Свидание вслепую (fb2)

Свидание вслепую [= Сто удач и одно невезение]   (скачать) - Татьяна Александровна Алюшина

Татьяна Алюшина
Свидание вслепую

Моей большой, прекрасной, любимой семье,

и, в частности, замечательным тетушкам

Октябрине Ильиничне и Марии Ильиничне,

посвящается.

© Алюшина Т., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Зинаида в полной мере прочувствовала точность определения «кромешная тьма»: да потому она и «кромешная», что кроме тьмы этой жуткой нет ничего – вообще ничего!! Первозданная, изначальная темень, с которой все началось – взрыв новой звезды, галактики, атомы – жизнь, которой все и закончится – наступит небытие!

И такой это, оказывается, «кромешный» ужас! Господи, как с этим предки-то дикие справлялись?! Оказаться в такой чудовищной темнотище, к которой ни глаз человеческий, ни организм в целом – ни привыкнуть, ни адаптироваться категорически не могут!

А еще, что самое поразительное…

Мистическим, сверхъестественным образом проснулись-всколыхнулись все задавленные, практически уничтоженные за ненадобностью комфортом цивилизации первобытные инстинкты и скрытые резервы организма, обострив мгновенно во сто крат, а может, и поболе, все органы чувств и ощущений!

Зинаида чувствовала этого мужчину всеми вот этими самыми пугающе обострившимися инстинктами. И, не видя, ощущала его в метре от себя, на расстоянии вытянутой руки – слышала его дыхание, стук сердца, впитывала запах, чувствовала тепло, исходившее от его кожи даже через одежду, и, как ей казалось, даже мысли его слышала…

– Вы меня боитесь? – тихо спросил он, не тревожа понапрасну громкостью темноту.

Она услышала недосказанное, подуманное им: боится ли она его желания, которое чувствовала всей кожей, боится возможности воспользоваться странной ситуацией или даже нападения…

– Нет, – в тон ему, тихо ответила Зинуля. – Не вас.

Они помолчали. Оба сквозь вязкость первозданной темени договаривали не словами, а чувствами и обострившимися рецепторами недосказанное.

Не его! Себя! Она боялась себя, своего странного, необъяснимого желания броситься к этому незнакомому мужику в объятия – к нему, в него, позабыв обо всем на свете, – желания, от которого звенела кожа на всем теле…

– Я тоже, – еще тише признался он.

Помолчал и пояснил:

– Не вас.

И что-то надо было немедленно – нет, еще быстрее, чем немедленно! – говорить, делать, словами, действиями, чем угодно, сбить, нарушить эту странную, неожиданную пугающе-оглушающую невероятную тягу друг к другу!

Они оба, сразу, почувствовали взаимное желание-интерес, и нечто больше простого желания-интереса, как только встретились взглядом, а когда официально здоровались, пожимая друг другу руки при знакомстве, их так шибануло молнией в ладони, что пришлось отдергивать руки и извиняюще улыбаться, изображая непонимание и испытывая обоюдную неловкость.

Но что бы там ни возникло между ними, удивив и слегка напугав, умело управлялось и загонялось куда подальше воспитанием и принятыми правилами поведения развитого социального общества. Подумаешь, кольнуло-шибануло! Подумаешь, от одного его взгляда голова закружилась – и что?!

Да ни-че-го!!

Вот именно! Как ему, так и ей. Два совершенно незнакомых человека, встретившихся по делу, скорее всего, первый и последний раз, и мирно благополучно расставшихся. И все правильно. Оба усиленно не придавали значения чему-то там, вроде повышенной заинтересованности, занявшись насущным деловым вопросом, из-за которого и встретились. И все.

Какие мансы?! Еще чего.

Оба прекрасно справлялись, демонстрируя хорошие манеры, умение управлять своими эмоциями… до того момента, пока не оказались в этой самой жуткой, бескомпромиссной «кромешной» тьме.

Наедине. Вдвоем. Запертыми!

Внезапно Зинуля перестала бояться – как отрезало! Себя, его, их обоюдного магнитно-непреодолимого влечения друг к другу, последствий возможных, запретов наистрожайших. Они внезапно обрели спокойное знание – в чем именно находили первобытные предки спасение от страхов первородной жуткой тьмы.

В единении!

Мужчина уловил, «считал» в ней эту перемену.

И протянул руку…


Жизнь – странная штука.

И эта ее всегда присутствующая странность пугает человечество всю его историю существования.

Непредсказуемость – самый страшный страх из всех людских страхов!

Нет, мы, конечно, заигрываем с судьбинушкой, втайне лелея надежды, что уж если и бахнет она этой своей непредсказуемостью, то уж верняк – в виде удачи, свалив на тебя счастье немереное, нежданное-негаданное!

А вот так вдруг – и ты в шоколаде.

Ну, бывает же так?! Бывает!

Ну, чтоб ни хрена не делать, всяческих трудностей, испытаний, потерь, лишений не проходить. Миновать, так сказать, стадию подхода: за тридевять земель не шастать, железных сапог не истаптывать, хлебом черствым не давиться, а – бац…

И сча-а-астье!

Скажем, богатство на голову свалилось, или там – принц на коне, и он тебя одну всю-то жизнь искал и любил – вот приехал, из навозу достал, помыл-накормил и приголубил. Или там, прынцесса к Емеле на печь – прыг! – и «люблю-не могу, и полцарства в придачу, а ты лежи-лежи, милый»!

Да, лелеем, лелеем такие мечты втихаря, а чо! Я ж вон какой хороший – заслужил!

Но подгаживает одно: что ни сказка, что ни история из жизни, что ни книжка какая захудалая, а все без бития жизненного, лишений и трудностей всяческих не обходится. И все вокруг твердят – а ты потерпи! И золото с неба не сыпется. Вот же гадость в чем…

А та-а-ак – нет. Так мы не согласные! Так мы не хотим, спасибо.

И с детским жгучим любопытством, замирая, слушаем рассказы, что у кого-то тако-о-о-ое произошло! После всяческих тревог, ужасов и испытаний, уж такое счастье небывалое на него свалилось – по сей день счастлив и благоденствует. И радуемся, как дети, потаенно, в душе, что случилось это не со мной, а с каким-то неизвестным Васей, а мне такое счастье и подавно не нать! Слава богу, что пронесло мимо! Я лучше здесь, в тишке отсижусь, зато без тревог и волнений. И посмеиваемся с гордостью отстраненного наблюдателя: «Ну, и дурак этот Вася, что вдряпался во все это! Вон ему как жизнь наподдавала! А я молодец, аккуратный, в истории не попадаю. И поговорочка дурацкая: «Не было бы счастья, да несчастье помогло» – это не про меня!»

А все-таки завидуем конечному результату приключений того самого Васи и надежду тайную сохраняем: а вдруг Боженька мне полный короб счастья-то отвалит – просто так!

Как в том старом анекдоте:

– Ты хотя бы билет купил! – возмутился Господь, уставший от бесконечных молитв и просьб старого еврея о большом выигрыше в лотерею.

А судьбинушка на все это тихо посмеивается, продолжает выкидывать свои кренделя, мало интересуясь нашими планами, желаниями и страхами.


Зиночка Ковальчук родилась в очень правильной, крепкой, полноценной семье, с правильными родителями, бабушками-дедушками, с правильными общественно-социальными устоями. И вся ее жизнь просматривалась, от рождения и до заката – прямолинейно, как Восточно-Сибирская магистраль со станциями-этапами становления: школа, институт, работа, замужество, двое детей, еще, и еще работа – есессено, все правильное до тошноты. А потом – пенсия, внуки, шесть соток, счастье тихого огородничества, почетная старость в кругу родных и близких.

Красота несказанная!

Добротно, прямолинейно, с неизменной уважухой и почтением окружающих за суперправильность общественного поведения и бытия. Такое вот полотно жизни в серо-белых тонах, без узелков и вкраплений.

Ну что поделаешь: в такое время она родилась, когда перспективы хорошей жизни раскладывались в стандартный ряд, и ее папа и мама, как всякие любящие родители, желали дочери только самого лучшего: жизнь без изломов, потерь и потрясений – счастья, одним словом.

Тогда счастье и стабильность виделись именно так: высшее образование, да по барабану – какое, главное высшее, лучше – не сильно напряженное, инженер, скажем, учитель, переводчик. Работа, само собой, как эквивалент стабильности и пятнадцати-двадцатилетней очереди на получение личной жилплощади, семья, дети. А что еще?!

Все как у всех.

– Ха! – хмыкнула судьбинушка. – Щас-с-с!!

У нее имелись свои планы на жизнь Зиночки Ковальчук и разнообразие оной жизни.

Первые семь младенческих лет Зиночка прожила, как и ожидалось от нее, очень правильной спокойной, послушной девочкой, четко зная, как хорошо себя надо вести, не имела поводов к каким-либо конфликтам, в нормальной и любящей семье. «Спокойная, уравновешенная, послушная, с большими способностями к учебе, усидчивая, добрая, неконфликтная… и так далее» – с такой характеристикой она перекочевала из садика в школу, порадовав необычайно учителей всем вышеперечисленным.

Чем не идеал?

Вот вы бы не мечтали, чтоб ваш ребенок был уравновешенным, неконфликтным, спокойным, очень умненьким, не создающим никаких трудностей и проблем? Ну, вот и они, Зиночкины родители и учителя, радовались.

Ну-ну…

Зиночка замечательно (а как же еще!) училась в первом классе, как вдруг в их семье случился переезд. История со сложным обменом-разменом жилплощади всей родни – двух бабушек-дедушек, и квартиры, в которой жила Зиночка с родителями – длилась долго, больше года.

Это не как сейчас вам: захотел – так на, пожалуйста! В любом риелторском агентстве подберут варианты, расселят в кратчайшие сроки, были бы деньги, квартиры и желание. А в те замшелые советские времена, когда всякое жилье находилось во владении одного хозяина, именуемого государство, за любыми пертурбациями с данной собственностью оно следило зорко и не очень-то поощряло. Найти подходящий вариант обмена, а главное – осуществить его было не просто делом нелегким, но приближавшимся к устойчивой невозможности. Однако законопослушная Зиночкина родня с убеждением: «Имеем право и необходимость» – долго и упорно занималась испортившим всех москвичей вопросом, старательно подбирая варианты и терпеливо обходя все инстанции.

Исходный посыл трудностей, созданных самими же обменивающимися сторонами, заключался в том, что оба родителя Зинули работали в центре, и добираться каждый день из спального района, где они проживали, на место трудовой деятельности было трудно и отнимало кучу времени, не добавляя радости к «светлым» будням.

Мама Зиночки, Светлана Николаевна, личность целеустремленная, упорная, уж если ставила перед собой какую-то задачу, то, как правило, добивалась желаемого результата, а папа и бабушки-дедушки за ней подтягивались, помогая и поддерживая. Посему, взявшись за обмен, мама своего добилась.

Но Зиночку проблемы взрослых не касались и не волновали, ее задача была – учиться, что она с успехом и делала.

А тут – переезд!

Весело! Интересно! Она ехала в грузовике и держала на коленках цветочный горшок со скрученной в моток длиннющей лианой, выполняя ответственное поручение.

И смотрела из окошка их новой квартиры, исполняя просьбу взрослых не мешаться под ногами, уткнувшись носом в стекло, как у подъезда из машины дядьки выгружают их вещи, и радовалась всему новому, и совсем чуть-чуть грустила, что пришлось расстаться со школьными друзьями.

Уже послезавтра, в понедельник, ей надо было идти совсем в другую школу. И теперь она всегда станет учиться в этой новой для нее школе, которая находится недалеко от их дома, по новому, неизвестному ей пока «месту прописки».

А мама все вздыхала вечером на кухне:

– Сорвали ребенка посреди учебного года, она только к коллективу начала привыкать!

– Ничего, Свет, – успокаивал папа, – и к этому привыкнет, адаптируется. Зато – центр, и квартира большая, как мы хотели!

Ну, не «центр-центр-центр» – Кремля из окошка не видно, но все-таки центр – рядом с Садовым кольцом, работой родителей и жильем маминых родителей, Зинулиных бабушки и дедушки.

– Да, Ген, ты прав! – веселела мама. – Сколько нервов потрачено и денег, но ведь не зря! Квартира замечательная – большая, просторная, а потолки! И родители рядом. И школа Зиночкина. Она умница, она со всеми уживется, и учиться хорошо будет, и подружек найдет. Да, Зиночка?

И Зиночка кивала, соглашаясь, обещая и учиться, и дружить, как ожидали от нее родители, а мама гладила ее умиленно по головке и целовала в макушку.

Ой, знала бы мама, что накликала на Зиночкину, а по ходу, и на их с папой головы…


В исторический понедельник, судьбоносный во всех глобальных жизненных масштабах для Зиночки, даже не подозревавшей о значимости наступающего момента, мама отвела ее в новую школу, передала с рук на руки учительнице и, напоследок поцеловав любимое чадо, ушла на работу.

Зинулю, по такому случаю одетую в форму, наглаженную с особой тщательностью, в новые колготки и туфельки, с туго заплетенными косичками в огромных бантах, новая учительница, Антонина Михайловна, поставила возле себя перед классом и представила:

– Дети, это наша новая ученица, Зиночка Ковальчук. Она переехала из другого района и теперь будет учиться с вами. Помогите ей освоиться, подружитесь с нею. А теперь давайте все с ней поздороваемся!

И продирижировала на счет «три» нестройное детское:

– Зра-а-аствуй!

– Молодцы! – похвалила неудавшееся хоровое чтение Антонина Михайловна. – Зиночка, садись за вторую парту, с Риточкой Ковалевой.

По классу ветерком пронеслось шепотливое «Ой!» и последовавшее за этим множественное хихиканье в кулачки.

– Тихо, дети! – негрозно призвала к порядку учительница.

Собственно, выбора свободных мест имелось немного – пустая парта на «галерке» в левом ряду, одно пустое место в правом, тоже «галерочном» – рядом с толстым мальчиком, и то, куда указала Зиночке учительница – вторая парта в центральном ряду, возле маленькой худенькой девочки.

Учительница почему-то сочувственно вздохнула и мягко подтолкнула Зиночку вперед ладонью в худосочную спинку к предназначенному месту. А дети смотрели на новенькую с откровенной жалостью, пока она усаживалась, доставала из портфельчика тетрадки, учебники, ручки, карандашики.

– Здравствуй! – поздоровалась ее соседка по парте. – Меня зовут Рита. Рита Ковалева.

– Здравствуй! – ответила хорошо воспитанная правильная девочка Зина. – А меня – Зина Ковальчук.

– Давай дружить! – с ходу предложила Рита Ковалева.

И улыбнулась!

И эта ее удивительная чудесная улыбка озарила весь класс, как солнышко, все помещение – парты, стулья, классную доску, детей, учительницу!

Девочка Рита была миниатюрной, как эльф, с очень белой, светящейся кожей, с веснушками на носу, с огромными, карими, искрящимися, совершенно невероятными глазами, с кучерявыми черными волосами, заплетенными в толстую косу, заканчивающуюся пышным бантом, и чарующей улыбкой. Зиночка тоже была совсем маленькой и миниатюрной – как эльф номер два, но светленький. Она улыбнулась в ответ и сразу согласилась:

– Давай! Давай дружить!

– Охо-хо! – услышала она тяжкий вздох Антонины Михайловны и, оторвавшись от созерцания новой подруги, повернулась к учительнице.

Оказалось, что весь класс и Антонина Михайловна, все вместе, затаив дыхание наблюдали за процессом знакомства девчонок. И смотрели как-то очень сочувственно – в основном на Зиночку. А у некоторых детей во взглядах стоял настоящий страх!

– Ну, ладно! – хлопнув ладонью по столу, оборвала обмен взглядами учительница. – Приступим к уроку!

Все эти жалостливые вздохи Антонины Михайловны, смешки, ойканья и хихикания одноклассников стали трагически понятны и ясны Зиночке в тот же день.

Маргарита Ковалева являла собой центр притяжения всех, каких только возможно и невозможно, невезений, неприятностей и разрушений. Причем достававшихся ни в коем случае не ей самой, а всем, кого угораздило оказаться рядом, всем, кто не успел унести вовремя ноги куда подальше. Самый наилучший и предпочтительный вариант – за горизонт: в другую школу, район, город, жизнь, в другое измерение!

Неприятности и напасти разного рода, которые аккумулировала вокруг себя девочка Рита, имели большую разрушительную силу и даже, как показала потом жизнь, носили порой глобальный характер, вплоть до вмешательства всяческих служб спасения. Но в полной мере поняла и прочувствовала это Зиночка потом, по нарастающей, по мере взросления стихийного ужаса под названием «Маргарита Аркадьевна Ковалева».

Пока шли уроки и короткие переменки между ними, ничто, как говорится, не предвещало. Разве что настораживало странное поведение новоявленных одноклассников, обходивших Зину стороной, не торопившихся общаться и знакомиться с ней, как призывала Антонина Михайловна. Риточка на переменки не выходила, оставалась сидеть за партой. Озарив Зиночку своей солнечной улыбкой, она сказала:

– Ты иди, познакомься там со всеми. Побегай, а я лучше посижу.

Зиночка, конечно, удивилась, но спорить и уговаривать не стала.

Оказалось – так оно было и лучше. Ой, как было лучше, когда Рита вот так сидела себе мирно за партой и не двигалась!

Все прояснилось окончательно и бесповоротно на большой переменке, когда Антонина Михайловна повела весь класс в столовую на полдник. Первой странностью, удивившей Зиночку, стало их с Риточкой полное одиночество за длинным столом. Все дети и учителя, находившиеся в столовой, предпочли рассесться за другими столами, плотными рядками, изрядно потеснив друг друга.

«Они почему-то не хотят с Риточкой дружить?» – подумала добрая девочка Зиночка.

Ну и пусть! Они не хотят, а она будет. Она с ней уже дружит, она слово дала. Вот!

На этом рассуждения правильного, честного и доброго ребенка были прерваны вступившей в действие основной жизненной миссией Риточки Ковалевой – нести неприятности всем, вовремя не увернувшимся!

– А ты где живешь? На какой улице? – спросила Риточка и потянулась за своим пирожком.

Заметьте – лежавшим на тарелочке, стоящей прямо напротив нее.

Но!

Задавая вопрос, Риточка сделала уточняющий жест ручкой и задела стакан с компотом, который не замедлил упасть, выплеснув в лицо Зиночке розовую жидкость, подразумевавшую некоторое содержание клюквы.

– Ой! Извини! – расстроилась необычайно Рита. Она предприняла попытку исправить содеянное и достала салфетку из подставки, которая стояла на столе в комплекте с солонкой и перечницей. Надо сказать, салфетки в советское время в местах общественного питания, включая и школьные столовые, нарезались малюсенькими треугольничками и имели наитончайшую структуру, что не позволяло им никоим образом исполнять свою основную гигиеническую задачу.

Первая эфирно-салфеточная субстанция скаталась на Зиночкином мокром личике руликом и куда-то исчезла. Риточка повыдергивала еще несколько салфеточных огрызков, не прекращая попыток помочь.

– Да ничего, – успокаивала новую подругу Зиночка. – Я сама.

И, по детской наивности, помня правила хорошего поведения и взрослых, и детей, мимолетно удивилась, почему ни учительница Антонина Михайловна, ни уборщица столовой – никто – не проявили особого внимания к случившейся с ученицей неприятности и не поспешили на помощь.

Ну, да и ладно!

Она обнаружила, что скрутившиеся в рулики салфеточные треугольники закатились за ворот формы и теперь неприятно липли к телу под одеждой.

Доставать их на глазах у всех, внимательно наблюдавших суету за их столом, было неудобно, и Зиночка решила, что она сходит в туалет и там все достанет потом.

Знало бы бедное дитя, что будет потом!

Которое не заставило себя ждать….

– Ну, вроде все! – осмотрев дело рук своих, порадовалась Ритуля.

Она подкрепила свои слова взмахом ладошек, на излете которого зацепила теперь уже Зиночкин стакан с компотом, поспешивший упасть, пролив содержимое прямехонько за отворот форменного фартука Зинаиды. Клюквенная красота мгновенно просочилась через одежду, как через промокашку, аж до самых трусишек, под наступившее полное молчание в помещении столовой.

– Ой! – еще раз расстроилась Риточка, приступив к новой спасательной операции. – Снимай фартук, скорее, пока не промок!

И поспешила расстегнуть пуговицу на пояске Зиночкиного фартучка. Пуговка никак не поддавалась, Риточка дернула, пуговка улетела куда-то под стол, а лямка фартучка с треском оторвалась.

– Девочки, я думаю, вам надо пойти домой и там исправить нанесенный Зиночке ущерб, – спокойно предложила Антонина Михайловна, подойдя к ним, но держась на безопасном, метра полтора, расстоянии от их стола.

– Да, да! – почему-то сильно обрадовалась Риточка. – Мы сейчас пойдем домой и все исправим!

Идти домой Зиночка не могла: во-первых, она еще не знала дороги, а во-вторых, ее должна была забрать из школы бабушка, девочке строго-настрого запретили покидать школу одной, и уж тем более – с посторонними. А Зиночка – девочка послушная и правильная.

– Да ты не бойся! – улыбалась Риточка, прочтя, как с листа, все сомнения подружки на ее лице. – Мы пойдем ко мне домой, и моя бабушка все исправит! Мы тут совсем рядом живем, сразу за школой, через один дом. И дорогу никакую переходить не надо. И Антонина Михайловна разрешает!

Зиночка с сомнением посмотрела на учительницу: как это она разрешает такое безобразие – ходить без приглашения, без родителей в гости к чужим людям?

– Да, да, Зиночка, я разрешаю. Я из окна прослежу, как вы дойдете, из окна виден весь путь и Риточкин подъезд, – устало и как-то печально-торопливо заверила девочку учительница.

Значит так, на этом ничего не закончилось!

В гардеробе Риточка, переодевая сменку, покачнулась и ухватилась для равновесия за первое, что попалось под руку. Попала под ее руку Зиночкина косичка и Рита пребольно ее дернула, вырвав из косицы бант и несколько волосинок.

Ежесекундно извиняясь, тарахтя без остановки, обещая все-все исправить, Риточка изо всех сил старалась загладить уже нанесенный ущерб. Она почему-то взялась застегивать курточку на новой подружке, да так резко дернула застежку-молнию вверх, что защемила кожу под подбородком не успевшей отдернуть голову Зины.

Молнию расцепили, подбородок высвободили, Ритуля чуть не плакала от огорчения, Зина стоически молчала.

По дороге Рита продолжила изливать поток извинительных речей и, не глядя, куда ступает, все забегала вперед, заглядывая Зиночке в глаза. Да так скакнула, не заметив лужу, козой шалопутной, что грязная весенняя жижа с удовольствием обдала новые беленькие Зиночкины колготки…

К тому моменту, когда девочки наконец оказались перед дверью квартиры, в которой проживала с родными Рита, Зина являла собой наглядный экспонат побывавшего в катастрофе ребенка – мокрая до трусиков, в подранном, перекособочившемся на один бок фартуке, с развязанным, свисающим, забрызганным черт-те чем бантом на одной косичке и полным отсутствием второго на распустившихся волосах, с наливающейся синевой царапиной под подбородком, в изгвазданных грязищей белых колготках и сапожках, и в куртке, карман которой был оторван с мясом, когда за него ухватилась Риточка, споткнувшись обо что-то у самого подъезда.

А Маргарита Ковалева сияла чистотой нетронутого одеяния, накрахмаленными, без единой лишней складочки бантами, начищенными до блеска сапожками и ослепительной улыбкой!

Ей не перепало ни единой компотной капли и ни единой капли из грязной лужи, ее никто не дергал, не застегивал, не вытирал салфетками, не теребил, за косы и карманы не хватал! Как отправили ребенка поутру в школу, таким же чистым и аккуратно-опрятным он и вернулся домой.

Дверь распахнулась, и остатки мыслительного процесса Зины Ковальчук, каким-то чудом не угробленные пока шоком от «общения» с новой подругой, были окончательно и победно уконтрапуплены невероятным зрелищем – пред ней предстала большая, монументальная, как Родина-мать, женщина! Большая – в смысле высокая-широкая, особенно по меркам малюсенькой Зины. Верхняя и нижняя части тела женщины потрясали необъятной широкомасштабностью, а между ними имелась талия, такая талия-талия, тоже необъятная, но не терявшаяся в объемах.

Зинуля впала в благоговейный ступор, раскрыв рот и уставившись во все глазенки на дивное видение. Пожалуй, если бы она узрела ежика, делающего сальто, это зрелище привело бы ее в го-о-ораздо меньшую – особенно на фоне сегодняшних событий – в никакую, нулевую, стадию обалдения!

– Лева! – спокойно и громко прокричала женщина, обозревая Зиночку с ног до головы. – Риточка привела новую потерпевшую! Проходите, девочки!

Так и не захлопнувшую рот Зинулю, неотрывно рассматривающую крупноуважаемую «Родину-мать», втащили в прихожую, в которой тем временем образовался не менее колоритный персонаж – высокий, худой мужчина, с седыми длинными кучеряшками, растущими во все стороны от круглой, правильной формы, лысинки на голове.

– Що у нас тут, Симочка? – весело поинтересовался мужчина.

Зина, повернув голову, посмотрела на него, вдруг почему-то подумала, что ее сейчас начнут готовить и есть, как в самых страшных сказках!

– Лева! – попеняла женщина. – Ты таки напугал ребенка!

– Зиночка! – затараторила Рита. – Ты не пугайся, это мои бабушка и дедушка, они сейчас все-все исправят!

Перепуганная, ничего уже не соображающая Зиночка кивнула, переводя затравленный взгляд с бабушки на дедушку, и почему-то выдавила из себя писклявым фальцетом:

– Не-е здрасте…

Она хотела поздороваться по-настоящему, как и положено воспитанным правильным девочкам, честно-честно! Она и предположить не могла, и знать не знала, что можно так взять и сказать вообще: «Не здрасте!» Да никто так не говорит, это совсем уж неправильно, и почему так скакнуло с языка…

У Зиночки стали наворачиваться слезы на глаза.

– Симочка, я так понимаю, що ми имеем особо тяжелый случай! – разволновался мужчина, видя Зиночкины мучения.

– Да уж, Лева! Що ми имеем – таки ми имеем у весь профиль! Риточка, ты що сделала с ребенком?! – сурово вопрошала у внучки бабушка.

– Это моя подруга! – защищалась Риточка, по ходу объявляя и громкий статус, присвоенный Зиночке. – Навсегда! Она – сама лучшая девочка в мире!

– Перспективка, скажу я тебе, моя дорогая, не из самых приятных для этой девочки! – остудила красноречие внучки бабушка, и совсем другим голосом, нежно-задушевным, взяв Зиночку за ладошку, заговорила с ней:

– Идем, маленькая, все будет хорошо. Сейчас мы тебя умоем, причешем, все вещи починим, постираем и накормим пирогом.

И Зиночка сразу передумала плакать, пугаться и расстраиваться, поверив всем обещаниям этой женщины. Ее раздели, помыли под душем, укутали в смешной махровый халатик (наверное, Риточкин), усадили за большой круглый стол на кухне, подальше от претендующей на роль подруги до скорого, с такими темпами, гроба Риточки и накормили вкусным-превкусным пирогом с малиновой начинкой. А еще – напоили чаем с лимоном и сахаром. И так ей стало спокойно, легко и радостно, словно она попала в дом родной.

– Зиночка, ты знаешь свой домашний адрес и телефон? – спросила бабушка со странным именем Сима.

Она сидела рядом с Зиночкой на стуле, надев очки на самый кончик носа – так смешно! – и зашивала карман ее курточки.

– Надо позвонить твоим родителям: сообщить, что с тобой все в полном порядке, чтобы они не волновались, – пояснила она.

Как все правильные дети, Зиночка знала свой адрес и телефон наизусть. Но поскольку они только что переехали, мама положила ей в портфель записку со всеми координатами, а также рабочими телефонами родителей и ближайших бабушки и дедушки, на всякий случай. Как оказалось, не замедливший случиться в первый же день учебы в новой школе.

Риточкина бабушка дозвонилась до Зиночкиной бабушки, деликатно объяснила ей ситуацию, продиктовала свой адрес и телефон и, быстро ликвидировав последствия всех катастроф, исправила и неприятное впечатление от сегодняшнего дня.

– А что, Зиночка, ты в классе новенькая? – спросил дедушка Лева, ласково улыбаясь девочке.

– Да, – кивнула та, принимаясь за второй кусок пирога, – сегодня пришла первый раз.

– Понятно! – вздохнул дедушка Лева. – Про Риточкины, скажем так, специфические способности знает уся школа, а тебя, детка, выходит, не предупредили?

– Нет, – призналась Зиночка и твердо заявила:

– Риточка – моя подруга, что ж теперь!

– Охо-хо! – посетовала на столь опрометчивое заявление бабушка Сима и мягко предупредила:

– Не спешила бы ты с дружбой, деточка. Риточка – хорошая и добрая девочка, но…


На следующий день, во вторник, еще более эпохальный и значимый для Зинули, как выяснилось, чем предыдущий, можно сказать, «черный понедельник», когда она вошла в класс… На нее смотрели в немом ожидании все – и одноклассники, и учительница Антонина Михайловна. Повисла такая напряженная тишина, что было слышно, как за стенкой, в соседнем помещении, учитель начал урок. Зинуля очень хорошо понимала, чего от нее ждут – решения, вот чего!

Накануне вечером родители и оба набора бабушек-дедушек, рассевшись за столом на кухне, призвали ребенка для серьезного разговора. Бабушка, мамина мама, которая забирала Зинулю из дома Риточки, в подробностях описала, что произошло с внучкой, не забыв упомянуть, что семья той девочки потери старательно исправила и компенсировала.

– Надо отдать должное порядочным людям, – заметила бабушка с большим сочувствием в голосе, – они честно рассказали о трудной участи внучки, имеющей такой недостаток, как притягивание всяческих несчастий и напастей на головы приближающихся к ней людей. Бедный ребенок!

– Зиночка, ты понимаешь, что дружить с этой девочкой просто опасно? – строго спросила мама.

– Доченька, мы понимаем, как это некрасиво и, наверное, неправильно – отказаться с ней дружить, – подхватил папа, – но даже ее родные признают, что девочка, сама не понимая и не желая того, наносит всяческий вред окружающим, вплоть до физических травм! Что мы, кстати, наблюдаем в виде синячищ у тебя под подбородком! Стоит прислушаться к взрослым и держаться от этой Риточки как можно дальше! И уж тем более ни в коем случае не дружить с ней!

– Категорически! – вставил дедушка, папин папа, подкрепив требование хлопаньем ладони по столу.

– И ничего в этом нет нечестного и несправедливого, – вступила в воспитательный процесс бабушка – мамина мама, – тем более, вы еще даже толком и не подружились! Всего-то один день знакомы!

– И уже такие напасти и несчастья на тебя! – дедушка – мамин папа – тоже не задержался с высказыванием.

– Нет-нет! Не надо с ней дружить, ни в коем случае, и немедленно пересесть за другую парту! – подала голос бабушка – папина мама (ну, а как же! Все ж участвуют!). – Найди другую подружку!

– Но я уже с ней дружу, – возразила Зинуля. – Она хорошая девочка!

– Никто и не спорит, хорошая, – согласилась мама.

– Но опасная! – повысила голос бабушка – мамина мама – и втихаря, чтоб не заметили, перекрестилась.

В тот момент, растянувшийся, как показалось маленькой Зиночке, до бесконечности, когда весь класс и учительница смотрели на нее в ожидании – какой выбор она сделает, все, кроме Риты – Риточка склонила к парте низко-низко головку, – Зинуля вспомнила все бесконечные требования, пояснения-наставления родственников и поняла, что ничего не боится.

Вообще!

Вариантов имелось в наличии три: направо – на галерку, к Лешке Соколову, налево – на галерку сидеть за партой одной и самый невозможный – прямо к Рите!

Маленькая семилетняя Зиночка, гордо вскинув голову, расправила худенькие плечики, твердой походкой прошествовала через класс и села рядом с Риточкой.

Девочке было все равно – правильно она делает или неправильно, что скажут взрослые и подумают одноклассники и учительница, и будут ли ее ругать родители и сторониться дети, и какие возымеет последствия это ее решение!

Зиночка не боялась оказаться неправой, осужденной, наказанной, потому что в тот момент она была абсолютно свободна и чувствовала вкус этой свободы!

И, между прочим, первый раз в жизни проявила имевшийся у нее в полном боевом наличии железный характер.

Села за парту с Ритой, раз и навсегда – до конца школы, и на всю жизнь, тем самым кардинально и бесповоротно изменив свою судьбу.

Через месяц Зинуля научилась предугадывать и предотвращать неприятности и несчастные случаи, от мелких до весьма серьезных, сыпавшиеся на нее в изобилии по милости подруги. Правда, для этого пришлось выработать целую тактику хотя бы относительной безопасности, совместно с Ритулиными родственниками, регулярно посещая ее милых бабушку и дедушку для ликвидации последствий.

Ну, и потерпеть, само собой!

А еще – отстоять принятое решение в своей семье, обнаружившей тот поразивший их до глубины души факт, что их маленькая, хрупкая, тихая-послушная девочка имеет силу воли и характер такой твердости, что им можно гвозди забивать.

Несколько дней подряд они всем составом уговаривали свое чадо, грозились принять меры, перевести в другую школу, наказывали лишением сладкого и похода в кино, снова настойчиво уговаривали, когда дите приходило с очередным ушибом или синяком, даже плакали, но…

Смирившись, тягостно-безысходно повздыхав, пошли знакомиться с Риточкиной родней и принимать участие в вырабатывании тактики и методов профилактики Зиночкиного «непопадания под раздачу».

А куда деваться! В связи с фатальностью ситуации становилось ясно, что тесных и постоянных контактов двум семьям не избежать, мало ли в какие неприятности и беды втянет девчонок Риточкино глобально распространяемое невезение.

Основной причиной возникновения шквала несчастных происшествий на головы и остальные части тела оказавшихся рядом с Риточкой людей являлась ее неуемная страсть к энергичной жестикуляции во время произнесения любых слов.

Светлана Николаевна, мама Зиночки, придумала гениальный ход – предложила положить в оба кармашка форменного школьного фартука и во все остальные карманы одежды Риты по несколько стеклянных шариков и внушить ей – как только тебя потянет махать руками, перебирай шарики! Придумок и предложений выдвигалось множество, но прижилась только эта, остальные профилактические действия Зинуля предпринимала в дальнейшей жизни уже сама.

А на первых порах, как только Риточка начинала движение кистями рук, вне зависимости от того, где они находились и что происходило вокруг, маленькой Зинуле, научившейся зорко следить за подругой, приходилось кричать:

– Шарики!

И так – по тысячу раз в день!

Но в скорости, где-то через полгода, напоминать уже не приходилось: Рита выработала привычку и сама помнила о профилактике.

Вот так и началась их дружба и жизнь вместе.

А что?

Живут же люди возле действующих вулканов – и ничего! Не жалуются, и, по слухам, хорошо им, в тепле и радости!

Дружба девчонок изменила не только их самих, но и жизнь обоих семейств. Риточкины родные души в Зинуле не чаяли, испытывая глубочайшую благодарность, очень быстро переросшую в любовь, и сроднились с ней и ее близкими. Они прекрасно отдавали себе отчет, что Ритулю ожидала перспектива полного одиночества и вынужденной изоляции – ни друзей, ни подруг… И еще большой вопрос – как там сложится впереди с молодыми людьми и личной жизнью? Но втайне они все же лелеяли надежду и молились: «Может, пройдет, перерастет со временем?»

Не переросло. Не рассосалось, а крепчало по мере взросления, принимая гораздо более разрушительные масштабы, что ни в коей мере не мешало Ритке жить вполне даже благополучно и счастливо.

Зато им с Зинаидой не приходилось скучать ни одного дня, а вместе с ними – и всем родным, об этом и говорить нечего!

Девочки учились очень хорошо, на пятерки и редкие четверки, всегда и везде бывали вдвоем.

А как еще?!

Даже в классном журнале их фамилии, согласно алфавиту, стояли одна за другой: Зинаида Ковальчук, Маргарита Ковалева. И, как выяснилось, они были единственными на всю школу, кто имел такие имена – было бы странно, если б сложилось по-другому…

Микросоциум под названием «школа» создал вокруг них некий вакуум безопасного расстояния, что имело свои бо-о-ольшие плюсы.

Ну, например, Зиночку и Риточку никогда не приглашали на массовые мероприятия, в те времена проходившие в неизмеримых количествах, а даже напрочь заранее исключали из всех списков. Так что построение на общей школьной линейке, сбор макулатуры, политинформации и всяческие конкурсы-концерты в актовом зале, собрания пионерско-комсомольских ячеек, субботники и так далее, до бесконечности, их не касались.

Чем не жизнь! «Не кочегары мы, не плотники!»

Но в полной и окончательной мере семья Ковальчук осознала, чего ожидать от дружбы доченьки Зины с Ритой и ее семейством, после летних каникул, которые девчонки провели в Одессе.

О, это было эпохально!

Надо сказать, Риточкина семья была совершенно необыкновенной, уникальной. Ну, разве в обычной семье могла появиться такая девочка?

Мама Риты, Софья Львовна, родилась и выросла в Одессе, как родились, выросли и всю жизнь проживали там все ее предки, неизвестно в скольких поколениях, которые вели свое начало чуть ли не с основания этого города Дюком Ришелье. И в соответствии с этим все они имели привычки, характеры, темперамент и национальность местных одесских жителей – со всем вытекающим из этих обстоятельств колоритом.

Зато папа. Аркадий Петрович, являлся не менее коренным, правда, в гораздо меньшем количестве поколений, москвичом, с ярко выраженной русско-московской национальностью.

«В те далекие-далекие времена, когда Красная Армия…»

Примерно тогда Аркашу Ковалева, в возрасте двадцати двух годов, юношеское вдохновение и надежда на лихой отдых принесли после успешного окончания института в Одессу.

Выбор отдыха у моря в те времена не пестрел разнообразием – в Турцию никто не приглашал, а за попытку «пригласиться» самому маячила перспектива отправиться ровно в противоположную сторону и в сопровождении конвоя. Но кое-какой и совсем не плохой выбор морских курортов имелся и на территории страны.

Пятеро друзей-однокурсников, посовещавшись, решили двинуть в Одессу.

Там и случилось Аркаше на пляже узреть местную красавицу Сонечку Левинсон! Видение потрясло бледного москвича, свеженького выпускника архитектурного института, и ввергло в эротический коллапс!

Надо отдать должное вкусу юноши – впадать в шок было от чего!

Сонечка являла собой редкое зрелище небывалой экзотической красоты – фигурка, как песочные часы, с наитончайшей талией, высокой и гордо стоящей грудью четвертого размера, умопомрачительной формой бедер, плавной линией переходящих в длиннющие ножки! Добавим к полноте картины гриву кучерявых черных волос, струящихся до ягодиц, огромные шоколадные глаза, яркие губы и тонкий носик.

Представили?

Во-от! А он увидел! И парня понесло-о-о-о…

Все это дышало, двигалось, смеялось и, для полного боекомплекта, обладало юмором самой наивысшей пробы, то бишь – постоянным, непрекращающимся и искрометным.

Казалось бы: и счастья вам, дети!

Ан нет! Имелось одно труднопреодолимое «но». Видение небесной красоты, ума и юмора имело сложные, натянутые отношения между государством и пятым пунктом в паспорте в графе «национальность», а к ней – одесскую прописку и многочисленную родню. А страна в те «далекие-далекие…» проявляла настороженность и мягкую враждебность к гражданам с национальностью «еврей».

Юного Аркашу такие мелочи в борьбе за любимое белое тело не могли остановить, и уже на третий день знакомства он имел «щастье» представиться родителям и неисчислимым родственникам любимой, неосторожно объявив о своих далеко идущих матримониальных планах.

Конечно, он не был идиотом. В те «застойные» все прекрасно понимали правила выживания в стране и умело подстраивались, обходя острые углы, радостно официально улыбались и кричали на парадах и «тематических» митингах «ура!», но шушукались на кухнях…

Но мальчика таки сразила любовь! И у мальчика таки имелся характер.

Экстренным порядком из Москвы прилетели родители – спасать свое чадо. Но Сонечкины родители, пардоньте-с, тоже были грамотно сделаны в свое время их родителями и политику партии и государства разумели более чем хорошо, а уж как выживать во все времена и при любых правителях – это у них «у генах» сидит!

Так что встречу будущих «дорогих родственников» на аэродроме провели всей многочисленной родней, не дав бледным москвичам опомниться.

Старшие Ковалевы находились в состоянии, близком к инсульту, в полной панике – сыночек, единственный, холимый-лелеемый! Как говорится: «В такой прекрасный день, и такая вот фигня!»

Уж лучше бы он женился на дочери заслуженного якутского оленевода Бельдыева, получавшего несусветную зарплату, измеряемую тысячами рублей, раз в год, когда снег сойдет и он доберется до конторы, а основное время проводящего в тундре, в чуме, за полярным кругом!

Но сынок железно стоял на своем: «Люблю, женюсь!»

Родители попробовали заходец с другой стороны:

– Тогда – свадьба в Москве!

Имея тайный расчет: от подачи заявления в загс до регистрации ждать три месяца – успеем отговорить! Костьми ляжем, а что-нибудь придумаем!

– Да ви що!

Так добродушно отвечала им Сонечкина родня, мягко усаживая за стол, потчуя фаршированной рибкой (именно так, через «и»), фирменным борсчем (именно так, через «сче») из уточки, с пампушками, домашней наливочкой под соленья-маренья и рибку домашнего же засола, и это было только начало!

– Та зачем нам с вами этого надо? – подливая и подливая «у рюмочки» знатной на усю Одессу наливочки. – Що та Москва?! Пильно, душно, народ-машины… То ли дело у нас! Ми такую свадьбу загремим! Опять-таки хрукты, овощи, море, а как тетя Сара готовит!! Цимус! Ви такого у жисть не распробовали!

Уболтали, заболтали, затрындели все московские резоны! Не дали перехватить инициативу. А то – только пусти в ту Москву дочь, и девочка останется не при муже!

Вместо положенных трех месяцев ожидания в загсе, через Левушку Гринберга и его маму («дай бог ей здоровья!»), «вишли» на Фаину Абрамовну у горисполкоме («и ей не хворать!»), а она «спустила» приказ – и «детей» расписали через две недели.

Ото пол-Одессы гуляло!

А що бил за стол, я вам скажу!

Передаваемые с рук на руки, как эстафета, от одних родственников к другим, родители-Ковалевы, закармливаемые гостеприимством до икоты и колик, убаюканные активным отдыхом с рыбалкой, морем, шашлыками и выездами на разнообразную природу, не успели сообразить, как оказались на регистрации брака родного сына в Одесском загсе.

Мечта об альтернативном «меньшем зле» в лице дочери якутского оленевода Бельдыева растаяла призрачным дымком, тюкнув реальностью по сознанию в виде громкого «горько!» и поздравлений молодым с законным государственным разрешением на активный секс и размножение.

Серафима Моисеевна, бабушка Ритки, обладала уникальным даром рассказчицы, обогащенным умением посмеяться, прежде всего над собой, насыщенным непередаваемым одесским диалектом и красочностью описания событий. Зинуля с Риткой могли часами, открыв рот, слушать ее истории о родственниках и знакомых и обливаться слезами от хохота. А как она рассказала про эту свадьбу!

За свадебным столом, во время набирающего обороты разгуляева, одна из подруг Серафимы Моисеевны с плохо скрываемой завистью поинтересовалась:

– Симочка, а как вам таки удалось оторвать себе такое счастье: мальчика с русской фамилией и московской пропиской?

– Измором! – честно и весело призналась Серафима Моисеевна и хлопнула за «такое счастье» наливочки.

Отгуляв свадьбу, дети уехали жить в Москву.

А куда? Не в Одессе же париться!

А неисчислимая родня осталась и дальше проживать на берегу Черного моря, что не помешало ей помочь молодым приобрести кооперативную квартиру в Москве. Это, кстати, мгновенно примирило московских родителей и родственников жениха с выбором невестки. А когда родилась Ритуля, путем сложных переговоров-обменов, через многочисленных знакомых и родственников знакомых, осевших в Москве одесситов, родителям Сони удалось поменять первоначальную кооперативную квартиру на гораздо большую в центре.

Одесские родственные связи, хочу вам заметить, это великая движущая сила «у во всем мире, щоб ви знали»!

Имелись у семьи и свои «стратегические» запасы на черные дни, но это отдельная история, из серии семейных преданий, которую надо рассказывать отдельно, смакуя и радуясь.

Кстати, о преданиях – первая поездка Зиночки в Одессу!

Девчонки окончили первый класс, на удивление – без телесных повреждений и особых потерь для Зинули, если не считать гибель новой школьной формы, пары сандалий и так, по мелочи: банты, гольфики, учебники и стопка тетрадок, не говоря уж про ручки, карандаши и пуговицы…

Ритулю, как водится, не зацепило вовсе.

Встал насущный вопрос о летнем времяпровождении детей. Ковальчуки собирались отправить Зинаиду на дачу к бабушке с дедушкой, папиным родителям – «прекрасные шесть соток», рядом лес, озеро, природа, одним словом, а в июле – в пионерский лагерь. Наши барышни выступили одним ревущим фронтом, категорически отказываясь расставаться хоть на день:

– Я без Зиночки пропаду-у-у! – рыдала Риточка, хватаясь за подругу.

Факт, между прочим, неоспоримый – пропадет! Постоянное присутствие Зинули рядом в разы уменьшало непредвиденно-травматические происшествия для окружающих.

– Я Риточку не оставлю! – вторила Зина, пуская слезу, но более скупую.

– Та какие проблемы! – воскликнула бабушка Сима и обратилась к родителям Зиночки:

– Светочка, Гена, отправим девочек у Одессу на усе лето!

– Как это? – насторожилась Светлана Николаевна.

– Поездом, – пояснила бабушка Сима. – Мы с Левочкой и девочки с нами.

– Ну, не знаю… – сильно засомневалась мама Зины. – Здесь хоть мы за ними присматриваем, сдерживаем как-то…

Это надо было так понимать, что Риточка там, в Одессе, на свободе, угробит беззащитную Зиночку окончательно.

– А куда нам еще смотреть? – удивилась Серафима Моисеевна.

– Да ви не сомневайтесь, Светочка! – присоединился к уговорам дедушка, Лев Абрамович. – Ми глаза только на них держать будем! И хочу вам сказать: таки море, солнце, фрукты, и таки свежие! А ви себе спокойно отдохнете от дитя!

Ну, и уговорили ведь! В начале лета, в июне, родителям удалось навестить дочурку, приехав на недельку. Успокоенные увиденным, оглушенные одесским гостеприимством, загоревшие, родители Зиночки вернулись домой, оставшись «уполне» довольными правильным летним оздоровлением своего ребенка.

Казусы начались по возвращении чада в конце августа.

Встречать Зиночку отправился папа, взявший по такому случаю отгул на работе, мама же отпроситься не смогла и при важном событии не присутствовала.

Папе пришлось единолично перенести потрясение.

Начнем с того, что своего ребенка он не узнал!

Зиночка стояла на перроне, охраняя уже вынесенную из вагона часть багажа, чуть опоздавший к приходу поезда папа мягко отодвинул ее с дороги и пытался попасть в вагон сквозь выходящих из него пассажиров.

– Папа, ви куда? – услышал Геннадий Иванович знакомый голосок.

Он обернулся – и офонарел!

Вместо малюсенькой худющей доченьки с прутиками ножек-ручек, белокожей дюймовочки с темно-русыми, не самыми густыми волосиками, на него знакомыми серыми глазами-блюдцами взирала упитанная, сбитенькая такая, загорелая до шоколадного отлива девочка с выгоревшими на южном солнце волосами, приобретшими объем и красивую шелковистость.

– Зиночка, это ты? – ошарашенно спросил папа, у него даже голос охрип от потрясения.

– Таки ви знаете: да, это ваша Зиночка! – подтвердил его предположение вышедший из вагона Лев Абрамович.

Дальше – больше!

Мама, которой все-таки удалось уйти пораньше с работы, встречала их дома горячим обедом и ошарашенным взглядом – узнать-то она дочку, конечно, узнала, но таких метаморфоз не ожидала никак!

Однако, слава богу, ребенок похорошел, сразу видно – оздоровился, поправился, так и хорошо! А то как все переживали, что худенькая совсем, и есть не заставишь! Зинулечку зацеловали, затискали родители и дубль бабушек-дедушек, пришедших на праздник приезда внученьки – соскучились ужасно!

«Скорее за стол! Пообедаем, отметим, поговорим-расспросим!»

И вот – шестеро взрослых, молча, со смешанными чувствами наблюдают, как Зинаида наворачивает вторую порцию жареной курицы с картошкой. Доев, ребенок чинно положил вилку на пустую тарелку и изрек с авторитетным видом:

– Що я вам скажу, мама, за вашу еду – таки вам надо учиться готовить!

Повисла тишина, сопровождавшая процесс осмысления взрослыми высказанного наставления, а затем раздался взрыв безудержного хохота, папа чуть со стула не упал, но был вовремя подхвачен мамой.

И как они начали смеяться этим вечером, так и продолжали еще недели две-три, выслушивая Зиночкины высказывания в этническом одесском стиле, с обращениями во множественном числе к родителям, с «и» вместо «ы» во множестве слов, пока она не переучилась заново говорить на московско-русском диалекте.

В школе наблюдалась приблизительно та же картина.

Первого сентября Антонина Михайловна, увидев двух поправившихся, загоревших крепышек, улыбнулась приветливо и поинтересовалась, где девочки отдыхали.

– Так у Одессе, – ответила Рита.

После первого, вводного урока вторым шла математика. На вопрос учительницы – сколько будет тридцать шесть разделить на три, Зинаида Ковальчук, привыкшая к шумной многочисленной одесской семье, не утруждающей себя особыми политесами, громко, на весь класс, сообщила:

– Таки двенадцать! И що тут думать, я вас умоляю! – и для убедительности пожала плечиками.

Она тут же успела перехватить локоток Ритули, летящий ей в ребра, тем же не тихим голоском предупредив:

– Не делай телесных движений, Риточка!

Это была фраза, которой вся южная родня останавливала разрушительное дитятко.

– Я только хотела тебе напомнить, Зиночка, що у Москве так не разговаривают! Ми же не на Привозе, ей-богу! – ни на децибел не тише подруги заявила Риточка.

Беседу наши барышни вели, как на том самом пресловутом Привозе: мало обращая внимания на окружающих и обстановку вокруг. Антонина Михайловна прихлопнула рот ладошкой, не глядя села на стул и начала трястись в беззвучном смехе.

Одесса стала вторым родным домом для Зинули, девчонки проводили там все летние каникулы, а «паровозом» – и родители, и бабушки-дедушки Зины, ставшие одной семьей с многочисленной родней Риты.


Почему-то в тот момент, когда мужчина в темноте медленно протягивал к ней руку, она не видела и не слышала этого движения – чувствовала! Он еще не дотронулся, а она его чувствовала. И в этот крошечный момент, за миг до прикосновения, она ярко-ярко, как вспышку, вспомнила свое знакомство с Риткой, и тот, все изменивший в ее жизни вторник, и непередаваемое чувство абсолютной свободы, когда она сделала свой выбор!

Это яркое ощущение Зиночка запомнила навсегда.

И Одессу вспомнила, и как папа ее не узнал, и как она «выкала» родителям, вернее, «викала»…

И вспомнила только потому, что сейчас во второй раз в своей жизни пережила нечто подобное – ощущение внутренней полной свободы!

И улыбнулась.

Он коснулся кончиками пальцев ее плеча, а она почувствовала это прикосновение даже через одежду многослойную.

– Вы улыбаетесь, – не спросил, утвердил он.

Он не видел – но знал.


Как и всякое иное происшествие, притягиваемое любимой подругой на голову и остальные жизненно важные части тела, а также – на движимое и недвижимое имущество Зинули, все начиналось, как водится, с благих намерений и, казалось бы, невинной просьбы.

– Зинуля, радость моя, выручай! – запричитала Ритка, стоило Зине ответить на призыв мобильного телефона. – У меня полный завал! Ты же сегодня выходная?

– Здравствуй, подруга моя, Рита, – спокойно ответила Зинуля. – И, да, у меня сегодня выходной, заметь – законный первый полноценный за полгода, и предполагалось, он мне дан, чтобы выспаться!

– Ну, Зиночка-а-а! – с умоляющими нотками в голосе тянула Ритка.

– И что на этот раз? – вздохнув, сдалась Зинаида.

– Мне надо показать квартиру клиенту и в это же время – еще одну квартиру другим клиентам! Произошла накладка по времени.

– Так! И каким боком я отношусь к твоей риелторской деятельности? – еще не проснувшись до конца и зевая, выясняла диспозицию Зина.

– Я уговорила вторых клиентов передвинуть показ на полчаса, этого только-только хватит, чтобы доехать до них, а ты проведешь первый осмотр! Я тебе на две страницы написала инструкцию, что и как рассказывать про квартиру, все до мелочей. Я вас с клиентом запущу, в общих чертах покажу, отдам тебе ключи и умотаю! А ты его не спеша проведешь по квартире, на все вопросы ответишь – и все!

– Твое «и все!» – это неизменный выстрел стартового пистолета для забега глобальных неприятностей! – сразу же проснулась от этого «магического» словосочетания Зинуля, села на кровати и прикинула в уме несколько вариантов возможных в такой ситуации напастей, имеющих реальный шанс приключиться с ней.

– Зинуль, меня же рядом не будет, я сразу убегу! Так что все обойдется!

– Охо-хо! – не поверила Зинаида. Но куда деваться! – Ладно, говори адрес, заполошная! И во сколько надо быть? Весь сон перебила, а я так настроилась выспаться, полениться!

– Зиночка, ну прости, ну форс-мажор случился!

– Форс-мажор, как тебе самой известно, – это твоя суть, плоть и кровь, жизненное кредо, и нечего на него пенять!

– Это ты ругаешься? – уточнила степень раздражения подруги Ритка.

– Это я ворчу, вылезая из кровати. Не морочь меня! Мне бы собраться и сообразить, как все лучше сделать!

– Все, все! Пиши адрес, встреча в двенадцать! – продиктовав адрес и объяснив, как лучше добраться, Ритуля временно попрощалась:

– Целую-расцеловываю, спасительница ты моя!

– А это мое жизненное кредо – «спасительница», – вздохнула скорбно Зинуля.

Она решила – ну его на фиг, не поедет она на машине! Накрутишься по центру, да еще пока приткнешь где-нибудь свое автотранспортное средство в узких дворах – не меньше получаса потеряешь. А ходить полезно. К тому же, посмотрев карту в компьютере, она выяснила, что от метро до искомого дома – минут пять, ну, максимум семь ходьбы.

Вот и прекрасно, прогуляемся!

Неугомонная подруга давала указания по сотовому, пока Зина ехала в метро – телефон молчал, но требовательно раздался вновь, как только она вышла на улицу:

– Зинуля, ничего сложного, шпаргалка у тебя будет, там все до мелочей расписано. Клиент спокойный, уравновешенный, вообще классный мужик: под сорок, разведенный, мечта любого риелтора. Его в Москву перевели на повышение, не то в министерство, не то в фирму какую-то, не помню, где-то записывала, но это не главное. Главное, что жить теперь ему предстоит в Москве, вот он квартиру и покупает. Он, может, эту и не выберет, это всего вторая квартира, которую я ему показываю. Да еще и в другом агентстве ему что-то предложили. Но квартирка, скажу я тебе, класс! Такая уютненькая, и месторасположение дома замечательное – тихий центр, окна на сквер выходят, а ремонт там!.. Сама увидишь! Ты покажешь, расскажешь, свет везде выключишь, закроешь – и все дела! Я потом…. – На этом Риткин телефон разрядился.

Любимые Риткины словесные обороты «и все», «и все дела!», как правило, в девяноста пяти случаев из ста заканчивались чем угодно – от конфуза до травматических случаев с тяжелым исходом, но только не благополучно. Зинуля тщетно пыталась отучить подругу от подведения черты под своими планами в этих оптимистичных выражениях – все впустую! «Вот странное дело, – думала Зинуля, неторопливо шагая от метро, – на учебу, работу, детей и любимых мужчин Риткино притягивание невезений почему-то не распространяется!»

Ну, не совсем так! Доставалось и преподавателям в институте, и – а как же иначе! – однокурсникам, и другим подвернувшимся. И доски в аудиториях падали, когда Рита выходила отвечать, и стулья ломались, и трибуны рушились, и преподаватели калечились, но училась Ритка на одни пятерки. И не от страха или чтобы поскорей отделаться от студентки Ковалевой ставили ей эти пятерки, нет, ровно наоборот – ее старались наказать, придирались, гоняли по всему материалу на экзаменах, правда, на безопасном расстоянии, метрах в трех от экзаменатора. А она отвечала, как пулемет – бодро и без запинки. К курсу третьему на нее махнули рукой: ужас там или не ужас всего института, а учится девка – будь здоров! И с работой у нее всегда лучше всех получалось. Фигово было коллективу – и еще как, это факт, но у самой Ритки – рабочий неиссякаемый энтузиазм и сплошной праздник!

Последние семь лет Ритуля работала риелтором в самой крутой московской фирме недвижимости. И, как ни странно, у нее это замечательно получалось. Жалел, видимо, Боженька ее многочисленных клиентов, а может, она сама любила их как родных, но самые большие продажи приносила в контору она, и она же имела самую большую базу квартир.

Кто знает, как это у нее работало, как запускается или стопорится механизм функционирования центра притяжения всемирной катастрофы, но клиентам Риткины особенности не вредили!

Кстати, и с любимыми мужчинами в Риткиной жизни этот загадочный механизм срабатывал как-то иначе, чем с другими людьми. Неизменно момент знакомства и первой встречи сопровождался для избранника разрушительно-травматическими последствиями, на фоне чего непуганый и плохо осведомленный товарищ влюблялся в Ритулю до потери объективного сознания. И в этот святой конфетно-цветочный период наивысшего выброса эндорфинов в обоих организмах с ним больше ничего плохого не происходило, окромя горячей любви и страстей зашкаливающих. Но стоило Ритуле остыть, разлюбить – все!

Мужику наступали кранты! Везде! На работе, в жизни, со здоровьем… Причем полные.

Самые умные вовремя сматывались, стараясь откупиться чем могли, всего пару раз вляпавшись в неприятности после неосмотрительных уговоров: «Риточка, я же тебя люблю, у нас все будет хорошо!», – быстро делали выводы и бежали отсюда – до заката, скажем, или до пресловутой канадской границы. Те же, кто от чувств-с так просто не отказывался, а плавился в неге под Риткиным взглядом грустной лани и пытался вернуть былую любовь, получали по полной программе и только после этого уносили ноги. Если еще могли…

Детей Риткиных маманино разрушительное начало вообще никак не касалось, не задевало даже рикошетом, разве что развило в отпрысках философский взгляд на жизнь и фантастическое чувство юмора.


Ритулю Зинаида увидела издалека. Трудно было бы не увидеть на грязно-бело-сером фоне московского пейзажика последних дней осени фигуру в ярко-красном пальто, на высоченных каблуках лакированных сапожек, активно машущую Зинаиде рукой и подпрыгивающую от нетерпения возле своей красненькой машинки в цвет пальто.

– Только бы клиент где-нибудь в сторонке стоял, – проворчала себе под нос Зинаида, – а то Ритка своими телесными движениями, не приведи Господь, дом свалит!

– Зинулечка! – обняла и расцеловала Ритка подругу с таким рвением, словно год не видела и истосковалась.

– Ритка, – предупредила Зина, – без лишних резких движений, если хочешь, чтобы осмотр апартаментов таки состоялся!

– Злишься? – не ослабляя объятий, но чуть отодвинувшись, чтобы рассмотреть степень Зининого возмущения, спросила Ритуля.

– Не очень, – успокоила подруга. – Я сейчас как геомагнитная обстановка в городе: слабо возмущенная.

– Ну и хорошо! – порадовалась Ритка и перешла к делу:

– Он еще не подъехал, может, в пробке застрял. А у меня телефон разрядился, выяснить не могу. И зарядку автомобильную утром в ремонт отдала. Вот же черт!

– И слава богу, что не подъехал, – порадовалась Зина, – а то ты так активно махала руками, что точно бы мужика уже сто раз угробила бы!

– Потому и махала, что его рядом не было! Дай свой телефон, я ему позвоню!

Звонить не пришлось: коротко просигналив клаксоном, к ним подъехал джип-«Мерседес». Не новье-преновье запредельной стоимости, но тоже машинка ничего себе. Оно и понятно, владелец «Жигулей» или «Запорожца» вряд ли мог себе позволить покупку квартирки в этом районе и в таком доме!

Из машины со спокойным несуетливым достоинством вышел мужчина. Ну, действительно лет под сорок, выше среднего роста, для Зинули, с ее росточком «метр в кепке в прыжке», так высокий – ой-ей-ей! Ему она макушкой лишь до плеча доставала. Темно-русые густые волосы, седые виски, спортивная подтянутая фигура, облаченная в дорогой костюм и куртку, – интересный такой мужчина.

Заметный, скажем так.

И лицо такое… серьезное лицо, навевающее ассоциации со скандинавскими преданиями о викингах, суровых походах и варягах всяческих.

– Здравствуйте, Маргарита Аркадьевна. Простите за задержку, пришлось в пробке постоять, а ваш телефон оказался вне зоны действия.

– Здравствуйте! Извините, телефон разрядился, – по-деловому сдержанно пояснила Рита. – Знакомьтесь, это Зинаида Геннадьевна. Она проведет подробный показ и ответит на все ваши вопросы.

Руки для приветствия ему Ритуля не протянула, это было для нее – область табу! Строго-настрого контролируемая Зинулей и всей родней с детства. Теперь вместо шариков в карманах останавливающую функцию выполняла папка с документами, которую Ритуля всегда прижимала к груди двумя руками.

– Здравствуйте, – поздоровался мужчина и представился:

– Захар Игнатьевич.

«Да, уж! Повезло с имечком, даже поболе, чем мне!» – подумала мимолетно Зинаида и заглянула ему в глаза…

В светло-светло-карие, орехово-рыжеватого цвета глаза… и споткнулась взглядом!

Ее словно паром изнутри обожгло, словно взрыв произошел где-то в солнечном сплетении: взорвался, потряс и с шипением разлился по венам газированной субстанцией – до самых кончиков пальцев, до корней волос на голове и покрасневших щек, а затем схлынул, затаившись в животе теплеющим комом, звоном под коленками и неясным блеющим лепетанием:

– Зи-инаида Геннадьевна, – споткнувшись на первом слоге, ответствовала наша барышенька, такая чувствительная, как только что выяснилось! И не отрывая взгляда от его глаз, протянула руку для рукопожатия.

Ладони встретились, его большая, горячая, приняла в себя захолодевшую маленькую Зинулину, и тут же в обе ладони шибануло молнией-ударом – да так, что они оба неосознанно отдернули руки и с удивлением посмотрели друг на друга.

И что это, скажите на милость, было?!

Шарахнуло по полной программе, оглушило, поразило… и отрезвило!

И Зинаида, отчетливо осознавая странность и нелепость происходящего, стоит тут, как… непонятно какого назначения дамочка, пялится на мужика, только что рот не открыла – и на том спасибо!

Ритка рядом, ничего не заметив, излагает некую информацию, которую она, Зинаида, и не слышит и не воспринимает, да еще и руку свою из мужской ладони отдергивает и за спину прячет, как в детском саду от нехорошего мальчишки!

Ох-ре-неть! Бабе тридцать пятый годок, а ее пробивают эротико-мистические чувства к незнакомому мужику!

– Зина! – проорала ей в ухо Ритуля. – Идем! Что ты застыла?

Да! Да. Идем, двигаемся, что-то делаем – только на расстоянии, по возможности наибольшем от Захара Игнатьевича!

Они зашли в подъезд, дождались лифта, Ритка все что-то говорила, поясняла клиенту, а Зинуля говорила себе, в витиевато-ругательных оборотах, обозвав себя, коримую, чем только можно: «Нет, ну, надо же!! Что же это такое!? Так – все, Зинаида, все! Успокойся, возьми себя в железные, что там? Ежовые руки и железные рукавицы! Или во что там…? Ну, хоть во что-нибудь себя возьми! Сохраняй дистанцию, ты пришла помочь подруге. Вот и помогай!»

Покричала на себя, ножкой мысленно топнула – все!

Зина и не заметила, что они уже находятся в квартире, и Ритка чуть ли не бегом проводит ознакомительную экскурсию:

– Посмотрите направо… посмотрите налево… это кухня… это… а подробно вам сейчас расскажет и покажет Зинаида Геннадьевна! Ну а мне пора, извините!

На этой фразе Зинаида включила мыслительный процесс на полную мощность и осознала, что сейчас останется один на один с этим мужиком в пустой квартире!

А Ритка продолжала тарахтеть:

– Вы не торопитесь, Захар Игнатьевич, осмотритесь внимательно, на сегодня больше здесь показов не будет, и у вас сколько угодно времени!

К заключительной фазе ее они успели сделать бегом круг по квартире и вернуться в широкий коридор, ведущий в большую прихожую. Тут Ритку настигло вдохновение:

– О! Это мне особенно хотелось показать вам! Это гардеробная комната. Обратите внимание: двери такие же дубовые, массив, как и во всей квартире, имитирующие как бы еще одну комнату, но задвижка на них другая – старинная, кованая, стилизованная под декор прихожей. Мне очень нравится этот дизайнерский ход! К тому же – сама гардеробная очень удобная, продуманная, заходите. Посмотрите!

Она распахнула обе тяжелые створки дверей в небольшую, метров десять, комнатку. И на самом деле – стеллажи, вешалки, шкафчики были устроены очень грамотно: мечта любой женщины.

– Ну, ладно, – спохватилась Ритка, – вы смотрите, а я побежала. До свидания, Захар Игнатьевич, я вам позвоню, как только заряжу телефон.

– До свидания, Маргарита Аркадьевна, – попрощался клиент.

И вернулся к своему занятию – рассматриванию выдвижного механизма нижних ящиков для белья.

– Зинулечка, пока! – прошептала Ритка, чмокнула подругу в щечку и выпорхнула за дверь.

Зинуля вздохнула, стараясь сделать это потише, чтобы клиент не услышал, достала из сумочки листочки с Риткиными пояснениями, быстро просмотрела абзац про дизайнерскую находку, именуемую «гардеробная», и только в этот момент поняла, что услышала за спиной!

Ритка, выйдя из комнаты, прикрыла за собой обе створки двери и закрыла задвижку, автоматной очередью прощелкали ее каблучки по полу коридора и прихожей, громыхнула, закрываясь, тяжеленная входная дверь.

– Ритка!! – закричала Зинуля и забарабанила в дверь.

– Что случилось? – удивился потенциальный хозяин жилья.

– Она нас закрыла! – пояснила Зина.

– Да ладно! – неинтеллигентно выказал сомнения мужчина.

– Прошу! – спокойно предложила ему Зинаида удостовериться в действительности факта запирания, отступила на шаг от двери и широким приглашающим жестом призвала к испытаниям.

Он попробовал. Подергал ручки, постучал, но – молодец! – быстро осознал бесполезность своих действий и повернулся к Зинаиде.

– Позвоните ей! – распорядился Захар, видите ли, Игнатьевич.

– У нее телефон разрядился, – ровным, как штиль на море в летний сезон, тоном напомнила Зина.

– Да, точно, – кивнул он, припоминая данное обстоятельство. – И как она умудрилась?..

– Машинально, – пояснила Зинаида тем же безмятежным тоном.

– И какие у нас варианты? – переключился с выяснения причин происшествия на возможность ликвидации его последствий мужчина.

– Немного, – взбодрила его Зинуля. – Дождаться, когда Ритка зарядит свой телефон, позвонит вам или мне, приедет и откроет нас.

– И как скоро этого можно ожидать?

– В данный момент она поехала на другой показ, зарядку автомобильную отдала утром в ремонт. Насколько я помню, она говорила, что отсюда до другой квартиры езды полчаса. Значит, полчаса туда, около часа, может, и больше – там, минут сорок до дома, где она включит телефон, и сюда еще минут тридцать езды. Итого: три – три с половиной часа.

– Вариант номер два? – продолжил опрос «дорогой» клиент.

– Мы с вами обзваниваем знакомых и друзей, находим кого-нибудь, кто может приехать быстро и оперативно освободить нас из кутузки. Входная дверь открыта, ключи-то у меня. У вас есть такие знакомые, Захар Игнатьевич? – поинтересовалась Зинаида.

– Знакомые-то есть. Но сейчас середина рабочего дня, это я освободил специально день, чтобы посмотреть предлагаемые варианты, а люди работают. У меня сегодня намечен еще один просмотр, который, как я теперь понимаю, вряд ли состоится.

– Не печальтесь, может, и состоится еще.

– Посмотрим, – не разделил ее оптимизма серьезный господин. – Я в таких случаях звоню своему водителю, но я отпустил его на сегодня, а живет он, насколько помню, где-то в спальном районе, на западе, возле МКАД. А у вас, Зинаида Геннадьевна, есть кто-нибудь, кто может нас отсюда вытащить?

– Есть! Как не быть! – обрадовала его Зина. – Только, по моим прикидкам, кто бы ни стал добровольцем в спасательной операции, добираться ему сюда часа два-три, по той же причине: рабочий день.

Хотя резервные варианты у нее имелись, Зинаида не торопилась к ним прибегать: прежде пусть он своих знакомых обзвонит, а там посмотрим.

Ну не бабушку же вызывать! У той сразу давление подскочит «от нервов». Мамы, ее и Риткина, укатили на дачу к друзьям на всю неделю, папы работают – это отпадает.

– Есть еще варианты, Зинаида Геннадьевна?

– Есть, но весьма сомнительный, – подумав, призналась Зинуля.

– Излагайте любой, разберемся!

– Тогда встречный вопрос: вы решили покупать эту квартиру?

– Нет. Да я ее толком и не видел. Если помните, подробный показ с разъяснениями должны были провести вы.

– Помню, как не помнить! А я вам вот текстик дам, аж на трех листках, тут все самым наиподробнейшим образом изложено, ознакомьтесь. Да и времени теперь для этого полно!

– Сарказм? – заподозрил клиент.

– Та нибожемой! Но делать-то все равно нечего!

– Вы отвлеклись от темы, – вернул разговор в продуктивное русло Захар Игнатьевич.

– Это я к тому, что если вы квартирку решили приобретать, значит, считается, что вы хозяин. Тогда можно проявить чудеса мужской воинственности и вышибить двери ногой, скажем, или силой богатырского плеча! – двинула предложение Зинуля, заранее зная, что все потуги бесполезны.

Уж коли попал под Риткину раздачу тумаков, то простых и изящных выходов не жди. И надеяться не стоит!

– Мне послышалось, или на самом деле в вашем тоне сквозит сарказм? – усмехнулся практически уже хозяин гардеробной комнаты, ну, или имеющий реальную возможность таковым стать.

– Только не в адрес ваших способностей по вышибанию дверей, а исключительно в адрес сложившихся обстоятельств. У меня большие сомнения, что эту дверь, как выразилась Ритка, «имитирующую» еще одну комнату, можно выбить. Но это так, исключительно, чтобы испробовать все имеющиеся варианты. А вдруг у вас таки получится шо-нибудь за вишибание? – под конец пламенной речи перейдя на любимый одесский язык, разъяснила Зинуля.

– Вы из Одессы? – тут же среагировал ее товарищ по заключению.

– Нет. Я москвичка, но можно сказать, что наполовину из Одессы. На Риткину половину.

– Вы сестры?

– Хуже. Сиамские пожизненные близнецы, – рассмеялась Зина, – так что насчет выбивания дверок вместе с задвижкой, стилизованной под кованую какую-то там ерунду?

Он несколько секунд внимательно ее рассматривал, видимо, засомневался в полной вменяемости гражданки, и прикидывал, чем ему это может грозить. Но, скорее всего, диагноз поставил утешительный, потому что подошел к двери, придирчиво осмотрел ее, снова подергал ручки и вынес вердикт:

– Мое богатырское плечо, как вы изволили выразиться, эту дверь не осилит. Бесполезно, даже если мы вдвоем, сплотившись, на нее кидаться начнем – сделано на совесть. Настоящий дуб, крепления надежные, а задвижку я высоко оценил еще до того, как мы сюда вошли: она не прибита, а привинчена шурупами – да так, что черта с два вырвешь!

– Значит, возвращаемся к первым двум вариантам, – подвела итог Зинаида. – Тогда, Захар Игнатьевич, давайте, не откладывая, начнем обзванивать друзей.

– Давайте, – мирно согласился он.

В целом Зина не усматривала в ситуации ничего такого уж фатального, чтобы прибегать к экстренной оперативной помощи, которую вполне могла организовать. Позвонить ребятам из «убойки», они возьмут дежурную машину, врубят милицейские «мигалки» и, игнорируя светофоры и пробки, доберутся сюда минут за сорок.

Да еще и с удовольствием!

Они ей по жизни должны за все сверхурочные и «горящие» дела. И мечтают хоть чем-то отблагодарить. Но никакой необходимости в этом Зина не видела – никто не пострадал, в экстренной эвакуации не нуждался, чтобы срывать занятых выше головы ребят с работы.

Посидит она преспокойненько три часа в «кладовочке», может, и поспит даже, и не в таких еще условиях спать приходилось на работе иногда. На сегодня у нее планов особых не имелось, а то, что у товарища по заточению обломались какие-то дела – так извините, это не ее проблемы.

Единственное, что тревожило, пугало и настораживало – это ее непонятная, глубинная тяга к этому незнакомому человеку и то странное чувство, усугубленное замкнутым пространством, в котором они оказались, которое она испытывала, находясь рядом с ним.

Она призналась себе прямо: ее настолько сильно испугал шквал незнакомых чувств и ощущений, что она старалась лишний раз на своего спутника не смотреть и держаться от него насколько возможно дальше.

Впрочем, это она переживет! Справится! Они – двое взрослых людей, воспитанных, цивилизованных, и сдерживать эмоции сумеют.

Да и с чего она решила, что этот шквал чувств – обоюдный!?

Вон, гражданин спокоен, ни намека на лишнее волнение, в рамках неприятного казуса, и ни страстных, ни заинтересованных взглядов он на нее не бросает: все интеллигентно, ровно, в меру дружелюбно.

Ну вот и славно! А с собой она как-нибудь справится.

Три часа! Рядом с ним… В замкнутой комнатушке?!

Может, Мишку, Риткиного старшенького сынка, вызвать? Он постоянно помогал Зинуле и всей родне исправлять и ликвидировать последствия мамашиной фатальности. Посмеиваясь, с энтузиазмом и довольно ловко. Но Мишаня в институте, добираться ему сюда тоже – не ближний свет, да и ни к чему ребенка с занятий срывать!

Подруг и друзей, кроме Ритки, у Зинули не имелось: оно и понятно, дураков нет – добровольно лбы подставлять! Только коллеги-друзья по работе, но они с Риткой никак не пересекались. И отрывать их от дела, как она уже решила, попусту не стоит.

Пока она размышляла, прикидывала, к кому можно обратиться, Захар Игнатьевич успел переговорить с несколькими абонентами по телефону.

– Подведем итог, – убирая сотовый в карман пиджака, предложил потерпевший номер два. – Мой водитель повез куда-то по личным делам семью и приехать сможет часа через три. Я дал ему отбой – смысла нет. Остальные возможные избавители укладываются приблизительно в те же временные рамки: два-три часа. Есть, разумеется, вариант крайнего случая – потревожить начальство, тогда проблема решится в течение часа. Но тогда я останусь должен. А мне бы этого не хотелось.

– У меня то же самое, – не позволила себе вздохнуть демонстративно Зинаида, сдержалась. – Есть хорошие знакомые, которые освободят нас в течение часа, но прибегать к их помощи без особой нужды, отрывая от очень важных дел, нельзя. Захар Игнатьевич, у нас ведь не особая нужда и не крайний случай?

– Ну, у меня срываются сегодняшние планы, но – ничего особо важного и значимого. Да и страшного ничего не случилось, простое недоразумение, случайность.

– Хм-м. – Зина, лучше всех осведомленная о «случайностях и недоразумениях», многозначительно хмыкнула.

Знал бы он, как ему невероятно повезло – отделаться такой мелочью, как трехчасовое сидение взаперти, в тепле и относительном уюте, не на морозе же! И никаких тебе травм, ушибов, порчи личного имущества…

– Все не так плохо! – подбодрила клиента Зинаида. – Мы же не на улице застряли! Устроимся поудобней, посидим, подождем. Вы и на самом деле можете прочитать Ритулин доклад про данную квартиру.

И в этот момент, несколько раз припадочно мигнув, погас свет!

Ешкин кот! Вот сколько раз зарекалась не радоваться легкому исходу раньше времени! Всегда вляпывалась еще круче… Ох, Ритка, Ритка! Угробишь ты когда-нибудь любимую, единственную подругу!

Ведь знала же, что никогда с этим ужасом, летящим среди жизни, не бывает так плохо, чтобы не могло быть еще хуже!

– Наверное, лампочки перегорели? – почему-то шепотом предложила версию электрического коллапса Зина и несколько раз пощелкала выключателем.

– Нет, – тоже тихим голосом возразил он. – Здесь стоят галогеновые энергосберегающие, они по определению не могут перегореть несколько лет, тем более все сразу.

– Сильно надеюсь, что это не проводка!

– Непохоже, но черт его знает, как они тут ремонтировали! – размышляя вслух, он отодвинул Зиночку немного в сторону, тоже пощелкал выключателем.

– Не пугайте меня, Захар Игнатьевич! Не хотелось бы поджариться в закрытой комнате! – без намека на испуг сказала Зина.

– Это нам не грозит, Зинаида Геннадьевна. Вы же не чувствуете запаха горелой проводки?

– Нет.

– Я тоже не чувствую, значит, дело не в ней.

– А знаете, я вам верю! – «порадовала» его Зинуля бодреньким шепотом. А на самом деле ей стало тревожно. Вот ей-богу!

И вовсе не из-за проводки какой-то!

Ледяные мурашки меленького страшка побежали вдоль всего позвоночника, и она в полной мере осознала, что такое «тьма кромешная», та, кроме которой ничего нет, вообще ничего, только первобытный ужас не совместимого с таким условием выживания человеческого организма.

В эту комнату не проникало ни атома света, и это было так непередаваемо жутко!

А еще…

Каким-то мистическим образом, за пару минут организм перестроился, включил инстинкты, спавшие до востребования в комфортных условиях цивилизации, в разы обострив слух, обоняние, осязание, превратив тело в чувствительную антенну, улавливающую любые изменения в ограниченном пространстве. И почему-то эти инстинкты настроились на одну волну с мужчиной, находившимся рядом, в темноте.

И вот тут Зинуля струхнула по-настоящему.

Ее тянуло к нему, как магнитом, и это было неправильно там, за чертой темноты, в обыденной жизни среди людей, но здесь…

– Вы меня боитесь? – тихим голосом спросил он из ниоткуда.

– Нет, – честно призналась она, – не вас.

Себя. Она пугалась себя – непонятной, новой – удивлялась, поражалась и страшилась себя такой.

– Я тоже, – еще тише признался он. Помолчал и пояснил:

– Не вас.

А вот это совсем хреново!

Ей-то казалось, что она одна переживает это необъяснимое влечение, а он отстранен и спокоен, и ни на миллиметр ничего подобного не испытывает. Вел он себя именно так. Или ей проще было так думать?

Она еще побоялась-побоялась, осознавая, переживая взаимность их влечения, вспомнила в деталях свой первый вздох, взгляд, глаза в глаза ударившее притяжение – и внезапно перестала бояться! Совсем.

А он сразу почувствовал эту перемену в ней. Уловил, «считал», черт его знает, как это называется! Он коснулся кончиками пальцев ее плеча и не спросил, а утвердил:

– Вы улыбаетесь.

Почувствовал.

– Да, – улыбалась в никуда Зина, – вспомнила, как познакомилась с Риткой.

Почему-то они разговаривали очень тихо. Может, боялись спугнуть темноту? Или неких сущностей, притаившихся в ней? Или друг друга?

– Если вам страшно, мы можем включить экраны мобильных и подсвечивать, – предложил он.

– Нет, – отказалась Зина, – телефоны – это наше последнее стратегическое средство спасения, неизвестно, сколько придется здесь сидеть, а если они разрядятся?

– Мой не разрядится, – успокоил Захар Игнатьевич.

– Все равно – нет. Свет, по логике, тоже не должен был отключиться, однако ж…

– Знаете, Зина, вы удивительная женщина. Это сбивает с толку.

Он не подходил ближе, только так же касался пальцами вытянутой руки ее плеча, и это прикосновение она чувствовала через все слои одежды, и ощущала его совсем рядом – телом, кожей, дыханием.

Чудеса-а-а!

– Не знаю, – отозвалась Зина. – Но думаю, вы мне сейчас расскажете – почему.

– Во-первых, вы единственная из всех знакомых мне женщин, которая не двинула стандартную фразу про мое редкое имя при знакомстве…

– Сама наслушалась того же, – шепнула Зинуля.

– Во-вторых, вы не разозлились, не возмущались, не суетились, когда обнаружили, что нас заперли, а были спокойны, как на полянке где-нибудь на пикнике. В-третьих, вы сразу начали обдумывать варианты спасения, а не выдвинули требование мужчине немедленно решать и самому разгребать проблему.

– Это, скорее, мой минус, – вздохнула Зина, – говорящий о моей неженственной натуре и наличии мужских черт характера. Нет бы похныкала, попугалась, слезу бы пустила, как правильная барышня…

– «Неженственно» – это не про вас, не кокетничайте, – попенял он тихо, передвинул ладонь выше и коснулся пальцами ее шеи, – в вас столько женственности, сколько сейчас вообще не бывает ни в одной женщине. И вы это знаете.

– Захар, – проигнорировав отчество, поспешила остановить возможное развитие событий Зина, – нам лучше сесть подальше друг от друга и поговорить о чем-то нейтральном. Кстати, меня назвали так в честь прабабушки, и намучилась я с имечком – будь здоров! Каждый считал своим долгом высказаться о том, какое оно странное, несовременное, редкое плюс любые иные варианты по теме.

Он усмехнулся, убрал руку, и Зинуля почувствовала себя одинокой сиротой, заброшенной всеми!

– А меня – в честь деда. И я этим горжусь. Деду девяносто два года, он в полном здравии и мудрости, живет в доме на берегу реки, ходит на рыбалку, иногда охотится и сам ведет хозяйство.

– У вас в семье приняты редкие русские имена? – пятясь понемногу, шажок за шажком, спросила Зинаида, чтобы поддержать отвлекающую беседу.

– Да. Я из Сибири родом, из мест, где живут бывшие староверы. Там очень многие называют детей старорусскими именами. Вообще Сибирь и Север – это отдельные страны, – с некой долей гордости объяснил он и неожиданно выстрелил прямой наводкой:

– Зина, даже если мы будем говорить только о погоде, нам все равно уже друг друга не миновать. Вы не отходите назад, я не кусаюсь и кидаться на вас не собирался.

«Чего не могу сказать о себе! Я-то как раз за себя не отвечаю!» – тут же подумала Зинаида, но вслух соврала:

– Я пытаюсь добраться до стены и сесть.

– Ну да, ну да, – не поверил он, – а мне вы предлагаете сделать то же самое, но в противоположном направлении. Я правильно понял?

– Вы правильно поняли, – немного повысив голос, отозвалась Зинаида. – Сядем в разных концах комнаты, поговорим.

– О погоде? – усмехнулся он.

– Можем и о ней.

– Зина, вы не пугайтесь так. Хотя согласен – повод для испуга у нас обоих есть.

– Вы психолог? – нападающе прошептала Зинуля.

– Нет. Я строитель-нефтяник.

– Это как?

– Я проектирую и строю сооружения для нефтедобывающей промышленности.

– Вышки, что ли?

– И вышки, и трубопроводы, и накопители-распределители, и управляющие станции.

– Ого! – подивилась Зинаида. – Это в смысле север, тундра?..

– И север, и тундра, и теплые моря, иногда – другие государства, жаркие и холодные. По всему миру.

– А почему же вы в Москве? Это вроде далековато от нефтяных залежей?

– Далеко, – согласился он со смешинкой в голосе, – вы знаете, какая основная фирма ведает нефтедобывающей и нефтеперерабатывающей отраслью у нас в стране?

– Подозреваю, что государство.

– Ну, почти. Словом, мне предложили пост старшего специалиста в главном управлении, что-то типа топ-менеджера, главного управляющего, курирующего и отвечающего за любое строительство в отрасли.

– Ничего себе! – восхитилась Зинаида. – Но это же огромное количество работы и ответственности!

– Большое, – согласился Захар. – Но мне нравится. Основное место дислокации – Москва, как отправная точка, а отсюда – во все точки земного шара. Поэтому и квартира мне понадобилась именно в Москве.

Ей интересно про него все, вдруг поняла Зина.

Жгуче-интересно.

Чувствовала она себя… странно, легко, радостно!

В этой бескомпромиссной темноте, казалось, исчезли, испарились условности, глупые правила, навязываемые людьми друг другу, освобождая и разрешая им быть истинными, настоящими!

Впрочем, Зинаида таковой и была всегда.

Да, но не в такой ситуации, не в такой!

Когда звенит внутри непонятно и понятно отчего, когда мужчина разбудил в тебе все самое женское, потаенное, перемешав чувства, мысли ощущения, как в пробирке с разными химикатами, и варево это мистическое готово вот-вот взорваться…

Странно, интересно, завораживающе и пугающе!

Она наконец уперлась спиной в стеллажи и стала снимать дубленку.

– Я добралась, – сообщила она в темноту.

– Я слышу, – улыбнулся он. – И как вы раздеваетесь, слышу. Ну, что, сядем, поговорим? Подальше друг от друга?

– Вы же все понимаете, Захар, зачем спрашиваете? – устраиваясь на расстеленной дубленке и вытягивая с удовольствием ноги, ответила она.

– Зина, давайте перейдем на «ты», – отозвался из темноты Захар, – и я не уверен, что все понимаю.

Он добрался до противоположной стены гардеробной гораздо быстрее Зинаиды, снял куртку, постелил ее на пол, сел и оперся спиной о полки. Спине было неуютно, Захар пошарил руками вдоль стеллажей, нащупал задвижные сплошные ящики, перебрался к ним вместе с курткой, прислонился, оценил степень удобства, остался доволен и позвал:

– Ау!

– Я слышу, как вы устраиваетесь, и не мешаю, – отозвалась Зинаида. – Да, согласна, давайте на «ты». Темнота, что ли, располагает!

– Перейти на «ты» нас располагает нечто иное, а темнота и обстановка этому сопутствуют.

– Пожалуй, эту тему нам лучше не развивать, – откликнулась из своего закутка Зинуля.

Он помолчал и неожиданно шарахнул откровением, выстрелил второй раз:

– Меня тоже это пугает. Я не восемнадцатилетний юноша, у которого гормоны фигачат куда ни попадя, в основном – в одно конкретное место, выключая голову. Но и в юношеском возрасте со мной так не случалось – чтобы с одного прикосновения, с одного взгляда в глаза так повело! Это как-то в один миг случилось, и я точно знаю, что с нами обоими. Я понятия не имею, почему, но не хочу и не стану от этого сбегать!

– Аминь! – заключила Зинаида. – А скольки ты сейчас летний юноша?

– Сорока двух, – усмехнулся он. – Я понял так, что сбегать собралась ты?

– Если ты не забыл – ни у меня, ни у тебя в данный момент нет такой возможности, по причине насильственного заточения. Я не знаю, сбегать там или что другое, но я уже не боюсь, не пугаюсь странности и неожиданности. Со мной такого никогда не случалось! Я вот не очень хорошо понимаю, что со всем этим «повело» делать и надо ли вообще что-то делать, поэтому и предлагаю пока оставить эту тему. Ты со мной согласен?

– Да, согласен. Мне просто очень не хочется, чтобы мы притворялись, лукавили и играли в самые обычные игры. Как-то, Зина, совсем по-другому нас торкнуло!

– Да я даже не знаю, как это делается – играть! – призналась Зинаида. – Это всегда мне без надобности, и начинать не собираюсь. Давай переключимся на другие темы.

– Давай, – согласился Захар, и она почувствовала, как он расслабился.

Он, оказывается, напрягся довольно сильно. И спрашивается: с чего бы?

– Расскажи, как тебя угораздило заполучить такую редкую профессию, мне очень интересно, честное слово!

– Да банально все, Зиночка…


Захар Дубров родился в далеком сибирском городе. Отец его работал нефтяником, и два летних сезона, в пятнадцать и шестнадцать лет, Захар провел с ним на вахте, на буровой.

Мама возражала и сопротивлялась изо всех сил:

– Игнат, куда ты его тащишь? Там же ужасные условия: тундра, гнус, мужской коллектив, разговаривающий исключительно матом, грязь, вонь портяночная, пошлые шутки и работа каторжная!

– Самое место для пацана! – стоял на своем решении отец. – Повкалывает физически, мышцы накачает. А заодно поймет, что у него есть три варианта, на выбор: стать работягой и всю жизнь вкалывать в таком вот коллективе, пойти в армию и попасть точно в такой же мужской коллектив, но еще и с муштрой режимной, или поступить в институт и выбрать себе другую жизнь. Ничего, закалится, возмужает!

– Да на кой ляд ему это, Игнат? – возмущалась мама. – Пусть к деду Захарию в деревню едет, и закалится там, и возмужает!

– Это каким образом? Дед его хоть и учит мужскому уму-разуму, к рыбалке, охоте и ведению хозяйства нелегкому давно приучил, но он же его балует, потому что любит без меры! Нет, я решил: пусть настоящей мужской жизни похлебает!

И мама согласилась. Она еще поспорила для порядка пару деньков перед их отъездом. Но отец ее уговорил – только ему известным способом.

Так Захар в первый раз оказался на буровой.

Мама перечислила все правильно – мат столбом, мужицкий быт, хреновое питание, работа, для Захара – в прямом смысле до потери сознания! А гарниром ко всему этому букету гнус, вонючая вода, непрекращающийся мелкий дождь, вяленая рыба и водка, которую привозили чукчи и продавали вахтовикам в немереном количестве, и до ближайшего жилья – как от Москвы до Парижу, и многое-многое другое.

Было и такое, о чем даже мама не знала: например, завозимые иногда проститутки, которые за пару недель у вахтовиков-нефтяников зарабатывали себе на кооперативные квартиры. Когда ему исполнилось шестнадцать, буровики приобщили и его к «прелестям и разнообразию» такого секса, втайне от отца, который и по сей день об этом не знал и даже не догадывался.

Первые десять дней на буровой от тяжелейшей работы Захара рвало до потери сознания, и ни есть, ни пить он не мог. И первая мысль, с которой он просыпался по утрам, когда его будили всем гуртом, – сбежать отсюда как можно скорее и куда угодно!

Он бы мог легко осуществить эту, единственную на тот момент, мечту! Отец был бригадиром, стоило подойти к нему и сказать: «Больше не могу, отправь меня домой!» – и тот без разговоров, наставлений, обид и уговоров отправил бы сына назад, в цивилизацию. Таков был их изначальный договор: «Я тебя не принуждаю, выбор делаешь ты сам, не сдюжишь – ну, что ж, может, мать и права: рано тебе!» – сказал перед отъездом отец.

Но нечто железное, как штырь, в характере, упертость русского мужика, что ли, не позволяло Захару сдаться. Он понимал, что если сбежит, то мужики станут прикалываться и над отцом, и над ним – мол, «кишка тонка». И он терпел, сцепив зубы!

Ничего. Втянулся, попривык.

И чему только не научился – ой-ей-ей! И выбор свой сделал, о котором так красноречиво говорил батя.

В институт он поступил, но профессию выбрал еще ту: «проектировщик-строитель нефтедобывающего производства».

В первое же лето по окончании института он прямиком попал на вышку, в самую распоследнюю географическую задницу – по распределению. И не каким-то там строителем, красивенько так – «проектировщиком», а инженером – наладчиком оборудования, и перекидывали его с одной буровой на другую по таким местам, о существовании которых большая часть населения страны и не догадывается!

Перемещался Захар от одного объекта к другому только вертолетом: из пункта «Ж» в пункт «Е» на просторах, где между двумя поселками запросто помещается территория европейской страны целиком – любой, на выбор – оперативно добраться не имелось иных вариантов.

Один из таких полетов с лихими полярными летчиками, а иных там и не водилось, Захар запомнил на всю жизнь.

Еще бы!

Погода, как и положено в тех широтах, баловалась от души, как ей заблагорассудится, и диспетчер разрешил один-единственный маршрут для полета. Либо так, либо сидите на своей буровой и не трындите, пока «добро» на полет не получите!

Летчики, тертые мужики, в каких только переделках не побывавшие и чего только не испытавшие, к удивлению Захара, вдруг примолкли, сильно засомневались, призадумались.

– Вы что, мужики? – подивился «молодой ешо» инженеришка.

– Да места там непростые… – непонятно протянул командир и с большим сомнением спросил:

– Тебе это, Игнатич, срочно нужно?

– Да еще позавчера! – пояснил степень срочности Захар. – Буровая стоит, вахта бухает, еще день – и трындец! Мужиков из штопора поди вытащи! И хрен знает, что там с оборудованием, смотреть надо!

– Да уж! – посочувствовал командир экипажа с пониманием, но готовности лететь не выказал.

– Да в чем дело-то?! – расшумелся Захар.

– Ты про те места что-нибудь слышал? – издалека начал второй пилот, Юра.

– Нет. Да какая разница! Есть коридор для пролета – что думать!

– Вот ты, Захар Игнатьевич, здесь работаешь, считай, что живешь, а ни хрена не знаешь про тамошние законы, обычаи, легенды, – принялся втолковывать недорослю неразумному грамотный, бывалый командир экипажа. – А ведь годами, веками их не зря складывали! Ты думаешь, почему диспетчер нам этот коридор предложил? Да потому что знает, что не полетит через него никто! Это как шифровка: мол, погодные условия такие хреновые, что только через Черное Озеро и лететь! Никто там не летает, разве что припрет совсем уж, и вариантов нет! Не летает, не ходит и десятой дорогой объезжает. Борта там падают и пропадают бесследно, люди исчезают, потому что место это – запретное, гиблое и живому человеку там ни за каким чертом не фиг шастать!

– Да ладно! – не поверил Захар. – Дикость и чушь! Суеверия бабкины! «Места запретные»! Вот у меня вахта в запой уйдет – так с меня десять шкур спустят, да такого наваляют, что любое запретное детским утренником покажется. Мужики, надо лететь!

Летчики переглянулись, молча совещаясь, второй пилот пожал плечами: дескать, тебе решать, старшой. Командир помолчал, подумал и решил:

– Лады, рискнем!

– А чо, Иваныч, давай! – взбодрился второй пилот. – Авось пронесет!

– «Пронесет», – передразнил недовольно командир, – еще один птенец-юнец на мою голову образовался! Ты там, Юрик, не был, только понаслышке о тех местах знаешь, а я в прошлый раз еле машину и свою жопу унес. Пронесет тебя поносом испужным, а не бреющим по верхам!

Однако – полетели.

Захар в наушниках слышал переговоры экипажа и диспетчера, потерявшего на пару минут дар речи, когда Иваныч ему объявил о решении лететь через Черное Озеро.

– Вы что, мужики, охренели? – после продолжительной паузы поинтересовался диспетчер. – Или перепились там?

– Ты давай веди! – одернул его Иваныч. – Не засоряй эфир болтовней неуставной!

– Ну, как знаете… – пролепетал потрясенный диспетчер.

Погода и на самом деле как сбесилась: снег вперемешку с дождем, и все это крутилось-вертелось, подгоняемое порывами ветра. Но стоило отлететь на десяток километров и лечь на курс – как будто в другую страну попали: солнце, подмороженное легким молодым ранним августовским морозцем, ширь бескрайняя – красота!

– Может, повезет, – услышал Захар в наушниках голос Иваныча. – Озеро туманом прикроет. В прошлый раз так и было, да и мужики говорили, что обычно над ним туман стелется.

– Подлетаем, – придушенным тенором оповестил Юрик.

Захар прилип к иллюминатору, стараясь разглядеть: что там за озеро такое загадочное, что даже бывалых мужиков пугает до оторопи? Видимость стояла кристально прозрачная: до самого горизонта, во все стороны, еще не тундра, но уже и не тайга – пограничье. Высокие деревья торчали среди низкорослого подлеска и на проплешинах без растений, только на краю самого густого темного ельника по земле стелился густой молочно-белый туман. Захар присмотрелся: странный это был туман – он переливался разными красками, то розовато-рассветными отблесками, то голубовато-снежным холодом, и постоянно перемещался, но не клочками, поддуваемыми ветрами, а как большое пуховое одеяло, всей массой.

Это, что ли, то самое озеро мистическое?

И что в нем такого? Из-за чего столько шуму поднимать?

Или его мужики прикалывали, проверяли на «слабо», по устоявшейся привычке ставить новичка в неловкие, глупые ситуации и наблюдать, как он из них выберется. Нормальный такой подкол в любом мужском сообществе, куда приходит новенький, что-то типа «иди, якорь заточи напильником» на флоте.

Захар оторвался от созерцания природных красот, глянул на мужиков – напряженных, молчаливых, – усмехнулся, даже головой качнул понимающе, и вернулся к наблюдениям.

И в этот момент неожиданно туман над озером как будто раскололся надвое, словно кто-то невидимый разрезал пушистый торт большим ножом. Две туманные половины повисели несколько секунд в воздухе, а потом очень быстро, в пару мгновений исчезли в ельнике на другом берегу, растворились бесследно.

Захар не понял сразу толком, что он видит – вода не вода, лед не лед, что-то неровное с темными вкраплениями. Он прилип к иллюминатору, уткнувшись в стекло лбом и носом, стараясь рассмотреть. Зрение у него было великолепное, снайперское, недаром его дед научил бить белку в глаз на охоте.

И вдруг он разом осознал, ЧТО видит!!!

Озеро было круглое, почти идеальной формы, промерзшее до самого дна. А лед – странным, прозрачным, и еще более странно в нем преломлялись лучи встающего раннего солнца: без отсветов, без бликов, окрашивая лед в ровный розовый цвет.

А во льду лежали мертвые люди!

Много, очень много: может, сотни, может, и больше, Захару показалось – что тысячи! Почти все – лицами вверх, с распахнутыми в последнем крике ртами и распахнутыми глазами… и все смотрели на него, на Захара, и звали…

«Спаси, приди на помощь, сделай для нас что-нибудь!!!»

Он не отрываясь смотрел, смотрел, смотрел!

В основном мужчины, но были и женщины – зовущие, плачущие, мечущиеся в последнем неизбывном страхе; и он услышал совершенно четко и громко, как они зовут его, умоляют…

– За-а-ха-а-ар!..

Он понял, что ему надо к ним, срочно, прямо сейчас!

Надо что-то делать! Спасать их. Немедленно!

Что-то раздражающе ввинчивалось в мозг, мешало, отвлекало…

Ему немедленно надо к ним. Зовут же! Им помощь требуется, немедленная!

Откуда-то издалека, как через вату, до его сознания пробился голос в наушниках, набиравший силу по мере того, как он пытался понять слова:

– Захар!!! Мать твою!!! – орал во всю мощь голосовых связок командир. – Не смотри туда! Не смотри, утянет! Отведи взгляд, смотри вперед, на горизонт! Захар, не смотри!!!

И – трехэтажно, во всю глотку, с выкрутасами!

– Юра, ходу, ходу!!! Тяни вверх, мать-перемать…

Захар как будто вынырнул из чего-то мазутного, страшно-тягучего, куда, казалось, уже опустился безвозвратно. Почувствовал, как припадочно трясет и кидает вертолет, то стремительно, натужно – вверх, то, ухая, – вниз, как в пропасть, надсадно пищат и пикают какие-то приборы, Иваныч матерится во все горло, поминая всех подряд, а бледный, как полотно, Юрик суетится, что-то судорожно вытворяет руками.

А снизу – зовут, зовут…

– За-а-аха-а-ар!!!

– Держи машину, твою мать!!! – орал на Юру, поменявшего окрас кожи на зеленый оттенок, Иваныч. – Навернемся! Никто костей не соберет!

Захара тянула, тянула странная, почти непреодолимая сила – повернуть голову и снова припасть к иллюминатору, увидеть еще раз, услышать, пойти на зов…

Сцепив зубы так, что эмаль заскрипела, он со сверхусилием, до хруста в суставах пальцев, вцепился двумя руками в переднее командирское кресло и перенес тело вперед – от иллюминатора, от зова, от ужаса – и, как и велел Иваныч, стал смотреть вперед, на горизонт, через лобовое стекло.

Вертолет трясло, кидало и швыряло еще минут десять, но вдруг, в один момент, разом – прекратилось, как отрезало, словно нить, за которую дергали, кто-то перерезал или отпустил: машина выровнялась, приборы замолчали.

Повисла тяжеленная тишина…

Надолго.

Никто из них не сказал ни слова, не переговаривались, не обсуждали ничего – молчали.

Лишь на подлете к буровой Иваныч сообщил диспетчеру, нейтральным, не окрашенным интонациями голосом, что он – борт такой-то – через десять минут прибудет к месту назначения, полет нормальный.

– Вас понял, – перепуганно ответил диспетчер, – до «Юности» десять минут.

«Юностью» называлась буровая, на которую так важно-преважно, крайне необходимо и срочно надо было попасть Захару Игнатьевичу Дуброву в прошлой жизни.

В прошлой.

До Черного Озера. Теперь у него – другая жизнь.

После.

Юру вырвало, как только он вывалился из кабины, Иваныч – бледный, задубевший молчанием, лишь желваки ходили на скулах – на негнущихся ногах прошагал в каптерку, мимо вывалившей навстречу всей бригады буровиков. А Захар, чувствуя себя стариком, которого только что разбил предсмертный паралич, кое-как вылез из вертолета и сел прямо там, на землю.

– За-а-аха-а-ар!.. – все слышалось ему.

Перед глазами стояли молящие зовущие глаза, мешанина вмерзших тел, разорванные криком рты…

К ним кинулись мужики, тормошили, расспрашивали, перепуганные их молчанием, подняли под руки, куда-то понесли.

Он немного пришел в себя, когда обнаружил, что держит в руке полный до краев стакан водки.

– Да что случилось-то?! Мать вашу! – орал вконец напуганный их состоянием бригадир. – Что вы молчите все, как белены объелись?!

Захар осмотрелся, повертев головой по сторонам, увидел сидевшего рядом засуровевшего в своем молчании Иваныча, Юру, лежавшего на кровати – еще зеленого, прикрывшего от мира и расспросов глаза локтем, обеспокоенные лица таких родных, живых-здоровых мужиков-работяг…

Он хлопнул водку залпом, как воду от большой жажды, не чувствуя ни запаха, ни вкуса, поставил на стол пустой стакан и объяснил:

– Вам же срочно надо было, вот мы и полетели…

– Да, блин, конечно, срочно! – драл горло бригадир. – У меня вахта бухает третий день. План летит, начальство меня имеет каждый день, куда ни попадя! Ты мне три дня назад уже срочно нужен был, я ж…

– Через Черное Озеро… – договорил Захар.

И рухнула потрясенная тишина, как тогда, в вертолете, когда выбрались….

– Е-е-е… биться сердце перестало! – протянул кто-то из буровиков ошарашенно.

И вдруг, как отмашку дали – заговорили, загалдели все разом, расспросы-перерасспросы, водки налили, быстро баньку растопили. А как еще! У мужиков вон какой стресс, словно черт их за пятки хватал, спасать надо!

Юрку почти на руках в баньку отнесли. Ну, банька – это громко сказано, так, закуток приспособленный, но топилась исправно, и пар держала как надо! Парились долго, меняясь на венике – ничего, отошли вроде, взбодрились, а водочки махнули – верного русского средства от любых напастей – так и ожили…

Но – странное дело: захмелевший Иваныч и Юрик в деталях рассказывали, как трясло-кидало машину, что там в железе вертолетном отказывало, как чудом не рухнули, перемежая повествование смачным матом и беленькой, но ни они, ни Захар ни полсловом, ни намеком не заикнулись о том, что видели в том озере.

Захар рассказывал об этом только деду и отцу: сидели как-то зимой у деда Захария в избушке мужской компанией…

Ну, говорил еще с теми, кто и сам это видел, но таких три человека всего-то и нашлось, а больше – никому, даже жене, вроде бы самому близкому и любимому человеку.

И, как ни странно – вот сейчас Зине.


– Иваныч под утро мне признался, что в прошлый раз, когда летал над озером, тоже еле вертушку из штопора вывел. Его предупреждали, что место это – гиблое. Предполагали, что как-то это связано с магнитной аномалией. Но больше никто ничего про те места не знал, а озеро в первый раз туманом затянутое стояло, он ничего и не видел. Сказал мне: «Видать, Захар, это ты им понадобился, вот они и открылись: я же слышал, как они тебя звали, и Юрка слышал!»

– Жуть какая, – прошептала Зинаида из темноты.

– Да, жуть. Мы так никому и не рассказали, как бы настойчиво ни расспрашивали. А где-то через полгода мы с Иванычем нашли старожила одного, он нам и поведал, что это заключенные – их не то в тридцать восьмом, не то в тридцать девятом году туда НКВД вывез. Всех на озере расстреляли. По слухам, они какой-то суперсекретный объект строили, и все политические – по пятьдесят восьмой, расстрельной статье. Озеро их тела в себя втянуло и сверху слоем льда накрыло. Это вечная мерзлота ледяная, еще с ледникового периода нетронутая. И действительно там какая-то сильная аномалия есть, туда зверь не ходит, птицы не летают, только изредка наведываются самые сильные шаманы, тайные обряды проводят. Говорят, души убиенных отмаливают.

– А ты с шаманом общался? – совсем уж тихим шепотом спросила Зинаида.

И подумала, что они похожи на детей, которые спрятались в темном месте и рассказывают друг другу страшилки замогильными голосами, сами пугаясь своих рассказов. Даже улыбнулась этой мысли…

Но ведь действительно – жуть какая!

– Было дело, – признался Захар, – дважды. Я после этого случая перестал пренебрежительно ко всему необъяснимому, мистическому относиться. Мы же все атеистами выросли, нам с рождения вдалбливали, что материя первична, а то, что непонятно и не поддается объяснению, существовать не может, или наука еще пока не разобралась с этим, но скоро разберется и все объяснит. А после таких столкновений – во что только не поверишь! Шаман же меня однажды от смерти спас, но это было уж несколько лет спустя, гораздо позже, и это совсем другая история.


Помотался он с бригадой наладчиков два года по таким забытым богом местам, куда и леший не заглядывал, только нефтяники да эвенки с чукчами, пока начальство не проявило «уважуху», оценив по достоинству его труды, и допустило до основной профессии главного инженера проектировщика-строителя управления, отвечающего за объекты на территории, где влегкую поместилась бы, скажем, Франция или еще какая-нибудь страна, известная спокойным европейским проживанием.

Это в двадцать-то четыре годочка! А потому, что никто в профессию идти не хотел – все кинулись в кооперацию и наживание первичного капитала. Да и до этого не особо рвались: с его курса только он и трудился по профессии на бескрайних, в полном смысле слова, просторах Родины.

Да и «проектировщик» – просто звучало пафосно, на самом деле подразумевалось – строй себе, парень, что прикажут, и не задавай вопросов. Ну, имеешь ты право на месте внести кое-какие изменения в проекте, но так, по мелочам, и особо не зарываясь, не мотаться же за каждым согласованием через «пол-Европы» в головную контору.

Такие иногда казусы с этими проектами были!

И обхохочешься, и слезами зальешься…

Он и строил – и в шалопутно-боевые девяностые, и в более-менее стабильные годы нового столетия. Невзирая на полный бедлам в стране, зарплаты им платили. Конечно, это были уже не те впечатляющие деньги, как раньше, при режиме устаканенного социализма, но семьям на жизнь от вахты до вахты хватало. И платили исправно, несмотря на постоянную смену хозяев промысла и новые названия объединения. Передел – это там, в Москве, ретивые ребятки тащили у государства и делили все подряд, а здесь, на месте – работа и работа, хоть на Васю Пупкина

И попробовали бы они вахтовикам не платить! Вы, на минуточку, представляете, чем это могло закончиться в масштабах страны?!

Это вам не шахтеры, касочками на мосту стучать не станут, это мужики посуровей – полыхнула бы алым пламенем вся нефтяная добыча Севера, и хрен что докажешь, и хрен остановишь! И что ты им сделаешь? Этих накажешь – где других найдешь?

Страна огромная, а специалистов – с гулькин нос. Да таких, кто без зарплат, зная, что семья голодает, будут вкалывать в этих условиях! Вот и холили-лелеяли, старались не обижать и лишними глупостями неосмотрительно не раздражать.

Вот так, без конца вкалывая, буднично как-то, без ухаживаний, свиданий и расшаркиваний, Захар однажды женился.

Сдал объект, получил месячный отпуск, приехал домой. И на дне рождения друга встретил давно знакомую девушку Ирину, с которой учился в одном институте, но на разных факультетах. Когда учились, они часто бывали в одной компании, но открытого сексуального интереса друг к другу не проявляли, и он, и она тогда встречались с другими партнерами. А тут присмотрелись и поняли – а почему нет? И повлекло их друг к другу, и хорошо получилось, и вполне даже понравилось!

Захар уже через три дня ей сказал:

– Слушай, Ирк, у меня отпуск кончится и зашлют меня, неизвестно куда и насколько. Хотя, может, и не зашлют, буду здесь, в кабинете сидеть, но это формально, а по факту – мотаться придется постоянно. Так что я предлагаю: женимся по-быстрому – найдем, через кого и как в загсе строгих тетенек уболтать – и поедем сразу к морю, на курорт!

– А давай! – весело согласилась Ирина.

Через десять дней сыграли свадьбу, хоть и скоропалительную, но шумную и веселую, а на следующий день улетели в Крым, к морю, солнцу и остаткам медового месяца.


– Ты так рассказываешь, словно все тебе легко и весело досталось, и в профессии, и в жизни, прям ковровая красная дорожка, – вдруг выказала сомнение Зина.

– Да в этом деле – все нелегко и все на износ, но это – нормальные составляющие профессии. Ну, то же самое, как для чиновника или клерка какого-нибудь – с девяти до шести каждый день. Нормально. Хуже стало позже, в девяностых, когда такой бардак начался!


И оказалось, что уже ничего не надо – ни создавать, ни проектировать, ни строить – только эксплуатировать нещадно. То есть – гнать, качать нефть, как можно больше, как воровать перед смертью: все, что можно! Латать старое, отжившее свое оборудование – и качать, качать, качать!

Дайте украсть, пока присосался и не согнали!

Захар как-то очень быстро из строителя превратился в главного лудильщика-паяльщика, залатывающего то, что разваливалось, трещало по швам, в том числе – и коллективы с «неинтересной» зарплатой, а порой и без нее.

Даже вспоминать не хочется! До сих пор тошно и обидно становится за тот беспредел – глупый, тупой, жадный. Мерзко до рвоты. Наверное, так же мерзко, как наблюдать скотски обжирающегося человека – грязного, жирного, заталкивающего в глотку все подряд сальными пальцами, что смог отобрать, урвать у других, глотающего жратву не пережевывая, от непомерной жадности!

Вот такое же ощущение было от мальчиков – будущих олигархов, которые хозяйничали тогда на нефтепромыслах, и от страны, которая позволяла им это!


– Да что я тебе объясняю, ты и сама наверняка знаешь и помнишь, как тогда дележ происходил. У вас тут, в Москве, – так вообще гражданская война шла с ежедневным отстрелом.

– Он, может, и происходил, да только меня потрясения страны не пугали, – весело отозвалась Зинаида, – во-первых, я была еще недостаточно взрослой, чтобы в них вникать, а во-вторых, я жила внутри катастрофы. Когда каждый день находишься рядом со всеми стихийными бедствиями одновременно, то уже мало чего боишься в жизни.

– В каком смысле?

– Маргарита, – разъяснила Зина. – Ритка – это ходячий Армагеддон, для всех, кто оказался поблизости. Для всех, кроме нее самой. Это как внутри торнадо находиться: там никаких разрушений, тишь да гладь, а вот от стен этой вороночки!.. Ну вот Ритуля – она такая. Но это никак не отражается на ее работе: за что бы она ни бралась, у нее все получается замечательно, и лучше, чем у многих причем.

– Не хочешь ли ты сказать, что тебя она запирает не в первый раз? – заинтересовался Захар.

– Не в первый. И не только меня. Но это такая ерунда, сущая мелочь, уж поверь мне. – Она спохватилась и принялась его успокаивать: – Тебе ничего не грозит, не пугайся, на ее клиентов несчастья не распространяются, более того – они все остаются весьма довольны ее работой. Честно, честно, даже подарки в благодарность дарят!

– Весело! Так что достается исключительно тебе?

– Ну что ты! Всем, кроме детей, клиентов и любимых мужчин, в то время, когда они любимые. А мне и родственникам – меньше остальных, мы научились распознавать на подходе приближение торнадо и, по мере сил и возможностей, предотвращать его последствия. И, знаешь, как ни странно, но что бы со мной ни случалось по ее милости и каким бы трагичным ни казалось в тот момент, но последствия всегда оказывались позитивными и положительными для меня!

– Я так и не понял, вы родственницы?

– Я же говорила – хуже! Мы – единственные друг у друга, не в смысле – две сироты, а самые близкие подруги. А потом уже – дети, мужья, близкие родственники, так получилось.

– Странно и очень туманно у вас получилось, – засомневался Захар.

И она рассказала ему, как они познакомились с Ритулей, и про «черный понедельник» и «святой вторник», и про первую поездку в Одессу, и про хохот родителей, растянувшийся на две недели по возвращении дочурки с южных берегов.

Он смеялся вовсю! Негромко, но как-то проникновенно, что ли, очень по-мужски, низким бархатным смехом.

Зина уже успела заметить, что он часто усмехается – и так красиво у него это выходило, эротично, что аж мурашки… ну, ладно, ладно, не стоит об этом!

– И часто с тобой такое происходит? – продолжая посмеиваться, спросил Захар.

– Да постоянно! – радостно объявила Зинуля. – Ритка – это моя пожизненная карма! Хоть и тяжелая, но любимая.


Если рассказывать подробно каждый случай, пожалуй, получится внушительный литературный труд на десятки томов, как ленинское наследие, по аналогии – Маргариада!

Одесса. Любимейшая, обожаемая Зинулей, мистическая, сказочная, единственный город в мире, где люди в самых тяжелейших жизненных ситуациях смеются над собой и обстоятельствами.

Она любила абсолютно все, связанное с этим городом, до восторженного внутреннего повизгивания! И Привоз, с его вечными вопросами:

– И що ви за это хотите?

– А що ви имеете за это дать?

И словесное па-де-де вокруг торга, пока продавец и покупатель не останутся «уполне» довольны друг другом.

И запах акаций, моря, арбузов, свежей и не очень рыбы…

– Та не морочьте мене голову… – слышится на улицах.

Далее – любой текст для житейской ситуации. И призыв фотографа на одесском пляже:

– Остались без движения!

Другой мир, другое измерение, другое сознание – отдельная вселенная!

А еда! А застолье и гостеприимство!..

А старые дворы-колодцы, где все знают друг друга с дореволюционных времен: и бабушек-дедушек, и кто чем живет, «хто» сегодня «борсч» на обед готовит, а хто «глосиков» жарит. Где так нетихо беседуют с верхних этажей с теми, кто «унизу»:

– Адочка, ты где идешь?

Что в переводе означает: «куда?»

– У поликлинику.

– Ой-ей, – громко сетуют сверху. – Таки я тебе скажу, врачи тоже живут недолго, поэтому и лечат, как умеют!

И жара, и солнце, и море, и их с Риткой полная свобода – ходи, куда хочешь, делай, что хочешь, но – только до десяти часов вечера!

Это когда они уже постарше стали…

Когда девочкам было по пятнадцать, к ним на каникулах приехали как-то экспромтом обе мамы, всего на недельку: отдохнуть от дождливой Москвы, замучивших работы и быта, побыть немного с девчонками, позагорать, отвлечься.

Светлана Николаевна испереживалась вся и поделилась тревогой с Софьей Львовной во время праздничного застолья в честь их приезда, организованного молниеносно. Отсутствовали только девчонки, болтающиеся где-то по Одессе.

– Что-то я, Соня, переживаю! Не слишком ли много мы им свободы позволяем? Вот ведь – таскаются целый день неизвестно где! Мало ли кто пристанет, обидит!

– Та ты що за такое себе нерви мучаешь? – активно успокаивала тетя Соня, которая переходила на родной «язык», как только ее нога ступала на одесскую землю. – Зиночка же с Ритой! Вот как к ним кто пристанет – от пацанов до бандюков и милиции, – тот пусть сам и отбивается как может. А лучше – бежит.

Светлана Николаевна посмотрела на подругу, и, осмыслив услышанное, расхохоталась – действительно, пусть отбиваются или ноги уносят!

И я вам таки скажу пару слов за эти обстоятельства, они таки правда!

К Рите с Зинулей лучше было не «подъезжать» нахрапом – себе дороже! А еще лучше совсем не подъезжать. Но если кто подкатит нежно и ласково, у него имелся реальный шанс удалиться, не сильно пострадав, если повезет. Ну а нахрапом – извините!

Самый тяжелый случай произошел именно тем летом, когда им было по пятнадцать лет.

Сидели они себе на лавочке в сквере, недалеко от моря, ели мороженое, болтали беззаботно о пустяках. Мирную беседу подруг прервал подваливший к ним парень. Он начал традиционно:

– Девчонки, давайте знакомиться! – жизнеутверждающе бодро предложил он. – Возьмем шампусик, на пляж пойдем, поплаваем, поболтаем? Нам с друганом как раз таких симпатичных девчонок для отдыха не хватает!

– А где ваш друг? – осторожно поинтересовалась Зинуля.

Чтобы владеть полной информацией в преддверии, так сказать, надвигающихся событий. А что эти события будут, она не сомневалась ни полсекунды.

– А вон, в очереди за пивом стоит! – и парень махнул рукой в сторону.

Зиночка проследила за указанным направлением, оценила очередь у бочки с пивом, а также стоявшего в самом конце очереди молодого человека, помахавшего другу рукой в ответ, дескать: щас буду, ждите!

– Мы вас оттуда заметили, уж очень вы симпатичные! – объяснил претендент в кавалеры. – Так что, девчонки, шампанское? – настаивал, подчеркивая свою материальную состоятельность на курорте, молодой, пока еще беззаботный человек. Он явно относился к отряду отдыхающих, а не коренных одесситов, и был старше их года на три. Может, друзья перед армией отрывались или отмечали таким образом поступление в институт. Да и бог бы с их обстоятельствами курортствования. Далее действо развивалось стремительно, под девизом: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих!» Парень, видимо, данный девиз не знал и продолжил настойчиво навязывать свое общество девушкам.

– Да ладно вам, девчонки! Все равно скучаете, а мы – парни веселые, с нами не соскучишься! Меня Сашей зовут! – представился он и протянул руку для знакомства Ритке, сидевшей ближе к нему.

– Рита, – ответила та, как воспитанная, скромная барышня и протянула ладошку для взаимного рукопожатия.

Наверное, Одессу завалило бы снегом или земной шар начал бы крутиться в другую сторону, если б Ритуля, как все нормальные люди, сделала простенькое движение ручкой – раз, пряменько и целенаправленно: «Здрасте!»

Ага, тот самый случай!..

Она проделала свой жест плавно, по дуге, задействовав в движении тело, отчего вторая рука, принявшая участие в жестикуляции, дернулась, и из вафельного стаканчика вывалилось содержимое – наполовину растаявшее мороженое.

– Ой! – пролепетала Ритка.

Парень инстинктивно скакнул назад, уклоняясь от месива, летевшего прямой наводкой ему на ноги. При этом он правой ногой, обутой в пляжный шлепанец, прямехонько наступил на тихо-мирно лежавшую до сей поры пустую стеклянную бутылку из-под лимонада, брошенную кем-то. Бутылка заскрежетала по асфальту и поехала под тяжестью его тела. Хлопец был явно не циркач – не удержав равновесия, он начал заваливаться назад.

– Ой! – повторила свое любимое Ритка.

Пулькой подскочила к парню, ухватила его за руку и дернула вперед.

Помогла, значица. От всей души, заметьте!

Потерянное окончательно равновесие махнуло на парня рукой от безнадеги, и он, как-то странно изогнувшись, полетел в направлении Риткиного рывка, то есть вперед. Та сообразила, что он заваливается теперь уже на нее, и отскочила в сторону. Не встретив препятствий на пути полета, парень рухнул со всего маха. И о-о-очень неудачно: его рука, «встретившись» со скамейкой, издала неприятный хрумкнувший звук, унисоном поддержанный другим – снизу, от соприкосновения колена с асфальтом.

– А-а-а!! – взвыл от боли парень по имени Саша.

– Ой! – в третий раз пожурилась Ритуля.

И сердобольная девочка кинулась помогать пострадавшему. Поддерживаемый Риткой за здоровую пока еще руку, Саша начал подниматься с колен, издавая стонущие страдальческие звуки. Рука, скорее всего, была сломана и висела плетью, он не мог ею пошевелить. Колену тоже досталось: с трудом выпрямившись, Саша попробовал встать на пострадавшую ногу – для проверки степени ушибленности колена, экспериментальным, так сказать, путем.

Это была стратегическая ошибка.

Ступня, на которой болтался ненадежный, легкомысленный шлепанец, угодила точно в цель, как в десятку в тире – в лужицу не растаявшего до конца мороженого. Нога заскользила, отбитое колено подвело, и молодой человек с криком отчаяния начал заваливаться вбок:

– А-а-а-а!..


– Ой-ой-ой! – разнообразила выкрики Ритуля.

И – ко-неч-но, ну, а как вы думали! – кинулась «спасать» страдальца все тем же методом – дернув за еще чудом здоровую руку.

Равновесие, как и везение, покинувшие ранее Сашу, возвращаться не собирались, и юноша, поменяв направление, по всем законам физики, полетел вперед головой на скамейку. Смягчить удар больной рукой он не мог, ибо она висела плетью. В последний момент он попытался опереться на здоровую руку, но ее, продолжая операцию по спасению, крепко держала Ритуля. Долетев до скамейки, Саша со всей дури хряпнулся об ее край челюстью снизу, упав теперь уже на оба колена.

Звук получился жуткий – зубы не повылетали, но хруст ломающейся кости слышался весьма отчетливо.

– Ой! – не забыла произнести Ритуля.

Поза, в которой застыл молодой человек, была весьма живописна, так и просилась на полотно – на коленях, с опущенной на скамейку головой, с упором на нижнюю челюсть, с оттопыренной сломанной рукой…

Ля-по-та! Достойная кисти Репина!

«Устал» – называлась бы картина, или лучше: «Трагически устал».

Ритка поменяла либретто и заговорила словами, а не восклицаниями:

– Зиночка, ему надо помочь!

– По-моему, всем, чем могла, ты ему уже помогла, – хладнокровно отозвалась Зинуля.

Наученная многолетним опытом, она и бровью не двинула, чтобы предпринять попытку оказать помощь страдальцу – себе дороже выйдет. И только хуже будет! А попадать под раздачу – увольте!

Знаем, проходили…

Но вот с «чем могла» Зина маленько ошиблась. Ритуля, страдая от приступа человеколюбия, снова сунулась активно помогать Саше подняться. И от усердия чрезмерного и телесной порывистости Рита заехала носком босоножки прямехонько по его разбитому колену. Саша к тому времени говорить уже не мог по техническим причинам, только мычал.

– М-м-м-м! – взвыл страдалец.

– Сейчас, сейчас! – суетилась вокруг него Ритка. – Мы тебе поможем!

– М-м-м-м!!! – захлебывался Сашуля.

– Ритка! Отойди от него! – Зинаида решила, что пора вмешаться, пока парень еще жив. – Хватит! Беги лучше на угол, позвони из автомата, вызови «Скорую», это бесплатно.

– Да, точно! Я сейчас, мигом! – нашла новое применение своей спасательной активности Ритуля.

Она развернулась на сто восемьдесят градусов, рванула с высокого старта и со всей силой стартующего спринтера вмазала каблуком по той же разбитой Сашиной коленке.

– М-м-м-м!! – отозвался страдалец.

Ритка, не заметив этой мелочи, убежала. Зиночка, не вставая со скамейки, чуть наклонилась к находящемуся в живописной позе гражданину и поинтересовалась:

– Встать сможешь?

– М-м-м!

Ответ ясности не давал.

В это время к ним подлетел любитель разливного пива, по совместительству – друг поверженного Александра.

– Что здесь происходит!? – заорал он.

Ой, не орал бы ты, мальчонка, а радовался, что Ритки рядом нет!

– Ваш друг очень неудачно поскользнулся на мороженом и упал, и тоже неудачно, – ровненьким тоном пояснила Зинуля, словно ответила на вопрос «который час?» – По-моему, он повредил руку, колено и челюсть. Лучше бы его поднять и усадить на скамейку. Вы сможете?

Товарищ присел на корточки рядом с другом и задушевно спросил:

– Санек, ты как?

«А как ты думаешь? – подумала язвительно Зина, поражаясь людской тупости. – Если он стоит в такой позе, наверное, хорошо твоему Саньку!»

– М-м-м… – ответил печально Санек.

– Сейчас, сейчас! – пообещал друган.

Зина настороженно посмотрела вокруг: не приближается ли Ритка?

Подставив плечо под здоровую Сашину руку, друг обхватил его за талию и, придерживая второй рукой, стал подниматься.

Процесс пошел!

Под непрерывное трагическое мычание Санька другу удалось переместить его на скамейку, усадив на предназначенную для таких случаев и пока здоровую, слава богу, «пятую точку».

– Надо «Скорую», – осмотрев позеленевшего от усилий и вспотевшего Сашу, сделал вывод пивной фанат.

– Мы уже вызвали, подруга побежала к телефону, – невинной овцой-отличницей успокоила его Зинаида.

– Как же так случилось? – допытывался молодой человек, с ужасом рассматривая еще пять минут назад боевого и здорового товарища.

– Не повезло, – равнодушно объяснила Зинаида, пожав плечиками, и запихала в рот остатки растаявшего и начавшего подтекать мороженого.

По правилам собственной безопасности и приобретенной за время проживания рядом с Ритулей мудрости Зиночка с момента Сашиного появления и до этой минуты не произвела ни одного движения. Наблюдала с интересом, как фильм под названием «Трагически не повезло!» И уж тем более у нее не возникало глупых порывов помочь.

«Помочь» – это к Рите, со всеми вытекающими, наглядно демонстрируемыми в данный момент потерпевшим Саньком.

«Скорая помощь» приехала довольно быстро, минут через пятнадцать, и подрулила прямо к скамейке по широкой парковой дорожке. Направление и место назначения указывала Рита, дожидавшаяся машину на углу.

Вот такая добрая, хорошая девочка…

– Ну що, таки перелом руки, наверняка, миленький, со смещением! Перелом челюсти, ушиб обеих коленных чашечек, а можит, и таки перелом правой, – вынес вердикт доктор, – загружаем пострадавшего у машину, нежно и, по возможности, ласково!

– Я помогу! – по-пионерски радостно пообещала Ритуля, сделав движение к носилкам.

– М-м-м-м!!! – в ужасе замычал Санек и задергался всем телом, что Зинаида идентифицировала как попытку побега.

– По-моему, Ритуля, он не хочет, чтобы ты ему помогала, – поделилась она своими выводами с подругой.

– М-м! – подтвердил юноша и попытался утвердительно кивнуть головой, но взвыл повторно, на сей раз от боли:

– М-м-м!..

– Ну, що, барышни, – улыбался бодрый доктор, – таки ближайшее время он будет говорить мало, но говорить смачно!

При помощи друга и фельдшера из «Скорой» Сашу уложили на каталку, которую затолкали в машину. Рита подошла к распахнутым дверцам. Попрощаться. Все-таки она добрая девушка. И сердобольная.

– Как все ужасно нелепо получилось! – посетовала она, поглаживая больного по голой ступне, единственно досягаемой. – Поправляйтесь, Саша! Мы навестим вас в больнице!

– М-м-м-м!!! – замычал тот с интенсивностью необычайной, аж глазки выкатил.

Зина подошла поближе и встала рядом с подругой. Саша мычал и вращал выпученными глазами. Зиночка удивилась точности определения «вращать глазами», раньше ей казалось, что, во-первых, это невозможно, а во-вторых, что это не самое удачное литературное выражение.

Она ошибалась! Смотри-ка – очень верно определяющее процесс словосочетание.

– Ничего, ничего! – успокаивала пострадавшего Рита. – Мы обязательно придем, арбузик вам принесем, вам же теперь жевать нельзя!

Сердечная такая…

– М-м-м-м!!! – затрясло Сашулю, и он с еще большей интенсивностью изобразил вращение выпученными глазами, чем несказанно порадовал любознательную Зину.

– По-моему, Риточка, он не хочет, чтобы ты навещала его в больнице, – с сарказмом пояснила она.

– Ум-м! – обрадовался страдалец пониманию и кивнул головой.

– Больно? – расстроилась Рита.

– М-м-м! – пустил слезу Сашок.

– Ну, тогда езжайте! – разрешила Рита и захлопнула одну створку задних дверей «Скорой помощи».

Буквально за секунду до ее «разрешения» внутрь машины поднялся фельдшер, и захлопнувшаяся с силой дверка в аккурат пришлась ему по пятой точке!

– Ой! – произнесла свое сакраментальное Риточка.

– Барышня, та ви що?! – сунулся в открытую створку возмущенный фельдшер.

– Та езжайте таки! – устало сказала Зина. – А то будет, как у вашего пациента!

Фельдшер заценил ситуацию, быстренько захлопнул вторую створку, и машина отчалила.

– Ну, що, Ритуля, домой? – провожая ее взглядом, предложила Зина.

– Да, кажется, я уже нагулялась, – вздохнула подруга.

– Та ты що?! – подивилась Зинуля.

И начала безудержно хохотать, так, что пришлось согнуться пополам, упершись на коленки ладонями. Ритка посмотрела на подругу и тоже захохотала, хлопая себя по бедрам.

– Отойди… на бе-езопасное… расстояние… и не… делай… телесных… дви-и-ижений! – сквозь смех не забыла приказать Зинаида.

Ритка послушно отскочила в сторону и оттуда прокричала:

– А как он мычал!

Минут двадцать они не могли остановиться и ржали, как молодые кобылицы, вспоминая сценки из трагического падения незнакомого Саши.


Захар тоже громко хохотал, распугивая загадочных сущностей темноты по углам, вытирая навернувшиеся от смеха слезы.

– И что, так всегда?

– Та нибожеупаси! – заверила Зина. – Так, по мелочи, в основном – синяки, шишки, легкие переломы, немножко рваных ран и гибель личного имущества. Один мальчик, в которого Ритка влюбилась в десять лет, не дал ей покататься на велике, после чего она его резко разлюбила. Со словами: «Ну, и ладно!» – величественным жестом руки она отпустила фраера, которого жадность таки сгубила. Жест был театрально красив, хорош по драматургии, но случайно (а как еще!) она задела пацана по носу. Мальчику стало больно, он непроизвольно схватился за нос, отпустив руль любимого транспортного средства, и велик стал заваливаться. Спрыгнуть с него мальчонка не успел, нога застряла в раме, и они вдвоем – он и велик – рухнули в ближайший к месту событий куст шиповника. Итог: перелом правой ноги, вся попа и ноги в шипах, разбитый нос.

– Не слабо! – смеялся Захар. – И часто так случается?

– Постоянно, с разной степенью травматизма и ущерба для попавших под раздачу.

– Тяжело ей, наверное, живется с такой фатальной невезучестью? – искренне посочувствовал Захар Игнатьевич.

– Да что ты! Ритка считает себя самым везучим человеком на земле. На каждое сетование и переживание родных о ее невезучести она начинает цитировать книгу рекордов Гиннесса, раздел самых нелепых смертей или самых нелепых травм. Например, случай с одним путешественником, совершавшим кругосветное одиночное плавание. Вот представь: плывет себе мужик, один в бескрайнем океане, погода чудная, никаких штормов – и ему прямо в темечко попадает метеорит! И – насмерть. А Ритке всего лишь приходится участвовать в ликвидации последствий спровоцированных ею же несчастий с другими, и то не в одиночку, а со всей семьей.

– Зина, ты не обижайся, но звучит это неправдоподобно, – осторожно высказал свое мнение Захар, – комично, не спорю, но гротесково, как рассказы Зощенко или Ильфа и Петрова.

– А представь, как мы все хохочем, когда вспоминаем разные подобные случаи. Потом, конечно, после всех переживаний и экстренных мер по устранению. Вот так и живем: попадаем с Риткиной нелегкой руки, потом ликвидируем, а потом хохочем часами до слез и икоты. Да у Риты вся жизнь – сплошной гротеск!

– А у тебя? – неожиданно спросил он.

– У меня…

Зинаида задумалась: как бы сформулировать…

А какая у нее жизнь?

Она не задумывалась раньше над таким, казалось бы, простым вопросом.

И надолго замолчала. Захар не торопил – тоже молчал.

И там, в полной темноте и тишине, обострившей все чувства, неожиданно для себя она осознала и поняла: какая у нее жизнь.

– Не поверишь! – веселым, но совсем тихим шепотом, поделилась с ним выводами она. – Радостно-свободная! Не в смысле полной свободы от всего. Для такой свободы надо на острове каком-нибудь жить, и то полно ограничений: и в передвижении, и в рационе, и в общении, да и в образе жизни. Я о другом, я – о свободе выбора решений. Всякая жизнь была, и трудная, и хорошая, но всегда – свободная. Наверное, меня этому невольно Ритка научила.


Когда она в семь лет сделала первый осознанный выбор, сев за парту с Риточкой, и почувствовала (нет, не поняла, она тогда еще не могла этого понять – маленькая была, а именно почувствовала), что ничьи мнения, навязываемые даже из самых благих намерений, не могут повлиять на ее решение – она стала свободной!

Но силу привычки и годами внушаемые «аксиомы» поведения не так-то легко перебороть. Порой, когда Зиночка по привычке старалась делать все правильно, как учили, «как положено», Ритка одним замечанием, каким-нибудь незначительным высказыванием или действием, сама не осознавая того, возвращала ее в это состояние свободы – свободы от мнения других.


У всех людей на земле, у каждого из нас, есть основная, главенствующая, жизненно насущная потребность – быть любимыми.

Быть любимыми всеми!

И каждый ищет для себя путь к этой недосягаемой любви.

Не будем брать крайности, когда люди готовы на любые жертвы: «Вот я какая: все стерплю, перенесу, ради вас – любите меня за это!» Или противоположность – палач, скажем, маньяк-убийца: «Я заставлю вас меня любить!»

Это все извращенные формы требования и ожидания любви.

По большей части, обыкновенные нормальные люди свое желание и потребность быть любимыми проявляют по-другому – изо всех сил стараются стать хорошими для всех, в той мере, в которой каждый индивидуум научен пониманию слова «хороший».

Мы так сильно стараемся соответствовать образу правильного во всех отношениях, идеального человека – образу, который придумал, закрепил и навязывает нам социум! Этот самый социум уж точно, до запятой, знает, как именно надо правильно жить, поступать, действовать, говорить. Вот мы и стараемся изо всех своих сил, тужимся, чтобы нас хвалили, в пример ставили, уважение выказывали и любили!

Много любили. Все!

И забываем: а чего и как хотим мы сами? И позволяем себе только изредка побыть самими собой – втайне, за закрытыми дверями и, желательно, в темноте, чтобы никто не узнал! А то вдруг разлюбят?..

И детей учим тому же: чтобы тебя любили и принимали, ты должен поступать по принятым правилам, ты должен это, и это, и это… учись, запоминай, повторяй, как мы!

И будешь хорошим и всеми любимым!

В один момент маленькая Зиночка познала это счастье – свободу от мнения других, от навязываемых стереотипов поведения, и жила с этим дальше, а если забывала, Ритка ей напоминала. Всенепременно!

Ну, например. Как-то зимой, во втором классе, девчонки шли к Рите домой после школы. К ним подошел какой-то пожилой дядечка. Про чужих дядечек и тетечек, которые заговаривают с маленькими девочками на улицах, им давно и подробно объяснили родные, но без особых страшилок, предполагая, что Риткин дар и сам девчонок защитит лучше всякой милиции, но объяснили и инструкции дали.

Дядечка был любезен, улыбался приветливо.

– Таким двум симпатичным девочкам – по конфете! – радостно сообщил он и протянул девочкам по большой вафельно-шоколадной конфетке в бумажном фантике.

И начал радостно смеяться, когда недоумевающие дети развернули пустые обертки.

Пошутил так…

– Дядечка, вы дурак! – сообщила ему Ритка.

– Ритуля, так нельзя говорить со взрослыми! – тут же припомнила «правила хорошего поведения» Зиночка.

– А почему? – искренне удивилась Риточка.

Зина призадумалась. А действительно: почему?

Если он на самом деле – дурак? Потому что взрослых надо уважать, они всегда правы? Правило такое. И кто его придумал, это правило? Взрослые, чтобы наказывать детей?

Она подумала-подумала – и поняла, что это неправильное правило, глупое! Если взрослый плохой, которого в тюрьму сажают, или дурной, как вот этот дядечка, то и уважать его нечего и слушаться тоже! Осмыслив свои выводы под продолжающийся хохот дядьки, Зиночка ответила подруге:

– Наверное, взрослым так легче, когда дети их всех должны считать правыми.

– А почему это им должно быть легче, а нам труднее? – спросила Ритуля.

– Не знаю, они так придумали…

– Знаешь, что я тебе скажу, Зиночка, – вынесла свой вердикт жизни Ритка. – Они придумали – вот пусть они с этим и носятся, а дядька этот дурак!

– Да! – радостно согласилась подруга простоте решения. – Не очень умный!

Они вдвоем посмотрели критически на дядьку, в тот момент вытиравшего с глаза слезу, выступившую от смеха.

– Девочки, это же шутка такая! – разъяснил он, увидев их серьезные мордашки, и пояснил добавочно:

– Это смешно!

– Кому? – спросила Зинуля. Она взяла Риту за ладошку и распорядилась:

– Идем, Ритуля, нечего нам разговаривать с глупыми дядьками!

Девчонки развернулись уходить.

– Подождите, девочки! Так разговаривать со взрослыми нельзя! – решил их повоспитывать мужчина.

И, протянув руку, чтобы ухватить Риту за плечико, шагнул ботинком на припорошенный снежком раскатанный лед. Он заскользил-заскользил, суетливо перебирая ногами, смешно размахивая руками, но не удержался, а как-то странно подлетел в воздух и плашмя, со всей силы грохнулся на тротуар, с тупым арбузным звуком ударившись головой об землю.

И остался лежать.

Девчонки посмотрели на лежавшего, махнули одновременно ручками, как на неинтересный предмет, и пошли дальше по своим важным девчоночьим делам.

Или вот еще один пример.

В шестнадцать лет Ритка «наставила» подругу на свободу от чужого мнения, в который раз кардинально изменив ее жизнь.

У их класса намечалась экскурсия в музей уголовного розыска – это было одно из немногих общественных мероприятий, до участия в котором допустили Риту с Зиной. Правда, классный руководитель перед выездом из школы подозвала к себе Зиночку и попросила тоном, больше напоминавшим приказ:

– Зинаида, ты там присматривай за Ритой, останавливай, а то сама знаешь: не оберемся, если что…

Зина недовольно кивнула.

«А кто же еще за ней будет присматривать? – поворчала она про себя. – Можно подумать, вы – всем преподавательским составом, с директором во главе!»

Она терпеть не могла, когда кто-нибудь со стороны, не из числа семьи, подчеркивал Риткину «особенность». Хотя классная права, присматривать надо! А то пара взмахов руками – и масштабы разрушений непредсказуемы, да такие, что ни один уголовный розыск не разгребет!

Несколько раз напомнив Рите про шарики и строгую необходимость «не делать телесных движений», держаться на приличном расстоянии от экспонатов, а главное – от экскурсовода, Зинаида забыла обо всем, в том числе – и о правилах безопасности. Она была до глубины души потрясена экспозицией!

Она слушала внимательнее всех, смотрела, задавала экскурсоводу множество вопросов и чувствовала небывалый подъем, радость, близкую к восторгу, от того, что узнавала. Ритка старалась не мешать, заметив увлеченность подруги, держалась ото всех на приличном расстоянии и не вытаскивала рук из карманов.

Зинаида два дня после экскурсии ходила задумчивая, тихая, погруженная в свои мысли и размышления, а Ритка ее теребила, спрашивала, в чем дело, но та отмахивалась – не созрела пока для разговора.

Этого Ритка стерпеть не могла, разволновалась за подругу:

– Зинуля, хватит! Давай, выкладывай, что случилось.

И Зинуля выложила – да как!

– Ритка, это потрясающе интересно! Понимаешь, благодаря науке, научной экспертизе, раскрываются самые запутанные преступления! Преступник пришел, совершил действие и ушел, и ему кажется, что он все предусмотрел – перчатки надел, следы запутал! Но приезжают на место криминальные эксперты и, шаг за шагом, собирают мельчайшие улики, волоски, пылинки, изучают их в лаборатории и выстраивают целиком картину преступления. Это как чудо! Как машина времени! Словно они сняли фильм по секундам! А наука развивается очень быстро: экскурсовод сказала, что в будущем эксперты смогут по анализу воздуха определять, какой человек присутствовал на месте преступления! Мне так это интересно! Вот чем бы я хотела заниматься. Раскрывать с помощью экспертизы преступления!

– Ну так и занимайся! – поддержала выбор подруги Рита.

Они разговаривали, как привыкли, не боясь быть подслушанными, по обыкновению, сидя в столовой за индивидуальным столом.

То есть одни.

Ритуля жевала пирожок, запивала его чайком и, пребывая в полной благости, никак не могла понять, чего это так Зиночка разволновалась, да еще два дня молчала, мучилась мыслями. Хочешь – так вперед! Что рассуждать-то, нервничать?!

– Да что ты, Ритка! – кипятилась Зина, забыв про свой полдник. – Ты представляешь, что родители скажут, если я им объявлю, что собираюсь стать экспертом-криминалистом!

– Ну, так и что с ними будет? – не впечатлилась перспективой ожидаемого потрясения родни Ритуля, с аппетитом откусывая от пирожка. – С моста у реку кинутся? Какая им разница – кем ты станешь? А преподавателем в школе веселее, что ли, или, скажем, бухгалтером каким? Это же твоя профессия – главное, чтобы она тебе нравилась, а не кому-то, – и, запив чайком пирожок, подвела итог: – Тебе же в ней жить.

Ритка произнесла речь легко и просто, как про завтрашний урок алгебры говорила, не задумываясь особо, больше сосредоточившись на пирожке с чаем и получая вкусовое удовольствие. А Зина замерла, осознав глубинную правдивость Риткиных слов и переживая внутреннее освобождение.

Что она себе напридумывала?!

Будут родители против или не будут – да хоть кто ей что говори! Она хочет заниматься именно этим, и только этим.

– Ритка, я тебя обожаю! – в порыве чувств заверещала Зина, обняла двумя руками подругу за шею и расцеловала.

– Таки есть за що! – согласилась Ритка, быстренько запихав остатки пирожка в рот.

Официально уведомленные дочкой о выбранной профессии родители, разумеется, слегка обалдели, но ни отговаривать, ни оспаривать ее решение не стали. За годы близкого общения они стали родными людьми с Ритой и ее семьей, и их уже мало что могло удивить.

И действительно – почему она решила, что они станут возражать?!

«Криминалист – так криминалист», – решили родители и принялись активно помогать. А помощь требовалась, поскольку для получения желанной профессии необходимо было, для начала, поступить в Академию милиции на экспертно-криминалистический факультет. И было это не так чтобы просто, а очень даже сложно. И не по случаю немыслимого конкурса, хотя и конкурс серьезный имелся, а потому что условия приема выставлялись о-о-очень непростые.

Во-первых, в Академию принимали в основном после школы милиции, а парней после армии или двух лет, отработанных в той же милиции. Во-вторых, исключения делались, в частности, именно на этот факультет, но – при наличии отличного аттестата, углубленных знаний, гораздо более обширных, чем в школьной программе, по химии и физике, плюс еще несколько труднопроходимых условий.

Словом: «Вход только вундеркиндам!»

«Надо – будем!» – сказала решительно настроенная Зинуля.

Когда есть целеустремленное желание ребенка, готового лбом стены прошибать для достижения цели, и поддержка двух таких семей, все препятствия нипочем!

Через знакомых бабушки Симы Зинаиду пристроили на курсы того самого углубленного изучения химии и физики при МГУ и в спортивную секцию по стрельбе из пистолета.

Теперь Зиночкин день начинался в шесть утра с часовой пробежки, в любую погоду, и заканчивался часов около десяти вечера возвращением с различных занятий. До двенадцати ночи она делала уроки и отрубалась частенько прямо за письменным столом. Папа тяжко вздыхал над замученной дочуркой и переносил ее на кровать, мама раздевала-переодевала, и они шли переживать на кухню.

– Светка, она себя угробит такими занятиями! – роптал возмущенным шепотом любящий отец. – А стрельба! Я ее на соревнованиях посмотрел: слезы! Она такая маленькая, худенькая, тонюсенькой ручкой держит этот пистолетище! Такое ощущение, что это он ее держит, а не она его!

– Ген, ну что возмущаться! Ты же знаешь, какая она у нас, вроде покладистая, спокойная, а когда дела касается – кремень! Вот же характер! И потом – да, она миниатюрная, но ведь побеждает на этих чертовых соревнованиях! Все в «десятку» лупит, я поражаюсь!

– Ладно, решили так решили, отговаривать не станем! – наверное, в миллионный раз повторял папа одну и ту же фразу, больше уговаривая себя. – Разонравится – сама бросит!

– Эта не бросит! – покачала головой мама. – И не разонравится ей, Ген.

И Зиночка поступила – с первого раза в «десятку», как стреляла! Кстати, к моменту поступления она стала мастером спорта по стрельбе и победила во множестве соревнований.


– То есть ты – эксперт-криминалист? – уточнил Захар.

– Ну да, – подтвердила Зинаида.

– Да уж, удивила! – восхитился Захар. – Кажется, тут кто-то говорил о моей необычной профессии?

– А в моей профессии нет ничего необычного. Лабораторные опыты и исследования, много компьютера, много микроскопа, колб, реактивов, аппаратуры и очень много отчетов.

– А выезды на место преступления?

– Бывали, а как без них. Но только в первые пять лет после института, когда я в районном отделении работала и немного – в Центральном. А сейчас я – ведущий специалист экспертно-криминальной лаборатории Главного управления и на место преступления не езжу, в лаборатории отсиживаюсь.

– Да, Зинаида, ты меня восхитила, честно! – признался Захар. – Прости, если я правильно понимаю, то твоя работа – это сплошной ненормированный график, а как семья, муж, дети к этому относятся?

– Вообще-то ничего необычного – как у любого служащего, с девяти до шести, но когда аврал и срочные экспертизы, бывает, и сутками работаем.

– И часто аврал-то?

– Да почти всегда! – тихо рассмеялась Зинаида. – А мужа и детей у меня нет, если ты хотел выяснить мое семейное положение.

– Хотел, – не стал скрывать Захар.

– Обычно таким заходом про наличие семьи барышни выясняют, вроде бы намеком, далеко не тонким…

– А я не намеком, я прямиком, – усмехнулся Захар.

– Ну, тогда и я прямиком, – предупредила Зинаида, – у тебя, судя по тому, что ты рассказал, совсем уж жизнь ненормированная, и дома ты не бываешь, как твоя семья с этим живет?

– Да уже никак. Развелись мы с Ириной.

– Мне жаль, – искренне посочувствовала Зинаида. – Извини.

– Да ничего страшного и трагичного. А сын в этом году оканчивает школу, а потом приедет ко мне в Москву, поступать и жить.


На самом деле – ничего страшного и трагичного.

Так, бытовуха, разновидности банальной, подотряда житейской. Захара всегда не было, по совокупности отъездов – по девять-десять месяцев в году.

А куда денешься? Он выбрал себе такую работу!

Но Ирина не жаловалась, не роптала, знала все о его профессии: ее отец тоже был нефтяником. И про вахты, трудности и какими потом-кровью доставались деньги – она тоже знала. И полностью отдавала отчет, за кого вышла замуж, реально представляя себе их будущую семейную жизнь.

Наверное, за эту мудрость, терпение, легкий, оптимистичный характер Захар и полюбил ее.

И откровенно удивлялся, когда мужики жаловались, что жены их пилят, ругаются: мол, постоянно тебя нет дома и приходится тащить хозяйство и детей одной! Список претензий одинаков у всех женщин, живущих с хронически отсутствующими, загруженными работой мужьями.

Через год после свадьбы у них родился Никитка. Точная копия деда Игната, один в один, даже ямочка на щечке появлялась, когда он улыбался, – как у деда. А улыбался ребенок постоянно и крайне редко плакал, а если хотел есть-пить, то просто издавал недовольные звуки.

Словом, мальчик был золотой.

А это – начало девяностых! Какие памперсы?! И пеленок-то особо не достать. Тогда как-то сразу стало трудно жить – и с продуктами, и с ценами, да и с заработками беда. Захар вкалывал как каторжный, за любые сверхсверхурочные брался, за любую дополнительную работу. Через пару лет ему это аукнулось – что-то там надорвалось в организме, и если бы не шаман, к которому друзья отвезли его полумертвым, наверняка так и помер бы, неизвестно отчего…

Но это другая история. Отдельная.

А тут еще на фоне резкого обнищания дети в городе стали повально болеть. Тогда две семьи – его и Иринина – собрались и решили: чай, дети – не сироты обездоленные, и не в поле обсевки, семьи имеют. Справимся, все вместе поможем!

Иринку с Никиткой и мамой Захара временно отправили пожить к деду Захарию, подальше от болезней и продуктового дефицита. У деда хозяйство справное, серьезное, дом двухэтажный и электричество имеется, водопровода, правда, нет, но водоснабжение и канализационные отводы сделаны индивидуальные. Они втроем – дед, отец и Захар – делали, и трубы прокладывали, и очистку отстойника установили. Так что в холодный деревянный туалет бегать не придется. И огород огромный, и куры-утки, и корова – полный достаток!

Иринины родители остались в городе – зарабатывать на всех, и Захар свою долю вносил, разумеется, мотаясь по командировкам и дополнительным работам.

Общеизвестно, что нет ничего более постоянного, чем временное, и предполагаемые полгодочка обернулись тремя годами раздельного проживания.

Квартирой своей Захар и не пользовался, опломбировал, так и стояла пустая. Думали поначалу сдавать, но за те копейки, которые могли тогда заплатить люди, заиметь себе лишние проблемы не захотели. Захар на все выходные и отпуска ехал сразу к деду, а если работал в городе, то жил у родителей.

А Никитка в дедовом доме да на натуральной продукте не то что не болел – не чихнул ни разу.

Да и Ирина расцвела…

Три года промчались, как один день!

За работой непомерной, отсыпаниями, отдыхом и снова работой он ничего не замечал.

Часто потом Захар пытался вспомнить: какие запоминающиеся события происходили в те три года, ну хоть что-то, за что бы зацепилась память – и ничего. Как в пропасть ухнули дни, месяцы, года. Будто и не было их!

Жизнь переменилась, когда Ирине подруга предложила интересную работу: порекомендовала ее на освободившееся место заведующей магазином одежды в нововылупившейся коммерческой структуре.

Ее взяли, Ирина с Никиткой и мамой вернулись в город. Ребенка – в садик или к бабушке, Ирина – на работу, Захар – в очередную командировку.

И хорошо ведь жили!

Когда он приезжал – любились до изнеможения, при любой возможности, смеялись над этим, секретничали, рассказывая друг другу, как жили порознь, делились новостями, обсуждали дела и работу, решали проблемы.

Ирине работа нравилась. Пришлось, разумеется, многому научиться и курсы специальные заканчивать, но директор магазина из нее вышел хороший. Интересно ей было, да и сама коммерческая структура и устояла и выжила – в те-то времена, а это о многом говорит! Иринку поставили заведующей уже двумя магазинами – еще не Европа, но уже «предтечи бутиков».

И у Захара дела налаживались. Хотя отрасль еще лихорадили перемены и борьба за власть, но то территориальное объединение нефтяной промышленности, в котором он работал, обрело более-менее стабильных хозяев. И гораздо более дальновидных, чем предыдущие. Это были не временщики, а люди, понимающие необходимость обновления отрасли, и главное – увлеченные освоением новых программ и территорий, не ограниченных родной страной. Пришлось Захару побывать за границей, ездить в другие страны, на континенты и острова, в длительные и не очень командировки. Главное – заниматься своим непосредственным делом: строить!


– Честно признаюсь: я не ангел, Иринке изменял. Не расчетливо-целенаправленно, вроде как – вырвался от жены, и скорее, вперед! Нет. Редко, но отдавая себе отчет, что делаю. Это, когда зашлют тебя, скажем… ну, назовем нейтральную страну, к примеру, в Малайзию. И ты сидишь там шесть, семь, а бывало – и восемь месяцев, на территории стройки. Твои бригады раза по три сменились, а ты не можешь, потому что только ты отвечаешь за каждую гайку и только ты, единственный, имеешь представление о процессе в целом. Вот и торчишь бессменной главной уткой – от первого вбитого клина и до красной ленточки. А в целях безопасности – документ подписываешь о том, что не имеешь права общения с местным населением, только с нанятыми рабочими, и то в одном ключе: «Я – начальник, ты – подчиненный». А в город – группой и под присмотром охраны. И тут приезжает кто-нибудь из представительства родной страны, или не менее родной фирмы, а сопровождает его такая русская переводчица, во-о-от в такой коротюсенькой юбчонке и томно-обещающе тебе воркует: «Я тоже одинока вдали от любимого…»

Тут у любого устойчивого и убежденного партийца долг и преданность партии заткнутся, пока гормоны свое не отыграют маршем победным… Такого рода леваки случались, и не единожды. Я не каюсь, и не оправдываюсь, и не вижу своей неправоты. Это не на буровой в тундре на бесчеловечных просторах – вой на луну, не вой, а женщина с неба не свалится. Ирина – умница, уверен, она это понимала и подозревала, но никогда своих подозрений не озвучивала.

Зинаида промолчала. А что говорить?

«Просто жизнь?»

А что она про такую жизнь знает?

Одно – когда муж, с которым постоянно вместе, в отпуск один рванул, и ему ажо припекло, как левого сексу хочется, это один расклад, а то, о чем рассказывает Захар – со-о-овсем другая песня. Когда мужик по полгода, а то и больше – без жены, пусть и горячо любимой? Многие ли мужчины способны справляться с такой вынужденной аскезой? А бог их знает!

Она усмехнулась своим мыслям.

– Ты что, смеешься? – спросил из темноты Захар.

– Представила единственное верное радикальное средство мужской верности, – призналась Зина.

– На судьбу евнуха намекаешь? Ай-яй-яй, Зинаида! – попенял Захар Игнатьевич. – А средство для женской верности тогда какое?

– А никакого! Любовь до гроба!

– Осторожней с определениями, Зинаида Геннадьевна, у некоторых неверных жен этот временной промежуток – от любви до гроба – бывает весьма коротким!

– Что-то там Шекспир намудрил, не иначе! – посетовала Зинаида. – А что это ты про женскую неверность – к слову али как?

– Да нет, не «али». До этого не дошло, правда.


Он, разумеется, все понимал: и каково Иринке ждать его месяцами, заново привыкать к его присутствию в доме, в постели, в жизни, пусть на пару недель, месяц, редко – пару месяцев. И Никитке – заново каждый раз с отцом знакомиться…

И каково это для женского здоровья – по столько времени жить без секса и тащить на себе решения проблем семейных, житейских, бытовых. Понимать-то он понимал – только изменить ничего не мог!

Только-только работа, зарплата и карьера начали свое становление…

Тут хоть сальто-мортале сделай, хоть наизнанку вывернись – ничего не изменишь.

Да и зачем? Это его работа – трудная, капризная, тяжеленная, но единственно любимая, то, что он умел делать по-настоящему классно, профессионально.

Да о чем вообще разговор?!

А о жизни – обычной, разновидности банальной, подкласса бытовой.

Каж-до-днев-ной!

И в этой самой каждодневно-бытовой жизни влюбился в Иринку коммерческий директор ее фирмы. Опаньки!

И не в примитивном смысле – мол, хочу, хочу именно эту красотулю, а в самом что ни на есть прямом, высшем – полюбил!

И было в кого влюбляться, если честно.

Иринка – умница, мудрая глубинной родовой женской мудростью, веселая, с великолепным чувством юмора, симпатичная, даже красивая. Высокая, стройная, точеная фигурка, офигенные ножки, грудь – плюс терпение и трудолюбие. Очень интересная, сексуально привлекательная. И контрольным выстрелом в голову – неприступная!

И мужик так влюбился – понесло его вразнос!

Первым делом развелся с женой. Хорошо, хоть у них детей не было, не пострадали. Вторым делом – пригласил Ирину в ресторан и объявил без расшаркиваний:

– Ирина, я тебя люблю и хочу на тебе жениться!

Ирка что-то в этом роде подозревала – сделала выводы из его участившихся наездов в магазины, которыми она заведовала, преувеличенного внимания, выказываемого ей начальником на корпоративных вечеринках и вне их, и по презентованному на день рождения дорогущему букету цветов. Она подозревала, что он влюблен, но не до такой же степени!

– Вообще-то, я замужем, – только и смогла ответить она.

– Я знаю. Но я – лучше, чем ваш муж. Потому что я рядом, а он неизвестно где.

И вот тут мужик зрил в корень!

Он стал ухаживать. Красиво, настойчиво, но без хамства и нажима. Цветы, приглашения в театр и кино, от которых Иринка отказывалась каждый раз, мелкие и разнообразные знаки внимания. Кто-то в офисе проговорился невзначай, что у Ирины Михайловны сломалась стиральная машина и она взяла отгул, чтобы дождаться ремонтников. Он услышал – тут же купил новую машинку, привез, а подоспевшие для ремонта мастера ее и установили.

То одна из продавщиц доложила, что у Ирины Михайловны серьезно заболела мама и нужна срочная операция, а на такие операции – очередь в полгода или надо денег много заплатить. Он в течение двух дней решил эту проблему и пришел в больницу, подгадав к Ирининому посещению, с цветами, дефицитными лекарствами, соками и фруктами.

То подвезет ее с ребенком домой, то в легкую решит любую бытовую проблему, то устроит Ирине повышение по службе и по зарплате. Окучивал, одним словом.

А много ли надо женщине, забывшей, что такое мужское внимание и ухаживание?

Когда Захар вернулся в дом родной, его ждал откровенный ночной разговор на кухне. Иринка без утайки, подробно выложила ему и про ухаживания, и про предложения руки и сердца, и новую стиральную машинку продемонстрировала.

– Ты с ним спишь? – задал самый главный для любого мужика вопрос Захар.

– Нет! Нет, Захар, нет. Честно! А еще честнее: не знаю, что делать!

– Ну, давай разбираться! – предложил Захар, которого отпустило немного.

Иринка долгим, внимательным взглядом посмотрела на него, кивнула, что-то там для себя рассмотрев в его лице, и быстро организовала богатый закусочный стол. Картошечка вареная, соленья-маренья деда Захария, рыбка красненькая, селедочка с лучком, отбивные и литровая бутылка водки – для разговора, и поставила на стол пепельницу для двух некурящих.

Разговор предстоял непростой.

Выпили по первой стопочке молча, чокнувшись, поцеловавшись по-родному за благополучное возвращение Захара.

– Ирка, – облегчил ей задачу Захар, – я ведь понимаю, искренне понимаю – ты красивая, молодая, сексапильная, умница, а постоянно одна. Я все понимаю. Ты сама-то к нему что чувствуешь?

– А кто его знает! – не скрывала маету и сумятицу чувств Ирина. – Странно все!

– Давай-ка еще по одной, для легкости разговору! – предложил Захар.

– Давай! – согласилась она. – Может, действительно разговор смажет!

Выпили, закусили, и Иринку прорвало:

– Ты, Захар, – мне родной, самый родной человек! Но я не ассоциирую тебя с… – Она задумалась, подбирая точное определение, – ролью мужа, наверное. Нет, не так. Как мужа я тебя, само собой, воспринимаю, но не как плечо, защиту рядом, стену! Скорее, как любовника, которого любишь-любишь, но принадлежит он не тебе, другой, а ты миришься с таким раскладом и принимаешь как неизбежное. Конечно, ты – основной добытчик и кормилец в семье, и муж, и отец любимый, но глава семьи и опора ты номинальная. Нет, не так… Ты и глава, и опора, и кормилец, бесспорно, но… Вот случаются ситуации, когда просто необходимо мужское слово, решение и утешение, а тебя нет. Ну, по телефону это не обсуждается, это должно решаться внутри ситуации, здесь, понимаешь? Я не хочу тебя обвинять, ни в коем случае! Я пытаюсь разобраться в себе, в мыслях своих и чувствах. А ты мне помоги!

– Я помогу, Ир, ты только не нервничай так, я помогу! Давай еще хлопнем!

– Да, надо хлопнуть!

И поскольку рюмочки у них были малюсенькие, а разговор – ой, какой непростой, первый серьезный разговор за тринадцать лет семейной жизни, то они и не пьянели совсем, больше только подбадривали себя.

– Я это наговорила, потому что пытаюсь объяснить, что постоянное внимание, помощь, когда и не просишь, не намекаешь даже, а человек сам видит и делает – это так много, очень много значит! И ценится. Простое каждодневное участие в проблемах и помощь в их решении. О, господи, что я говорю! – всплеснула руками Ирина.

– Давай так, Ирин: я буду задавать вопросы, а ты станешь отвечать, в первую очередь – себе, а потом – мне. И давай договоримся: постарайся не лукавить и не обманывать ни себя, ни меня. Лады?

– Да, да, договорились!

– Тебе этот мужик нравится?

– Нравится, – сказала Ирина и подтвердила кивком головы. – Он настоящий мужик, не дешевка! Уж поверь мне. Ты же знаешь, я в людях разбираюсь!

– Хорошо! – принял первый ответ Захар. – Пошли дальше. Ты в него влюблена?

– Не знаю! Вот те крест! – И она перекрестилась. – Не знаю!

– Ладно, зайдем с другой стороны. Ты хотела бы с ним переспать?

И Ирка, честная душа, на одном духу, не задумываясь, выдала чистую правду:

– Да!

– Так! – сглотнул комок в горле все-таки не ожидавший такого энтузиазма Захар. – Передохнем от вопросов! Мне надо выпить. Я все-таки твой муж, и такие откровения жены – не бальзам на сердце!

– Ну, извини, извини! – чуть не расплакалась Ирина. – Договорились же – по-честному!

– Договор остается в силе, но выпить мне не помешает!

Выпили, закусили, закурили, позабыв о ранее закуренных сигаретах, да так и оставленных в пепельнице некуренными.

Захара немного догнало-таки спиртное. Ну, еще бы! Он добирался домой двадцать восемь часов, с тремя пересадками в аэропортах через две страны, у него сместились все, какие можно, часовые пояса и климаты, а тут такая песня по приезде!

Но даже почувствовав легкое опьянение, он не расслаблялся: надо же разобраться до конца, не оставляя отравляющих недоговоренностей.

– Ирк, – спросил он, – скажи, если б я к тебя пришел с таким же – ты б меня отпустила?

– Не знаю, Захар, – посмотрела на него больными глазами Иринка. Подумала, и честно призналась: – Отпустила бы, но обиделась бы обязательно! Мне больнее, у меня претензий к тебе больше: я честная жена, ждала тебя верно, никогда не изменяла, тащила на себе домашние дела, воспитание сына, а ты где-то по командировкам мотался, как хвост отрезанный, и вдруг – здрасте! «У меня новая любовь!»

– М-да! – расстроился почему-то Захар.

А Ирина, подумав еще, сказала:

– Знаешь, если бы мы вот так, как сейчас, посидели бы и во всем разобрались, если бы я поняла, что у тебя – настоящая, сильная любовь, а не просто ты меня на молодуху какую меняешь, я б отпустила и благословила. Только при одном условии: мы навсегда остаемся родными людьми, и дружим, и поддерживаем друг друга.

– Ирка, это ты потому так говоришь, что тебе этого сильно хочется в твоей нынешней ситуации.

– Нет, – не согласилась она, – я на самом деле представила сейчас, как бы все было, если б ты влюбился!

– Так, значит, ты его все-таки любишь?

– Не зна-а-аю! – простонала Ирина. – Но вот с тобой сейчас заняться любовью не могу! И не знаю – почему! То ли тебя предаю, то ли его! Чувство премерзкое!

Они все говорили-говорили, и не только о ее переживаниях, а обо всем, о чем не удосужились поговорить за тринадцать лет. И Захар все отчетливей понимал, что теряет ее. Что ее сомнения, рассуждения, желание поступить правильно, никого не обидев, на самом деле – просто убегание от истины. А она такова: да, он, Захар, самый родной и близкий человек, но любит она другого и боится себе в этом признаться.

Не ему, Захару, а себе.

Если бы Ирка могла себя видеть со стороны, когда говорила об этом мужчине! У нее глаза загорались и подергивались поволокой нежности, щеки розовели – и стыдно, и нельзя, и тепло на сердце…

Он понимал ее. Сам не проходил ни разу через такие переживания и выбор тяжелый – но понимал.

И если она для него родной человек, то надо ей помочь… и отпустить. Она не лукавила, когда призналась, что отпустила бы его и благословила бы, поменяйся они сейчас местами, но при одном условии…

Она бы поняла! Вот зуб на выброс! И помогла!

Никуда не денется родство их душ, и готовность лететь на выручку друг другу, и, само собой, никуда не денется из прошлой и настоящей жизни Никитка, и общие родственники – все останется. Их любовь переродилась из сексуального влечения мужчины и женщины, мужа и жены, в другое – в любовь очень близких, родных людей. Ну, он-то еще хотел ее, и сильно, а вот она – уже нет, это Захар прочувствовал. Если они очень постараются, то сохранят этот дар родства и близости душевной, не оплевав друг друга взаимными упреками и претензиями при расставании, выяснением – кому и почему больней и хуже и кто кого предал.

И требуется приложить максимум душевных сил, чтобы это произошло именно так! Тогда и у Никитки останутся оба родителя любимых, и они друг у друга останутся, совсем в иной ипостаси, но, может, гораздо более значимой, ценной, по крайней мере, для них двоих.

Захар понял, что не хочет потерять Ирку как друга, как уважаемую им женщину, как мать своего ребенка, как члена его семьи, и есть только одна возможность для этого – отпустить ее и помочь.

О, Господи, это вообще реально?..

Все меняется в нашей жизни, а взаимоотношения между людьми меняются стремительней, чем любые обстоятельства. И необходимо очень стараться, чтобы не растерять самое лучшее в этих отношениях. А еще он спросил себя: «Я люблю Ирину?» – и ответил себе честно: – «Да, но в гораздо большей степени как человека, чем как жену! Она права, наша с ней жизнь больше напоминает встречи любовников, редкие и только потому горячие, чем семейную жизнь!»

Но, боже мой, как же это трудно мужику – вот так, взять и отпустить родную жену, переступив через гордость, ревность, раскаленным прутом прожигающую мозг!

Конечно, он ревновал. Было бы странно, если бы нет…

Но он, привыкший брать на себя ответственность, уже принял решение. Это была та черта его характера, с которой редко приходилось сталкиваться его жене. Она не видела его в работе, распоряжающегося судьбами десятков тысяч людей, не видела, как он, преодолевая себя, вылезал из страшной болезни, она понятия не имела, какие волевые, железные решения приходилось принимать чуть ли не каждый день.

По сути, она вообще его мало знала…

Так получилось. Никто не виноват.

– Так, Ирина, давай, звони ему, пусть приезжает. Втроем поговорим! – распорядился он таким тоном, что жена и не подумала возражать.

Стояла глубокая ночь, но они жили в центре города, да и мужик этот, который за Ириной ухаживал, тоже. Пробок по ночам нет, но приглашенный прибыл через полчаса, хотя езды было минут десять от силы.

Захар сам открыл дверь, остановив жестом метнувшуюся было на звонок Ирину, и первым протянул гостю руку:

– Захар.

Мужик, переступив порог, ответил на рукопожатие:

– Алексей.

– Проходи, – пригласил Захар.

Как все нормальные люди, Алексей Павлович приехал не с пустыми руками, понимая, что не для простого разговора его пригласили посреди ночи. Посудил-порядил, взял из запасов своего домашнего бара водочки настоящей, достойной, для Иринки – вина, которое, он знал, ей нравится, для нее и держал. А по дороге заехал в магазин, прикупил к столу пельмешек ручной лепки, соку томатного, семужки и так, всякого, по мелочи, на закуску.

– Ир, – дипломатично попросил Захар, – пельмешки под разговор и закуску – сейчас самое то, да и картошка у нас остыла давно. Сделаешь?

Он сказал это мягко, не раздражая Алексея нарочитой демонстрацией: мол, муж распоряжается в своем доме своей женой, как хочет. Недаром Захар Дубров сделал такую внушительную карьеру, заслужил непререкаемый авторитет и глубокое уважение. Начальником он был грамотным, в людях и ситуациях разбирался до мелочей. И четко знал: когда ругать, а когда пряником подманивать!

Конечно, Алексей нервничал: а кто не занервничает, если любимая женщина посреди ночи приглашает:

– Муж вернулся, просит тебя сейчас приехать, поговорить.

И чем это «поговорить» может обернуться, от мордобоя и претензий: «Чтобы я тебя рядом с женой не видел!» – и далее по тексту до ментовского протокола: «После совместного распивания сильно алкогольных напитков…»

Ну, а вы что бы предполагали?

Захар проникся начальной формой уважения к мужику – не струхнул, приехал, потом накинул пару баллов за «не пустые руки» и сдержанность поведения. И сделал для себя некоторые первичные выводы.

Захару необходимо было удостовериться, что мужик стоящий и за Ирку бороться будет, не отступится, и любит всерьез.

Иринка засуетилась, кинулась стол обновлять, пельмени варить, а мужики расположились за столом друг напротив друга.

– Ну, что, Алексей Павлович, – предложил дружески Захар, – давай, за знакомство.

Ровным, в меру почтительным тоном предложил.

– Давай, Захар Игнатьевич, – согласился гость.

Не проканало, значит, поименное представление и рукопожатие. Рановато. Оно и понятно, мужики столкнулись серьезные, собственники по натуре, каждый свою самость и право на собственность отстаивает, а то как же!

Захар разлил по стопочкам, махнули, глядя в глаза друг другу, крякнули, закусили. Ирина шуршала по хозяйству, старалась, в несколько минут преобразила стол – сверкал прямо!

Оба мужика заценили ее старания, но каждый по-своему, Захар – не без гордости: вон, у меня какая хозяйка, Алексей – не без радости: для меня старается!

Охо-хошеньки, эти извечные мужские игры, соревнования!

И оба прощелкали, как им казалось, мысли другого.

«Ладно, – урезонивая себя, подумал Захар. – Не туда я!» И приступил к главной и основной повестки собрания:

– Давай, Алексей Павлович, без лишнего марлезону обойдемся. Ирина сказала, ты ее замуж зовешь?

Алексея Павловича прямой вопрос не смутил, понимал, что не в шахматы играть пригласили. Он посмотрел острым внимательным глазом на Захара и весомо согласился:

– Зову.

– А почему, Алексей Павлович? – приступил к дознанию Захар.

– Люблю я ее, сильно люблю. Если б не любил, не звал бы! – с достоинством ответил Алексей.

Ирина замерла у плиты, позабыв обо всем, переводила взгляд с одного мужика на другого, не зная, как реагировать, прижала двумя руками к груди кухонное полотенце.

– А вот жену, с которой ты так шустро развелся, ты любил? – поинтересовался «следователь» Дубров.

– По любви женился, да только не сложилось у нас.

– А если, Алексей Павлович, ты Ирину с панталыку собьешь, голову ей заморочишь любовью своей и ухаживаниями красивыми, уведешь из семьи, а потом у вас тоже «не сложится», или ты молодую, сисястую да ногастую повстречаешь, ты и ее так же оперативно бросишь? – не миндальничал Захар.

– Давай-ка выпьем, Захар Игнатьевич, и я постараюсь объяснить, как смогу.

– Ну, давай, – согласился хозяин. – Ир, ты чего замерла? Садись, выпей с нами.

Ирка не ответила, только головой покачала, отказываясь. И правильно, мужской разговор.

Выпили, не закусили – не до закуси.

– Куришь? – предложил Захар сигарету.

– Нет, но закурю, – ответил согласием Алексей Павлович.

Да, не просто это! Ой, как не просто – такие вот переломы проходить и людьми оставаться!

Закурили, помолчали, и Алексей неожиданно сказал:

– Знаешь, я водочки еще одну тяпну!

– Давай, – понял Захар.

Налил по правилам – и ему и себе, чокнулись, Захар пригубил немного – надо же мужика поддержать, ему отвечать не перед кем-то, а перед мужем любимой женщины! Он выпил махом, сильно затянулся сигаретой, помолчал, даже отвернулся, в окно посмотрел, слова подыскивая, и, как ни трудно ему было, повернул голову, посмотрел Захару в глаза.

– Я ведь поздно женился, в тридцать пять, я вас с Ириной постарше буду, мне уж сорок три годочка. А жена на десять лет младше. Я тогда первую фирму создал, вкалывал незнамо как! Ничего не видел вокруг, только работа. С ней познакомился в компании на даче, она племянница друга. И так она меня зацепила! Может, потому, что я света белого не видел из-за работы, или потому, что и не помнил, когда последний раз с женщиной был – из-за нее же, работы. Но зацепила всерьез. Веселая такая, хохотала, танцевала без остановки. Решил сразу: женюсь! На рас-сю-сюкивания, ухаживания всякие – ни сил, ни времени! И женился. И что, куда и для чего? У меня – становление дела, фирма, отбиваться от «наездов» всевозможных еле успевал и дело делал при этом. Я раньше часа ночи домой не приезжал, а в семь утра уезжал. А ей гулять хочется, ездить по курортам… дискотеки, подруги. Так на, вот деньги – веселись! Тогда мне казалось – все правильно, и вроде все так и устаканилось: у меня – дело, у нее – своя жизнь. И тут ей втемяшилась идея в голову, что надо переезжать в Москву. Какая Москва?! Дело у меня здесь, да все здесь, а ее как приворожило: «В Москву, я эту глухомань переросла, делать мне здесь нечего, а в столице ты другой бизнес сделаешь!» Ругались, скандалили! Устал я. Предложил ей родить ребенка, а там посмотрим. Она в истерику: какой ребенок, я еще молодая?! Какая «молодая», к тому времени уж под тридцатник ей было. И понеслось вразнос – скандалы, истерики каждый день. А у меня как раз такой обвал на фирме случился, что только держись! Достало меня до печенок, я и решил: хрен с тобой, вот тебе денег, езжай в Москву, покупай квартиру, обживайся, у меня там много дел теперь, так что часто приезжать буду. Отправил. А тут такое вокруг, е-мое! Отстрелы, переделы, наезды. Собрались мы с друзьями, объединились: надо вместе держаться, по одному сожрут и перестреляют к чертовой матери! Соединили три фирмы в одну, с одинаковой долей паев, отбились. И развиваться стали, и поперли понемногу. Вот тогда-то я немного очухался. Она – в Москве, я – здесь безвылазно. Я ей – «возвращайся». Да ты что! Такая истерика! Я и плюнул. К черту! Не до скандалов бесконечных. Любовницы, конечно, были, одна сменяла другую. А мне все безразлично, веришь? А тут Иринка! Я знать не знал, кто у нас там на магазинах стоит. Магазины – это ж так, мелочи, мы же совсем другими делами занимаемся. Я Ирину на повышение толкнул – но по заслугам, умница редкая! Вот ей и пришлось чаще в офисе головном появляться. Давай, Захар Игнатьевич?

Захар, кивнул, разлил. Выпили, закусили пельмешками горячими, которые Иринка на стол поставила – горкой на большом блюде.

– Я когда Ирину первый раз увидел… – продолжил свою исповедь Алексей. – Она приехала ко мне и главбуху обсудить свои предложения по работе. Ни черта не помню, что говорила – смотрел на нее и уплывал куда-то! Я понимаю, каково тебе это слышать, Захар Игнатьич, но ты правды потребовал, так что – извини. Я потом два дня ходил как чумной. «Магазины одежды», о чем вы?! Я этих подразделений и не касаюсь даже, замы отвечают. Вызвал бухгалтера, спросил, толковые ли предложения. Тот аж слюной брызгал, превозносил и хвалил, я заместителю: все идеи принять и реализовать! А через день ее к себе в кабинет пригласил официально, похвалить за работу. Говорю что-то, а сам во все глаза смотрю на нее! На следующий день в Москву улетел – разводиться с женой. Я ее не виню, сам дурак, женился неизвестно для чего и на ком, толком женщину не зная и не понимая совсем. Ты не думай, Захар Игнатьевич, я не козел от бизнеса и не сволочь денежная: жизнь бывшей супруги обеспечил и квартиру в Москве оставил. Пусть живет, как ей нравится. Прилетел назад – и сразу из аэропорта к Ирине, признался и предложение сделал.

Он замолчал. Молчали все трое. Долго.

Ну, е-мое, через пень колоду! Как в таких ситуациях поступать? Что говорить, делать, решать? Вот кто-нибудь знает наверняка!?

Как остаться людьми, наступив на горло собственной самости, обиде, и ничего не угробить, не опошлить?! А?!

– Ирин, сядь! – сухим горлом, почти сурово, приказал Захар.

Она метнулась, села рядом с ним, но смотрела в стол, опустив голову – пойди угадай, что думала. Захар молча разлил по трем маленьким стопочкам, поднял рюмку, молча чокнулись, молча выпили.

Все трое понимали: ему, Захару, только ему сейчас решать и вердикты выносить. И от его решения зависела жизнь четырех людей, включая видевшего уже десятый сон Никитку.

Захар прекрасно отдавал себе отчет в том, что, если упрется и потребует от Ирины порвать с Алексеем всяческие отношения, остаться в семье с ним и Никитой, она послушается, останется. И они постараются жить дальше, и, может быть, даже неплохо жить, но…

Но он потеряет навсегда и ее любовь, и ее уважение и дружбу, и тайное, больное поселится в их семье. А через пару-тройку лет они начнут тихо друг друга ненавидеть: он – за то, что она изменила ему душой, она – за то, что он не дал ей возможности стать счастливой с другим.

Твою мать! Все нормально. Как обычно – ему вся мера ответственности за себя и за других!

Ничего, справится!

– Ирка, – выталкивая слова через сухое горло, спросил он. – Вот теперь, после всего, что он рассказал, ответь, ты его любишь?

Ирина заплакала. Тихо, беззвучно, слеза сорвалась с ресницы и шлепнулась на скатерть, расплывшись мокрым кружком на ткани. Она подняла голову, посмотрела на Алексея, в глазах которого стояла мука мученическая и желание кинуться ее утешать, перевела взгляд на Захара, и не смогла прочитать в его взгляде ничего, кроме решимости.

– Да, – тихо призналась Ирина.

– Замуж за него пойдешь? – продолжил личную экзекуцию Захар.

– Да, – еще тише, сквозь слезы, ответила она.

Ирка тихо плакала, Алексей разрывался от желания обнять ее, успокоить, но сдержался, только желваки на скулах ходили. Захар видел его состояние, но ему было тяжелее всех. Он налил только себе, выпил, закусил подостывшими пельменями.

Он принял решение.

– Смотри, Палыч, – глядя в глаза сопернику, предупредил он. – Береги ее! Люби, балуй, на руках носи! А если обидишь, мало тебе не покажется, обещаю! Ирина – мой родной человек, я за нее и сына кого угодно загрызу!

– Ты что, Захар Игнатьевич, Ирину отпускаешь? – не поверил Алексей.

– Так любовь же у вас, что ж теперь поперек идти?

Ирина разрыдалась, обняла Захара и уткнулась ему в плечо.

– Ир, не плачь, дай лучше воды или соку, а то в горле пересохло.

Она подскочила, торопливо достала стакан, сок из холодильника, выронила стакан, со звоном разбившийся на мелкие осколки об плитку пола. И замерла, глядя на эти осколки.

– Ир, на счастье, – усмехнулся Захар. – Давай, я сам.

Они с Алексеем спровадили Иринку спать, а сами засели на кухне.

А утром проснувшийся Никитка влетел в кухню и все окончательно расставил по местам:

– Папа! – Он кинулся обниматься.

Пообнимались, посмотрели друг на друга.

– О, дядя Леша! – так же радостно воскликнул Никита, заметив гостя.

Захар выложил подарки ему, расспросил про жизнь, про учебу. Вошла Ирина, оценила мудрым взглядом ситуацию, Никитку по-быстрому отправила в школу и сама стала собираться:

– Мне на работу надо.

А мужики уже никакие…

Она их по разным комнатам развела, спать уложила.

На работу съездила, задания подчиненным раздала – и назад, домой, щи опохмельные мужикам варить.

Мужики оценили лечебное действие на организм кулинарного шедевра для болящих межнациональным мужским утренним заболеванием. Они уже ни о чем значимом не говорили, так, перекидывались – о работе, о машинах, немного стесняясь вчерашних откровений и не совсем веря принятым под водочку ночным решениям.

Да и решение – решением, но ведь не сегодня Ирка чемодан соберет и – на выход, обрубив концы. Как это сделать и когда – еще вопрос.

Утро, оно, как водится, мудренее.

Мужчины сдержанно попрощались.

Закрыв за Алексеем дверь, Захар распорядился:

– Давай, Ирин, возьми отпуск на недельку, поедем втроем к деду Захарию. Мне отдохнуть надо, устал я что-то совсем. И обдумать проблему на трезвую голову.

Она не противоречила и не спорила, об отпуске договорилась. С Никиткиными учителями в школе – тоже.

И они уехали.

Дед-то сразу смекнул: что-то не так у молодых. Спали-то они порознь и общались напряженно. Смекнуть-то смекнул, но молчал до поры.

А Захар приходил в себя. Парился часами в бане, в лес ходил, рыбачил – и все молчком да сторонкой ото всех – одиночничал.

Никитка порывался каждый раз с батей, да дед Захарий придерживал: не сейчас, дай отцу побыть одному, пусть отойдет, отболит, что мучает.

А мучило тяжко!

Он все думал: что не так сделал?

И не находил ответа.

То принимался Иринку обвинять, то оправдывал, то себя ругал, винил… И – шебуршил в ране свежей. Расковыривал. Понимал, что отпустил уже ее, что ж держать, только мучить друг друга.

А как же он?!

Как ему теперь жить? В какой новой реальности?..

В нем перегорали боль, обида, обвинения, оправдания, слезы.

И маяться бы ему еще долго, и дров бы он, может, наломал бы, если б не дед.

Вернулся как-то Захар с рыбалки, тихо вошел в дом и услышал разговор деда Захария с Ириной.

– Трудно ему сейчас, ой, как трудно. Однако справится он: Захарка сильный, ты и полсилы его не ведаешь. А себя не вини – любовь, она всегда как беда. А уж коль случилось, то радуйся, живи! Захарка молодец, вашу людскую любовь-уважение сохранить старается. Цени это, как алмаз. Ты для нас родная, дочь, а у родных счастью положено быть. Не забывай.

– Да как же забыть! – плакала Ирина. – Вы семья моя, самые родные!

– Вот и хорошо. А в жизни что только не случается – и-и-ить! Людьми надоть оставаться, и любить друг дружку, беречь, помогать и охранять.

У Захара, слушающего их разговор, будто просветление наступило! Чего он тут мается, изводится? Отрывать больно? Ну, раз решил, отрывай! Все просто – «людьми надо оставаться!»

И они остались людьми.

На свадьбу их он не пошел. Они приглашали, настойчиво, искренне. Но на работе предложили небольшую командировку, месяца на два, и он сразу согласился: рано ему было на общих мероприятиях встречаться с Ириной и Алексеем, не отболело еще…

А им – совет да любовь!

Даст бог, и у него сложится.

Но телеграмму поздравительную все ж таки с дороги послал…

А Никитке Алексей все доходчиво объяснил. Парню тринадцать лет только исполнилось, возраст еще тот! Вот пацан в соответствии с подростковым максимализмом и выступил в одно из утр их новой жизни за завтраком:

– И что?! – толкнуло «предъяву» новому маминому мужу противостоящее всему дите. – Я должен теперь вас «папой» называть?!

– Офонарел, что ли? – спокойно поинтересовался Алексей Павлович. – У тебя один-единственный отец – Захар Игнатьевич. Настоящий мужик и человек с большой буквы, и никаких иных отцов в твоей жизни быть не может! В твоей семье – все мужики с большой буквы: отец, дед, прадед. Мало кому из пацанов повезло иметь такие корни, но уж если повезло, то цени, учись у них быть сильным, стоящим. Я перед твоим отцом и дедами уважительно преклоняюсь, а тебе и подавно следует! Так что «дядя Леша» мне кажется вполне приемлемой формой обращения. А ты как считаешь?

– Мне тоже приемлемой, – согласился Никитка и улыбнулся по-мальчишески открыто и искренне.


– Для Никитки ничего так уж сильно не изменилось, – объяснял Зинаиде Захар, – кроме того, что в его жизнь вошел еще один стоящий мужчина. С родителями моими и дедом он общается так же, как и раньше. Да они все – и с моими, и с Ириниными – так и живут, родственно. Когда я в городе – сын со мной. Ну, не совсем так чтобы ничего не изменилось, он, понятное дело, живет в новой семье, у Ирины два года назад дочь родилась, Василиса, и сейчас она снова ребенка ждет. Просто новая семья как бы добавилась в старую. Моя мама Ирине помогала с дочкой, нянчилась…

– А ты, значит, единственный, кто выпал из общей благости? – спросила негромко Зинаида.

– Ну, почему! Когда приезжаю, мы мужской компанией к деду заваливаемся с Алексеем и Никиткой. Охотимся, рыбачим, огород перекапываем, хозяйством занимаемся, паримся, разговариваем обо всем – и с удовольствием.

– Уж наверняка! – представила Зинаида. – Только ты – гость заезжий, а они оседлые, в семейственности.

– Так сложилось, что уж теперь. А вот недавно решили все вместе – Никитке надо ко мне перебраться насовсем. Он поступать нацелился в институт серьезный, и непременно в Москве.

– А ты так и не отпустил Ирину от сердца? Переживаешь до сих пор? – с разрешенной темнотой откровенностью спросила Зинаида.

Он помолчал. То ли она перегнула палку: темнота – не темнота, откровенность – не откровенность, но совсем уж раздеваться душой перед человеком, которого только встретил… То ли он не знал, что ответить.

Зинаида молчала. Ждала.

– Я долго переживал, если честно. Умом принял, и даже радовался за нее, но мужское что-то внутри, ревность к своей женщине – так мучило тягостно! Пока дед Захарий не вразумил. Он мне как-то сказал: «Это ты не от любви к ней маешься, а от обиды, что ей хорошо, а тебе ить не очень! И ведь вроде как она тебя обидела, а должно быть наоборот! И оттого это у тебя раной гнойной болит, что ты не полюбил пока никого. И Ирину мужской любовью не любишь, иначе хрен бы отпустил и кому отдал, и другую не встретил. Вот в тебе обида и варится!» Так мне слова его в голову запали, что я все думал, думал, а потом понял: Иринка пошла дальше. Жить, меняться вместе с жизнью, развиваться! А я остался на месте, в прошлом, увязнув в своей мужской обиде. А когда понял, осмыслил это, так мне сразу жить захотелось по-новому, на всю катушку! Вот тогда и отпустило насовсем! Не осталось ни обид, ни претензий, – признался он.

И совсем другим, бодреньким тоном, поинтересовался:

– Ну, а ты, Зинаида Геннадьевна, замужем была?

– Ну, а то как же! Замуж порядочная девушка должна сходить, чтобы точно знать, что это такое! Это из наставлений бабушки Симы, – улыбнулась себе и темноте она.


Наставлению любимой бабушки Ритка, например, последовала четыре раза, дополнив его своими философскими наблюдениями, вынесенными из браков:

– …и, желательно, не один раз, чтобы было с чем сравнивать.

Зинаиде же вполне хватило одного похода в данную ипостась, на что Ритка неизменно возмущенно возражала:

– А ты что, завтра помирать собралась? Женщина, пока жива – все невеста! Вне зависимости от количества детей и наличия мужа на данном жизненном этапе!

Брак Зинаиды был скоропалительным, странным и трудным.

Но, слава богу, недолгим.

А началась история ее замужества, как водится, с Ритки.

А что, могло быть как-то иначе?..

В десятом, выпускном классе, в семнадцать лет, Ритуля оказалась беременной. Хорошо хоть под конец учебы, так что «скандалу у школе» не состоялось. Учителей, знамо дело, оповещать о данном казусе никто не ринулся, а изменения в физическом состоянии ученицы преподавательский состав пропустил. То, что она есть стала за троих, как к голодной оккупации готовилась, всегда отсутствующие за их столом учителя и ученики не заметили. А тошнота у нее началась во время выпускных экзаменов, что отнесли к естественному волнению выпускницы.

Зинаида же раньше Ритки поняла, что с подругой происходит что-то непонятное.

– Ритка, что ты лупишь все подряд, как суслик полевой? Как беременная! – подивилась Зина, присматривавшаяся к подруге не первый день, во время обеда в столовой.

Ритка замерла с набитым ртом, забыв жевать, выпучила глаза, выдала сакраментальное:

– Ой! – и всплеснула руками.

Зинаида успела отскочить, многолетним натренированным скоком в сторону от летевшего уже в нее стакана чая и, вдогонку за ним, тарелки с недоеденной гречневой кашей.

– Так! Телесные движения! – громыхнула Зина, меняя свой стул на чистый, и села.

– Зинуля! – с трудом проглотив непрожеванную еду, перепуганно оповестила Ритка. – А ведь я, наверное, этого… того!

– Симптомы! – затребовала Зина. – «Этого и того»!

Ритка перечислила симптомы. О виновнике и участнике Зинаида спрашивать не стала, имелся только один претендент на данную роль.

– Ну, что – «как-то не очень»? – передразнила она Ритку.

Зинуля имела в виду мнение Ритки о первой пробе в сексе, впечатлением о которой та, само собой, сразу же поделилась с подругой.

– Да, но потом же было «вроде ничего» и последующее «почти замечательно, но говорят, бывает совсем хорошо»! – оправдывалась Ритуля, цитируя саму себя.

– То, что «совсем хорошо», видимо, у тебя как раз и наступило! – ворчала Зинуля. – Ну, что будем делать?

Ритка посмотрела на нее виноватыми глазами и тяжко вздохнула.

– Понятно, – кивнула решительно подруга, – к бабушке Симе!

– Угу, – совсем опечалилась Ритуля.

– И как это случилось?! – всплеснула руками Серафима Моисеевна, выслушав прямолинейное, с порога, покаяние внучки.

– Бабушка, ты хочешь, чтобы я рассказала за техническую сторону процесса? – уточнила Ритуля.

– Рита! – громыхнула бабушка Сима. – Не доводи меня до определенного момента! Я спрашиваю за обстоятельства, где и когда ви умудрились?!

– Та ладно! – отмахнулась Ритка и прошагала на кухню. – Есть хочу!

– Она теперь есть хочет всегда! – пояснила Зинуля удивленной бабушке Симе.

– Так это ж святое! – порадовалась бабушка Сима хоть одному вытекающему из Риткиного положения следствию.

И ринулась в кухню – потчевать внучку вкусностями. Допрос велся без отрыва от основного любимого занятия – кормления девчонок.

– И хто поганец? – честь по чести вела следствие бабушка Сима.

– Левик Фридман, – сдала любимого, предварительно вздохнув, Ритуля.

– Та боже ж мой! – прервала процесс накрывания на стол от возмущения бабушка Сима. – Такая интеллигентная семья!

Левик Фридман был сыном давнишних московских друзей семьи Левинсон, ровесник девчонок, на него-то полгода назад и обратила свое благосклонное внимание Ритуля. От ее «щедрости» ему не так уж чтобы много досталось, в прямом смысле: полочка в прихожей – обошлось шишкой, дверью по носу – обошлось походом к врачу, и то все случаи травматизма происходили лишь в период его тишайших ухаживаний за Ритулей. Ну, а когда она решила, что влюбилась в него, пошло ровней: пара порванных брюк, потерянные ключи от дома и всякие мелочи, если не считать сюрпризца в виде беременности.

– Как же это Левочка Фридман так опростоволосился? – поразилась бабушка Сима и попеняла: – Девочки, я ж таки предупреждала мильен раз, що даже у самых интеллигентных мальчиков имеются всегда беспокойные мальчуковые штучки у штанах!

Для начала семья отправила Ритку на осмотр к «хорошему знакомому» – потомственному гинекологу Моисею Израилевичу.

В русском варианте это звучало бы приблизительно как Петр Павлович, а в московском обрусевшем еврействе к нему обращались почему-то – «Михаил Исаевич».

– Что я вам скажу, Сонечка, – пояснил он Риткиной маме после осмотра ее дочери. – Аборт – это не самое безопасное для девочки в таком возрасте, надежнее рожать.

– Мы подумаем, – пообещала Софья Львовна, пододвигая к нему по столу конверт с вознаграждением.

Семьи – Ритина и Левочкина – провели срочное заседание и интеллигентно решили жениться и рожать. Этот год Риточка пропустит, а на следующий – куда-нибудь поступит, тем более что с профессией она еще так и не определилась.

Весной следующего года родился мальчик, здоровенький, крепенький и удивительно спокойный. Назвали его Мишенькой.

– Хватит пока с семьи ортодоксальных имен, – решили коллективно, – и ровной им противоположности. Мы и так тяжело пережили «Маргариту», сделав уступку московской родне. Тем более що папа порадовал-таки нашим «Аркадий».

Левика Ритка разлюбила сразу после родов, к тому же, как вы понимаете, он не принимал участия в кормлении младенца, а это Ритку страшно возмущало.

Ну, а возмущенная Ритка – это…

Словом, от греха на время молодых родителей разлучили, Ритка с ребенком оказалась в Одессе, а Левик отсиживался в Москве, «как той партизан у засаде».

Зина, сдав без проблем и трудностей летнюю сессию, чем ознаменовала окончание первого курса и переход на второй, приехала к Ритке в Одессу на все оставшееся лето.

Ритка благоденствовала, как царица после родов долгожданного наследника – бездельничала, ела целыми днями, валялась у телика, читала, отвлекаясь лишь на кормление грудью любимого чада. Многочисленная родня пребывала в состоянии полнейшего умиления, чтобы подержать ребенка и повозиться – становились в очередь, и сюсюкались с ним, как с принцем крови.

Ну, вот тут-то у Зинаиды и случилась любовь!

Ритке на солнечный пляж ходить запрещалось по медицинским указаниям, Зинаида курортничала в одиночестве. И таки умудрилась вляпаться, без подругиного-то присмотра!

Они познакомились на пляже. Ну, собственно, выбор возможных мест для знакомства на морских курортах не пестреет разнообразием. Алексей представился студентом пятого курса Политехнического института города Москвы, но родом из Питера.

Молодой кормящей матери не рекомендовалось гулять ночами по дискотекам и кафе. Вот подруга и отрывалась по полной за двоих – и без каких-либо происшествий, поскольку провоцировать их было некому.

Ох! Он так ухаживал!

Лихость всячески демонстрировал – летел то на клумбу за цветами, то за ее улетевшим шарфиком – в одежде в море, и брассом, брассом! И – по морде какому-то забулдыге, что-то невразумительное промычавшему в адрес Зины. Носил ее на одной согнутой руке, как ребенка, ведь она была легонькая и маленькая, поигрывая мышцами и демонстрируя великолепную физическую форму.

А форма, надо вам сказать, была-а-а!

И цветочки, и шампанское, и стишочки читал при луне, и жаркие признания в любви шептал в ушко. Вообще-то Зинаида к своим восемнадцати годам имела острый и насмешливый ум и мудрость житейскую, так что на всякую такую шняжку не велась. Но уж больно все было красиво, с напором, лихо, по-гусарски!

К тому же – солнце, море, музыка со всех сторон, улыбки, счастливые отдыхающие люди – все располагает!

Словом, огонь непобедимой любви никем не был вовремя потушен. Хотя попытки залить его остужающей водицей делались.

Через пять дней активного напористого ухаживания Зина пригласила Алексея в гости, по многочисленным и настойчивым просьбам родственников, давно переставших быть только Риткиными.

И родни той было!..

В старом доме на – как ни смешно – Дерибасовской верхний этаж одного из подъездов, то есть две большие квартиры, занимала самая близкая родня. Старший брат Софьи Львовны, соответственно – сын бабушки Симы и дедушки Левы, его жена Лариса и сын Аркадий. Квартиру напротив занимали старшая сестра дедушки Левы и старшая сестра бабушки Симы. Эту квартиру им оставили Риточкины бабушка с дедушкой, переехав в Москву: «та щоб жилье не пропало!». У этих двух сестер имелись свои дети и внуки, живущие не так далеко, тоже в центре. Через два дома от этих бабушек жила бабушка Ида, еще одна самая старшая сестра бабушки Симы, с семьей и дедушкой Изей.

«Ви можите себе представить, що это за семя?»

Произносить только так, без мягкого и разделительного!

Шумно, громко, много, двери нараспашку…

Почему-то все, как теперь принято выражаться, «тусили» именно в этих двух квартирах. Бабушка Ида была самой старшей, старше даже своего мужа дедушки Изи, а потому восседала во главе всего клана.

Вот в такой вот одесский хоровод Зина привела знакомиться Алексея.

Стол, как водится, ломился «до скрыпу»! По случаю знакомства собралась почти вся семья: «та ж Зиночкин первый улюбленный! Такое ж событие!»

«Улюбленный» имел бледный вид, ибо ничего подобного не ожидал, предполагая спокойную встречу, персоны на четыре-пять, максимум – за чаем, и не знал, что делать и где искать пятый угол, а лучше выход, чтобы свалить без потерь.

А потери намечались!

Первым делом, еще по дороге от входной двери к столу, дедушка Изя, цепко ухватив молодого человека за локоток, предложил со всем радушием:

– Та зачем вам, Алексей, спрошу я вас, входить у такие траты? – словно продолжил прерванный ненадолго разговор с хорошим знакомым.

– Какие траты? – перепугался до легкой зеленцы в лице Алексей.

– Таки снимать квартиру! У сезон! На курортном море! Ви должны жить у нас!

– Да ничего, я как-нибудь, – отлегло от души у Алексея.

– Да нибожемой! Только у нас! Давайте! – настаивал дедушка Изя.

– Что давайте? – терялся Алексей.

– Та боже ж мой, молодой человек! – перекрикивая гомон, плавно подвел ухажера к столу дедушка Изя, одаряя его «радушием открытой души» и щедрой улыбкой. – Та паспорт ваш давайте! Ми вас у момент здесь запишем, и живите в свое удовольствие!

Алексей не успел даже пикнуть: его паспорт оказался в руках дедушки Изи, а сам дядя Изя, как фокусник, в полмгновения исчез, образовавшись уже на другом конце стола. Паспорта, кстати, никто на курортах с собой не носит. Но Зина неосмотрительно сказала родне, что они сначала зайдут за билетом для Алексея, а потом уже домой.

– Все ша! – распорядилась бабушка Ида. – Що ви галдите, как Люська-паровоз на Привозе! Все за стол! – и совсем другим, почти нежным голосом обратилась к Алексею: – Ви садитесь, молодой человек, Зиночка нам родная! Ви тоже можите им стать.

Алексея с Зинаидой разделили столом и бдительными родственниками. Гостя с двух сторон подпирали дядя Марк и Аркаша.

И понеслось!

Отказаться от одесского гостеприимства и хлебосольства – все одно «що у душу плюнуть», и такие яства – шедевры кулинарии не едятся и не жуются, а «нектаром текуть» и, соответственно, запиваются. Прелюдия в этих тонах разморила и успокоила напряженного Алексея, он слегка опьянел.

Ну, и тут…

– Лешенька, – мягко начала стелить бабушка Сима. – Зиночка сказала, ви учитесь у Москве?

– Да, в Политехе, – порадовал «Лешенька».

– Ой, трудно, наверное? – и без перехода и ожидания ответа: – А сами из Петербурга будете?

– Да, – подтвердил разомлевший.

– А у паспорте у вас прописано место рождения и основная прописка у городе Харькове, – прищурившись, сообщил дедушка Изя с другого конца стола.

– Так я с бабушкой в Петербурге жил, а прописан у родителей, – насторожился, но пока не чрезмерно, Алексей.

– Бива-а-ает! – согласился дедушка Изя.

– Що он сказал? – громко спросила немного глуховатая бабушка Ада, старшая сестра дедушки Левы. Она считала, что человечество делится на два типа людей: те, у кого есть геморрой, и те, у кого он будет, поэтому нежничать ни с кем не надо – так и так закончится болями в заднице.

– Що прописан там, где геморрой, а живет у другом месте, – пояснили ей.

– А-а, – удовлетворилась ответом бабушка Ада.

Явилось новое поступление блюд, Алексею быстренько долили в рюмочку, предложили отведать – отведал, запил, похорошело, расслабился… и тут:

– А що у вас там написано «украинец», а отчество Абрамович? – продолжил чекистские «выкрутасы» дедушка Изя.

– У меня мама украинка, а папа еврей, – признался осоловевший Алексей.

– Бива-а-ает, – кивнул дедушка Изя.

– Що он сказал? – потребовала уточнения бабушка Ада.

– Що он почти немножечко еврей, – прокричали ей.

И в таком ключе – Марк с Аркашей следят, чтобы гость дорогой «усе съел и тщательно запил», дедушка Изя выясняет «диспозицию из жизни» молодого человека, бабушки, тети-дяди создают общий шум – и двигалось застолье.

К тому моменту, когда Алексей окончательно опьянел и объелся, дед Изя успел выяснить, що таки ему не двадцать один год, как он сказал Зинаиде, а…

– Извините, у паспорте двадцать шесть прописано…

– Да…

– Бива-а-ает…

А также выяснилось, как успешно и где молодой человек провел те самые позабытые пять лет: ах у армии, а потом слесарем…

– Бива-а-ает…

Алексея, совсем уж пьяненького и клюющего носом, аккуратно подняли под ручки, транспортировали на кушетку в дальнюю комнату и приступили к основному «блюду» – обсуждению «улюбленного» и Зиночкиных житейских перспектив с ним.

– Зиночка, – начала бабушка Сима издалека и мягко. – Мальчик немного понаврал.

– Но он же все объяснил! – вступилась за влюбленного Зинаида.

– Зиночка, – подхватил дедушка Лева, – у паспорте про институт и Москву ничего не прописано, может, и за это он немножко понаврал?

– Мне он не нравится! – безо всякого политесу объявила Ритка.

– Ты к нему не подходи, Риточка, – попросила бабушка Ида, – нам трупы у доме не нужны!

– Ритка, он хороший! – отстаивала свою первую любовь Зиночка. – Не надо его не любить! Он меня замуж позвал!

– И що?! – возроптала одна из старшеньких, не то деда Левы, не то бабушки Симы. – У пятьдесят четвертом Йося позвал Броху замуж! Таки была свадьба, я вам скажу, – биндюжники отдыхали. Броха стонала от щастя так, що у Аркадии слышно было! А наутро Йося оказался залетным жульем! Скрал у Брохи усе нажитое, пока она не у себе била после первых брачных переживаний – и узнай, как его звали!

– Мы знаем, как его зовут! Дедушка Изя изучил паспорт и даже переписал данные! – отстаивала свое право на счастье Зинуля.

– Зиночка, но ми не знаем, какая у него семя! – это бабушка Сима подключилась.

– Узнаем!

– Мама, – сказала тетя Соня, – таки пусть девочка сходит замуж!

– Риточка уже сходила, и ми до сих пор не знаем, що будет стоить нам развод! – парировала бабушка Сима. – Семю Левика ми знаем, а що нам будет стоить развод с незнакомыми людьми?

– Я еще замуж не вышла, а вы меня уже разводите! – возмутилась Зиночка.

– Он мне не нравится! – повторила Ритка.

– Не подходи к нему! – стройным хором закричали все.

– Та що тебе у нем, Зиночка, так припекло? – допытывалась одна из старших сестер.

– Он мне нравится, я влюблена и пойду за него замуж! – уперлась Зиночка, непонятно почему.

– Ладно, пусть девочка сходит, – решила бабушка Ида, – только я тебе скажу за его национальность, Зиночка. Полуеврей, полуукраинец – это таки такой характер?! Обрезать жалко, а надкусить больно, так и живут!


Замуж она за него пошла.

Сразу, как вернулась в Москву из Одессы. Он на самом деле учился в московском институте. Но не в Политехническом, а в каком-то задрипанно непонятном. Никакой бабушки, дедушки и вообще родственников отродясь в Петербурге он не имел и сей город величавый даже ни разу не почтил своим присутствием. А проживал, как и положено по месту прописки, «у городе Харькове».

И там, а также в окрестностях малой родины, имел многочисленную родню.

Первый неподконтрольный возглас, вырвавшийся у Алексея, когда он пришел знакомиться теперь уже с ее непосредственно кровными родственниками, был:

– Хорошая квартирка! – и спохватился, аж покраснел: – Извини, я таких высоких потолков в квартирах не видел никогда.

У всех родных и близких Алексей вызывал одинаковые эмоции – поражал красотой и статью и настораживал намерениями и скользким характером.

Он был очень красив. Высокий, стройный, с атлетической фигурой, черные шелковистые волосы, светло-карие глаза, твердый подбородок, обворожительная улыбка – образец мужской картинной красоты!

Но как личность особо не проявлялся. Эмоции, слова, мысли держал под старательным контролем, только о любви к Зинаиде говорил страстно, горячо и много…

А Зинулю как переклинило: до сих пор удивляется, что там застопорилось у нее в мозгу?! Не то протест демонстрировала – непонятно кому, не то доказывала – непонятно что!

Свадьбу сыграли скромную, без многочисленной родни и ресторана. Обошлись узким кругом, дома за столом, и, что самое для Зинули было обидное – без Ритки, категорически отказавшей жениху в дружбе и теплых чувствах. С его стороны – родители, с Зиночкиной – родители, свидетели – и все!

Скромненько, тихо, в будний день, чтобы не ждать положенных трех месяцев.

Вот на фига ей это надо было?! Непонятно-о-о!

Они так странно жили…

У родителей в доме образовался еще один человек – жилец.

А Зина училась, как подорванная, не оставляя любимый спорт и прилагающиеся к нему постоянные соревнования. Каждый день заезжала к Ритке, когда возвращалась с занятий, – это святое и неотъемлемое, благо жили они в пятнадцати минутах ходьбы друг от друга. Или две остановки на троллейбусе. А это не «на пять минут забежала»! Поговорить, чаю выпить, с Мишкой повозиться, еще раз выпить чаю – с домашними, обсудить дела текущие – и домой.

Ближе к ночи.

А дома – муж.

И все насущные проблемы.

Оп-ля! А беззаботно как-то не получалось!

– Лешенька, вы не обижайтесь, но мы вас временно, до конца вашей учебы, пропишем, – мягко объясняла мама.

– Да, да, конечно, Светлана Николаевна, я понимаю! – улыбался зятек новоявленный.

– Лешенька, а на что вы с Зиночкой жить собираетесь?

– Я подрабатываю, и мне родители помогают. Мы надеялись, что и вы поможете – до конца моей учебы, а там я серьезно работать начну, – улыбался Лешенька.

«Кто это «мы»?» – удивлялась Зина.

Она ни на что не надеялась. Откровенно и честно – даже и не думала об этом. А зачем? Уперлась – замуж! И пошла!

А что дальше?

Ах, да! Были же еще и супружеские отношения! Хо-ро-шие!..

Он очень старался. Проявлял внимание, нежность, чуткость, обучал азам и выкрутасам – все красиво, чувственно и интересно. Бабоукладчик высшего разряда! При таких физических данных странно было бы не иметь таких талантов.

Оторванной от реалий жизни Зинуля никогда не была и месяца через три после свадьбы начала призадумываться над простыми, казалось бы, вещами, о которых стоило выдать умственный скрип чуть пораньше – до замужества.

Первое – материальная сторона. Денег у Алексея не имелось, появлялись они исключительно посредством переводов от его родителей, выражались в суммах смешных, подработка, о которой он упоминал, имела тот же характер, что и проживание в городе Петербурге – мифический.

И получалось, что жили они на содержании у ее родителей.

Второе – где он учился и где проводил время вне учебы, до глубокого вечера, она понятия не имела, а когда спрашивала, то слышала в ответ нечто невразумительное.

Третье – на ее предложение поехать к его родителям в гости на Новый год и познакомиться наконец со всей родней он категорически отказался, да еще и перепугался почему-то.

Четвертое – он был странно скрытным, уходил от неудобных вопросов, о себе рассказывал скупо, переводя разговор в шутку.

И потом – особой такой уж любви-прелюбви Зинаида не чувствовала, первая влюбленность улеглась и растаяла «тонкой струйкой дыма». Полагающихся для молодоженов страстей, желания быть как можно больше вместе, да и постельно-сексуальных безумий при любой возможности не наблюдалось. Да и не тянуло ее к этому. О любви Алексей говорил много, постоянно – но все как будто заученный урок повторял…

И что-то Зинаиде расхотелось находиться замужем, обдумывая и анализируя их отношения.

Да и были ли отношения?

Останавливала от полного разрыва только новизна и удовольствие от ночных постельных мероприятий. И то! Что она могла раскумекать в восемнадцать-то лет, какое удовольствие?

Однажды Зинаида заехала домой днем – за забытой зачеткой. Дверь у них в квартире открывалась очень тихо – они всегда смеялись, когда сталкивались в коридоре, не услышав, как открывалась дверь, поэтому и все всегда кричали с порога – здоровались, предупреждая о приходе.

Уверенная, что дома никого нет в такой ранний час, Зинуля кричать не стала. Вошла и услышала голос Алексея, с кем-то разговаривавшего по телефону.

– Да знаю я, знаю… Да каждую ночь, как на работе, пашу! Да залетит она скоро, тогда уж они меня на постоянку пропишут и разберусь я с квартирой. Все будет путем, ты подожди!

Зинаида дослушивать не стала: тихонько выскользнула из дома, закрыла за собой дверь и пошла к Ритке.

Ну а куда еще?..

– Вот, говорила же я тебе! – бушевала Ритка в праведном гневе.

– Тебе бабушка Сима тоже говорила, про мальчуковые штучки, помогло? – злилась Зинуля.

– Зато вон Мишка какой у меня! – сбавила напор Ритуля.

– Да ладно, много нам кто и чего умного говорил, когда мы слушали! – махнула Зинуля рукой.

– С другой стороны, – успокоилась Ритка и села за стол напротив Зинули, – в качестве первого мужчины Алексей куда как предпочтительней, чем Левик. Фактурный и опытный, не то что Фридман – худенький, сутуленький, ни черта не знает и сам первый раз! А тут мужик старался, обучал, показательные кроватные парные выступления демонстрировал. Повезло тебе, не зря замуж сходила!

Зинка посмотрела на нее оторопевшим взглядом.

А что, подруга-то права!

И начала хохотать, но вспомнила про спящего в соседней комнате Мишеньку, зажала ладонями рот. И продолжила хохотать уже беззвучно, дергаясь всем телом, на пару с поддержавшей ее Риткой.

Отсмеявшись, они позвонили всем родным, объявив срочный сбор у Ритули дома. Те пугаться не стали: раз звонят, разговаривают и не особо торопят, ничего смертельного не произошло.

Бабушка Сима усадила всех собравшихся ужинать, а Зинаида, дождавшись, когда все заняли свои места, встала и высказалась:

– Прошу у всей семьи прощения за проявленную мною упертую глупость. Я хочу развестись, и как можно скорее! – И села.

Предоставила семьям обсуждать протокольное заявление и задавать вопросы. На посыпавшиеся вопросы она ответила, решение свое обосновала, а Ритка вставила про «не зря замуж сходила».

– Таки, может, он аферист какой квартирный? – двинул предложение дедушка Лева.

– Ой-ей, боженьки! – перепугалась бабушка Сима и положила ладошки на пышную грудь, туда, где под бюстом подразумевалось сердце. – Ви ему – за развод, а он вас обворует, пока ви усе на работе, как Йося Броху у пятьдесят четвертом!

– Спокойно, Сима! – потребовал дедушка Лева и предложил: – Давайте нервничать медленно. Значит, надо сделать так, щоб у доме кто-то таки бил!

– Да кто? – расстроился Геннадий Иванович. – Родителей наших не посадишь дежурить! Еще хуже будет, разволнуются, не дай бог, что с сердцем случится! Да и что – старики преграда, что ли!

– Нет, мы не так сделаем! – предложил Аркадий Петрович. – Надо посадить у вас Ритулю и наших! Пусть она с ним «познакомится» поближе, тем более что он ей никогда не нравился. Заодно и посмотрим очередной раз, как это у нее получается!

Все одобрили столь гениальное по простоте предложение и перевели взгляды на Ритулю, скромненько потупившую очи…

Ну, как можно скорее – это как можно скорее, желательно прямо сейчас! И почему не этим же вечером?!

Общий сбор происходил около семи, а домой Алексей приходил не раньше девяти.

Мишку – в коляску, с пирогом в запасе, испеченным по случаю объявленного девчонками общего собрания бабушкой Симой, и по легкому морозцу – пешочком да с удовольствием! Переместились всем скопом из-за одного кухонного стола за другой.

– Добрый вечер! – прокричал с порога Алексей, сообщая домашним о своем приходе.

Все вывалились всей компанией в прихожую, «встречать». Пока он снимал верхнюю одежду и разувался, Ритуля вышла вперед.

Многоопытная родня отошла подальше.

– Здравствуйте, Алексей! – улыбалась «на миллион» Ритуля. – Наконец-то мы с вами поближе познакомимся! А у нас, знаете, дома тараканов травят, так мы все к вам на недельку! – «обрадовала» главная специалистка по «морению» тараканов.

И протянула руку для дружеского рукопожатия.

Просто протянула руку, а он воспитанно протянул свою…

И Алексея увезли на «Скорой»!

Ритулька случайно – а она ничего и никогда не делала специально, – протягивая руку, зацепилась за карман дубленки, висевшей на вешалке. В связи с большой вновь прибывшей компанией, одежда на вешалке громоздилась горой, а шапки и шарфы лавиноопасно скопились наверху, на полке.

Ритуля выдернула руку из кармана, дубленка свалилась с крючка на пол, Алексей наклонился поднять. Одновременно с его движением Ритка вторично протянула руку для приветствия. Он наклонялся, она протягивала ладонь – и попала ему пальцем прямо в глаз!

Есть предположения, что она сказала?

– Ой!

– А-а-а! – взвыл Алексей.

Он зажмурился от боли, зажал глаз пальцами одной руки, а второй, не глядя, нашаривая опору, чтобы распрямиться, на свою беду ухватился за Риткино же пальто и начал выпрямляться…

Вешалка накренилась…

– Осторожно! – в едином, совершенно искреннем порыве закричали все, кроме дедушки Левы.

– Ой! – пропела свое любимое Ритка.

Алексей, не видевший надвигающейся опасности, не понял, о чем его предупреждают, и дернул еще сильнее. Вешалка, подумав пару секунд, таки оторвалась от стены и со всей массой навешанного шмотья рухнула, погребя под собой Зинулиного муженька.

– А-а-а! – приглушенно донеслось из-под завала.

– Ой, – сказала Зинуля саркастически, тоном конферансье, объявляющего конец представления.

– Может, мы переборщили? – рассматривая шевелящийся ворох одежды, спросила мама, Светлана Николаевна.

– У самый раз! – удовлетворенно произнес дедушка Лева.

Упав, вешалка снайперски угодила Алексею ребром верхней полки в лоб. А нижний маленький ящичек для чистящих обувных и одежных средств, используемый папой не по назначению, а для хранения винтов-болтов и гаек, со всем своим тяжеленным содержимым очень неудачно выпал, угодив Алексею по ноге и сломав ее в районе лодыжки.

Черепно-мозговая, рваная рана на лбу, повреждение слизистой глаза, перелом лодыжки…

Через сорок минут его увезли на «Скорой».

Зинаида сопровождала – с вещичками и документами, – держала его за руку всю дорогу и громко сокрушалась о «случившейся» неприятности, как и положено жене. Паспорт его после оформления потерпевшего на койко-место она забрала, чтобы на следующий же день подать на развод.

Пока Алексей лежал в больнице, их развели, знакомые через знакомых помогли, обошлось без личного участия в процедуре одного из супругов. Замки на входной двери сменили, разыскные мероприятия по выявлению учебного заведения, в котором учился бывший супруг, и его места проживания до «счастливой» семейной жизни провели. Вещи на это самое место, а именно – в комнату в коммуналке, которую Алексей снимал с одногруппником пополам – перевезли.

Из больницы его встретила Зина. Вручила свидетельство о разводе, усадила в такси, которое оплатила, и отправила бывшего мужа восвояси, помахав вслед ручкой.

На все его вопросы: «Почему? Как? Зачем?» – она отвечала спокойно, подбавив в голос печали:

– Я тебя разлюбила и поэтому жить вместе больше не хочу!

Кто он был на самом деле, какие планы строил, выяснять Зинуле не хотелось. Да и не нужно это было никому: кто есть – тот пусть и будет, отдельно от нее, и – счастья ему в жизни!

Ритка, кстати, тоже развелась, но без таких экстремальных напрягов, по общей мирной договоренности двух сторон. Папа ребенка остался действующим и участвующим в жизни сына отцом, а не отстраненным и номинальным, как и бабушка с дедушкой с его стороны.

– Ну, что, девчонки, сходили замуж? – весело спросил их как-то Риткин папа, Аркадий Петрович. – Понравилось?

– Не-а! – хором ответили барышни неразумные.

– Ничего! – подбодрил Аркадий Петрович. – В следующий раз повезет больше!


– И что, повезло больше в следующий раз? – улыбнулся Захар.

Она точно знала, что улыбнулся, чувствовала это теплом в груди, слышала по голосу.

– Ритке – уж точно! – хмыкнула Зинуля. – Она там еще трижды побывала! И от каждого брака у нее остались разнообразные яркие воспоминания, обогатившие ее знания о замужестве, и дети.

– В смысле? – поразился Захар. – У нее что, четверо детей?

– Четверо, и все замечательные!

– О, господи! И как она одна детей поднимает? – искренне посочувствовал матери-одиночке Захар.

– Да легко и с удовольствием! – успокоила Зинаида. – Ритка никогда не была одна, ни полчаса в своей жизни. Во-первых, у нас семья огромная, а во-вторых – Ритка всегда невеста и всегда нарасхват! У нее интересное свойство организма: в последние месяцы беременности и в течение года-полутора после родов она расцветает необычайно. Она не в банальном понимании «красавица», а нечто иное – вся светится изнутри, глазищи такие становятся загадочные, глубокие, словно она знает все тайны мира и грустит… Ну просто мадонна! Мужики с ума сходят! Именно в этот период у нее и происходит смена мужей и фамилий. А мужья ее все – не идиеты: понимают, что с Риточкой лучше дружить, чем наоборот, а то…!


Второй муж у Ритули образовался, когда Мишане исполнился годик.

Игорь Верещагин, начинающий «бизнесмен», владелец задрипанного автосервиса, если столь громко можно обозначить пару гаражей где-то у МКАДа. Но крутился-вертелся, денежку какую-никакую зарабатывал, дурных наклонностей не имел и обладал развеселым характером.

Познакомились они, когда Ритка поехала с папой, Аркадием Петровичем, на первом в их семье раздолбанном автомобильчике в рекомендованный кем-то из знакомых «сервис».

Ритка павой выплыла из машины. И вышедший навстречу клиентам хозяин в грязной замызганной робе, вытиравший руки подозрительного вида тряпочкой, по причине самоличного ковыряния в ремонтируемых машинах, замер, узрев эту мадонну, открыл рот, да так и не мог прийти в себя минут десять! Ритуля подошла небесным видением, улыбнулась и протянула ручку поздороваться….

Далее все пошло по обычному сценарию.

«Бизнесмен» суетливо отбросил тряпочку, поспешно вытер руки о робу, шаркнул ножкой в поклоне, зацепил какую-то железяку, та, падая, сдвинула следующую железку, та – следующую да еще и бампер от «Жигулей» зацепила, подвешенный к потолку. Он свалился Игорьку на голову. Игорек от удара упал в лужу на коленки, почему-то начавшая закрываться створка гаражных дверей двинула его по плечу, пытавшийся остановить движения двери помощник поскользнулся на какой-то разлитой гадости и упал на Игорька.

Все!

Зато машину он им сделал так, что она летала, как самолет малой авиации! Для передачи хозяевам починенного агрегата он приоделся в костюм, посетил парикмахерскую, постригся и отмыл руки, не забыл и про цветочки с шампанским.

Ритка приехала с папой на такси, чего она вообще таскалась с Аркадием Петровичем по таким делам – непонятно, скучала, видимо. Старания автослесаря она заценила сразу. Игорь Верещагин шагнул навстречу, вручил ей букет и, не отрывая загипнотизированного взгляда от ее глаз, выпалил сходу:

– Маргарита Аркадьевна, выходите за меня замуж! – И, повернувшись к Аркадию Петровичу, поинтересовался:

– Можно?

Можно или нет – решала Ритка, а посему оказалось: «можно»!

Они прожили вместе три года. Семья Левинсон, вздохнув, помогла деньгами в развитии бизнеса, но под правильно оформленные документы, и Ритка получила половину доходов.

Риточкина «особенность» Игоря не напугала, а явилась поводом для смеха, до определенной, естественно поры. Мишку он обожал, возился с ним, баловал, словом, «жить начала счастливая семья»!

Как и в предыдущем случае, Ритуля разлюбила мужа после родов. Родила она замечательную девчушку Веронику, пухленькую, розовощекую и веселенькую. И пришлось Игорю, хотя любовь его не остыла, ретироваться из семейной жизни, дабы не быть фатально изувеченным.

Дружат. Очень хорошо друг к другу относятся. Никуша – папина дочка, балованная и обожаемая им без меры, Мишку он тоже любит и балует так же, как и последовавших далее двоих Риткиных детей. Бизнес Игорь поднял, раскрутил и вывел на серьезный уровень с помощью Риткиной семьи и связей. Игорь с легкой душой предложил отдать половину бизнеса деньгами, но дедушка Лева возразил:

– Игорь, ви знаете, лучше пусть оно будет пожизненное выплачивание процентов. И Ника у деньгах, и нам спокойнее.

– Та пусть! – согласился Игорь.

Следующий муж, латыш Андриес, появился, когда Нике отмечали полтора годика.

Схема сработала та же – увидел, обалдел, пострадал травматично, вылечился и сделал предложение, предварительно поухаживав неделю. С этого особо взять было нечего, кроме родни в Латвии в собственном доме и загадочного бизнеса в той же стране.

Таки родня узнала за тот бизнес – одесситы есть везде!

С Андриесом Ритка прожила четыре года, и то потому, что большую часть времени он находился на исторической родине – ездил по делам.

У Риты родился мальчик, ему дали нейтральное имя Станислав – по-латышски Стас, по-одесски Сева.

И теперь они дружат. Правда, редко встречаются. Стаса папа и его родители любят, не забывают, обеспечивают. Но в Латвию сына Ритка не отпускает.

Когда Севочке было девять месяцев, Риточка, «таки закончившая иняз», работала переводчицей при французском посольстве, без знакомых хороших и их знакомых не обошлось устроиться. На каком-то из протокольных мероприятий она встретила непростого грузина, имеющего деловые и дружеские отношения с Францией. Бабушка Ида, прознав про новую любовь внучки, поинтересовалась:

– Риточка, ты таки решила основать четвертый интернационал в рамках отдельно взятой семьи?

Какие страсти кипели! Только держись!

Искры разлетались на три державы – грузинскую, российскую и одесскую!

Летом в Одессе такой фейерверк стоял в честь Ритули!

«Семя» радовалась.

Деньги, подарки обрушивались фонтаном на всю одесскую голову Левинсонов, даже Зинуле перепало от щедрот влюбленного грузина: машинка «Пежо», как любимой и единственной сестре жены. Словом, парад-алле!

На что дедушка Изя заметил:

– Царь он там таки грузинский или не царь, Риточка, но я бы таки работал на черный день. Скажем, шил!

К шитью у Ритки дарований и склонностей отродясь не имелось, но дуростью она не страдала и работала «на черный день» риелтором, невзирая на категорическое несогласие и грозное выступление против этой работы нового мужа. От его предложения купить ей во владение риелторскую фирму Риточка отказалась, предварительно проведя подробные консультации с юристами и выяснив, чем ей может грозить наличие подобного имущества при разводе.

Но – боже ж ты мой!

Грузин, красавец, на двенадцать лет старше, при о-о-очень непростых делах-связях и непонятном бизнесе…

Таки семья узнала за тот бизнес – одесситы есть везде!

И так влюблен! Франция, Париж, Италия, Испания, Португалия, Чехия, Германия, Англия – трехлетний ознакомительный тур по Европе для Ритки!

Риткина «особенность» грузина не пугала, он чувствовал себя защищенным со всех сторон, а оттого – божественно недоступным для неприятностей.

Ага! Ему как раз досталось больше всех! Видимо, за эту уверенность в собственной неуязвимости!

У них родилась девочка. Красавица необыкновенная! Назвали ее Анжеликой. Для грузинской родни – Лика, для одесской – Адочка.

Оно, конечно, с грузинской стороны родня непомерная, связи, но всякая родня вкупе с диаспорой отдыхает однозначно на фоне Ритулиной – московско-одесской, а теперь – еще и израильской. Поэтому попытка отсудить и забрать Адочку после развода обошлась горячему грузину в сотрясение мозга, переломы нижних конечностей, ожоги первой степени, сгоревший домище и два автомобиля стоимостью в половину дома, находившихся на момент пожара в гараже.

Риточка, как водится, разлюбила, сразу же предложив развестись. Грузин не согласился и решил «уговорить» ее – а уговаривать он умел только угрозами, из которых самая страшная была – отобрать ребенка. Для переговоров он пригласил Риточку приехать в дом в Подмосковье, где они счастливо прожили полтора последних года в супружестве и из которого Ритка с детьми уехала сразу же, как только прошла любовь.

Муж задумал романтический ужин, имевший целью смягчить трудный разговор.

Он создал о-о-очень красивый стол и антураж…

На ультиматум, выдвинутый им, Риточка всплеснула ручками возмущенно, зацепив мимоходом тяжеленный канделябр с горевшими свечами. Эстетский застольный атрибут, падая, разбил бутылку виски. Виски дешевое грузин не пил, а выдержанные дорогие напитки горели за милую душу. Огонь, следом за горючим материалом, перетек на пол, на ковер и ножки стульев. Муж вместо того, чтобы тушить полыхнувший пожар, помчался на второй этаж, спасать какие-то важные бумаги и документы. Риточка обозвала его «козлом», объяснив, что спасать надо себя, людей, а не хрень всякую. Призыв бывшей жены не был услышан…

Ритуля оповестила обслуживающий персонал по громкой связи, установленной в доме, что надо немедленно покинуть помещение, не спеша вышла из дома, села в машину, предусмотрительно оставленную за воротами участка, вызвала пожарных и «Скорую», загрузила в машину повара, горничную и садовника и уехала.

Пока грузин собирал драгоценные бумаги, загорелись первый этаж и лестница, отрезав ему путь к спасению. Его охрана, последовав Риткиным призывам, давно повыскакивала из дома и давала снизу ценные советы хозяину – как спасаться, позабыв вывести из гаража машины и вообще сделать хоть что-то толковое. Пришлось ему прыгать в обнимку с документами с балкона второго этажа, когда огонь уже вовсю полыхал в кабинете…

После больницы муж покаялся, извинился, предложил мировую и умолял забыть обо всех выдвинутых им Ритуле претензиях.

Дружат. Адочка – обожаемый папой ребенок. Он и ее не забывает, и остальных Риткиных детей балует. Видятся они с Ритой крайне редко. Ни в Грузию, ни к родне грузинской Ритка Адочку не пускает, все встречи – только на ее территории.

Это всех устраивает…

Адочке сейчас два годика. И Ритуля решила, что стоит передохнуть от замужеств и временно отвергает все поступающие матримониальные предложения.

Когда дети сильно начинают ее чем-то доставать или капризничать, она искренне возмущается, урезонивая разбушевавшихся чад высказыванием в стиле Жванецкого, с поправкой на женский вариант:

– Дети, що вам еще от меня надо? Я уже дала вам каждому по отцу!


Захар тихо посмеивался своим таким мужским, очаровывающим ее до дрожи в пальцах смехом.

За-ши-бись!

– Зин, я вот слушаю тебя, и у меня создается устойчивое ощущение, что я читаю классиков одесского юмора. Настолько это неправдоподобно и юморно звучит!

– Ну да, а дружить со вторым мужем своей жены, которую он у тебя увел, – это обыденно! Подумаешь, полстраны так делают. Я, конечно, отдаю себе отчет, что наша семья, скажем так, несколько необычна. А одесская ее составляющая – это некий атавизм, почти никто уже в Одессе так не разговаривает и не живет такими кланами, соблюдая семейные традиции, помня предания, истории. Но бабушки и дедушки у нас все очень старенькие, слава богу, относительно здоровые, без маразмов, только легкий склероз. Бабушке Иде в этом году исполнится девяносто один, дедушке Леве – восемьдесят семь, бабушке Симе – восемьдесят шесть. И Ритка у нас такая особенная одна на миллионы. Ну, у нас так сложилось. Кстати, я сейчас поняла, что никому и никогда не рассказывала столько про нашу жизнь, про Ритку, про семью. А тебе почему-то вот рассказываю, да так подробно. Странно, правда? Даже мужьям не говорила. Ну, первый – понятно, я с ним вообще мало говорила, а вот второго почему не посвящала, и в семью не вводила, не знакомила? Он знал лишь кое-что, в общих чертах, – искренне подивилась собственному открытию Зинуля.

– Ага, значит, второй муж имелся? – зацепился за новую информацию Захар.

– Гражданский. Как-то и мысли не приходило – официально пожениться.

– Что так, не вызывал доверия?

– Как раз наоборот, доверие вызывал, а мысли о замужестве – нет. Мы познакомились на работе. А где еще люди знакомятся?

– В гардеробных комнатах, например, – «предположил» Захар.

– И в них тоже, но гораздо реже, согласись, – улыбнулась Зина, – чаще на учебе или на работе. А если учесть, какая у меня работа…


С Константином Зина познакомилась, когда ее перевели в Центральный округ с повышением – старшим экспертом группы. Да, за заслуги – выдрали с боем у районного отделения! Она к тому времени кандидатскую писала по собранному обширному материалу, интересно ей было – не удержать! Так и писала, пока жила с Константином, все два с половиной года, а дописала (скорее переписала заново) и защитилась – после расставания.

Он – начальник следственного отдела оперов, она – старший эксперт: динамит с тротилом! Зинуле было тогда двадцать пять лет, ему тридцать шесть, и за плечами у него – развод и ребенок. У обоих рабочий график – от зари и до горизонта следующей недели. И где, как и когда они окажутся, зависело от совершенных преступниками деяний и настроения начальства. На место преступления они иногда отправлялись вместе, а далее – она в лабораторию, он – на следственно-разыскные мероприятия, с перерывами на головомойку в начальственных кабинетах.

Да и время-то было – конец девяностых!

Их сорвало после одного трудного, почти безнадежного дела, но они его все-таки раскрыли. Мужики из «убойки» выпивали у себя в кабинете победную, а Зина зашла отдать последнюю экспертизу, разумеется, срочную.

– Зиночка! К нам, к нам! Без вас все дело бы развалилось, – бравурил Константин, – вы наша спасительница! Такого «глухаря» раскрутить!

– А давайте! – вздохнув, согласилась Зинуля. – Все равно за руль не сяду, восемнадцать часов на работе, устала так, что руки дрожат. Такси вызову.

– Такси отменяется! Я вас отвезу! – пообещал Константин.

Он еле-еле втиснулся своим мощным телом за руль ее «Нивы», подаренной семьей на двадцатипятилетие, и отвез Зину домой.

К тому моменту Зинуля жила в квартире одна. Дедушка, мамин папа, умер, бабушка болела, и родители решили жить с ней – присматривать и ухаживать, а дочери предоставили возможность для личной жизни.

Вот она и состоялась. Личная-то.

Константин остался тем же вечером, и так им это понравилось, что они решили жить вместе.

Смешно! Жить!

Приходили домой в разное время суток, в разные дни недели. Если сталкивались – радовались друг другу необычайно, отмечая встречу горячим сексом, иногда засыпая и на полу, и на диване, не добравшись до кровати от хронической усталости. Зато на работе виделись регулярно.

А нормальную семейную жизнь отложили на призрачное «потом». Потом – когда будет отпуск или пара выходных-отгулов. Потом познакомимся с родными и близкими, съездим за город, починим краны, прибьем на место рухнувшую год назад полку в ванной, починим ручки на дверях, купим, наконец, нормальных продуктов, сделаем генеральную уборку – потом.

Жизнь – потом!

Два с половиной года ухнуло, как в трясину, во временную жизнь с призрачной надеждой на это убийственное «потом».

И вдруг у Зинули мистическим, волшебным образом как-то случился настоящий отпуск. А вот стукнула кулачком по начальственному столу, сопроводив наезд «непрошеной слезой»:

– Не могу я больше! Помру я здесь у вас!

Начальство встрепенулось, слезы ей вытерло, ценный кадр облобызало и отправило в отпуск через три дня.

Проснувшись в первое отпускное утро, Зинаида улыбнулась, потянулась… и впряглась в глобальную уборку с передвижением мебели, вызовом слесарей и починкой всего, ожидающего ее кто месяц, кто пять. Четыре дня были посвящены чистоте и порядку.

Наконец она огляделась: кра-со-та!

За окошко соизволила посмотреть – батюшки! Лето на дворе…

И – в Одессу! Какой там Костя, какой там милый-любимый! Отпуск просидеть дома, сутками его ожидаючи? Щас-с-с!

– Зиночка, – плеснула мудростью, как морской волной, бабушка Ида. – У Мони Абрамовича сын бил, как это? В «уголовке», так это называют? И що, он день и ночь ловил бандюков, устанавливал справедливость, таки от него ушло три жены, плюнув через порог. Чью-то там справедливость он устанавливал, а сам без кальсон, денег и нужной женщины. Я вас таки спрашиваю: и это дело?

– Не дело! – весело согласилась Зина.

Она отоспалась всласть и наконец смогла не на бегу, а спокойно и сколько угодно общаться с Ритулей, детьми, семьей. Назагорались, нахохотались, нагулялись они от души и не спеша.

Хо-ро-шо!

Обязательным десертом к отдыху Ритка ее вразумила в который раз:

– Ты, Зиночка, как портниха одесская времен советского застоя: берешь работу на дом! Вот сто пудов: вы после горячей, и не очень, любви говорите о работе, производственные вопросы решаете в кровати! Я понимаю – он любовник хоть куда! Орел! Да только орел какой-то он не наш, приблудный. Вы собираетесь жениться-плодиться?

– Ты сейчас спросила или наехала? – уточнила Зина.

– Одновременно. Он к тебе забегает сделать перекус на ходу, как в «Макдоналдс», «свободная касса»! И – пора-пора, работа кипит, преступник не дремлет, козни строит, Родина ждет подвигов! А оно тебе таки надо – така любовь? Что ты, гамбургер?

Зинуля прямо обалдела от четкого попадания в цель Риткиного высказывания.

А и на самом деле – фастфуд какой-то сплошной! И оно ей таки надо?! Лучше никак, чем так.

В первый же свой рабочий день после приезда она столкнулась с Константином в коридоре. Не дома, не на вокзале он ее встречал – в коридоре госучреждения!

Зина ухватила его за рукав пиджака, остановила бегущего куда-то по важным делам не заметившего ее любимого.

– Привет! – обрадовался он, и чмок-чмок в щечки. – Прости, не смог тебя встретить, мои двое суток в засаде сидели. Соскучился я по тебе! Постараюсь пораньше сегодня вырваться, отметим твой приезд.

– Не надо стараться, – остудила она, притормозив его бег по всем пересеченным местностям. – Костя, все! Расстаемся с сегодняшнего дня. Вещи заберешь, когда сможешь.

– Та-а-ак! – сосредоточил-таки свое внимание на ней мужчина. – Не понял. Другого встретила? Любовь курортная?

– На оба вопроса – нет. Просто на-до-е-ло! Нам с тобой другие партнеры нужны, вне нашей сумасшедшей работы. Домашние. Чтобы ждали, все понимали, прощали, тянули на себе бытовые проблемы, жалели. А так мы с тобой еще лет десять пробегаем по трупам-выездам, ты – по задержаниям-раскрытиям, я – в колбах и анализах, а дальше что? Если сейчас не остановимся, скоро ненавидеть друг друга станем за вечную неустроенность житейскую. А я так не хочу. И секса на бегу уже не хочу, и что мы за все время даже поговорить ни разу серьезно по душам не удосужились – и это не хочу. Да и ты не хочешь. А нам с тобой еще работать вместе. Так что, надеюсь, расстанемся легко и без взаимных обид.

– Может, ты и права, Зинуль. Но давай не сейчас будем это обсуждать, не на бегу!

– Костя-я-я! Очнись. Мы все делаем только так, на бегу, в коротких антрактах между работой.

– Зин, обещаю: я все обдумаю и поговорим.

– Нет, не обдумаешь, и не поговорим. Не обманывай себя. Ты за два с половиной года с моими бабушками-дедушками не удосужился познакомиться, а я – с твоими родителями! Ты не знаешь вторую половину моей семьи, Риткину, да и с ней самой всего раза четыре за все время виделся. Не получается у нас интересоваться и заниматься чем-то помимо работы. Вот давай этим и ограничимся. Да все нормально, Костя! И у тебя, и у меня напряг отпадет…

Напряг отпал, как и ожидалось, а поговорили они серьезно и без дураков года через три, когда встретились на торжественном совещании в Главном управлении, после которого пошли в ресторан и проговорили часа четыре подряд.

И не стали заканчивать встречу в кровати.


– Это же стандартная претензия ко всем много работающим мужчинам, – раздался из темноты тихий голос Захара.

– И к женщинам, – добавила Зинаида.

– И к ним тоже, – согласился Захар. – Но это реалии нашей сегодняшней жизни, все люди, которые что-то делают хорошо, работают сверх всякой меры, и к этому надо приспосабливаться.

– Нет. Не согласна! – уверенно возразила Зинаида. – Я много об этом думала и сделала свои выводы. Вот ответь мне: для чего и почему ты так много и беспросветно работаешь?

– Ну… – задумался Захар. – Стать специалистом классным, достичь много в профессии, желательно – заиметь авторитет и суперквалификацию. Еще – деньги, карьерный рост…

– Все это прекрасно и имеет место в начале пути, когда на самом деле без упорного кропотливого труда и практики невозможно стать профи. Но только вначале, когда накапливаешь опыт, приобретаешь знания, умения. А сейчас? Вот я – суперклассный спец, редкий, без пафоса и самолюбования, а ты?

– Я сейчас тоже супер. Наверное, единственный в своем роде в нашей стране. Нас очень мало.

– То есть профи высшей пробы? – переспросила Зина.

– Да.

– Тогда сейчас тебе зачем так много работать? Чтобы кому-то что-то доказать? Себе? Не выпасть из обоймы? Заработать все деньги или для престижа? Для чего?

– Да я теперь так уже и не вкалываю, как раньше. Больше умею, знаю, проблему на подходе вижу, как и ее решение. Командировки бесконечные – это часть моей работы. Но и там я тоже пашу не на убой, научился подбирать помощников, направлять, руководить работой.

– Спокойно, уверенно, без суеты и авралов бесконечных?

– Охо-хо, Зинаида! Когда это в нашей стране без авралов и суеты? Хотелось бы так!

– А я научилась себя ценить и уважать как специалиста. И ценить жизнь в целом. Не оставляя ее полностью на работе. А еще научилась говорить «нет». И как бы ни уговаривали, ни просили-умоляли: «Зинаида Геннадьевна, это срочно-пресрочно! Дело рушится! Спасите-помогите!» Я четырнадцать лет в профессии, и ни разу не было не срочно. И все рушится, и дело рассыпается, преступник уходит, а его наказание откладывается. И все пропало? Ни-че-го подобного! Догоните, дело оформите, доказательную базу составите, а у меня рабочий день закончился! Я в зоопарк с Риткой и детьми намылилась. И никакая необычайно срочная экспертиза меня не заставит променять это счастье на работу! Поэтому стандартные обвинения в игнорировании жизни и полном погружении только в работу я считаю обоснованными. После расставания с Костей я еще так года три пробегала, кандидатскую защитила, пережила пару романов мимолетных. Но остановилась, когда осознала, что за очередным завалом на работе неделю Ритке не звонила, на звонки ее не отвечала, только – «привет, все нормально, очень срочная работа. Пока!» Вот тогда-то я и поняла, что могу жизнь мимо пропустить и не заметить! А у Кости – все по-прежнему, в бегах. И очень многие так живут: для них существует только работа, а жизни нет.

– Значит, ты мудрее меня, – загрустил Захар.

– Да ладно! – отмахнулась Зинаида. – Просто у меня есть из-за кого отстаивать право на личную жизнь, на общение с теми, кого люблю: Ритка, семья, дети, да и я сама у себя есть. Вот твой Никита приедет – и ты тоже захочешь больше времени проводить с сыном, жертвуя сверхурочной работой.

– Само собой. Постараюсь проводить с ним как можно больше времени, – согласился Захар.

Они помолчали.

В темноте напряженно повисло несказанное. Осязаемо, ощутимо, пугая возможным откровением…

«У меня есть из-за кого – Ритка, семья, дети…»

«Проводить с ним как можно больше времени…»

Как кастрация полной жизни! Урезание! Недоговоренность обоюдная….

Дети, родственники, друзья – и больше нечем дышать, гореть, плавиться, с ума сходить, ночами не спать.

Любить, рваться навстречу!

Полдыхания, полжизни, полнакала, зато свобода полной ложкой!

В темноте, в тишине, они обменивались мыслями, напряженным чувствованием, пониманием того, что недоговорили друг другу и что хотели сказать…

Молчание – разговор мистический. Странный, клубящийся по углам, манящий чем-то запретным, – тягучее молчание, из которого есть только два выхода: шутка, смех или…

– Я… – попыталась сказать о чем-то Зина.

– Тс-с-с… – протянул Захар, останавливая ее ненужные сейчас слова.

Он встал, подошел к ней и присел на корточки рядом.

Как он ее отыскал-то в этой темноте кромешной?

Безошибочно.

Не сделав ни одного лишнего движения, не шаря в темноте беспомощно вытянутыми руками. Нашел. Сразу, как по магнитной стрелке компаса.

Он дотронулся кончиками пальцев до ее лица, легко, как лепестками цветочными, провел по бровям, носу, обвел пальцем контур губ.

Зина закрыла глаза и поплыла куда-то, тая под этими еле уловимыми прикосновениями – поплыла-а-а!

Захар опустился на одно колено, наклонился и легко, осторожно прикасаясь, поцеловал ее губы.

Три минуты – полет нормальный! Зинуля стартанула в космос!

Как наваждение, нежное, медленное колдовство…

И – в секунду – все переменилось, сменив тона, окраску, ритм музыки, сердцебиение. Их обожгло желанием!

Он переместился, обнял ее, прижал к себе сильно и поцеловал по-настоящему, уже далеко не нежно, а напористо, сильно, зовя за собой, требуя, обещая…

Куда-то в неизвестную бездонность улетела одежда, исчезая бесследно, а вместе с ней – условности, сомнения, необходимость в словах. Первобытная темень, первобытное единение в ней мужчины и женщины – самое мудрое, самое сложное, самое простое!

Они стонали в унисон, торопились познать друг друга, целовались не останавливаясь. И, не выдержав, не выдержав – ну, невозможно же! – он вошел в нее резко, сильно, победителем-побежденным, а она приняла его, подчиняясь-побеждая…

Увидеть настоящие искры в глазах, как оказалось, можно только в темнотище…

И кричать, ничего не боясь, не смущаясь, не сдерживая себя, достигнув вершины личного, одного на двоих, Эвереста.

И, обнявшись вдвоем, плавно, как на парашюте, падать, падать с него, падать…

– Я когда увидел тебя… – стал говорить Захар, переведя дыхание, у нее над плечом, оттуда, где находилась его отяжелевшая голова.

И в это время зазвонил телефон где-то в неизвестной непроглядности.

– А, черт! – ругнулся Захар.

Пришлось встать, шарить в полной темноте в поисках пиджака, кармана на этом предмете одежды и заливающегося истошной мелодийкой телефона.

– Да! – ну о-о-очень недовольно ответил Захар Игнатьевич.

– Захар Игнатьевич, это Маргарита Аркадьевна. Квартиру осмотрели? Вам понравилось? – не убоялась его грозного рыка Ритка.

– Нет, Маргарита Аркадьевна, не посмотрел я квартиру, – тут же забыв о недовольстве, улыбнулся Захар.

– Почему? Разве Зинаида вам ее не показала?

– Зинаида Геннадьевна не смогла провести показ, потому что вы, Маргарита Аркадьевна, уходя, закрыли нас в гардеробной комнате, – веселился Захар, но твердость в голосе удерживал.

Ритулины традиционные восклицания разнообразились:

– Ой! – ну, это святое… – И ему: – О, боже ж мой! И вы до сих пор там?

– Представьте себе! – улыбался Захар.

– Я немедленно выезжаю! Буду через полчаса!

– Очь хорошо! – похвалил Захар Игнатьевич Ритулю за рвение, нажал отбой и пояснил Зинаиде:

– Твоя Рита будет через полчаса!

– Надо искать вещи! – встревожилась Зина.

– Нет, – отказался Захар.

Он вернулся к ней, лег рядом и притянул к себе.

– Мы пятнадцать минут полежим, пообнимаемся, а за остальные пятнадцать минут оденемся.

И поцеловал, радикально перекрыв возможность для возражений.

А кто бы возражал!

Зинаида перевела дух и предупредила:

– Лучше не целоваться-обниматься, а то не удержимся и Ритуля застанет нас за жарким действом!

– В разгаре, – хохотнул, соглашаясь, Захар. – Черт, как жалко, что я не могу тебя видеть!

– Зато ты изучил меня посредством обнимания и ощупывания! – улыбнулась Зинаида.

– Уточняю: поглаживанием и целованием!

– Надо найти барахло и как-то одеться!

– У нас есть мобильники, начнем с твоих вещей.

Сталкиваясь руками, головами, поминутно целуясь и смеясь, они разыскали вещи и умудрились одеться в темноте. К моменту громыхания входной двери и пулеметной очереди Риткиных каблуков по полу успели даже верхнюю одежду натянуть и стояли в ожидании освобождения.

Свет из распахнутых дверей неожиданно ударил по глазам, заставив обоих моментально зажмуриться и даже прикрыть глаза руками.

– А почему вы в темноте? – поинтересовалась Ритка.

– В прятки играем, – съязвила Зина.

– Ой, извините, бога ради, Захар Игнатьевич! Как некрасиво получилось. Я совершенно случайно вас закрыла. Я сейчас все покажу, расскажу!

– В этом нет необходимости, Маргарита Аркадьевна, – спокойным голосом остановил ее порыв Захар. – Квартиру я покупаю, при условии, что починят свет в гардеробной.

– А что с ним такое? – удивилась Ритка.

И тут же хлопнула переключателем вверх-вниз, вверх-вниз… и свет зажегся!

Ну ни фига себе!

Захар с Зинаидой многозначительно переглянулись. Они-то этот переключатель чуть не доконали, щелкая по очереди – и ничего…

– Оформляйте документы, Маргарита Аркадьевна. Но все же попрошу вызвать электриков проверить проводку. Нам с Зинаидой Геннадьевной пришлось больше трех часов сидеть в темноте.

– О, господи! Извините! Как же все некрасиво получилось… – снова завела свою песню Ритка, но остановилась на половине арии, присмотревшись к Зинаиде.

Зина, спровоцированная взглядом подруги, как могла, осмотрела себя: вроде все в порядке, застегнуто, одето, и перевела взгляд на Захара.

Ну, прям орел. Только что с приема!

Даже волосы, приглаженные пятерней – словно после парикмахерской укладки, а об остальном и говорить нечего: все по протоколу!

Что там Ритка узрела?

Ритка же рассмотрела все, что положено, и даже сверх того…

Проводив дорогого – во всех смыслах – клиента, переговорив о формальностях, уверив, что завтра же займется оформлением документов, помахав отъезжающей машине ручкой, она развернулась к подруге – еще более дорогой:

– Зинаида, ты офонарела?! Ты что, с ним там любовью занималась, в кладовке?

– А что за праведный гнев секретаря парткома, я не поняла? – возмутилась в ответ подруга. – И с чего такие выводы?

– Ты себя в зеркало видела?

– Нет. А что, я выгляжу слишком порочно, как проститутка, изгнанная из борделя за разврат?

– Помады нет, – начала перечислять Ритуля, – зато губы явно побывали в бою, глаза горят, румянец во всю щеку и все такое прочее!

– Насколько мне известно, в твоей семье чекистов не наблюдалось. Может, ты пренебрегла призванием? – разозлилась Зиночка. – Это допрос или возмущение порядочной гражданки?

– Он же мой клиент, Зинаида! Это же моя работа!

– Звучит, как будто мы на панели клиента не поделили! Он же решил квартиру покупать, считай, что я его уговорила таким образом, – оборонялась Зинаида. – Все довольны!

– Нет, ну я… – растерялась Ритка, не зная, что возразить. – Слушай, а точно! Он не очень-то хотел этот дом. Да и на просмотре в другом агентстве ему квартира понравилась, он уже решил ту брать, и еще одну сегодня хотел посмотреть, чтобы все предложенные варианты охватить. И честно предупредил меня, что процентов на девяносто уверен, что возьмет именно ту, предложенную другим агентством. Я и не надеялась. А мне эта квартирка очень нравится! Дорогая, конечно, но особая, уютная такая, домашняя какая-то, правда? Ты же видела?

– Я не видела, я в гардеробной любовью занималась, – напомнила ей Зина. И расхохоталась!

Они с Риткой, стоя у ее машины, хохотали, как сумасшедшие, похлопывая по красному железному боку ладошками от переизбытка чувств.

Отсмеялись и поехали обедать – или ужинать? – неважно, главное – обсудить случившееся.

Ритка жила все там же, что и всю жизнь, лишь на полтора года она покидала родные пенаты для «богатой жизни» с грузином в его загородном доме. Вернулась она назад с удовольствием. И пока покидать дом родной не собиралась, уютно устроившись в нем с бабушкой, дедушкой, четырьмя детьми, няней и приходящей домработницей. Родители, Софья Львовна и Аркадий Петрович, перебрались два года назад в квартиру умерших один за другим родителей Аркадия Петровича. Но большую часть времени они тоже проводили здесь же, искренне не понимая, как можно жить не шумным скопом, а в комфортной тишине вдвоем. Да и Риточке нужна помощь с детьми, разве ж одна няня управится!..

Ритка, удерживающая любую информацию ровно до порога дома, войдя в квартиру, с ходу громогласно сообщила новости:

– Я случайно закрыла клиента вместе с Зинулей в гардеробной комнате на просмотре квартиры…

Последовал небольшой перерывчик в потоке сообщений, для приветственных обниманий, расцеловываний. Затем все переместились в кухню.

– …на целых три с половиной часа! И у них там почему-то погас свет!

Тут Рита отвлеклась на воспитательный процесс и распоряжения детям:

– Мишенька еще не пришел? Ах, да, он сегодня поздно, у них там студенческая тусовка. Никуша, как дела в школе?

– Да все хорошо, мам! И что дальше? – любопытничала Ника.

– Ничего. Можешь идти делать уроки!

– Да я почти сделала! – упирался ребенок, точно зная, что история не окончена.

– Так пойди и доделай оставшееся «почти»!

– Севочка, что ты конфеты жуешь, как хлеб, ей-богу! – переключилась Ритка на мирно пристроившегося у вазочки с конфетами семилетнего сына.

– Хлеб, мамочка, куда как невкуснее! – пояснил рассудительный отпрыск латыша.

– Ты обедал?

Севочка старательно кивнул, запихав целиком в рот неизвестно какую по счету конфетку.

– И закусил сладким, как мы наблюдаем! Адочка с няней? – Это уже был вопрос к бабушке.

– Да, проснулась, играют во что-то…

– Севочка, иди поиграй с сестрой! Научи ее чему-нибудь грамотному! – распорядилась Ритка.

– Мама, ей два года, чему ее можно учить? – возмутился семилетний «взросляк».

– Ну, азбуке Морзе, пожалуй, рановато, а так – всему! Давай, вперед, осваивай азы преподавательской науки!

– И зачем она мне?

– Может, она тебе не понравится и ты выберешь другую профессию, – выдвинула теорию проб и ошибок Ритка.

– Зачем тогда время тратить, мамочка? Она мне уже не нравится! – отстаивал свою свободу выбора Севочка.

– Тогда считай это проявлением братской заботы! Все, иди к Адочке!

Так – дети проверены, их энергия направлена в продуктивное русло, из кухни они удалены.

Во время воспитательного процесса дедушка Лева добрался из комнаты до кухни и устроился на любимом стуле за индивидуальным местом за столом. Он побаливал все чаще, подрастерял свои седые кудри, сгорбился и передвигался медленно, но юмора и остроты мысли не утратил ни на грамм.

На стол накрывала тетя Соня, приняв несколько лет назад бразды хозяйского управления из рук бабушки Симы. На бабушкину долю осталось для ее развлечения приготовление (а больше – руководства другими во время готовки) фирменных блюд.

– Зиночка, ты не испугалась? – спросила тетя Соня.

– Она не испугалась, – ответила за подругу Ритка, ухватив с тарелки кусочек колбаски и засовывая его в рот, – она с ним любовью там занялась!

– А чем еще должна заниматься, хочу я тебя за это спросить, барышня у хорошем возрасте, запертая у темноте с приличным мужчиной? – подивилась бабушка Сима и уточнила, на всякий случай: – Риточка, он приличный мужчина?

– Та щоб мне моря не видать! – уверила Ритка. – Положи-и-ительный, холост, взрослый сын, и обеспечен серьезно. У меня все его данные есть, даже официальная справка о доходах!

– Это хороший документ, – порадовался дедушка Лева, но заметил:

– Но не такой, щобы надежный.

– Подождите! – остановила всех тетя Соня. – А как и почему ты там оказалась, Зиночка?

– Я не успевала, у меня сразу два показа получилось, и я попросила Зиночку показать за меня ему квартиру, ведь у нее сегодня выходной. Ну, и случайно их заперла! – покаялась Ритка.

– Зинуль, так ты ему квартиру показала? – спросила тетя Соня.

– Нет, – снова ответила за подругу Ритка, – зато она показала ему нечто гораздо более интересное!

– Зиночка, я ж таки всегда тебе говорила, що у тебя таки есть що показать, и это гораздо интереснее любой квартиры! – порадовала комплиментом бабушка Сима.

– Так, и у кого из вас теперь будут неприятности? – все еще выясняла тетя Соня.

– Та ты що?! – искренне удивилась Ритка. – Какие неприятности, я вас умоляю! После трех с половиной часов у темноте с Зиночкой клиент усе осознал и теперь покупает эту квартиру! А я заработаю нефиговые проценты!

– А що заработает Зиночка? – вмешался дедушка Лева.

Все присутствующие, слегка обалдев от такой постановки вопроса, посмотрели на него, и он пояснил:

– Риточка, ты – бывшая жена четырех мужей и мать их же прекрасных четырех детей, ты же понимаешь, що от каждого близкого общения с мужчиной барышня таки що-то зарабатывает! Ну хотя бы венерическое заболевание или разбитое сердце!..


Первые два дня после «просмотра квартиры» Зинуля пребывала в каком-то странном состоянии – странном для нее, потому что ничего подобного ранее в своей жизни она не испытывала и не переживала.

Ужас какой-то… Дожить до тридцати пяти лет – и влюбиться с первой же встречи, как девчонка восемнадцатилетняя! До одури, до обмирания, до мурашек, бегущих теплой будоражащей волной откуда-то снизу живота, через все тело, и бьющих шампанскими пузыриками в голову при каждом воспоминании о нем!

Она жила как в полусне: ходила, работала, руководила, разговаривала, делала какие-то обыденные дела и все время улыбалась, находясь одновременно в другом измерении – чувственных воспоминаний и ощущений.

– Зинка! Ты влюбилась! – радостно сообщила ей Ритуля.

– Да, – согласилась Зина.

– Ну, слава тебе, господи! – вознесла хвалу Ритка. – А то мы уже все за тебя бояться начали. Ни два, ни полтора, все какие-то идиеты рядом, да и не любила ты никогда!

– А ты? – спросила Зина.

– Я? – необычайно удивилась Ритка. – Да я всех своих мужей любила! Ты же знаешь. По-настоящему, сильно, каждый раз переживала по-новому, любила – без дураков!

– Только остывала быстро, – засмеялась Зина.

– Ну и что?

– Да ничего! Как электрический чайник: мгновенно закипает и так же быстро остывает!

– Зато какая любовь! – звонко рассмеялась Ритуля. – Держись, родня! Чувства-переживания – до неба! И, заметь, каждый раз – навсегда!

– Ну, что-то от каждого у тебя точно осталось навсегда: яркие воспоминания и дети, – согласилась Зина.

– Это ж целое богатство!

На третий день после случившегося Зинаида вынырнула из искристых чувственных воспоминаний и призадумалась:

«А почему он не звонит?»

Действительно: а почему?

«Ах, да! Мы не обменялись номерами телефонов! – на пару секунд ей полегчало от простого объяснения, но тут же она снова напряглась от догнавшей рациональной мысли. – Он же с Риткой каждый день общается, мог узнать любые мои координаты!»

И сразу же позвонила подруге.

– Да, – удивилась Ритуля вопросу, – он взял у меня все номера твоих телефонов, на следующий же день. А что, он до сих пор не позвонил?!

– Нет, – односложно ответила Зинаида и поскорей попрощалась, дабы избежать разговора на эту тему.

И осталась на работе до ночи, чтобы не ехать к Ритуле, не обсуждать то, чего сама не понимала, и чтоб даже по телефону не разговаривать с ней об этом – занята и все. Очень занята! Срочная экспертиза, главного преступника месяца ловим…

Да уж – срочная экспертиза! Экспертизу собственных чувств, недоумений, странного поведения мужчины, его глухого молчания проводить ей таки пришлось – в течение следующего, четвертого по счету дня.

А что тут можно подумать и придумать?!

Ну, что?

Когда они прощались у Риткиной машины, он пожал ей руку и мягко сказал:

– До свидания, Зина.

И улыбнулся так, что у нее коленки подогнулись, а по позвоночнику пробежал холодящий электрический заряд, закрепившись жгучим шариком в затылке. Не было это похоже на холодное отстраненное: «Спасибо за замечательно проведенное время. И прощайте!»

На обещание – вот на что это было похоже! И что? Где продолжение?..

Может, у него что-то случилось?

Ну, мало ли! На работе неприятности или с сыном, или, не дай бог, в аварию попал, или с родными беда, пришлось уехать…

Но найти хоть какое-то оправдание полному отсутствию внимания и глухой тишине со стороны Захара Игнатьевича ей не удалось.

Ритуля радостно сообщила, что он жив-здоров, благоденствует, документы по квартире оформляются, каждый день с ней перезванивается. Мало того, попросил посоветовать хорошего дизайнера, чтобы обставить квартиру в кратчайшие сроки, у него, дескать, на это совсем нет времени. «Барин изволят быть занятыми на работе»!

Что, до такой степени занят, что нет ни сил, ни времени кнопочки телефонные пальчиком понажимать?

Так она промучилась мыслями, обидами, непониманием еще сутки.

А на шестой день, сидя на работе, в кабинете, уже под ночь, сославшись третий раз любимой подруге на суперзанятость, Зинаида задумалась. Привыкшая анализировать факты, сопоставлять и делать научно обоснованные выводы, выстраивая логические последовательные соединения, Зинаида Геннадьевна осмысливала ситуацию, в которую влетела с разгону, не ожидая и не прося у бога такого «счастья».

Итак. По логике межличностных отношений, вывод напрашивался один, а именно: у мужчины подвернулся интересный необычный секс в экстремальных условиях, он с удовольствием и радостью принял участие в эксперименте. А в другом плане эта женщина и отношения с ней его не интересуют, что он наглядно и демонстрирует, не проявляя к ней никакого внимания.

Подчеркнуто демонстрирует. Как и положено в таких случаях.

Зина постаралась усилием воли отодвинуть обвинения и напрашивающийся единичный вывод – это она умела. Еще как!

Умела абстрагироваться от первого, очевидного, казалось бы, вывода, выключать эмоции и проверять и перепроверять результаты. Какие бы мысли и чувства ни вызывал человек, для которого ее экспертиза являлась жизненно важной, какими бы ни казались ей его поступки и характер.

В данный момент жизненно важной была для нее, Зинаиды Ковальчук, логическая экспертиза и анализ поступков Захара Игнатьевича.

Смешно! Что мы можем знать о мыслях и побудительных причинах другого человека? Почему так легко постоянно придумываем за него: что им руководит, почему он совершает то или иное деяние? А придумав, обижаемся, осуждаем – это уж как водится!

Она сварила и налила себе большую чашку кофе, села, откинулась на спинку удобного рабочего кресла. И, закрыв глаза, подробно, в деталях, со всеми интонациями, словами, движениями, запахами, чувствами вспомнила – ярко, как кинофильм – те странные, перевернувшие ее жизнь три с половиной часа, проведенные в темной комнате.

Еще и еще раз… Внимательнее!

Оказалось, что ни хрена логика не работает в этом случае.

Вот не работает, черт ее возьми, и все!

Сползает увертливой змейкой в чувства, переживания, эмоции… Нет! Не было ни в одном слове, движении, посыле пошлости, расчета или примитивного желания воспользоваться удачно подвернувшейся ситуацией! Все не так…

Не так!

Это было совсем иное – глубокое, пугающее и зовущее, непонятное – из иных миров, жизней! Они говорили, рассказывали друг другу очень сокровенные, хранимые от чужих людей тайны, как исповедовались, и не страшились почему-то этого… Странным образом, они с Захаром не боялись открытости, обстоятельств, столкнувших их, и не стыдились исповедей! И нет тут места примитивной пошлости, и логике нет места – другое!

Боже, боже, боже! Ну, почему же тогда вдруг оказалось все так сложно, больно, страшно? И так желаемо-ожидаемо, а?

Ладно, пойдем дальше. Что следует из всего передуманного?

Либо мужик испугался до смерти силы неожиданно свалившихся чувств, то ли есть что-то такое, чего она и предположить не может. Что он мог напридумывать себе, какие обстоятельства, проблемы? Испугался?!

На этом месте мозг Зинаиды завис, как компьютер от грубо введенной неправильной команды.

Условности, условности….

Она обнаружила, что выпила весь кофе и не заметила, что за окном уже, между прочим, глубокая ночь.

«Вздохнул старик и поплелся к синему морю, кликать золотую рыбку!» – попечалилась над своей судьбой Зинаида. – Будет мне завтра «золотая рыбка» в виде Риткиного допроса с пристрастием! Не избежа-а-ать!»

А потому что завтра фиг отвертишься – воскресенье! И она проводит его с детьми, Риткой и всей семьей. Это сегодня, хоть и суббота, можно было еще как-то слинять на работу. Знало бы начальство, на чем основан трудовой энтузиазм его сотрудника, умудрившегося за три последних дня перелопатить залежавшиеся дела двухнедельной давности, подсовывало бы ей красавцев-гусаров для любви переживательной каждый месяц!

А завтра – увы! Святой день в кругу родных. Да и пора уж…

Когда это она бегала от правды или скрывала что-то от семьи? Да никогда. И нечего начинать.

Зинуля ехала домой медленно и дорогу выбрала самую длинную, благо пробок в это время не было. Она улыбалась себе, думая, как завтра вечером всей компанией многочисленной, с мамами и папами, дедушками и бабушками, они усядутся за большущий стол в Риткиной кухне. И родные начнут выспрашивать, и выложит она свои думы нелегкие и боли сердечные, а они оборонят, встанут стеной и никому и ничему плохому не отдадут ее! А дедушка Лева или бабушка Сима скажут что-то мудрое и юморное, а тетя Соня ошарашит неожиданным видением проблемы совсем под другим углом, а мама будет улыбаться, а папа потребует дать ему координаты обидчика, а Ритка предложит сама с ним «поговорить», и вся семья дружно закричит: «Не смей к нему подходить!»

Зинуля улыбалась, предвкушая завтрашний разговор, и становилось тепло в груди!

Но обида жгла, стучало сердце и щипало в глазах!…

«Господи, ну, чего ты так испугался, Захар? Вот этого – открытости, простой искренности? Себя? Меня? Или не испугался, а просто не хочешь этого?»

Вопросы, вопросы… И ведь никуда не деться от них – это так же бесполезно, как засовывать обратно в тюбик зубную пасту.

Она припарковалась на свое месте перед подъездом, заглушила мотор, посидела, потом еще немного посидела и поняла, что не пойдет сейчас в звенящую от пустоты, эхом разносящую звук ночного одиночества квартиру, чтобы вариться в своей боли непонимания…

Завела мотор и поехала в никуда – колесить по ночной Москве.

– Да, Ритуля, умеешь ты мне жизнь переменить! – вслух проговорила Зинаида и улыбнулась.

Она вдруг вспомнила, как Ритка закрыла ее в прошлый раз. Давно.


Они тогда жили с Костей.

Случилась великая, небывалая радость: у них совпал отпуск, Константина даже отпустили с работы – небывальщина! Они решили, что пора наконец куда-нибудь вместе съездить. А на дворе – совсем не лето жаркое, а зима. В Одессу, конечно, можно, и даже увлекательно, познавательно – в том смысле, что пора Константина и семье представить. Но тут знакомые Риткины предложили две горящие путевки по смешным ценам в Финляндию. На автобусе из Питера, через Выборг – в Хельсинки. Пять дней в Финляндии – и назад. Заманчиво!

Загранпаспорта у них имелись, в прошлом году собирались в Турцию, сделали, мечтали. Мечту обломали, срочно вызвав на работу, отпуск отсрочился на неизвестное время, а паспорта остались.

Они с Костей загорелись поездкой, собрались, но… все пошло как обычно: произошло громкое убийство известного человека, Константина срочно отозвали из отпуска на работу – и понеслось! Ее тоже вызывали, не менее срочно и настойчиво, и грозно-начальственно, но Зинаида уперлась – нет меня! Надоело.

– Я уехала.

Костя ее поддержал – и правильно! Ты езжай, отдохни, смени обстановку, хоть за границей побываешь, а я уж ладно, за двоих поработаю!

И Зинаида решила ехать. А что – билеты, документы, деньги на руках, самолетом до Питера, и в тот же день – на автобус. Но за день до отъезда она вдруг решила, что надо навести полный порядок в доме: не оставлять же любимого в грязной квартире с пустым холодильником и горой нестираного белья!..

Мыла, чистила, скребла-убирала, три ходки в магазин и на рынок сделала, забив продуктами холодильник, наготовила. Суетилась до самого отъезда.

Уже и вещи собрала, сумку выставила в прихожую, оделась, накрасилась, такси вызвала, и тут заехала Ритка – сказать последнее напутствие на дорожку, поделиться новостями, да и просто поцеловать на прощание.

– И зачем ты такси вызвала, я бы тебя отвезла! – возмущалась Ритуля.

Зинаида развешивала на балконе последнюю порцию перестиранных за два дня накопившихся вещей.

– Нет уж, дорогая, тебе лучше из Москвы не выезжать и в пробки не попадать. Меня и такси прекрасно довезет!

Ритка пребывала на последнем месяце беременности Севочкой, прибалтийским наследником, и носилась, как коза скаженная, мало обращая внимания на торчавший живот. Все старались ее придерживать и далеко от дома не отпускать.

– Ладно, заботливая ты моя! Тогда я побежала. У меня занятия в школе мамаш. Для меня большой вопрос: кто и чему может там обучить, они меня или я их?

Они расцеловались, Ритуля пожелала подруге классно съездить, оторваться, приглядеть себе финна задушевного – для разнообразия, и упорхнула, захлопнув за собой входную дверь.

И только развесив оставшееся белье, Зинаида обнаружила, что Ритка ее заперла – закрыла, повернув ручку новенькой, недавно поставленной балконной двери.

Ша-пи-то!

Цирк уехал, Зина осталась…

Балкон хоть и был застеклен, но не отапливался, это же не зимний садик в новорусских хоромах, а маленький, прилепленный к квартире аппендикс.

Телефон, ключи и, кстати, теплая одежда остались, есессенно, в квартире!

Зинаида начала подмерзать, пришлось разворошить старье, сложенное на балконе, потому что жалко было выбросить – а вдруг пригодится! Пригодилось – по крайней мере, ей. Возможно, единственной из всех обладателей балконных аппендиксов, хранителей житейских отстоев.

Раскопала в коробках какую-то старую куртку, сберегаемую для поездок на шашлыки или лыжные прогулки, ботинки той же целевой направленности. Порадовали обнаруженные шапка и шарфик. Да еще драный коврик, которым она закутала ноги…

На балконе Зинаида провела восемь часов. Поздно вечером, ближе к ночи, Константин вернулся с работы и выпустил ее из заточения.

За это время Зина передумала множество вариантов того, что скажет Ритке, подбирая слова позаковыристей – на это ушли первые час-полтора. Следующий час она смеялась без остановки, представляя себе Риткину реакцию и комментарии семьи. А оставшееся время пыталась согреться: приседала, ходила – шаг туда, шаг обратно – не разгуляешься!

Что она тогда думала наедине с собой? Да всякое.

Обдумывала заковыристый анализ, новое направление в экспертизе. Вспоминала свою жизнь и Риткины выкрутасы, как часто она словом и делом меняла ее, Зинулину, жизнь. Вот и сейчас, вместо интересной поездки в заграничную Финляндию, сиди и думай – почему так сложилось?

Она привыкла, что с Риткой ничего просто так не происходит. Может, Зине нельзя за границу? Или необходимо время, чтобы остановиться и посидеть, обдумать свою жизнь и их с Костей отношения?

Но ничего она не надумала.

Только замерзла страшно!

Костя, спасая, засунул ее в горячую ванну, отпаивал чаем с медом, закутал в плед и натянул ей на ноги теплые носки.

Смеялся: мол, ничего! Для всех ты будешь считаться уехавшей в Хельсинки, а сама посидишь дома, как порядочная, нормальная жена. Будешь обеды варить, волноваться и ждать меня с работы…

А в двенадцать ночи позвонила Ритка в истерике, рыдая, кричала Косте в трубку:

– Включи НТВ!!!

Он ничего не понял, включил…

Передавали последние новости:

– Сегодня, под Выборгом произошла крупная автомобильная авария. «КамАЗ», выехавший на встречную полосу на высокой скорости, столкнулся с экскурсионным автобусом, следовавшим рейсом Петербург – Хельсинки. От удара автобус выбросило на обочину, он перевернулся и загорелся. Водитель автобуса и десять пассажиров скончались на месте, остальные получили травмы и ожоги разной степени тяжести, четверо находятся в критическом состоянии, остальные в тяжелом. Все пострадавшие эвакуированы в больницу, причины и обстоятельства аварии выясняются. Контактные телефоны для родных и близких пострадавших вы видите на экране.

Это был именно тот автобус, на котором должна была ехать Зинаида.

А Ритка орала в трубку, рыдала, находясь в полной прострации от горя:

– Я ей звоню, звоню, а у нее сотовый не отвечает! Костя, узнай через свою контору, что с ней!!! – Она орала так, что Зинаида слышала ее голос даже на расстоянии.

Она выхватила трубку из Костиной руки и тоже заорала, торопясь успокоить подругу:

– Ритка! Я здесь! Я жива! Я никуда не уехала!

– Зиночка-а-а!! – плакала навзрыд Ритка. – Зиночка-а-а, это ты?!

– Это я! Ты меня на балконе закрыла. Поэтому я и не отвечала по телефону, а потом он разрядился, и я забыла его поставить на зарядку!

И повисла тишина, разбивая, дробя и выметая страшную беду, подступившую к ним так близко и обошедшую стороной.

А потом Ритка счастливым шепотом спросила:

– Зиночка, родная, ты здесь?

– Я здесь, я жива, я в порядке! Замерзла сильно, и все. Не реви, я сейчас приеду! – проорала Зина, бросила трубку и выскочила из уютного теплого гнездышка на диване, где отогревалась.

– Ты куда? – опешил Костя.

– К Ритке! Она в панике, а ей нельзя волноваться!

– Зачем? – отошел от первой неожиданности Костя. – Ночь на дворе, ты промерзла! Она же позвонила, выяснила, что ты жива, сама успокоится! Утром поедешь!

– Да ты что! – поразилась его непониманию Зина. – Они там с ума сходят, им надо меня живую увидеть, обнять!

Домашний телефон надрывался, но ни Костя, ни Зина не обращали на него внимания.

– Зин, ты промерзла, нанервничалась, куда ты сейчас поедешь, подумай! – урезонивал носившуюся по квартире в сборах Зину Костя.

– Тут ехать пять минут!

– Да хоть две! – возмущался он ее упрямству. – Мы с тобой почти не видимся, а тут выпал такой случай… Посидим вместе, отметим твое сказочное спасение!

– Костя, мне надо ехать, поехали со мной! – остановив бег, с нажимом сказала Зинаида.

– Не понимаю зачем! Ты родных успокоила, подумай теперь о себе, завтра поедешь!

– Я им нужна сейчас! – перекрикивая заходящийся звонком телефон, ответила она.

– Идиотизм! – разозлился он. – Я с тобой не поеду!

– И не надо! Считай, что я в Хельсинки!

Это был их первый и единственный скандал – не скандал, непонимание и первая реальная возможность Константина познакомиться с семьей Зинаиды, которой он не воспользовался.

Ритка и вся орава, кроме спящих детей, – бабушка Сима, дедушка Лева, тетя Соня и дядя Аркадий – ждали Зинаиду у подъезда, так они испугались, что могли ее потерять! Зиночку вытащили из машины, она и мотор заглушить не успела, только затормозила. Ритка висела на ней, упираясь животом, рыдала, через ее голову кто-то обнимал Зину, целовал, орошая ее слезами, как клумбу.

Наконец затащили в квартиру, по дороге не отпуская ни на мгновение ее руки, и там тоже еще долго обнимали и причитали.

Через пятнадцать минут примчались ее родители. Новости они не смотрели, но их оповестили «доброжелатели» из числа тех знакомых, которые знали, что их дочь поехала в Финляндию.

Кое-как уселись за стол, обнимаясь, теперь уже все подряд друг с другом, не только с Зиной, шумели, галдели, плакали до утра от облегчения и счастья – беду такую страшную миновать. Слушая, как она сидела восемь часов взаперти и что собиралась навалять подруге любимой по случаю полного провала ее «замечательной» экскурсии в сопредельное государство, немного посмеялись…

Зинаиду отпаивали от пережитого шока и в целях профилактики простуды коньячком, да так, что она напилась первый раз в жизни и заснула прямо за столом.

Да, чудны дела Твои, Господи!

Чудны и непонятны!


Что-то она с воспоминаниями и сердечной маетой переборщила – заехала аж на Поклонную гору и не заметила как, но уж раз заехала….

Вышла, прошлась, вслушиваясь в ночной гул никогда не спящего города, постояла, запрокинула вверх голову, подставив лицо медленно падающим снежинкам.

«А для чего на этот раз ты меня закрыла, Ритуля? Чтобы так мучиться сомнениями, сердце рвать? Думать о себе черт знает как – что плоха, неинтересна, или порочна, раз с ходу – к мужику в объятья! Чувствовать себя отвергнутой…»


Конечно, она проспала поход с детьми на каток и в киношку, вернувшись домой только под утро. Ритка возмущалась в телефонную трубку, Зинаида что-то спросонья мямлила непонятное. Встала, с трудом уговорив себя, послонялась по дому, принялась было за какие-то дела по хозяйству, бросила – ничего делать не хотелось.

До Ритки добралась только к обеду. И там ей объяснили, для чего, собственно, подруга закрыла ее – случилась «большая любовь в темноте!»

А начала мама.

Светлана Николаевна ошарашила дочь заявлением:

– Да и слава богу! Где это видано: дожить до тридцати пяти лет и ни разу не любить по-настоящему!

– Ма, если помнишь, я была замужем! – возразила Зина.

– Да где ты там была? – возмутилась Светлана Николаевна. – Это ж ерунда, а не замужество! Леша этот твой был – ни о чем, девичий протест за компанию с Ритой. И Костя твой был ни о чем, так, не то семья, не то работа вне кабинетов! Об остальных кратковременных романах даже говорить не хочу.

– То есть тебя радует, что я тут вся в сердцах разбитых, сомнениях и соплях? – завелась Зинуля.

– А почему нет? – воинствовала мама. – Это тоже часть жизни! Та сторона, о которой тебе ничего не известно! Живешь, словно любви боишься.

– Да ничего я не боюсь! – возмутилась Зина.

– Все боятся, – погладила Зинулю по голове бабушка Сима. – Таки все боятся быть обманутыми, брошенными, нелюбимыми. У молодости все это – головы от бычков, мусор… А що! Уся жизнь спереди, и я такой увесь добро на выданье, що бояться! С этим не сложилось, таки с другим та-а-ака любовь станется! А с годами, когда человек мудреет и побили его жизнью, как моль шубу, и лет тебе уже не рядом у двадцати, то каждый осторожничать начинает, оберегает себя от душевной боли…

– Та ладно, мама! Когда у нас Зинуля чего боялась! – активно возразила тетя Соня. – Я тебе вот что скажу, Зиночка: мы все такие умные, и про последствия и безопасное поведение знаем, и что к чему приводит, знаем еще лучше! Ну, и таки скажи мне, кого и когда знание закона освобождало от соблазна?

– А поподробней, дорогая, – рассмеялся Аркадий Петрович, – расскажи-ка мужу, от каких таких соблазнов тебя не остановило знание закона?

– Аркаша! – радостно-наигранно всплеснула руками тетя Соня. – Ты ревнуешь? Может, поедем домой, выясним отношения?

– Позже, дорогая, – молодо сверкнул глазами дядя Аркадий, – надо же сначала помочь Зиночке.

– Так ей сейчас только внезапное появление Захара Игнатьевича с явными признаками влюбленности на лице поможет! – вставила Ритка. – Можете смело ехать домой за отношениями!

– Мужчина может уполне чего-то опасаться, – двинул идею дедушка Лева, – или иметь у голове некий план.

– Какой план, дедушка? – возмущалась Ритка. – Що там может быть у голове, если он потерялся подальше от такой женщины?!

– Стратегический! – многозначительно подняв указательный палец вверх, настаивал дедушка Лева. – Может, он готовит нечто щикарное и поражающее, щоб ураз завоевать даму сердца!

– Ну, да! – выказала сомнения бабушка Сима. – Такой же план, как ты осуществил, надрав розы с клумбы, и пришел делать предложение сердца, приведя следом двух милиционеров, которые тебя зараз и заарестовали на глазах у любимой! И нет бы клумбу нашел где-то у закуте, как будто роз у Одессе мало! Таки нет! У центре, на глазах у идущих за своими делами!

– Там розы были самые щикарные, в самый раз для тебя, Симочка! – мечтательно улыбнулся дедушка Лева.

– Таки штраф и пятнадцать суток, «жить начала счастливая семя»! – дорисовала концовку романтической истории бабушка Сима.

– А ты носила мне пирожки с компотом и сидела на лавочке – любовалась моим умением мести улицы!

– Эй, що за вечер воспоминаний! – призвала их к порядку Ритка. – Эти про розы, эти про соблазны! У нас Зинуля в осадке! Что делать?

– Ничего не делать! Ждать, – предложил Зиночкин папа. – Если, как вы обе утверждаете, он мужик серьезный и нормальный, то объявится, а нет – так и фиг с ним!

– Теть Зин, а чо ты паришься?

Сидевшие за столом дружно развернулись к двери на такую «конкретную заяву» тринадцатилетней Ники. Девица зашла за чем-то в кухню, да так и осталась стоять, живо заинтересовавшись разговором взрослых.

– Возьми да сама позвони! Конечно, это отстой, самой парню звонить, зато все сразу выяснишь! Так и спроси: либо ты со мной встречаешься, либо, как сказал дядя Гена, пошел на фиг! И все дела!

– Радика-а-ально, – протянула тетя Соня.

– А что вы тут без нас обсуждаете!? – вломился в кухню, отодвинув сестру с прохода, активный мальчик Сева.

– Ты еще маленький – такое обсуждать! – назидательно пояснила старшая сестрица брату.

– Как конфеты не есть или, вон, с Адкой возиться, так большой, а как дела какие важные, так маленький! – возмутилось столь вопиющей несправедливостью дитя.

– Тетя Зина влюбилась, а мужик ей не звонит. И что ты можешь про это знать или подсказать? – голосом строгой воспитательницы наставляла Ника.

– Так чего проще? – сильно удивился взрослой глупости пацан и плечиками пожал, подчеркивая явную простоту решения проблемы. – Зашлите к нему маму, так он сразу и позвонит, и полюбит, и попросит в больнице навестить, какие проблемы!

– Еще более радикально, – еле сдерживая смех, оценил предложение Геннадий Иванович.

– Может, нам еще у Адочки совета спросить? – предложила Зина.

– Ей некогда, – серьезно отказался от этого совещательного голоса Севочка, – она раскручивает мамин фен, это гораздо интереснее, чем складывать кубики!

– И кто ей этот фен дал, Севочка? – мягко поинтересовалась Ритка.

– Я! – бил рекорды честности сын. – В рамках ознакомления с технической стороной жизни.

– Ну а теперь, в рамках предупреждения наказания, пойди, собери обратно то, что она разобрала, и отнеси назад, в ванную.

Севочка отмахнулся пренебрежительно ладошкой, как от совершенно незначительной, отвлекающей ерунды:

– Его уже не соберешь, а у нас тут у тети Зины жизнь рушится! Ну, ты что, мам!

Ритка жестом трагедийной звезды немого кино хлопнула ладонь на глаза. Зинаида отвернулась и стала смотреть в угол, сдерживая смех. Светлана Николаевна зажала ладонью рот, папы стоически сдерживали улыбки. Тетя Соня хихикала, уткнувшись лицом дедушке Леве в плечо, активно начавшего ковырять что-то в тарелке, чтобы не смотреть на правнука. Бабушка Сима беззвучно хохотала, от чего ее необъятный бюст колыхался из стороны в сторону.

В разгар веселья у Зинаиды зазвонил телефон. Никто особо и не обратил внимания на звонок, ей звонили постоянно, не давая забывать о любимой работе и в выходные. Разыскав в недрах сумки телефон, она посмотрела на определитель. Номер высветился незнакомый. Ну, мало ли кто?

– Да.

Пауза. Немного странная. Напряженная какая-то пауза.

– Здравствуйте, Зинаида…

У нее сразу почему-то заледенели пальцы, державшие трубку, она сама застыла, как заморозилась вся, только сердце забилось быстро-быстро, гулко барабаня в голову, в виски, в щеки. Она слушала этот набат и молчала.

– Зина, ты меня слышишь? – напряженно спросил он.

– Да, – прохрипела она, кашлянула и более уверенно подтвердила: – Да слышу. Здравствуйте, Захар Игнатьевич.

Можете представить, что произошло с присутствующими на кухне, расслышавшими эти ее слова.

Немая сцена! «Титаник», налетевший на айсберг, первый фильм братьев Люмьер «Прибытие поезда» – потрясение до полного онемения!

– Ты не занята сегодня вечером? – о-о-очень осторожно спросил он.

– В данный момент – занята, – холодно отрезала Зина.

И увидела бурю негодования, выраженную зрителями исключительно жестами и мимикой!

Ритка угрожающе показала ей кулак; тетя Соня старательно крутила головой, призывая немедленно сказать, что она свободна. Бабушка Сима, всплеснув ладошками, уложила их страдальчески на область сердца. Мама махала двумя руками, как семафор на флоте; папа возмущенно поднял брови; дядя Аркадий не менее возмущенно развел руки в стороны, упрекая Зину всем выражением лица. Ника аж прыгала и что-то выделывала там руками, призывая немедленно ответить на призыв. А Севочка, закрыв глаза, методично крутил головой из стороны в сторону, демонстрируя категорическое несогласие с ее словами…

И только дедушка Лева показал ей оттопыренный большой палец в знак одобрения.

– А когда ты освободишься? – на мягких лапках спросил Захар Игнатьевич.

Зинаида обвела взглядом публику, ловящую каждое ее слово, мысленно вздохнула: «Э-эх! Рви гармошку, босота, разбивай сердца, балалайка!»

– Часа через полтора, – без эмоций, ровным тоном сообщила сегодняшнее личное расписание Зинаида.

Народ внимал ей благоговейно, как в зале Чайковского струнному концерту.

– Я хотел пригласить тебя в гости…

– Закончить неудавшийся осмотр квартиры? – не меняя тона, дирижировала «струнным оркестром», а заодно и публикой, внимающей ему, Зинаида.

Сцена третья, акт восьмой или наоборот?

– Да, мне очень хотелось бы показать тебе, что у меня тут получилось, вернее, не у меня, а у дизайнера… впрочем, пока, скорее, не получилось…

Почему-то ей это приглашение сильно напомнило розы дедушки Левы, на центральной улице города Одессы, с единственной поправкой: «И шо ви имеете мне предложить?»

– Хорошо, – согласилась Зинаида.

Публика перед ней зашлась в беззвучных бурных аплодисментах, переходящих в овации…

Пока Зинаида заканчивала разговор, договариваясь о месте и времени встречи, всеобщее собрание за столом, уже выказывая пренебрежение этим техническим деталям, но стараясь не мешать разговору при общем одобрительном согласии, достало из шкафчика и разливало по рюмочкам наливочку дедушки Левы.

– Ну, вот! – звонко и радостно оповестил всех Севочка, когда Зинаида положила на стол мобильник. – И маму не пришлось напускать. Он и сам испугался!


Она не знала, как себя вести, что говорить, что делать, как «не преподносить себя на блюде», как посоветовала бабушка Сима, когда всем табором родные вышли в прихожую провожать и напутствовать ее. И думала об этом всю дорогу, пока добиралась на метро.

Какая машина?! Сердце стучало, как после забега на время, руки предательски дрожали так, что она никак не могла достать купюры из кошелька, когда покупала билет в кассе…

«Боже! Боже! Боже! Что ж я у тебя такая нерадивая! Почему бы не узнать, вон, хотя бы у Ритки – как себя вести, как жеманничать-кокетничать. И чтоб «не на блюде», и вся такая загадочная, и слегка обиженная, но что-то там правильно говорящая, ой-ой-ой! И хорошо бы еще – такая из себя дама в приступе красоты!» Ее мелко колотило нервной дрожью перевозбуждения, глупости всякие лезли в голову, она одергивала себя, урезонивала – ну, не девица же малолетняя! Что уж так нервничать, а то по позвоночнику какая-то фигня мурашечная бегает куда хочет – то вверх, то вниз!

Она остановилась, как в стену уперлась, перед эскалатором, ведущим наверх, к выходу, к стеклянным дверям, за которыми должен был ждать ее Захар. Ее толкали, задевали, недоуменно, а кто-то и зло оборачивались, а она стояла, даже глаза закрыла, и думала:

«Я его сейчас увижу, и мне страшно! С ума можно сойти, что же это такое-то, а?..»

Она открыла глаза, послала подальше странные мысли и встала на ленту эскалатора.

Она увидела его еще через двери! Сразу! Зинаиду поразило, что она, оказывается, запомнив всего его до мельчайших подробностей, совсем забыла, как он на нее действует – шаманство какое-то! Словно околдовал кто…

Сердце подпрыгнуло куда-то в горло, перекрыв возможность дышать, что-то сильно стукнуло в голову, ноги ослабели…

Он высматривал ее среди выходящих, выделяясь из массы движущихся и стоявших, тоже кого-то ожидающих людей, как адмиралтейский линкор на фоне захудалых, суетливо снующих баркасов.

Или Зинаиде так казалось в ее нежданной-негаданной влюбленности.

Высокий, стройный, в расстегнутом черном длинном пальто, без головного убора, несмотря на ощутимый морозец на улице, со здоровущим букетом роз в руках – мечта принцесс на всех горошинах мира!

У нее даже слезы навернулись и защипало в кончике носа.

Он волновался. Сильно.

Зина и увидела, и почувствовала его волнение, а когда Захар отыскал ее взглядом и немного расслабился – она и это сразу поняла.

А он больше ее взгляд не отпускал. Она подошла, совсем близко, не отводя глаз. «Что-то, наверное, надо говорить…»

Ах, да! Есть ведь определенные правила поведения на все случаи жизни! Черт, вспомнить бы еще, как там предписано себя вести в пункте, скажем, первом: «встреча». Или, блин, «свидание»? Или «встреча-свидание номер два»?

Для начала неплохо бы поздороваться. И смотреть желательно в сторону или рассеянно, но точно не прямо в глаза…

– Ты не звонил, – так и не отведя взгляда и задвинув любые правила подальше, констатировала Зина. – И я подумала самое плохое. О тебе. О себе. О нас. И попрощалась с тобой. Совсем.

Поздоровалась, называется. Ничего не скажешь! Все-то через пень-колоду.

– Черт! Зи-ин! Я совсем не поэтому не звонил! – Он даже перепугался. – Я хотел… думал пригласить тебя в готовую квартиру… так решил! Но не получилось, как задумал!

Он не отводил тревожного взгляда.

– Понятно, – кивнула Зинаида и вспомнила дедушку Леву:

– «И имел стратегический план…»

– Да, его! – обрадовался Захар ее пониманию. – Но обстоятельства, черт, пришлось менять задуманное и решать все на ходу!

– Значит, если бы не обстоятельства, ты так и не появился бы? – совсем уже не понимая, о чем идет речь, пыталась хоть что-то прояснить Зинаида.

– Как это – «не объявился»? – проявлял, в свою очередь, «чудеса сообразительности» Захар Игнатьевич, между прочим, единичный суперспециалист в стране, а может, и во всем мире.

– Так же, как до сегодняшнего дня, – улыбнулась Зина.

И вдруг ей сделалось легко и радостно на душе, как в детстве на больших качелях, когда раскачиваешься сильно-сильно, до предела, – и страшно, и дух захватывает, и весело, и летишь высоко, высоко, счастливая!

– Ага, – начали доходить до господина Дуброва последствия созданной им же самим нелепой ситуации. – Наверное, я что-то не так придумал…

– Может, и здорово придумал, я же не знаю основной концепции твоего грандиозного плана. Что там первым пунктом? Мы должны стоять здесь?

– Нет! – спохватился Захар и протянул ей букет: – Это тебе.

– Красивенько. Спасибо.

– Идем! – воодушевился Захар. – Там еще многое недоделано, и совсем не так, как я хотел. Посмотришь!

Ухватив ее за свободную от цветов руку, ловко маневрируя между людьми, он потащил Зинаиду за собой. Так и тащил – от станции метро до самого подъезда. Ходьбы-то было минут пять, но он так торопился, что они преодолели дорогу минуты за три. А Зина поглядывала на его широкую спину, семеня сзади, и все ей казалось до странности легким, простым и очевидным…

Но только до закрывшихся за ними дверей лифта, куда ее нетерпеливо водворил Захар.

Двери лифта отрезали, оставив там, в зимнем вечере улиц, легкость, бесшабашность и бег этот, как на отходящий поезд, а здесь…. Переменились настроение, направленность мыслей, напомнив о прошлой встрече замкнутостью пространства, ударило в кровь возбуждением, сковав слова, мысли.

Ничего, доехали как-то до нужного этажа без приключений…

Захар открыл ключами дверь, распахнул перед ней и пригласил:

– Проходи.

Зинаида зашла и постаралась сосредоточиться на осмотре помещения, отвлечься от будоражащих мыслей и желаний, мимолетно отметила появившиеся предметы мебели: столик, зеркало во весь рост, пуфик, что-то еще, наверняка стильное и правильное…

И развернулась, несколько резковато, к Захару, закрывшему дверь, умудрившись задеть его по лицу головками роз, которые держала на сгибе локтя.

– И что здесь не соответствует твоему стратегическому плану? – спросила она, для того, чтобы хоть что-то спросить.

Потому что напряжение звенело, зашкаливало и она уже совсем ничего не понимала – ни про себя, непутевую, ни про свои настроения, меняющиеся со скоростью спуска на американских горках…

– Да какие планы, Зина! – срываясь, почти закричал Захар. – К черту все планы, и вообще – все это!

Он шагнул к ней – сделал последний, единственный шаг, разделяющий их, – просунул ладони ей под мышки и поднял так, чтобы глаза вровень перекрестились взглядами…

Зинаида откинула куда-то за пределы созданного ими пространства на двоих букет, ухватилась за его плечи и все смотрела и смотрела в его кипящие золотом глаза.

Так они смотрели-смотрели-смотрели, говорили что-то друг другу – не словами, объясняли что-то, но не договорили, так и не объяснили – сорвались!

Он рывком прижал ее сильно к себе, так и не опустив на пол, держал одной рукой, второй запрокинул ее голову и поцеловал.

И поплыло-о-о-о все куда-то…

Бесследно канув!

Ничего не осталось вокруг… за… вне… только они.

Здесь и сейчас! Во всем пространстве.

Реальный мир исчез, не тревожа их единение…

Они куда-то спешили, рвались, опомнившись на пару секунд, обнаружили себя лежащими на полу в прихожей, попытались торопливо стянуть друг с друга одежду – забыли, бросили, снова потерявшись в поцелуе! Да ну ее, в конце концов, одежду!

Они целовались неистово, как школьники на укромной лавочке в парке, спрятавшись ото всех, позабыв обо всем на свете, и еще говорить пытались:

– Соскучился… страшно… увидел…

– Да-а-а, – вторила Зинаида, не понимая, что говорит.

– Как вспышка…

Они шептали что-то бессмысленное, радостное – какая разница что! Голоса друг друга слушали, как музыку…

И Захар не выдержал! Еще совсем немного – и можно перегореть в пепел от нежности, страсти, желания!

И вошел в нее сильно, мощно, побеждая, оставляя за этим движением все прошлое, реально-правильное, реально-неправильное – бывшую жизнь! Замер на пару секунд, переживая обладание этой бесконечно желанной женщиной, как возрождение… и понесся вперед! С ней, одним целым!

– Господи, Захар! – простонала она.

– Я знаю, маленькая, знаю!

И она закричала, взлетев на самый запредельный верх, молодо, бесстрашно, отринув и отказавшись от всякой суетной шелухи!! А он вел ее за собой, победно рыча нутром, как перед смертью! И держал ее в руках, и сильно и нежно одновременно, когда они возвращались…


Зинаида смогла определить свое местоположение в пространстве, а заодно и положение Захара рядом. Далее последовало еще более интересное открытие, веселенькое такое, об одежде, так и не снятой до конца.

– Кадр один, дубль два, – прошептала пересохшим горлом Зина. – Как мы умудряемся это проделывать, ты не знаешь? Как подростки, честное слово, дорвавшиеся до запретного секса!

Он хмыкнул куда-то ей в макушку, не изменив положения, или, точнее, «наложения» своего тела.

– Нам это нравится, – выдвинул версию Захар, шевеля словами и движением губ волосы у нее на макушке.

– Ага! – весело согласилась Зина. – А больше всего в этой квартире нам, судя по всему, нравится пол! А что? Хороший такой пол, добротный, удобный. Дорогой, наверное!

– Пол? – удивился Захар. Он огляделся и, осознав, где они расположились, застигнутые страстью, ругнулся:

– Да что ж такое!..

Встал одним быстрым движением, поднял Зинулю, поставил на ноги и принялся поправлять на ней одежду. Поправлять особо было нечего.

– Вот же черт! – расстроился Захар, осмотрев место «боевых действий», себя и Зинаиду. – Я так все здорово придумал: романтический ужин, ухаживание, неспешная беседа, осмотр квартиры!

– Осмотр мы уже пробовали, – нежно посмотрела на него Зина. – И еще одну «экскурсию» я сейчас, пожалуй, не осилю, а вот попить очень хочется.

– Всенепременно! – пообещал Захар и подхватил ее на руки. – И не только водички!

Он внес Зинаиду в гостиную, где, готовясь к встрече с ней, сервировал стол и даже свечи поставил в высоких подсвечниках.

– Очень романтично, – оценила приготовления Зина. – Может, ты меня посадишь или поставишь куда-нибудь?

Захар усадил ее на диван, открыл участвующую в торжественной сервировке бутылку минеральной воды, налил в два стакана, протянул один Зине. Она выпила большими торопливыми глотками:

– Еще!

– Ты посиди, отдохни, – вернулся к исходной программе проведения «планового» мероприятия Захар, – а я принесу шампанское и что там приготовил, я быстро!

– Неси! – порадовалась Зина. – От перестановки сцен смысл пьесы не изменился. Начнем корректировать по ходу: сначала бурная любовь в коридоре, а затем – таки состоявшийся романтический ужин!

Он поцеловал ее легко в губы, встал и вышел из комнаты. Вернувшись из кухни с шампанским и большим блюдом, с разнообразной закуской, улыбнулся, собираясь что-то сказать, и… обнаружил отсутствие слушателя.

Зинуля спала. Положив голову на подлокотник дивана, одну ладошку – под щеку, второй рукой обняв себя за талию, подтянув коленки к груди, спала его желанная женщина и улыбалась во сне.

Захар осторожно поставил на столик бутылку и тарелку, сходил в спальню, принес покрывало с кровати и укрыл ее, стараясь не потревожить, подоткнул ей под голову декоративную диванную подушечку, поцеловал в волосы и погладил по голове.

«Вот тебе и корректировка по ходу пьесы, Зинаида Геннадьевна!» – усмехнулся он.

Захар сел напротив нее в кресло, смотрел на спящую Зинулю и думал…


Странные штуки вытворяет с нами наше сознание и подсознание!

Захар запомнил до мельчайших подробностей, до долей секунд их первую встречу. Свои ощущения, чувства, мысли… промозглость стылого дня, запахи, слова, движения… неуловимые детали – румянец на ее щеках, удивление, вспыхнувшее в ее глазах, маленькую прядку волос, непокорно выбившуюся из-под стильной шапочки, которой баловался ветер и все закидывал ей на губы, и жест, которым она откидывала эту прядку.

Все записалось в подкорку, или куда там по физиологии мозга должно записываться? Вот туда и записалось!

Да как!

Ему нравилось, что она маленькая и хрупкая – ниже его плеча, нравилось, что она не худышка, а очень ладненькая во всех правильных местах…

Он помнил, как его шибануло в солнечное сплетение, в голову, в пах, когда их глаза встретились, что-то странное, будоражащее, разогнавшее кровь до предельных скоростей, и мысль – словно выстрел, удивившую и напугавшую:

«Моя!»

И молнию, ударившую им обоим в ладони, да так ощутимо, что они непроизвольно отдернули руки!

Помнил, как поднимались в лифте и он удерживал себя мысленно, поражаясь собственной реакции на обычную, в принципе, девушку. Ну, симпатичная, привлекательная – и что? Что ты, девушек не видел, что ли?..

Он напомнил себе про свой возраст, статус, правильное социальное поведение, прикладывая максимум умения контролировать себя, ситуации и других людей, и смог отодвинуться от нее внутренне, ненамного, но вполне достаточно, чтобы сохранять нейтральный тон.

И вдруг – эта засада с кладовкой и светом…

Он сразу понял – все, попал! Какой уж тут контроль?!

Да никуда он ее просто так не отпустит! Никак не отпустит – ни просто, ни сложно – никак!

Ему так спокойно, легко и естественно было разговаривать с ней, рассказывать о себе, о своей жизни, даже о том, о чем и самому себе старался не говорить, и слушать ее – с ощущением переполняющей его радости! Голос, интонации, манеру изложения, насыщенную красками, юмором – завораживаясь, очаровываясь!

Он прекрасно понимал, что их взаимная искренность обусловлена вовсе не разрешающей многое темнотой, а совсем иным – взаимным притяжением, внезапно возникшим глубоким доверием и еще чем-то необъяснимым…

А КАК они занимались любовью!!!

Ну, про это Захар вообще старался не вспоминать!

Он измучился за эту неделю без нее. Он хотел ее постоянно, с того момента, когда они одевались в темной комнате, хотел не только в постели, а всю – видеть, слышать, говорить, смеяться, чувствовать ее рядом!

Он почти не спал, а когда проваливался в сон, ему снились темнота и ее горячее тело, плавящееся в его руках…

Он только сегодня осознал, что сам себе устроил эти испытания и мучения, а заодно и ей, умудрившись обидеть ее, не позвонив ни разу.

Переклинило его, что ли?!

Где-то в середине их разговоров в гардеробной Захар уже твердо знал, что купит эту квартиру – он никому не отдаст эту комнату, наполненную их взаимным притяжением, эмоциями, желаниями и откровениями. И почему-то, простившись у подъезда с нею и ее подругой, решил, что приведет Зину сюда снова – в полностью готовую для жизни, обставленную и упакованную всем необходимым квартиру. Только сюда!

Он чувствовал странную уверенность в правильности своего решения. Ему не хотелось встречаться с ней ни у нее дома, ни в гостиничном номере, где он временно проживал.

Странно, но для него оказалось очень важным и принципиальным, впервые в жизни, привести желанную женщину в свой дом, в свое пространство.

Но почему он не звонил-то, а?

«В свой дом» – это хорошо, даже похвально, но позвонить-то можно было!

Всю эту неделю он думал о Зине постоянно, о них двоих, о том, как все получилось. Думал, не переставая – параллельно с жизнью, обыденными делами, работой.

И сам себе честно, без дураков, признался – он испугался. Даже не так – оторопел от неожиданности и стремительности, с которой обрушились на него чувства и желания такого накала. И напугался не до такой уж степени, чтобы отказаться от дальнейших встреч или запретить их себе, не до такой! Но он не смог бы уже отказаться от этой женщины, даже если бы и попытался.

Признаться себе, что его, как мальчишку, настигла любовь с первого взгляда – нет! Но что тогда?

Он любил свою бывшую жену Ирину, но их любовь возникла не так – словно удар по голове. Они поженились, давно друг друга зная. Их чувства основывались на совпадении интересов, взглядов, характеров, что со временем, постепенно, переросло в глубокую любовь.

Спокойное, крепкое чувство, заметьте!

Наверное, это было все, что он знал о любви.

Про секс и его разнообразие, про взаимное влечение и влюбленность он знал многое и в большом объеме, как и положено нормальному сорокадвухлетнему мужику. И страсть сжигающую пережил, страшную, как болезнь мозга…

Страсть! О, господи! Захар был счастлив, когда вынырнул из этого состояния, как наркоман, переживший ломку и полностью излечившийся.

Это через год после развода случилось.

Ее звали Катерина, они случайно встретились в общей компании, на шумном праздновании юбилея объединения, в котором работал тогда Захар. Она пришла туда с мужчиной, с которым жила в гражданском браке, а сбежала с вечера с Захаром.

И понеслось!

Полетели клочки по закоулочкам…

Он практически завалил всю работу, ни есть, ни спать не мог – весь, с потрохами, был в их отношениях, страстях безумных, без нее переставал существовать как отдельная человеческая единица!

Вот когда уж точно ему было глубоко безразлично – куда ее приводить и где встречаться для безумного секса – им было хорошо везде! У него дома, у нее, в машине, в гостиницах, в парке на скамейках, в кабинке туалета в ресторане, в поезде…

Месяца через два Катерина резко, ни с того ни с сего, начала его ревновать, подозревать в чем-то, проверять. Сначала ему это даже нравилось, что-то вроде мужской извращенной самости – вот, дескать, как она меня любит!

Бурные скандалы с истериками, обвинениями, криками, киданием в него предметами, подвернувшимися под руку, последующее бурное примирение в постели – все нравилось. Новый посыл, новый неохваченный пласт возможностей страстных, побольше перца в отношениях, в сексе примирительном и того интересней!

Но недолго нравилось.

Очень скоро скандалы приобрели устойчиво-истерическое параноидальное направление. Катерина могла запросто прийти к нему на работу, ворваться в кабинет во время совещания и начать выяснение отношений. Поджидала его после работы, следила, выясняла – с кем и где был. Проверяла на его сотовом входящие и исходящие, сама звонила по сто раз на дню.

И как-то вдруг даже самый замысловатый секс перестал спасать от неприятных мыслей.

Спасла командировка.

Он и уехал-то всего на неделю, но этого хватило. На расстоянии, без угрозы встретиться с Катериной в любой момент, без ее постоянных звонков в любое время суток и разговоров в капризно-обвинительном тоне, он вдруг как будто выскочил из морока, наваждения. Освободился от тяжелой зависимости…

И переосмыслил их отношения, посмотрел на них по-другому – трезвым, не замутненным постоянным желанием взглядом – на себя, на Катерину, на то, что между ними происходит.

И остыл! Вот в одно мгновение остыл!

А вернувшись из командировки, увидел то, что не хотел видеть и не замечал раньше, ослепленный желанием: реальная Катя совсем не та женщина, которую он себе придумал – далеко не умная, до шизофрении ревнивая. И, по сути, ничего, кроме большого затянувшегося секса, их не связывает, ничего!

Ей была совершенно не интересна его жизнь, работа, про бывшую семью и сына она слышать не могла: стоило ему поговорить с Никиткой по телефону, как она закатывала истерику. Родителей его она не принимала и встречаться с ними не хотела, а к деду он ее и сам не собирался везти.

И тут уж охладевшему, перегоревшему Захару захотелось только одного – бежать! И никакого секса уже с ней не хотелось, даже целовать ее не мог! Все сгорело и ушло!

Лесной пожар отбушевал и минул, оставив разрушения.

Они расставались тяжело.

Пришлось поменять номера телефонов, замки в дверях и умотать куда подальше, в длительную командировку.

Он потом часто думал, поражаясь самому себе: что это было?

Как он, здравомыслящий, психически здоровый мужик, привыкший контролировать огромное количество людей, отвечать за них и за дело, достаточно уравновешенный и спокойный, мог впасть в такое состояние? Словно кто-то мозг ему подменил, словно это и не он был, а кто-то другой в его теле. Что такое с ним произошло, какая наркомания психическая?


Сейчас и вспоминать о том времени не хочется – и не оттого, что стыдно или он винит себя в чем-то, нет.

Просто потому, что, вспоминая, он никаких теплых и радостных чувств не переживает, даже простое мужское возбуждение не посещает, когда он вспоминает про акробатически-сексуальные номера с Катериной.

Непонятно, удивительно и не поддается осмыслению. Впрочем, он особо и не утруждал себя воспоминаниями – было и прошло!


Он смотрел на спящую Зинулю и задавал себе один и тот же вопрос: почему для него таким важным, жизненно необходимым стало привести ее именно сюда, в свой дом?

И не находил ответа. А может, и не искал.

Ну, ладно, он признался себе, что стремительность и глубина переживаемых чувств немного ошарашила его. И что? А ничего! Он не загадывал вперед, предпочитая настоящее, происходящее здесь и сейчас, и думать не думал навсегда соединить с Зинаидой жизнь, быть вместе и не расставаться. Он и дизайнеру на ее вопрос: «Сколько человек будут проживать в квартире?», – ответил, не задумываясь: «Двое, я и сын», не упомянув ни о какой женщине, даже приходящей. Кстати, дизайнер на это невзначай заметила: «Ну, это ненадолго».

Ну и что?

А вы знаете нормального, взрослого мужчину, самодостаточного и реализованного в жизни, который после первой встречи с женщиной, какой бы фантастической эта встреча ни была и как бы он ни влюбился в нее – сразу же решившего никогда с ней не расставаться?

Ага, сейчас! Маленькая тайна: все мужики боятся серьезных отношений!

Он хотел ее ужасно, скучал по ней и не спал толком неделю, вспоминая их встречу, слова, шепот в темноте и обладание ею, но это еще не повод… Да, Зина, может быть, первая и единственная женщина в его жизни, которую ему захотелось привести в свой дом, которая вызвала такие серьезные чувства…

Но ни о чем другом он думать не станет и развивать эту мысль не будет.

Как-нибудь потом. Не сейчас.

Захар почувствовал, что уже скучает по ней, спящей, она ему нужна была вся – рядом с ним, в бодрствовании, разговоре, поцелуях, он не хотел ее делить даже с ее сном. Он пересел на диван и стал ее будить. Нежно, короткими поцелуями. Она улыбнулась и, не открывая глаз, спросила:

– Что, командир, атака?

– Нет, – улыбнулся в ответ Захар и прошептал ей в ушко:

– Пока только артподготовка. Не спи, я без тебя скучаю.

– Не сплю, – шепотом же ответила Зина. – Ты вспомнил, что у тебя дальше по твоему замечательному плану?

Она перевернулась на спину, устроилась поудобней, посмотрела на него смеющимся мягким взглядом, протянула руку и погладила его по щеке.

– Неосвоенный пункт первый: романтический ужин, – поцеловав ее в ладонь, ответил Захар. – Ну, давай осваивать!

Но перед ужином полагался еще один поцелуй. Захар не удержался: такая она была хорошенькая после сна, с розовой отлежанной щечкой, еще не проснувшаяся до конца – загляденье… Искус!

И то, что замышлялось, как легкий радостный поцелуй, оказалось закамуфлированной гранатой, брошенной в лужу бензина.

Полыхнуло с первого прикосновения губ, окатив такой взрывной волной!..

Они никак не могли оторваться друг от друга, летели, неслись куда-то, не сопротивляясь…

Но он все-таки смог. Хотя подозревал, что усилия, потраченные на то, чтобы остановиться и прервать поцелуй, уканопупят его окончательно вместе со всей его мужской самостью!

– Наверное… надо остановиться! – не то предложил, не то попросил о пощаде Захар.

Зина уткнулась лбом ему в грудь, с трудом перевела дыхание и пролепетала что-то невнятное. Он не расслышал, переспросил:

– Что?

– Ты уж определись, Захар Игнатьевич, либо ужинай девушку, либо целуй, – более внятно произнесла она.

Он обнял ее, прижал к себе, поцеловал в склоненную голову и, тихонько покачивая, не переставая улыбаться, признался:

– Я хочу тебя ужасно! Все время! Удержаться не могу, чтобы не целовать, обнимать. Спать не мог всю неделю, вспоминал кожу твою под руками, вкус твоих губ, запах, как вошел в тебя первый раз и как ты кричала….

– Ты вроде бы освежил воспоминания недавно в прихожей?

– Освежил, но далеко не достаточно! У меня, если помнишь, большие планы на сегодняшний вечер.

– Как-то с планированием у нас с тобой не очень получается, ты не заметил? – засомневалась, веселясь, Зина.

– А давай шампанского выпьем и свечи зажжем, для красоты и романтической атмосферы! – предложил он, вроде веселым голосом, но Зина почувствовала напряженность. Считала, мистическим образом чувствуя его, как себя саму.

– Давай! Давай зажжем и выпьем! – поддержала она.

Он быстренько ее чмокнул, нейтрально, в щечку, поднялся рывком, и Зина усмехнулась его торопливости. Захар услышал смешок, кивнул, соглашаясь с ее выводами, и принялся хозяйничать. Зажег свечи, открыл и разлил по бокалам шампанское и предложил тост:

– За встречу!

– В глобальном смысле или в реалиях сегодняшнего дня? – спросила Зина.

– А – во всех смыслах!

– За встречу! – поддержала она.

Они чокнулись, бзинь-бзинь, звонко так получилось, по-новогоднему бодро, и отпили шампанского, поглядывая друг на друга.

– Давай поедим, – выдвинул следующее предложение Захар, – я голодный. Так волновался, пока тебя ждал, что есть не мог.

– Голодный мужчина потерян для общества! Ешь скорее, тем более накрытый стол выглядит просто замечательно. Ты это готовил сам?

– Не совсем, – наполняя свою тарелку закусками, объяснил он, – я могу что-нибудь простенькое сварганить: яичницу, супец какой-нибудь, макароны, бутерброды, но дальше в кулинарии мои способности не шагнули. Это вот – почти все готовое купил. Если честно, я еще в Москве не освоился. Некогда: принимаю дела, работы невпроворот, поэтому даже не знаю, где здесь рядом нормальный магазин или ресторан.

Зина засмеялась, вспомнив, как года три назад высказалась одна из старших сестер не то дедушки Левы, не то бабушки Симы. Когда Зинуля собралась раньше окончания отпуска срочно ехать в Москву из благословенной Одессы – вызвали, как водится, умоляли и грозили, а что поделаешь, работа такая! Бабушка Сара возмущалась и ее работой, и Москвой в частности:

– Ой, таки ваша Москва! Скажу я вам… Та знаем ми усе за вашу Москву! Ужас страшный! Сима, ты помнишь Йосю? Ну, бил такой маленький жирный мальчик, сын Давида Абрамовича, дантиста из двадцать шестого дома? Ну, племянник Зямочки Гольштейна?

– Та помню я за Йосю, Сара! – откликнулась бабушка Сима.

– Таки он вирос! – сообщила новость бабушка Сара. – Но все еще немного жирный мальчик. Так етот Йося поехал у ту Москву за какой-то там чемпионат по хвутболу. Специально поехал, билет купил на стадиен имени их самого главного спортсмена страны Лужкова. И що ты думаешь? – выдержав многозначительную паузу, бабушка Сара «разъяснила за происшествие»: – Таки Йосе выбили два зуба, що Давид ему делал в ущерб бизнесу. И сломали руку!

– Та за що? – всплеснула возмущенно руками бабушка Сима.

– Та ни за що! Било бы за що, таки бы выбили усе зубы, що Давид грамотно сделал, та и ноги бы сломали! А ви говорите: Москва!


Под заразительный хохот Захара, Зинаида, не выходя из образа коренной одесситки, поинтересовалась:

– Таки она вам нужна та Москва, Захар Игнатьевич, я вас спрашиваю?

– Поздно спрашивать, я уже в этом городе! – похохатывал он. – И здесь живешь ты!

– Ну, да, понаоставались тут всякие местные!

– Тогда – за нас, понаоставшихся и понаехавших! – двинул тост Захар.

– За нас! – поддержала Зина.

Он долил в бокалы шампанское, поднял свой, призывая чокнуться, и тут зазвонил телефон, неизвестно где находящийся и оттого еле слышный.

– Это мой, – сказал Захар, встал и ушел на поиски мобильного.

Он ушел, а Зинуля задумалась.

После его откровенного признания она чувствовала кожей, внутренней антенной, настроенной на его волну, как в нем возникла какая-то скованность, напряженность, что ли, и немного наигранно зазвучал разговор, а еще и это преувеличенно бодренькое «поесть-выпить». Даже ее попытка исправить что-то шутками не помогла. Вон как он обрадовался звонку, поспешил сбежать хоть на время. В чем дело-то? А?..

Она прислушалась к его разговору в коридоре: слова не разобрать, да ей и не надо, она наслаждалась его голосом – низким, насыщенным, начальственным: руководит, видимо. Красиво!

Что ж ты напридумывал себе в голове-то, а? Или испугался вырвавшихся откровений?..

Что с тобой, Захар Игнатьевич?

– Это по работе, извини, – он вернулся в комнату, кинул трубку в соседнее кресло и сел напротив Зины. – Нас прервали, мы вроде выпить собирались?

– Что происходит, Захар? – спокойно поинтересовалась Зина.

– Ты о чем? – не принял ее предложения к откровению он.

Ну да, ну да, это с Зинаидой-то! Когда это она на компромиссы лишние и глупые игры соглашалась?

– Я о скованности и какой-то вдруг неуютности, которые ты пытаешься скрыть за пустой беседой и наигранной бравурностью, – улыбнулась ему Зинаида, смягчая резкость вопроса. – Знаешь, мне неинтересно играть с тобой ни в какие игры.

И Захар сдался! Вот же черт! Не девка, а чекист в кожанке!

Одним махом выпил шампанское из бокала, поставил его на стол и посмотрел ей в глаза:

– Я сегодня улетаю. Самолет в шесть утра, в четыре тридцать за мной приедет машина. Дела я принял, теперь возникла необходимость лично проверить и инспектировать все объекты, пока – на территории страны. Это недели на три, может, чуть больше.

Зинаида слушала. Внимательно. Смотрела ему в глаза и начинала потихоньку злиться.

– Я не знаю – почему, но твердо решил, что приведу тебя только сюда. В полностью готовую к жизни квартиру.

– В гости, – перебила Зина. – Оценить дизайнерское искусство, соответствие тона шелковых простыней с занавесками в спальне?

– Я не знаю! – ответил Захар, тоже начиная заводиться.

Так у них получалось: он завелся – она за ним, она злилась – он за ней!

– Я не знаю, – повторил он. – Может, в гости, может, больше чем в гости. Но мне это было важно! А тут – командировка раньше времени, я надеялся, что она после Нового года будет, но потребовалось сейчас. И сделать ничего не успели в квартире, и мебель не всю завезли, не говоря уже про мелочи. Только кровать в спальне, кое-что в прихожей, да вот – диван с креслами в гостиной. Я не мог уехать, не увидевшись с тобой!

– Попрощаться пригласил, – кивнула понимающе Зина.

– Увидеться перед отъездом.

– И что, это повод фальшивить? Или ты признания своего смутился? Почему тебя вдруг так повело в реверансы глупые?

– Зин, ты чего от меня ждешь? – холодно, почти официально спросил он. – Какой откровенности?

– Сложившейся! – ответила Зина, глядя в упор. – Уже сложившейся! Нам сказочно повезло, мы перескочили этап недоверия, закрытости, задних мыслей, прощупывания друг друга, рисовки и расчетов – как лучше и эффектнее сказать что-то друг другу и преподнести себя в выгодном свете, начав сразу с откровенности. И мне совсем не хочется терять это и переходить к глупым играм, чувствовать неловкость, обходить осторожненько неудобные темы, прячась за пустыми словами.

– Мне тоже не хочется! – остывая, заверил он.

– Ну, так и не делай этого! – потребовала Зинаида. – А то как у Жванецкого: «Чтобы обмануть жену, дал сам себе телеграмму: «Изя, приезжай немедленно!» И встревожился!» Чего ты встревожился, Дубров?

– Не знаю, – расслабился Захар.

Он готов был зацеловать, заобнимать ее до потери сознания, за то, что она сразу просекла возникшую между ними напряженность и разрушила ее, не дав расшириться настороженному непониманию. У него даже в глазах защипало от облегчения, и он честно признался:

– Да потому, что я задумывал встречу с тобой как праздник: поухаживать, поговорить спокойно, а получается, как ты сказала – вроде как попрощаться перед отъездом пригласил, исключительно для горячего секса и по необходимости! И я подумал, что ты обидишься и поймешь именно так. Любая женщина именно так отреагировала бы! И я только сейчас это понял, когда ты спала…

– Да ладно! – улыбнулась Зина. – А если бы ты позвонил и объявился недельки эдак через две-три, по завершении упаковки своей берлоги, я бы не обиделась и поняла все правильно?! А что, пропал мужик после горячего офигенного секса и откровений в темноте на две недели – какая ерунда! Подумаешь, обычное дело!

– Зи-и-ин! – покаянно протянул Захар. – Я идиот! Признаю!

– Принимаю как извинение. Будем считать, что встреча со мной произвела на тебя столь сильное и неизгладимое впечатление, что ты перестал рационально мыслить! – радуясь вернувшейся легкости и откровенности, развеселилась Зина.

– Я вообще разучился мыслить после встречи с тобой! – согласился Захар и одним быстрым движением перескочил на диван, к ней. – У меня из-за тебя что-то в голове перемкнуло!

И поцеловал ее. Отчего перемкнуло их обоих…

– Хочу тебя! – шептал ей Захар. – Все время хочу!

– Взаимно… – признавалась в ответ Зинуля на грани сознания.

Они освоили и проверили на прочность новый диван, и кровать заодно, перебравшись каким-то чудом в спальню. Проваливались друг в друга, забыв обо всем мире, а потом возвращались на землю грешную, смеялись, шушукались. Часам к двум ночи они обнаружили, что сильно проголодались и перебрались из постели в кухню, поесть и запить радость жизни, разновидности прекрасной, шампанским, и разговаривать.

Захар отправил в микроволновку разогреваться замысловатое мясо с приправами, которое так и не было предложено на несостоявшемся романтическом ужине. Он резал на гарнир огромные, нереальные в первых числах декабря, совершенно летние помидоры и, не прерывая разговора, улыбался краешком рта. И так по-мужски, волнующе улыбался, что у Зины, смотревшей на него неотрывно, дыхание останавливалось!

– Ты что? – спросил Захар, заметив ее зачарованный взгляд.

– Не улыбайся так! – потребовала она. – У меня от тебя ноги подкашиваются, руки тянутся к тебе дотронуться и сердце останавливается. Хочется начать все сначала!

– А вот буду! – хмыкнул от удовольствия Захар. – Это же гран-при победителю всех соревнований. Ты поддерживаешь во мне уверенность классного любовника! Когда женщина только от одной твоей улыбки тает, это же ого-го! Тем более в моем возрасте.

– Да какой там у тебя возраст? Мальчишка! Вьюноши отдыхают, если вспомнить, что ты только что проделывал в кровати и… рядом с нею.

– Говори, говори, женщина! – плавал в полном морально-физическом удовлетворении Захар Игнатьевич Дубров.

И поставил перед Зинулей большущую тарелку с ломтем горячего мяса, украшенного помидором, листьями салата, маленькими маринованными огурчиками – красота! Наполнил доверху бокалы шампанским…

А Зина неожиданно переключилась с дурашливой радостной пикировки на серьезность, сама не успев понять, почему:

– Удачной тебе поездки, Захар! – без малейшего намека на смешливость произнесла она и подняла бокал.

– Да, – согласился он, перестав улыбаться, – поездочка предстоит еще та!

Они звонко чокнулись, отпили, и Зина с удовольствием принялась за предложенные яства, а Захар…

Наверное, потому, что они постоянно находились на одной волне чувствований, переживаний, эмоциональных перемен – на одном дыхании? Загадка! Но стоило одному что-то подумать, второй тут же считывал и подхватывал! Одному Богу известно, как это можно было объяснить, но что-то происходило между ними непростое, удивительное…

И на ее серьезный тон он тут же отреагировал нелегким признанием:

– Зин, я не буду тебе звонить оттуда!

– Плохая связь? – Она перестала резать мясо и внимательно посмотрела на него.

– Связь там действительно хреновая, но не в этом дело. Ты же сама понимаешь: кто хочет – дозвонится. Я реально отдаю себе отчет, что меня ожидает тяжелая работа, непростые решения, перестановка и увольнение кадров, да много чего – пахота, одним словом! А поговорив с тобой, я буду выбиваться из рабочего настроения, растекаться и хотеть скорее все бросить к чертовой матери и приехать…

Он бы еще много чего мог говорить, убеждать, аргументированно объяснять принятое решение, но Зина остановила его, мгновенно все поняв, что не о том он, не о том, и объяснения эти его дутые!

– Стоп! Стоп! – покрутив ладошками, обращенными к нему останавливающим жестом, потребовала она. – Стоп! Мы, кажется, договорились не лгать. Ты хочешь притормозить наши отношения? Прервать на время? Ты испугался, Дубров?

Он замолчал, смотрел на нее в упор, и Зине казалось, что в этот момент он ее ненавидит – желваки заходили на скулах.

– Да! – Как гвоздь забил с одного удара. – Да! Притормозить, как ты выразилась, и прервать на время. Да! Я не хотел и не планировал так… западать… нет, влюбляться. Я не планировал никаких серьезных, долгосрочных отношений! По крайней мере, сейчас и таких! Но мне через час уезжать, а я уже по тебе скучаю! И откровений таких с женщиной уж тем более – не хотел и не искал. Даже прожив тринадцать лет с женой, я так не открывался ей, как тебе. И то, что ты по-другому не принимаешь и не соглашаешься, меня пугает и напрягает. Удивляет, восхищает, радует, как ни странно, но пугает! А разве ты, Зина, не боишься?

– Боюсь, – призналась она. – Я ничего подобного не испытывала ни с одним мужчиной. И представить себе не могла, что можно так улетать от поцелуя! И что можно пережить такой оргазм – знать не знала… Но главное, что и в самых смелых мечтах не могла предположить, что можно быть такой откровенной с мужчиной – не играя, ничего не изображая, быть самой собой, и что это такой непередаваемый кайф. Да, это страшно, и еще как! Боюсь, что ты меня обидишь и, вполне вероятно, что для тебя это не так значимо, как для меня. Ты исчезнешь, а я измучаюсь комплексами, что я какая-то неправильная и поэтому ненужная! Я боюсь самой себя и этого притяжения, которое испытываю к тебе. Мы все живем с самым большим страхом в жизни – быть отвергнутыми! Ну и что? Это и есть жизнь! Но, к великому сожалению, эта жизнь, как скоростной поезд, проносится быстро-быстро. И ты либо едешь в этом поезде, либо стоишь на перроне и смотришь ему вслед… Я предпочитаю первое. Как бы страшно ни было, до дрожи в поджилках и ожидания самого плохого варианта развития событий, я лучше нырну в любовь с головой. Пусть я потом буду страдать – но в эти мгновения я буду жить на всю катушку! И еще: как бы сильно нас ни любили и какие замечательные родные и близкие ни окружали бы и поддерживали, но со своими комплексами, муками, страхами человек может разобраться только сам! А я буду со своими. Боишься? Беги!

Устала она от этой отповеди. Ото всего устала, от качелей сегодняшнего вечера – то подъем и счастье, то ухаем вниз в страхи и отчужденность! И что она ему тут объясняет!? Ты мужик, ну так и разбирайся со всем своим нажитым багажом страхов-сомнений, оберегания свободы пустой и жизни заодно и решай!

А она, пожалуй, пойдет!

– Вызови мне такси, пожалуйста, – устало попросила Зина.

– Я тебя отвезу, – предложил мрачный Захар.

– Нет! – жестко отказалась она. – Я на такси.

И спряталась от возможного продолжения разговора в ванной, прихватив с собой вещи и сумочку. Долго умывалась, сидела на бортике ванной, не выключая воду – для конспирации. Не плакала – думала. А чего плакать? Вроде бы все ясно-понятно: всем страшно, а главное, неизвестно почему! А еще яснее, что она – не совсем адекватная дамочка, с большим подозрением на умственную убогость! Чего ее понесло со своими откровениями-то? Видите ли, она приемлет только открытость между ними! Да с какой козы?! А ты его спросила: он-то готов к такому? Хочет ли он вот так – до дна души выворачивать свою жизнь?!

– Как была идиеткой, так и помрешь ею же! – вздохнув через непролитые слезы, вынесла себе диагноз Зина. – Не умеешь ты с мужчинами, Зинаида Геннадьевна, то ли ты странная, то ли планида твоя такая!

Она услышала, как у Захара зазвонил телефон – такси наверняка! И заспешила одеваться.

Они так и не сказали больше ни слова друг другу, даже дежурно-вежливо не попрощались. Молча спустились на лифте вниз, Захар открыл ей дверцу машины, помог сесть в такси вместе с букетом, о котором они вспомнили, лишь выйдя в коридор и обнаружив лежавшие на полу позабытые розы. Он закрыл за ней дверцу, наклонился к таксисту в окно, расплатился и махнул на прощание рукой вслед…


С понедельника у Зинаиды Геннадьевны Ковальчук началась новая жизнь – без Захара Игнатьевича Дуброва. Вернее, с внутренним непониманием – есть ли он в ее жизни или уже нет. Жизнь себе катилась тем самым скоростным поездом, о котором упоминала в последнем монологе-отповеди «великая драматическая актриса» Зинаида. Странно, но впервые в жизни Зинуля не поделилась с Ритулей всеми подробностями и деталями «прощального свидания». Так, в общих чертах – о молчаливом прощании у такси, о собственных выводах, устойчиво склоняющихся к тому, что они расстались, оставив для себя все их слова, любовь бесшабашную, переживания и чувства.

Неумолимо приближался Новый год.

О! Это был святой праздник двух семей, давно объединенных в одну. Дома у Ритки собирались все – мамы, папы, бабушки, дедушки, вся московская диаспора Ковальчук-Ковалевых-Левинсонов. Это была традиция, закрепившаяся навсегда. В этом доме имелась самая большая и вместительная гостиная с соответствующим столом, в разложенном виде – мест на двадцать, с высоченными потолками, под которые легко вставала огромная, всегда заказываемая специально, елка.

Захар слово держал и не звонил. А может, принял «выступление» Зинаиды как предложение закончить знакомство на достигнутом непонимании, неизвестно, но не звонил!

Зина усилием воли заставила себя отложить хоть ненадолго бесконечные мысли о нем, о них, воспоминания, миллион раз думанное-передуманное, воспроизведенное заезженной кинопленкой памяти, и с удвоенной энергией занялась самым приятным – приготовлением подарков всем, всем, всем!

Она это обожала. Так же, как одесское лето, море, родню и даже голос в громкоговорителе на пляже:

– Граждане мирноотдыхающие! Та не заплывайте ж за буйки, у целях собственной безопасности тела!

В своих тяжких переживаниях «за Захара» она давно заплыла за «буйки», а теперь пыталась вернуться…

Предпраздничные новогодние дни для Зины всегда окрашивались внутренним шпарящим солнцем, ожиданием чуда, одесской вольницей. Она никогда не покупала пустых бесполезных подарков. Готовилась долго и тщательно – составляла списки, проводила разыскные действия, выясняя, кто о чем мечтает, за два-три месяца до праздника. Искала в магазинах нужное, сама упаковывала, рисовала и подписывала милые малюсенькие открыточки-поздравления, испытывая от этих занятий приятную легкую радость. И сносила подарки по мере их приготовления к Ритке домой, где бабушка Сима их «надежно» прятала до Нового года.

В этот раз Зинуля расстаралась сверх меры, с особым усердием сбегая в предпраздничную суету от печальных и тяжких мыслей.

Двадцать шестого декабря она ехала к Ритуле по хронически забитым пробками улицам, чтобы встретиться, поболтать и отвезти порцию готовых уже подарков.

«Сегодня три недели, как он уехал! Я так устала думать о нем! Думать, думать, думать! – так же тоскливо и безысходно, как беспролазная пробка, в которую она попала, размышляла Зинаида. – Осто-хре-не-ло! Одно и то же! И больно, и обидно до чертиков, и сердце уже измучила совсем. Как там сказал Пабло Неруда? Как-то очень просто, но в «десятку»? А, вспомнила: «Любить просто, забыть трудно!» Вот именно… Наверное, я все-таки дура клиническая! Вот зачем полезла с требованиями откровенности в его жизнь? А?! Ну, сказал тебе мужик: нравишься ты мне очень, и секс с тобой хорош, и готов встречаться для него, для сексу, то бишь без осложнений лишних – так и вперед! Нет же ж, тебе отношения подавай, да щоб правда-правда меж вами только была и щоб посложнее, с любовями-мучениями! Ну, не дура, а? Дура!»

За эти три недели она себе чего только не наговорила, как только себя не обозвала и каких только «последних» решений не принимала: от «забыть напрочь и плюнуть!» до «позвонит – лебедью полечу, на все согласная!».

Боже! Боже! Боже! Какие мы все у Тебя дурные и глупые!

Распоследний наистрожайший приказ Зинаида отдала себе полтора часа назад: не думать, не вспоминать, готовиться к празднику. В идеале – забыть к чертовой матери, чтоб и не пахло этим Захаром Игнатьевичем в ее жизни!

Щас-с-с-с!!

Посмеялась над ее потугами судьбинушка! И пообещала, что, если ей перестанут говорить, что делать и указывать, как она должна у вас сложиться, она перестанет говорить вам, куда и на какие конкретные буквы вам идти.

Измотанная непонятной навалившейся усталостью, раздражением на себя и глубокой хронической ненавистью к дорожному движению в городе Москве, Зинаида добралась-таки наконец до подруги.

Дверь открыл Мишаня.

– Привет, теть Зин! – порадовался старшой из Риткиных отпрысков, принял у Зинули коробки, пакеты и поцеловал в щечку.

– Миш, у меня в машине еще четыре коробки-коробочки, занесешь, а? – попросила Зина и отдала ему ключи от машины.

– Не вопрос! – проявил готовность к помощи Мишка.

– Зин! – проорала из кухни Ритка. – У меня руки в муке, иди сюда!

– Пироги? – подняв удивленно брови, спросила Зинаида.

– Не все так глобально, не пугайся, – успокоил он, надевая куртку. – Свежая рыба.

– Рыба – это здорово! – порадовалась Зина и двинулась на зов подруги.

На этой кухне никто и никогда не находился в одиночку: даже если ночью кто-то спросонья притаскивался водички попить, следом подтягивались такие же неспящие, или еще не уснувшие, или проснувшиеся, но обязательно – составить компанию. В данный момент помимо Ритки, царившей у плиты, за столом сидели дедушка Лева с бабушкой Симой, которые мирно чаевничали, и тетя Соня, помогавшая дочери готовить и накрывать на стол ужин.

– Привет! – первый раз за день искренне, от всей души, порадовалась Зинуля.

И поспешила со всеми пообниматься, расцеловаться – так соскучилась за те пару дней, которые не виделись! А не за три недели, как некоторые, не в меру пугливые товарищи!

«Стоять! Тема закрыта!» – уже привычно прикрикнула на себя мысленно Зинаида.

– Здравствуй, солнышко! – обняла и поцеловала ее тетя Соня. – Мама звонила, спрашивает: брать гуся, или утку, или обоих сразу?

– Здравствуй, тетя Сонечка! Соскучилась! – прижалась к ней Зина. – А что мы планируем?

– Гуся, точно! – оповестила тетя Соня.

– Та що ми – последние кальсоны за продукты отдаем?! – развеселилась Зина. – Брать – так-таки брать, и гуся, и утку!

– Симочка делает такой борсч из утки! – закатив глазки, изобразил неизъяснимый восторг дедушка Лева.

– Ото ж! – согласилась Зина и пошла обниматься-целоваться с ним.

– Та чего только не набрали! – попыталась урезонить всех бабушка Сима. – Усе! И рибу, и телятину, та и всего обозу по мелочи!

– Так гуляем же десять дней! – не сдавалась Зинуля и обняла ее.

Расцеловались, погладили друг друга, прямо как год не виделись. Ритка возмутилась, дежуря у шкворчащей сковородки:

– А меня?

– Иду-иду! – как послушная жена на призыв мужа, отозвалась Зинуля, поворачиваясь к ней.

В суперсовременной, упакованной какими только возможно бытовыми приборами кухне запахи готовящейся еды практически не распространялись, исправно улавливаемые и ликвидируемые мощнейшей вытяжкой. Но оказавшись рядом с Риткой, в непосредственной близости к плите, Зина, протягивая руки для объятий, вдохнула полной грудью ароматов жарящейся рыбы.

Она позеленела, зажала рот ладошками и мотанула пулей в туалет, задевая все по пути – тетю Соню, стулья, прибежавшего на ее голос Севочку.

Минут десять Зинуля буквально душу выворачивала белому другу. Она уж подумала, что желудок решил от нее отделаться раз и навсегда. А надоела она ему! Своим вечным кофе литрами, перекусами несерьезными…

«Доигралась! – перепугалась Зинуля. – Не дай бог, язву заработала! Уж гастрит точно! Блин, и надо же – накануне праздника!»

Она отдышалась, умылась, прислушалась к своим ощущениям внутри. Внимательно прислушалась – странно! Ничего. Ни болей, ни новых позывов, ни тошноты…

Может, отравилась чем?

Она вернулась в кухню, где ее встревоженно ждали.

– Зиночка, выпей чайку зелененького, я заварила. Сразу полегчает! – суетилась обеспокоенно тетя Соня.

– Ей теперь знаешь когда полегчает? – улыбалась непонятно чему Ритка.

– Ты о чем? – поинтересовалась Зина, сев на заботливо отодвинутый для нее стул и отпивая ароматного чаю из большущей кружки.

– У тебя когда критические дни последний раз были? – продолжая улыбаться, спросила Ритка.

– Рит, ты что, с глузду съехала? – оторопела Зина.

– Так когда? – не унималась Ритка.

– Да не помню я! Месяц назад, может, больше! Что ты пристала с такими глупостями!

– Таки, Зиночка, ты усе-таки кое-що заработала от встречи с мужчиной! – «поздравил» ее радостно дедушка Лева.

– Что? – тупила по полной программе Зинаида.

– Как що?! – глубоко удивился ее непониманию дедушка Лева. – Беременность!

– Что-о-о-о?! – поперхнулась и закашлялась от неожиданности Зинуля.

– Может, тебе еще разок дать понюхать рибку, дорогая? – язвительно поинтересовалась Ритка.

– Та ладно! – подумав, отмахнулась от фактов Зина.

– А, хорошо! – разулыбалась бабушка Сима. – У семье появится еще один маленький…

– Но этого не может быть! – отказывалась верить в очевидное Зинаида.

– Мам, – спросила Ритка, внимательно рассматривая подругу, – как думаешь, дать ей рибки или зашлем Мишку на угол, в аптеку за тестами?

– Думаю, с ее мозгами тест будет убедительней! – решила тетя Соня, присоединившись к дочери в критическом разглядывании Зинаиды.

– Миша! – заорала Ритка, не отвлекаясь от основного занятия: изучения подруги, с большой долей сомнения на лице, видимо, в адрес ее умственных способностей.

– Что такое тест? – потребовал объяснения Севочка, втиснувшись между матерью и бабушкой.

– Это такая проверка на что-либо, – расширила горизонты знаний сына Ритуля.

– А на что вы хотите проверить тетю Зину? На шпиенство? – допытывался любопытный малолетка.

– На него! – кивнула Ритка. – Только не тети– Зиночкиного шпиенства, а одного дядечки.

– Тогда вам надо на него тест! – подумав, подсказал ребенок. – А ведь его здесь нет! И как вы будете это делать?

– Ну, насчет «нет» я бы поспорила в данной ситуации, – задумчиво протянула Ритка.

– Чего орем? – входя в кухню, поинтересовался Мишка.

– Сынок, сгоняй в аптеку, на угол, купи тест на беременность, – посмотрела на него Ритка. Потом подумала, даже брови свела от мысли напряженной:

– И лучше – три разных, для убедительности.

– Ма, ты чо? – опешил Мишка.

– Не пугайся, не для меня! – успокоила его Рита. – Это, вон, для тети Зины!

– И как ты себе это представляешь? – возмутился сынок и усмехнулся: – Я такой весь прихожу тест на беременность покупать, «волей пославшей мя жены»! – процитировал он.

Ритка хмыкнула и собралась было ответить, даже воздуха в легкие набрала, но ее опередил дедушка Лева:

– А що? Зарекомендуешь себя у очереди, как крутой и уже усе совершивший мужчина, заодно и потренируешься. Может, тебе не понравится, и ты предпочтешь на будущее презервативы в аптеках покупать, а не ровно наоборот!

– Мишенька, нам надо быстро-быстро, а мы-то – пока оденемся, соберемся! Ты ж у нас самый шустрый! – разъяснила внуку бабушка Соня.

– Из первых! – проворчал напоследок Мишка, но препираться не стал, ушел выполнять поручение.

Зинаида слушала их всех, как на обходе в палате дурдома – о чем они?! Бред какой-то! Какой тест, какая беременность? Какие дети, шоб они так жили?..

Она крутила головой, как китайский болванчик, глядя на всех ошарашенным, растерянным взглядом.

– Зиночка, детка, ты що-нибудь хочешь? – нежно-ласково, как у тяжелобольной, спросила бабушка Сима.

Зинаида кивнула. И еще раз кивнула с большей амплитудой утверждения:

– Хочу! Реальности!

– Так ото ж! – вздохнул дедушка Лева, разведя руками.

– И что у вас тут? – вломилась с разгону в кухню и в проблему, решаемую в ней, Ника. – Севка сказал, тетю Зину собрались проверять на шпиенство!

– Та не ее! – пояснила Ритка, продолжавшая следить за выражением лица Зиночки. – Я бы сказала: сибирячка засланного!

– Перестаньте все! – потребовала возмущенно Зина. – Я просто отравилась чем-то на работе! Что я сегодня ела?

– Та, солнце мое, я ж не знаю! – призналась честно Ритуля.

– Я знаю! Бутерброд с семгой, чай, кофе, еще раз кофе, и еще кофе, салат из всяких салатных листьев с огурцом.

– О божечки! – всплеснула руками бабушка Сима и пристроила их на область сердца. – Що ж ты, ребенок, упроголодь живешь? Сима, Рита, ее надо срочно кормить!

– Успеем еще откормить, – отмахнулась Ритка.

– Так я не поняла, что у вас здесь за заседание? – требовала ясности Ника.

Миша вернулся быстро, минут через десять. Аптека находилась прямо у них в доме, время на дворе стояло позднее, очередей не наблюдалось.

– Ну, що? – выспрашивал дедушка Лева, когда правнук, не раздеваясь, возник на пороге кухни и сунул матери в руки синенький пакетик с тремя разными коробочками тестов. – Выказал свои мужские заявки миру?

– Уполне, – спокойно уверил Миша, – все остались довольны: и аптекарши, и случайные свидетели-покупатели, даже охранник у дверей оценил, одобряюще кивнув.

– Ото ж! – присоединился к отряду оставшихся довольными заявкой на мужские способности правнука дедушка Лева.

Зинаиде выдали пластмассовый стаканчик, затолкали в туалет и замерли, переговариваясь шепотом, в ожидании результатов. Разозлившись, желая доказать разгулявшейся в предположениях родне ошибочность их умозаключений, Зина поставила все три тестовые палочки в стаканчик и подождала положенное время: «Ну, подождите, вот я вам!»

Однако обозрев результаты тестирования, она довольно долго приходила в себя, тупо уставившись на полоски и плюсы.

К моменту ее возвращения в кухню живо заинтересованных родственников прибавилось: собрались все – и Миша, и Ника с Севочкой – а как же без него! – и даже няня с Адочкой. Зинуля вошла и, совершенно ошарашенная, сообщила:

– Похоже, что теперь я пирожок с начинкой!

– Я би сказал: булочка! – разулыбался дедушка Лева. – Уж больно ты у нас аппетитная, Зиночка! У самый раз!


Такой командировки у Захара никогда не было!

Он сказал Зине чистую правду – еще не уехав, не попрощавшись, он уже скучал! И тосковал маетно, и думал постоянно о ней…

Что между ними произошло? Как они умудрились от искрящейся молодой радости в одно мгновение переключиться на трудный разговор с абсолютно непонятным итогом? Это она его послала или он отказался от нее?

И что в остатке?!

Захар заставлял себя усилием воли не думать о ней, когда работал, но стоило расслабиться, отвлечься – и понеслось!

Чтобы бесконечно не думать о них с Зинаидой, он загружал себя на полную катушку, гонял в «хвост и гриву» подчиненных требованиями жесткими, влезал во все дела и мелочи и холодным начальственным тоном таких тренделей раздавал местным руководителям, что те хватались за сердце, валидол и качающееся под задницей кресло.

А что делать?

Сам виноват… То – вперед, в атаку, хочу, аж умираю, а то «заднюю» включил – страшнова-а-ато!

Или она виновата? Вот подавай ей открытость душевную, честность. Ну, конечно, она, а кто еще?!

Вот на фига, скажите, нормальной умной женщине такая жгучая необходимость бескомпромиссной правды?

А?!

Насколько проще, легче, если потихоньку: я к тебе присматриваюсь, ты ко мне. Оцениваем, прикидываем возможности, рассчитываем, готовы ли к компромиссам и хотим ли впускать в жизнь другого человека? Надо ли нам быть вместе?..

Его начинало подташнивать, когда он принимался так рассуждать. Права Зинаида, права!

Что им присматриваться, оценивать? Осторожничать?

Чудо такое случилось – доверие взаимное! И так легко, и отпадает необходимость что-то из себя строить, рисоваться покрасивей! И что Захар Игнатьевич – перепугался…

А кто бы не испугался? Е-кэ-лэ-мэ-нэ!

Днем, до поздней ночи, еще было ничего, держался на рабочем энтузиазме, загруженности большой и злости! Но эти ночи в гостиничных номерах!

Чего только он не передумал! Ее обвинял, себя обвинял, жизнь обвинял, возраст, обстоятельства, даже Ирину…

Думал, думал, думал… и хотел Зинаиду страшно! Вот ни одну женщину за всю свою мужскую жизнь так не хотел, видит Господь!

Прокручивал в голове их разговоры, особенно последний, самый больной и непонятный, сотни раз. Соглашался, оспаривал, отвечал мысленно, со временем придумав правильные, красивые, и, как ему казалось, убедительные аргументы. Злился, давая себе нелицеприятные эпитеты…

А как ты хотел, Захар Игнатьевич? Засунуть любовь куда подальше? Нет-нет, определение «любовь» он обходил десятой дорогой даже в мыслях-рассуждениях! Притяжение, желание, интерес взаимный – это да, а любовь – извините.

И ничего не помогало: ни работа тяжелая, ни оправдания и обвинения себя, ни это осторожное избегание конкретного слова!

Ни-че-го!

Он ложился в кровать умотанный до предела морально и физически, и вдруг в памяти всплывали слова Зины, ее голос: «Я и представить себе не могла, что можно так улетать от поцелуя…» И у него все тело жаром обдавало, глубоко наплевав на любую усталость и измотанность физическую!

Сколько раз Захар набирал ее номер… и отключался, не дождавшись гудка. Нет! Что он ей скажет? А услышит ее голос – как потом жить? Нет!

Думал деду Захарию позвонить. Года три назад он купил ему сотовый, научил пользоваться и оплачивал вперед. А то сидит там, у черта на рогах, без связи, а возраст-то приличный, побаливать стал – мало ли… Хотел поговорить, рука тянулась, но – подержит-подержит трубку в руке, посмотрит на нее задумчиво и отложит.

Что он ему скажет?

На жизнь пожалуется, совета попросит, поддержки?

В чем? В совершенном побеге от женщины, которая единственная что-то для него, Захара, значит? В трусости своей? В глупости? Заранее понятно, что дед ответит!

Недели через две, когда он разобрался с делами на очередном объекте: кого надо – поощрил, кого надо – наказал, а кого и выгнал, принял все документы, поставил где надо подписи. После этого, как заведено не нами, принимающая сторона собралась закатить банкет по случаю успешной сделки. Захар Игнатьевич, как рачительный руководитель, притормозил их чрезмерное рвение: времена не те, шиковать без надобности не стоит, а вот узким кругом, скромно и без значительных затрат, можно.

Узким еще и лучше получилось.

Кое-кого из подчиненных он знал давно, по совместной работе времен начала своей карьеры. Вот они-то и пригласили его к себе. Душевно посидели в загородном доме одного из тамошних руководителей, с банькой, скромной выпивкой под традиционные местные достойные восхищения закуски, под неспешное обсуждение дел насущных и не очень. Ночевать Захар остался там же, окруженный вниманием и выказываемым уважением.

Комнату, которую ему отвели для ночлега, украшало огромное, скошенное по покатой крыше окно, в которое нагло вторгалась полная, сияющая серебром луна.

Он долго стоял, смотрел в это окно, поражаясь красоте суровой пейзажа, редким, скрюченным деревцам тундры, снегам до горизонта, величию и умиротворенности природы…

И вдруг с возникшей откуда-то, из самых потаенных глубин души чистейшей, незамутненной, как родник, откровенностью, которая лишь изредка посещает нас, подумал: «А чего я так труханул-то? Ну, на самом деле? Предательства? Боли расставания? Да еще и жизни не случилось, а я уж расставаться испугался… Или не этого совсем?»

Ему уж сорок два. Нет времени пугаться, прыгать по кустам зайцем, поднятым из укрытия лисой, чтобы боли избежать, подстелив во всех возможных местах падения соломки!

Сколько ее осталось, жизни той? А если вдуматься, оглянуться назад – и не жил-то на всю катушку! Все мотался где-то. И не любил, так, чтобы до потрохов, по-настоящему! Страсти по Катерине не в счет… Это было животное притяжение, без любви, без силы душевной, секс голимый. А так, чтобы жизнь делить с кем-то пополам, чтобы и слезы вместе, и смех, и горе, и любовь на двоих – даже с Иринкой так не получилось!

Промотался, жизнь растратил на работу бесконечную, разъезды. Знать не знал, не видел, как растет его ребенок, делает первые шаги, как вырастает первый зубик, не знает, какое он сказал первое слово… а еще – первая двойка, драка в школе!

Не знал и не понимал, как это – когда жена вечером, уж ночью, после любви, пусть не юношески жаркой, а размеренной, привычной, шепотом в твое плечо расскажет о своих делах за день, проблемах, а ты послушаешь, решишь что-то, взяв ответственность за каждодневные дела на себя. Без сомнения, он любил Ирину, но то была молодая, незакаленная любовь, совсем другого Захара Дуброва, с другими приоритетами, мыслями в голове, целями, устоями. Она была – и спасибо ей великое, что случилась в его жизни. Но не набрала той силы и мощи в любви, что познается с годами, с мудрением, с прорастанием каждодневным друг в друга. Он же, как летучий голландец, все пропустил, пролетев мимо дома, жизни, мимо любви…

Как сказала Зинуля?

«Это и есть жизнь! И, к сожалению, она, как скоростной поезд, проносится мимо… И либо жить, либо стоять на перроне и смотреть вслед. Я предпочитаю первое!»

– Ты сильнее меня, милая! – прошептал Захар снегу за окном, подсвеченному загадочным лунным сиянием, и уткнулся лбом в холодное стекло. – И смелее! Только я тебе об этом никогда не скажу…

И еще он понял, что никакой это не страх заставил его, по сути, сбежать от Зины, предварительно шаркнув ножкой в виде извинительного расставания, нет. Ни черта давно и прочно не боялся Захар Дубров, кроме обычных волнений и страхов за родных и близких! Нет! А неожиданная любовь, заставившая растеряться. Не испугаться – а именно растеряться, как от лавины, рухнувшей бесшумной массой! Так сильно, глубоко, перевернув жизнь, рухнула на него встреча с Зинаидой…

Он лег на кровать поверх покрывала, не раздеваясь, прикрыл глаза согнутой в локте рукой, и неожиданно ярко, в деталях, вспомнилось ему прошлое, словно он вернулся в то время, переживая и проходя его заново…


Середина лихих девяностых. Он долго, несколько лет вкалывал на надрыве. Маленький Никитка, полная безнадега и безденежье. Захар тянул из себя жилы на всех возможных работах и подработках. Ничего, молодой, чего там, сдюжим! И действительно – ничего! Вскоре полегчало немного, и с деньгами, и с делами налаживаться стало, и Ирина на работу вышла – тоже подмога.

Прорвались вроде бы…

Но через годок, когда он и забывать стал, как пришлось вкалывать, случилось событие, напугавшее Захара до дрожи в поджилках, до паники!

Проснувшись одним далеко не прекрасным утром, Захар с удивлением понял, что не может встать с кровати!

Не то чтобы совсем уж обездвижен – ни рукой, ни ногой, но для того чтобы подняться, ему пришлось приложить максимум усилий, заставляя себя двигать конечностями. Встать-то он встал, и даже дотащил себя до кухни, но почувствовал, что совершенно разбит.

– Грипп, может? – встревожилась Ирина, потрогала его лоб и, не удовлетворившись результатом, пошла за градусником.

Может, и грипп, но странный какой-то: ни насморка, ни больного горла и кашля у Захара не было, и температура обрадовала положенной нормой. Вызвали участкового врача. Замученная женщина строгим, уставшим голосом объявила:

– Никаких признаков ОРЗ я у вас не нахожу! Горло, легкие чистые, температуры нет. Больничный не дам!

– Я не могу двигаться, нет сил, – пожаловался Захар.

– А кто сейчас может? Вон, только бандюки да бизнесмены крутые!

И ушла, раздосадованная необоснованным вызовом симулянта. Захар позвонил на работу, вернее, во множественном тогда еще числе – на работы, предупредил, что плохо себя чувствует, отлежится денек.

На следующий день ему действительно немного полегчало, и он, кряхтя, как дед-шишок, кое-как оделся и добрался до управления – основного места своей деятельности.

Сил не было вообще. Начальник, посмотрев на него, задумался. Видно было, что Захар Игнатьевич не симулирует – ему по-настоящему плохо. И потом – он был единственным, кто ответственно и серьезно работал.

– Вот что, Захар, я сейчас позвоню одному знакомому доктору. Пусть тебя осмотрит.

– Давай, – согласился Захар без энтузиазма.

Доктор, милый старичок из областной больницы, завел Захара в зачуханный кабинетик, в котором тоскливо-безнадежно облупилась масляная краска на стенах, стояли колченогий стул в паре со столом, покосившийся шкаф да кушетка в углу. В комнате пахло чем-то остромедицинским, неприятно напоминая о предназначении заведения. Захара с помощью коллеги, довезшего его на машине в больницу, уложили на кушетку, помогли ему раздеться. Врач долго ощупывал больного холодными пальцами, задавал множество вопросов, слушал через фонендоскоп и вынес вердикт:

– Вот что, молодой человек, сейчас я определю вас в палату, вам необходимо провести обследование.

– Какое обследование? – вяло спросил Захар.

– Какое можем, – удрученно вздохнул доктор.

Захар пролежал в больнице две недели. У него взяли на анализы столько крови, сколько он в жизни не терял, сделали всевозможные рентгены, УЗИ и еще что-то непонятное, да так ничего страшного и не обнаружили.

– Я предполагаю, – поделился выводами доктор, – у вас общая усталость организма и истощение, само собой. Отдых, витамины, хорошее питание, прогулки на воздухе! Извините, батенька, но больше ничего порекомендовать не могу, увы!

И выписали с богом, подальше от вопросов и недоумения.

Лучше Захару ни от диагнозов расплывчатых, ни от общеукрепляющей терапии не стало. Начальство отправило ценного работника в отпуск для выздоровления, а он слег в кровать и подняться уже не смог…

Захар старался, рвался изо всех сил, предпринимал все новые попытки встать, вернуться в нормальную жизнь, выполнял все рекомендации и… угасал.

Несколько раз, сцепив зубы, доставал себя из кровати, делал несколько шагов на пределе всех мыслимых усилий и терял сознание. Ирина возвращалась домой с работы, находила его на полу – холодного, без признаков жизни, – пугалась страшно, звонила отцу. Тот прибегал вместе с мамой, втроем они поднимали его и на руках переносили и укладывали обратно в постель. Никитку увезли на время к бабушке и дедушке, Ирининым родителям, подальше от горя и наползающего страха, а в доме повис устойчивый запах беды…

В какой-то момент Захару стало безразлично – нет, неосознанно, он боролся, как мог, старался, дрался за жизнь – но все чаще сознание отключалось и он проваливался в тяжелую муть…

Отец, Игнат Захарович, от безнадежности, обратился к тогдашнему хозяину объединения, в котором работал Захар, умолял помочь. Захара на самолете, в сопровождении только медперсонала, отправили в Москву на обследование. В клинике совсем другого уровня и качества врачебной помощи Захара продержали три недели.

Уж там обследовали – так обследовали!

Искололи всего, возили на каталке каждый день на какие-то замысловатые аппараты, он плохо все помнил и понимал, практически постоянно находясь на грани сознания.

И эти ничего не обнаружили.

Поставили туманно-расплывчатый диагноз: общее стремительное истощение организма, вызванное неизвестными факторами. И отправили тем же самолетом обратно.

Богу отдали – выживать, если сможет, или умирать, что скорее всего.

Он похудел на двадцать килограммов, кожа на теле обвисла, как у старика девяностолетнего, глаза запали в чернеющие близостью смерти глазницы, на лице сложились старческие глубокие морщины, волосы выпали, и Ирина брила его наголо, глотая беспомощные слезы.

Он умирал – это стало понятно всем родным.

Для борьбы за жизнь как минимум требовалось находиться в сознании. Он бы дрался до конца, зубами вгрызался, скручивая волю в жгут. Он не сдался бы никогда, до последнего! Не той Захар закалки был мужик, чтобы сдаваться.

Но и эту, последнюю возможность у него отняла судьба, выключая из жизни, из борьбы его замутненное, растворяющееся во тьме сознание…

Он уходил. Неотвратимо.

В эти дни с вахты в город вернулись мужики, с которыми Захар начинал свою карьеру на буровых после института. Как-то Ирина возвращалась с работы домой и встретила бригадира Василия Маркеловича, старого матерого нефтяника, который в свое время учил профессии, уму-разуму и жизни не битого тогда еще, зеленого Захара.

– Ириш, – остановил он ее, еле узнав. – Ты что как в горе? Почернела вся… Случилось что?

– Захар умирает, – призналась Ирка и разрыдалась.

– Нут-ка, веди! – сурово приказал Маркелыч и одернул: – Чего разнюнилась!

Захар боролся – преодолевал наваливающуюся пустоту, рвался через нее к свету, и в этой полуреальности различил плывущее лицо старого бригадира.

– Игнатьич, ты чего тут надумал?! – прикрикнул требовательно бригадир, присев у его кровати на стул.

– Старый, ты…. Командор… – Захар приложил максимум усилий, чтобы прошептать эти слова и улыбнуться.

И – полетел-полетел в серую непроглядь.

Ирина плакала беззвучно, Василий Маркелович смотрел на Захара и хмурился. Думал. Встал, позвал отца на кухню – совет держать. Расспросил подробно про больницы, врачей, обследования, диагноз. Разлили горестную по рюмкам, махнули.

– Вот что, Игнатий Захарович, – решил Маркелыч. – Надо его к шаману везти, раз уж медицина обосралась!

Отец задумался. Налил еще по одной. Выпили.

– Ты, Василий Маркелович, знаешь какого-то шамана настоящего? – спросил отец.

– Знаю! – кивнул бригадир. – Во всех краях наших – он самый сильный и почитаемый. Главным у них считается, если можно так сказать, у них ведь иерархий нет. Гандыбили его нещадно при советской-то власти, да только чукчи его прятали, хрен сыщешь! У меня ведь жена чукча. Отыщу шамана, разузнаю. Постараюсь договориться.

– Вези! – решил отец.

Северные мужики – это вам не лилия в проруби: если за что берутся, сладят! Уж будьте уверены.

И вертолет отыскали, и договорились со всеми возможными и невозможными начальниками, и с чукчами переговоры провели.

К слову сказать, Захар к тому времени был в тех краях личностью известной, авторитетной и уважаемой.

Как его везли – он помнил клочками: трясло, что-то рядом с ним перемещалось, двигалось. Гул вертолета помнил, как перекладывали на нарты, мороз щеки щипал – странно, но тоже запомнил, а потом – провал….

Более-менее в сознание пришел, когда понял, что лежит в чуме, голый, а над ним склонился странный человек с выдубленным до глубокой коричневости морозом, ветром, снегом лицом. Глаза его пугали бездонностью черноты. Безжалостные, злые пальцы силы необыкновенной ощупывали всего Захара с ног до головы, причиняя боль. Жар, исходящий от них, как от кочерги раскаленной, казалось, проникал внутрь тела, до самого позвоночника.

А он и стонать не мог, только подумал – все, умер!

– Однако, почти мертвый, – сказал кто-то у него над головой.

Странный это был голос, окрашенный множеством оттенков, хриплый и высокий одновременно, глубокий и протяжный, тягучий.

– Жила жизненная, однако, в нем надорвалась! Соки не текут! – проскрипел-пропел голос над Захаром.

Чей-то другой голос со стороны что-то сказал, Захар не расслышал, но понял, что рядом есть кто-то еще – голос знакомый, только не вспомнить, чей…

«Надо бы постараться, вспомнить», – решил он, но не смог.

– Думать буду! Разрешения надоть спросить, он уж там, куда ходить нельзя, однако! – проскрипел первый голос.

Другой, знакомый, что-то ответил. «Уговаривает», – понял Захар по интонации.

– Иди! – повелительно и безоговорочно приказал первый. – Не мне решать!

Тут Захар поплыл от напряжения – в привычную уже пустоту – и перестал слышать жизнь вокруг…

И начался его путь назад – оттуда, «куда ходить нельзя»!

Мужики потом рассказывали: три дня сидели, ждали приговора шаманского. Он не выходил, слышали только бубен, пение горловое, какие-то звуки завораживающие, странные – но издалека, их чукчи близко не подпускали к шаманскому чуму и сами не ходили – табу!

На четвертый день, совсем рано утром, появился перед ними шаман, тихо, без единого звука, словно из ниоткуда материализовался. Они его сразу и не узнали – постарел лет на двадцать! И строго так, словно они провинились в чем-то, отослал:

– Уезжайте! Приедете за ним через тридцать три дня! Вернуться разрешили, а жизнь он пока не заслужил. Уходите, быстро! Чужим здесь нельзя сейчас.

Да так сказал, что мужики бывалые, видевшие-перевидевшие много чего на свете, в нарты попрыгали и деру дали, словно черту в пасть заглянули! Во как бывает, в жизни-то!

Захар же три дня и три ночи находился в глухом безвременье, в пропасти, куда смертному заказана дорога.

Где-то очень далеко, еле различимо в пространстве, стучало сердце похожими на тамбурин гулкими ударами – тук-тук-тук-тук! Он различил через затягивающую серость непрогляди, уловил этот звук, единственное еле уловимое напоминание о жизни, и… пошел на него.

Рвался из всех сухожилий, разрывал вены, артерии, связки – на звук, на звук, на звук, – напоминание о еще существующей где-то жизни! Тук-тук-тук-тук – бег крови в венах, страшно оттого, что ты его услышал, и обнадеживающе оттого, что ты его услышал!

Тук-тук-тук-тук-тук!!!

Громче, громче… Отчетливей!

И вдруг он осознал, что он – олень! Вожак. Самый сильный, самый разумный, самый выносливый из стада, молодой олень. Единственный сильнейший вожак!

Он уводил охоту от своего стада, от самок и оленят, далеко, через тропы, через низкорослый ельник, в болото. И заигрался, увлекся, перехитрив преследователей, завел в топь, но и сам попался! Из-за лишней глупой гордости, ослепленный радостью победителя – попался!

И увяз. Сильно. Смертельно!

Провалившись всей тушей, четырьмя ногами, до самой спины. И слушал этот трагический барабанный набат, поменявший окрас звука:

– Тум-тум-тум-тум!

Совпадавший с ритмом тока его напуганной крови, с ритмом его борющегося за жизнь сердца:

– Тум-тум-тум-тум-тум!

Он знал наверняка, понимал, что у него есть только один шанс, последний, и вложил в этот шанс все силы, всю энергию, данную ему от рождения до этого рокового дня. Он вдохнул холодящего морозного воздуха всей мощью груди, собрав в этот вздох и последний порыв всю гордость и ответственность вожака, самца-победителя – и рвану-у-у-л!!!

И выгреб через жижу смертельную, встал на твердь передними ногами, уперся в последнем, крайнем усилии и вытащил себя, тело, жизнь свою из смрада болотного!..

Тум-тум-тум-тум-тум!!! – колотилось победно его сердце.

Он знал про этот лес все!

Про каждую травинку, полянку, лесинку, деревце. Он жил вместе с ним – там ущипнул и пережевал то, что требовалось для восстановления сил, там привалился к дереву и, закрыв глаза, впитывал в себя его силу вековую, там постоял на полянке, подпитываясь могуществом земли-травницы!

И вскинул гордую голову, и огласил лес победным ревом жизни…

И пошел, пошел на зов, запах своей самки, своих детенышей, подвластного ему стада, которых чувствовал, осязал за километры!

Тум-тум-тум-тум!

Его звало что-то, будоражило, звало и пугало…

И гордый бег оленя-победителя становился легче, легче, меняя ритм, динамику, направленность, он перевоплощался в огромную птицу, рога становились крыльями невероятного размаха, глаза видели то, что не мог видеть олень!

Взмах, еще один! И он летел. Он все знал про потоки воздуха, ветер, управление ими, вписывание своего тела в эти потоки!

Он был горд, прекрасен и свободен, как никто на свете. И пролетавший, меняющийся пейзаж внизу казался маленьким и глупым.

Он уловил запах!

Жизнь! Жизнь, которая даст и продлит, помогая окрепнуть, его птенцам и ему…

Тум-тум-тум-тум! – застучало сердце, готовясь к атаке!

Добыча! Победа! Жизнь!

Он изменил расположение огромного крыла, выставляя его на спуск, он играл с воздухом, ветром, природой, он руководил и принимал решение, куда и как лететь – а сейчас его интересовала добыча! Он чувствует ее запах, страх, еще не видит, но чувствует!

Я победитель!

Я здесь вожак, я чувствую тебя и знаю, что ты уже мертва, потому что ты – продолжение моей жизни и жизни моих птенцов. И я возьму тебя!

И он пикирует, легко, как дышит – вниз, вниз, к добыче.

Вот она, мечется, пытается спастись, спрятаться, убежать, – но он знает, что поймает ее прямо сейчас! И его орлята, его потомство будут сыты и будут жить!

Красивый, гордый, свободный и уверенный, он пикирует вниз…

Тум-тум-тум-тум…

Он барс. Последний выживший из рода.

Он гордый, сильный, смелый, он готов умереть, чтобы выжило его потомство, он чувствует добычу и соперника. Он знает, что соперник силен и он другой – житель небес, но он не отдаст добычу. Ту, что источает запах смерти, призывая ловцов и охотников – маленького, отбившегося от стада, поранившего ногу олененка.

Он горд, силен, он воин – и он готов драться! Он знает каждую травинку, каждый камушек, каждый скалистый уступ и тропу в своем доме. Он един с природой, со степью и горами, они ведут его и помогают ему!

Быстрый удар когтистой лапы по корпусу соперника – он достал его, зацепил! Огромная птица, сделав стремительный вираж, взмывает ввысь, останавливает полет, замирает, почти складывает крылья и – ринувшись вниз, смертоносным клювом атакует барса! В последний момент, он уворачивается – он ждал этого момента, он рассчитал время и ждал. Уворачиваясь, он все-таки подставил, совсем немного, бок и почувствовал рвущую боль от ударившего клюва. Стремительный бросок гибкого тела, стремительный удар лапой, и он снова достал брюхо и край крыла врага!

И вдруг снова меняется ритм, стук сердца – резко, на более глубокий: другая жизнь, другая действительность…

Туб-туб-туб-туб!

Сопровождаемый гортанным звуком, насыщенным, странным, зовущим и пугающим своей глубиной! Другая жизнь, другая действительность, другой бой…

Он воин, он всегда воин! Вождь, лучший из лучших: римлянин, грек, викинг, варяг, русич, шотландец, израильтянин! Он знает все про жизнь, про смелость и трусость, про любой колосок и травинку в поле, про дом и про дерево. Он любит жизнь и живет ее полной мерой, и не боится ее потерять – он боец. Он отдаст себя за детей, жену, продолжение жизни!

Меч в руке – душа Богу!

Голос сердца разрастается и становится набатом, не зовом, не током крови всех живущих, странным, тягучим, пугающим набатом, меняя окрас и предназначение…

Таб-таб-таб-таб!

Он в небытие. Он все – и ничто, точка отсчета начала и конца, он умер и стал всем, он умер и стал ничем.

Странно. Холодно. Жарко. Темно. И ярко светло.

И… одиноко. Одиноко среди познаний вселенских, голосов истинных! Одиноко.

Он рвется назад, туда, где он знает, понимает каждого зверя, травинку, дерево, воду, воздух, где есть свет, жизнь, страдания и радости…

Таб-таб-таб-таб!

Стучит неведомый барабан, и вторит ему голос, зовущий, приказывающий, требовательный гортанный голос.

Костер. Огромный, несколько толстенных деревьев сложены в этот костер. Он – рядом, смотрит в огонь, ему и жарко и холодно одновременно. И он не знает, кто он и где он.

– Что главное в жизни? – спросили его из небытия над костром.

Он смотрит на пламя, слышит, как трещит, сгорая, и щелкает смолистая кора.

– Сама жизнь, – отвечает он.

– Нет! – недовольно гремит голос и повторяет: – Что главное в жизни?

Он задумывается. Закрыв глаза, которые чувствуют жар костра и через веки. Забыв себя, любое прошлое, будущее, настоящее, все полученные знания…

Он слушает.

Что главное в жизни?

Что-то мешает ему. Мешает стать совсем пустым, чтобы понять. Голос!

Еле различимый, как далекая песня сирен – тихий, печальный, зовущий, обещающий, рассказывающий только ему о том, что было, что есть, что может быть впереди. Это песня, набирающая силу и красоту, которую поет далекая-близкая, самая родная и единственная во всех мирах женщина…

Таб-таб-таб-таб-таб!

– Что главное в жизни? – спрашивает грозно голос в третий и, он знает, в последний раз.

И он плачет!

Этот угрожающий, вершащий над ним суд голос заглушает тихую песню женщины, зовущую и обещающую. И тогда он, кем бы он ни был в данный момент – олень, орел, барс, трава, дерево, поле, мужчина, воин, ничто, – сделал невероятное, за гранью всех возможностей усилие и потяну-у-у-у-улся на зов песни, всем, что осталось в нем живым…

…и дотянулся, приблизился!

Она протянула ему маленькую узкую ладошку, он сильно сжал ее пальчики – последнюю опору для него! Она наклонилась к нему, невидимая, обдала своим запахом, жаром жизни, жаром губ и выдохнула:

– Я с тобой…

И он потянулся-потянулся-потянулся за этой спасительной маленькой ладошкой, которую сжимал изо всей силы, зная, что причиняет ей боль, и ответил на трижды заданный вопрос.

Выдавил из больного, перегоревшего смертью горла:

– Лю-ю-юбовь…

И пропал! Как канул в черноту!

А когда вынырнул, разлепил с трудом веки, почувствовал такую ужасающую непередаваемую боль во всем теле, в каждой косточке, каждой мышце, каждом внутреннем органе, даже в корнях волос на голове!

И первое, что он увидел – склонившееся над ним странное, страшное, черное старческое лицо с бездонными глазами. Человек что-то сказал на гортанном незнакомом языке.

– Что? – прохрипел с трудом Захар.

– Спи! – приказал странный человек.

И Захар провалился в небытие. Не в черное, не в привычное уже серое, безысходно-смертоносное, а в никакое.

Он просто уснул.

И все слышал, слышал во сне еле уловимый далекий и зовущий голос той женщины, певшей песню, единственно родной, спасительный…

Когда он снова проснулся, первое, что увидел – это же почерневшее лицо, но значительно моложе того, что запомнил в первое пробуждение.

– Где я? – прохрипел заново родившийся Захар.

– Живой, – нелогично ответил человек.

– А где старик, который здесь был? – почему-то спросил Захар.

– Я это был, – ответил человек, – за твоей смертью ходил. Постарел. Вернулся назад – молодой! Четыре дня, однако, возвращались.

– Ты кто?

– Трудное имя. Ваши Осип зовут, – ответил человек и улыбнулся так, что глаза-щелочки потерялись в щеках, и приказал: – Пей!

Захар повиновался и, поддерживаемый под голову сильной ладонью, выпил что-то горькое, вонючее.

– Спи! – снова скомандовал Осип и добавил непонятное: – В жизнь пойдешь, если сладишь, и сила в душе есть, не порвал связь с Великим Духом. Разрешили!

А Захар уже спал – исцеляющим сном, без сновидений и боли.

И снова он открыл глаза – и столкнулся взглядом с Осипом, изучающе смотревшим на него бездонными черными глазами. Взгляд, который не так-то просто выдержать!

– Однако, раз жизнь выбрал, себя переломать надо, – пропел всеми красками гортанных вибраций Осип.

– Руки и ноги? – предпринял попытку усмехнуться Захар.

Попытка усмешки обошлась дорого, стрельнувшей острой болью через все тело.

– Мысли и знания! – строго, без усмешки, объяснил Осип. – Сломай и забудь, что знаешь! И встань выше боли!

Уже через полчаса после этого загадочного заявления Захар понял, о чем говорил этот странный Осип.

Он приказал ему встать!

А сам смотрел, сидя рядом, как мучается, барахтается в беспомощности и боли Захар, превозмогая разум, требующий немедленно прекратить издевательство над собой! Лежать и не двигаться! Не будить боль даже дыханием глубоким!

– Вставай! – прикрикнул Осип.

Захар, обливаясь холодным потом от слабости, перевернулся со второй попытки на бок, отдышался и перевернулся на живот, медленно-медленно подтянул колени, уперся на локти, снова отдышался и встал на четвереньки. Руки и ноги ходили ходуном от слабости и непомерной нагрузки для усохших, увядших и одеревеневших за болезнь мышц. Сердце бухало в грудную клетку тяжело, надсадно, причиняя боль ребрам и горлу, со лба ручьями лился пот, попадая в глаза и разъедая их щелочью. Он на четвереньках, дышал, как загнанный, сипел, вдыхая воздух.

– Вставай! – хлестал приказом Осип.

– Не могу…

– Тогда ложись и умирай! – ввинтился в самый мозг дребезжащий низкий голос. – Ляжешь – умрешь!

Захар сцепил зубы с такой силой, что почувствовал заскрипевшее крошево эмали, зажмурил глаза, в которых перемешались бессильные слезы с потом, напряг всю волю, все, что от него осталось…

Он падал трижды и трижды начинал сначала, упираясь дрожащими руками и коленями в пол, поднимал, отталкиваясь, свое тело. В четвертый раз Захар поднялся во весь рост и встал на дрожащих от перегрузок ногах.

– Иди к выходу! – велел Осип. Он сидел в том же положении и не сделал ни одного движения, даже не пытался помочь Захару.

До выхода из чума от того места, где стоял Захар, расстояние было метра два – он преодолел их за пятнадцать минут.

Но преодолел!

И ухватился за шкуру, прикрывающую вход. К этому моменту тело отказалось повиноваться, а мозг вопил, что умирает. Захар чувствовал, что проваливается куда-то в затягивающую пустоту!

Но в спину, как бич, ударил резкий гортанный приказ:

– Иди назад!

Он не помнил, как дошел – но дошел.

И лег. Не упал, рухнув от бессилия, а опустился на колени, сел, завалился на бок и растянулся на тонком матрасе.

И потерял сознание.

С этого первого испытания начались для Захара такие адовы муки, о существовании которых и в самых кошмарных снах он представить себе не мог.

Босх и Гойя со своими ужасами, перенесенными на полотна, отдыхают!

Осип не отходил от него ни на мгновение, приводил в чувство, давал что-то есть, а чаще – пить какую-то гадость. Захар послушно глотал, что давали, не размышляя и не спрашивая ни о чем, он постоянно находился в состоянии, похожем на бред.

Еще трижды, подгоняемый властными окриками Осипа, он поднимался, тащил свое тело к выходу и возвращался назад.

На следующий день пытка разнообразилась: совсем рано шаман разбудил Захара, дал выпить горькой настойки, по вкусу и запаху устойчиво напоминавшей разбавленный водицей куриный помет, и приказал встать и одеться.

Захар усмехнулся: ну, это из области нереального – одеться…

Реально там, не реально, но он оделся! Трижды потеряв сознание и падая колодой назад, на лежбище свое, но оделся!

Это был подвиг, оказавшийся увертюрой к основному произведению.

Осип вывел его из чума. Помог, поддержав под локоть пару секунд на выходе, отпустил руку, отошел шажок назад и приказал обойти чум вокруг…

Через два дня Захар делал пять кругов вокруг жилища шамана три раза за день, на третий день он дважды обежал чум, и блевал от отказа организма терпеть такое издевательство над собой.

Вечером того же дня Осип, напоив его одной из своих загадочных настоек, приказывал Захару раздеться, обмазывал его тело чем-то мерзко пахнущим, брал бубен и, подпевая ритмичным ударам, отдающимся под сердцем вибрацией, ходил вокруг него и такое вытворял горлом! То завывая, то улюлюкая, то переходя на высокий режущий ухо звук, то клекоча – все кружил, кружил, отбивая ритм на бубне…

Захар закрывал глаза и плыл куда-то через сугробы, снег, вьюгу, цепляясь голой кожей за кривые ветки низкорослого деревца. Сбоку выскочил матерый волчище и пошел вдогонку по его следу, то отставая, то нагоняя. Иногда Захар чувствовал запах из его пасти. И тогда он ускорял бег, забыв, что человек не может настолько стремительно двигаться; он не оглядывался, чувствовал инстинктами, где находится волчара, и летел, несся над сугробами, и вдруг перемахнул через какую-то пропасть, растянув полет, вложив в него сущность свою, силу и волю без остатка, понимая, что это его последний шанс на спасение!..

И провалился в спасительное беспамятство.

Через неделю он пробежал за собачьей упряжкой, которой, посмеиваясь, управлял Осип, целый километр.

А еще через три дня – пять километров!

Они почти не разговаривали все эти дни: Осип отдавал приказы, Захар выполнял. Да у него не оставалось сил ни на мысли, ни на слова, ни на лишние движения. Он послушно пил, ел и выполнял то, что приказывал шаман, ежеминутно преодолевая человеческие возможности и ограниченность сознания, упорно кричащего, что такое невозможно!

Нет и быть не может у человека таких сил и возможностей, чтобы проделывать с телом, с жизнью то, что вытворял Захар, кричало ему сознание и уговаривало, умоляло остановиться, прекратить пытку, отдохнуть!

На двенадцатый день Осип вывел Захара из чума, положил ему на плечи вожака упряжки Бельчака, весившего добрых семьдесят, а то и восемьдесят килограммов, и заставил приседать. Бельчак стойко вытерпел пять натужных приседаний Захара и тихо смылся подальше, когда его отпустили, а Захар побежал за санями.

Через двадцать дней он бегал с Бельчаком на плечах семь километров без передыху и остановки, привыкнув, как к родным, к искрам и всполохам перед глазами от постоянных перегрузок. Он возвращался в чум, отжимался на кулаках пятнадцать раз от пола и проваливался в целительный сон. Просыпался, ел, пил травяные настои неизвестного содержания, снова спал, вставал и начинал истязания над собой сначала!..

На двадцать пятый день после того, как он в первый раз встал, Осип объявил:

– Однако смыть болезнь надо, из кожи выпустить яды потусторонние!

И отвел Захара за стойбище, к одинокому небольшому чуму. Это было что-то вроде сауны: в центре большие круглые камни в поддоне, разогреваемые снизу костром, небольшое отверстие в крыше для вентиляции, емкости с водой.

Осип парился вместе с Захаром. Долго. Очень долго, напевая убаюкивающие заклинания, поддавая на камни какие-то зелья-настойки. Потом, ничего не говоря, вышел, оставив Захара одного, через полчаса засунул голову в разрез шкуры на входе и приказал:

– Выходи!

Не, нормально?! За бортом марток, морозец к тридцати, а он одежду забрал и – выходи!

Захар вышел в клубах поднимающегося от голого тела пара. Осип указал ему на небольшую площадочку утрамбованного снега, и когда Захар послушно встал туда босыми, горящими от перепада температур ступнями, шаман вылил на него ушат еле тепленькой родниковой водицы.

– Одевайся! – приказал.

В этот вечер шаман отменил спортивно-оздоровительные мероприятия на грани пыток изуверских. Осип указал Захару место у очага в центре чума, рядом с собой. Захар сел, как и шаман, скрестив ноги. Осип помолчал, покурил тонкую трубочку, с которой не расставался никогда, и вдруг улыбнулся, спрятав в щеках глаза-щелки.

– Однако, жизнь ухватил, Захарка! Завтра в стадо пойдешь, с чукчами олешек арканить, зверя почувствовать!

Помолчал, смотрел загадочно, в прищур на Захара, затянулся трубочкой, выпустил клубы дыма.

– Ты, Захарка, помнишь, где водили тебя? – спросил неожиданно, с нажимом.

– Ты про сны, которые я видел, спрашиваешь? – уточнил Захар.

– Однако глупый ты, Захарка! – издал скрипучий смешок Осип. – Это не сны, это ты в стране душ маетных, между мирами ходил.

– Не ходил, – всплыло перед глазами Захара калейдоскопом пережитое и виденное, – я оленем был, который в болоте застрял и вырвался, орлом, барсом, дрался за добычу, воином был разных народов.

– Никогда другим не рассказывай, нельзя! – предупредил Осип. – Великий Дух проверял тебя на жизнь. Удостоил! А помнишь, кто тебя назад вывел? – спросил, глядя Захару в глаза, шаман.

– Ты.

– Не моя! – покачал головой шаман. – Моя проводник, к Великому Духу обратился, он решал! Разрешил тебя назад вывести тому, кому ты нужен, однако!

Захар задумался над странной фразой.

– Женщина песню пела, позвала, – сказал Захар, окунаясь в яркое воспоминание. – И руку протянула, такую тонкую ладошку, я схватился, и она потянула и вытащила. Сказала: «Я с тобой».

– Твоя! – кивнул Осип.

– Да, – согласился Захар, – жена у меня, Ирина. Переживает очень, боится за меня.

– Не она, – выпустив порцию дыма, оповестил Осип, – другая. Твоя!

Захара поразили его слова и спокойная уверенность, с которой Осип утверждал нечто известное только ему. Он хотел было расспросить, да шаман не дал, остановил предупреждающим взглядом.

– Идем, покажу, что в тебе было, – позвал, поднимаясь с места, Осип.

Он привел Захара назад, к банному чуму, и повел дальше, к площадочке, где обливал его из деревянного ушата.

Ткнул трубочкой – смотри!

Там, где стоял поливаемый водицей Захар, среди девственно-белого, голубоватого сверкающего снега темнела почерневшая проплешина.

– Однако далеко ушел, еле вернулся, принес в себе много из того мира. Смыли, в землю ушло!

К назначенному Осипом времени для возвращения Захар научился арканить и скручивать оленей, перетаскал на плечах всех ездовых упряжки Осипа, бегал по целинному снегу по пять-десять километров, отжимался по тридцать раз, загорел от солнца и блискучести снежной, обливался еле теплой водой каждый день, научился понимать язык чукчей. Он был любимым развлечением и детей, и взрослых. Они учили его, крича что-то веселое, малышня висела на нем гроздьями, называя его «Захарка – носитель собак».

Через три месяца Василий Маркелович, выбравшийся первым из нарт, Захара не узнал, пригляделся – и аж рот открыл. Постоял, посмотрел, развернулся к Осипу и отвесил ему поклон до земли.

– Спасибо тебе, шаман великий, за друга нашего. Спас! С того света вытащил, век не забудем…

– Однако завтра поедете, – сказал Осип, – сегодня праздновать станем, песни петь, олешка кушать, ночевать останетесь.

Провожая следующим утром Захара, Осип прищурился и сказал напоследок:

– Однако, Захарка, твоя женщина тебя вернула, ты ее и ищи, мимо не пройди!

Захар кивнул – вроде как согласился, а вроде и нет…


Он не сразу понял выражение потрясения на лицах родных, когда ввалился с мужиками в дом. Никитка – так вообще его не узнал, убежал к себе в комнату, когда Ирина ему сказала: это же папа! Захар расстроился даже поначалу, но повернувшись к большому, во весь рост, зеркалу в прихожей и сам поразился в первый момент – кто это?

Из зеркала на него смотрел незнакомый мужик, старше его лет на десять, заросший бородой-усами, с загорелым до черноты лицом, шире в костях, выше ростом, больше и мощнее прежнего Захара, с суровыми морщинами и с мощной стальной мускулатурой.

Он не узнал себя. Это был другой человек.

А он и стал теперь другой…

Он уже не мог не тренироваться, бегать, качаться, отжиматься и обливаться холодной водой каждый день, словно в нем кровь, привычки, жизнь поменяли. И сознание заодно, наделив новыми непростыми и загадочными знаниями.

Загар сошел, бороду и усы он сбрил, пришлось поменять всю одежду – мала и коротка стала.

Цивилизовался, вернулся из первобытно-общинного в современный строй, в действительность.

О пении зовущей женщины, вытащившей его из потустороннего мира, о ладошке узенькой, запахе и дыхании ее не забыл, но задвинул ее образ подальше, туда, где хранилось все мистическое, странное, непонятое, произошедшее с ним, и к чему он относился весьма осторожно, стараясь не тревожить суетностью бытия.

Он еще раз побывал у Осипа – несколько лет спустя, когда Ирину отпустил, разводился. И приехал-то не за советом, не за помощью, а вроде как навестить.

Стал почему-то вспоминать об Осипе чуть ли не каждый день, улыбался далеким воспоминаниям и мытарствам своим исцеляющим и подумывал: надо бы съездить, повидаться…

Его вдруг так потянуло к старому шаману, словно звал кто-то!

Непонятно.

Захар знал: все, что связано с Осипом – не для мирского разумения, и послушал свою интуицию. Собрался, договорился, и надо же, удивительно: дорога сложилась легко, как по вешкам, без единой заминки и трудности! Запасся подарками и гостинцами для всего стойбища, любимыми конфетами Осипа, табачком дорогим, душистым для трубочки, всяческих мелочей набрал. Выяснил, где они сейчас стоят – и полетел.

– Однако жду тебя, – сразу ошеломил Захара приветствием ничуть не постаревший за эти годы шаман и пригласил в чум:

– Проходи.

И выдал указания окружившим Захара всем стойбищем чукчам:

– Вечером праздник будет! Петь будем, олешка кушать!

Что означало: всем готовиться, одежды праздничные надевать, оленя разделывать, а он пока с гостем разговаривать будет – не мешать.

Соблюли традицию, а как же! Сели возле очага в центре чума, скрестив ноги, Захар передал подарки, Осип принял, поблагодарил кивком, но смотреть не стал, положил рядом с собой, не разворачивая. Закурил трубочку, пустил дым, прищурился, рассматривая Захара.

– Однако глупый ты, Захарка! Отпустил уже, она уж и не жена тебе, а крутиться в мытарствах еще долго будешь!

Захар, помнивший, конечно, про сверхъестественные способности Осипа, отвык, забыл, как удивляет и поражает их проявление, высказанное в его неизменно спокойной уверенной манере. Хотел возразить, да Осип только ладонью отмахнулся:

– Знаю, не за этим приехал, да я тебя и не за этим звал.

Захар совсем уж обалдел – «звал!»

Ему казалось – просто вспомнилось, поманило навестить, а оказывается – шаман его «позвал». Даже язык прикусил легонько, чтобы не сболтнуть глупость какую.

– Ты, Захарка, один раз жизнь переменил, отстоял себя, другого, выбрал и привел в этот мир. А долги не отдал. Теперь, однако, пора еще раз переменить и свою женщину найти, она тебя для того и вытащила, сил не пожалела!

И все.

Больше никаких серьезных и важных разговоров Осип с ним не вел. Смеялся, подарки разбирал, радовался, как ребенок, языком прицокивая, конфетку сразу в рот закинул. Пел на празднике, в бубен стучал, удачу приманивал, олешка кушал, похохатывал над рассказами чукчей о недавней охоте. С Захаром не заговаривал ни о чем. Только провожая, когда Захар устроился уже на нартах, сказал:

– Великий Дух с тобой! Присматривает. Мимо своей пройдешь – накажет.


Сколько лет назад это было? Четыре года? Да, четыре.

Странно! Почему мы, сталкиваясь с чем-то необъяснимым, по-настоящему глубоким, не поддающимся никаким рациональным резонам, приобщаясь к новым знаниям, новому пониманию мира, так быстро об этом забываем? Или сбегаем от этих знаний в упрощенную жизнь?..

Переживая непростые, загадочные моменты приобретения, чувствования гораздо более высоких истин, испытав мистические потрясения от таких знаний, почувствовав себя приближающимися к некоему величию, очищаясь, проходя через благоговение, новое осознание, мы так легко и быстро забываем об этом!

Как просто комфортное бытование в цивилизованном уюте вытравливает из нас наивысшие духовные переживания и ощущения! Мы заполняем образующиеся пустоты телесным удовлетворением, телевидением, техническим комфортом, каждодневным общением ни о чем…

Удобным и привычно безопасным проживанием. А что о чудесах думать, да и о Боге вообще зачем? Это пугает, это непонятно, непостижимо. И для того, чтобы прикасаться к непознанному великому, требуется затрачивать максимум душевных сил, трудиться душой!

Зачем? Вот она жизнь, понятная, простая-сложная, очевидная и каждодневная, с набором проблем, которые мы все знаем, как решать, и набором переживаний, с которыми мы пытаемся справляться.

И все как у всех: у кого лучше, у кого хуже, но – понятно и прямолинейно!

Захар давным-давно не вспоминал ни о той своей болезни, ни об Осипе, ни о словах его. И уж тем паче о какой-то там женской руке, вцепившись в которую, вытаскивал себя из смерти…

Это рядом с шаманом да в единении с природой нетронутой его толкование видений казалось истиной, а вдали от него…

Мало ли что привидится воспаленному болезнью воображению в моменты беспамятства!


А сейчас, под утро, лежа на кровати – он почему-то вспомнил. Да так ярко, четко, в деталях, как будто пережил заново.

И все плыло перед мысленным взором лицо Осипа, улыбающегося с хитринкой…

Он улыбнулся ему в ответ, в первый раз со дня встречи с Зиной, почувствовав легкость и свободу, правильность и мудрость жизни! Перевернулся на бок, поулыбался еще Осипу, лицо которого растворялось, исчезая перед глазами, и заснул спокойным, глубоким исцеляющим сном без сновидений…


Зинаиде двух последних дней хватило выше крыши!

Родня – как с катушек съехала! Ее не оставляли в покое ни на час, звонили поочередно, спрашивали, советовали, ахали, охали. На следующий день после ошеломляющего открытия Зина, задвинув подальше работу, отправилась к знакомому врачу, не оповестив даже Ритку. Там к ее ошарашенному состоянию добавили еще немного, объявив срок: четыре недели беременности.

– Вы не ошиблись? – переспросила Зиночка.

– Нет, дорогая, определенно – четыре недели!

Вот к чему приводит баловство в темных комнатах с незнакомыми мужчинами! Приблизительно такие размышления, в разнообразных вариациях от смеха до отчитывания себя всяческими словами, крутились у нее в голове по дороге домой! Не на работу же!

У врача Зина отключила телефон, а потом включить забыла. Вспомнила о нем, только обнаружив под дверью квартиры любимую подругу, вступившую в борьбу с тренькающим звонком посредством нажатия и неотпускания кнопки.

– Зинка! Ты с ума сошла, я перепугалась до смерти! Сотовый выключен, на работе говорят, что домой пошла, дома тебя нет! – ругалась на весь подъезд дорогая подруга, не жалея голосовых связок.

– Давно ищешь?

– Сорок минут!

– Тогда все не так страшно, – «порадовала» ее Зина.

– Ты где была? – влетая в квартиру следом за ней, допытывалась Ритка.

– У врача.

– И что? – сразу забыла ругаться и шуметь Ритуля.

– Есть хочу! – буркнула Зинаида и, скинув сапоги, босиком прошла в кухню.

– Зина! – предупреждающе возмутилась Ритка.

– Четыре недели.

– О как! – восхитилась Ритка, быстренько прикинув в памяти дни и обстоятельства.

– Не вижу повода для радости! – проворчала Зина, доставая продукты из холодильника.

– Ну, почему? – улыбнулась Рика. – Очень романтично!

– Да? – развернулась к ней Зина. – Вот спросит меня ребенок, где мы его с папой сделали, и что я отвечу? В кладовке?

– Прекрасный повод для разговора с подростком!

– О чем? О вреде случайных связей? – разозлилась Зинуля.

– И о их пользе! – рассмеялась Рита.

Ритулю Зина быстренько выпроводила под предлогом, что ей надо побыть одной, многое обдумать и отдохнуть. Но подруга поделилась новостью о сроках со всеми – и началась телефонная атака!

На следующий день Зина выключила мобильный, на работе не подходила к телефону, дав жесткие указания подчиненным отвечать всем, что она не может подойти, потому что проводит сложный анализ. И, в рамках противостояния, из серии «назло кондуктору пойду пешком!», поехала после работы домой – упаковывать последние подарки.

Мобильный она так и не включила.

Поэтому открывала дверь под непрерывные звонки домашнего телефона. Войдя в квартиру, первым делом отключила и его.

От-ста-ньте!

Повалявшись с удовольствием в ванне с лавандовой пеной, она облачилась в уютный домашний костюмчик и, довольная собой, тишиной и жизнью, слопала под телик половину упаковки мороженого. Не выпадая из состояния довольства и умиротворения, разложила на столе в кухне подарки, коробочки, оберточную бумагу, банты-ленты, открыточки и необходимые для такой работы инструменты и мелочи. Врубила телик погромче и принялась за дело.

Звонок в дверь не звенел, он, зараза такая, надрывался непрерывным требованием открыть немедленно!

Подходя к двери с ножницами в руке, Зинаида всерьез обдумывала, а не перерезать ли провода звонка к чертовой матери – и все дела. Мысль неплохая, но трудноосуществимая, учитывая добротный ремонт, не оставивший в квартире на виду ни одного провода, и серьезную коробку дверного звонка, которую требовалось раскурочить, прежде чем перерезать провода…

Ладно, вздохнула, смиряясь, Зинаида, и открыла дверь.

– Ты что вытворяешь?! – заорала с удовольствием любимая подруга Ритка, врываясь в прихожую. – Мы с ума сходим: думали, с тобой что-то случилось! Может, ты в больницу попала или тебе плохо стало!

– Тогда в другой последовательности, – возразила Зинуля, – сначала плохо, а затем в больницу.

– Ты зачем телефоны поотключала? – не сбавляла праведного крика Рита, обнаружив выдернутую розетку домашнего телефона и для пущей убедительности тряся ее перед лицом Зины.

– Вы меня все достали! – завелась с полтычка она. – Великое дело – «Зина беременна»!

– Великое! – уперев руки в бока, волновалась Рита. – Еще какое великое! Это ж не соседка Сара от восьмого любовника десятую беременность заимела! Это ты – наша Зиночка, и мы, естественно, переживаем!

– Вот именно! – ответила Зина, развернулась и пошла в кухню. – Вы так переживаете, будто у меня болезнь смертельная или я с ума сошла! Мама плачет – не поймешь, от счастья или от горя, бабушки капли пьют второй день подряд, все звонят постоянно и разговаривают со мной, как с тяжелобольной! Даже Севочка позвонил с утра пораньше и строго-настрого потребовал, чтобы я сегодня не надевала каблуки и передвигалась по улицам крайне осторожно: он услышал по телику, что обещали гололед! С ума сойти! А к вечеру что, мне Адочка позвонит с требованием есть свежие овощи?

– Я же говорю – переживаем! – сбавила напор и децибелы Ритка, шустро разделась и поспешила следом за Зинулей.

– Поясни: что именно вы переживаете? Катастрофу? Явление инопланетян? Гибель цивилизации?

– Нет, вы посмотрите! – возмутилась новой волной праведного гнева Ритуля, заметив на столешнице коробку с остатками мороженого. – Сима весь день готовит ее любимые блюда, пирожков нажарила, кролика тушит, а она тут заперлась и мороженое лопает!

– Рит, скажи честно: вы что, собираетесь меня вот так донимать все девять месяцев?

– Не донимать! А баловать, холить-лелеять, оберегать всячески!

– Если это будет, как эти два дня, то я с ума сойду. Двинусь разумом в сторону Кащенко!

– Ну, да, согласна, эти два дня мы перегнули немного, но это от потрясения, – Рита махнула ручкой, – пройдет! Свыкнемся с ситуацией, поутихнем. Ты же знаешь…

– Вот я и дождусь, когда вы «поутихнете», тогда и вернусь в семью и тесное общение.

– Да ладно тебе! – заулыбалась Рита. – Что ж теперь делать, терпи. Не помнишь, как сама меня опекала каждую беременность, как елочный стеклянный шар, в ватку заворачивала. А я ничего – я с удовольствием!

– Охо-хо! – вздохнула тягостно Зина, признавая Риткину правоту.

– У тебя что из еды есть? – сунулась в холодильник подруга. – Есть хочу, ужас! Нанервничалась из-за тебя, да и весь день моталась по работе.

– Мороженое, – предложила Зина.

– Откажусь, – подумав, отвергла предложение Рита. – Покопаюсь, может, найду чего!

И нырнула в холодильничьи недра, не переставая говорить что-то о работе, клиентах, а вынырнув, ошарашила Зину неожиданным вопросом:

– Ты Захару Игнатьевичу-то собираешься сообщать о ребенке?

– Опаньки! – опешила Зина. – А издалека как-нибудь ты не могла?..

– Да с чего бы это? Ты ж настаиваешь, что не больна, а очень даже здорова, так чего церемониться? И?..

– И – не буду! – поделилась планами Зинаида.

– По причине?

– А с каких кренделей? У нас с ним полные непонятки, расстались мы не мирно-тихо и о последующих встречах не договаривались. И образуется ли он в моем пространстве – большой вопрос. Скорее нет, чем да. Он, вон – как уехал, так его и нет!

– Но он же предупредил, что звонить из командировки не станет, опасаясь за свое душевное равновесие, – напомнила Рита.

– Ну, вот и я за его душевное равновесие беспокоюсь, будем считать…

– Понятно. Обиделась, значит, – сделала вывод Ритуля.

– Да не обиделась я! – раздосадованно возразила Зина. – Я его понимаю, себя понимаю, нам обоим страшно, что-то там про расставания и терзания душевные… Такой вот ужастик в натуральных жизненных красках. А впереди – тишина и неизвестность.

И спросила:

– Ты откопала там что-нибудь поесть?

– Нет, – вздохнула Рита. – Ни черта у тебя в холодильнике съедобного нет. Поехали к нам!

– Не-е-ет, – подумав, отказалась Зина. – Мне сейчас чрезмерного внимания и заботы не выдержать.

– Лады! – в момент решила проблему Рита: достала из сумочки телефон, набрала номер: – Миш, ты дома? Замечательно! Попроси бабушку Симу, и Соню, если она у нас, пусть сложат самое вкусненькое, и много, в сумку, потом возьми такси и привези к тете Зине. Да, и скажи им там, что мы с заботой малехо перестарались, теперь Зиночке надо отдохнуть от всех нас и полежать, чтобы успокоиться.

– Круто! – похвалила Зина. – Оперативно и изящно…

– Теперь поняла, для чего надо детей рожать? – пошутила Рита.

– Ты останешься?

– О-бя-за-тель-но! Наедимся, назло килограммам, поваляемся на диванчике, поболтаем! Так давно вдвоем не оставались.

– Да уж…

Мишаня приехал через полчаса – эдакая скоростная доставка заказа, загруженный сумками и пакетами, набитыми таким количеством еды, которой хватило бы на неделю сплошной обжираловки!

– Ну что, теть Зин, – улыбался он. – Сбежала?

– Сбежала, – призналась Зина, вздохнув.

– Тогда наставления, переданные на словах бабушками, озвучивать не буду, – решил Миша.

– Мишенька, ты золото!

– Ото ж! – подтвердил старшой Ритин отпрыск. – Ну, ладно, мамульки, вы тут отрывайтесь, а я пошел. Пока!

И, расцеловав Ритку с Зиной, ушел, довольный выполненным поручением.

А девочки кинулись в разгул – налопались, как сурки перед зимней спячкой, развалились на диване у телевизора, вырубили звук и болтали обо всем на свете – и о важном, и о пустяках, о предстоящем Новом годе, о детях, об одесской родне. Ритуля рассказала о новой коллеге, пришедшей к ним в агентство работать, и – о, несчастная! – как она Ритке не приглянулась сразу. Снобизм необычайный, муж из богатых, а дамочка заскучала дома, и «пальцы веером», и «вы тут кто по сравнению со мной, я крутая у меня своя клиентская база…»

Ну, Ритуля к ней и подошла поздороваться! Лично! За ручку!

– Надеюсь, обошлось без травм?

– Обошлось! – отмахнулась Ритка. – Волосики пришлось остричь, потому что она упала на жвачку, которую сама же и прилепила к столу, костюмчик дорогущенький на выброс пойдет и туфли нехилые вместе с ним, пара синяков, кровь из носа, больничный…

– Пустяки! – успокоилась Зина и рассмеялась. – Я знаешь, что сейчас вспомнила? Как бабушка Ида рассказывала вашу родословную!


Девчонкам тогда лет по шестнадцать или пятнадцать было.

Летом, конечно.

Тетя Соня, обсуждая очередную напасть на несчастных соседей, после их «близкого» общения с Ритой, задумчиво глядя на дочь, спросила у бабушки:

– Может, оно у нее перерастет? А? Лет к восемнадцати. Может, у нее это все-таки детское какое?

– Та божежмой, Соня! – откликнулась бабушка Ида. – Ты що, не помнишь за дедушку Моню?

– М-м-да, – загрустила о несбывшейся надежде тетя Соня.

– А что дедушка Моня? – заинтересовалась Зинуля.

– Моисей Абрамович, – приступила к рассказу бабушка Ида, – это мой, Симочкин и Адочкин папа. Таки наш папа Моня бил известным усей Одессе ювелиром до рэволюции. И он, скажу я тебе, имел-таки тоже, що и Риточка, те самые напасти на чужие головы! Усе, що дедушка Моня умел делать хорошо, так это свою работу и детей. Единственное, що кроме этого он сделал грамотного у жизни, это женился на маме Розе, царствие ей небесное. Таки она натерпелась за его характер! Боже ж мой, у Одессе, хто только не садился до власти после рэволюции – и Петлюра, и Махно, и белые, и красные, и другие разные. И усем било дело до дедушки Мони и его работы! После третьего обыска мама Роза решила, що замки у двери – это роскошь и лишние траты. У дедушки Мони обобрали усе. Но однажды у дом пришли среди ночи – а они усе любили приходить среди ночи, днем у них другие дела имелись. У этот раз явились пролетарские матросы – доискивать, що другие до них не нашли. Дедушка Моня бил у простуде, и так смачно чихнул, що свалилась ваза со шкафа, да так неудачно – прямо на голову рэволюционному матросу, и убила его насмерть! Дедушку Моню арестовали тут же, у тела матроса, и расстреляли на следующий день. Имущество, как и положено у такое время, конфисковали, вместе с квартирой на Дерибасовской, вон, у соседнем доме. По непонятному недогляду не тронули почему-то маму Розу с детьми. Вигнали на Дерибасовскую – и усе! Но самое дорогое они таки проглядели по пролетарской глупости или от слишком многих хлопот по реквизиции – бюсгалтер мамы Розы! А ведь именно у нем находилось основное богатство семьи. Не подумай чего конкретного, детка, хотя я тебе скажу за тот бюст: там било на що смотреть и удивляться! Я говорю за брильянты, зашитые у лифчике. И хоть и весил он не меньше основного содержимого, мама Роза с достоинством пронесла его через усю жизнь на вдовьем теле. Обеспечивая детей, по мере убывания драгоценного, у прямом смысле, веса, по мере поступления неприятностей исторического характера. Таки мама Роза знала, що делать с таким добром! И детей сберегла, и сумела вывезти из оккупации, и внукам жизнь на жилплощади наладила. А ви мне говорите за Риточку, що она перерастет!..

– Да! – смеялась Ритка. – Дедушка Моня удружил генами.

– Хорошо хоть в стране ощущается недостаток пролетарских матросов! – подхватила Зинуля. – А то мало ли что!

А и ладно, и так хорошо!

– Ага, особенно твоей новой коллеге или мужику из автосервиса! Ему еще сколько, с месяцок в больничке отлеживаться? – уточнила Зина.

– Говорю же: и так хорошо! – хохотала уже вовсю Ритуля.

Они еще повспоминали всяких страдальцев от Риткиного беспредела, а успокоившись, решили попить чайку.

Прихлебывая чаек, Ритка не выдержала и принялась выяснять насущные вопросы:

– Зин, а серьезно: ты что делать собираешься?

– Рожать, что еще?

– Господи, ну, конечно, мы рожаем! Я о другом! Что ты думаешь делать с Захаром?

– Я могу тебе точно сказать, что бы я хотела с ним сделать! Тебе в подробностях?

– Зи-на! – призвала к порядку Рита. – Ты же понимаешь, о чем я. Ты собираешься ему звонить, хотя бы поговорить с ним, встретиться?

– А ты видишь его у моих дверей? – полюбопытствовала Зина. – Я бы, может, и пообщалась, если бы он нарисовался. А телепатически я еще не умею.

– Но ему надо сказать про ребенка! – настаивала Рита.

– Не надо ему ничего говорить. Нет его, Захара, нет – и все! И даже если б появился, весь такой в белом, я сильно сомневаюсь, что захотела бы с ним продолжать отношения, тем более – говорить о ребенке!

– Да почему? – возроптала Рита. – Он нормальный мужик, не козел какой… Я же вижу, что ты любишь его по-настоящему и всерьез. Ты ни в жизни так не относилась ни к одному мужчине, не переживала так и чувств таких не знала. Может, он тоже не знал и для него это впервые. У вас все получится замечательно, я уверена!

– Давай-ка больше не будем об этом! – попросила Зина. – Я не знаю, что у нас получится, скорее всего – ничего не получится. Я стараюсь об этом не думать. Я скучаю по нему ужасно и злюсь! Хочу видеть – не хочу видеть. Жду и мысленно посылаю подальше! Я ничего не понимаю…

Ритуля притянула Зину к себе, обняла, поцеловала в висок, погладила успокаивающе по голове.

– Ты просто любишь и теперь знаешь, что это такое.

– Мне больно, – пожаловалась Зина и смахнула слезинку.

– Всегда больно. Больно, и сладко, и горько! Так с любовью всегда. Терпи… Обязательно все будет хорошо!

Зина не разделяла бодрого оптимизма подруги. Они помолчали, обнявшись, тихо покачиваясь, Рита гладила Зину по голове.

– Он появится!

– Ри-та!! – возмутилась Зинуля.


Три недели, конечно, не хватило для полной инспекции, Захару пришлось заканчивать командировку в форсированном режиме. Он спешил, торопился, рвался в Москву, но дела доделывал серьезно, без суеты.

Он успеет. К Новому году он точно успеет вернуться!

Позвонил Никитка, рассказал про свои дела и сообщил, что не приедет на праздники в Москву, как они планировали: будет отмечать с друзьями и своей девушкой. Мама с отцом названивали, уговаривая приехать к ним, и Ирина с Алексеем зазывали, соблазняя праздничной программой.

Он отнекивался, загадочно молчал, никуда он не поедет!

Только в Москву – к ней.

У них получится… Должно обязательно получиться. Не может не получиться!

Если она его простит, если она его поймет, если она его примет…

Если не простит – он станет дежурить под ее дверью, если не захочет понять – он начнет названивать до бесконечности и объяснять, объяснять, будет письма писать и отправлять их заказной почтой. Если она его не примет – он ее украдет и запрет в своей квартире, и будет любить до потери сознания!

Он придумает, что и как сделать, чтобы его женщина осталась с ним.

Захар прилетел в Москву тридцать первого декабря, ранним утром. Весь длинный перелет он проспал, не думал ни о чем: уже передумано множество раз обо всем, и решения приняты, и опасения выброшены!

Добрался домой, прошелся по квартире, оценил законченную работу дизайнера, позвонил, поблагодарил, договорился о встрече через пару дней: принять отчет, забрать ключи. И отдельно поблагодарил за неожиданную заботу, проявленную милой женщиной, – забитый всевозможными продуктами и деликатесами холодильник.

– Я подумала, вы прилетите накануне праздника, купить уже ничего не успеете. К тому же эти расходы вошли в отведенные вами средства на дизайн.

Ну, кое-что ему надо успеть обязательно!

Немного сбившись во времени, часовых поясах и погоде, Захар поставил будильник – на всякий случай – и отправился полежать в ванне.

Расслабился, чуть не заснул… Последние недели летели так быстро, практически без нормального сна, а тут роскошь такая!..

А расслабляться ему нельзя никак. Ему необходимо найти Зинаиду!

Подумав, прикинув все варианты и шансы, Захар решил идти не самым прямым путем.

Ходил по квартире, как тигр обеспокоенный в клетке, нервничал! Обдумывал, что может услышать, что скажет, как убедить ее, и примет ли она его вообще. Совершенно реально может послать за глупость подальше, и, собственно, будет права!

А что думать?! Прикидывать?! Действовать надо!

Мысленно перекрестившись, он выдохнул и быстро набрал номер телефона Маргариты Аркадьевны Ковалевой.


В доме царила радостная суета.

Стол накрывался, телевизор орал изо всех комнат разными передачами, Севочка носился, как реактивный, Адочка категорически отказывалась спать. Мишка, убежав от суеты, уселся с прадедом смотреть какой-то фильмец, Ника тренировалась в красивой торжественной сервировке стола, женщины суетились, торопились…

Одна Зина что-то жевала втихаря, усаженная в угол, подальше от кутерьмы.

И все одновременно разговаривали! Счастье!..

– Когда будем есть? – орал Севочка.

– Уложите кто-нибудь Адочку! – орала Ритка.

– Неть! Ада с вами! – орала Адочка.

– Света, ты гуся проверила? – орала тетя Соня.

– Симочка, может, наливочки, для разрядки? – орал из комнаты, перекрикивая телевизор, дедушка Лева.

– Ми не НАТО, и у нас не напряженность! – в ответ из кухни кричала бабушка Сима.

– Гена, сдвиньте подарки под елкой поплотней, а то они загородили проход! – кричала Светлана Николаевна мужу.

– Нельзя не давать ребенку есть, когда у вас все так вкусно пахнет! – орал Севочка.

– Ты уже стащил со стола два пирожка! – кричала на брата Ника.

– Аркаша, вынеси бутылки на балкон! – кричала тетя Соня.

При этом никто не утруждался находиться с собеседником в непосредственной близости во время диалогов, все с удовольствием и молодой энергией перекрикивались из кухни с остальным пространством квартиры.

Счастье!

У Риты был подозрительно загадочный вид, она постоянно улыбалась чему-то… Зина предприняла пару попыток выведать – чему именно, но в общем предпраздничном бедламе это оказалось невозможно. Сдавшись, Зина забрала Адочку и пошла в детскую – укладывать неугомонного ребенка.

– Неть, Зина! Ада с вами! – сопротивлялось отколу от коллектива грузинское дитя.

– Конечно, с нами! – соглашалась Зина. – Ты сейчас поспишь немножко, а мы тебя разбудим, когда начнется праздник для детей. Договорились?

«Рассмотрев» предложение, Адочка, видимо, нашла его вполне приемлемым, кивнула и минут через пятнадцать уже спала.

Зина как раз осторожно выходила из детской, когда раздался звонок в дверь, вызвавший новую волну криков, прокатившуюся штормом выяснения по всей квартире – на предмет, кому открывать дверь.

В результате перекрикиваний и уточнений, кто и чем занят в данный момент, дверь пошел открывать Миша, и Севочка с ним.

– Ма! – заорал от порога Севочка, радуя мощью голосовых связок. – Тут какой-то дядька неизвестный!

– Спроси, что ему нужно! – прокричала в ответ Рита из кухни.

– Не знаю, что ему нужно! – оповестил окрестности Севочка. – Но у него – букетище здоровущий и много красивых пакетов! Точно – с подарками! Может, мы его возьмем в дом, пусть подарит?

– Миша! Что там за дела? – вступила со своей арией из кухни тетя Соня. – Виясни, что человеку нужно! Он, наверное, адресом ошибся!

Зинаида, слушая это перекрикивание, улыбалась и веселилась от души. Она двинулась к входной двери – помочь в разрешении ситуации. Повернула за угол коридора и… перестала улыбаться, дышать, застыла изваянием.

Захар Игнатьевич Дубров, собственной, как говорится, персоной, облаченный в знакомое длинное черное пальто поверх безупречного костюма, слепящей белизны рубашки и стильного галстука, с неприлично больщущим букетом в одной руке и – действительно! – кучей разнокалиберных подарочных пакетов в другой, смотрел прямо на нее странным, напряженным взглядом.

Они смотрели друг на друга и молчали.

Миша с Севочкой, сообразив, что происходит нечто непонятное, тоже молчали, переводя взгляды с Зиночки на незваного гостя и обратно. На воцарившуюся в прихожей подозрительную тишину из всех помещений квартиры к двери начал подтягиваться народ, бросив насущные дела.

– Здравствуйте, Захар Игнатьевич! – первой нарушила тишину прибежавшая из кухни Рита.

– Здравствуйте, Маргарита Аркадьевна, – поздоровался господин Дубров.

Зина же все смотрела и смотрела на него…

Родня понимающе переглянулась.

Тактично ретироваться по своим делам никто даже и не подумал. Наоборот – всем хотелось присутствовать, а лучше – принять активное участие в самом интересном и важном событии года.

– Ма, – сказал Севочка. – Так раз ты его знаешь, пусть, что ли, войдет и все нам подарит!

– Сева, не позорь мать жлобством!

– Так говорить категорически нельзя! Особенно ребенку! – возмутился Севочка.

– Так вести себя – тоже категорически нельзя, – парировала Рита. – Шел бы ты в комнату!

– Та ни за що!! – возмутился Сева.

– Простите, – улыбаясь, нарушил воспитательный процесс Захар. – Я мог бы поговорить с Зинаидой Геннадьевной?

– А о чем? – спросил неугомонный Севочка.

– Севка, заткнись! – потребовала старшая сестра Ника.

– Да, вы можете со мной поговорить! – поспешила вмешаться Зина, отчетливо представляя, чем может закончиться препирательство детей.

– Ма, – поделился догадкой Севочка, – так это тот дядька, которого надо тестом на шпиенство проверять?

– Пожалуй, Севочка, мы обойдемся без крайних мер, – попыталась урезонить внука тетя Соня, – и выслушаем его добровольное признание.

– Так, господа! – твердым голосом, распорядилась Зинаида, сделав попытку остановить этот балаган. – Будьте добры, оставьте нас с Захаром Игнатьевичем наедине.

– Не-е-ет, теть Зин! – взмолилась просительно Ника. – Нам же тоже интересно!

– Это же не цирк, Вероника! – попеняла Зиночка.

– А может, мы его все-таки сначала проверим на шпиенство? – предложил с надеждой Севочка.

– Захар Игнатьевич, – подал голос дедушка Лева, подтянувшийся к общему собранию последним. – Ви с цветочками-подарками к нам?

– К вам, – улыбнулся Захар.

– Так ото раздевайте пальтишко, проходите, а поговорить всегда успеете!

– Лева, может, он имеет за що сказать? – возразила бабушка Сима.

– Так и що? Скажет потом, без галдежу! – радостно заявил дедушка Лева и наказал семье:

– Що ви стоите, как турысты у Дьюка! Усех делов переделали?

– Да, да! – спохватились мамы и ринулись обратно в кухню.

Захар передал в руки ближе всех стоявшего к нему Миши цветы и пакеты, снял пальто, пристроил его на вешалку.

– Ботиночки не снимайте, – дала рекомендацию бабушка Сима, – усе свои. Сева, Ника, Миша – марш в кухню, помогать бабушкам!

– Сима, да ты що? – возмутился панибратски Севочка. – А если они тут без нас скажут что-то важное, а мы не при делах?!

– Сева! – пригрозила бабушка Сима. – Поедешь до отца, дела латышские с Россией разгребать!

Севочка смирился: демонстративно поникнув головой и шаркая ногами, он нехотя удалился в гостиную. Ретировались и все остальные, оставив, наконец, Зину наедине с Захаром.

– Веселая у вас семья, – не зная, как справиться с напряжением, сказал он.

– Шумная, – улыбнулась Зина.

Они помолчали.

– Я спешил, боялся опоздать, – кашлянув, сообщил Захар.

– На Новый год? – уточнила она.

– На Новый год… и к тебе.

– Зачем? – не собиралась растекаться от счастья Зинуля.

– Хотел встретиться с тобой…

– Зачем?

А чего он ожидал? Радостного скока на грудь широкую, целования-обнимания: «Захарушка приехал!»

Сам намутил не пойми что, самому и расхлебывать!

От волнения Захар засунул руки в карманы брюк, качнулся с пятки на носок и обратно, спохватился, сообразив, что не на собрании нерадивого коллектива выступает, вытащил руки из карманов.

А Зина подсказала:

– Соскучился, хотел увидеть, любовью заняться?

– Соскучился, – повторил он за ней, кивнув головой, – сильно. Хотел увидеть, любовью заняться… Прости, я что-то наворотил неправильное… А ведь оказалось, что я совсем без тебя не могу! И – я люблю тебя, Зинаида.

– И я не очень без тебя могу, – призналась честно Зина. – Что будем с этим делать?

– Я знаю один надежный выход: давай поженимся? – предложил Захар.

– Радикально, – похвалила его Зина. – Но ты же испугался чего-то, даже сбежал.

– Я сбежал, но не испугался. Просто слишком неожиданно ворвались в мою жизнь такие сильные чувства. Пойдешь замуж-то за меня?

Они так нервничали оба, что не замечали ничего вокруг.

А стоило!

Особенно наступившую в квартире на время их разговора глубокую тишину.

А о присутствующих в аудитории слушателях им напомнил, можно догадаться кто – конечно, Севочка, после того, как Зина с сомнением ответила:

– Теперь это не так однозначно. Есть обстоятельства, из-за которых ты можешь передумать.

Добросовестно подслушивающий Севочка, проорал, как иерихонская труба на весь дом, оповещая заинтересованных родных о развивающихся событиях:

– Мужик этот, Захар Игнатьевич, позвал тетю Зину замуж, а она отказывается!

– Как отказывается?? – взорвалась Рита, вылетая из кухни. – Что здесь происходит, Зина?

– Она не отказывается, Маргарита Аркадьевна, – поспешил успокоить ее Захар, неотрывно глядя на Зиночку. – Она сомневается.

– Я не передумаю, – сказал он только Зине. – Какие бы ни возникли обстоятельства. Ты выйдешь за меня?

– Тетя Зина, – подлетел к ней Севочка и ухватил ее за ладонь, стараясь помочь. – Может, все-таки сделаем ему тест?

– Обойдемся, – расстроила ребенка Зина.

– Так это он – папа?

– Он, – спокойно подтвердила Зина, проигнорировав предупреждающий шумок в задних рядах заново подтягивающихся к «малой сцене» зрителей.

– Так и що ты думаешь? – удивился мальчик. – Соглашайся скорее и пошли, уже давно всем есть пора. И Новый год скоро!

– Сева, оставь тетю Зину в покое, дай ей красиво принять предложение, – Миша оторвал Севку от любимой тетушки и поинтересовался у Захара:

– Букет принести? Ну, щоб все дела?..

– Обойдемся, – улыбнулся Захар, повторяя Зинино выражение.

– Ну, вы как дети! – вступила, заменив брата, Ника. – Что вы паритесь? Все согласны, у вас любовь, семья дала добро, можно прилюдно поцеловаться, и пошли за стол. Есть хочется, и до Нового года совсем мало времени осталось, Севка прав!

– А что про папу, я не очень понял? – тихо спросил Захар у Зинули, наклонившись к ней.

Вопрос слышали все. Но ответила на него Ника.

– Да что тут непонятного? – уже приняв Захара в семью, как родного, объяснила она. – Тетя Зиночка ждет ребенка, вы, дядь Захар, его папа. Теперь жениться будете?

– Буду! – ошалело улыбнулся Захар, переваривая сногсшибательную информацию. – Обязательно, и с радостью!

– Ну и все! Хватит тут толкаться, – распорядилась Рита. – Все за стол!

Родные, шумно и радостно переговариваясь, уже начали разворачиваться, выходя из прихожей, когда их остановило громкое заявление Зинаиды:

– Я еще не сказала «да»!

– Так уже скажи! – хором заорали любимые родственники.

А она заулыбалась!

При хорошем воображении, с трех раз можно вполне догадаться, что ответила Зинаида Захару!