр-р-раждане! Др-р-рузья!»

Тишина, наступившая в зале вслед за этими словами, поразила Кирилла. Он не ожидал, что вдруг станет так тихо, и, как бы оправдываясь за свое чересчур громкое начало, произнес спокойно:

– «Не славить пришел я Цезаря, а лишь ему последний долг воздать. Людей переживают их грехи. Добро же чаще погребают вместе с ними».

Его пока не поняли, не поверили еще в его искренность, и он продолжал, стремясь окончательно расположить их к себе, ненавидя их ничуть не менее, чем раньше, но слишком хорошо зная, насколько необходимо ему их доверие:

– «Он другом был мне, другом верным… Честный Брут сейчас сказал, что Цезарь был властолюбив. О! Это – тяжкий грех, коль это правда. И за него он тяжко поплатился».

Теперь, кажется, поверили. И теперь-то можно было начинать. «Ну, держитесь, мерзавцы! Сейчас я вам устрою!» – злорадно подумал Кирилл, но начал как бы издалека, словно вдруг усомнившись в справедливости только что сказанного.

– «Но, Цезарь, в чем же властолюбие твое?.. Ты пленных пригонял толпою в Рим, их выкупом казну обогащая. Быть может, здесь скрывалось властолюбье? Ведь назвал Брут тебя властолюбивым, а Брут бесспорно честный человек!»

В честности Брута он пока не мог себе позволить усомниться и поэтому последнюю фразу произнес, глядя в глаза Бруту, открыто и радостно, точно сам гордился его честностью. Брут не выдержал и отвел глаза в сторону. Кирилл едва заметно усмехнулся, обвел собравшуюся толпу хитрым прищуренным взглядом и, уже обращаясь к ней, а не к Бруту, опять внешне недоуменно, но внутренне все увереннее и настойчивее:

– «При виде нищеты сограждан покойный Цезарь слезы лил. Так мягко властолюбье не бывает! Но… назвал Брут его властолюбивым? А Брут бесспорно честный человек!»

Последнюю фразу он теперь чуть ли не выкрикнул, точно с досады, точно себя самого убеждая в честности Брута, в которую всеми силами хотел бы верить, но неожиданно обнаружил в своих словах и в себе самом противоречие, которое сам не мог устранить, а потому обратился к толпе, призывая ее в свидетели и судьи:

– «Вы помните, во время Луперкалий я трижды подносил ему венец. И трижды от него он отказался. Быть может, здесь скрывалось властолюбье?! Ведь назвал Брут его властолюбивым!..»

И вдруг – ужасная догадка, будто только что родившаяся в его сознании; настолько ужасная, что ее и высказать-то невозможно, разве только почти шепотом, испуганно глядя на Брута. Но сколько яростного злорадства было в этом шепоте:

– «А Брут… бесспорно… честный… человек?!»

Толпа заколыхалась и посмотрела на Брута, а Брут оглянулся на толпу.

Потом все уставились на Кирилла, ожидая продолжения.

Но Кирилл молчал. Он уже кончил читать, а они все еще ждали, когда он заговорит снова. И лишь после того, как Кирилл сообщил им, смущенно улыбнувшись, что отрывок кончился, они расслабились, но говорить никто не решался.

– А что у вас еще есть в программе? – прервал наконец молчание ректор неуверенным, хриплым голосом.

«В программе» у Кирилла были все та же басня и стихотворение. Он прочел и басню, и стихотворение, прочел легко, с удовольствием, особенно не стараясь, а читая так, как читалось. Он уже сокрушил Брута, а сокрушив его, тут же примирился со своими недавними обидчиками. Басню он рассказал им как смешной, чуточку нелепый анекдот, и они все дружно смеялись. Ему и самому показалось смешным то, что он рассказывал, и он удивился, что не замечал этого раньше и не понимал, что именно так басню и надо читать. Стихотворение было грустным, и он читал его соответственно: искренне, просто, без декламации, точно не стихи это были вовсе, а так – короткая, но очень грустная история… Впрочем, стихи Кирилл и на предыдущих турах читал очень хорошо.

Когда Кирилл вслед за другими абитуриентами вышел в коридор, он уже знал, что поступил в училище. Но еще не успел испугаться.

Минут через десять в коридоре появился молоденький паренек, первокурсник или второкурсник, в тот вечер исполнявший функции диспетчера приемной комиссии, то есть выкликавший имена абитуриентов, формируемых в десятку, заводивший эту десятку в зал, а потом, после прослушивания, объявлявший «приговор» комиссии, и на весь коридор крикнул, почему-то очень радостно:

– На этюды никто не прошел! Все, ребятки! По домам!

Но Кирилл ему не поверил. И ничуть не удивился, когда вдруг услышал:

– Нестеров. Задержитесь на минутку. Члены комиссии желают задать вам несколько вопросов.

Он снова вошел в зал и снова предстал перед комиссией.

– Послушайте, молодой человек. Говорят, вы уже окончили институт? – спросил его ректор училища.

– Я университет кончил, – ответил Кирилл.

– Еще лучше, – улыбнулся ректор. – Так вот что я у вас хочу выяснить: вы действительно хотите стать актером? То есть поступить к нам в училище, проучиться здесь четыре года, получая тридцать рублей стипендии, исправляя свое чудовищное «р», и потом иметь весьма неопределенное будущее? Или же это ваше появление перед нами следует расценивать как… ну, скажем, психологический эксперимент, некое испытание ваших творческих способностей, за которым не скрывается никаких серьезных намерений? Только честно – серьезно или несерьезно? И не бойтесь быть со мной откровенным. Видите ли, в молодости я тоже был большим шутником.

– Конечно серьезно, если я пришел сюда… Неужели вы думаете, что я мог… – Кирилл запнулся и, чувствуя, что начинает краснеть, сердито повторил: – Конечно серьезно!

– Ну, раз серьезно, – снова улыбнулся ректор, – тогда давайте так: в училище мы вас принять не можем по двум причинам. Во-первых, вы не изволили сдать свои документы. Во-вторых, логопедическим дефектам у нас не место.

Ректор хитро прищурился на Кирилла и вдруг спросил:

– Вы, часом, диссертацию не собираетесь защищать?

«Ты что, затем меня сюда вызвал, чтобы расспросить про диссертацию?» – подумал Кирилл, а вслух сказал:

– Вообще-то, я в заочной аспирантуре…

– Вообще-то, вы в заочной аспирантуре, – повторил ректор с улыбкой, потом продолжил серьезно: – Но если вы принесете нам свои документы и согласитесь на то, чтобы мы вас зачислили в училище условно, с тем чтобы за год вы исправили свое «р» и мы смогли бы перевести вас на второй курс уже полноправным студентом, то мы автоматически поставим вам две «пятерки» – одну за третий тур, а другую за этюды, на которых вам делать нечего – и допустим вас к общеобразовательным экзаменам. Полагаю, что с ними у вас не возникнет трудностей… Короче, даю вам месяц. Только, ради бога, не спешите. Подумайте хорошенько и, если все ж таки надумаете, приходите к нам. – И уже совсем серьезно, грустно даже, добавил: – Человек вы, конечно, способный. Я бы сказал – талантливый. На этот счет ни у кого из членов комиссии нет сомнений.

«Боже мой! Зачем все это?! Нет, кто-то из нас двоих точно рехнулся!» – вдруг с ужасом подумал Кирилл.

Потом Кирилла отвели от ректора в глубь зала, где его окружили какие-то люди, видимо члены комиссии, а также несколько студентов, которые пожимали ему руки, поздравляли, задавали вопросы, один другого непонятнее. Несколько человек, например, интересовались, не имеет ли он, Кирилл, какое-нибудь отношение к Нестерову. Кирилл никак не мог уяснить себе, о каком Нестерове идет речь – о художнике, об авторе «мертвой петли», а может быть, актере? Но чем решительнее не понимал, тем убежденнее мотал головой, дескать, никакого отношения не имел, не имеет и иметь не может.

Потом подошел человек с мучительно знакомым лицом и громогласно объявил Кириллу:

– Знаете кто вы? Вы – интеллектуальный актер. Такие люди, как вы, позарез нужны нашему театру! – Потом нагнулся к Кириллу и шепотом ему на ухо: – Ведь играть-то теперь совсем некому. А? Вот то-то и оно. – И опять во весь голос: – Нет, вы бесспорно талантливы. Вы даже сами не подозреваете, как вы талантливы! – И даже хлопнул Кирилла по плечу.

Потом всех оттеснил и оттащил Кирилла в сторону педагог, который слушал его на втором туре и который, как оказалось, в тот год набирал курс и потом четыре года был художественным руководителем у Кирилла. Этот не поздравлял и не восторгался, а сразу же перешел к делу и заодно на «ты» с Кириллом.

– Слушай, – говорил он, ухватив Кирилла за рукав пиджака и не отпуская, точно опасался, что Кирилл сбежит, не дослушав, – если вдруг тебе не удастся уйти с работы через месяц, то место я для тебя подержу. Крайний срок – начало второго семестра. Курс в целом довольно слабый набирается… А на четвертом курсе поставим с тобой «Юлия Цезаря». Марка Антония будешь у меня играть. Хочешь Марка Антония?

«Какого еще Марка Антония?! Да никуда я не собираюсь! Я же не сумасшедший!» – думал Кирилл, все больше пугаясь того, что творилось вокруг него, и, со всем соглашаясь и на все кивая в ответ, норовил побыстрее выбраться из актового зала и бежать из училища, унося ноги подобру-поздорову.

Домой Кирилл попал около часу ночи. Пока доехал до Димы Стрельчика, пока поднял его с постели, пока тот приходил в себя, пока ловили на проспекте такси…

Ленка открыла им дверь, но не успели они перешагнуть через порог, как она уже все поняла. Вдруг сильно побледнела и отшатнулась в глубину прихожей.

– Я так и знала, – прошептала она; вид у нее был такой, словно ей принесли похоронку.

Больше она ни слова не сказала. Молча накрыла на кухне стол, молча постелила в маленькой комнате раскладушку для Димы. Говорил Кирилл, много и возбужденно говорил Дима, а Ленка все время молчала. Залпом выпила бокал вина и потом, не отрываясь, смотрела на Кирилла, долгим, жадным взглядом, точно прощаясь. И все время улыбалась.

Улыбка у нее была странной: жалкой какой-то, затравленной, точно и не улыбка вовсе, а тик, застывший на лице и превративший лицо в маску. И только глаза были живыми. Больные живые глаза.

Кирилл не сразу заметил, что Ленка так на него смотрит, а когда заметил, подумал вдруг: «А ведь она права. Это уже не шутка. И ни черта я не шутил: ни на третьем туре, ни на втором, ни на первом. И даже когда спорил с Димкой, уже тогда не шутил. А себе боялся признаться… Но ведь теперь-то уже не обманешь себя!»

Кириллу стало страшно и почему-то стыдно перед Ленкой, будто он обидел ее, хуже – предал, и так глубоко обидел и так подло предал, что уже ничем теперь не мог загладить своей вины…

На четвертом курсе вместо обещанного «Юлия Цезаря» поставили водевиль, и Кирилл играл в нем роль слащавого ухажера. «Не славить пришел я Цезаря, а лишь ему последний долг воздать»…


Попутчики Кирилла по купе появились за пять минут до отхода поезда. Ими оказалось целое семейство: папа, мама и дочка лет семи.

Первой вошла в купе девочка, вернее, не вошла, а влетела и, подпрыгнув, уцепилась обеими руками за верхнюю полку.

– Чур, это – моя, – закричала она пронзительно, глядя почему-то на Кирилла, но обращаясь, видимо, не к нему, а к своему отцу, который с двумя чемоданами вошел следом за ней.

– А я, чур, на этой, – ответил мужчина и метнул один из чемоданов на вторую полку над головой Кирилла.

– А мама поедет на нижней! А мама поедет на нижней! Мама, чур, ты на нижней! – крикнула девочка входящей маме.

– Ишь какие шустрые! Я, может быть, тоже хочу на верхней, – шутливо возразила женщина.

– Не-е-ет, так не-е че-е-стно! Мы с папой уже сказа-а-али! Мы вперед тебя сказа-а-а-ли! – затянула дочка.

– Да нужны мне ваши полки! – Мама поставила на нижнюю полку две сумки с провизией и только тут заметила Кирилла. – Здравствуйте, – смущенно поздоровалась она и строго мужу: – Саша! Ну-ка быстренько убери чемоданы с постели. Что ты, я не знаю, как маленький. А ты, Ленка, не вертись под ногами. И немедленно поздоровайся с дядей. Кому говорю?!

– Здрасте, – буркнула Ленка и тут же к отцу: – Пап, а дядя на нижней поедет, на нижней?

– Здравствуйте, – сказал папа и, когда Кирилл смог наконец ответить всем троим на приветствие, пояснил добродушно: – Вы уж нас извините. Мы, вообще-то, народ тихий. Только с раскладкой у нас напряженно. Всегда из-за верхних полок шум поднимается.

– Ничего, – кивнул Кирилл и поднялся. – Вы располагайтесь, а я пока выйду в коридор.

– А мы с папой на верхней! А дядя с мамой на нижней! А мы с папой на верхней! Вот так вот! – раздался за его спиной торжествующий голос.

В коридоре Кирилл не выстоял и минуты. Перед самым отходом поезда в коридоре всегда трудно стоять, а тут еще какой-то тип в пижаме у соседнего окна заметил Кирилла и уставился на него так, что скоро Кирилл почувствовал себя не то бараном, не то новыми воротами и устремился по коридору к дальнему тамбуру, преодолевая встречный поток провожающих, рвущихся к выходу из вагона.

Добравшись до тамбура, он вздохнул с облегчением, достал сигарету, закурил.

«А ведь эту маленькую поганку тоже зовут Ленкой. Надо же!» – подумал Кирилл.


И все-таки она была права, в тот вечер, вернее, в ту ночь, когда Кирилл поступил в театральное. Женским своим чутьем она сразу же почувствовала, чем это грозит ей, Ленке, ее семье, ее детям, так и не родившимся. И тем ужаснее, наверно, было для нее это предчувствие, что она прекрасно понимала, что не в силах, да и не вправе, влиять на Кирилла, на то решение, которое он должен принять и вслед за которым ее собственная жизнь устремится навстречу ее мрачному предвидению, неминуемо и необратимо.

…«Великомученик» – так, почему-то в мужском роде, называла Ленку Зоя Николаевна.

А разве он, Кирилл, наслаждался жизнью? Разве не мучился он все эти годы? Это еще разобраться надо, кто из них больше «великомученик»…

Мучения для Кирилла начались с того самого момента, как он переступил порог училища. «Боже, что я наделал?! Я же здесь с ума сойду!» – с ужасом думал Кирилл уже через неделю.

Мучений было множество, и все они разом навалились на Кирилла, уродуя его жизнь, ломая устоявшиеся годами привычки и повергая его попеременно то в ярость, то в депрессию.

Мучение первое – изнуряющее безделье и бесцельное ожидание, составляющие основу актерского бытия. Актер всегда ждет, ждать обязан и, пожалуй, не ждать уж и не может, настолько это входит в привычку, со студенческой скамьи впитывается в плоть и в кровь.

В училище ты ждешь, когда начнется урок актерского мастерства. Общеобразовательные предметы кончаются, скажем, часа в два, а «мастерство» может быть назначено на пять, на семь, а то и на десять часов вечера, в зависимости от индивидуальных особенностей педагога, который, ко всему прочему, может опоздать на час, на два, а то и попросту отменить занятие, так как в большинстве своем преподаватели училища – люди чрезвычайно занятые, еще и в театре работают, еще и снимаются.

На уроке по мастерству ты ждешь, когда педагог посмотрит твой этюд; он может посмотреть его тут же, а может перенести на конец урока, на завтра, на послезавтра, на следующую неделю! И никто тебе никогда не скажет, когда тебя будут просматривать или прослушивать.

Еще ты ждешь партнеров, режиссера, ждешь репетиционного зала, причем лишь в редких случаях обретаешь их всех единовременно, к примеру: дождавшись партнеров, ты ждешь режиссера, дождавшись режиссера, ты ждешь, когда освободится помещение, а когда оно наконец освобождается, ты вдруг обнаруживаешь, что надо начинать ждать сначала, так как твои партнеры уже разбежались играть в других отрывках, а режиссер, чтобы не тратить даром на тебя время, ушел тратить его в другое место.

Но все эти школярские ожидания и торчания в коридорах, в пустых аудиториях, в курилках, в буфете и в сравнение не идут с тем воистину Великим Ожиданием и Великим Бездельем, которые вторгаются в твою жизнь и бесцеремонно подчиняют себе весь твой жизненный распорядок с того момента, как тебя – наконец-то! слава тебе, Господи! тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! – начинают снимать в кино. Ибо что такое кино, кинопроизводство, как не олицетворение Ожидания, широчайший спектр бесчисленных и наиразнообразнейших ожиданий, начиная с ожидания хорошей роли в хорошем фильме (Абсолютное Ожидание) и кончая ожиданием замены нерадивого осветителя (Ожидание Относительное).

Как-то раз Кириллу попалась на глаза одна повесть, сочиненная актером и, понятно, об актерской же жизни, о том, дескать, что вся она расписана по минуточке: утром репетиция в театре, потом запись на радио, потом озвучивание на киностудии, потом съемка на телевидении и вечером – спектакль. Получается, что беспрерывно актер работает. Вроде бы точная картина и в тоже время совсем не точная. Ибо да, хватаешь такси, да, летишь на нем через весь город, то бранью, то мольбой подгоняя шофера, да, взмыленный вбегаешь на студию, но… тут начинается «модель поведения»: два часа слоняешься по коридору, а потом за пять минут озвучиваешь одно из двадцати своих «колец» и сразу же, постыдно опаздывая и постыдно же – по отношению к семейному бюджету – на такси, мчишься в другое место, чтобы и там сначала отождать и отторчать положенное, а потом успеть произнести одно слово или один раз кивнуть головой в камеру. Выходит, что по минуточке лишь суета твоя расписана.

Не суетятся и не ожидают разве только народные артисты и разве только те из них, которые умеют проявить характер и постоять за себя. Да и то не всегда. Вот – Олегин. Уже и народным стал и одним именем своим наводил страх в съемочной группе, а однажды целый день проспал в бельевой корзине, время от времени пробуждаясь, восставая из нее и вопрошая так грозно и громко, что у камеры стекла звенели в объективе: «Безобразие! Когда же, черт побери, меня поставят в кадр!» Стекла-то звенели, а пленка не крутилась: заело что-то в камере, и механик куда-то запропастился.

Впрочем, далеко не все актеры страдают от безделья. Некоторые, наоборот, так привыкают к нему, так входят во вкус, что и работать уже не хотят, кое-как отчитают, отыграют свое и спешат торчать в сторонку, анекдот рассказать, сигаретку выкурить, чайку в буфете попить. «Да зачем еще дубль, Владислав Абрамыч? И этот сгодится!»

Но для Кирилла безделье было сущей пыткой, ибо он с детства не привык сидеть без дела, всегда изыскивал себе какое-нибудь полезное занятие, заполняя им свободную минуту.

Мучение второе – глупые и наглые мальчики. Впрочем, не все из них были такими уж наглыми и глупыми, но почти все семнадцатилетними, почти все с глупейшим мальчишечьим апломбом и инфантильной развязностью, которая здесь, в атмосфере театрального училища, чуть ли не культивировалась, так как воспринималась – по крайней мере, самими мальчиками – как проявление актерской свободы, отсутствие «зажима», против которого особенно боролись на первых курсах, своего рода предтеча актерского профессионализма, что ли.

На лекциях и семинарах мальчики творили такое, что Кирилл испытывал жгучий стыд за то, что при сем присутствовал, и старался не встречаться взглядом с преподавателем. На уроках актерского мастерства они несколько утихали; сказывалась атмосфера торжественности и почти пиетета, насаждаемая вокруг «мастерства» педагогами и старшекурсниками. Но и тут ухитрялись-таки, точно наверстывая упущенное за годы своего детства, когда родители не разрешали им кривляться на людях.

Был у них на курсе один уникум, Лева Зиберман, который на этюдах с «воображаемым предметом» пытался показать обряд омовения трупа… И ведь не глупый был парень и прекрасно понимал, что за вопиющую глупость творит. И дома, как рассказывали, тихим и молчаливым был мальчиком, книжки умные читал и бабочек коллекционировал.

А сколько самодовольства в них было, щенячьей уверенности в собственной очаровательности и пренебрежительного отношения к окружающим. Кирилла они с первых же дней приняли за своего, за ровню себе, будто не было между ними семилетней возрастной разницы, будто не стояли между ними и Кириллом его высшее образование, его пятилетний стаж семейной жизни, его интеллект, наконец, который, как казалось ему, настолько выше был совокупного интеллекта всех этих мальчиков, что и не совместим с ним вовсе. Мальчики, однако, ничуть не замечали этой несовместимости или нарочно делали вид, что не замечают, и подшучивали и издевались над ним, как привыкли подшучивать и издеваться друг над другом.

Было еще одно мучение, мучение третье. Потом оно прошло, но на первых порах было унизительнее двух предыдущих. Мальчики играли этюды лучше, чем играл их он, Кирилл. Они кривлялись и дурачились, но в промежутках между кривлянием и дурачествами придумывали точные этюды и играли их легко и органично. А Кирилл выходил на сцену скованным, неловким, этюды сочинял слишком сложные, не понятные ни преподавателям, ни сокурсникам, ни ему самому в тот момент, когда он пытался сыграть их на сцене – «маленькие трагедии Кирилла Нестерова», как называл их Лева Зиберман. Они, мальчики, ничего не боялись, а Кирилл боялся всего: боялся сделать неловкое движение и вызвать им смех в классе, страшно боялся «наигрыша» и поэтому постоянно недоигрывал и, чувствуя, как смешно и нелепо выглядит со стороны, еще больше зажимался и становился еще более неестественным во всех своих сценических поступках.

Преподаватели его утешали, обнадеживали, ставили ему в пример известных актеров, которые в студенческие годы тоже не могли играть некоторые виды этюдов. И Кирилл тут же принимался убеждать себя в том, что он принадлежит именно к тому типу актеров, которые органически не способны играть эти идиотские этюды, созданные, казалось, специально для глупых мальчиков, но что когда наконец им дадут отрывки со словами, вот тут-то Кирилл развернется и покажет всем этим мальчикам, на что он способен и что такое интеллектуальный актер, которого так не хватает современному театру.

Впрочем, не все педагоги способствовали самоуспокоению Кирилла. Например, Юрий Николаевич Васин-Кравцов, невысокий, тихий и скромный человек, но с хитренькими глазами-буравчиками – кстати, тончайший и многоопытнейший педагог, пожалуй, лучший в училище, и актер талантливый. У Кирилла на курсе он не преподавал, но как-то раз посмотрел один из его этюдов, одну из его «маленьких трагедий», после чего подошел к Кириллу и произнес своим интеллигентным тенорком:

– Помню ваш триумф на третьем туре. М-да… Кстати, Кирилл, я был единственным из членов комиссии, который возражал против того, чтобы вас сразу же допускать к общеобразовательным предметам.

– Вы считаете, Юрий Николаевич, что я безобразно сыграл свой этюд? – спросил Кирилл.

– Ну нет, зачем так мрачно, – улыбнулся Васин-Кравцов. – Но тогда вас все-таки стоило посмотреть на этюдах. Я имею в виду после третьего тура. – И, задумчиво кивнув несколько раз головой, будто все более соглашаясь с самим собой, отошел от Кирилла.

«Да идите вы к черту, со своими этюдами! – думал Кирилл в самые трудные минуты, когда примеры из жизни известных актеров и вера в собственную „интеллектуальность“ уже не помогали. – Уйду от вас! К нормальной человеческой жизни вернусь. Нет, в актеры надо идти, когда больше уж некуда. И в училище поступать сразу же после школы, пока ты еще глуп, наивен и пока тебе еще не с чем сравнивать. А мне, увы, есть с чем сравнивать, и, видимо, слишком разносторонний я человек, чтобы выдержать все это безделие и однообразие, весь этот детский сад для умственно отсталых. Вот соберу про вас достаточно материала и уйду. Потом рассказ напишу или повесть».

Но никуда, разумеется, не ушел и прекрасно понимал, что не уйдет: поздно уже было. А через полгода, после зимней сессии, когда начал постепенно освобождаться от «зажима» и играть в первых самостоятельных отрывках, уже совсем поздно стало, потому что, когда репетировал, когда играл, когда показывал, такое в эти моменты испытывал наслаждение, так полно и самозабвенно жил и так радовался этой новой жизни, что разом забывал про все свои былые и грядущие мучения, про свои разносторонние способности, про рассказы и повести, для которых собирал материал, а заодно про глупых и надоедливых мальчиков, которых в эти редкие моменты, когда вместе и хорошо работали, почитал чуть ли не за самых близких и родных для себя людей.

…Поезд тронулся, чуть дернулся вперед и медленно поплыл вдоль перрона, осторожно набирая скорость. Но Кирилл не заметил этого родившегося движения и продолжал думать: «Как мы тогда хорошо играли! И как мало они нам, мерзавцы, давали играть! Как преступно мало ставили в училище интересных пьес, будто не понимали, что большинству из нас только в училище отведено судьбой играть большие интересные роли, а как только кончим – пойдут сплошные этюды „на органическое молчание“, почти без „оценок факта“. Разве что, выходя на сцену с „кушать подано“, ты сам себе ее придумаешь, эту оценку.

И зачем они в училище обманывали нас, насаждали в нас веру в то, что театр – это чуть ли не храм божий, а твой сосед-актер – чуть ли не брат родной? Как они смели нас так учить, они, на собственной шкуре познавшие и храм театральный и великое братство актерское и знавшие цену им обоим? Надо было наоборот – воспитывать нас наглыми, уверенными в себе, хищными, пробивными, то есть культивировать в нас такие же совершенно необходимые для актера профессиональные качества и навыки, как поставленный голос, четкая дикция, владение телом, актерские фантазия и память. И в этой естественной и профессиональной, а не утопической храмовой атмосфере учить нас вдобавок ко всему еще играть на сцене и чувствовать партнера, выполнять все прочие сценические задачи от «сверх» до «под».

Впрочем, кем-кем, а христовенькими и беззащитными назвать нас трудно. Были, конечно, отдельные нежизнеспособные индивиды. Но были также и такие, которые без всякой посторонней помощи и квалифицированного наставничества в совершенстве овладели оборотной, нехрамовой стороной актерской профессии и научились интригоплетению, самопробиванию еще до того, как сыграли свою первую сносную «оценку факта», первый свой более или менее профессиональный этюд на «я – в предлагаемых»… Но те, которые сперва близко к сердцу восприняли «храмовую проповедь», а потом столкнулись с реальной театральной действительностью, сильно от этого пострадали и долго не могли прийти в себя, вернуть прежнюю веру в жизнь.

Даже я, который никогда не верил во всю эту фаланстеру, тоже мучился, и после училища, и в самом училище», – подумал Кирилл и только тут заметил, что поезд уже давно тронулся, уже успел выехать с вокзала, набрать скорость.

«И мучил Ленку», – потом подумал Кирилл.

Опустошенный безделием и неудачами, злой, раздраженный, домой он стал приходить поздно, предпочитая проводить время с новым своим другом Пашей Воробьевым.

Паша Воробьев сам предложил свою дружбу. В один из первых дней подошел к Кириллу и сказал:

– Послушай, Нестеров. Среди всей этой бесхвостой шелупони нас здесь только двое мужиков. И в одиночку мы долго не протянем. Так что предлагаю сегодня вечером, после «мастерства» выпить за знакомство.

Возраста Паша был почти одного с Кириллом, даже чуть младше его, но выглядел значительно старше своих лет и старше Кирилла. На все тридцать выглядел, и давали ему всегда не меньше тридцати. Могучий был парень. Высокий, широкоплечий, налитой весь силою, которую к тому же еще умел и подать: ходил всегда прямо, расправив плечи, выставив вперед грудь и набычив шею. Рядом с ним Кирилл, сам не маленький и не щупленький, смотрелся сущим шибздиком.

Однажды на Калининском проспекте возле кафе «Метелица» привязались к Паше пять изрядно подвыпивших парней: рубль захотели стрельнуть. Обратись они к Паше душевно: мол, извини, парень, не хватает, выручи, и Паша наверняка выручил бы, если имел чем. Но, видимо, из тех были, что не привыкли душевно обращаться, решили, поди, что раз их пятеро, то они и такого, как Паша, напугают на рубль, и, наверно, сразу же начали пугать, так как Паша рубля не дал, а спокойно пообещал одному из парней, тому, который требовал от него деньги, что выбьет ему глаз. Так и сказал: «Отойди, а то глаз выбью». Но ему не поверили, пошли следом, выжидая, когда он свернет с освещенного проспекта в местечко потемнее, а чтобы скрасить себе ожидание, отпускали у Паши за спиной разные нецензурные замечания.

Матом Паша и сам владел в совершенстве, но, в отличие от московской шпаны, относился к нему как к языку осмысленному, которым пользоваться надо умеючи и осторожно.

Поэтому, когда услышал у себя за спиной несколько показавшихся ему обидными выражений, то остановился и, обернувшись, сообщил уже всей компании: «Ребята, я же не шучу. Точно глаз выбью». А так как ему опять не поверили, обижать не перестали и, не дождавшись, когда он свернет с проспекта, попытались даже ударить его сзади свинчаткой по голове, то не выдержал Паша и, отбив удар, сам ударил бьющего. И, как обещал, с одного удара выбил тому глаз.

К счастью для Паши, случилась тогда среди прохожих на Калининском одна правдолюбивая женщина, которая по собственной инициативе и не опасаясь мести хулиганов разыскала отделение милиции, куда Пашу доставили, и в письменном виде довела до сведения блюстителей порядка, как все было на самом деле и кто виноват в происшествии.

«Собственными руками передушил бы всю вашу шпану, – говорил потом Паша. – Жаль, мало времени, а то бы ходил целыми днями по Москве и бил эту мразь, пока не перебил до последней трусливой твари. Волки, а не люди! Их истреблять надо!»

На волков Паша был зол с детства. Когда ему еще не было девяти лет, они в один день отняли у него отца и мать. Зимой было дело. Поехали отец с матерью в лес за дровами и не вернулись. А на следующий день нашли люди в лесу, возле того места, где обычно рубили дрова, обглоданный скелет лошади и отцовскую двустволку, не успевшую сделать ни одного выстрела.

А Пашу взяла к себе его тетка, женщина добрая и нечужая ему, но уж больно многодетная, к тому же обремененная еще мужем непутевым и неудачливым. Так что долго у тетки Паша не задержался – совесть не позволила – и вскоре начал самостоятельную жизнь. Сначала помогал геологам, а после того, как получил паспорт, перебрался в город и за два года перепробовал с десяток различных профессий, главным образом тех, которые требовали большой физической силы и выносливости, одновременно ухитрившись экстерном окончить вечернюю школу. Родом Паша был из Читинской области, из далекой таежной деревни с неслучайным для Пашиной судьбы названием Большие Волчки, а призывался в армию уже в Новосибирске. И, отслужив на западной границе, вернулся в Новосибирск, сделав на обратном пути остановку в Москве, где в первый раз пытался поступить в театральное училище.

– Паша, а с чего это ты вдруг решил стать актером? – спросил его как-то Кирилл, спросил не сразу, а уже когда больше года дружили.

Внешне Паша настолько не был похож на актера, что и вопрос такой ему задать было неловко. Казалось, не сможет он на него ответить и обидится. Решительно ничего не было в нем актерского: на грузчика был похож, на боксера-тяжеловеса, на лесоруба, на таежного охотника. И среди мальчиков, от которых за версту разило актерством, даже когда они просто шли по улице или ехали в метро, выглядел странно, чуждо, почти фантастично, как осколок метеорита посреди клумбы с анютиными глазками.

– А я с детства решил, что пойду в актеры, – просто и не задумываясь ответил Паша, точно ответ его разумелся сам собой, точно таким было его, Пашино, детство, вся та атмосфера, в которой он родился и вырос, что и выбора-то у Паши не было. Одна дорога – в актеры. А куда еще?

В актеры он поступал три года подряд и три года только в одно училище, решив, что незачем ему соваться в другие актерские вузы, раз уж он наметил себе то место, где будет учиться. Три года подряд преподаватели училища лицезрели Пашу на третьем туре и недоумевали, зачем этому парню приспичило поступать в актеры и как его пропускают на третий тур: стихов читать не умеет, басни читает так, как сроду никто не читал и вовсе не поймешь, что басня это, в прозе его, правда, что-то есть, но очень уж мрачное, больное какое-то, так что даже жуть берет. И читает одного Шукшина, а о других писателях, видимо, и слыхом не слыхивал. Да ну его в тайгу, к лешему, от греха подальше.

Два года возвращали Паше его документы, а на третий вдруг взяли и зачислили в училище. То ли на фактуру Пашину и голос его мощный в тот год резко подскочила конъюнктура (курс, на который его приняли, почти целиком состоял из безголосых мальчиков), то ли «социальный баланс» решили им восстановить (блатных перебрали), то ли терпение лопнуло (доконал он их своим упорством и своим Шукшиным), но, видимо, решили: а, была не была, возьмем к себе. Больно уж типаж колоритный. Может, получится из него что-нибудь. А не получится, так выгнать всегда успеем.

А уже через год стыдно стало. Как это раньше его не заметили, не ухватились за него обеими руками? Ведь два года подряд прогоняли парня. Чуть было не упустили такого актера!

Позже, когда Паша уже работал в академическом театре, одна из актрис этого театра, немолодая уже и во всех смыслах заслуженная, рассказывала Кириллу, пока они ждали каждый своей очереди на озвучивание:

– Понимаете, Кирилл, ваш Воробьев – это явление. И зря вы улыбаетесь. Я знаю, что говорю. Такие актеры, как он, являются один раз в тридцать лет, а может быть, и в пятьдесят… Да в том-то и дело, что не актер он вовсе. Он просто живет на сцене, а не дома, не на улице, не за кулисами, как мы с вами. Понимаете?.. Подождите, я сейчас объясню. Вот мы с вами, так сказать, актеры по профессии. А он – от Бога. Мы выходим на сцену и играем: строим мизансцены, придумываем себе различные ходы и приемы, а ему этого ничего не надо. Он может встать на одном месте и сыграть свою роль от начала до конца, даже головы не повернув. И будет живым. Значительно более живым и интересным для зрителя, чем все мы, вместе взятые… Знаете, Кирилл, ему и репетировать не надо. Это нам с ним надо репетировать, чтобы хоть как-то подстроиться под него и своей игрой не мешать ему жить… Мне иногда даже страшно бывает. Играешь с ним спектакль, а он вдруг посмотрит на тебя так, будто скажет: «Ты же мертвая, а я живой. Зачем же ты, мертвая, со мной, живым, играешь?» Разозлишься даже на него. Сукин ты сын, думаешь – простите, ради бога, за грубое выражение, – я тридцать лет работаю в театре и уж наверно знаю свое ремесло. Ко мне молодежь учиться ходит, смотреть, как я играю. А ты без году неделя окончил училище, а начнешь с тобой играть и тут же чувствуешь себя девчонкой из самодеятельности! Да пропадите пропадом вся система Станиславского и все наше актерское мастерство, когда рядом с тобой по сцене ходит такое вот, как ваш Воробьев, сам себе система и сам себе мастерство!.. Вот помяните мое слово, через три года станет он заслуженным, а лет через десять и народным… Да что вы, Кирилл, все время улыбаетесь? Вы что, не верите мне?

Верил, всему верил Кирилл. И в талант Пашин, и в то, что рано или поздно станет Воробьев и заслуженным, и народным, и радовался за него, и завидовал, конечно же завидовал. А улыбался лишь одному ее, актрисы этой, выражению – «ваш Воробьев». Ибо с «его Воробьевым» Кирилл уже давно не поддерживал отношений. Вернее, не он с Пашей, а Паша с ним не поддерживал.

Как-то раз, уже в конце второго курса, Кирилл затащил Пашу к себе домой. Купили пива и водки, крепко выпили, и Ленка, с которой Паша, обычно безразличный и даже несколько суровый к женщинам, всегда обращался удивительно нежно и бережно, уговорила его остаться у них ночевать, постелив ему на раскладушке в маленькой комнате. Кирилл, опьянев, сделался злобным и агрессивным. А повод для агрессии и объект для нее он нашел с легкостью.

На следующее утро, когда Кирилл заглянул в маленькую комнату, то застал Пашу в одежде на раскладушке. Вид у него был такой, точно он всю ночь не сомкнул глаз, а стоявшая у его ног пепельница была полна окурков. Заметив вошедшего Кирилла, Паша вскочил с раскладушки и вдруг с такой яростью посмотрел на Кирилла, что тот попятился к двери.

Кириллу показалось, что Паша собирается его ударить, причем так ударить, чтобы лишь мокрое место от него осталось.

Но удара не последовало. Паша вышел на кухню, с обычными своими сибирскими прибаутками съел предложенный ему Ленкой завтрак, поблагодарил хозяев за ночлег, а потом отправился с Кириллом в училище.

Всю дорогу, пока ехали в автобусе и в метро, молчал угрюмо, а когда вышли из метро, вдруг остановился и сказал Кириллу:

– Знаешь, Нестеров, неплохой ты вроде парень, добрый. Но пить тебе нельзя. И я с тобой пить не буду. – И пошел в училище, а Кирилл поплелся следом.

С тех пор дружба их быстро пошла на убыль. В училище часто играли вместе в отрывках и спектаклях, но за пределами училища специально не встречались.

А Кирилл с тех пор совсем перестал пить. И с Ленкой стал ругаться иначе, без рукоприкладства. А года через два научился не повышать на нее голоса, когда ссорились. А потом вообще ссориться перестал.

Он уже умел себя сдерживать, умел, когда ему казалось, что Лена его обижает, не огрызаться в ответ, не поддаваться приступам неконтролируемой ярости, а ко всему относиться хладнокровно, и если не равнодушно, то, по крайней мере, с демонстративным равнодушием: молча и невозмутимо налить чай в стакан и уйти к себе в комнату или уехать из дому – на вечер, на ночь, на день, на три дня к друзьям, к товарищам, к подругам. А потом вернуться назад как ни в чем не бывало, будто и не уезжал вовсе.

Раньше, стоило ему поссориться с Ленкой, просто попрощаться с ней не так, как обычно прощались, стоило Ленке не поцеловать его перед уходом, не помахать ему рукой из окна, когда он шел к автобусной остановке, он места себе не находил, ни в училище, ни у друзей не обретал покоя, нервничал, тосковал и, вопреки ранее принятым решениям, рвался домой: увидеть Ленку, пусть обиженную, демонстративно с ним не разговаривающую, но все равно поскорее увидеть ее, знать, что она рядом, что никуда от него не ушла.

Теперь же так приучил себя не злиться на Лену, а заодно и не тосковать по ней, вообще не думать о ней в период размолвок, что даже вошел во вкус и чуть что – тотчас исчезал из дому, иногда даже без особого на то повода, профилактики чистой ради. И сплошь да рядом забывал перед уходом попрощаться с Ленкой, забывал, идя к остановке, обернуться на окно своей квартиры, из которого ему обычно махала жена. Так что со временем поцелуи эти и махания вымерли как традиция.

Давно пора, рассуждал Кирилл, давно пора было им исчезнуть, всем этим хождениям под ручку, всем этим щенячьим нежностям, воздушным поцелуйчикам, чувственным заглядываниям друг другу в глаза, умиленным улыбочкам, которые и в отношениях между влюбленными десятиклассниками весьма неприглядны, а когда уже взрослые и уже не первый год женатые люди вдруг начинают строить из себя этаких влюбленных ангелочков, воркующих птенчиков, лысеющих амурчиков и жиреющих купидончиков, то тут уже не трогательностью, а пошлостью и смехотворством отдает и неудобно при сем бывает присутствовать.

Между Кириллом и Леной постепенно установились, как считал сам Кирилл, спокойные и зрелые отношения, которые должны существовать между взрослым мужчиной и взрослой женщиной. Особые восторги и страстная любовь, которые прежде следовали за периодами противоборства, правда, заметно поубавились, но Кирилла это не смущало. Напротив, он расценил это обстоятельство как определенно положительное, как показатель зрелой и равномерной взаимопривязанности, пришедшей на смену юношескому смятению чувств, неосознанному влечению друг к другу, в которых все перемешано и одинаково яростно – любовь и ненависть, поклонение и презрение; да, иногда упоительные, да, иногда прекрасные, но слишком часто мучительные для обоих. Да и всему свое время, в конце концов!

«Пусть даже мы стали меньше любить друг друга, – убеждал себя Кирилл, – но зато отношения между нами стали человеческими. Нельзя же все время „играть Стриндберга“! Не ссорами же и не взаимными унижениями поддерживать в себе страсть?»

Честно говоря, не до Лены было Кириллу в те, в профессиональном отношении, пожалуй, самые мучительные для него, годы, когда он уже начал работать на киностудии, но еще, что называется, не «попал в обойму», еще не оставил надежды играть в театре…

В тот вечер, возвращаясь домой со студии, он меньше всего думал о жене.

Шел от остановки как бы в полузабытьи и вздрогнул от неожиданности, когда перед самым подъездом на него вдруг выскочила Ольга Петрова, Ленина подруга и соседка.

– Что ты наделал?! – без всякого предисловия заорала она на Кирилла. – Ну и дрянь же ты после этого!

– Что такое, Оленька? – устало спросил Кирилл.

– Ах, ты не понимаешь! – шипела ему в лицо Ольга, вцепившись в Кирилла и стаскивая его за рукав с заасфальтированной дорожки к кустам. – Вы, мужики, кроме собственного удовольствия, вообще ничего не хотите знать. Может быть, ты не знал, что Ленка беременная?

– Погоди! – Кирилл отпрянул от Ольги.

Но Ольга ждать не пожелала, придя еще в большее исступление:

– Да, сегодня утром она сделала аборт. Вот так, милый мой! Радуйся теперь! Теперь твоей гениальности ничего не угрожает!.. Ты думаешь, я не знала, как Ленка мечтала иметь ребенка. Как она переживала, что долго не беременела… Это ты во всем виноват! Ты заставил ее! Дрянь ты последняя! Актеришка бездарный!

Ольга вдруг разрыдалась и тут же куда-то исчезла, а Кирилл остался стоять перед подъездом.

Первое, о чем он тогда подумал, было: «За что? Чем я перед ней провинился?»

Он долго рылся в памяти, перебирая события последнего месяца, но ничего в них не нашел: ни поводов для Лены сделать аборт, ни поводов для себя, чтобы заподозрить Ленину беременность.

«Как же так? – подумал потом Кирилл. – Ведь она знала, что я хочу ребенка! Какое она имела право?»

Кириллу стало жалко Лену и еще больше жалко себя.

Он вошел в подъезд, поднялся на третий этаж и позвонил. Ему не открыли. Тогда он достал из кармана ключ и сам отпер дверь.

Лена спала на диване в большой комнате. Кирилл не стал ее будить. Он не спеша поужинал, посмотрел телефильм, а потом лег спать у себя в комнате. И, уже засыпая, спокойно подумал: «А ведь раньше ворвался бы к ней в комнату и убил бы ее, наверняка убил бы. Во всяком случае, поднял бы ее с постели и уж не знаю, что бы с ней делал: орал бы на нее, плакал, прощения просил… Странно».

А утром, когда вместе сели завтракать, спросил у Лены:

– Зачем ты это сделала? Может, объяснишь?

– А ты откуда знаешь? – ответила Лена безразличным тоном, ничуть не удивившись вопросу.

– Неважно. Знаю, и все.

– А я сделала, и все.

– Нет, я все-таки не понимаю, – чуть позже сказал Кирилл. – Ну, ладно, раньше мы с тобой все время ссорились, я обижал тебя, хамил и все такое… Но сейчас-то почему? Жить мы с тобой вроде стали нормально, спокойно…

– Лучше бы ты бил и обижал меня, Кирилл. Смешно, конечно, звучит, но… Понимаешь, раньше я тебе была нужна и все время чувствовала это. Мне было трудно, обидно, но я все терпела… А сейчас я уже ничего не чувствую… И детей от тебя не хочу! И все! Отрезано! – сказала Лена, насыпала в чашки заварку и залила кипятком. Они так пили чай, заваривая его прямо в чашках.


– Что же вы здесь стоите?

В дверях, соединявших тамбур с вагоном, стояла соседка Кирилла по купе.

– А мы думали, вы к друзьям пошли. А вы, оказывается, тут, в тамбуре, прячетесь, – сказала женщина. – Это мои вас, наверно, напугали… Слушайте, Ленка моя уже улеглась, а мы с мужем собираемся чай пить. Мы и вам на всякий случай взяли стаканчик.

– Спасибо, я сейчас приду, вот докурю и приду, – нетерпеливой скороговоркой ответил Кирилл.

Но женщина не уходила.

– Простите, пожалуйста, – опять начала она, – но, по-моему, я вас где-то видела. Вы, случайно, не…

– Вы меня видели в Никольском крематории, – оборвал ее Кирилл. – Я там работаю. Помогаю, так сказать, провожать в последний путь.

– Да ну вас! Скажете, ей-богу!.. Нет, а правда? Я вас, наверно, в кино видела. Да?.. Ну точно! Я вас сразу узнала. Говорю мужу, а он, черт неграмотный…

– Я сейчас приду! – снова оборвал ее Кирилл, недобро глянул на женщину – и она ушла.


Не выдержала Ленка! Теперь Кирилл это понял. Но два года назад, когда только развелись, мучил себя понапрасну, искал виновных в происшедшем, винил себя, винил Ленку.

А виновных не было. Виновна была сама жизнь, точнее, его актерская жизнь, тяжелое и мучительное, но единственно возможное для него существование, назвать которое искусством язык не поворачивался, но которое требовало-таки своих жертв. Чем меньше было похоже на искусство, тем сильнее требовало и тем чаще приходилось жертвовать, а главное – хотелось жертвовать.

И одной из жертв, самой крупной из них, стала она, Ленка.

Потому что каждой женщине нужны если не постоянные забота и внимание, то по крайней мере присутствие рядом с ней любимого человека. Что это за любимый, скажите на милость, который всегда куда-то уезжает от тебя и уезжает надолго, на месяц, на два, на три месяца? А если никуда не уезжает и живет рядом – все равно от него мало толку, так как уходит он из дому рано утром и возвращается поздно вечером, а то и за полночь. И если бы только это!

Чужие, красивые, раскованные женщины, с которыми твой муж работает, то есть: сопереживает, сострадает им, целует, обнимает, носит на руках, ложится в постель. Ты ждешь его до позднего вечера, к каждому шороху за дверью прислушиваешься, от каждого движения лифта замираешь, а он в это время… И ведь слова ему за это не скажешь, потому что это – его работа, его дело, его творчество.

А нацеловавшись и наобнимавшись, придет потом к тебе, ждущей и неспящей, повалится рядом с тобой на постель, чмокнет тебя в лоб и скажет: «Миленькая, давай только сразу спать. Я сегодня безумно устал. Сложнейшую сцену снимали». И заснет тут же, через минуту, словно издеваясь над тобой, над твоим ожиданием.

Какая нормальная женщина, скажите на милость, сидя в кинотеатре и видя, как на экране ее собственный муж ухаживает, обольщает, раздевает… Да, конечно, все это – только игра, без подлинного чувства, невсерьез. Все это понятно!.. Хотя разве можно целовать красивую женщину и ничего при этом не испытывать? Хоть какое-нибудь, пусть самое маленькое чувство, но все же не может не появиться в этот момент! И кто даст тебе, жене его, гарантию, что оно не появилось, не родилось, маленькое, непрофессиональное и незаметно не переросло в нечто большее, угрожающее тебе и уже серьезное? И что все это уже было, но там, за кадром, о чем ты так и не узнаешь! Когда вместе пили чай в буфете, когда целую ночь просидели в актерской в ожидании съемок, когда целых два месяца в экспедиции жили в соседних номерах в гостинице, когда вместе работали…

Вот самое страшное! Ничто так не сближает, как совместное творчество, совместный поиск, совместные неудачи и находки, когда два совершенно разных и чужих человека вдруг как бы сливаются в единое целое, начинают чувствовать и понимать друг друга так точно и так мгновенно, как никогда не чувствовали и не понимали своих близких. Да никакие соседние номера в гостинице и обеды в ресторане не в состоянии так скоро и так тесно сблизить. По роли они могут ни разу даже не поцеловаться, смертельных врагов могут играть, а близость между ними возникает удивительная. А если к тому же они еще играют влюбленных, и живут в соседних номерах, и обедают вместе в ресторане…

А она, Ленка, сидит в это время у себя в редакции и правит статью, скажем, об одноклеточных водорослях.

Да что там говорить о женах-неактрисах, когда сами актеры ревнуют и бесятся от ревности.

Как-то раз одна молодая актриса, замужем тоже за актером, призналась Кириллу: «Я как увидела, что мой Вовка куролесит с ней по постели в одних трусах, так прямо злость взяла. Понимаю – идиотка, но ничего не могу с собой поделать. Сижу и думаю: „Ну погоди! Я тебе отомщу! Специально выберу роль, чтобы в ней было побольше любовных сцен, а потом приглашу тебя на просмотр!“ И выполнила обещание и Вовку своего на просмотр пригласила. Когда на экране началась „самая любовь“, Вовка сидел бледный, злой, так что даже в темноте было видно, что злой и бледный. А когда по окончании просмотра его молодая жена попыталась было нежно обнять мужа, с такой ненавистью отшвырнул ее от себя, что сам испугался.

…Не выдержала Ленка. И не только ревности и одиночества. Кстати, они стали возможны лишь в последний период их семейной жизни, когда Кирилла начали постоянно снимать. А до этого он целыми днями сидел дома без дела. Что там днями – неделями, месяцами даже.

Выскакивал в коридор на каждый телефонный звонок или нарочно не подходил к телефону, когда жена была дома и было кому снять трубку, но все равно вздрагивал от каждого телефонного звонка, от нервной своей надежды. Ждал, что позвонят со студии после кинопробы и сообщат ему об утверждении на роль или предложат пробоваться в другом фильме, дадут какой-нибудь эпизодик, что-нибудь вроде: «Петров, куда больного несешь?.. Давай его на анализы!» – для которого и пробовать-то смешно, но все равно будут пробовать, сначала на фотопробы вызовут, потом на кино-. И слава богу, что вызовут: лишний съемочный день подарят, лучик работы во мраке горестного безделья… Но не звонили, не утверждали и даже эпизодиков не давали.

Иногда не выдерживал и ехал на студию, незваный и никому не нужный бродил по студийным коридорам, заглядывал в павильоны, с завистью смотрел на то, как снимают других, часами нарочно слонялся возле тонзалов в унизительной надежде, что кто-нибудь из актеров вдруг в последний момент не явится на озвучивание и какой-нибудь ассистент режиссера, изгнанный из тонзала разъяренным метром, вдруг выскочит в коридор и, случайно наткнувшись безумным взглядом на него, Кирилла, попросит «спасти смену», то есть произнести за отсутствующего «да» или «нет» или «ага», «угу», «м-да», которое, не будь метр разъярен, кто угодно мог бы произнести, а можно и не произносить вовсе.

И Кирилл ухватится за эту спасительную просьбу о спасении и хоть на короткое мгновение снова почувствует себя артистом, войдет в тонзал, небрежно скинет пиджак, деловито расстегнет ворот рубашки, встанет к пульту вместе с другими артистами, испробует это «ага», «м-да», «угу» во всех возможных вариантах, на разные голоса, с разными эмоциональными оттенками, тщательно будет «укладывать текст», подгоняя его под чужое изображение и чужой голос, а когда спасительный лучик работы промелькнет и погаснет, получит на память оранжевый квиток, справку для предъявления в студийную кассу на десять рублей за вычетом двадцати пяти процентов, которую еще долго можно будет любовно ощупывать у себя в кармане как материализовавшуюся память, вещественное доказательство того прекрасного, которое незаметно промелькнуло в жизни и погасло. Он ее и в кассу, может быть, потом не снесет, а на следующий день в припадке ярости выбросит в мусорное ведро, но перед этим обязательно покажет жене: вот, дескать, срочно вызвали сегодня на студию, надо было спасать смену.

Как знать, может, это ежедневное созерцание своего мучительно прозябавшего мужа для Ленки было еще болезненней, чем грядущие ее одиночество и ревность? Ведь как искренне, как буйно радовалась она, когда Кирилла куда-нибудь утверждали. Однажды потратила чуть ли не половину своей месячной зарплаты на подарки Кириллу, на коньяк и шампанское, икру, баранью ногу, назвала гостей и веселилась всю ночь, со всеми отплясывала, всех целовала.

И как злилась Ленка, как обижалась и нервничала за Кирилла, когда после очередной кинопробы ему не звонили со студии.

– Все-таки какое хамство! – возмущалась она. – Ну не подошел ты им, понимаю. Но почему нельзя снять трубку, позвонить и прямо сказать: так, мол, и так, Кирилл, к сожалению, не смогли вас утвердить.

– В кино вообще никогда не звонят, когда не утверждают. Само отсутствие звонка, если хочешь, уже как бы звонок. Просто традиция такая, – объяснял ей Кирилл.

– А я традиции этой и не понимаю! Хамство это, а не традиция! Если человек им нужен, так они перед ним из кожи вон лезут, звонят по тысячу раз днем и ночью. А если не нужен, то, видите ли, и номер набрать не удобно, чтобы сообщить, что не нужен… Скоты они! И кино твое – сплошное скотство!

«Ну точно, – думал Кирилл. – А я – самый последний скот, из самой низшей касты – касты „неснимаемых“, от которых ни молока, ни мяса, ни шкуры даже».

Есть и еще одно, так сказать, «обстоятельство» – нижайший социальный статус жены неснимаемого актера, бедственное ее положение в общественном мнении. Нет, если муж твой востребован и известен – честь тебе и слава, замучают тебя вопросами, просьбами, восхищениями, восклицаниями, начиная от отдела кадров у тебя на работе и кончая районной прачечной, если ты хоть раз зайдешь туда со своим мужем.

Но если твой муж как актер никому не известен, то смотреть на тебя станут как на женщину в высшей мере несчастную и обездоленную. «Вы подумайте, – будут говорить про тебя, – такая интересная, образованная женщина, а муж у нее, представьте себе, какой-то актеришка, которого и знать-то никто не знает». Можно не знать инженера, можно не знать ученого; даже должно их не знать, если они не публикуются через номер в «Литературке» и за фужером боржоми не обсуждают достижения мировой науки и техники в «Очевидном – невероятном»…

А таких «обстоятельств» у жены актера не одно, а десятки. И, видимо, именно они сыграли свою роковую роль во взаимоотношениях Кирилла с Ленкой, накапливались год от года, аккумулировались, пока однажды не составили того, что физики называют «критической массой». И взлетело все на воздух к чертовой матери, вся пыль и грязь собрались в столб, разрослись и распустились гигантским грибом, застлав свет божий!

А детонатором для взрыва послужила Камчатка, вернее, та их несостоявшаяся совместная поездка на Камчатку, к которой они давно с Ленкой готовились, но в которую отправилась одна Ленка, а Кирилл продал путевку и билеты на самолет.

Он не мог тогда поступить иначе. Незадолго до поездки Кирилла неожиданно вызвали на кинопробу, потом еще неожиданнее утвердили на главную роль и стали снимать в фильме талантливого и знаменитого режиссера, с не менее талантливым и знаменитым актерским составом. Естественно, что Кириллу и в голову не пришло отказаться от негаданно, невероятно, сверхъестественно свалившегося на него счастья, и он ни секунды не сомневался в том, что Ленка тут же поймет всю чрезвычайность ситуации и первая с легкостью откажется от Камчатки, а вместо нее поедет с Кириллом на съемки в Феодосию. Тем более что Кирилл уже договорился с администрацией картины, что ему на время Ленкиного отпуска снимут однокомнатную квартиру в Феодосии.

Ну чем не рай земной! – мечтал Кирилл. У него будет наконец интересная работа, такая, о которой он и не мечтал, а Ленка будет отдыхать на берегу моря, загорать, купаться, а по вечерам они будут вместе наслаждаться жизнью: ужинать под легкую музыку в прибрежных ресторанах, а потом возвращаться в свою отдельную, уютную, с настежь распахнутым окном и с легким шелестом прибоя у изголовья.

Но… Одним словом, «критическая масса» уже составилась. Ехать в Феодосию Лена отказалась и одна улетела на Камчатку. А вернувшись в Москву, тут же подала на развод. Развели их осенью, в середине октября, через три дня после того, как Кирилл вернулся со съемок.

Не выдержала Ленка. Все точно!

– Бред!

Кирилл вздрогнул от этого вслух, сердито и громко произнесенного слова и даже обернулся. Но никого не увидел у себя за спиной. Чей это был голос? Его самого?

Кириллу стало не по себе. Он выбросил сигарету, шагнул к двери, ведущей в вагон, но, едва дотронувшись до дверной ручки, остановился, точно в последний момент что-то по ту сторону двери вдруг привлекло его внимание, насторожило и задержало в тамбуре.

«А что я ей сказал в тот вечер, когда понял, что не смогу поехать на Камчатку? – спросил он себя, держась за дверную ручку. – Да так и сказал, что не смогу поехать – и все тут. Черт с ней, в конце концов, с этой Камчаткой, когда жизнь у меня решается!.. Да, так и сказал: „Черт с ней, с твоей Камчаткой!..“ Я не хотел ей грубить. Просто лицо у нее, после того как я сообщил ей о своем утверждении на роль и о том, что через три дня должен выехать в Феодосию, вдруг стало таким грустным, страдальческим, что взяла досада. Ей-богу! Я, между прочим, еле до дому доехал, так мне не терпелось поделиться своей радостью. Думал, и она обрадуется, а вместо радости… И крикнул ей вдогонку, когда она повернулась и ушла на кухню: „Ты всегда мне все портишь! Хочешь и сейчас испортить?“

«Вот оно!» – вдруг подумал Кирилл. Он пока не понял, что именно он имел в виду, когда подумал так, но выпустил дверную ручку и вернулся к окну, у которого стоял до этого. Кирилл опустил откидное сиденье, сел на него, долго искал позу, чтобы сидеть было как можно удобнее, точно надолго здесь устраивался, потом неторопливо достал сигарету и, прежде чем закурить, долго разминал между пальцев. И все это время ни о чем не думал. И лишь когда закурил, начал думать дальше, постепенно открывая для себя то, о чем, с одной стороны, всегда вроде бы знал, не мог не знать, а с другой – не подозревал вовсе.

«Вот оно! Она всегда мне все портила! – думал Кирилл. – И чуть ли не каждая наша ссора начиналась с того, что мне казалось, что она мне что-то испортила, и я мстил за это. Например, я пришел домой радостный, а она почему-то была грустной и своей грустью, своим кислым видом портила мне настроение. Или я приходил рассерженный, озлобленный, а она, вместо того чтобы незаметно отойти куда-нибудь в сторонку, наоборот, лезла под руку, приставала с вопросами.

Ну точно! У меня было как бы две Ленки: одна, которая мне «все портила», и другая, которая «не портила». Одну я ненавидел, другую – любил. И ведь никогда в голову мне не приходило, что я ей тоже могу «все портить!».

Но почему? Почему у других, совершенно чужих мне людей я допускал самостоятельные, противные моим желания и настроения, считался с ними и им уступал. И только Ленке я никак не хотел уступить. А если уступал изредка, то считал это чуть ли не подвигом, жертвой великой с моей стороны. И уж требовал за эту жертву в десятикратном, в стократном размере!

Да, наверно, потому так и вел себя с Ленкой, что она была для меня больше, чем просто близкий человек. Она была как бы я сам, как бы естественное продолжение моего «я». И тем удивительнее и нестерпимее для меня было, когда внутри этого моего «я» вдруг возникали разногласия. Точно мозг посылал нервный сигнал, нейронную команду какой-то части моего тела – руке, ноге, – а эта часть вдруг по непонятной мне причине отказывалась повиноваться, игнорировала мое желание. И чувствовал я в эти моменты примерно то же, что чувствует человек, только что разбитый параличом: удивление, досаду, страх и злость на себя, на свое непослушное тело, свою неподвижную конечность. Ну что за чушь! Я хочу ехать в гости, скажем, к Олегину, а она, видите ли, требует, чтобы я остался с ней дома! Да что вообще может требовать эта моя нога, и не для того ли она мне дана, чтобы беспрекословно и в точности выполнять все мои желания, вплоть до самых подсознательных и инстинктивных!

Боже мой! Как ненавидел я ее в эти минуты!

Да, ненависть потом прошла. Я перестал обижать Лену, то есть ссориться с ней. Но ведь мое отношение к ней в сущности своей не изменилось. Еще хуже стало!

Раньше, когда вдруг начинала болеть нога-Ленка, я сначала злился на нее, упорствовал в резких движениях, тем самым причиняя еще большую боль самому себе. Но затем подчинялся необходимости, и если не пытался выяснить истинные причины боли, то по крайней мере стремился облегчить мучения.

А потом? Потом научился не обращать на Лену внимания, долго тренировался невозмутимо переносить боль и под конец так себя выдрессировал, что и боли никакой уже не чувствовал, точно отсек все нервные волокна, нас соединявшие. Неделями заставлял ее ходить босиком по битому стеклу и ничего при этом не чувствовал. С каждой минутой она покрывалась все новыми кровоточащими порезами, а нервные окончания слали отчаянные сигналы бедствия и просьбы о помощи. Но мозг оставался бесчувственным и лишь отдавал новые приказы, новые жестокие команды…

Не было в моей жизни человека нужнее мне, чем Ленка. И любил я ее так, как никого никогда не любил и уже не полюблю, наверно. Но что я знал о ней, кроме того, что она моя жена, что она мне нужна и что она должна любить меня и отдавать мне всю себя?

Я же ничего, решительно ничего не знал и не знаю о ней. Я не знаю, например, любила ли она свою работу. В чем, собственно, она заключалась, ее работа? Не знаю. Что-то она там, кажется, редактировала в своем журнале. Она никогда не говорила со мной о своей работе. Наверное, потому и не говорила, что чувствовала, что это мне неинтересно, и боялась «мешать», «портить», выходить за отведенные рамки.

А ребенка? Действительно ли она хотела ребенка? Ольга Петрова утверждала, что очень хотела. Да и я – по крайней мере, до того, как она сделала аборт, – был уверен, что она хочет детей. Хотя бы потому, что я их хотел. Вот именно! Я хотел, а значит, и она должна была хотеть!

Да что там! Я даже не знаю, не помню, как она выглядела. Я и вспоминаю-то не столько о ней, сколько о своих собственных ощущениях: когда мне было хорошо с ней, когда больно. Точно действительно не человека лишился, а собственной больной ноги!

И она это чувствовала! Ведь сказала же она однажды, когда я стал обнимать ее: «Кирилл, у меня такое ощущение, что ты не со мной обнимаешься и целуешься, а как бы с самим собой. А я для тебя пустое место!»

Я тогда рассмеялся, но обнимать Лену перестал и, демонстративно повернувшись на другой бок, заснул. Я прекрасно знал, что она меньше всего желала, чтобы я спал, и самому мне спать не хотелось, но я заставил себя заснуть, потому что решил наказать Лену, отучить ее «задавать глупые вопросы в самый неподходящий момент». Я тогда не понял, что этот «глупый вопрос» уже давно ее мучил и что от того, как я на него отвечу, зависела ее дальнейшая судьба. И что самым страшным для Ленки ответом был именно тот, который я ей дал, повернувшись и заснув, а наутро встав как ни в чем не бывало, так и не заметив ни боли ее, ни тоски, ни ее одиночества…

Ну что мне стоило тогда, перед Камчаткой, после своего утверждения на роль, прийти к Ленке и сказать: «Леночка, милая, видишь, как все глупо получается. Я так мечтал поехать с тобой на Камчатку, но вдруг в последний момент мне предложили работу, о которой мне и мечтать-то не приходилось. Не знаю, что теперь делать! Ради бога, помоги мне!»

Но это было бы лицемерием, юродством. «Помоги мне! Не знаю, что делать!» Что она, сама не понимала, что я с ней никуда не поеду?

Правильно. А так как любой вид лицемерия мне уже был несносен, я уже поборол его и оставил в своем «инфантильном периоде», то, едва переступив порог квартиры и едва увидев Лену, я со свойственными мне прямотой и мужеством объявил, что черт с ней, с Ленкиной Камчаткой, и что все это – ее прихоть и блажь, а мне работать надо.

И Ленка сразу же поняла. И не только то, что поездка на Камчатку, о которой она уже четыре года мечтала, на которую заботливо и осторожно, чтобы не подорвать семейного бюджета, откладывала деньги, – прихоть и блажь, но что и сама она, Ленка, тоже – прихоть и блажь, так как единственное, что есть у ее мужа, – это его собственная жизнь и его работа, а она, Ленка, лишь только «всегда и все портит». И она наконец решила, что хватит с нее, что не для того она живет на белом свете, чтобы портить жизнь любимого человека и еще больше калечить свою собственную.

Может быть, и не в тот момент, а позже решила, когда в одиночестве отправилась на Камчатку, улетела за десять тысяч километров от прежней своей жизни и так далеко из нее выбралась, что и возвращаться назад не захотелось; вернее, нашла наконец в себе силы не возвращаться.

А я и тогда еще ничего не понял. И когда она написала мне в Феодосию, что подала на развод, расценил Ленино письмо как низкое ее намерение испортить мне съемки. Я и мысли тогда не допускал, что Лена всерьез собралась развестись со мной.

«Учти, милая моя, – предупредил я ее в загсе, – что если ты сейчас со мной действительно разведешься, то больше я уже не стану официально оформлять с тобой отношения, а придется тебе жить со мной в бесправии и наложничестве». Я злился на нее, острил, рисовался, но еще ничего не понимал, ничему не удивлялся и ничего не боялся. Я был слишком уверен в том, что Лена рано или поздно одумается и вернется ко мне, что любит она меня по-прежнему.

Через месяц после развода я ждал ее на свою премьеру с Олегиным и искренне обижался на нее за то, что она не пришла.

Я ждал ее через полгода, когда послал ей письмо с предложением разменять квартиру.

Но Лена не вернулась, отказалась от «моей» квартиры, и после этого отказа я еще больше уверовал в скорое ее возвращение, совсем было успокоился и уже окончательно ничего не понимал.

«И ведь только сейчас все понял так, как было на самом деле, – вдруг подумал Кирилл. – Через два года! Когда уже давно перестал ждать Ленку, перестал злиться на нее и уже нашел для себя тысячу и одно объяснение, почему она ушла от меня… Вот только зачем я это понял? Теперь-то зачем?»


Кирилл ушел из тамбура и направился по коридору в другой конец вагона, где находилось купе проводника.

– Послушайте, милочка, – сказал он проводнице. – Мне нужна верхняя полка. И попутчики мне не симпатичны.

Молоденькая девушка, разливавшая в своем закутке заварку в стаканы, испуганно обернулась к Кириллу.

– Боюсь, что ничем не смогу… У меня все места заняты, – свиновато пробормотала она. – Разве что вы сами попробуете…

– Ну вот еще! – раздраженно перебил ее Кирилл. – По-моему, это ваша прямая обязанность – удовлетворять требования пассажиров. Ну так действуйте, черт побери! Если надо, я вам заплачу за услуги!

– Да зачем вы!.. – еще больше смутилась проводница. – Я и так попробую. Только вот чай разнесу…

Девушка подхватила было поднос, но, столкнувшись взглядом с Кириллом, поставила поднос на место и вышла в коридор.

– Вы только не беспокойтесь, – пробормотала она, вдруг покраснев. – Я сейчас что-нибудь постараюсь… Может быть, в соседнем вагоне что-нибудь…

«Ну и дрянь же я! Дрянь и хам», – подумал Кирилл, когда проводница скрылась в конце коридора. Но не ощутил в себе стыда – ни малейшего.


…Через пять минут Кирилла перевели в соседний вагон, в двухместное купе рядом с проводниками, на свободное верхнее место.


Часть третья
Мать

Сергей и Ирина идут по площади.

На площади выстроен полк, которым после смерти полковника Звягинцева командует Сергей.

Замерла навытяжку белая солдатская гвардия.

Рядом с ней громоздятся на лошадях кавалеристы.

В конце площади, возле церкви, стоят пушки – полковая артиллерия.

На фоне площади, со всех сторон окруженной безликими рядами солдат и офицеров, фигуры Сергея и Ирины выглядят непривычно маленькими, одинокими и потерянными.

– МЫ БЕСПРЕСТАННО ЛЖЕМ, А ДЛЯ ПРАВДЫ У НАС НЕ ХВАТАЕТ СЛОВ, – говорит Сергей. – ЖИЗНЬ ОТНЯЛА У НАС ВЕРУ, ЛЮБОВЬ, РОДИНУ, А ВЗАМЕН ДАЛА НЕНАВИСТЬ И ЛОЖЬ.

– Я ВАС НЕ ПОНИМАЮ, – слышится удивленный голос Ирины. – ВЫ, КОТОРЫЙ ТАК ВЕРИЛ В СПРАВЕДЛИВОСТЬ ЭТОЙ ЖЕСТОКОЙ БОРЬБЫ… НЕУЖЕЛИ ВЫ СТАЛИ СОМНЕВАТЬСЯ В ТОМ, ЗА ЧТО ПОГИБ МОЙ ОТЕЦ?

– ВАШ ОТЕЦ ПОГИБ, ПОТОМУ ЧТО ЛГАЛ СЕБЕ, ЛГАЛ ДРУЗЬЯМ, ЛГАЛ НАРОДУ.

– СЕРГЕЙ, ЧТО ВЫ ГОВОРИТЕ? – испуганно шепчет Ирина, – СЕРГЕЙ! Я НЕ УЗНАЮ ВАС!

– Я САМ СЕБЯ УЖЕ ДАВНО НЕ УЗНАЮ, – устало отвечает Сергей.


– Кирилл, вы не станете бить меня ногами? – вкрадчивым голосом спросила Серафима, когда Кирилл вышел из вагона и ступил на перрон вокзала в Елизово.

– А что такое? – зло сощурился Кирилл.

– Ирина не приехала, – ласково улыбнулась Серафима.

– Какая еще Ирина?

– Танечка Соколова – ваша партнерша, которая играет Ирину и с которой у вас сегодня должна была быть сцена на площади.

– Так. Ну и что дальше скажете?

– Она должна была приехать к нам еще вчера утром, – продолжала Серафима, – но не приехала. А вчера вечером я позвонила ей домой и узнала, что она заболела. Я тут же перезвонила вам, чтобы предупредить об отмене съемок, но вы уже, наверно, уехали на вокзал.

– Ну вот что, радость моя, – сказал Кирилл, морщась будто от резкой головной боли и с трудом выговаривая слова. – Вы сейчас же достанете мне билет на ближайший поезд, идущий обратно в Москву. И больше вы меня уже не увидите. Никогда в жизни.

– Владислав Абрамович тоже так подумал.

– Что?!

– Владислав Абрамович тоже подумал, что больше вы к нам никогда не приедете.

– Да идите вы к черту со своим Владиславом Абрамовичем!

– Зачем вы нас так обижаете, Кирилл? – пропела в ответ Серафима, ничуть, впрочем, не обидевшись, а, наоборот, точно обрадовавшись грубости Кирилла, как радуется врач наступлению переломного момента в болезни своего пациента. – Танечка приедет, но только позже. Поэтому мы перенесли съемку с десяти часов утра на шестнадцать ноль-ноль. Это единственное, за что вы можете на нас сердиться.

– Послушайте, вам не кажется… Я вас ненавижу, Серафима! – устало произнес Кирилл.

– А мы вас все очень любим, Кирилл Алексаныч. И очень гордимся тем, что вы у нас снимаетесь. А Владислав Абрамович даже считает, что… – начала было Серафима, но, заметив, что Кирилла вдруг всего передернуло, поспешно оборвала фразу о Владиславе Абрамовиче и с той же поспешностью добавила: – Я вам «люкс» заказала. Двухкомнатный. С телевизором.

– Спасибо, я вам безумно признателен, – усмехнулся Кирилл, при этом выражение лица у него стало трагическим.


Когда-то Кирилл любил жить в гостиницах, в отдельных номерах особенно. Ему нравилось чувствовать свое отчуждение от других людей, живших с ним рядом, но ничего о нем не знавших, им не интересовавшихся; нравилось ощущение одиночества, но одиночества приятного, раскрепощающего и умиротворяющего, немного грустного, но с грустью легкой, отчасти поэтической; ему даже запахи гостиничные нравились.

Но потом Кирилл разлюбил гостиницы. Гостиничное одиночество быстро утратило для него свою прежнюю привлекательность, с каждым разом становясь все продолжительнее, все более тягостным и все менее поэтичным; и уже хотелось, чтобы рядом была Ленка; тянуло выйти в коридор и навестить кого-нибудь из знакомых или хотя бы подойти к столику дежурной по этажу и переброситься с ней несколькими ничего не значащими фразами; и все время мучительно и навязчиво хотелось домой, в Москву, в собственную квартиру, чтобы больше не пахло гостиницей.

Вот и теперь, получив ключи от заказанного Серафимой «люкса» и войдя в него, Кирилл сразу же почувствовал себя одиноким, брошенным и словно осужденным, будто не в «люкс» вошел, не в двухкомнатный гостиничный номер с ванной, туалетом, телевизором и двухспальной кроватью, где ему предстояло провести полдня и, в худшем случае, одну ночь, а после получасовой воскресной прогулки по тюремному дворику вернулся в одиночную камеру, в которой сидел уже давно и в которой, видимо, придется ему сидеть до конца своих дней.

С унылым видом Кирилл несколько раз прошелся по номеру, вернее, по его гостиной части, потом, не выпуская из рук портфеля с вещами, зашел в спальную. Долго, неприязненно разглядывал широкую, по-провинциальному рыхлую, точно вспухшую, постель, крытую атласным покрывалом, в нескольких местах прожженным сигаретой. Потом швырнул на нее портфель, а сам вернулся в гостиную и сел в кресло.

«Давно мне не было так тоскливо и пусто… Прямо как в детстве, когда мама уезжала в Москву», – подумал Кирилл.


Он вдруг представил себе их ленинградскую квартиру на Васильевском острове, круглый стол в большой комнате, чугунную люстру над столом, маму, бабушку и трех теток – двух родных и одну двоюродную, сидящих за этим столом и под этой люстрой.

Собственно, пока мама со Светочкой не переехали в Москву к отцу, у Кирилла не было оснований чувствовать себя одиноко. Его любили, о нем заботились, даже, пожалуй, слишком заботились, то есть чересчур баловали, потакали его прихотям; в общем, делали все для того, чтобы вырастить из него взбалмошного и нервного инфантила. Женщины, которые его окружали – а его почти всегда окружали одни только женщины, – свою воспитательскую беспомощность оправдывали якобы врожденной болезненностью Кирилла (у него были всего-навсего увеличены гланды) и его особой душевной чуткостью.

Единственным человеком, который не баловал Кирилла, была бабушка. Она же первой обнаружила в нем музыкальный слух, пела над его кроваткой народные песни, старинные романсы и даже оперные арии, а когда Кирилл подрос, настояла на том, чтобы ему наняли учительницу по фортепьяно. Она же готовила с ним домашние задания по музыке, перечитала ему множество книг, причем никогда не читала все подряд, а тщательно подбирала детскую литературу для чтения, делая особый упор на классику: Пушкина, Толстого, всемирно известных сказочников, а также мифы Древней Греции. Она же гуляла с ним по пять-шесть часов в день, мыла его, кормила, лечила, когда он болел, следила за тем, чтобы он убирал игрушки.

Мать Кирилла, Анна Константиновна, была очень занятой женщиной, работала на двух работах и еще училась в заочной аспирантуре. На сына у нее, естественно, времени почти не оставалось, а когда выкраивалась свободная минутка для удовлетворения материнских потребностей, то отдавалась им одержимо и восторженно, обнимала Кирилла, тискала, причитала над ним, все ему позволяла, все прощала, а насытившись сыном, надолго исчезала из его жизни. Книг Кириллу она не читала, задания по музыке не проверяла, а игрушки убирала за сыном сама.

В особой одаренности Кирилла Анна Константиновна была непоколебимо уверена чуть ли не с первых дней его жизни и обожала демонстрировать способности сына на публике. Ни одни именины, ни один день рождения, ни одно праздничное и непраздничное сборище друзей и знакомых не обходилось без того, чтобы маленького Кирилла не просили спеть песенку, прочесть стихотворение, станцевать.

Пел он, как ему потом рассказывали – сам он, разумеется, не помнил, как он пел в три года, – удивительно, голосок у него был чистый, звонкий, слух почти абсолютный, а репертуар далеко не детский. Никаких там «Мишка с куклой бойко топали» – о существовании подобного рода песенок Кирилл узнал значительно позже, когда уже учился в школе, а в самом раннем возрасте, когда еще и говорить толком не научился и пол-алфавита не выговаривал, исполнял исключительно взрослое и некукольное, главным образом из надкроватного репертуара своей бабушки, к примеру. «Прости, небесное создание», «Ах, зачем эта ночь» или «Во Францию два гренадера». К публике Кирилл был приучен, что называется, с пеленок и ничуть не путался, когда его вдруг будили поздно вечером, вынимали из кроватки и сонного, в одной рубашонке выносили в большую комнату, где за большим столом под чугунной люстрой сидели гости, которые, как ему объясняли, ни за что не могли разойтись по домам, не прослушав «Ах, зачем эта ночь» и «Двух гренадеров» в его исполнении. И он покорно пел, жмурясь на яркий свет, постепенно просыпаясь и раз за разом все более приобщаясь к небезопасной роли вундеркинда, вошедшего во вкус с раннего детства.

Впрочем, когда у мамы после ее, как всегда, краткосрочной поездки в Москву к мужу родилась Светочка, Кириллу стали уделять значительно меньше внимания. Мама и тетки теперь в ней искали удовлетворения для своих изредка пробуждавшихся родственных инстинктов; да и у бабушки с появлением внучки заметно прибавилось дел.

Тем не менее способности Кирилла продолжали демонстрироваться с прежней регулярностью и с прежним общесемейным восторгом. Это была единственная сфера, в которой после рождения Светочки Кириллу удалось сохранить позиции, главным образом потому, что Светочка в самом раннем своем возрасте не проявляла особых способностей, во всяком случае, ее способности были менее эффектны и пригодны для демонстрации…

Кто мог подумать, что Светочка, в пять лет начав заниматься музыкой, с шести лет будет регулярно выступать по телевидению, в тринадцать лет начнет учиться у профессора Московской консерватории, в четырнадцать получит первую премию на международном конкурсе Шопена, а в шестнадцать станет чуть ли не мировой знаменитостью! Ее и музыке-то отдали учиться исключительно потому, что Кирилл учился музыке, так сказать, по стопам гениального брата…

Через полгода после рождения Светочки одна из теток вышла замуж и «съехала со двора», а следом за ней вскоре самоопределились и две остальные тетушки. Так что баловать Кирилла стало почти некому. А когда Кирилл пошел во второй класс, то мама со Светочкой перебрались на постоянное жительство в Москву, предоставив Кирилла целиком бабушке.

Дважды в год, на Седьмое ноября и на Первое мая, мама со Светочкой и с отцом приезжали в Ленинград. За две недели, а то и за месяц до их приезда Кирилл терял покой, начинал считать дни и, чтобы скрасить томительное ожидание и унять нетерпение, чертил разноцветные графики, таблицы, которые развешивал в комнате по стенам, шкафам и этажеркам и на которых ежедневно отмечал количество дней и часов, отделявших его от встречи с мамой. Именно с мамой, а не с отцом и не со Светочкой. Сами по себе они были не только безразличны, но и враждебны Кириллу: отец тянул маму в гости и тем самым грабил Кирилла, отнимал у него драгоценные, тысячу раз сосчитанные им до этого «часы с мамой», а Светочка отвлекала на себя мамино внимание. Но так как мама никогда не приезжала одна, то и отца, и Светочку перед приездом мамы ждал с тем же душевным трепетом, почти с любовью.

Чем ближе оставалось до маминого приезда, тем нестерпимее становилось ожидание. В эти дни Кирилл особенно тщательно готовил школьные уроки; с несвойственным для него усердием играл на рояле, чем удивлял и бабушку, и свою учительницу по музыке, когда той об этом рассказывали; эксплуатировал фантазию, дабы придумать себе как можно больше разнообразных занятий и, с головой погрузившись в них, как-то протянуть, прожить, пробиться сквозь эти оставшиеся дни и часы. Он даже графики свои все рвал и заново перечерчивал, намеренно искажая сроки маминого приезда, но не приближая заветный час, а, наоборот, отодвигая его на несколько дней вперед. Так ему было легче ждать. Потому что когда ложился спать и перед сном заносил вымученный и выжитый день в графики и таблицы, то уже не думал: «Какой ужас! Еще целых пять дней осталось!» – а говорил себе: «Еще не скоро. Еще десять дней», – и, поверив в эту ужасную цифру, мог затем успокоить и обрадовать себя: «Нет, всего пять дней осталось! Каких-то пять дней!»

А в последнюю ночь вовсе не смыкал глаз. Тайком от бабушки клал под подушку будильник и до утра забавлял себя тем, что «играл во время», как он сам это называл, то есть «загадывал» себе интервалы времени, от пяти минут до пятнадцати, в течение которых неподвижно лежал на спине, смотрел в потолок, старался ни о чем не думать и «слушать время», а потом лез под подушку, доставал будильник и по его светящемуся в темноте циферблату проверял, насколько точно он «угадал время».

Бесконечной и мучительной была для Кирилла эта последняя ночь. И все же впереди его ждало еще большее мучение.

Как правило, мама приезжала рано утром и, едва добравшись с вокзала домой, тут же ложилась спать, досыпать недоспанное в поезде. И вот именно эти три часа, пока мама спала, казались Кириллу верхом мучений.

Маму с отцом и Светочкой клали у Кирилла в комнате, бабушка ложилась на топчане на кухне, а самого Кирилла помещали на диване в большой комнате. Но разве мог он заснуть! Теперь, когда мама уже приехала! Уже была рядом! Когда стоило только открыть дверь, войти в соседнюю комнату…

И поэтому, как только мама с отцом удалялись спать, а бабушка уходила на кухню, вскакивал с дивана и бесшумно метался по комнате, вокруг стола и из угла в угол, обмирая от каждого шороха, в надежде, что вдруг произойдет чудо и мама все-таки не сможет заснуть, и выйдет в большую комнату, и они наконец будут вместе, совершенно одни, без этой Светочки, без этого отца, и даже без бабушки, и шепотом, чтобы никого не разбудить, точно заговорщики…

И один раз Кирилл не выдержал. Выскочил в коридор, накинул пальто и убежал из дому. Вышел на набережную, дошел до того места, где были сфинксы и где они часто гуляли с бабушкой, спустился по ступеням к самой воде и вдруг подумал: «Раз я не могу заснуть, то возьму сейчас и утону. На три часа только утону. А когда мама проснется, вынырну и вернусь домой. А может, и не вынырну. Все равно потом уедет».

Совершенно серьезно подумал и даже ступил одной ногой в воду, но вода показалась слишком холодной. Кирилл испугался этого обжигающего холода и тонуть тотчас передумал, взбежал наверх и вдоль набережной пошел в сторону Гавани. Он дошел до самой Гавани, потом сел на трамвай и поехал обратно. Но когда доехал до своей остановки, то подумал, что мама, должно быть, еще не проснулась, и уехал на Петроградскую сторону, а оттуда уже пешком пошел домой. Ему было холодно и хотелось скорее добраться до дома, но он нарочно заставлял себя идти медленным шагом, чтобы, не дай бог, не застать маму спящей.

Домой он вернулся к обеду. Его уже давно хватились, обзвонили всех знакомых Кирилла, искали его в тех местах, где он обычно гулял, даже к сфинксам сходили. А потом отец позвонил в милицию.

Когда Кирилл вернулся, отец тут же хотел его выпороть, хотя ни разу не бил до этого. Но бабушка не дала, вырвала Кирилла у отца и сказала:

– Знаете, Саша, не вы его воспитывали, не вам его и наказывать!

Но зря она тогда вступилась за Кирилла. Потому как рассерженный папа увел маму на кухню, после чего мама объявила Кириллу, что он – злой мальчишка, что «они с папой» не будут с ним разговаривать и не возьмут его с собой в гости к Шейнисам. Хоть и не твердым голосом и даже виноватым немного, но объявила, а отец при этом объявлении присутствовал и выглядел твердо и невиновато за двоих. И действительно не разговаривали. И к Шейнисам уехали на весь вечер.

Весь вечер Кирилл проплакал у себя в комнате. Бабушка несколько раз заходила к нему, пыталась утешить, но безуспешно. Так что под конец даже рассердилась и прикрикнула на Кирилла:

– Да хватит тебе, ей-богу! Вот уедет твоя мать – наревешься еще. Успеешь!

А на следующее утро наступило блаженство – Кирилл заболел. Температура у него поднялась почти до сорока, еще ночью начался сильный кашель, а утром вызвали врача, и тот определил воспаление легких, назначив уколы пенициллином. И все оставшиеся три дня мама не отходила от постели Кирилла. Сидела с ним рядом, держала за руку, обнимала и целовала его, читала ему книги, как маленького поила с ложечки куриным бульоном и горячим молоком. И даже отказалась вечером ехать на день рождения к папиному товарищу. «Какой может быть день рождения, когда ребенок у меня тяжело болен?! В конце концов, к кому я сюда приехала: к Вите твоему, которого я даже не знаю, или к своему сыну!» И это она отцу! И таким тоном! И все это ради него, Кирилла!

Ну можно ли было представить себе большее счастье, большее блаженство?! А ведь чистая случайность. Ведь не реши он утонуть, не намочи ноги, не продрогни на ветру, не заболей… «Жаль только, что мало утонул, мало заболел, всего на сорок градусов. Вот если бы на сорок один или на сорок два! Мама бы тогда не уехала, задержалась бы на несколько дней в Ленинграде!» – думал Кирилл и ругал себя за то, что не подумал об этом раньше, тогда, у сфинксов.

Через два дня мама уехала…

Это ощущение Кирилл помнил до сих пор. Многие из его детских ощущений давно стерлись в памяти, а это осталось. И когда теперь вспоминал о нем, то даже думать начинал как-то иначе, по-детски, слезливо и чувственно, словно не с высоты своего настоящего, умудренного жизненным опытом и уже надежно защищенного, а как бы переносясь туда, в свое инфантильное прошлое, и как бы заново его переживая.

А ведь почти не помнил, как она уезжала, как он бегал за поездом, как, добежав до конца платформы, садился на ступеньки и рыдал, а потом бежал обратно к бабушке, цеплялся за нее и кричал ей в подол, так, что люди на перроне оборачивались: «Бабуленька, милая! Я не могу больше! Я не могу опять полгода! Я ненавижу ее!» И потом еще целую неделю плакал почти не переставая: по дороге в школу, в школе на уроках, стараясь, чтобы никто не заметил его слез, на обратной дороге домой и дома уже, никого не стесняясь и всласть, за едой, за роялем, перед сном и даже во сне, просыпаясь от плача…

Это ему бабушка потом рассказала, а он не желал верить. «Не может быть! Ведь я был нормальным ребенком. Не мог же я из-за того, что она уехала…»

Но само ощущение помнил: безысходность какая-то… будто все уже кончилось и жить больше незачем… будто осудили тебя, надолго, на всю жизнь… осудили – вот, наверно, самое точное слово, хотя и оно неточное… когда нарочно заставлял себя плакать, нарочно растравливал себя, потому что так было легче… когда думать было почти невозможно, потому что все напоминало, все мучило, все осуждало еще на полгода, и значит на всю жизнь, потому что эти полгода казались дольше самой жизни…


«Но я-то хорош! За что я так ненормально, патологически любил свою мать? – думал Кирилл, сидя в кресле в елизовском „люксе“. – За то, что она была „плюшевой“, а бабушка – „металлической“? Как в том эксперименте с новорожденной обезьянкой, оторванной от матери и помещенной в клетку с двумя куклами. Та, которая металлическая, „кормила“ и „поила“, то есть держала в металлических лапах бутылку с молоком и соской. А другая, плюшевая, ничего не держала и ничего не давала, но зато была мягкой и теплой. И из двух „мам“ именно она воспринималась детенышем как настоящая. О металлической „родительнице“ обезьянка вспоминала лишь тогда, когда чувствовала голод, но утолив его, тут же бежала к плюшевой, забиралась к ней на колени, ласкалась, облизывала, искала защиты… Нет, не то! Разве можно назвать бабушку металлической. Да если уж на то пошло, она была куда более чуткой и нежной, чем мама. Не плюшевой, правда. Этого в ней не было. Не сюсюкала, не облизывала, Кирюшенькой никогда не называла. Только Кириллом. Вообще всяких Стасиков, Виталиков, Славиков органически не переносила… Но зато всегда чувствовала меня и понимала… А мама писала бабушке: „Мы приедем рано, так что не встречай нас. Главное – Кирюшеньку с собой не тащи: незачем поднимать мальчика с постели в такую рань. Да и Саше это не нравится…“ Нет, не понимала. А может быть, боялась сердить „Сашу“… „Ничего, перебьется ее Саша“, – говорила бабушка и тащила меня на вокзал, и, видимо, в голову ей не приходило даже, что можно меня туда не тащить… Но любил я все-таки не бабушку, которой всем в жизни был обязан, которая, можно сказать, и была для меня матерью, а ее, плюшевую, которая ничего мне не дала, кроме музыкального слуха и мучительной тоски по ней, когда она уехала».

«Ну и вырастили из меня морального уродца, слезливого интеллигентика! – вдруг с раздражением подумал Кирилл, поднялся из кресла и принялся расхаживать по номеру. – И сколько унижений пришлось вытерпеть, прежде чем удалось наконец вытравить из себя плоды женского воспитания и стать мужчиной».

До определенного возраста (чуть ли не до того, как поступил в университет) Кирилл почти не дружил с мальчишками. Выросший в кругу женщин и под присмотром бабушки, под ее надежной защитой от улицы, Кирилл почувствовал себя ужасно беззащитным, когда пошел в школу и оказался в непривычном для него «открытом поле» школьных взаимоотношений, где особой улицы, разумеется, не было, но где запросто можно было получить подзатыльник или пендель и не за какую-то провинность, а, так сказать, в процессе выяснения социального статуса.

И хоть мальчиком он был не слабым и основной закон мальчишеского общежития – слабый подчиняется сильному – постиг достаточно быстро, но соблюдать его не желал: за свое место в иерархии бороться не умел и не хотел учиться, но и подчиняться сильным считал унизительным для себя. В результате как бы поставил себя вне закона, своим независимым поведением и демонстративным обособлением бросил вызов всему мальчишечьему обществу и стал «чужим» и «странным» как для сильных, так и для слабых его представителей, а они для него – «дураками», «шпаной» и даже «фашистами».

А так как Кирилл по натуре своей был на редкость общительным ребенком, то весь недостаток в общении пытался возместить, устанавливая отношения с девочками. В отличие от большинства мальчишек, Кирилл сходился с противоположным полом легко и естественно, ничуть не стыдясь своего общения, а, наоборот, гордясь им и ощущая собственное преимущество в этой области перед другими мальчишками. Подруг завоевывал пачками, прельщал их своей обходительностью, своей богатой фантазией в том, что касалось игр и развлечений, чем лишь раззадоривал «шпану» и «фашистов», которые, понятное дело, как могли, отравляли ему существование.

Но все это были лишь детские шалости, пустячные обиды по сравнению с тем, что ожидало Кирилла впереди, после того как отец ушел от мамы, и та вдруг изъявила желание забрать Кирилла к себе в Москву.

Раньше, пока мама была замужем, Кирилла не хотели «отрывать от школы», боялись «предоставить ребенка улице», а теперь, когда отец ушел и с его уходом место в квартире, а заодно и в мамином сердце освободилось, то сразу же и от школы оторвали – в середине учебного года, – и улице предоставили.

Бабушка переехать в Москву вместе с Кириллом не могла, так как в это время ее другая дочь осчастливила мужа – точнее, бабушку – двумя очаровательными близняшками. Мама тогда работала с утра до вечера, а Марья Игнатьевна, их домработница, занималась одной лишь Светочкой, которая уже училась во втором классе Центральной музыкальной школы при консерватории, уже заявила о своем таланте, уже участвовала в каких-то утренниках, прослушиваниях и концертах.

Кирилл все делал теперь сам: сам ездил на троллейбусе в школу, сам разогревал себе обед, сам готовил уроки, сам гулял во дворе. И поначалу обрадовался самостоятельности, которой полностью был лишен в Ленинграде.

Но не прошло и месяца, как ощущение свободы сменилось ощущением одиночества и заброшенности. Маму Кирилл видел лишь по вечерам; а иногда и по вечерам не видел, так как ложился спать до того, как она возвращалась домой с работы – освобождалась от иностранных делегаций, которые в погоне за приработком тогда почти беспрерывно сопровождала, в том числе в субботу и воскресенье.

С Марьей же Игнатьевной отношения у Кирилла не сложились. Невзлюбила она его, с первого же дня невзлюбила, когда, едва переступив порог московской квартиры, Кирилл уселся за пианино и рванул по всей клавиатуре «собачий вальс». Светочка восхищенно захлопала в ладоши, а Марья Игнатьевна пришла в негодование. Женщиной она была властной и мрачной, но к Светочке питала самые нежные чувства, гордилась ею, считала чуть ли не гениальной, чуть ли не Моцартом (так и выразилась однажды: «наш маленький Моцарт» – это когда Светочку целых десять минут показывали по центральному телевидению), ревновала ее к маме и Татьяне Семеновне, Светочкиной учительнице по специальности, и с духовным трепетом относилась ко всему, что со Светочкой было связано: к ее режиму, питанию, отдыху, одежде, нотной папке, ее инструменту.

Вознегодовала тогда Марья Игнатьевна, устремилась к пианино, захлопнула крышку над клавиатурой, едва не прищемив Кириллу пальцы. «Нечего! – пояснила она. – Это тебе, милый мой, не игрушка, а инструмент. На нем Светочка занимается».

Мама при этой сцене присутствовала, но заступиться за сына не позволила себе, так как Марью Игнатьевну столь же боялась, сколь ценила, безропотно подчиняясь всем ее ультимативным требованиям. По сути дела, хозяйкой в доме была Марья Игнатьевна, а мама – домработницей. Она же большей частью готовила, стирала и прибирала, а Марья Игнатьевна возила Светочку в школу и из школы, готовила с ней уроки, сидела на стуле возле инструмента, когда Светочка занималась музыкой; даже на родительские собрания в Светочкину школу ходила она, а не мама, и она же была членом школьного родительского комитета.

Кирилла Марья Игнатьевна как бы не замечала, разве когда он начинал «мешать Светочке» и она волей-неволей вынуждена была обратить на него свое внимание, чтобы сделать ему замечание, одернуть, поставить на место. Да и кто он, спрашивается, был такой, с точки зрения Марьи Игнатьевны, чтобы замечать его. В школе он учился самой обыкновенной, способностями особенными не отличался; во всяком случае, не те у него были способности, чтобы показывать их по телевизору, как показывали Светочкины способности. В общем, ничего собой не представляющий ребенок, к тому же уже взрослый, видимо, сильно там, в Ленинграде, избалованный и чуть ли даже не со шпанистскими наклонностями, которые в первое время пытался было демонстрировать в отношении к Светочке: отнимал у нее тетрадки, приставал к ней, когда Марья Игнатьевна не могла видеть этого безобразия, а однажды до того дошел, пакостник, что больно ударил Светочку линейкой по пальчикам. По ее-то музыкальным пальчикам!

Но в том-то и беда, что шпаной Кирилл никогда не был. И остро это почувствовал, когда в первые месяцы своей самостоятельной московской жизни пробовал гулять во дворе. Гуляния эти были им прекращены после того, как трое каких-то маленьких хулиганов, едва достававших до плеча Кириллу, так безбожно разворотили ему губу и расквасили нос, что Кирилл потом неделю не ходил в школу, а лежал дома с холодными примочками и градусником под мышкой.

Ударили свинчаткой и убежали.

Известное дело – «Бей первым, Фрэдди!». Кирилл быстро выучил это правило назубок – не столько в переносном, сколько в буквальном значении, – но опять-таки следовать ему не захотел. Ибо существовал в нем, в Кирилле, некий внутренний барьер, некий предохранитель, что ли, который мешал ему нанести упреждающий удар. И не страхом воздвигался этот барьер, точнее, не только страхом, а чем-то еще, и это что-то еще было значительно более мощным и парализующим, чем простой физиологический страх. «Ну как можно ударить человека, который пока еще не причинил мне зла. Вот если он меня ударит – тогда другое дело. Тогда и я ударю. Разозлюсь и ударю». И так всегда. И ведь прекрасно знал, что когда ударят, то уже поздно будет. И сам неплохо мог бы ударить, так как парень был не слабый, с хорошей реакцией, развитой мускулатурой.

Бог с ними, с побоями! Унижение – вот что было самым мучительным, что никак не хотело исчезать вместе с синяками и ссадинами, занозой торчало в памяти, и даже когда становилось неощутимым, все равно сидело где-то глубоко внутри, с каждым годом уходя все глубже, незаметно разлагаясь и отравляя кровь. Как знать, может быть, именно в этом возрасте, когда Кирилл уже ощутил себя как самостоятельная личность, но еще не понял, в чем эта личность его выражается и чем она отличается от других личностей, его окружающих, эти-то занозы и были самыми болезненными, самыми опасными. Это раннее его мучительнейшее ощущение собственного бессилия, собственной трусости и мерзости. Именно мерзости, потому что мразью был унижен и сам перед ней унижался, унижался незаслуженно, подло по отношению к себе и к тем, кто его унижал, трусливым и хилым, как всякая шпана. Унижался не только тогда, когда просил, чтобы не били, отдавал деньги, но и потом, и главным образом потом, когда оставался наедине с самим собой, вспоминал о том, как просил, отдавал и как даже унижения своего не чувствовал. Неделями потом не мог себе простить этого и тем самым продолжал унижаться.

И не только в тринадцать лет, но и многим позже, во все свои школьные годы и долго еще после школы, потому что уже привык унижаться. Унижался, когда боялся пойти с девушкой на вечерний сеанс в кино («Не буди спящую собаку, Фрэдди!»); когда, заметив вдалеке группу сопляков с характерным вызывающим видом и характерной расхлябанностью в походке, спешил перейти на другую сторону улицы или свернуть в переулок («Сверни первым, Фрэдди!»); когда двое или трое пьяных парней «знакомились» в метро или трамвае с одинокой девушкой, а он, Кирилл, делал вид, что не замечает ни этого «знакомства», ни ужаса той, с кем «знакомились» («Не суй свой нос в чужие дела, Фрэдди!»).

Унижался даже тогда, когда придумал себе этот свой «барьер», «предохранитель», всю эту теорию, объяснявшую, почему он, Кирилл, не может первым ударить, не может спасти себя и других от унижения – «Всегда умей оправдать себя, Фрэдди!»…

«Не надо об этом! Какого черта? Сейчас особенно не надо!» – подумал Кирилл.

Раздражение и озлобленность вдруг исчезли, и снова стало тоскливо, снова нахлынуло непонятно откуда, сдавило, защемило.

Кирилл заставил себя сходить в буфет, позавтракал там, хотя не был голоден, а вернувшись из буфета, заставил себя раздеться, лечь в постель и попытался заснуть. Может быть, в конце концов и заснуть себя заставил бы, но позвонил режиссер-постановщик.

– Кирилл? Это Гольдман. Ну, как доехали? Как самочувствие после дороги? – начал с вопросов Влад, но, не дожидаясь на них ответа, продолжал кричать в трубку: – Видите, какая петрушка получается. Мы тут целый пехотный полк арендовали, специально для вашей сцены с Ириной. Кавалерию во сто сабель из Москвы вызвали. У Бондарчука украли. Ха-ха-ха! А она, эта ваша Ирина, то бишь Татьяна, вон какие фортели выкидывает! Болеть, видите ли, вздумала. Нашла время! А что я, спрашивается, с полком делать буду, с кавалерией?! Ну ничего, мы ее тут припугнули. Я велел передать ей, что, если она сорвет мне съемку, я разорву с ней договор и начну снимать другую актрису. К обеду будет как миленькая. Вот так. И хоть была бы у нее серьезная болезнь, а то грипп паршивый. Что значит грипп для актрисы! Все равно что для мужика… Как в том анекдоте. Слышали? Ха-ха-ха. Приходит один к врачу…

– Послушайте, Владислав Абрамович, – перебил его Кирилл. – Вы глубоко заблуждаетесь, если полагаете, что я стану произносить этот идиотский текст, который у вас в сценарии.

– Какой еще текст? – насторожилась трубка и тотчас с досадой: – Ах, Кирилл, опять вы за свое! Ну, ради бога, что вам не нравится в сценарии?

– Мне все в нем не нравится.

– Нет, так нельзя, ей-богу! Давайте говорить конкретно.

– Давайте. – Кирилл достал из портфеля режиссерскую разработку и стал читать: – Ну вот, например: «Ирина, радость моя, я вас ужасно люблю, я вас обожаю. Но еще сильнее, чем я люблю вас, я ненавижу красных…» И так далее. Да разве можно…

– Это не та сцена! – торжествующе объявил Влад.

– Что значит не та?

– Мы сегодня снимаем совершенно другую сцену! А ту, которую вы начали читать, будем снимать, дай бог, через месяц. Вот так!

– Ну ладно, – поморщился Кирилл. – Пусть – не та, пусть – через месяц. Хотя что, по-вашему, она за этот месяц лучше станет?.. Хорошо, давайте ту, которую сегодня снимаем… Пожалуйста: «Ваш отец погиб, потому что лгал себе, лгал друзьям, лгал народу…» Как можно сказать такое дочери погибшего офицера, которая только что от вас узнала о смерти отца и которую вы нежно любите, обожаете же?! И если вы действительно собрались ей это сказать, то зачем тогда выводить ее на площадь, перед строем солдат?.. Это же бред какой-то!

– Да в том-то и дело, Кирилл, что обязательно на площадь и обязательно перед строем солдат! В этом вся моя находка, изюминка, так сказать, всей сцены! Отчужденность, полная потерянность этих двух людей. Понимаете…

Про «находку» и «изюминку» Кирилл уже не раз слышал и не собирался выслушивать заново.

– Ну и играйте сами свою находку, – оборвал он Влада.

Влад умолк; Кирилл слышал, как он шумно глотнул.

– Послушайте, Кирилл, не кажется ли вам… – начал было Влад неожиданно хриплым, простуженным голосом, но вдруг закашлялся, а кончив кашлять, произнес уже совсем иным тоном, успокаивающе и примирительно: – В конце концов, за неточную драматургию не нас с вами будут ругать, а сценариста. Вот так. – И уже совсем примирительно: – Кстати, Кирилл Алексаныч, сегодня утром читал ваше интервью в «Советском экране». Должен заметить, что вы весьма смело там высказываетесь. Особенно о театре. Но совершенно с вами согласен! Ха-ха-ха! В общем, примите мои поздравления… А что касается сегодняшней сцены, то я ее еще разок посмотрю, почищу немного в плане стиля. Уверен, что вы прекрасно ее сыграете. А пока отдыхайте. Не стану вам мешать.

Влад торопливо повесил трубку.

«Вот мерзавец! – подумал Кирилл. – И интервью уже прочел. И про театр, паразит, заметил. Черт меня дернул высказываться о моем отношении к театру!»

Интервью с Кириллом Нестеровым было опубликовано в последнем номере журнала «Советский экран» на двух полосах с тремя большими фотографиями. В этом интервью на вопрос журналистки о том, не хотел бы он работать в театре, Кирилл ответил, что нет, не хотел; что театр его вообще не привлекает; что ему скучно работать в одном и том же коллективе, под руководством одного и того же режиссера и что в этом смысле кино предлагает актеру куда больше возможностей. Причем куда резче и грубее высказывался, чем потом напечатали. Так что, видимо, самому неудобно стало. Ну и не выдержал под конец и чуть ли не оправдываться начал за свои слова, что это, дескать, только субъективные его ощущения и что, если бы у него все сложилось в театре удачнее, он бы иначе к нему относился.

«Дурак! – подумал Кирилл. – Как там у Булгакова: ”Ты хорошо начал, солдат, и плохо кончил. Повесить!”»


О своей деятельности «на театре» Кирилл не любил вспоминать. Проработал он в театре чуть более года после окончания училища. Ни одной мало-мальской роли ему там сыграть не дали, об «интеллектуальности» его ни разу не вспомнили и даже выходы со словами позволяли крайне редко и с неохотой, зато в массовку ставили чуть ли не каждый спектакль.

Мало того что не давали играть в театре, но и с кино ему отношения испортили!

На последних курсах училища Кирилла неожиданно стали снимать. Предложили ему сперва небольшую роль, потом, когда он снялся в ней и обратил на себя внимание, предложили роль покрупнее, а когда Кирилл из училища был взят в академический театр, трижды предлагали ему главные роли. И трижды его не отпустили из театра.

Один раз театр в самый неподходящий для Кирилла момент отбыл на гастроли. Другой раз съемки должны были состояться на Урале и состоялись там, но, увы, без участия Кирилла, который в это время с легкой руки театральной администрации и в назидание всем «молодым кинолюбителям» особенно активно участвовал в массовках. А в третий раз, как говорил Олегин, просто «у-зяли и не у-ыпустили», то есть директор театра позвонил на студию и заявил, что Нестеров не сможет: дескать, молодой кадр, должен входить в рабочую атмосферу и нечего ему с самого начала «отвлекаться на посторонние дела». И те, на студии, быстренько от него отказались – не Смоктуновский же! – и подыскали на роль другого артиста.

А дальше с Кириллом произошло то, чего боятся даже маститые актеры: Кирилл попал в «черный список». В киношных кругах распространился слух, что Нестеров может подвести, и с ним перестали связываться. Действительно, с какой стати: пригласишь его на роль, утвердишь, соберешься снимать, а он в последний момент возьмет и подведет тебя. Ну да, не он сам, да, из театра его не отпустят. Но тебе-то от этого не легче! Придется бороться за него: то есть звонить в театр, упрашивать, уговаривать, угрожать, умолять, обращаться в инстанции, просить, чтобы оттуда нажали на театральное руководство. Какого черта! Да и кто он, в конце концов, такой, чтобы тратить на него съемочные дни и собственные нервы!

Естественно, не тратили и приглашать перестали.

К черту о театре! Что там вспоминать! «Одного и того же режиссера» Кирилл почти не видел; во всяком случае, тот наверняка не подозревал о наличии в труппе Кирилла Нестерова. Что же до всего прочего «одного и того же коллектива», то он и вправду был одним и тем же: одни и те же играли во всех спектаклях и одни и те же почти нигде не играли; одни и те же ни в грош его не ставили, помыкали им, насмехались над ним и одни и те же утешали его, вербовали в собратья по несчастью и в собутыльники по совместительству.

«Не горюй, Кирилл, – говорили ему. – Подумаешь, не дают тебе серьезной работы. А кому ее дают-то? Вон мы уже почти шесть лет здесь торчим на одной массовке. А ты без году неделя как пришел в театр. У тебя, как говорится, вся жизнь впереди».

Да, конечно же, вся жизнь впереди! Еще успеешь получить настоящую роль; если будешь себя хорошо вести, лет через пятнадцать – двадцать обязательно ее получишь! Но что тебе тогда смогут предложить? Старика Сорина в «Чайке»? Прекрасная роль и текст прекрасный, словно специально для Кирилла написанный. В молодости когда-то хотел сделаться литератором и не сделался. Хотел красиво говорить, а говорил отвратительно. Хотел жениться – и развелся. И даже от действительного статского советника добровольно отказался, в тот самый день, когда связался со всем этим театром… Сорина – в лучшем случае, а то и Фирса в «Вишневом саду»: «Уехали! Забыли старика!» Точнее и не придумаешь! Зато как эффектно звучит: «Успех к Кириллу Нестерову пришел не сразу. Но Кирилл не терял надежды, неустанно работал над собой, совершенствовал свое актерское мастерство и в возрасте шестидесяти пяти лет дебютировал на сцене прославленного московского театра, виртуозно создав сложнейший образ чеховского Фирса».

Как знать, может быть, и правда всю жизнь к Фирсу этому готовился и не ушел бы из театра. По крайней мере, с каждым годом все труднее было бы из него уйти, ибо чем меньше тебе дает театр, тем крепче ты к нему привязываешься, тем настойчивее убеждаешь себя в том, что нельзя актеру без театра.

Но Кириллу помог случай. Одна добрая душа, небезучастная к судьбе Кирилла и его мытарствам на театре, вдобавок когда-то сама на этом же именно театре намыкавшаяся и сильно недолюбливавшая весь его дружный коллектив, замолвила за Кирилла словечко на студии, в результате чего ему хоть и нехотя, но предложили штатное место. Но директор театра решил иначе: сначала отработай положенное по распределению, а потом катись на все четыре стороны. Именно на все четыре стороны, потому как кто же будет целый год держать для тебя ставку, тем более с трудом выбитую и нехотя данную!

И опять помог случай. В тот же день, точнее, чуть ли не через минуту после того, как Кирилл покинул кабинет директора и отправился дорабатывать положенное ему по распределению, навстречу ему в коридоре попался завтруппой…

Странный был человек. Имел, например, обыкновение, встречаясь с Кириллом в коридоре, останавливаться и удивленно восклицать, так, чтобы все слышали: «Нестеров? Вы еще у нас работаете? А я полагал, что вас уже давно выгнали за бездарность». Это он так шутил. И каждый раз хлопал Кирилла по плечу и сообщал ему, что он шутит.

В этот раз он, однако, не удивился встрече, а, подойдя к Кириллу, дружески его обнадежил: «Кирилл, не переживайте так! Бездари, как вы, тоже нужны театру. Иначе кто же будет формировать массовку».

И тут стряслось непредвиденное. То ли разум у Кирилла помутился, и забурлило и заклокотало в нем глубинное, подсознательное; то ли хваленый Кириллов барьер дал-таки наконец трещину, и сквозь нее хлынули наружу все с детства накопленные там мучения и унижения; то ли еще что-то – но только Кирилл вдруг подскочил к завтруппой, схватил его левой рукой за грудки, а правой принялся хлестать по физиономии на глазах тех, кто случился в ту пору в коридоре. Раз десять успел хлестануть, пока его не оттащили от жертвы.

Через пять минут о происшествии знал уже весь театр, а через полчаса у Кирилла состоялась повторная беседа с директором, который в присутствии завтруппой объявил Кириллу, что завтра же увольняет его из театра, «дело» его передает в следственные органы и что приложит все усилия к тому, чтобы Кирилл больше нигде не смог устроиться, не только на «Мосфильме», но и в самой последней захолустной дыре.

Директор славился своими могучими связями и редкостной безжалостностью. Он бы наверняка выполнил все свои обещания, но ему помешал завтруппой. Он вдруг заявил директору, что «молодой человек» ни в чем не виноват, что в «имевшем место инциденте» виноват лишь он сам, завтруппой, ибо сам «нагло спровоцировал молодого человека», что «никакие уголовно-процессуальные инициативы директора в отношении молодого человека он как пострадавший не поддержит», а, наоборот, будет «категорически все отрицать»; короче, потребовал от директора, чтобы тот замял дело, а если его трудно будет замять, чтобы применил административные меры к нему, завтруппой, как к «причине недоразумения». В результате получил-таки искомый выговор («за серьезные упущения в деле воспитания молодых кадров»), а Кириллу с удивительной поспешностью подписали заявление об уходе из театра и дали весьма приличную характеристику.

Когда вместе выходили из директорского кабинета, завтруппой дружески похлопал Кирилла по плечу и доверительно сообщил:

– А вы, оказывается, решительный молодой человек и умеете за себя постоять. Честное слово, не ожидал от вас! И поверьте, я вовсе не считал вас бездарным. Просто чувство юмора у меня с детства хромало.

…Странный был человек… Через год умер от цирроза печени…

К черту о театре! Нечего там вспоминать! Ни одной мало-мальски интересной работы!

Неожиданно Кирилл почувствовал облегчение. Вдруг стало легко и беспечно на сердце и блаженно пусто в голове.

Кирилл оделся и вышел на улицу.

Елизово было самым неподходящим местом для прогулки: пыльный, почти полностью лишенный зелени городишко, один из тех захолустных русских городишек, которые, казалось, ничуть не изменились за прошедшие сто лет. Когда на его улицах встречались друг с другом две машины, то обе вынуждены были тормозить, так как столбы жирной, клубящейся пыли, выраставшие у них из-под колес, упирались в ветровое стекло встречной машины и надолго лишали видимости шофера. В Елизово даже реки не было, а единственной его достопримечательностью служила широкая, вымощенная булыжником площадь с симпатичной церквушкой XVII века, от которой расходились две кое-как заасфальтированные улочки, именуемые здесь «проспектами», едва ли не единственные улицы с искусственным покрытием в этом пропитанном и придушенном пылью городишке.

Прижимаясь к домам, когда мимо него проезжали машины, Кирилл уже добрался почти до площади, когда вдруг подумал: «Я, видимо, ревновал ее к Светке, этой ее ненаглядной и гениальной Светочке. Отсюда все и началось».

Подумал вроде бы ни с того ни с сего, без всякой логической связи, даже без ассоциации без всякой, но тут же спохватился: «Не надо об этом! Ну зачем сейчас об этом? Не надо, ей-богу!» Но уже было поздно.

Да одного Светочкиного дня рождения было достаточно, чтобы отбить у Кирилла охоту бывать у них и видеться с ними!..

Светочка к себе на дни рождения никого не приглашала, всецело полагаясь в этом вопросе на своего мужа. За неделю до празднества Светочкин муж вдумчиво составлял список и с карандашом в руках обзванивал предполагаемых гостей – людей, большей частью чужих для именинницы, но для него представлявших «живой интерес» и «социальную ценность».

Кириллу он никогда не звонил и никогда его не приглашал.

До сих пор Кирилл не мог понять, что общего могло быть между его сестрой, Светочкой, худенькой, бледненькой девушкой, часто задумчивой, вечно рассеянной той особой поэтической рассеянностью, которая, как принято считать, должна отличать гениальных людей от простых смертных, и ее мужем, на редкость энергичным, деловым и пробивным субъектом, в модных очках с широкими стеклами, за которыми беспрерывно суетились и бегали в разные стороны маленькие бесцветные глазки школьного пакостника; при всем при том – невысокого роста, коренастым, уже в летах, уже с животиком.

Профессии он был самой неопределенной. По образованию он был философом, но, кажется, меньше всего занимался философией. То он был политологом и писал статьи в один из толстых научных журналов, который никто, кроме узких специалистов, не читает. То вдруг переквалифицировался в переводчика-синхрониста, «халтурил» (его лексика) на естественно-научных конференциях и конгрессах, переводя доклады, одни названия которых производили на Кирилла устрашающее впечатление.

Как ему это удавалось, для Кирилла всегда оставалось загадкой, так как английский язык, с которым он «синхронил», был у него весьма сомнительным, изъяснялся он на нем с ужасающим произношением и не менее ужасающими грамматическими ошибками, но не только не стеснялся по-английски заговаривать с Кириллом, но даже умудрился побывать в качестве переводчика однажды в Америке и дважды во Франции. Потом стал этнографом. Опубликовал в одном из очень популярных журналов ряд статеек, по его собственному определению «историко-этнографических очерков», которые, кстати сказать, из всех возможных журналистских жанров меньше всего походили на очерки. В них он три раза в год делился с читателем своими впечатлениями об «экзотических народах», которых не только никогда в глаза не видывал, но же подчас не был твердо уверен в том, существуют ли они до сих пор или уже исчезли с лица земли, ибо литература, на которую он опирался в своих изысканиях, оказывалась иногда пятидесятилетней давности.

Еще он был писателем, так как время от времени писал рассказы и повести, которые, однако, никто не брался публиковать («потому что они о вечном, а не о сиюминутном и конъюнктурном, за чем гоняются наши редакции и издательства»). Еще он был… Да проще сказать, кем он не был.

Дилетантизма своего ничуть не стыдился, а, наоборот, гордился им. «Моя профессия – дилетант», – любил повторять он и всегда с жаром принимался доказывать социальную необходимость и дефицитность им же изобретенной профессии. Была у него такая теория, согласно которой профессиональный дилетант оказывался таким же незаменимым для современной цивилизации явлением, как мутант для эволюционного развития от низшего к высшему.

В довершение всего Светочкин муж был нагл, бахвален и в обращении с Кириллом демонстративно снисходителен и даже брезглив… Кирилл тогда находился в особо бедственном положении: только что ушел из театра, мыкался по студии в поисках работы.

Короче – мерзкий тип! Для Кирилла, но не для Светочки, которая любила мужа самым нежным и преданным образом, заискивала перед ним и гордилась его «талантами». Доходило до того, что когда ее муж, накануне бурно и далеко за полночь отпраздновавший с друзьями очередной свой историко-этнографический очерк, на следующий день почивал до часу дня, Светочка, не решаясь нарушить его покой, отказывалась от своих ежедневных трехчасовых утренних занятий дома и ехала в консерваторию, где одиноко бродила по коридорам в поисках незанятого инструмента.

Ну да черт с ним, со Светочкиным мужем!..

Кстати, не только Кирилла он не приглашал на Светочкины дни рождения. Были и другие люди, которые также всегда являлись без приглашения, но которых всегда ожидали, и даже в голову не приходило, что они могут не явиться. И не только на все Светочкины дни рождения, но и на все ее премьеры, где мама всегда доставала им самые лучшие билеты, на все банкеты после премьер, где их усаживали на самые почетные места за столом. «Да подожди, Кирилл! – сердилась Анна Константиновна, когда перед Светочкиной премьерой они стояли у входа в Большой зал консерватории или в зал Чайковского и сын просил у матери один билетик из толстой пачки, которую она держала в руке. – Мне сегодня дали очень мало билетов. А еще должна прийти Альвика Михайловна с мужем и сыном, Тина Николаевна, Вера Вячеславовна… Вот рассажу их, тогда и о тебе подумаем. В крайнем случае постоишь где-нибудь наверху».

«Старая гвардия», как называла их мама, или «вся королевская шушера», как называл их Кирилл. Большей частью этот контингент формировался из маминых сослуживиц, наиболее яростных поклонниц Светочкиного таланта, которые посещали все ее московские концерты, следили за всеми подробностями Светочкиной творческой и, разумеется, личной жизни и уж восторгались, славословили и превозносили чисто по-гвардейски.

Одна из этих гвардейских дам даже завела дневник, в котором методически регистрировала все Светочкины выступления, все газетные и журнальные статьи и заметки, о Светочке написанные; собирала все программки концертов, на глазах удивленных прохожих сдирала с уличных рекламных щитов афиши; записывала все случайно оброненные Светочкой фразы и высказывания, ею сделанные, – в общем, по всем правилам составляла «Житие Светланы Нестеровой» и всех ее ближайших родственников, в том числе и Кирилла. Это «житие» она наверняка рассчитывала впоследствии опубликовать и тем прославиться. Во всяком случае, когда мама однажды попросила подарить ей некоторые «единицы хранения» из ее коллекции, «летописец» наотрез отказалась. «Вы, дорогая Анна Константиновна, и так войдете в историю как мама гениальной пианистки. Мне же позвольте взять на себя скромную роль ее первого биографа», – отшутилась она, но еще с большим усердием принялась за «житие», из которого зачитывала пространные куски на всех Светочкиных днях рождения и послепремьерных банкетах.

К «старой гвардии» принадлежала и Татьяна Семеновна, Светочкина школьная учительница по фортепьяно, маленькая, толстенькая и кругленькая женщина, с черненькими усиками над верхней ярко накрашенной губкой; лет ей было уже за пятьдесят, но выглядела она значительно моложе своего возраста, ухоженной, симпатичной, всегда со вкусом одетой. Педагогом она была наверняка прекрасным и, безусловно, чрезвычайно много сделала для Светочки, но Кирилл ее терпеть не мог и встречи с ней страшился.

– Я так люблю Кирюшу, – имела обыкновение высказываться Татьяна Семеновна, непременно на людях и непременно в присутствии самого Кирилла. – Какой он был обаятельный мальчик! Какой способный, музыкальный. Ты помнишь, Кирюша, как однажды, когда я была у вас дома, ты мне спел от начала до конца всю «Пиковую даму». А в сцене самоубийства Германа ты вдруг упал на пол, и так естественно и со всего роста грохнулся, что я даже испугалась за тебя… Ты уже тогда был талантливым артистом. И я всегда предсказывала тебе блестящее будущее. Кирю-ю-юша! – умиленно произносила Татьяна Семеновна в конце своей тирады и впивалась в Кирилла влюбленным взором.

А объект ее умиления в этот момент готов был провалиться сквозь землю. На Светочкиных днях рождения Кирилл старался вести себя как можно незаметнее, садился где-нибудь сбоку, где потемнее и чтобы как можно дальше от Светочки. Но и здесь его отыскивала Татьяна Семеновна и начинала хорошо поставленным, певуче-протяжным голосом: «Кирю-ю-юша!» И взгляды всех собравшихся за столом тут же обращались к Кириллу, утыкались в него, вежливо-снисходительные, понимающе-удивленные, а то и откровенно-презрительные, будто говорили: «Мало того что этот великовозрастный бездарь, корчащий из себя актера, имеет право считаться Светочкиным братом, так он еще, оказывается, в детстве знал наизусть всю „Пиковую даму“. Вы подумайте какой наглец!»

Но Татьяна Семеновна на этом не успокаивалась.

– Кирюша! – все более умилялась и вдохновлялась она. – Когда же ты нас порадуешь своими успехами? Я все жду, что ты позвонишь мне и пригласишь к себе в театр или в Дом кино на премьеру. Ведь я до сих пор не видела тебя ни в одной роли!

«Ну зачем же так, чертова кукла! – думал Кирилл. – Если ты действительно интересуешься моими успехами, а не издеваешься надо мной, то дождись, пока все выйдут из-за стола, подойди ко мне и спроси тихонько, чтобы никто не слышал: „Ну, как твои дела, Кирилл? Как в театре? Над чем работаешь в кино?“ А я тебе так же тихо отвечу, что, честно говоря, хреновы мои дела, что из театра меня, считай, выгнали, а в кино я сейчас работаю над образом продавца яиц, к которому подходит главный герой и спрашивает: „Свежие?“ – а я ему равнодушно отвечаю: „Польские“… Ну чего тебе еще от меня надо?!»

Как-то раз в разгар очередного послепремьерного застолья в квартиру Анны Константиновны ворвались два фоторепортера и бесцеремонно объявили о своем намерении запечатлеть Светочку, так сказать, в кругу родных и близких. Что тут началось! Светочкин муж, который до этого сидел рядом с женой одного из «социально ценных», вдруг переместился на противоположный край стола, к Светочке. Возле нее тут же очутилась и «летописец», которая принялась накладывать в Светочкину тарелку салат, неизвестно откуда и из чего образовавшийся, так как застолье уже успело перекочевать в свою завершающую, десертную фазу.

Светочка тем временем заявила, что хочет сняться с мамой. Начались поиски места для мамы, так как никому из сидевших в кадре, естественно, и в голову не пришло уступить Анне Константиновне свое место. В конце концов и Анну Константиновну упихали рядом со Светочкой, фоторепортеры приготовились снимать, но тут раздался властный голос Татьяны Семеновны:

– Товарищи фотографы! Я считаю, что вам надо обязательно снять рядом со Светочкой ее брата. Кирюша! Покажись прессе!

Бедный Кирилл был настолько потрясен этой вопиющей бестактностью и настолько застигнут ею врасплох, что вскочил со стула, намереваясь тотчас же выбраться из-за стола и скрыться в коридоре, в ванной, в туалете – все равно где, лишь бы подальше от всей этой смехотворной толчеи! Но его импульсивное движение было расценено самым неправильным, самым оскорбительным для Кирилла образом.

– Еще и брата?! Да куда же мы его денем! – испуганно воскликнул один из репортеров, глядя на Кирилла. – У нас и так в кадре вавилонское столпотворение.

– Товарищ фотограф! – возмутилась Татьяна Семеновна. – Как вам не стыдно!.. Между прочим, Светочкин брат – киноактер. И я уверена, что ваша фотография только выиграет…

– Ну ладно! – махнул рукой фотограф. – Давайте тогда кого-нибудь вынем из кадра, а на его место посадим брата-киноактера.

Возник спор. Светочка, обычно кроткая и стеснительная, вдруг категорично заявила, что без брата она вообще не будет сниматься. Фотографы, испугавшись за судьбу кадра, вцепились в Кирилла и потащили его к Светочке, ее муж тем временем принялся вытеснять из кадра «летописца», та нажала локтем на соседку слева.

Противно вспоминать! И самое противное, что Кирилла тогда заставили-таки сняться вместе со Светочкой. А что ему оставалось? Вырываться из рук фоторепортеров? Демонстративно отказаться от съемки? Нагрубить Светочке, требовавшей его к себе? Еще хуже! Еще унизительнее! Глупейшее положение.

Через два месяца Светочкин муж вручил Кириллу иллюстрированный журнал на английском языке, в котором Кирилл был запечатлен рядом с мамой, Светочкой, ее мужем и «летописцем». Под фотографией стояла подпись: «Светлана Нестерова в кругу родных и близких».

– Это тебе от моей жены, – пояснил Светочкин муж. – Ну что, старик, теперь ты, подобно булгаковскому Понтию Пилату, можешь воскликнуть: «Бессмертие! Это – бессмертие!..» От всей души поздравляю тебя с твоим бессмертием!

Кирилл едва узнал себя на этой рекламно-пропагандистской фотографии. Если может быть нечто среднее между яростью и глубочайшей депрессией, то именно оно, это усредненное эмоционально-мимическое отобразилось на лице Кирилла в момент, когда был сделан снимок. Но как знать, возможно, таким было лицо Понтия Пилата, когда он ощутил свое бессмертие и осознал цену, за него заплаченную…

В любом случае язвительное упоминание о Понтии Пилате было своего рода пророчеством, так как через два года знаменитый режиссер пригласил Кирилла в свою картину «Молчание Понтия Пилата», снявшись в которой Кирилл сразу же приобрел известность.


Эти три месяца в Феодосии – точнее, в местечке под Феодосией – Кирилл прожил как во сне, ибо все, что его окружало, казалось ему прекрасным, невероятным сном. Именно сном, потому что на действительность это никак не было похоже, по крайней мере на ту киношную действительность, в которой жил и работал Кирилл.

Вместо обычной съемочной группы, этой многоступенчатой, крикливой и ленивой иерархии, Кирилл оказался в удивительно дружной семье равноправных и бескорыстных людей, которые сообща работали, сообща отдыхали, точно дышали одной грудью и одной мыслью думали; где каждый незаменимо занимался своим делом и в то же время в любую минуту за радость почитал прийти на помощь ближнему.

Здесь не было съемочной площадки с ее неразберихой, беспардонством и разобщенностью, а вместо нее были опалово-бархатистое море, пустынный пляж, старинная усадьба с одичавшим парком и тишина, раскрепощающая, одухотворяющая, в которой репетировали, снимали, жили вне съемок и репетиций, и по вечерам сказочно старинная музыка, звучавшая из окна гостиной, в которой часто собирались всей семьей во главе с режиссером-постановщиком.

Не было никакого режиссера! Был Хозяин, Отец, Магистр – кто угодно, только не режиссер. Его никто и не называл режиссером. Потому как разве позволит себе обычный режиссер, этот самодур, белоручка и скряга, за свой счет приглашать в ресторан всю съемочную группу, от сценариста до рабочего, в ознаменование удачно отснятой сцены; разве будет он организовывать для своих подчиненных экскурсии в Керчь, в Судак, в Бахчисарай, чтобы люди могли интересно отдохнуть; разве станет он, экономя секунды съемочного времени, таскать на себе электрокабель («для этого есть рабочие!») или переставлять осветительные приборы («а где, черт подери, у нас осветители?!»)? И разве станут рабочие, шоферы и осветители, эти наименее творческие и наиболее строптивые работники, для него, крикливого начальничка, ночью при свете прожекторов ползать на коленях по поляне и выщипывать траву (потому как Магистру надо, чтобы наутро в кадре не осталось ни одной зеленой травинки) или целый час не шелохнувшись стоять на солнцепеке и выжидать, когда режиссер отыщет нужную ему конфигурацию и цветовую гамму петушиных перьев в тазу с водой (Магистр знает, что ищет, а наша задача по первому сигналу начать съемку)? Да ни за что не станут и нарочно в самый ответственный момент разбредутся или разъедутся в неизвестных направлениях! А тут работали с утра до ночи, с радостью кидались выполнять любую просьбу и выполняли ее с удивительным проворством, поразительной точностью и смекалкой.

Другие члены съемочной группы тоже были мало реальны. Художник-постановщик вместе с рабочими фактурил стены наждачной бумагой, строгал, пилил, сколачивал декорации. Костюмер на память и безошибочно знала, какой костюм, какая рубашка и какой галстук были на герое в предыдущем кадре, который снимали три месяца назад и в мосфильмовском павильоне. Актеры в расхолаживающих условиях «курортной» экспедиции – и к тому же в краю дешевого вина – по вечерам пили лишь чай из самовара и, вместо того чтобы резаться в карты и флиртовать с ассистентшами и гримершами, до поздней ночи дискутировали в гостиной, читали друг другу стихи, рассказывали о своей жизни… В эпоху Эйзенштейна, Пудовкина такое еще можно себе представить, но… Нет, сон, да и только! И ощущение неправдоподобного счастья, с которым Кирилл просыпался и с которым засыпал.

Несмотря на то что долгое время ничего не получалось; что чувствовал себя беспомощным и смешным, стыдился своей непрофессиональности и бездарности, казавшихся несомненными и вопиющими на фоне ослепительного мастерства партнеров Кирилла, прекрасных актеров и тончайших профессионалов; что, придя в отчаяние, умолял Магистра: «Подскажите, объясните, покажите, как играть!» – а тот лишь пожимал плечами и виновато улыбался: «Не знаю, Кирилл, ей-богу, не знаю». Даже тогда, когда, сломленный неудачами, однажды собрался с духом и заявил Магистру: «Пока не поздно, откажитесь от меня и найдите другого актера. Вы же видите, что у меня ничего не выходит. Не смогу я сыграть Никитина. Мало того что это труднейший характер, так он еще и немой, в каждом кадре и ни единой реплики! Неужели вы сами не понимаете, что такую роль может сыграть только талантливый и опытный профессионал?!»

Но Магистр отказа не принял, обнял Кирилла и сказал, усмехнувшись: «Вижу, что не получается, Кирилл. Но должно получиться, слышишь? Потому что иначе фильма не будет. Нет у меня другого Никитина, и никакой самый опытный верняк-профессионал тебя не заменит. Понял?»

Ну не сон ли?

Все он, разумеется, прекрасно знал, Магистр, и личность Никитина была ему понятна и известна до мельчайших деталей, и наверняка мог показать, как надо играть, но, в отличие от большинства режиссеров, не желал навязывать Кириллу «готового» Никитина, понимая, что тот Никитин, который ему нужен, должен сам родиться в актере, а любая искусственная стимуляция обернется пародией, слепым подражанием, неправдой. Но помогал этим родам, не жалея ни сил, ни рабочего графика. Запирался по вечерам с Кириллом у себя в комнате, или уходил с ним на берег моря, или, отменив съемки, уезжал на многие километры от съемочной площадки в степь, в горы, часами разбирал с Кириллом его роль, просил рассказывать ему о Никитине от его лица… «Всю свою жизнь расскажи! С самого раннего детства. Как выглядел дом, в котором ты родился? Куда выходили окна твоей комнаты? Когда ты впервые понял, что отличаешься от других людей немотой, и как ты это понял?.. Выговорись до конца, до самой болезненной своей сердцевины, потому что в кадре я тебе ни слова не дам сказать, а ты должен будешь сыграть все, что пережил и выстрадал: от детских рыданий в подушку и до запаха подъезда, в котором жила твоя первая любимая девушка».

Репетировал с Кириллом по пять, по десять раз каждый кадр, всякий раз успокаивая, обнадеживая; причем, чем хуже играл Кирилл, тем мягче успокаивал и тем убежденнее обнадеживал. Не жалел пленки на Кирилла: по многу дублей разрешал ему, тогда как от других актеров требовал «попадать в точку» с первой же попытки.

Все делал для того, чтобы Кириллу было как можно удобнее перед камерой. Однажды, проснувшись рано утром и выйдя прогуляться в парк, Кирилл увидел Магистра в беседке, в которой днем должны были снимать сцену с Кириллом. Магистр вел себя довольно странно: задумчиво расхаживал по беседке, садился на скамейку, долго искал удобную позу, потом вскакивал, выбегал на крыльцо… Лишь спустя некоторое время Кирилл понял, что Магистр «проходил» для себя роль Кирилла, а потом просил сопровождавших его рабочих приделать к скамье подлокотник, надставить спинку, закрепить половицу, расширить крыльцо.

Ну разве не счастье? Для него, Кирилла, на которого в лучшем случае ворчали да покрикивали, а в худшем – вовсе не обращали внимания, дескать, сам разберется и сделает – не зря же его учили.

А его партнеры! С ними и играть не надо было: лишь взглянув на то, как они «страдают», слезы не только не приходилось выдавливать из себя, а сдержать их было невозможно; и ярость приходила сама собой, если они «издевались» над Кириллом; и так порой обжигало любовью или врезалось обидой, что забывал о том, что перед камерой, что Нестеров он, а не Никитин и что способен выразить чувства словами, а не мычаньем беспомощным и взглядом кричащим, в которые вкладывал всю свою жаждущую любви и прощения душу!.. Мало того, они помогали Кириллу различными техническими приемами, учили его хитрым актерским уловкам, с помощью которых можно облегчить самую трудную оценку факта, выстроить самую нескладную мизансцену. Да один день работы с такими мастерами стоил года обучения в училище!

А сценарист, который иногда подходил к Кириллу и виновато: «Кирилл, вам трудно, я вижу… Нет, тут явно моя неточность. Скажите, а как бы вы поступили на месте Никитина? Я вижу, что мой сценарный Никитин мешает вашему живому».

Да полно, возможно ли такое?!

И уж совсем невероятным и неправдоподобным показался Кириллу тот день, когда снимали сложнейшую, кульминационную для всего фильма сцену, на которую Магистр заранее обещал Кириллу любое число дублей, и когда после первого же дубля Магистр вдруг тяжело вздохнул, развел руками и произнес упавшим голосом: «Повторять не будем. Лучше сыграть просто невозможно». Кирилл и счастья тогда не испытал, а когда другие актеры подходили поздравлять его с успехом, испуганно озирался.

То, что опасения его не подтвердились и что уже давно родился на свет Никитин, а вместе с ним способный и профессиональный актер Кирилл Нестеров, Кирилл осознал уже в самом конце съемок, когда однажды Магистр с несвойственным ему раздражением вдруг крикнул из-за камеры: «Послушайте, Нестеров! Я понимаю, что это непростая сцена. Но такой техничный артист, как вы, может и должен сыграть ее с первого дубля». Так какого же лешего вы заставляете меня расходовать пленку!»

…Какая жена?! И слава богу, что Ленка не поехала с ним на съемки! Она бы ему только мешала. Потому что, кроме Никитина, его собственного, в немоте, страданиях и невыраженности рожденного Никитина, никто ему не был нужен, и не замечал он больше никого. Кроме Магистра, кроме своих замечательных партнеров.

Да ради этого прекрасного сна, этого невероятного счастья десять Ленок можно было принести в жертву! Кирилл бы и жизнь свою отдал не задумываясь, потому что уже тогда предчувствовал, что едва ли такое может скоро повториться, а жить по-прежнему, после того как вкусил настоящую жизнь и испытал подлинное счастье, будет еще тягостнее, еще нестерпимее.

…А его сестра, Светочка, в любой момент могла сесть за рояль, поставить перед собой ноты и играть все, что пожелает: Баха, Моцарта, Шопена. И не какие-то три месяца, а всю жизнь наслаждалась счастьем. И никто не мог отнять его у нее. Разве что в раннем детстве, когда в соответствии с инструкциями Татьяны Семеновны, считавшей, что Светочка «перезанималась», Марья Игнатьевна запирала на ключ пианино, а Светочка вымаливала у нее «еще минуточку»…

Нет, Светке он не завидовал! Это Ленка считала, что он ей завидует. Бред!

Да, конечно же Кирилл завидовал и не мог не завидовать Светочке. Но не черной была его зависть, и зла своей сестре он никогда не желал, а, наоборот, гордился ею и радовался за нее. И ходил на все ее московские премьеры. И перед каждым Светочкиным концертом волновался и нервничал, точно ему самому предстояло ответственное выступление. В перерыве между отделениями прислушивался ко всему, что говорилось в публике, краснел от удовольствия, когда хвалили сестру, и в морду готов был дать, когда ругали, и ругали несправедливо. А когда она играла, иногда едва сдерживал слезы. Презирал себя, ненавидел в себе эту свою родственную сентиментальность, но ничего не мог с ней поделать.

…Теперь и это прошло. И это вытравил из себя. И давно перестал посещать Светочкины концерты.

При чем здесь вообще зависть к сестре? Не она ведь испортила отношения Кирилла с Анной Константиновной. Не она явилась причиной их, теперь уже можно сказать, полного отчуждения, незаметно родившегося, незаметно разросшегося, незаметно парализовавшего все нервные окончания, так что когда вдруг заметили, когда начались хрипы и судороги, уже поздно было что-нибудь предпринимать, никакая хирургия уже не могла исцелить.


Кроме обычных прохожих и редких машин, на площади в Елизово никого не было. Не приехала еще съемочная группа, не появился лихтваген, не согнали на площадь солдат, переодетых в царскую форму, всю эту Владову пехоту и кавалерию. Не привезли пока пушки, обещанные Серафимой, и не поставили на то место возле церкви, куда одним росчерком своего бездарного пера предназначил их Иван Алянский.


Все это было уже тысячу раз Кириллом проанализировано – и понято. И едва ли стоило к этому снова возвращаться, тем более сейчас, когда и без того было тоскливо и пусто.

И все-таки вернулся.

Впрочем, зря Кирилл боялся своих воспоминаний. Это Ленка его напугала, вернее, то, что он понял о своем к ней отношении вчера, в тамбуре… Опасения совершенно напрасные, ибо не Кирилл, а Анна Константиновна была виновата в том, что «потеряла» сына, как она выразилась во время их последней встречи.

«Ты просто не можешь простить мне Ленинграда… Вот когда это дало себя знать. Почти через двадцать лет! Теперь я понимаю, что уже тогда потеряла тебя», – говорила Кириллу Анна Константиновна.

Ничего она не понимала. Кирилл теперь не только не винил Анну Константиновну в том, что она оставила его в Ленинграде с бабушкой, а, наоборот, благодарен ей был за это. Потому что никогда он так сильно не любил свою мать, не думал о ней с такой нежностью, так остро не нуждался в ней, как тогда, в Ленинграде.

Все произошло намного позже, когда Кирюша стал взрослым, вырос, бедняжка, из своих бархатных штанишек с лямочками и постепенно стал ослабевать тот врожденный рефлекс, на котором основывалась его любовь к матери. И тут вдруг до Кирилла дошло, что мама его как бы не настоящая, а, скорее, плюшевая…

Дойти-то дошло, но от инфантильного своего рефлекса все-таки долго еще не мог избавиться. И он продолжал толкать Кирилла к плюшевой маме, а так как сознанию давно уже этой плюшевости было недостаточно, заставлял Кирилла тормошить ее, то шлепая, то облизывая, в тщетной попытке вдохнуть в нее жизнь. И каждый раз за это получать по носу. Так уж был устроен этот жестокий эксперимент: срабатывал какой-то хитрый механизм, и обезьянку било током, вольт этак под восемьдесят, несмертельным, конечно, но достаточным для того, чтобы загнать животное в дальний угол клетки и заставить просидеть там до тех пор, пока навязчивый рефлекс не вытеснял память о болевом ощущении и снова не толкал обезьянку к тому плюшевому, безразличному, что так упорно хотелось сделать настоящей матерью.

Бывало, приходил к ней, выжидал, пока уйдет с кухни Марья Игнатьевна, и, оставшись наедине с матерью, начинал точно жить сначала, точно не было в нем ни обиды, ни ревности, ни упрека, точно после долгой разлуки встретились наконец два самых близких человека, и столько много им теперь предстояло сказать друг другу, столько много сообща понять и прочувствовать. Но именно в тот момент, когда, казалось, должно было случиться давно ожидаемое чудо и две тоскующие души могли радостно слиться, Анна Константиновна вдруг кидалась к плите перевернуть жарившиеся котлеты или, перебив сына, начинала без всякой смысловой связи рассказывать ему о новейших достижениях его гениальной сестры Светочки. И замыкалась электрическая цепь.

А потом Светочка вышла замуж, ее энергичный муж поселился в квартире Анны Константиновны, и Кирилл окончательно утратил надежду, так как не только расшевелить и одухотворить плюшевую маму, но пробраться к ней отныне стало почти невозможным. Встречались они теперь исключительно по торжественным поводам: на Светочкиных днях рождения, на банкетах после Светочкиных премьер и на самих премьерах перед банкетами, которые Кирилл посещал с самому себе непонятной регулярностью, почти всегда никому не нужный, никем не замечаемый, матерью своей в последнюю очередь.

Празднества в квартире Анны Константиновны всегда были многолюдными и хлебосольными, чему немало способствовал Светочкин муж. То есть называл гостей, а все остальное ложилось на Анну Константиновну. Она одна доставала продукты, одна готовила, она же подавала, потчевала и убирала, металась между кухней и столовой, между холодным и горячим, между своей «старой гвардией» и «социально ценными» Светочкиного мужа. Единственное, на что у нее хватало времени и сил, так это в перерывах между метаниями бросить быстрый обожающий взгляд на свою драгоценную именинницу, триумфаторшу, ради которой все делалось, ради которой на все была готова, ради которой одной жила на белом свете.

…У Кирилла тогда не было премьер. Вернее, были лишь такие, после которых не праздновать, а застрелиться хотелось. Дни рождения свои он редко отмечал, и почти всегда Анна Константиновна на них отсутствовала: жили они на противоположных концах города.

Вот ведь ситуация, которая могла бы заинтересовать этологов: модель обезьяньей мамы, которая для одного детеныша остается плюшевой, а по отношению к другому и на глазах у первого ведет себя как настоящая мать – заботится о нем, ласкает, ревнует…

Она почти ничего не знала о том, как трудно было Кириллу в училище, как складывались его отношения с Ленкой, о его прозябании в театре, о его мытарствах на студии.

…«Я на сто процентов уверена, что, если бы ты стал известным артистом, тебя стали снимать направо и налево, показывать в „Кинопанораме“, а твоя сестрица неожиданно заглохла, то Анна Константиновна тут же забыла бы о своей драгоценной Светочке и быстренько переметнулась на тебя». Ленкино высказывание. Не любила она Анну Константиновну, хотя всячески скрывала от Кирилла свою неприязнь к свекрови. Но иногда все-таки прорывалось.

Нет, не права была Ленка. Кирилл это потом понял.

То было его последнее достижение в борьбе с самим собой, последний победоносно взятый рубеж и окончательный разгром своего инфантилизма, торжество просвещенного разума над слепыми инстинктами: он наконец-то понял свою мать. Он как бы взглянул на нее со стороны, возвысился над ней и своими прежними чувствами к матери бесстрастным исследователем и с этой высоты увидел и понял ее такой, какой она была на самом деле.

Сперва он увидел ее молодой, любящей своего мужа и преданной ему до самозабвения, до унижения перед ним и ради него готовой оставить своего сына в Ленинграде. Она и Светочку оставила бы бабушке, если б возможно было ее оставить и если бы отец отказался принять ее со Светочкой. Разве была она виновата в том, что больше всех на свете любила тогда своего мужа, его, Кирилла, отца?

Затем Кирилл увидел Анну Константиновну брошенную мужем, с двумя детьми, которых надо было, не рассчитывая теперь на постороннюю помощь, кормить, одевать, любить и воспитывать. И прежде всего – кормить и одевать. Уже этого было достаточно для того, чтобы Анне Константиновне приходилось работать с утра до ночи. А когда случалась у нее свободная минутка на любовь и воспитание, она целиком отдавала ее Светочке.

«Странный ты человек, Кирилл. Ты обижаешься на меня за то, что я уделяю Светочке больше внимания, чем тебе. Но ведь это естественно. Она – маленькая девочка, а ты уже почти взрослый мужчина, к тому же – единственный мужчина в доме. Это вовсе не значит, что я люблю ее больше, чем тебя… Неужели ты не понимаешь?»

Нет, тогда не понимал, и это тоже было естественно. Но теперь понял. И не мамины объяснения, а то, что она никогда не смогла бы ему объяснить и что сама, возможно, никогда не понимала, а именно: почему она больше любила Светочку.

Потому что при той жизни, которую вынуждена была вести Анна Константиновна, на двух детей ее все равно бы не хватило, и надо было сделать выбор, вложить всю себя в какое-то одно безусловно прибыльное для нее дело, где прибылью служили защита от одиночества и ощущение своей незаменимости. Замуж во второй раз Анна Константиновна не надеялась выйти: вряд ли бы ей удалось встретить человека, которого она полюбила так же сильно, как когда-то любила отца Кирилла, а жить с менее любимым человеком она не сумела бы. Стало быть, оставались дети, из которых надо было выбрать одного. И сознательно или подсознательно, справедливо или несправедливо, но выбор был сделан, и звался он – Светочка.

Все дальнейшие события лишь закрепляли результаты этого выбора, усиливая неравенство положения Кирилла и Светочки в жизни их общей матери.

Женитьба Кирилла. Достаточно сказать, что Анна Константиновна даже на свадьбе у Кирилла не присутствовала. Светочка в то время уехала с концертами по Сибири, а мама взяла две недели за свой счет и отправилась сопровождать дочь. Она обещала специально прилететь на свадьбу, но не прилетела. То ли погода была нелетная, то ли билета не достала – какая-то причина была впоследствии выдвинута, но Кирилла она не удовлетворила. Обиделся он тогда страшно. Теперь же эта обида казалась пустой и наивной. Ведь известно же, что у большинства млекопитающих обзаведение собственным семейством неминуемо ведет к отмиранию прежних родственных связей.

Начиная с третьего курса университета Кирилл занялся переводами с английского и каждое лето работал в студенческих отрядах, в результате чего к концу пятого курса почти самостоятельно купил себе кооперативную квартиру.

А потом Светочка вышла замуж, и, вопреки прогнозам Кирилла, который в глубине души надеялся, что с замужеством сестры в его, Кирилла, взаимоотношениях с матерью должны произойти благоприятные перемены, это событие еще сильнее привязало Анну Константиновну к дочери и одновременно отдалило ее от сына. Светочка отныне была объявлена не только маленькой, беззащитной, но еще и «несчастной». «Ведь ты же знаешь характер Юры, – говорила Анна Константиновна про Светочкиного мужа. – Он – черствый и жестокий человек. Светочке с ним очень трудно живется. Она, конечно, ничем не хочет показать этого. Но ведь я ее мать и не могу не чувствовать».

Светочка действительно ничем не показывала, что ей трудно живется с мужем, так как была влюблена в него по уши и гордилась и любовалась всеми проявлениями его энергической натуры. И мама действительно не могла не чувствовать свою дочь несчастной, ибо придуманное ею несчастье Светочки отныне стало для Анны Константиновны синонимом собственной незаменимости, а значит – несчастная, значит, еще больше нужно заботиться, еще крепче привязаться и ни на минуту не выпускать из цепких объятий.

Таковы были правила игры, в которую играла Анна Константиновна. Теперь Кирилл это понял, а тогда, пока еще не понял, нередко думал с болью и злобой: «А я-то что, по-твоему, безмерно счастлив?! Или ты считаешь, что мне, в отличие от твоей несчастной Светочки, прекрасно живется в этом мире?»

Понял он и то, почему Анна Константиновна в последнее время вдруг стала проявлять интерес к своему сыну: часто звонила ему по телефону, приглашала к себе в гости и под различными предлогами – постирать, приготовить, прибрать – сама к нему напрашивалась; регулярно и без приглашения посещала все его премьеры, а на «Молчание Понтия Пилата» в Доме кино пыталась было протащить за собой «всю королевскую шушеру», но, слава богу, безуспешно.

Нет, не нарождавшаяся известность Кирилла, как пророчила Ленка, вдохнула жизнь в плюшевую маму – да и далеко было Кириллу до той известности, которой по-прежнему пользовалась его сестра, а нечто другое, точнее, целый комплекс разнородных факторов, из которых главными Кирилл определил следующие:

выход Анны Константиновны на пенсию (Свободное время, которого раньше так не хватало маме, теперь было у нее в избытке; внуков от Светочки у Анны Константиновны не имелось, а сама Светочка все чаще и все на более длительные сроки стала выезжать за границу, все реже концертируя в СССР. Почему бы теперь не вспомнить о существовании «заброшенного старшенького», когда так часто бывает некуда себя деть?);

разрыв Кирилла с Ленкой (Почему не подобрать то, на что никто не претендует?);

обострение «межимпериалистических противоречий» в семействе Анны Константиновны (Столкновения между мамой и Светочкиным мужем, случавшиеся и ранее, в последнее время стали приобретать все более открытый и принципиальный характер, и что самое существенное – Светочка, раньше метавшаяся между двумя конфликтующими сторонами, теперь все чаще принимала сторону мужа. Почему бы не застраховать себя на всякий случай альянсом с Кириллом?);

чувство вины перед сыном, родившееся-таки на склоне лет (Фактор маловероятный, но ведь и он мог иметь место и действие.)

Как бы там ни было, теперь уже не Кирилл, а Анна Константиновна стремилась установить контакт: тормошила, хотела поделиться, искала ответных откровений. Но уже было поздно. Несмотря на то что уже все понял в маме и все «оправдал».

…«Простите, уважаемая Анна Константиновна, но, видимо, так устроен этот мир, что плюшевые матери в конечном счете получают от своих детей то, что сами им когда-то дали…»

Она приехала к нему домой и прямо с порога, не раздеваясь:

– Кирилл, неужели в тебе ничего не осталось ко мне, твоей матери? Кирилл, я не могу так больше!

Раньше он бы бросился к ней на шею. Или сначала обругал ее, а потом умолял простить, клялся в том, что любит ее больше всех на свете. А теперь он любезно предложил ей раздеться и выпить с ним чаю.

…«Неужели вы, Анна Константиновна, не чувствуете, что вы мне чужая? Нет у меня больше того, без чего, как вы говорите, вы не можете. Тридцать лет до этого почему-то могли, а теперь вдруг не можете…»

Они сидели на кухне и пили чай. Вернее, пил чай лишь один Кирилл, а Анна Константиновна так и не притронулась к налитой чашке.

…«Нет, от сыновьих обязанностей я, разумеется, ни в коей мере не отказываюсь. Я буду помогать вам, если потребуется, материально, навещать вас в больнице, если вы вдруг, не дай бог, заболеете. Но большего от меня, пожалуйста, не ждите…»

Ничего этого он ей тогда не сказал. Он расспрашивал ее о Светочке, о том, как живется Анне Константиновне на пенсии, рассказывал о своих новых работах в кино и пил чай, а она смотрела на него и все понимала. Все, что он ей не сказал, и все, что мог ей сказать. Потом встала и, как бы продолжая начатое у порога и как бы отвечая самой себе, сказала, что «потеряла сына».

И лишь тут Кирилл не удержался и, неестественно рассмеявшись, объявил матери, что не потеряла она его, а бросила, потому что нельзя потерять то, от чего ты добровольно отказалась. И поспешно добавил, что никто, разумеется, в этом не виноват и что, видимо, так и должно было случиться.

А она стала твердить про Ленинград и про то, что Кирилл не может ей простить Ленинграда.

…«Да при чем здесь вообще Ленинград!..»

Потом он проводил ее до двери, подал пальто, и она ушла, а Кирилл сначала принял душ, потом отправился в маленькую комнату, удобно устроился в кресле, надел наушники и стал слушать музыку, так, как он теперь умел.

С тех пор они не виделись и не звонили друг другу.

Кирилл не заметил, как привезли пушки. Они словно из-под земли выросли в дальнем конце площади возле церкви, и около них уже крутились местные мальчишки.

Кирилл насчитал шесть пушек и отметил, что у всех у них довольно странный вид: большие колеса и непривычно маленькие по сравнению с колесами стволы.

«Наверно, так надо», – подумал Кирилл и пошел по направлению к пушкам, но, сделав несколько шагов, остановился и с неожиданной тоской и каким-то щемящим предчувствием в груди подумал: «Скоро начнется».

Он вдруг представил себе площадь, со всех сторон окруженную рядами солдат, пеших и конных, молчаливых, неподвижных, по-уставному безучастных, а за этими рядами суетливую, любопытную толпу провинциальных жителей, то оттесняемую в улицы и проулки между домами милицией, то снова вытекающую на площадь; хриплые команды в мегафон; равнодушные сонные лица осветителей; мечущуюся по площади, нахохлившуюся фигурку Влада в комиссарской черной кожанке и кожаной черной кепке и себя, Кирилла, уже подготовленного, переодетого, покорно ожидающего своей участи, когда выведут на площадь перед строем солдат, дадут команду и

Кирилл поспешно сошел с мостовой площади на тротуар возле домов, стремительным шагом, опустив голову и держась как можно ближе к домам, словно стараясь остаться незамеченным, дошел по тротуару до нужной ему улицы и, лишь свернув в нее, вздохнул свободно, расправил плечи, вскинул голову.

Вернувшись в гостиницу, Кирилл взял у дежурной ключ и направился к лестнице. Поднявшись по ней на несколько ступенек, он, однако, остановился, усмехнулся и, вернувшись назад, шагнул к лифту.

– Эй, гражданин! – раздался у него за спиной голос дежурной.

Но Кирилл не обратил внимания на оклик, вошел в лифт и, захлопнув за собой дверцу, нажал на кнопку третьего этажа.

Между вторым и третьим этажами лифт остановился. Кирилл принялся нажимать на кнопки, надеясь, что какая-нибудь из них сдвинет лифт с места, но безуспешно.

– Ну, чего там, застряли? – раздался снизу женский голос.

– Да, застрял! Не видите, что ли! – крикнул Кирилл.

Внизу засмеялись:

– Я же вас предупреждала!

– Ни черта вы меня не предупреждали!

– Нет, предупреждала, – спокойно возразили ему снизу. – А ругаться не стоит. Чего уж теперь, когда сами виноватые.

– Послушайте, вы, там! – рассвирепел Кирилл. – Если вы сейчас же не выпустите меня отсюда, я вам обещаю, что я… я вам…

Кирилл запнулся, не придумав угрозы.

– Ну и что вы мне, интересно, сделаете? – ехидно спросил женский голос. – Ишь какой! Ну и сиди там, покуда не успокоитесь.

Кирилл сжал кулаки и собирался с силой ударить ногой в дверцу лифта, но передумал и крикнул уже совсем другим тоном:

– Послушайте! Я очень спешу! Я актер! У меня через полчаса съемка!

– Вот это другое дело, – ответили снизу. – Ладно, сейчас поднимусь.

Через несколько минут на площадке второго этажа, над которой повис лифт, появилась дежурный администратор – уже немолодая, тучная круглолицая женщина. Распахнув двери кабины, Кирилл грустно взирал на нее через сетку лифтовой шахты.

– Ну чего, артист, сидишь? А я ведь тебе кричала, предупреждала тебя.

– Да-да, конечно, – покорно согласился с ней Кирилл.

– Ножками надо ходить, а не на лифтах ездить, – ехидно продолжала женщина. – Да у нас на этом лифте вообще никто не ездит. Он уже давно поломанный. И монтера к нему нет.

– А как же… как же я тогда? – спросил Кирилл, и такое глубокое уныние и такая искренняя растерянность вдруг прозвучали в его голосе, что у женщины сразу же пропала охота подшучивать над ним.

– Ничего, – обнадежила она Кирилла. – Будем тебя изымать.

С полчаса она безуспешно «изымала» Кирилла, заставляла его нажимать на кнопки, предлагая какие-то сложные, лишь ей одной известные комбинации и очередности нажатий. А когда из комбинаций этих ничего не получилось, радостно сообщила:

– Ну, значит – застрял! Я же тебе с самого начала говорила, что застрял, и никто теперь тебя, кроме Василь Васильевича, отсюда не изымет.

Василь Васильевич, как оказалось, работал на другом конце города и, когда случалось ему изымать кого-нибудь из лифта, то брал за это «синенькую». Кирилл пообещал женщине и через нее Василь Васильевичу все цвета радуги, и дежурная администратор тут же удалилась, а Кирилл закрыл дверцы кабины, чтобы не привлекать к себе внимания постояльцев гостиницы, изредка проходивших по лестнице.

«Ну вот, теперь уже никуда не денешься», – подумал Кирилл.

И все же попытался. Заставил себя вспомнить, как однажды с Димой Стрельчиком они два часа просидели в застрявшем лифте, с досады и с голоду съели все шоколадные конфеты, которые везли в подарок на день рождения одной девушке. Напрягшись до предела, он представил себе Диму, смеющегося, с отвращением отталкивающего коробку.

Кирилл живо представил себе все это, но думал о другом, и именно о том, о чем изо всех сил старался не думать.


И вспомнил зачем-то, как по ночам занимался с мамой английским. Когда он учился в восьмом классе, у него вдруг возникло намерение в совершенстве изучить английский язык.

Анна Константиновна приходила домой, как правило, еле живая от усталости, наскоро ужинала и, устроившись с Кириллом на кухне, учила его языку. Часто занятия эти начинались в одиннадцать часов и кончались около часу ночи. Потом Кирилл ложился спать, а мама еще часа полтора работала: проверяла тетради, стирала и готовила. И так почти каждый день и в течение года.

Иногда случалось, что, слушая ответы сына, Анна Константиновна засыпала. Тогда Кирилл вскакивал со стула, стучал кулаком по столу, проклинал маму, а заодно и Светочку за то, что мама любит ее больше, чем Кирилла, что она никогда не засыпает, когда занимается с дочерью музыкой, и так далее и тому подобное, после чего мама стряхивала с себя сон, а Кирилл успокаивался, и занятия возобновлялись.

(Позже Кирилл скажет себе, что он силой вырвал у Анны Константиновны ее знания английского. Позже он забудет о тех редких, правда, моментах, когда его настырность и одержимое стремление к поставленной цели иссякали и он делал маме «поблажку», «разрешал» ей не заниматься с ним; забудет о том, что Анна Константиновна этих «поблажек» не принимала и, когда Кирилл не хотел заниматься, сама заставляла его, обвиняя в непоследовательности, в слабоволии и уговаривая сделать над собой усилие, сама едва не падая от усталости.)

«Странно, – подумал Кирилл. – Я совсем забыл об этом».

Потом он вспомнил, как мама часами стояла у окна, когда Кирилл не возвращался со свиданий с Ленкой. Они тогда еще не были женаты, но встречались каждый день и, встретившись, с трудом могли расстаться. И поэтому часто не расставались вовсе.

А мама до двух часов выглядывала в окно, а потом ложилась спать, но все равно не могла заснуть, прислушивалась к каждому шороху.

На следующее утро вид у Анны Константиновны всегда был измученный и виноватый. Она никогда не упрекала Кирилла в том, что он не приходил домой ночевать. Он никогда и не узнал бы, что мать часами ждала его у окна, если бы Светочка не рассказала ему. И всякий раз после того, как Кирилл не ночевал дома, Анну Константиновну на несколько дней охватывало какое-то неистовое влечение к Светочке: она ни на шаг не отходила от дочери, ласкалась к ней, обхаживала, оглаживала, чуть ли не ноги ей мыла, так что самой Светочке становилось не по себе от всей этой чрезмерной нежности, и она испуганно косилась на Анну Константиновну.

(Позже Кирилл объяснит себе, почему, оставаясь ночевать у Ленки, он никогда не предупреждал об этом маму, даже тогда, когда уже знал, что она стоит у окна и ждет его возвращения.)

…Он ни разу не был у мамы в больнице, когда она лежала там с инфарктом. Каждый день собирался навестить ее, но всякий раз откладывал. Недосуг ему было: он с утра до ночи репетировал в училище дипломные спектакли, а заодно убеждал себя в том, что не ждет она его, а стало быть, и навещать ее незачем.

Но она ждала. И самое удивительное, что он, Кирилл, знал и чувствовал, что она ждет его, но всеми силами старался убедить себя в обратном.

А Светочка, едва ей только сообщили о том, что мама в больнице, прервала гастроли, вернулась в Москву и не отходила от маминой постели.

(«Еще бы ей не ухаживать за матерью! Если бы я получил от нее хотя бы десятую часть того, что получала Светка, я бы тоже торчал у нее целыми днями», – позже объяснит себе Кирилл и заставит себя забыть об этом эпизоде.) А вспоминать будет о том, как через месяц после выписки Анны Константиновны из больницы он, Кирилл, приехал к ней домой, взвинченный, озлобленный на то, чем в конце четвертого курса его заставляли заниматься в училище – на водевили, в которых его понуждали играть и которые были глубоко противны ему; томимый гнетущим предчувствием своих грядущих мытарств и грядущей своей неудовлетворенности.

Он тогда влетел в квартиру Анны Константиновны, в бешенстве сорвал с себя плащ, не разуваясь, едва поздоровавшись с матерью, которую не видел целых два месяца, ринулся на кухню, оставив на коридорном паркете черные ступни грязи.

– Я не понимаю, как мне жить дальше! – крикнул он Анне Константиновне. – Из меня делают клоуна! Вся эта бездарность, самодеятельность!

Анна Константиновна, которая не пошла за сыном на кухню, а, оставшись в коридоре, грустно разглядывала заляпанный грязью паркет, вдруг с досадой оборвала Кирилла:

– Да не ори ты так! Во-первых, Светочка отдыхает: она всю ночь записывала пластинку. А во-вторых, неужели трудно, когда входишь в квартиру, снять грязные ботинки и надеть тапочки? Ведь я только что мыла пол, ползала здесь на карачках…

Кирилл тогда взял тряпку, молча протер ею паркет – не столько убрав грязь, сколько размазав ее по полу, – и, бросив матери: «На! Подавись!» – ушел, хлопнув дверью.

(Потом он будет вспоминать: «Я тогда ехал к ней на другой конец Москвы, чтобы выговориться, выплеснуть то, что никому не мог доверить, даже Ленке. А она мне… Наследил я ей, видите ли!.. Нет, совсем она меня не чувствовала и не понимала!»)

Да, иногда его действительно обижали, иногда недостаточно внимательно выслушивали, не всегда умели сразу же, едва он переступал порог, в точности угадать его настроение и соответствующим образом откликнуться на него, не всегда чувствовали, что частое упоминание о Светочкиных триумфах…

Да, мама не была у него на свадьбе, но она приехала к нему на следующий день после свадьбы, оправдывалась и извинялась за опоздание. А что он ей ответил? Что заранее просит его извинить, если, когда она умрет, он также по независящим от него причинам опоздает на денек-другой на ее похороны? Он тогда довел ее до слез, вынудил уйти из дому. Далеко она, правда, не ушла, так как он кинулся за ней, вернул ее, обнимал и просил прощения.

Тогда он хоть прощения просил, а когда вырос из того, что именовал «инфантильным периодом», перестал устраивать сцены родственникам и стал «взрослым», то и прощения перестал просить, уязвлял, унижал, уничтожал одной холодной, точно рассчитанной по своему попаданию и болевому эффекту фразой и после этого ни стыда, ни раскаяния не испытывал, а, напротив, гордился собой, своей собственной неуязвимостью, своим нелицемерием.

Однажды, когда… Теперь он уже не помнил, когда и при каких обстоятельствах состоялся их разговор, но помнил, что настроение у Анны Константиновны было превосходное, вся она точно светилась изнутри радостью и любовью, выглядела молодой, одухотворенной, какой в последние годы не часто приходилось видеть ее Кириллу.

– Нелегко мне, конечно, живется, – призналась она сыну. – Но разве смею я считать себя несчастной, когда у меня есть вы, мои дети! Мне, слава богу, есть кого любить.

– Да брось ты, мама, – поморщился Кирилл. – Никого ты не любишь на самом деле. Ты даже отца не любила по-настоящему. Уж больно быстро ты о нем забыла, когда он тебя «бросил», «предал», или как ты там расценила его нежелание жить с тобой. Не верю я, чтобы можно было так быстро…

Кирилл помнил, каким спокойным тоном он высказал это Анне Константиновне, что в тот момент не испытывал ни обиды, ни злости и вовсе не мстил матери, а просто хотел открыть ей глаза на то, что, как ему казалось, она никогда не понимала. Помнил, что, произнося это, отвернулся от Анны Константиновны, а когда снова повернулся к ней – вздрогнул.

Он не ожидал, что за те полминуты, которые он не смотрел на мать, она так постареет, что, отвернувшись от женщины средних лет, полной энергии и любви к жизни, он вдруг повернется к осунувшейся старухе, с серым лицом и пустым взглядом. Он помнил, что подумал тогда: «Кажется, в точку попал. Насчет отца – в самое яблочко!»

И что с удовлетворением об этом подумал – тоже помнил.


«За что ей было меня любить? – вдруг подумал Кирилл. – Нет, не в Ленинграде, а потом, когда я вырос, а она вдруг заметила меня, почувствовала себя моей матерью и потянулась ко мне, так же, как я к ней тянулся… Ведь было же это! Иначе зачем тогда ждать меня у окна? Зачем заниматься по ночам английским?.. А я… То, что я делал, было самым ужасным. Я мстил ей за прошлое и одновременно требовал любви в настоящем. Я не желал понимать той простой истины, что чем чаще я буду ей мстить – пусть даже заслуженно – и чем чаще требовать, тем меньше у нее будет возможности… Не потому ли так самозабвенно любила она Светку, что встречала в ней то, что не могла и уже не надеялась встретить во мне?.. Я чувствовал, лишь когда меня дергали током, но не чувствовал, когда сам дергал ее, когда, едва переступив порог ее квартиры, тут же замыкал цепь. Потому что, какой бы искренней и настоящей она ни пыталась быть со мной, я уже привык считать ее плюшевой и не ждал от нее ничего другого. Поэтому было достаточно одной не вовремя перевернутой котлеты, одной неудачно вставленной реплики про Светочку. Да не будь котлеты, не будь реплики, я все равно нашел бы себе за что зацепиться, к чему придраться и за что мстить!.. Я мстить ей любил, а не ее саму… Вот оно, основное достижение моей „зрелости“, – мне стало некого любить, кроме самого себя!.. У меня даже матери не осталось».

Кирилл вдруг заметил, что думает о матери так, будто она уже умерла, но не ужаснулся своему открытию, а спокойно подумал: «Раньше, года три назад, вернувшись в Москву, прямо с вокзала поехал бы к ней. Купил громадный букет роз. Приехал бы к ней и просил прощения. И она, скорее всего, тут же бы простила меня и, может быть, сама попросила у меня прощения. Раньше так бы и сделал. А сейчас… Сейчас все равно ничего от этого не изменится. Потому что сначала нам уже не начать… Нет, можно, конечно, играть спектакль: можно регулярно звонить друг другу, справляться о здоровье, можно наносить родственные визиты, приглашать к Светочке на концерты и ко мне на кинопремьеры, при встрече целовать в щеку, ходить под ручку… Но зачем? Одиночество вдвоем? Еще хуже, еще обиднее… И все-таки три года назад я бы купил цветы, поехал к ней и просил прощения. Даже если бы заранее знал, что ничего это не изменит…

Погоди, – вдруг остановил себя Кирилл. – Ведь еще ничего не потеряно. И я еще смогу придумать себе оправдание. Новое, усовершенствованное. Я все сумею себе объяснить. И Зою Николаевну, и Ленку, и маму. Неужели я, умный и сильный мужчина, не смогу справиться с тремя слабыми женщинами, одна из которых уже умерла, второй – не так уж много осталось, а с третьей мне уже не встретиться?»

Кирилл засмеялся.

Он все еще продолжал смеяться, когда дежурный администратор привела Василь Васильевича, и тот за пятерку вытащил Кирилла на свободу.


– «МЫ БЕСПРЕСТАННО ЛЖЕМ, А ДЛЯ ПРАВДЫ У НАС НЕ ХВАТАЕТ СЛОВ», – читает Кирилл и, повернувшись к Владу, объявляет: – Я повторяю, что не стану произносить этот текст. Он бездарный, идиотский. И надо самому быть законченным кретином…

– Полностью с вами согласен, – поспешно произносит Влад и, взяв Кирилла под локоток, отводит в сторону. – Я всегда говорил Алянскому, что сцена никуда не годится. Нет, здесь нужно совсем другое решение. И я его уже придумал. Вот так! Площадь с солдатами остается. Она на месте. И пушки – очень хорошо! Ведь это же образ, так сказать. Метафора! Ха-ха-ха… Нет, я серьезно. То есть Сергей как бы движется навстречу собственной смерти. Ему некуда деться: позади него солдаты, то есть его прошлое, а впереди – пушки. Вот так! Надо будет только увеличить метраж пушек. Серию крупных планов пушек, которые потом будут вразбивку монтироваться с идущим Сергеем. Великолепно! Вы понимаете, о чем я?

– Нет, не понимаю, – говорит Кирилл. – Я не понимаю, что мы сейчас будем снимать.

– Как что? – удивляется Влад. – Да всю сцену! Только в другом варианте. Иван Иванович уже написал новый текст… Сейчас я вам все объясню. Значит, так: вы идете по площади с вашим адъютантом…

– Почему с адъютантом? А Ирина?

– При чем здесь Ирина? – с досадой выкрикивает Влад. – Ирина в старом варианте, а в новом она нам не нужна… Нет, вы идете по площади с адъютантом…

«Бедная Таня. Стоило ее, больную, поднимать с постели, угрожая разорвать с ней договор, вызывать ее сюда из-за одной сцены, чтобы потом так вот взять и выкинуть из кадра. Ну не мерзавцы ли!» – думает Кирилл. Лицо у него вдруг покрывается пятнами, взгляд мутнеет, а сам Кирилл начинает медленно наступать на Влада.

– Я буду сниматься с Татьяной, – медленно и хрипло произносит Кирилл. – Я буду сниматься в этой сцене с Таней или вообще не буду сниматься. Вы понимаете, что…

– Кирилл, но я же хочу как лучше!.. Погодите!.. Кирилл!.. Что с вами?! – испуганно шепчет Влад, отступая назад.

– Нет, вы понимаете, о чем я?! Я буду сниматься только с Таней!

– Послушайте, но ведь у нас нет для нее текста, а старый… Старый текст вы же отказались произносить!

– Да черт с ним, с текстом! – кричит Кирилл. – Вообще без текста будем снимать! Буду произносить, что в голову взбредет, а потом озвучим!.. Что вы, не знаете, как это делается?! Да я вам сам напишу этот чертов текст! Ну?!

– Послушайте, Кирилл, не кажется ли вам… – начинает Влад простуженным голосом, но Кирилл поворачивается к нему спиной и уходит. Никто его не останавливает. Однако, когда он сворачивает с площади в переулок, на его пути вырастает Серафима.

– Владислав Абрамович согласен, – певуче сообщает она. – Он говорит, что из уважения к вам, Кирилл Алексаныч, он будет снимать сегодняшнюю сцену так, как вы захотите. Он говорит: «Если Кирилл уедет, что я буду делать со всей этой кавалерией».


Кирилл идет по площади вслед за отъезжающей камерой. Он поворачивается к Тане и говорит:

– Семь, тринадцать. Вы меня поняли?

Таня старательно трясет головой и преданно заглядывает в глаза Кириллу.

«Наиграла. Черт бы ее побрал, все время наигрывает», – думает Кирилл и идет дальше, бурча себе под нос:

– Семь. Потом тринадцать. Семь. Потом опять тринадцать. Потом опять семь…

Потом он это озвучит.

1976

Оглавление

  • Часть первая Учительница
  • Часть вторая Жена
  • Часть третья Мать