Рассказы из Убежища (fb2)

Рассказы из Убежища [Verhaaltjes, en gebeurtenissen uit het Achterhuis. Cady's leven] (пер. Сильвестров)   (скачать) - Анна Франк

Анна Франк


От переводчика

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России».

Издательство благодарит за содействие Фонд издания и перевода нидерландской литературы.

* * *

Читатели всего мира давно знакомы с «Дневником» Анны Франк, описывающим жизнь случайно образовавшегося сообщества из восьми человек, евреев, которые более двух лет безвылазно скрывались в своем амстердамском Убежище перед тем как их отправили в концлагерь.

Книга «Рассказы из Убежища» значительно расширяет и углубляет наши представления о самой Анне Франк, о которой, казалось бы, мы всё уже знаем. Но кроме того, она дает новое понимание отношения человека к истории.

Эта книга, так же как и «Дневник», абсолютно уникальна тем, что каждый из нас неминуемо читает ее с конца. Это качество превращает ее в поразительный детективный роман, где читатель, поневоле зная конец, вопреки собственному рассудку, в извечном протесте против неотвратимости смерти настойчиво убеждает себя в том, что здесь этот конец все-таки будет другим!

Читая эту книгу, мы проникаемся таким чувством бессмертия, что смерть «литературных» персонажей, в число которых входит и автор — сама Анна Франк, — физическая их смерть, как будто меркнет для нас, кажется неправдоподобной. Но вместе с этим мы не можем не понимать, что чувство бессмертия, с такою энергией излучаемое книгой и охватывающее читателя, парадоксально поддерживается именно тем, что мы изначально знаем, какой ужасный конец уготован был этим людям, совсем не похожим на литературных героев.

Анна Франк настолько живо и с такой непосредственностью запечатлевает доступную ей действительность, что всякая преграда между текстом и нашим восприятием этого текста полностью исключается. Наш собственный инстинкт жизни, чувство самосохранения не позволяют допустить — именно потому, что мы знаем, чем все это кончилось, — что эта живая действительность вообще может исчезнуть. Она описана с такими подробностями, вплоть до таких мелочей, что поневоле кажется сном. Это такой реализм, который по самой своей природе становится сюрреализмом. Не фантасмагорическим сюрреализмом Дали, а устрашающим сюрреализмом Платонова — с той, однако, разницей, что у Платонова это искусство, открывающее нам иные миры, а у Анны Франк — белая магия, побуждающая нас открывать в самих себе наше второе «я».

Вчитываясь в мельчайшие подробности жизни обитателей Убежища и отношений, возникающих между ними, мы бессознательно включаем все это в свой собственный опыт, автоматически отождествляем с собою и со своими реакциями. Таким образом, и «Дневник», и сюжеты этой книги неизбежно становятся убийственно жестокой, но и окрыляющей машиной времени.

«Рассказы из Убежища» — мимолетные зарисовки и милые детские сказки, написанные с живым чувством и искренностью. Литературное мастерство автора не может не вызывать нашего изумления.

Поражает, насколько серьезно Анна Франк, в сущности еще девочка, судит (язык не поворачивается сказать: судила) о вопросах морали и свободы воли. Ее богословские рассуждения возвращают нас непосредственно к Книге Иова.

Написанное Анной Франк читали и будут читать миллионы людей. В амстердамское Убежище, превращенное в музей, всегда стоит длинная очередь — в большинстве своем молодежь. Разве это не свидетельство чуда, совершенного девочкой-подростком, вложившей все наши жизни в двадцать пять месяцев своего заточения!

* * *

В нидерландском издании помещено введение Герролда ван дер Строома с кратким обзором всего написанного Анной Франк («Дневник», «Рассказы из Убежища», начало романа «Жизнь Кади»), Первая публикация «Дневника» (в сокращении) состоялась в Нидерландах в 1947 г. Понадобилось несколько десятков лет, чтобы опубликовать все ее наследие полностью.

Анна Франк родилась в Германии во Франкфурте-на-Майне 12 июня 1929 года. Свой первый «Дневник» она начала вести в Голландии в амстердамском Убежище в день своего тринадцатилетия, 12 июня 1942 г. Сохранилось несколько версий этого дневника; последняя запись сделана

1 августа 1944 г., за три дня до ареста.

Во введении Г. ван дер Строома мы читаем: «Анна Франк, ее семья и четверо других затворников в доме на Принсенхрахт, 263, в Амстердаме были арестованы 4 августа 1944 г. в результате предательства. К этому времени они уже более двух лет тайно скрывались в своем Убежище. Из-за внезапного вторжения СД[1] Анна, конечно, не имела возможности разобрать свои рукописи, спрятать их в надежное место или, в крайнем случае, уничтожить. Подобную судьбу она разделяет с другими авторами, имевшими несчастье уйти из жизни или в юности, или так же внезапно: с Вергилием, Шелли, Кафкой… Ей, однако, выпал более жестокий жребий: она умерла в конце февраля или начале марта 1945 г. в ужасных условиях в концентрационном лагере Берген-Бельзен».

Помимо «Дневника», до нас дошла небольшая книжка «Замечательные высказывания», куда Анна переписывала понравившиеся ей цитаты — из трагедии Гёте «Эгмонт», из «Школы князей» Мультатули, из произведений средневекового нидерландского поэта Якоба ван Марланта, «Саги о Форсайтах» Джона Голсуорси и др. Кроме того, сохранилась воспроизводимая здесь тетрадь, названная Анной «Коротенькие рассказы и Происшествия из Убежища», а также отдельные разрозненные заметки и четыре коротких рассказа, написанных на отдельных листках. Как отмечает Г. ван дер Строом, «Анна начала писать рассказы в возрасте тринадцати с половиной лет — спустя полгода после того, как приступила к своему „Дневнику“, — и писала их почти до пятнадцати лет. Старше пятнадцати она уже не была никогда».

Анна работала и над романом «Жизнь Кади». Читаем у Г. ван дер Строома: «То, что роман остался неоконченным, можно ясно заключить как из дошедшего до нас текста, так и из обозначенной Анной линии повествования. Но почему она его не окончила: из-за препятствий, которые, вероятно, испытывала при писании, или же из-за ареста SD — установить уже невозможно».

«Вероятно, он никогда не будет окончен или попадет в корзину для мусора или в печку», — опасалась Анна в апреле 1944 г. Первый страх оправдался, второй — нет.

Когда именно Анна приступила к рукописи своего романа, нам не известно. Во всяком случае, 17 февраля 1944 г. она дала прочитать семнадцатилетнему Петеру ван Пелсу, одному из обитателей Убежища, «кусок про Кади и Ханса о Боге»; отрывок охватывает почти половину ее — незаконченного — романа, который тогда насчитывал 23 страницы. «Я… хотела дать ему убедиться, что описывала вовсе не только всякие забавные вещи». Два месяца спустя она жалуется своей Китти[2]: «Многое из „Жизни Кади“ неплохо, но в целом все это ерунда!» И признается: «Над Кади я уже давно не работала, в мыслях я точно знаю, как оно будет дальше, но все что-то не ладится». Еще месяц спустя она описывает суть продолжения, и заканчивает интригующей фразой: «Это вовсе не сентиментальная чепуха, потому что здесь переработан роман о жизни отца».

В нидерландском введении указывается, что «Рассказы из Убежища» и «Жизнь Кади» печатаются точно по рукописи: «Наше издание охватывает чистовики и не пытается „заглядывать через плечо“ автора в его мастерскую».

И рассказы, и сказки, и незавершенный роман — волей-неволей автобиографичны. За описываемыми событиями и персонажами стоит сама Анна, ее видение жизни, ее чувства, ее страстное, неосуществимое желание вырваться на волю, оказаться среди природы. Нас покоряет ее жизнерадостность и ощущение полноты бытия. Ее наблюдательность сочетается с юмором, ее суждения и оценки не по годам зрелы и проницательны.

Несколько слов о стилистических особенностях текста. Родной язык Анны Франк — немецкий. После прихода к власти нацистов семья переселилась в Голландию. В пять лет Анна пошла в детский сад, а затем в школу, год проучилась в открытом во время немецкой оккупации Еврейском лицее. Она пишет по-нидерландски на хорошем литературном языке, прекрасно передает разговорную речь, часто употребляет пословицы и поговорки. Однако у нее нередко встречаются германизмы, как в лексике, так и в синтаксисе (намеренно — в прямой речи некоторых персонажей), а также и некоторые неточности в применении устойчивых выражений. Порой она ошибается в орфографии, в употреблении предлогов и местоимений — эти ошибки были исправлены в нидерландском издании. Анна Франк редактировала свои тексты и переписывала их начисто, но не всегда эта работа доводилась до конца. В переводе мы старались максимально сохранить и передать дыхание и особенности живого, естественного языка автора, «наиболее прославленной писательницы уже ушедшего века».

* * *

Переводчик выражает искреннюю благодарность за помощь, оказанную ему в процессе работы, д-ру Сибрену Бринку, сотрудникам Дома-музея Анны Франк в Амстердаме, а также жене Валентине, внимательно читавшей текст перевода и делавшей ценные замечания.

Дмитрий Сильвестров


Рассказы из убежища


Вломились?

Среда, вечер, 24 марта 1943 г.


Мама, папа, Марго и я так уютно сидели все вместе, как вдруг вошел Пит и зашептал что-то отцу на ухо. Я услыхала только, что на складе упала бочка и что кто-то возится с дверью. Марго тоже так поняла, но постаралась меня успокоить, потому что я побелела как мел и страшно разволновалась.

Мы трое остались ждать, а папа с Питом пошли вниз. Не прошло и двух минут, как мефроу ван П. поднялась к нам; она сказала, что Пим[3] попросил ее выключить радио и осторожно подняться наверх. Но, как всегда бывает, когда хочешь идти как можно тише, ступеньки старой лестницы именно сейчас скрипели в два раза громче. А еще через пять минут пришли Пит и Пим, белые аж до кончика носа, и рассказали о своих злоключениях.

Они уселись под лестницей и стали ждать, однако без всякого результата, как вдруг послышались два громких удара, словно в доме захлопнулись две двери. Пим одним махом взлетел наверх, а Пит сначала предупредил Пф-ра, который после долгой возни и шума наконец также прибыл наверх. Потом мы в одних чулках поднялись на этаж выше к семейству Пелсенов. Менеер, сильно простуженный, уже лежал в постели, так что мы все столпились у его ложа и шепотом стали рассказывать о наших догадках.

Стоило ему закашляться, как мефроу П. и я прямо умирали со страху, и это длилось до тех пор, пока кому-то не пришла в голову блестящая идея дать ему кодеин, и кашель тотчас же прекратился.

Мы все ждали и ждали, но больше ничего не услышали и решили, что воры, услыхав в доме, вообще-то пустом, чьи-то шаги, просто удрали.

Беда в том, что приемник внизу все еще был настроен на Англию и к тому же около него мы удобно расставили стулья. А если дверь взломана и кто-нибудь из противовоздушной обороны это заметит и заявит в полицию, то начнется такая свистопляска, которая может иметь самые неприятные последствия. Наконец менеер ван П. встал, надел брюки и пиджак, водрузил на голову шляпу и осторожно спустился за папой вниз, а сзади шел Петер, вооружившийся громадным молотком для острастки. Дамы (в том числе Марго и я) остались наверху и напряженно ждали, пока через пять минут не появились мужчины и не сказали, что в доме опять все спокойно.

Мы решили не открывать краны и не спускать воду в уборной, но так как встряска почти всем нам подействовала на желудок, то можно себе представить, какая вонь стояла в уборной, когда мы все по очереди там отметились.

Ну и, конечно, стоит хоть чему-то случиться, как несчастья так прямо и сыплются. Вот и сейчас: во-первых, перестали играть колокола на Вестерторен, а они всегда давали такое чувство покоя. К тому же менеер Воскёйл вчера вечером ушел раньше обычного, и мы точно не знали, смогла ли Беп достать ключ и не забыла ли она запереть дверь.

Шел еще вечер, а мы так и оставались в неведении, хотя всё же слегка успокоились: ведь с четверти девятого, когда вор к нам забрался, и до половины одиннадцатого все было тихо.

А хорошенько подумав, мы решили, что просто невероятно, чтобы вор стал ломиться в дверь ранним вечером, когда на улице еще могут быть люди. К тому же кому-то пришла в голову мысль, что, вполне возможно, это возился с чем-то кладовщик по соседству — в помещении фирмы «Кег», — ведь когда волнуешься, да еще стены тонкие, любой звук нетрудно принять за что угодно, тем более и воображение вовсю разыгрывается при таких-то обстоятельствах!

Мы легли, но сон ни к кому так и не шел. Отец, мать и менеер Пф. все время оставались настороже, а я почти без преувеличения могу сказать, что глаз не могла сомкнуть.

Наутро мужчины спустились вниз проверить, заперта ли дверь, но все было в порядке!

Случившееся, далеко не из приятных, мы, разумеется, в самых ярких красках описали всей нашей конторе — легко смеяться над такими вещами, когда все уже позади, и только Беп приняла наш рассказ всерьез.

N. B. На следующее утро оказалось, что уборная совсем засорилась, и отцу пришлось все рецепты блюд из клубники (наша теперешняя туалетная бумага) + несколько кило какашек длинной деревянной палкой выковыривать из унитаза. Палку потом сожгли.


Зубной врач

Среда, 8 дек. 1942 г.


Сегодня нам устроили самое лучшее представление из всех, которые я когда-либо видела. Мать гладила, а мефроу ван П. предстояло подвергнуться зубоврачебной процедуре. Пф. начал с важностью распаковывать свой саквояж (это в первый раз он собирался здесь им воспользоваться); ему пришлось взять одеколон для дезинфекции и вазелин вместо воска. Мефроу П. уселась на стул, и Пф. начал разглядывать ее рот; всякий раз, когда он постукивал по ее зубу, бедная женщина вздрагивала и издавала какие-то невнятные звуки. После длительного обследования (во всяком случае, для нее, потому что на самом деле все длилось не более двух минут) Пф. начал вычищать дырку. Но куда там! — об этом и думать было нечего. Она стала отбиваться руками и ногами, в какой-то момент Пф. выпустил из рук крючок… и тот так и остался торчать у нее в зубе. Вот теперь уж началось нечто просто невообразимое. Мефроу П. кидалась из стороны в сторону, вопила (что есть сил, да еще и с инструментом во рту), пыталась вытащить крючок и только все глубже всаживала его в зуб. Менеер Пф. стоял невозмутимо, руки в боки, и смотрел на весь этот цирк. Остальная публика так и покатывалась от хохота. Конечно, нехорошо: уж я-то орала бы гораздо сильнее. После бесчисленных дерганий, выкручиваний, стонов и воплей крючок наконец-то удалось вытащить, и менеер Пф., словно ничего не случилось, продолжал работу с невозмутимым спокойствием. Он все сделал так быстро, что мефроу П. просто не успела начать все сначала. Правда, у него было столько помощников, как никогда в жизни; два ассистента — не шутка: менеер П. и я потрудились на славу! Все это выглядело, как средневековая сценка с какими-то шарлатанами.

Но вот терпение пациентки подошло к концу — ей срочно потребовалось присмотреть за «ее» супом и за «ее» едой. Одно можно сказать наверняка: к зубному врачу мефроу П. теперь и близко не подойдет!

Последнее, конечно, не сбудется.


День колбас

Пятница, 10 дек. 1942 г.


Менеер ван П. раздобыл кучу мяса. Сегодня он хотел сделать колбаски для жаренья и гелдерскую колбасу, а завтра — свиную. Забавно было смотреть, как куски мяса проворачивались через мясорубку, дважды и трижды, потом в фарш добавляли всего, что только можно, и снова проворачивали через мясорубку, а затем с помощью широкой воронки наталкивали в кишки. Жареные колбаски с кислой капустой, карт, и луком съели прямо за обедом; гелдерскую колбасу привязали под потолком к палке, подвешенной на двух веревочках. Всякий, кто, входя, видит эту выставку колбас, начинает хохотать, это и впрямь препотешное зрелище.

Здесь был ужас какой разгром: менеер ван П., в фартуке своей жены, во всем своем дородстве (он казался еще толще, чем был на самом деле), возился с мясом; кровавые руки, голова и фартук в крови — живодер, да и только. Мефроу П. делала несколько дел сразу: ей нужно было учить нидерландский язык, варить обед, присматривать за всем, вздыхать и жаловаться — у нее (так она говорит) Сломано верхнее ребро. Такое случается, когда делают все эти идиотские упражнения, занимаясь гимнастикой.

У Пф. воспалился глаз, и он у печки делал себе примочки с настоем ромашки. Пим сидел на стуле в узкой полоске солнца и ерзал из стороны в сторону: у него болела спина и он сидел как-то вкривь и с сердитым лицом — вылитый страдалец из богадельни. Пит играл с кошкой: то приманивал ее кусочком мяса, то отбегал от нее. Мать, Марго и я занимались чисткой картош. Но то и дело отвлекались, чтобы поглядывать на ван П-на.


Блохи

Среда, 7 июля 1943 г.


У нас новая напасть — блохи у Муши. Мы раньше не знали, что кошачьи блохи переходят и на людей, но, увы, это так.

Вчера я подловила наверху одну из них у себя на ноге, десять минут спустя, внизу, еще одну, а вечером на постели Пф-ра снова одна прыгнула мне на ногу. Она проскочила у меня между пальцами: они ужасно проворные. Сегодня утром я стояла перед шкафом и одевалась, так эта дрянь опять по мне пробежала. Чтобы блохи и прыгали, и бегали — такого я в жизни не видела. Я ее ухватила и вроде бы раздавила, но эта мефроу тотчас же ускакала. Мне осталось только вздохнуть, снова раздеться и обследовать свое тело и свою одежду, пока я все-таки не отыскала блоху у себя в трусах. Секунда, и она была обезглавлена.


А помнишь?

Воспоминания о школьных днях в Еврейском лицее.

А помнишь? Какие прекрасные минуты, когда я могу вспоминать и рассказывать о школе, учителях, всяких приключениях и о мальчиках. Когда мы еще жили нормальной жизнью, как все было чудесно!

Этот один год в Лицее был для меня просто великолепным. Учителя, всё, что я там учила, шутки, взгляды, влюбленности и обожатели.


А помнишь? Когда я как-то в полдень из города пришла домой и в почтовом ящике лежал пакетик «d’un ami R.»[4]. Он мог быть только от Роба Коэна, ни от кого другого. В пакетике лежала брошка, не меньше чем за 2,5 гульдена, супермодерная. Отец Роба торговал всякими такими вещами. Я проносила ее два дня, а потом она поломалась.


А помнишь? Как Лис и я стали предательницами. Нам дали классную работу по французскому. Я знала все довольно неплохо, а Лис — нет. Она все списала у меня, а я еще смотрела, чтобы все было правильно (у нее). Она получила между 5 и 6, а я между 4 и 5, потому что с моей помощью она сделала все чуть-чуть лучше. Из-за отметок 5/6 и 4/5 для нас обеих вышел большущий 0[5]. Возмутительно! Мы попытались всё объяснить г-ну Премсела, и в конце концов Лис сказала: «Да, а весь класс держал книжки под партой!» Премсела пообещал не наказывать весь класс, если те, кто списывал, поднимут вверх палец. Примерно десять пальцев, конечно меньше половины, поднялись вверх. Через три урока нам неожиданно снова дали контрольную. А Лис и меня стали бойкотировать как предателей. Скоро я уже больше не могла этого переносить и написала длинную петицию всему классу ILII[6], чтобы дело как-то уладить. Две недели спустя все было забыто.

Письмо это примерно следующее:

Ученикам класса ILII.

Этим письмом Анна Франк и Лис Хослар приносят свои искренние извинения ученикам класса ILII за свое малодушное предательство на контрольной по французскому.

Все произошло так быстро, что мы даже не успели хорошенько подумать, и мы полностью признаём, что только мы обе должны быть наказаны. Нам кажется, что с каждым такое может случиться, когда в раздражении выпалишь какое-нибудь слово или фразу, совершенно не думая о неприятных последствиях. Мы надеемся, что класс ILII именно так воспримет случившееся и отплатит злом за добро[7]. Тут уж ничего не поделаешь, и обе виновницы не в силах вернуть то, что сделано.

Мы не стали бы писать это письмо, если бы и вправду не жалели о том, что случилось. И мы просим тех, кто нас сейчас бойкотирует, покончить с этим, потому что наш поступок не настолько ужасен, чтобы навеки относиться к нам как к преступницам.

Если же кто-то все еще не может закрыть глаза на то, что мы сделали, пусть подойдет к нам и во всеуслышание выскажет свое мнение или же попросит нас о чем-нибудь таком, что в наших силах, и мы всё исполним.

Мы надеемся, что все ученики класса ILII забудут эту историю.

Анна Франк и Лис Хослар.

А помнишь? Как С. N. сказала в трамвае Робу Коэну, а Занне Ледерманн услыхала и потом мне рассказала, что лицо у Анны гораздо красивее, чем у Й. Р., особенно когда она улыбается. А Роб ответил: «А почему, С., у тебя такие большие ноздри?»


А помнишь? Как Морис Костер явился к Пиму, чтобы попросить разрешения встречаться с его дочерью?


А помнишь? Как Роб Коэн и Анна Франк бойко переписывались, когда Роба положили в больницу?


А помнишь? Как Сэм Соломон все время ехал за мною на велосипеде и хотел дать мне руку?


А помнишь? Как А. В. поцеловал меня в щеку, когда я пообещала ему, что никому ничего не расскажу о нем и Е. Г.


Хочется думать, что наше беззаботное школьное время еще вернется когда-нибудь.


Вожделенный столик

Вторник, 13 июля 1943 г.


Вчера после обеда, с разрешения папы, я спросила Пф-ра, не будет ли он так любезен и не согласится ли (я была ужас как вежлива), чтобы два раза в неделю, с 4 до 5.30, я могла пользоваться нашим с ним столиком. С 2.30 до 4 я и так сижу за ним каждый день, пока Пф. спит, но потом и столик, и комната — уже запретная зона. В нашей общей комнате после обеда слишком много народу, чтобы заниматься делом. К тому же и папа иной раз любит поработать за письменным столом.

Причина вполне резонная, и вопрос я задала исключительно из вежливости. И что, ты думаешь, наш высокообразованный Пф. мне ответил? — «Нет!» Прямо и без обиняков: «Нет!»

Я возмутилась и не дала ему так просто от меня отделаться. Я все-таки попросила его указать причину этого «нет». Тут уж мне и досталось! Вот что он на меня обрушил:

— Я тоже должен работать. Если я не смогу поработать днем, то у меня вообще больше не останется времени. Я должен выполнить pensum[8], иначе и браться не стоило; у тебя все несерьезно, всякая там мифология, разве это работа? Вязанье или чтение тоже не дело, так что столик как был, так и будет за мной!

И вот мой ответ:

— Менеер Пф., я тоже серьезно работаю, а работать в большой комнате после обеда я не могу, и я по-дружески прошу вас все-таки подумать над этим!

С этими словами оскорбленная Анна отвернулась и сделала вид, что смотрит на высокоученого доктора как на пустое место.

Я кипела от ярости и решила, что Пф. ужасно невежлив (такой он и есть), а я очень любезна.

Вечером, как только я смогла заполучить Пима, я ему рассказала, как все обернулось, и обсудила с ним, как действовать дальше, потому что уступать не собиралась и хотела сама все устроить. Папа рассказал, как примерно следует поступить, но убеждал подождать до завтра, потому что сейчас я слишком взволнована.

Я пренебрегла этим последним советом и вечером, после мытья посуды, подкараулила Пф-ра. Пим находился в соседней комнате, и я чувствовала себя увереннее. Я начала так:

— Менеер Пф., я вижу, что вы не сочли нужным еще раз обсудить со мной мою просьбу, и все-таки прошу вас это сделать.

С любезнейшей улыбкой Пф. заметил:

— Я всегда, в любое время готов обсудить этот, собственно говоря, уже решенный вопрос!

Хотя Пф. меня все время перебивал, я продолжила разговор:

— С самого начала, как только вы сюда прибыли, мы договорились, что комната должна принадлежать нам обоим, и если распределить все по праву, то вы должны пользоваться ею до обеда, а я — после! Но о таком я даже и не прошу, и мне кажется, что давать мне комнату после обеда всего лишь два раза в неделю вовсе не так уж много.

Тут Пф. вскочил, как ужаленный:

— О праве тут вообще нечего говорить! А я, по-твоему, где должен находиться? Придется попросить менеера ван П-са пристроить для меня уголок на чердаке, там я и буду сидеть. Мне не дают спокойно работать! С тобой вечно приходится ссориться. Вот если бы твоя сестра Марго обратилась ко мне с подобной просьбой, для которой у нее куда больше оснований, чем у тебя, я бы и не подумал ей отказать, но тебе…

И тут опять пошла речь о мифологии и вязании, и Анна вновь почувствовала себя оскорбленной. Однако я не дала Пф-ру это заметить и позволила ему высказаться.

— Да с тобой вообще не о чем говорить. Ты бессовестная эгоистка, дай тебе волю, ты бы вообще ни с кем не считалась — в жизни не видел такого ребенка! В конце концов, я вынужден тебе уступить, а то чего доброго скажут, что Анна Франк засыпалась на экзамене из-за того, что менеер Пф. не уступал ей свой столик!

И так далее и тому подобное… Наконец слова его превратились в сплошной поток, и я вообще уже ничего не воспринимала. В какой-то момент я подумала: дать бы ему по морде, чтобы он врезался в стенку со своим враньем. Но тут же сказала себе: «Спокойно, этот тип не стоит того, чтобы так из-за него горячиться!»

Наконец менеер Пф. отбушевал и с лицом, выражавшим и триумф, и негодование, вышел из комнаты, прихватив с собою пальто, карманы которого были набиты провизией.

Я бросилась к папе и, поскольку он не все расслышал, сделала ему полный отчет. Пим решил сегодня же вечером переговорить с Пф-ром. Так оно и случилось, их беседа длилась более получаса. Разговор был примерно следующий.

Сначала речь шла о том, должна ли Анна вообще усаживаться за упомянутый столик. Да или нет. Папа напомнил, что они с Пф-ром уже однажды обсуждали этот вопрос и тогда он уступил Пф-ру, чтобы младшего не ставить на одну доску со старшим, хотя и считал это несправедливым. Пф. заявил, что я не должна была говорить о нем как о захватчике, который на все наложил запрет, но тут папа решительно возразил, что сам все слышал и я об этом и словом не обмолвилась. Так оно и шло: взад-вперед, папа заступался за мой «эгоизм» и отстаивал мое «кропание», а Пф. все брюзжал и брюзжал.

Наконец Пф. все-таки вынужден был уступить, и я получила возможность заниматься днем два раза в неделю, так чтобы мне никто не мешал. Пф. ходил надутый, два дня со мной не разговаривал и с пяти до полшестого неизменно усаживался за столик… ну что за ребячество!

Кто в пятьдесят четыре года так педантичен и мелочен, у того, значит, такая натура, и ее, видно, не переделаешь.


Анна в теории

Понедельник, 2 авг. 1943 г.


Мефроу ван П., Пф. и я занимались мытьем посуды, и, чего почти никогда не бывает и, конечно, показалось им странным, Анна старалась хранить молчание.

Чтобы избежать всяких вопросов, я вскоре подыскала довольно нейтральную тему. Я подумала, что книга «Анри из дома напротив» вполне отвечает подобному требованию, но просчиталась. Досталось мне не от мефроу, а от менеера. Дело вот в чем: менеер Пф. особенно рекомендовал нам эту книгу как нечто выдающееся. Марго и я тем не менее нашли ее далеко не столь выдающейся; парнишка, пожалуй, получился неплохо, но об остальном… лучше уж помолчать.

Что-то в этом роде я и выложила им во время мытья посуды, и надо же, что тут на меня вдруг обрушилось:

— Разве ты можешь понять психологию мужчины? Ребенка — еще куда ни шло (!). Ты еще слишком мала для такой книги, ее и двадцатилетний не сможет сразу понять. (Почему же он тогда особенно рекомендовал эту книгу Марго и мне?)

Теперь уже Пф. с мефроу напустились на меня оба:

— Ты слишком много знаешь о том, что вовсе не для тебя, ты воспитана совершенно неправильно. Позже, когда повзрослеешь, тебе ничто не будет доставлять удовольствия, и ты станешь говорить: обо всем этом я уже читала двадцать лет назад. Тебе стоит поторопиться, если хочешь заполучить мужа или влюбиться, а то ты уже во всем разочаровалась. (И в завершение всего.) В теории ты уже все превзошла, вот только практики тебе не хватает!

Кто бы мог сдержаться на моем месте? Сама себе удивляюсь, как только у меня хватило терпения им ответить:

— Может, вы и думаете, что я неверно воспитана, но далеко не все согласятся с вами!

Вот уж, конечно, прекрасное воспитание — вечно настраивать меня против родителей, а они всегда это делают, и ничего не рассказывать о таких вещах девочке моего возраста. Ну просто великолепно! Результаты такого воспитания видны невооруженным глазом!

В тот момент я бы их обоих, стоявших и насмехавшихся надо мною, просто убила бы. Я была вне себя от ярости и готова была считать дни, когда, наконец, от них избавлюсь.

Характер мефроу ван П.

Мефроу ван П. — тот еще экземпляр! Она вполне может служить примером, да-да, примером… но лишь наихудшим! Всем известно, что мефроу ван П. ужасно невежливая, необразованная, и она вечно всем недовольна. К тому же она тщеславна и то и дело кокетничает. Ничего не скажешь, характер — из ряда вон выходящий. О ней целый том можно написать, и я не исключаю, что когда-нибудь возьмусь за это. У нее, судя по всему, нет ни одного хорошего качества, которое присуще ей внутренне. А внешний лоск каждый может на себя навести. Она любезна с мужчинами, а они заблуждались на ее счет, пока не узнали ее во всей красе.

Такая проныра, такая расчетливая, такая эгоистичная — хороший человек ее не сразу раскусит. Ну просто невероятно — внешне выглядеть вполне достойно, а внутри быть голой и лысой.

Мама думает, что она слишком глупа и что разговаривать с ней — только попусту терять время, Марго считает ее просто ничтожеством, Пим — уродиной (в буквальном и в переносном смысле), а я, проделав немалый путь (потому что никогда не бываю подозрительной с самой первой минуты), пришла к выводу, что она соединяет в себе не только все эти три качества, но и множество прочих. У нее столько дурных черт, что и не знаешь, с какой начать.


Пусть читатель примет к сведению, что, когда все это писалось, сама писавшая еще не остыла от гнева!


Ссора из-за картофеля

Среда, 4 авг. 1943 г.


После примерно трехмесячного спокойствия, которое прерывалось лишь отдельными незначительными перепалками, сегодня снова разразилась бурная ссора.

Все произошло во время утренней чистки картошки, и никто такого не ожидал. Попробую пересказать. При этом все говорили наперебой, так что уследить за разговором было просто немыслимо.

Мефроу ван П. начала (ну разумеется!) с того, что те, кто не чистит картошку утром, должны чистить ее вечером. Никто не ответил. Такое, конечно, пришлось не по вкусу менееру ван Пелсену, ибо, чуть погодя, он заявил, что, собственно, каждый мог бы чистить картошку для самого себя, кроме Петера, потому что чистить картошку — не дело для юноши! (Какова логика!)

Менеер ван П. продолжал:

— Не понимаю, почему мужчины здесь всегда должны помогать. Из-за этого работа распределяется неравномерно. Почему один должен работать на всех больше другого?

Тут уж вступила мама, так как она поняла, в какую сторону движется разговор:

— Ага, менеер, все понятно: ну конечно, дети работают недостаточно. Но вы же прекрасно знаете, что, когда Марго не помогает, всю работу делает Анна, а с другой стороны, Петер ведь тоже не помогает, потому что вы считаете, что такая работа не для него. Ну, тогда я считаю, что и для девочек она не годится!

Менеер прямо-таки лаял, мефроу подтявкивала, Пф. старался их угомонить, мама кричала. Адская сцена! И при этом присутствовала моя худенькая особа и смотрела, как эти пресловутые «мудрые взрослые» готовы были вцепиться друг другу в волосы.

Слова так и метались от одного к другому; мефроу обвиняла Пф-ра в том, что он подыгрывает «и нашим, и вашим» (да и я так думаю); менеер ван П. заявил матери, указывая на всю нашу компанию, что он очень много работает и что, собственно говоря, мы должны были бы ему посочувствовать.

— Девочкам следовало бы больше помогать нам, а не сидеть вечно уткнувши нос в книгу: девочкам вовсе не нужно так много учиться (современно, не правда ли!)! — воскликнул он наконец.

Мама опять-таки невозмутимо заметила, что никакого сочувствия к нему не испытывает.

Тогда он снова начал:

— Почему девочки никогда не приносят картошку наверх и почему они никогда не приносят горячую воду? Не такие уж они слабые!

— Да вы с ума сошли! — вдруг крикнула мама, и тут я и впрямь испугалась: никогда не думала, что она на такое способна.

Остальное относительно не важно, все сводилось к одному и тому же. Марго и меня следовало бы удостоить звания служанок в нашем Убежище. В связи с этим здесь вполне можно употребить и куда менее почтительное выражение: «Да пошел ты к черту!» — потому что этому не бывать.

Ван П., однако, имел еще наглость сказать, что для Марго, которая уже целый год моет посуду и утром, и вечером, это вообще не работа.

Папа, слыша весь разговор, решил поспешить наверх, чтобы напрямик высказать всю правду менееру ван П-ну. А мама сочла за лучшее заявить ему, что если каждый только самому себе будет фасоль лущить, то и денежки пусть ищет только в своем кармане.

И теперь вот мой вывод. Как раз на такие вещи и способен ван П.: то и дело старую клячу за хвост тащить. Не относись папа чересчур благосклонно к подобным личностям, самое лучшее было бы как-нибудь ткнуть их носом в то, что мы и другие люди в подлинном смысле слова спасли их от смерти. В трудовом лагере нужно будет уж никак не картошку чистить… или блох у кота искать.


Вечер и ночь в Убежище

Среда, 4 авг. 1943 г.


К девяти вечера начинается в Убежище суматоха. Пора отправляться спать, и время это всегда самое суматошное. Двигают стулья, разбирают постели, складывают покрывала, и ничто не остается там, где оно должно быть в течение дня. Я сплю на диванчике, в котором и полутора метров не будет. Поэтому нужно приставлять стулья, а перинку, простыни, подушки, одеяла извлекают из постели Пф-ра, где они находятся днем.

Из-за стенки слышится жуткий скрип: это раскладушка Марго, и опять диванные покрывала, подушки — чтобы деревянные доски стали хоть немного удобнее. Наверху, можно подумать, грянул гром, но это всего-навсего кровать мефроу ван П. Кровать эту придвигают к окну, чтобы Ее Высочество в теплой розовой кофточке могла ублажать ночным воздухом свои тонкие ноздри.


9 часов:

После Петера я занимаю ванную, где начинается обстоятельное омовение, и нередко случается (но только в те месяцы, недели и дни, когда жарко), что с водой стекает маленькая блошка. Потом чищу зубы, накручиваю волосы, привожу ногти в порядок, пускаю в ход ватку с перекисью водорода — и всего за какие-нибудь полчаса.


Полдесятого:

Быстро надеваю халат. Мыло в одной руке, ночной горшок, заколки, штанишки, бигуди и вата в другой, выбегаю из ванной, — но часто меня зовут обратно из-за волосков, которые своими красивыми, но для того, кто будет умываться после меня, не слишком приятными дужками портят вид раковины.


10 часов:

Опускаем затемнение. Спокойной ночи! В доме еще с четверть часа скрипят кровати, кряхтят сломанные пружины, потом все стихает — во всяком случае, если верхние жильцы не затеяли постельную ссору.


Полдвенадцатого:

Скрипит дверь ванной комнаты. Узкий луч света падает в комнату. Скрип башмаков, большое пальто, куда больше, чем тот, кто в нем находится, и… Пф. является после своих ночных бдений в конторе Кюглера. Десять минут шарканья по полу, шуршанья бумагой — это он прячет свои съестные припасы, стелет постель. Потом фигура его опять исчезает, и только из уборной время от времени слышатся какие-то подозрительные звуки.


Часа в три:

Мне нужно встать, чтобы сделать по-маленькому, в жестянку, которая стоит под кроватью на резиновом коврике, от случайной протечки.

Когда мне приходится это делать, я всегда задерживаю дыхание, потому что в жестянке журчит, словно ручеёк сбегает с горы. После снова ставлю жестянку на место, и фигура в белой ночной рубашке, которая каждый вечер вызывает вопли Марго: «О, эта бесстыжая ночная рубашка!» — снова в постели. А потом с четверть часа лежишь и прислушиваешься к ночным звукам: прежде всего, в полчетвертого, в четыре или около того — не могло ли случиться, что внизу копошится вор; потом вслушиваешься в звуки разных кроватей, сверху, по соседству и в самой комнате, из которых часто можно понять, спят ли уже все наши обитатели или же беспокойно ворочаются с боку на бок. Последнее не слишком приятно, особенно, если касается обитателя по имени д-р Пф.

Сначала слышишь звуки, словно рыба хватает ртом воздух, и это повторяется раз десять, затем он облизывает губы со всяческими причмокиваниями, толчется в постели, переворачивается с боку на бок и взбивает подушки. Пять минут проходят спокойно, а потом весь процесс повторяется раза три, после чего д-ру на какое-то время удается себя убаюкать.

Бывает, что ночью, по-разному — между часом и четырьмя, слышатся выстрелы. Еще толком не понимая, в чем дело, я обычно вскакиваю с кровати. Но иногда я настолько погружена в сон, что мне на ум приходят французские неправильные глаголы или какая-нибудь ссора там наверху; а когда все кончается, я вдруг соображаю, что стреляли зенитки, а я так и осталась в постели. Но чаще всего я просыпаюсь. Тогда я быстро хватаю подушку, носовой платок, набрасываю халат и в тапочках бегу в папино гнездышко, в точности как описала Марго в стихотворении к моему дню рождения: чуть только выстрел в ночи прогремит, сразу же в комнате дверь заскрипит, и видишь… платок, подушку и нашу девчушку!

Оказавшись в большой постели, кажется, что уже не так страшно, если только пальба не такая уж сильная.


Без четверти 7:

Трррр… будильник, который в любое время дня (когда его об этом попросят, а то и вовсе без этого) может подать свой голос. Крак… дзинь… мефроу ван П. его выключила. Вам… поднялся менеер. Ставит воду и сразу же в ванную.


Четверть восьмого:

Снова скрипнула дверь. Пф. может занять ванную. Наконец-то одна, долой затемнение… и новый день в Убежище наступил.


Перерыв на обед

Четверг, 5 авг. 1843 г.


Половина первого. Весь крысятник вздыхает с облегчением. Вот уже ван Маарен, субъект с темным прошлым, и де Кок ушли домой. Наверху слышно, как мефроу ван П. выколачивает с помощью пылесоса свой чудный и единственный коврик. Марго берет под мышку пару учебников и идет давать урок «отстающим», под коими подразумевается Пф-ер.

Пим устраивается в уголке со своим неразлучным Диккенсом, чтобы хоть где-нибудь посидеть спокойно. Мама спешит подняться этажом выше, чтобы помочь усердной хозяйке, а я иду в ванную, чтобы навести там порядок, а заодно и собой заняться.


Без четверти час:

Чаша наполняется доверху. Сначала — менеер Гис, потом Клейман или Кюглер, потом Беп, а иногда также и Мип.


Час дня:

Все напряженно слушают Би-би-си. Собравшись вместе, они сидят около крохотного приемника. Единственные минуты, когда обитатели Убежища не заговаривают друг с другом, потому что сейчас слово предоставлено тем, кому даже менеер ван П. не смеет перечить.


Четверть второго:

Большая раздача. Каждый из поднявшихся снизу получает по чашке супа, а если предполагается еще и десерт, то и его в придачу. Менеер Гис с удовольствием усаживается на диван или прислоняется к письменному столу. Газета, суп, а нередко и кот — всё под рукой. Если чего-то не хватает, он не упустит случая протестовать.

Клейман рассказывает последние городские новости; здесь он в самом деле наилучший источник. Кюглер сломя голову взлетает по лестнице, короткий и сильный стук в дверь, и он входит, потирая руки; в зависимости от настроения он или весел и оживлен, или расстроен и молчалив.


Без четверти два:

Едоки поднимаются, и каждый возвращается к своему делу. Марго с мамой — к мытью посуды, менеер и мефроу ван П. — на диван, Пит — на чердак, папа — на свой диван, Пф. тоже, Анна — за работу. Самое спокойное время: все спят и никто не мешает. Пф-ру снится вкусная еда: это написано у него на лице, но долго смотреть на него не приходится, потому что время летит и в 4 часа педантичный доктор будет стоять передо мной с часами в руке, давая понять, что я сижу за столом уже на минуту больше.


Восьмерка из Убежища за столом

Четверг, 5 авг. 1943 г.


Как она выглядит за обеденным столом? Как занимают себя такие разные сотрапезники?

Один шумлив, другой молчалив; один ест много, другой мало. Смотря по обстоятельствам.


Менеер ван П.:

Он открывает ряд. Его обслуживают в первую очередь, и он накладывает себе от души, если еда по вкусу. Участвует в любом разговоре, решительно высказывает свое мнение. И коли он выскажется, тут уж ничего не попишешь. А если кто попробует возразить, о, тут ему палец в рот не клади. Он, как кот, так может фыркнуть… нет уж, лучше не надо… один раз попробуешь, второй раз не захочется.

Он всегда прав и обо всем знает больше других. Ну ладно, у него светлая голова, но самодовольство — у него оно не знает границ.


Мадам:

Собственно, о ней следовало бы промолчать. Иногда, особенно когда она сильно не в духе, на нее лучше и вовсе не смотреть. По сути дела, она виновница всех наших споров, а отнюдь не предмет их! О нет, этого каждый старается избежать, однако ее вполне можно назвать зачинщицей. Подстрекать — это ее конек. Против мефроу Франк, против Анны; вот только к Марго и менееру Франку не придерешься.

Ну а теперь, что за столом. Мефроу ван П. не остается внакладе, хотя иной раз она так считает. Выискивать самые маленькие картофелины, самый вкусный кусочек, все самое лучшее — вот ее правило. Другим, мол, тоже достанется, если я первая возьму себе что получше. (Имеет она в виду именно Анну Франк.)

Ну а на втором месте — это уж поболтать; лишь бы кто-нибудь слушал, а интересно ему или нет, похоже, не имеет значения. Она убеждена: ее персона интересна для каждого. Иной раз мне кажется, что она точно такая, какой я была раньше, но мне же, к счастью, не сорок три года!

Кокетливо улыбаться, вести себя так, словно знаешь обо всем на свете, давать всем советы и каждого опекать чуть ли не по-матерински — все это просто обязано производить хорошее впечатление. Но присмотрись получше, и от подобного впечатления даже следа не останется.

Усердная — раз, веселая — два, кокетливая — три, и подчас довольно смазливая. Вот вам и Гюсти ван Пеле.


Третий сосед по столу:

Он не особенно выделяется. Молодой ван П. большей частью молчит и не привлекает к себе большого внимания. Что касается аппетита — настоящая бочка Данаид: никогда не наполнишь. После самого сытного обеда невозмутимо уверяет, что съел бы и вдвое больше.


№ 4 — Марго:

Ест как мышка и в разговоры не ввязывается. Единственно, что она признает, это фрукты и овощи. Избалованна, считает ван П.; наше мнение — недостаток спорта и воздуха.


Рядом с ней — мама:

Изрядный аппетит, но вообще она как-то не смотрится. В своем уголке она всегда кажется мне немного потерянной. В разговорах о литературе от нее можно многому научиться! Столько читать — это просто невероятно. Никто бы не подумал, что она такая же домашняя хозяйка, как и мефроу ван П. А в чем различие? Мефроу готовит, а мама моет посуду и убирает. Такое не очень-то замечают, но все настолько чисто, насколько это вообще можно сделать в жилье за решеткой.


№№ 6 и 7:

О папе и о себе много говорить не буду. Первый — самый скромный из всех, кто сидит за столом; он всегда сначала посмотрит, достаточно ли у других. Ему ничего не нужно: пусть лучшее достанется детям.

Вот он Образчик, а рядом — холст, на котором, надеюсь, неплохо, воспроизводится этот образчик.


Пфеффер:

Берет, ни на кого не глядя; ест, ни с кем не общаясь. А если и приходится говорить, то, ради всего святого — только о вкусной еде. Тогда никаких споров, разве что хвастовство. Поглощает огромные порции, никогда не говорит «нет», когда вкусно, да и когда невкусно, тоже редко отказывается.

Брюки по грудь, красный пиджак, черные лакированные тапки и роговые очки. Таким можно видеть его и за нашим столиком, вечно работает и вечно на том же месте. Перерывы лишь на послеобеденный сон, еду и… самое любимое местечко… уборную. Три, четыре, пять раз на дню жмется кто-нибудь перед дверью, переминается с ноги на ногу, ну невтерпеж! Он с этим считается?

Да ничуть! С четверти до половины восьмого, с половины первого до часа, с двух до четверти третьего, с четырех до четверти пятого, с шести до четверти седьмого и с половины двенадцатого до двенадцати. Можно так и пометить: это его постоянное «сидячее место».

Он никогда не идет ни на какие уступки, и его не проймет ничей жалобный голос за дверью, предупреждающий, что вот-вот случится беда.


№ 9:

Не обитательница Убежища, но желанная гостья и в доме, и за столом. У Беп здоровый аппетит. Ничего не оставляет на тарелке, не привередлива. Все доставляет ей удовольствие, и это доставляет удовольствие всем. Веселая и жизнерадостная, добрая и уступчивая — вот ее качества.


Wenn die Uhr halb neune slägt[9]

Пятница, 6 авг. 1943 г.


Марго и мама нервничают: «Тс… папа, тише, Отто, тс… Пим! Уже полдевятого. Иди сюда и не открывай кран. Ступай потише!» Все эти замечания относятся к папе, который до сих пор еще в ванной. Когда бьет полдевятого, ему уже нужно быть в комнате. Ни капли воды из крана, нельзя пользоваться уборной, нельзя ходить, все должно смолкнуть. Когда в конторе никого нет, на складе все слышно гораздо лучше.

За десять минут до этого наверху приоткрывается дверь, и затем слышны три постукиванья по полу… каша для Анны. Я поднимаюсь по лестнице и получаю свою собачью лоханку.

Снова вниз, быстрее, быстрее: причесаться, выплеснуть ночную посудину, убрать постель. Тихо! Часы бьют! Мефроу ван П. переобувается и шаркает шлепанцами по комнате, менеер… Чарли Чаплин тоже в шлепанцах, все стихло.

Идеальная семейная картина, высшее проявление. Я — за чтением или занимаюсь, Марго — тоже, и папа, и мама. Папа (ну конечно, с Диккенсом и со словарем) сидит на краю продавленной скрипучей кровати, на которой даже нет приличного матраца, просто два тюфячка, один поверх другого: «Мне ничего не нужно, обойдусь и без этого!»

Погруженный в чтение, он не смотрит по сторонам, иногда смеется и пытается побудить маму обратить внимание на какое-нибудь отдельное место.

— У меня нет времени!

Он бросает на нее разочарованный взгляд и снова берется за чтение, пока ему опять не встретится что-то забавное и он не пробует снова:

— Ну прочти вот хотя бы это!

Мама сидит на откидной кровати, читает, шьет, вяжет или что-нибудь учит, смотря что на очереди. Вдруг ей что-то приходит в голову, и тут же, чтобы не забыть:

— Анна, имей в виду, что… Марго, запиши-ка…

После небольшой паузы снова наступает тишина.

Марго захлопывает книгу, папа забавно вздергивает брови дугой, потом складка, которая у него всегда возникает при чтении, возвращается, и он опять углубляется в свой том, мама начинает болтать с Марго, мне любопытно, и я прислушиваюсь. Пим тоже втягивается в разговор…

Девять часов! Завтрак!


Паршивцы

Пятница, 6 авг. 1943 г.


Кто же эти паршивцы?

Жуткие паршивцы!

Ван Пелсы!

Что же опять случилось?

Сейчас все тебе расскажу.

Дело в том, что из-за безразличия ван П-ов мы напустили в дом полно блох. Каждый месяц мы предупреждали их и говорили: «Отдайте кошку, чтобы ей сделали дезинфекцию!» И всегда слышали в ответ: «У нашей кошки нет блох!»

Но когда блохи со всей очевидностью обнаружились и мы так чесались, что не могли спать, Петер, единственный, кто испытывал к коту сострадание, все же решил посмотреть — и действительно, блохи прыгали ему прямо в лицо. Он взялся за дело, вычесал кота частым гребнем мефроу ван П. и почистил его нашей единственной щеткой. И что же мы увидели?

Да целую сотню блох!

Попросили совета у Клеймана и на следующий день все у себя посыпали отвратительным зеленым порошком. Не подействовало.

Достали пульверизатор с каким-то составом против блох. Папа, Пф., Марго и я долго возились: шприцевали, мыли, чистили, терли. Везде их было полно: одежда, одеяла, полы, диваны, все углы, все закоулки — ничего не упустили, всё обработали.

Кроме комнаты Петера наверху — ван П. решил, что в их комнате ничего делать не нужно. Мы настаивали: уж во всяком случае, надо обработать одежду, покрывала и стулья. Это обязательно следует сделать. Снести все на чердак и как следует обработать. Так нет же! Франков можно ведь одурачить. Так ничего и не сделали. Никакого запаха.

Отговорка простая: все пропахнет этим средством от блох!


Результат:

Из-за них блохи появились снова. У нас вонь, зуд, всяческие неудобства.

Но мефр. ван П. не может ночью выносить этот запах. А он, хотя и делает вид, что идет обрабатывать вещи от блох, приносит, однако, стулья, покрывала и пр. необработанными. Это Франки пусть задыхаются из-за своих блох!


Повседневная обязанность: чистка картошки!

Пятница, 6 авг. 1943 г.


Один приносит газеты другой — ножи (из которых лучший, естественно, оставляет себе), третий — картошку, четвертый — воду.

Менеер Пф. приступает: скоблит, не всегда аккуратно, но скоблит, и поглядывает налево, направо — все ли делают так же точно, как он?

— Ньет, Энне, глянь, я дьершу нош вот как в мой руке, сверх наниз! Ньет, не так, должно так!

— А мне так удобнее, менеер Пф.! — отвечаю я скромно.

— Но так ведь лучший манир, ты можешь ведь взять его у меня. Натюрлих, мне это есть все равно, ты сама должна узнать.

Мы продолжаем чистить. Я украдкой поглядываю на своего соседа. Он, занятый теми же мыслями, снова покачивает головой (конечно, в мой адрес), но молчит.

Чищу. Смотрю теперь в другой конец комнаты, где сидит папа. Для него чистить картошку — не пустая забава, а серьезное занятие. Когда он читает, на затылке у него появляется особая складка, а когда он помогает лущить горох, чистить картошку или другие овощи, то кажется, что он делается недоступным для всего остального. Тогда у него становится этакое «картофельное» лицо, и он никогда не пропустит недостаточно тщательно очищенную картофелину — с таким лицом это просто немыслимо.

Не прекращая работы, я поднимаю глаза, и мне уже все понятно: мефр. ван П. пытается выяснить, не сможет ли она обратить на себя внимание Пф-ра. Сначала она просто поглядывает на него, но Пф. делает вид, что ничего не замечает. Потом она подмигивает — Пф. продолжает чистить картошку. Потом она смеется — Пф. на нее и не смотрит. Теперь уже и мама смеется — Пф. не обращает никакого внимания. Мефр. ван П. так ничего и не достигла, и ей приходится переключиться на что-то другое. Молчание, и потом:

— Путти, надень передник, а то завтра мне опять придется удалять пятна с костюма.

— Я не запачкаюсь.

Снова молчание.

— Путти, почему ты не сядешь?

— Мне так удобней, я лучше постою!

Пауза.

— Путти, но ты же забрызгался!

— Да, мамочка, постараюсь поосторожнее!

Мефроу ван П. ищет новую тему.

— Как ты думаешь, Путти, почему англичане сейчас не бомбят?

— Потому что плохая погода, Керли!

— Но вчера же погода была хорошая, а они все равно не летали.

— Давай не будем говорить об этом.

— Но почему? Разве нельзя высказывать свое мнение!

— Нет!

— Почему нет?

— Мамочка, да помолчи же!

— Вот менеер Франк всегда отвечает своей жене!

Менеер ван П. явно борется с собой: она затронула его больное место, ему нечего возразить, и мефроу начинает опять:

— Эта высадка вообще никогда не начнется!

Менеер ван П. бледнеет. Мефроу замечает это, лицо у нее краснеет, но она уже не может остановиться:

— Англичане ничего не добьются!

Гром грянул!

— Да замолчи же, черт побери!

Мама еле сдерживается от смеха, я пристально смотрю в одну точку.

И такое повторяется почти каждый день, если только они уже раньше как следует не поссорились. Тогда ни тот, ни другая не раскрывают рта.

Мне нужно принести еще картошки. Иду на чердак, там Пит занят тем, что вычесывает блох у кота. Пит бросает взгляд на меня, кот замечает это, хоп!.. и прыгает сквозь открытое окно на водосток.

Пит чертыхается, а я смеюсь и исчезаю.


Свобода в Убежище

Пятница, 6 авг. 1943 г.


Полшестого:

Беп приходит, чтобы подарить нам вечер свободы. И тогда у нас сразу все приходит в движение. Сначала я ненадолго иду с Беп наверх, и мы обычно раньше всех угощаем ее нашим вечерним десертом.

Не успеет Беп сесть, как мефроу ван П. начинает перечислять свои просьбы, и то и дело слышишь: «Ах, Беп, мне хотелось бы…» Беп подмигивает мне: мефроу никогда не упустит никого, кто поднимается к нам, чтобы не поведать своих желаний. И это, конечно, одна из причин, почему навещают нас в общем-то без особой охоты.


Без четверти шесть:

Беп уходит. Я спускаюсь двумя этажами ниже. Сначала на кухню, потом в кабинет директора и, наконец, к угольной клети — открыть дверцу, чтобы дать Муши поохотиться на мышей.

После долгой инспекции я бросаю якорь в апартаментах Кюглера.

Ван П. заглядывает во все папки и ящики в поисках сегодняшней почты; Пит берет ключ от склада и уносит Моффи; Пим оттаскивает наверх пишущие машинки; Марго ищет спокойное местечко, чтобы заняться конторской работой; мефроу ван П. ставит на газовую плиту чайник с водой; мама спускается по лестнице с кастрюлей картошки; каждый знает, что ему делать.

Но вот Петер возвращается со склада. Его первый вопрос — а где же хлеб? Оказывается, о нем позабыли. Петер, стараясь занимать как можно меньше места, на четвереньках ползет в переднюю часть конторы к стальному шкафу, хватает хлеб и возвращается, вернее, хочет вернуться, но прежде, чем он осознает, что случилось, Муши прыгает через него и залезает под письменный стол.

Пит озирается. Ага, он увидел кота! Пит снова ползет в контору и хватает кота за хвост. Муши фыркает, Пит охает. И что же? Муши сидит на подоконнике и вылизывает себя, довольный, что ускользнул. Тогда Пит прибегает к последнему средству и приманивает кота кусочком хлеба. Тот подходит, и дверь сразу же закрывают.

А я себе стою и смотрю на них через щелку.

Менеер ван П. в ярости хлопает дверью. Мы с Марго переглядываемся с одной и той же мыслью: он опять-таки завелся из-за очередной глупости Кюглера, а о фирме «Кег», что рядом, вовсе не думает.

Снова слышатся шаги в коридоре. Появляется Пф., с видом хозяина подходит к окну, принюхивается… перхает, чихает, кашляет — перец, опять ему не везет. Он направляется в главную часть конторы. Но шторы затемнения подняты, значит, никакой почтовой бумаги на сей раз ему не будет. И он удаляется с сердитым лицом.

Мы с Марго опять переглядываемся. «Завтра любовное послание его супруге будет страничкой меньше», — шепчет она. Я согласно киваю.

Мы продолжаем свою работу. Доносится слоновый топот по лестнице; это Пф. ищет утешения в самом надежном месте.

Мы вновь за работой. Тук-тук-тук! Постучали три раза, время ужинать!


Каатье

Суббота, 7 авг. 1943 г.


Каатье — девочка по соседству, и когда я смотрю в окно, то в хорошую погоду вижу, как она играет в саду.

Каатье носит бархатное бордовое платье по воскресеньям и хлопчатобумажное всю остальную неделю, у нее льняные волосы с двумя мышиными хвостиками и светло-голубые глаза.

У Каатье симпатичная мама, а папы нет; мать ее уборщица, ее целыми днями не бывает дома, она наводит лоск в чужих квартирах, а вечером стирает белье для «своих» хозяек. В одиннадцать часов она все еще выбивает ковры и рядами развешивает на веревках белье.

У Каатье шесть братьев и сестер. И среди них одна маленькая плакса, которая цепляется за подол одиннадцатилетней сестры, когда мать кричит: «Пора спать!»

У Каатье есть котенок, похожий на мавра — такой он черный; она нежно заботится о своей киске: каждый вечер, перед сном, можно слышать ее «кис-кис-кис… к-а-тье[10], к-а-тье!». Отсюда и имя Каатье; может, эта девочка вовсе и не Каатье, но это имя так к ней подходит!

У Каатье два кролика: один белый, другой коричневый. Хоп, хоп — прыгают они кругами по травке, под лестницей, к порогу ее квартиры.

Иногда Каатье ведет себя дерзко, как все дети, но обычно только когда ссорится со своими братишками. Ух, до чего же она тогда становится злющая: бьет их, пинает ногами, кусается, — но такое длится недолго. Братья побаиваются ее, знают, что она сильнее.

— Каатье, сходи в лавку! — кричит ей мать. Девочка быстро зажимает уши, потом она с чистой совестью скажет матери, что ничего не слыхала. Она терпеть не может ходить за покупками. Покупки не стоят того, чтобы из-за них врать, а она и не врет, это видно по ее голубым глазам.

Одному из ее братьев шестнадцать лет, он уже младший приказчик и поэтому ведет себя как хозяин. Своим братьям он — за отца, Каатье и слова Питу сказать не может, потому что парень он грубый, а Каатье знает на собственном опыте, что, если она его слушается, он время от времени дает ей конфетку. И Каатье, и другие сестры очень любят конфетки.

По воскресеньям, когда «бим-бом!», «бим-бом!» раздается из церкви, мама с ней и со всеми ее братьями и сестрами отправляется к мессе. Там Каатье молится о своем папочке, который уже на небесах, и о своей маме, чтобы она жила еще долго-долго. После церкви все они вместе с мамой идут на прогулку. Каатье так это любит! Через парк, а иной раз даже и к Артису[11]. Но до того времени, когда они пойдут в Артис, пройдет еще несколько месяцев — ведь только в сентябре билет опять будет стоить четверть гульдена. Разве что Каатье попросит повести ее туда в подарок на день рождения. Другие подарки? На них у мамы нет денег.

Каатье часто жалеет маму, когда та сидит вечером, уставшая после тяжелой работы, а бывает, и плачет, и обещает ей все, чего та ни пожелает, когда сама она вырастет.

Вырасти Каатье ужасно хотелось бы, ведь тогда она сможет зарабатывать деньги, и покупать красивые платья, и, как Пит, дарить конфеты сестричкам.

Но сначала Каатье нужно много учиться и долго ходить в школу, пока ее желание сбудется. Мама хочет, чтобы она ходила еще и в школу домоводства, но такое Каатье совсем не по вкусу. Она вовсе не хочет прислуживать какой-нибудь госпоже, она лучше пойдет на фабрику, как те девушки, которые каждый день вереницей проходят мимо. На фабрике ты не одна, и там есть с кем поболтать, а Каатье так это любит!

В школе ей случается и в углу постоять, потому что она не умеет держать рот на замке, но вообще-то она прилежная ученица.

Каатье очень любит свою учительницу, она вообще такая милая и ужас какая умная. Как, наверно, нелегко стать такой умной! Но и не совсем такой тоже неплохо! Мама всегда говорит Каатье, что если она станет слишком умная, то не выйдет замуж, а для Каатье это просто ужасно. Ей так хочется иметь милых детишек, не таких, как ее братья и сестры, — нет, ее дети будут гораздо приятнее и гораздо красивее. У них будут красивые вьющиеся каштановые волосы, а не льняные, это совсем не изящно, и никаких веснушек — у самой Каатье их вон сколько! И она вовсе не хочет так много детей, как у ее мамы, — двух-трех будет вполне достаточно. Но этого придется еще так долго ждать, во всяком случае, столько, сколько она уже прожила на свете.

— Каатье! — зовет ее мама. — А ну ступай сюда, непослушная девчонка! Куда ты запропастилась? Быстро в постель, небось опять замечталась?

Каатье вздыхает: она как раз так сладко мечтала о будущем!


Семья портье

Суббота, 7 авг. 1943 г.


Ни зимой, ни летом семья портье не выполняет приказа о затемнении. Как будто сейчас мир, время, когда во всех квартирах так уютно горел свет и было видно, как люди собираются за обеденным столом или за чаем.

Семью портье, кажется, совсем не заботит, мирное сейчас время или военное. Во всяком случае, сквозь ярко освещенные окна можно видеть сидящих за столом отца, мать, их сына и дочь.

Мать вообще не желает очень уж обращать внимание на войну, она не готовит фальшивых подливок, лучше вообще не есть никаких, не заваривает суррогатный чай, но пьет мятный, а когда раздается стрельба и она не хочет ничего слышать, тогда под рукой есть верное средство: забраться в душевую и поставить на патефон самую громкую джазовую пластинку. Если соседи жалуются, она не обращает на это никакого внимания, а чтоб их задобрить, приносит им назавтра что-нибудь вкусненькое.

Женщине с третьего этажа, чья дочь обручена с сыном хозяина дома, она преподносит пухлую оладью, а мефроу Стеен, соседка справа, получает пол-унции сахару.

Зубной врач со второго этажа, у которого ее младшая дочь работает ассистенткой, тоже не остается обойденным и тем самым приводит в ярость отца, которому после каждой ночной стрельбы приходится жертвовать тремя сигаретами.

Отец и мать проводят целый день в одиночестве и любовно ухаживают за своими пятью кроликами, которые с каждым днем становятся все толще и толще. Они спят в колыбельке, прячутся от дождя в конуре, и обеденным столом им служит корыто. На зиму у этих зверушек есть домик с окошками и прекрасные просторные комнатки. Их ежедневное меню — ботва от морковки и прочие вкусности.

Отец много работает в саду, мать — в доме. Все там прямо сияет. Каждую неделю она моет и фасадные, и задние окна, каждую неделю берется за покрывала, каждую неделю — за мебель на кухне, всегда вместе с толстой уборщицей, которая из года в год делает эту работу.

У отца дел не слишком много. Сейчас он портье в большой торговой конторе, наверху, и ему нужно всего-навсего чутко спать, чтобы он мог вовремя услышать возможных воров. Раньше мать, вместе с уборщицей, убирала во всем доме. Но с тех пор как одна ее дочь вышла замуж, а другая родила десятого ребенка, она уже больше этим не занимается.

Самая большая радость для отца с матерью — это когда их навещают внуки. Тогда весь день напролет только и слышишь в саду: «Деда, баба, смотрите, кролики такие смешные!» И дедушка с бабушкой тут же бегут к ним, потому что внучат надо баловать, — это уж непременно. Внуки ведь не то что собственные дети, которых нужно воспитывать в строгости. Для своей старшей внучки дедушка особенно постарался: ко дню рождения соорудил ей байдарку. Хотелось бы мне, чтобы и у меня был такой дедушка!


Мой первый день в Лицее

Среда, 11 авг. 1943 г.


После бесконечных туда-сюда, раздумий и обсуждений остановились на том, что я должна поступить в Еврейский лицей, а после ряда телефонных звонков, что даже и без вступительных экзаменов. Правда, я отставала по всем предметам, особенно по арифметике, а от одной мысли о геометрии прямо дрожала.

В конце сентября пришло долгожданное письмо, сообщавшее, что в октябре, в такой-то и такой-то день, мне следует явиться в Еврейский лицей на Стадстиммертёйнен. В означенный день лил такой дождь, что ехать туда на велосипеде и думать было нечего.

Стало быть, на трамвае; ясно, что в многолюдной компании. Перед школой так все и кипело, стайки девочек и мальчиков были заняты разговорами, многие то и дело перебегали с места на место, и повсюду слышалось: «А ты не в моем классе? О, а я тебя знаю! А в каком ты классе?»

Примерно так выглядело и со мной. Кроме Лис Хослар, никого из знакомых я в своем классе не встретила и, конечно, расстроилась.

Подошло время, и нас повела в класс седая учительница, на низких каблуках, в длинном платье и с личиком, как у мышки.

Она стояла, потирая руки и глядя на непрекращавшуюся суматоху, и давала нам всякие разъяснения. Нам сделали перекличку, сказали, какие нужно будет заказывать учебники; поговорили о том о сем, а потом нам разрешили разойтись по домам.

Честно говоря, это было сплошное разочарование. Я ожидала, по крайней мере, что нам сообщат расписание, и… думала увидеть директора. Правда, я заметила в коридоре маленького, толстенького, довольно приятного розовощекого человека, который, приветливо кивая всем, кто проходил мимо, беседовал с господином такого же роста, худым и в очках, с жидкими волосами и важным лицом, но я и знать не знала, что первый — так называемый «ключарь», а второй — директор.

Придя домой, я с волнением рассказывала о своих впечатлениях, но, строго говоря, обо всем, что касается школы, учителей, учеников и уроков, я знала так же мало, как раньше.

Ровно через неделю после явочного дня начинались занятия. Опять шел ужасный дождь, но я все равно решила ехать на велосипеде. Мама снабдила меня тренировочными штанами, чтобы я, чего доброго, не промокла, и я отправилась.

Марго вообще-то ездит на велосипеде гораздо быстрее меня. Не прошло и двух минут, а я уже так задыхалась, что должна была попросить ее ехать помедленнее. А еще через две минуты хлынул такой дождь, что я, помня о теплых тренировочных штанах, слезла с велосипеда и натянула их, причем повыше, чтобы они не волочились по лужам. Я бодро помчалась дальше, но вскоре увидела, что для меня это опять слишком быстро, и мне снова пришлось просить Марго ехать потише.

Она так нервничала! И прямо заявила, что лучше будет ездить одна; она ужасно боялась, что опоздает.

Но мы приехали как раз вовремя и, поставив велосипеды, могли вволю поболтать, укрывшись в воротах, что обращены в сторону Амстела.

Ровно в полдевятого можно было заходить внутрь. Прямо у входа стояла доска, на которой было написано, что примерно двадцать учеников должны перейти в другие классы.

Как нарочно, и я была в их числе. Указывалось, что я должна перейти в класс ILII. Я пришла в класс, где увидела некоторых знакомых мне мальчиков и девочек, но Лис осталась в классе ILI, и я почувствовала себя совершенно заброшенной, когда меня посадили в самом последнем ряду. Впереди сидели девочки выше меня, и я была там одна как перст.

Уже на втором уроке я подняла палец и спросила, нельзя ли мне пересесть, потому что из-за широких спин тех, кто сидит впереди, я почти ничего не вижу, даже если наклонюсь в сторону.

Просьбу тут же удовлетворили, я собрала свое добро и пересела поближе. Третьим уроком была гимнастика. Учительница мне очень понравилась, и я насела на нее с вопросом, не может ли она устроить так, чтобы Лис оказалась в моем классе. Как ей это удалось, я не знаю, но, во всяком случае, Лис пришла, и на следующем уроке мы обе уже сидели вместе. Вот теперь я примирилась со школой. И школа, которая еще принесет мне много пользы и радости, тоже мне улыбнулась, и я начала внимательно слушать то, что рассказывал нам географ.


Биология

Среда, 11 авг. 1943 г.


Она входит, потирая руки; потирая руки, садится, и все потирает их, и потирает, и потирает.

Юффроу Бихел, учительница биологии (называть этот предмет Натте Хис[12] не разрешается), — маленькая, седая, с серо-голубыми глазами, большим носом — ну вылитая мышка или еще какой-то зверек.

За собой она катит тележку, и в класс въезжает скелет.

Она становится к печке, все так же потирая руки, и урок начинается.

Сначала спрашивает, потом рассказывает. О, она знает много, эта юффроу Бихел, умеет прекрасно рассказывать обо всем, начиная с рыб и кончая северными оленями, но больше всего она любит (по словам Марго) рассказывать и спрашивать о размножении. (Ну конечно, потому, что она старая дева.)

Внезапно ее прерывают на полуслове: через весь класс пролетает скомканная бумажка — и прямо на мою парту.

— Что это там у тебя? — спрашивает она протяжно (юффроу Бихел — из Гааги!).

— Я не знаю, юффроу!

— Подойди сюда, с бумажкой!

Поколебавшись намного, я встала, подошла к ней и протянула бумажку.

— От кого она?

— Я не знаю, юффроу, я ее не читала.

— О, ну тогда мы с этого и начнем!

Она развернула бумажку и показала мне, что там написано. Там было только одно слово: «Предательница». Я покраснела. Она смотрела на меня:

— Теперь ты знаешь, от кого это?

— Нет, юффроу!

— Ты лжешь!

Кровь бросилась мне в лицо, я смотрела на учительницу горящими глазами, но не вымолвила ни слова.

— Скажи, от кого она! Пусть поднимет палец тот, кто ее бросил!

В самом заднем ряду показалась рука с поднятым пальцем. Я так и думала: Роб Коэн.

— Роб, подойди ко мне! — Роб подошел. — Почему ты это написал? — Молчание. — Анна, ты знаешь, в чем дело?

— Да, юффроу.

— Расскажи!

— Можно как-нибудь в другой раз? Это длинная история.

— Нет, рассказывай!

И я рассказала о контрольной по французскому, с нулем за шпаргалки, и о предательстве по отношению к классу.

— Хорошенькая история! И ты, Роб, считаешь необходимым высказывать Анне свое мнение во время урока? А тебе, Анна, я не верю — это касается твоего молчания о происхождении этой бумажки. Садись!

Я была в ярости. Дома рассказала о происшествии и, как только представилась возможность поймать юффроу Бихел, послала к ней папу.

Он вернулся с сообщением, что все время называл ее Биггел[13] и что она считает Анну Франк славной девочкой, а о так называемой лжи и думать забыла!


Математика

Четверг, 12 авг. 1943 г.


Впечатляюще выглядит он, стоя перед всем классом: большой, старый, в высоком стоячем воротничке, всегда в сером костюме, лысая голова в обрамлении седых волос. Речь у него какая-то странная, он то ворчит, то смеется. Терпелив, когда видит, что стараются, и злится, когда имеет дело с лентяями.

Из десяти опрошенных учеников девять получают «неудовлетворительно». В который раз излагать, объяснять, обосновывать — и только лишь для того, чтобы получить результат ниже нуля.

Он любит загадывать загадки, любит поговорить после урока и раньше был президентом большого футбольного клуба. Менеер Кеесинг и я не раз бывали на ножах друг с другом из-за… моей любви поболтать. На протяжении трех уроков я получила шесть замечаний, пока он не решил, что это уже чересчур, и в качестве надежного средства велел мне написать сочинение в две страницы.

Сочинение было сдано на следующем уроке, и менеер Кеесинг, который умеет оценить шутку, от души посмеялся над содержанием. Там была такая, например, фраза:

«Мне и вправду нужно постараться понемногу отучиться болтать, но боюсь, что все равно ничего не получится, потому что этот порок достался мне по наследству: моя мама тоже любит поговорить, и я вся в нее, а она до сих пор от этого не отучилась».

Тему этого заданного мне сочинения менеер Кеесинг назвал «Болтушка».

На следующем уроке также нашлись поводы, чтобы всласть поболтать, и менеер Кеесинг записал в своей книжечке: «Юффроу Анна Франк, к следующему уроку сочинение „Неисправимая болтушка“».

И это сочинение я сдала, как полагается прилежной ученице, но уже на следующем уроке та же напасть повторилась. На что менеер Кеесинг записал в свою книжечку: «Юффроу Анна Франк, сочинение на тему: „Кряк-ряк-ряк“, — сказала юффроу „Крякдакряк“ на двух страницах».

Ну что тут поделаешь? Мне сразу же стало ясно, что все это в шутку, иначе бы он в наказание дал мне решать какие-нибудь примеры, и поэтому я собралась с духом и на шутку решила ответить шуткой. Я написала, с помощью Санны Ледерманн, сочиненьице в стихах, начало которого звучит следующим образом:

— Кряк-ряк-ряк! — сказала юффроу Крякдакряк,
Позвала утица малышей.
— Пи! Пи! Пи! — послышалось из камышей. —
Принесла ли для нас, мама, хлеба —
Для Геррита, Митье и Реба?
— Ну конечно, вот он уже,
Я стащила его на меже,
Не набрасывайтесь гурьбой,
Поделитесь между собой.
Что за радость для малых утят!
Все едят, сколько хотят.
Только слышится: «Ток! Ток! Ток!» —
Друг у друга выхватывают кусок.
А рассерженный лебедь-папа
На их крик спешит косолапо.
И т. д. и т. п.

Кеесинг прочитал это, прочитал всему классу и еще в других классах и признал себя побежденным.

С этих пор я была у него на хорошем счету. На мою болтовню он больше уже не обращал никакого внимания и никогда больше меня не наказывал.

P. S. Отсюда видно, какой он симпатичный малый.

А за юффроу Крякдакряк менееру Кеесингу, конечно, спасибо.


Сон Евы

Среда, 6 окт. 1943 г.


Часть I

— Спокойной ночи, Ева! Приятного сна!

— И тебе тоже, мама!

Щелкнул выключатель, свет погас, и Ева лежала несколько минут в полной темноте. Потом, когда глаза немного привыкли, она увидела, что мама неплотно задвинула шторы: осталась широкая щель, и через эту щель Ева могла смотреть прямо в лицо луны. Круглая, как шар, луна тихо висела в небе, она была неподвижна и приветливо улыбалась.

— Была б я такая, — подумала Ева почти вслух, — ах, если бы я тоже могла быть всегда такой же приветливой и спокойной, чтобы все думали: какой приятный ребенок! О, как бы это было прекрасно!

Ева все думала и думала о луне и сравнивала ее с собой, такой маленькой. Оттого что она так долго думала, глаза ее наконец закрылись, и мысли перешли в сон, который Ева на следующий день так хорошо помнила, что порой сомневалась, а не случилось ли все это на самом деле.

Она стояла перед входом в большой парк и сквозь ограду нерешительно смотрела внутрь, но войти никак не решалась.

И когда она уже хотела повернуть назад, рядом с ней появилась крошечная девочка с крылышками и сказала:

— Ну, Ева, входи, не бойся! Или ты не знаешь, куда идти?

— Нет! — робко ответила Ева.

— Ну что ж, тогда я поведу тебя! — И с этими словами отважная девочка-эльф взяла Еву за руку.

Ева уже много раз бывала с мамой и бабушкой во всяких парках, но никогда еще ей не приходилось видеть такого прекрасного парка, как этот.

Несметное множество цветов, деревьев, пышные луга увидала она, всевозможных насекомых и всяких зверушек, таких, как белочки и черепашки.

Девочка-эльф весело болтала с ней обо всем, и Ева скоро настолько забыла о своей робости, что спросила ее о чем-то, но та, быстро приложив палец к губам Евы, сразу же велела ей замолчать.

— Придет время, я все тебе покажу и расскажу, и ты сможешь спросить меня обо всем, что тебе непонятно, а пока что тебе нужно молчать и не перебивать меня. Иначе я сейчас же отведу тебя обратно домой, и тогда ты будешь знать ровно столько, сколько и все прочие глупые люди! Смотри, я начинаю.

Первейшая из всех — роза, королева цветов; она так прекрасна и у нее такой тонкий запах, что она одурманивает каждого, и больше всего — себя.

Роза красива, изящна и ароматна, но, если что не по ней, она тут же обращает к тебе свои шипы. Роза похожа на избалованную маленькую девочку, красивую, нарядную и на первый взгляд просто очаровательную, но тронь ее или обрати свое внимание на другую, так что она больше не в центре внимания, и она сразу же покажет свои коготки. Тон у нее становится язвительный, она обижена и именно этим хочет казаться милой. Манеры у нее наигранные и жеманные.

— Но, Эльфи, как же так? Почему же тогда все считают розу королевой цветов?

— Потому что почти все ослепляет внешний блеск; если дать людям выбор, то не много найдется таких, кто не поддался бы очарованию розы. Роза величественна и прекрасна, и, как везде в мире, среди цветов никто не спрашивает — а нет ли другого цветка, который внешне, может, и некрасив, но внутри прекрасен и больше подходит для того, чтобы царствовать?

— А скажи, Эльфи, ты, значит, не считаешь розу красивой?

— Да нет же, Ева, роза и вправду на вид прекрасна! И не будь она всегда в центре внимания, то, вероятно, вполне была бы достойна любви. Но пока ее считают цветком из цветков, роза всегда будет казаться себе прекрасней, чем она есть в действительности; и пока это продолжается, роза все так же заносчива, а заносчивых созданий я не люблю!

— Значит, и Леентье тоже заносчива? Ведь и она очень красива, а из-за того, что еще и богата, она в нашем классе всегда заправила!

— Подумай-ка сама, Ева, и ты согласишься, что Леентье — стоит только Маритье из вашего класса хоть в чем-нибудь ей возразить — восстанавливает против нее всех остальных девочек. Да к тому же еще говорит, что Маритье некрасивая и бедная. Все другие делают то, что велит Леентье: вы ведь знаете, что коли не сделаете, как хочет эта ваша заправила, то она на вас разозлится и вы раз и навсегда окажетесь у нее в немилости. А впасть в немилость к Леентье — это почти то же самое, как если бы вдруг на тебя разозлился директор. Ты уже не можешь пойти к ней в гости, и все остальные в классе тебя игнорируют. Такие девочки, как Леентье, останутся потом одинокими на всю жизнь. Когда другие девочки станут старше, они все будут против нее, но, если они возьмутся за дело сейчас, может быть, Леентье еще успеет исправиться, чтобы не остаться навсегда одинокой.

— А может, мне стоит попытаться отучить других девочек все время прислушиваться к Леентье?

— Конечно! Поначалу она рассердится и разозлится, но если возьмется за ум и посмотрит на свое поведение, то, конечно, будет тебе благодарна и найдет более искренних друзей, чем у нее были до этого.

— Теперь я все поняла, но скажи мне, Эльфи, и я такая же заносчивая, как эта роза?

— Знаешь, Ева, и взрослые, и дети, которые всерьез об этом задумываются, уже не заносчивы, потому что высокомерные люди в самих себе этого никогда не замечают. Так что ты сама лучше всех ответишь на свой вопрос — советую тебе так и сделать. А теперь мы отправимся дальше. Смотри-ка, разве он не хорош?

С этими словами она опустилась на колени перед синеньким колокольчиком, который легко покачивался в траве от малейшего дуновения ветра.

— Колокольчик приветлив, незатейлив и мил. Он вносит в мир радость; он позванивает для цветов, так же как колокола звонят для людей. И тем самым помогает многим цветам, дает им поддержку. Колокольчик никогда не чувствует себя одиноким, музыка звучит в его сердце. Этот цветочек куда счастливее розы. Он не печется о том, чтобы его хвалили другие. Роза живет похвалами и ради похвал — если их нет, у нее не остается ничего, что принесло бы ей радость. Вся ее внешность — ради других, ее сердце пусто, и поэтому в нем нет веселья. Колокольчик же не столь великолепен, но имеет настоящих друзей, которые ценят его мелодии, и эти друзья живут в его сердце.

— Но ведь колокольчик тоже красивый цветок?

— Да, но не такой броский, как роза, а большинство людей привлекает, к сожалению, именно это.

— Но и я часто чувствую себя одинокой, и мне хочется к другим людям. Выходит, это нехорошо?

— Тут уж ничего не поделаешь, Ева. Когда станешь постарше, ты тоже услышишь, как поет твое сердце, я знаю точно!

— Рассказывай дальше, милая Эльфи, ты мне так нравишься и так чудно рассказываешь!

— Хорошо, я продолжаю. Взгляни-ка наверх! — И своим маленьким пальчиком она указала на громадный, старый, величественный каштан. — Внушительное дерево, не правда ли?

— О да! Какой громадный! Сколько же ему лет?

— Уже больше ста пятидесяти. Но он все так же прекрасен и совсем не чувствует себя старым. Каштан восхищает всех своей мощью, а его мощь говорит о том, что он равнодушен к любым восторгам. Он не терпит никого выше себя, себялюбив и ко всему безразличен; лишь бы иметь самому то, что ему нужно, — все остальное его не интересует. Посмотришь на него, на этот каштан, и кажется, что он такой щедрый и готов помочь каждому, но думать так — большая ошибка. Он рад, что никто не приходит к нему со своими заботами. Он ведет веселую жизнь, и до других ему нет дела. Деревья и цветы знают об этом; со своими заботами они всегда обращаются к домашней, любезной сосне, а на каштан не обращают никакого внимания.

Но и у каштана есть маленькая песенка в его большом сердце — это видно из его симпатии к птицам. Для них он всегда открыт, и им он кое-что позволяет, хотя и не слишком много.

— Можно и каштан сравнить с определенным видом людей?

— Тут и спрашивать нечего, Ева. Всякое живое существо можно сравнить с другим. Каштан вовсе не исключение. Впрочем, он совсем не так плох — но сказать, что он хорош, тоже нельзя. Он никому не делает зла, он живет своей собственной жизнью и вполне этим доволен. Ну, Ева, у тебя еще есть вопросы?

— Нет, Эльфи, я все поняла, спасибо за твои объяснения. А теперь я пойду домой. Приходи ко мне снова и расскажи о чем-нибудь еще!

— Нет, это невозможно. Приятного сна, Ева!

Она сразу пропала, и Ева проснулась. Луна уже уступила место солнцу, и кукушка в часах прокуковала семь раз.

Часть II

Этот сон произвел на Еву очень глубокое впечатление. Почти каждый день она ловила себя на каких-нибудь промахах и всякий раз вспоминала поучения маленькой Эльфи.

Ева изо всех сил старалась как можно меньше уступать Леентье, но девочки вроде Леентье сразу же чувствуют, если кто-то настроен против них, хочет спихнуть с их места.

Она отчаянно сопротивлялась, когда Ева во время игры предлагала выбрать на этот раз главной другую девочку. Своих «верных» (так называли девочек, готовых, по их словам, пойти за Леентье в огонь и в воду) она науськивала на «эту властную Еву». Но Ева с радостью отмечала, что Леентье все же не обращалась с ней так бесцеремонно, как с Маритье.

Это была маленькая, нежная и робкая девочка; и что Еву удивляло больше всего — по временам она даже осмеливалась возражать Леентье. А приглядевшись поближе, Ева увидела, что Маритье была гораздо более приятной и милой подружкой, чем Леентье.

Ева ничего не рассказала маме про Эльфи. Она и сама не знала почему: до сих пор она всем делилась со своей мамой, но сейчас впервые в жизни чувствовала потребность сохранить все это лишь для себя одной. Она не могла бы выразить словами, почему так поступает, но ей казалось, что мама ее не поймет. Эльфи была так прекрасна, но ведь мама не гуляла с ними в парке! Она никогда не видела эльфов. А Ева не смогла бы ей описать, как они выглядят.

Прошло совсем немного времени. Сон так повлиял на Еву, что мама не могла не заметить, насколько переменилась ее дочь. Она говорила теперь о других, более важных вещах и не обращала внимания на пустяки. Но Ева не рассказывала, из-за чего она так изменилась, а мама не решалась приставать к ней с расспросами.

Так Ева и жила себе дальше, мысленно добавляя к советам Эльфи и от себя самой еще много хорошего. А что касается самой девочки-эльфа, то ее и след простыл.

Леентье перестала быть в классе единственной предводительницей, девочки выбирали теперь друг дружку по очереди. Поначалу она очень злилась, но, когда заметила, что это ни к чему не приводит, стала вести себя более дружелюбно. В конце концов к ней стали относиться как к прочим, потому что она больше не позволяла себе делать прежние промахи.

Теперь уже Ева решила все рассказать маме. Она немного удивилась, что мама вовсе не стала смеяться, но сказала:

— Дитя мое, эльфы одарили тебя драгоценным подарком. Не думаю, что они считают многих достойными такого внимания. Цени их доверие и ни с кем больше об этом не разговаривай. Поступай всегда так, как тебе говорила эта девочка-эльф, и не отступай от ее советов.

Ева становилась старше и старалась делать всем добро. Когда ей минуло шестнадцать (через четыре года после встречи с Эльфи), все вокруг уже знали, что она — приветливая, милая девушка и всегда готова помочь.

Всякий раз, когда она делала что-то хорошее, она чувствовала в себе какую-то особенную радость и теплоту и все больше и больше понимала, что значили слова Эльфи про песенку, которая должна звучать в сердце.

Она была уже совсем взрослой, когда ее однажды пронзила мысль и одновременно пришла разгадка, чем и кем могла быть та девочка-эльф. Ей стало вдруг совершенно ясно, что в ней говорила собственная ее совесть, которая во сне показала Еве, что такое добро. Но она была полна благодарности за то, что в детстве встретила эльфа, который служил ей примером.

Конец


Квартиранты

Пятница, 15 окт. 1943 г.


Когда мы вынуждены были сдать свою большую заднюю комнату, это означало для нас также поступиться собственной гордостью, ибо никто из нас не привык к тому, чтобы за деньги пускать в дом чужого.

Но когда настигает нужда и сдача комнаты в аренду становится крайней необходимостью, нужно уметь отбросить и гордость, и что-то гораздо большее. И мы это сделали. Большую спальню освободили и заново обставили той мебелью, которая у нас еще оставалась. Этого, правда, не хватало для шикарной гостиной, совмещенной со спальней. Так что мой отец стал бродить по всяческим распродажам и аукционам и день за днем приносил домой то одну, то другую вещицу.

Недели через три мы уже обзавелись премиленькой корзиной для бумаг, появился и чайный столик — ну просто картинка, но все еще не хватало двух кресел и самого обычного шкафа.

Отец снова пустился на поиски и даже взял меня с собой для особой приманки. Придя на аукцион, мы уселись на деревянную скамью среди ошалевших перекупщиков и каких-то подозрительных личностей и ждали, ждали, ждали. Мы могли бы прождать вплоть до следующего дня, потому что на продажу выставляли только фарфор!

Разочарованные, пошли мы обратно, чтобы назавтра, без особых надежд, повторить свою попытку. Но… на этот раз дело пошло удачнее, и мой отец подцепил великолепный дубовый шкаф и два клубных кожаных кресла. Чтобы отпраздновать эти новые приобретения и надежду скоро найти жильца, мы позволили себе выпить по чашке чая с пирожным и радостные вернулись домой.

Но о горе! Когда на следующий день нам доставили шкаф с двумя креслами и внесли их в комнату, мать заметила, что в шкафу виднелись какие-то странные дырочки. Отец глянул… и впрямь: шкаф был изъеден древоточцем. Об этом ничего не было сказано в документах, и этого никак нельзя было разглядеть в полутемном помещении аукциона.

Как только мы это обнаружили, мы тут же стали и кресла рассматривать через лупу, и, конечно, там тоже было полно этих тварей. Мы позвонили аукционисту и попросили как можно скорее забрать все вещи обратно. Их забрали, и мать вздохнула с облегчением, когда мебель вынесли из квартиры. Отец тоже вздохнул — но с сожалением о деньгах, потерянных на всей этой операции.

Несколько дней спустя отец встретил знакомого, у которого дома имелась кое-какая мебель, которую он охотно отдал бы нам, пока мы не найдем чего-нибудь получше. Так что вопрос в конце концов был решен.

И вот мы взялись за составление надлежащего объявления, которое будет помещено в витрине книжного магазина и оплачено на неделю.

Скоро стали приходить люди, чтобы посмотреть помещение. Первым оказался пожилой господин, искавший комнату для своего неженатого сына. Мы почти обо всем уже договорились, когда сын тоже вдруг стал подавать голос и говорить такие странные вещи, что моя мать всерьез усомнилась в его рассудке — и не безосновательно, так как его отец робко признал, что сын действительно несколько не в себе. Моя мать уж и не знала, как побыстрее их выпроводить.

Десятки людей приходили и уходили, пока однажды не появился невысокий полный господин средних лет, объявивший, что будет много платить и мало требовать; на том и порешили. И действительно, этот господин принес нам куда больше радости, чем хлопот. Каждое воскресенье он дарил детям шоколад, взрослым сигареты и не раз приглашал всех нас в кино. Через полтора года он поселился со своей матерью и сестрой в собственной квартире и, посетив нас однажды, уверял, что никогда не проводил время так приятно, как с нами.

И опять мы повесили объявление, и снова звонили и приходили и стар, и млад. Как-то явилась довольно молодая дама в шляпе, как у служащих Армии спасения. Мы так и прозвали ее: Жозефина из Армии спасения. Она поселилась у нас, но отнюдь не была столь же приятной, как тот полный низенький господин. Прежде всего, она оказалась ужасно неряшлива, бросала вещи куда попало, а к тому же, и это самое главное, ее навещал кавалер, который частенько бывал пьян, а это уж никак не доставляло нам радости. Так, однажды среди ночи нас будит звонок, отец бежит посмотреть, в чем дело, и видит вдрызг пьяного парня, который похлопывает его по плечу, приговаривая: «Но мы же друзья! Мы же добрые друзья!» Бац!.. и дверь захлопывается у него перед носом.

Когда в мае 1940 года разразилась война, мы отказали Жозефине от комнаты и сдали ее одному нашему знакомому, молодому человеку тридцати лет, который к тому времени был помолвлен.

Молодой человек, очень приятный на вид, обладал, увы, одним недостатком: он был ужасно избалован. Однажды, когда стояли холодные зимние дни, а мы все уже экономили электричество, он стал жаловаться, что ему очень холодно. Это было бессовестное преувеличение, потому что как раз у него в комнате отопление было установлено на пределе. Но к квартирантам приходится быть снисходительными, и мы разрешили ему иногда включать на час электрическую печку. И что же? Целый день печка была включена на максимальную температуру. Мы его и просили, и умоляли быть хоть чуточку экономней — напрасно. Счетчик показывал чудовищный перерасход, и в один прекрасный день моя отважная мать вынула предохранитель, а сама куда-то исчезла. Вину возложили на печку: по-видимому, она чересчур перегрелась, и молодому человеку пришлось отныне жить в холоде.

Несмотря ни на что, он прожил у нас тоже полтора года, пока не женился.

И снова комната пустовала. Мама хотела уже опять давать объявление, когда позвонил один наш знакомый и навязал нам человека, который развелся и срочно нуждался в комнате. К нам явился высокий мужчина лет тридцати пяти, в очках, на вид несимпатичный. Мы не хотели разочаровывать нашего знакомого и сдали комнату этому мужчине. Он также был обручен, и его невеста часто приходила к нам. Свадьба вот-вот должна была состояться, когда он вдруг с ней поссорился и второпях женился на другой.

Но тут мы переехали, и с квартирантами (надеюсь, навсегда) было покончено!


Полет Паулы

22 декабря 1943 г. Среда.


Раньше, когда я была маленькая, Пим всегда рассказывал мне всякие истории про «непоседу Паулу». Множество самых разных историй, и я была от них просто в восторге. Сейчас, если ночью я прибегаю к Пиму, он тоже иногда начинает рассказывать мне про Паулу, и самый последний из этих рассказов я записала.

Глава I

Раньше, когда я была маленькая, Пим всегда рассказывал мне всякие истории про «непоседу Паулу». Множество самых разных историй, и я была от них просто в восторге. Сейчас, если ночью я прибегаю к Пиму, он тоже иногда начинает рассказывать мне про Паулу, и самый последний из этих рассказов я записала.

В голове у Паулы давно уже созревал план как-нибудь разглядеть самолет поближе. Ее отец уже некоторое время работал на аэродроме близ Берлина, куда переехали и Паула с матерью.

В один прекрасный день, когда на летном поле было довольно спокойно, она собралась с духом и залезла в самый лучший самолет из всех, которые стояли поблизости. Она не торопясь осмотрела все закоулки и наконец остановилась перед кабиной пилотов. Вот где самое интересное. Она уже хотела взяться за дверную ручку, как вдруг, к своему ужасу, услыхала голоса снаружи.

Быстро залезла она под одну из скамей и, дрожа от страха ждала, что будет дальше.

Голоса слышались все ближе и ближе, и вот она увидела, как два человека поднялись в самолет, всё обошли и чуть не наткнулись на скамью, под которой она лежала. Они оба уселись на скамью позади нее и завели разговор на таком языке, что понять их было совершенно невозможно. Прошло с четверть часа, и они встали. Один из них вышел, а другой ненадолго исчез в кабине пилотов и вышел оттуда одетый как летчик. В это время первый появился снова, и с ним еще шестеро. Они сели в самолет, и Паула, дрожа от страха, услыхала, что завели моторы и загудели пропеллеры.

Глава II

Так как она, несмотря на всю свою смелость, частенько боялась, а то и отчаянно трусила, хотя потом снова вдруг обретала мужество, то никак нельзя было определить, какое из этих двух противоположных качеств проявится на этот раз.

Но теперь она собрала все свое мужество и, когда они уже какое-то время летели, вдруг вылезла из-под своей лавки, к безмерному изумлению экипажа, назвала себя и объяснила, как она здесь очутилась.

Экипаж посовещался, что же делать с Паулой, и решил, поскольку им не оставалось ничего другого, оставить ее у себя. Она услыхала от них, что они летят в Россию, чтобы бомбить русскую линию фронта.

Вздохнув, она легла на скамью и уснула. Вам! Бах! Трах!.. Паула тотчас вскочила, глядя на летчиков во все глаза. Но ни у кого не было времени обращать на нее внимание, потому что русские открыли отчаянную стрельбу по вражескому самолету. И вдруг — Паула вскрикнула — скамьи закачались и стекла разбились: снаряд попал в самолет. Он резко пошел вниз, но ему все-таки удалось приземлиться.

Сразу же к ним бросились русские и взяли летчиков в плен. Можно себе представить, как эти чужеземцы поразились, увидев перед собой маленькую девочку лет тринадцати. Немцы и русские никак не понимали друг друга, и поэтому один молодой русский взял Паулу за руку, и они пошли вместе со всеми к месту, где содержали военнопленных. Начальник расхохотался, когда увидел бесстрашно стоявшую перед ним Паулу. Он не хотел оставлять ее с другими пленными и решил на следующий день разузнать, нельзя ли найти за линией фронта кого-либо из местных жителей, кто взял бы девочку к себе до конца войны.

Глава III

После того как Паула пробыла у начальника почти неделю, в одно дождливое утро ее, в чем она была, посадили в большую машину, вместе с ранеными, которых везли в госпиталь. Пять часов грузовик беспрестанно трясся и подпрыгивал на камнях и ухабах; снаружи из-за сильного дождя ничего не было видно. Вдоль пустынной дороги изредка попадались дома, но все они казались вымершими. В самом начале поездки вдалеке еще слышалась непрерывная пушечная канонада; постепенно она становилась все тише и тише и наконец полностью смолкла.

Но вот дорога сделалась оживленней, они миновали несколько машин и остановились перед белым зданием, разрисованным снизу доверху красными крестами. Раненых выгрузили и внесли внутрь, где их ожидали заботливые медицинские сестры.

Когда ни одного раненого в машине уже не осталось, шофер, не говоря ни слова, двинулся дальше. Они ехали целый час, пока снова не остановились. За деревьями Паула увидела довольно большой крестьянский двор. Шофер показал ей в сторону дома, и Паула поняла, что ей нужно выходить. Она ждала, что шофер тоже выйдет, но машина исчезла очень быстро. Она даже не успела понять, что произошло, и осталась одна на улице. «Русские все-таки странные люди — вот, оставили меня здесь, в чужой стране, совсем одну. Конечно, немцы вели бы себя совсем иначе!» — подумала Паула (не забывайте, что Паула была немецкая девочка.) Но тут она вспомнила, что шофер показал ей рукой на дом. Она пересекла улицу, открыла калитку и вошла на огороженный двор. Перед домом она увидела женщину, которая что-то стирала, и девочку, которая развешивала белье.

Она подошла к женщине и протянула руку со словами: «Паула Мюллер». Женщина взглянула на нее и тоже подала ей руку, сперва вытерев ее о передник, и сказала что-то совершенно неразборчивое. Паула подумала, что ее так зовут, но слова означали просто «Добро пожаловать!».

Глава IV

Госпожа К. (так звали эту женщину) жила здесь с мужем и тремя детьми. Кроме того, там были еще работник и две служанки. Ей уже три дня назад сообщили, что вскоре к ней, вероятно, приедет девочка лет тринадцати. И тогда ее освободят от постоя.

Госпожу К. это вполне устраивало, и вот теперь она видела, что девочка уже прибыла. Но хозяева с трудом могли что-либо втолковать Пауле. Девочка, как ни старалась, не понимала, чего от нее хотят эти люди. В первые две недели ей стоило большого труда заставлять себя глотать их пищу, но голодный живот и сырому гороху рад, так что привыкла она и к этой еде, а потом, засучив рукава, взялась, по примеру других, и за мытье, и за шитье.

Так она и жила и через полгода уже кое-что понимала по-русски. Прошло еще какое-то время, и Паула понимала уже почти все и, хотя и с трудом, сама время от времени раскрывала рот. Она не позволяла себе ни малейшего непослушания: у нее для этого вполне хватало ума, и она вовсе не имела охоты отравлять себе жизнь.

Паула делала все, что нужно, а поскольку она вовсе не была такой неловкой, какой прикидывалась дома, то постепенно стала членом семьи.

Глава V

Через два года после того, как Паула появилась в этой семье, ей предложили учиться читать и писать по-русски. Она с удовольствием согласилась и с тех пор три раза в неделю стала ходить с соседской девочкой на уроки. Паула хорошо успевала и через двенадцать недель уже могла сносно читать по-русски. Вместе с соседской девочкой она стала учиться танцам, и вскоре можно было видеть, как она вечером танцует польки и мазурки в местном танцевальном зале за несколько грошей за вечер. Половину денег, которые она зарабатывала, она отдавала матушке К.; другую половину клала себе в карман, потому что уже давно подумывала о том, как бы ей выбраться из этой страны.

Война между тем подошла к концу, но ей так и не удалось хоть что-нибудь узнать о своих родителях.

Глава VI

Пауле исполнилось уже шестнадцать лет, но она не многому научилась и понимала, что по западным понятиям будет казаться довольно глупой. Поэтому она усердно занималась танцами и скопила достаточно денег, чтобы заплатить за билет от Минска (в окрестностях которого она находилась) до Варшавы. «Если только я попаду в Варшаву, — думала она, — то Красный Крест, конечно, отправит меня дальше».

Сказано — сделано, и однажды утром, вроде бы собираясь в школу, она сложила все свои нехитрые пожитки в торбу, и только ее и видели.

Как она и опасалась, добраться до Минска оказалось далеко не просто. Сначала ее подвезли на телеге, но дальше ей все-таки пришлось много часов идти пешком.

Когда уже к вечеру, смертельно уставшая, Паула добралась до Минска, то сразу же пришла на вокзал и стала расспрашивать о поездах на Варшаву. К своему ужасу, она услыхала, что ближайший поезд будет только в 12 часов следующего дня. Она решила добиться встречи с начальником станции и, когда тот появился, стала его упрашивать разрешить ей переночевать на вокзале. Разрешение было получено; Паула валилась с ног от усталости и тут же уснула. Когда наступило утро и она проснулась, руки и ноги у нее были как деревянные, и сначала она никак не могла понять, где находится. Но скоро она собралась с мыслями. В животе неудержимо бурчало от голода. О подобных препятствиях на ее пути она вовсе не думала.

В станционном буфете работала приятная девушка, и после чистосердечного рассказа Паулы она охотно дала ей простую русскую булку. Паула проболтала с буфетчицей все утро и в 12 часов, приободрившаяся и полная надежд, села на поезд, шедший в Варшаву.

Глава VII

Прибыв в Варшаву и расспросив начальника станции, Паула сразу же направилась к дому, где находились сестры Красного Креста. Там пробыла она гораздо дольше, чем предполагала, потому что никто не знал, с чего же надо начать. Адресов организаций, занимавшихся розысками, они не знали. У Паулы уже не было ни гроша, и сестры не могли посадить ее на поезд, но и не дали умереть с голоду. Через некоторое время они все же решили из милости оплатить ей проезд до Берлина, потому что она убедила их, что, оказавшись в Берлине, сумеет отыскать дом своих родителей.

Паула сердечно попрощалась с сестрами и опять села на поезд. На следующей станции в ее купе сел приятный молодой человек, который вскоре вступил в разговор с этой отчаянной девушкой. Всю дорогу Паула была неразлучна с симпатичным молодым солдатом, а когда они вышли в Берлине, то договорились вскоре встретиться снова.

Паула, не теряя времени, отправилась в путь и скоро подошла к дому своих родителей. Но дом был пуст, никто там не жил. Ей ни разу не приходила в голову мысль, что родители за это время могли куда-нибудь переехать. И что теперь? Она снова пошла в Красный Крест и на ломаном немецком языке рассказала свою историю. И на этот раз ее приняли и о ней позаботились, но находиться там можно было не более двух недель.

О своих родителях ей удалось лишь узнать, что мать ее уехала из Берлина в поисках работы, а отец в последний год войны был призван в армию и после ранения лежал в одном из госпиталей.

Паула быстро нашла работу служанки и поспешила встретиться с Эрихом, этим симпатичным юношей. Он помог ей устроиться танцовщицей в кабаре, где она танцевала три раза в неделю. Так что русские танцы снова ей пригодились.

Глава VIII

Прошло немало времени, и однажды вечером в кабаре было объявлено, что через две недели состоится большое танцевальное представление специально для раненых солдат из разных госпиталей, которые уже поправлялись и могли вернуться домой.

В этом большом представлении Пауле отводилась немалая роль. Ей приходилось много репетировать, и когда она поздно вечером возвращалась домой, то чувствовала себя настолько уставшей, что утром в 7 часов с трудом могла встать с постели. В эти дни Эрих стал ее единственным утешением. Их дружба становилась все крепче, и Паула уже не знала, что бы она без него делала. Когда наступил долгожданный вечер, Паула впервые в жизни испытала волнение перед выходом на сцену. Ей было страшно танцевать перед одними мужчинами. Но не оставалось ничего другого, как попытать счастья, а кроме того, ей хотелось заработать побольше денег.

Вечер прошел на славу, и после выступления Паула вышла в зал, чтобы поскорее увидеться с Эрихом. И вдруг она застыла как вкопанная: совсем близко стоял ее отец, разговаривавший с каким-то солдатом. С радостным криком бросилась она к нему на шею.

Уже пожилой человек замер в изумлении: он не узнал своей дочери — ни на сцене, ни здесь. Пауле пришлось самой сказать ему, кто она!

Глава IX

Неделю спустя Паула, под руку с отцом, уже стояла на перроне вокзала во Франкфурте-на-Майне. Их встретила мать, глубоко растроганная, — ведь за эти годы она почти оставила надежду на возвращение своей маленькой дочери.

А отец, после того как Паула и матери рассказала всю свою историю, в шутку спросил ее, не хочется ли ей снова забраться в какой-нибудь первый попавшийся самолет, чтобы слетать в Россию!


Следует иметь в виду, что эта история произошла во время войны 1914–1918 гг., когда в русском походе немцы одержали победу.


Кинозвезда

(Написано из-за вечных вопросов мефроу ван Пелс — почему я не хотела бы стать кинозвездой?)

22 декабря 1943 г. Среда.


Мне было семнадцать лет — красивая молодая девушка с лесом вьющихся черных волос и озорными глазами, и у меня было, ах! столько идеалов и столько иллюзий! Так или иначе, каждый должен будет узнать мое имя, и меня можно будет найти в альбомах множества восторженных вертихвосток.

Как именно стану я знаменитостью и в чем это должно проявиться, меня не очень заботило. Когда мне было четырнадцать, я думала: как-нибудь позже; и когда мне было семнадцать, я все еще так думала. Родители едва ли подозревали о моих планах, и у меня хватало ума держать их при себе: мне казалось, что, если мне выпадет шанс стать знаменитой, моих родителей это не слишком заинтересует и будет лучше, если я сначала сама все устрою.

Пусть никто не думает, что я питала эти иллюзии слишком всерьез, но пусть никто и не считает, что я думала лишь о собственной славе. Напротив, я всегда очень старательно работала и копалась в многочисленных книгах, но только ради собственного удовольствия.

В пятнадцать лет я сдала выпускные экзамены за трехгодичную среднюю школу и теперь с утра сидела в школе, где преподавали иностранные языки, а после обеда занималась работой по дому и играла в теннис.

Однажды (дело было осенью) я сидела дома и разбирала шкаф, где хранилось всякое барахло, как вдруг среди разных картонок и баночек мне попалась коробка из-под обуви, на которой красовалась надпись крупными буквами: «Кинозвезды». Я тотчас же вспомнила, что эту коробку, как мне уже говорили родители, давным-давно следовало выбросить, и я, конечно, затолкала ее подальше, чтобы ее не могли найти.

С любопытством я сняла крышку и стала освобождать лежавшие там пачки от перетягивавших их резинок. Я принялась разглядывать эти подкрашенные лица и уже не могла остановиться. Я даже вздрогнула, когда два часа спустя меня, сидевшую на полу в окружении бумаг и коробок, тронули за плечо. Их скопилось до того много, что я не сразу смогла встать, чтобы идти пить чай.

Потом, приведя все в порядок, я отложила в сторону коробку с кинозвездами, а вечером продолжила свои изыскания и нашла то, что меня уже давно занимало: конверт с целой пачкой больших и маленьких фотографий, посвященных семье Лейн, о которой я прочла, что три дочери из этой семьи стали кинозвездами. Я обнаружила адреса этих девушек и вот… взяла перо и бумагу и стала сочинять по-английски письмо самой младшей из них, Присцилле Лейн.

Никому не сказав ни слова, я отправила письмо, в котором писала, что мне очень понравились фотографии Присциллы и ее сестер. Я просила Присциллу ответить мне, потому что меня очень интересует она сама и вся их семья.

Прошло больше двух месяцев, и, не желая себе в этом признаться, я уже потеряла всякую надежду когда-либо получить ответ на свое письмо. Здесь не было ничего удивительного, ибо если бы сестры Лейн пространно отвечали всем своим почитателям и почитательницам и высылали им свои фотографии, то, пожалуй, через некоторое время они только тем бы и занимались, что писали письма.

Но… как раз тогда, когда я ничего уже не ждала, отец вручил мне однажды утром конверт, адресованный Анне Франклин. Я тут же вскрыла его. Мои домашние любопытствовали, что бы это могло быть, и, рассказав им про свое письмо, я прочитала ответ.

Присцилла писала, что не может выслать мне свою фотографию, пока не узнает обо мне побольше, и что она мне ответит, если я подробнее напишу ей о себе и о своей семье. Я искренне ответила Присцилле, что меня интересует не столько ее кинематографическое дарование, сколько она сама. Я хотела бы знать, часто ли она бывает где-нибудь по вечерам, снимается ли Розмари так же много, как и она, и т. д. и т. п. Через некоторое время она позволила мне называть ее просто Пэт. Присциллу, по-видимому, настолько заинтересовала моя манера писать — как она сама мне сказала, — что она отвечала мне подробно и с удовольствием.

Поскольку переписка, которая за этим последовала, велась по-английски, моим родителям трудно было бы иметь что-нибудь против, ибо она служила для меня неплохим упражнением. Присцилла рассказывала в своих письмах, что почти все дни проводит в киностудии, писала о том, как она распределяет свое время. В моих английских письмах она поправляла ошибки и посылала их мне, а я должна была отсылать их обратно. Кроме того, она прислала мне целую серию своих фотографий.

Присцилла не была замужем и даже не была обручена, хотя ей, конечно, было уже двадцать лет, что нисколько меня не смущало, и я невероятно гордилась своей подругой-кинозвездой.


И вот миновала зима, и, когда весна была уже в полном разгаре, от Присциллы пришло письмо, в котором она спрашивала, не хотела бы я летом прилететь к ним и провести с ними два месяца. Я чуть не до потолка подпрыгнула от радости, но не учла множества опасений моих родителей. Мне не следовало одной лететь в Америку, я не должна принимать ее приглашение, у меня недостаточно платьев, я не могу так долго отсутствовать — и все прочие опасения, которые озабоченные родители питают относительно своих отпрысков. Но я уже вбила себе в голову, что отправлюсь в Америку, и теперь во что бы то ни стало хотела это сделать.

Я написала Присцилле обо всех этих опасениях, и она все их отмела. Прежде всего, мне не нужно было лететь одной, потому что ее подруга должна лететь на четыре недели в Гаагу к своей семье, а потом она полетит обратно вместе со мной. Для возвращения можно будет также найти какую-нибудь попутчицу.

И конечно, я много чего повидаю в Калифорнии. Однако у моих родителей все еще оставались опасения: они не знали, что это за семья, и может случиться, что я буду чувствовать себя там неловко…

Меня это взбесило: получалось так, что они лишали меня этого неожиданного везения. Однако Присцилла проявила столько внимания и заботы, что родительскому брюзжанию был положен конец, и после проникновенного письма самой г-жи Лейн дело уладилось.

У меня была куча дел весь май и июнь, и, когда Присцилла написала, что ее подруга прибывает в Амстердам восемнадцатого июля, приготовления к этому большому путешествию стали вполне серьезными.

Восемнадцатого июля мы с папой отправились на вокзал, чтобы встретить эту американскую барышню. Присцилла прислала мне ее фотографию, и я довольно быстро узнала ее среди множества пассажиров. Мисс Келвуд была небольшого роста, белокурая, она говорила много и быстро, выглядела симпатично и мило.

Папа, который уже раньше бывал в Америке и очень хорошо говорил по-английски, беседовал с мисс Келвуд, да и я время от времени вставляла словцо-другое.

Мы решили, что она поживет неделю у нас, а потом, уже вместе со мною, отправится дальше. Неделя быстро пролетела; и дня не прошло, а мы с этой маленькой мисс уже стали подругами. Двадцать пятого июля я была настолько взволнована, что за завтраком не могла проглотить ни кусочка. Мисс Келвуд же нисколько не волновалась, но это и не удивительно: ведь она уже однажды совершила такое же путешествие.

Вся семья проводила нас в Схипхол, и наконец мое путешествие в Америку началось.


Все наши перелеты заняли почти пять дней, и к вечеру пятого дня мы уже приближались к Голливуду. Присцилла и ее сестра Розмари встретили нас, и так как я была утомлена путешествием, то мы сразу же поехали на машине в отель неподалеку от аэропорта. На следующее утро мы прекрасно позавтракали и снова сели в машину, которую вела Розмари.

Часа через три мы подъехали к дому Лейнов, где нас ожидал сердечный прием. Г-жа Лейн сразу же показала мне чудесную комнату с балконом, которая должна была принадлежать мне в течение ближайших двух месяцев.

Каждый мог чувствовать себя легко и свободно в этом гостеприимном доме, где царило приятное оживление, где на каждом шагу натыкаешься на многочисленных кошек, где три знаменитых кинозвезды гораздо больше помогали своей матери, чем я, простая девчонка, у себя дома, и где было столько невероятно интересного. С английским дело пошло очень быстро, ведь он не был для меня чем-то совершенно новым.

Присцилла первые две недели моих американских каникул не была занята, и мы с ней многое посмотрели в окрестностях. Почти каждый день мы ходили на взморье, где я постепенно знакомилась с людьми, о которых раньше много слышала. Самой близкой подругой Присциллы была Мэдж Беллами, которая часто сопровождала нас в поездках.

Никто из знавших Присциллу не мог бы предположить, что она настолько старше меня. Мы общались друг с другом как настоящие подруги. По прошествии этих двух недель Присцилла должна была снова вернуться на студию «Уорнер бразерс», и — о чудо! — я могла поехать с ней вместе. Я пошла с нею в ее уборную и оставалась там, когда фотограф делал пробные снимки Присциллы.

В этот первый день она быстро освободилась и взяла меня с собой, чтобы показать мне всю студию.

— Знаешь, Анна, — сказала она мне как-то, — у меня возникла грандиозная идея. Завтра утром ты пойдешь в одно из бюро, куда приходят красивые девушки, которые хотят сниматься в кино, и спросишь, не сможешь ли ты понадобиться. В шутку, конечно!

— О, с удовольствием! — ответила я и вправду пошла наутро в одно из бюро. Там было страшно много народу, и девушки стояли в очереди перед дверью. Я присоединилась к ним, и через полчаса меня впустили. Но и оказавшись внутри, я еще долго дожидалась своей очереди. Передо мною было больше двадцати девушек, и мне пришлось прождать часа два, пока очередь не дошла до меня.

Прозвенел звонок, и я смело вошла в бюро. За письменным столом сидел человек средних лет. Он коротко поздоровался, спросил, как меня зовут и где я живу, и был немало удивлен, услыхав, что я остановилась у Лейнов. Покончив с вопросами, он еще раз внимательно посмотрел на меня и спросил:

— Вы действительно хотите стать киноактрисой?

— Если я гожусь для этого, очень хочу, сударь! — ответила я.

Тогда он нажал на кнопку звонка, и в комнату сразу же вошла элегантно одетая девушка и предложила мне следовать за ней. Она открыла дверь, и на мгновение я ослепла: помещение было залито ярким и резким светом.

Молодой человек за каким-то сложным устройством приветствовал меня гораздо любезней, чем господин, сидевший в бюро, и указал на высокий табурет, куда я должна была сесть. Он сделал несколько снимков, позвонил, вошла другая девушка и отвела меня к той, первой. Та пообещала мне прислать сообщение, можно ли будет прийти снова. Радостная, пошла я обратно к дому Лейнов.

Прошла неделя, и я получила сообщение от господина Хериджа (Присцилла назвала мне его имя). Он писал, что снимки удались на славу и что на следующий день в три часа я должна быть у него. На этот раз у меня было преимущество, потому что на меня был сделан заказ. Господин Херидж спросил, не хотела бы я позировать для фабриканта, выпускающего теннисные ракетки. Это продлится одну неделю. После того как я услыхала о гонораре, я сразу же согласилась.

Этому человеку позвонили, и во второй половине дня я с ним встретилась.

На следующий день я пришла в фотоателье, куда мне предстояло ходить ежедневно всю неделю. Я должна была мигом переодеваться, то сидеть, то стоять, непременно улыбаться, прохаживаться туда-сюда и снова переодеваться, привлекательно выглядеть и нагримировываться. К вечеру я устала до смерти и еле-еле доплелась до постели.

Через три дня я уже почти не могла улыбнуться, но надо мной все еще висел договор с фабрикантом.

Когда на четвертый день, вечером, я вернулась в дом Лейнов, я была такой бледной, что госпожа Лейн запретила мне снова идти позировать. Она сама позвонила туда и расторгла соглашение.

Я была благодарна ей от всей души.

Я снова без помех наслаждалась своими незабываемыми каникулами и навсегда излечилась от иллюзий насчет славы киноактрисы, потому что теперь гораздо ближе узнала жизнь знаменитостей.


Катринтье

11 февраля 1944 г. Пятница.


Катринтье сидела на большом камне, который лежал на солнце перед крестьянским двором. Она думала, о чем-то напряженно думала. Катринтье была одной из тех тихих девочек, которые стали <…>[14] со временем, потому что им всегда приходилось думать.

О чем думала эта девочка в крестьянском фартуке, знала только она сама. Никогда она не делилась своими мыслями с кем-нибудь — для этого была она слишком молчалива и замкнута.

Подружек у нее не было, и, вероятно, так легко она и не могла бы их завести. Мать считала ее странной, да она и сама, увы, это чувствовала. Отец, крестьянин, слишком много работал и не очень-то занимался собственной дочерью. Так что Тринтье была предоставлена самой себе. Ей вовсе не мешало ее всегдашнее одиночество: ничего другого она не знала и, пожалуй, была этим довольна.

Но в это теплое летнее утро она все же не смогла удержаться от глубокого вздоха, когда оглянулась и взгляд ее упал на соседнее поле. Как хотелось бы ей поиграть с теми девочками! Вон как они бегают и смеются. До чего же им весело!

Девочки стали приближаться. Уж не подойдут ли они к ней? Но что это? Ведь они насмехаются над ней, теперь ясно слышно, что они называют ее имя, ее прозвище, которое она ужасно ненавидела и которое, как она то и дело слышала, кричали ей вслед, — Тряньте-лентяйтье. О, какой убогой чувствовала она себя! Если бы только она могла скрыться в доме — но тогда они еще больше будут над ней смеяться.

Бедная девочка, ты еще не раз в своей жизни почувствуешь себя такой заброшенной и позавидуешь другим девочкам.


— Тринтье! Трин! Иди домой, мы садимся за стол!

Еще раз глубоко вздохнув, девочка медленно встала и послушно побрела к дому.

— Ну надо же, какое веселое личико у нашей дочери, ну до чего же у нас милая девочка! — воскликнула крестьянка, когда Катринтье еще медленнее и печальнее, чем всегда, вошла в комнату. — Можешь хоть слово сказать? — спросила женщина. Слова ее прозвучали неприветливей, чем ей хотелось, но и ее дочурка никак не отвечала ее желанию видеть веселую, жизнерадостную девочку.

— Да, мама, — прозвучало еле слышно.

— Прекрасно! Ты опять целое утро не была дома и ничего не делала. Где ты пропадала?

— На дворе.

Тринтье снова почувствовала комок в горле, но мать, которая неверно поняла замешательство девочки и действительно мучилась любопытством, где ее дочь пропадала все это утро, спросила снова:

— Скажи-ка яснее, я хочу наконец знать, где ты была! Можешь ты это понять? Вечно баклуши бьешь, я этого не вынесу!

При этих словах, напомнивших ее ненавистное прозвище, Катринтье не могла больше сдерживаться и разразилась бурными слезами.

— Ну что это, ну какая же ты трусиха. Могла бы сказать, где была, что за секреты?

Бедное дитя было не в состоянии отвечать, рыдания не давали девочке сказать ни слова. Она вскочила, опрокинула стул и с плачем выбежала из комнаты. Катринтье бросилась на чердак, рухнула в уголке на какие-то тряпки и тихо всхлипывала.

Пожав плечами, мать убрала со стола. Ее не слишком удивило поведение дочки: такое безрассудство случалось с нею нередко. Нужно было оставить ее в покое — так от нее ничего не добьешься, чуть что, она сразу же в слезы. И это двенадцатилетняя крестьянская дочка?


На чердаке Тринтье постепенно успокоилась и снова задумалась. Ей нужно бы сейчас же спуститься вниз и сказать матери, что она всего-навсего сидела на камне, и пообещать сделать всю сегодняшнюю работу. Тогда мать увидит, что она вовсе не отлынивает от работы, а если опять спросит, почему же она все утро просидела без дела, Тринтье бы ответила, что просто слишком сильно задумалась. А если вечером ей нужно будет разносить яйца, она бы купила в деревне для матери новый наперсток, такой чудный, серебряный, который бы так блестел! — были бы у нее только деньги. И мать тогда поняла бы, что она вовсе не лентяйка. Ее мысли на мгновенье прервались: но вот как бы ей избавиться от этого противного прозвища? Постой-ка, кажется, придумала: на деньги, которые у нее, может быть, останутся от наперстка, она купит целый кулек красненьких леденцов и завтра, по дороге в школу, будет раздавать их всем девочкам. И те подумают, что она очень милая, и спросят ее, не хочет ли она играть с ними, и тогда сразу же увидят, что она прекрасно это умеет, и никто никогда больше не станет звать ее иначе, чем Катринтье.

Чуть помедлив, она поднялась на ноги и потихоньку стала спускаться по лестнице. Но когда она увидела мать в коридоре и та спросила: «Ну что, оставила свои капризы?» — у Катринтье сразу же пропала решимость рассказать о том, где она пропадала, и девочка поспешила прочь, чтобы еще до вечера успеть помыть окна.


Когда солнце уже скрывалось за горизонтом, Тринтье взяла корзинку яиц и решительно пустилась в дорогу. Через полчаса она подошла к первому дому, у двери которого уже стояла хозяйка с фаянсовой миской.

— Я возьму у тебя десяток яиц, девочка, — сказала она приветливо.

Трин отсчитала ей яйца и, попрощавшись, пошла дальше. Еще через три четверти часа корзинка была пуста, и Трин зашла в магазин, о котором знала, что там можно купить все, что захочешь. Чудесный наперсток и кулек с леденцами заняли место в ее корзинке, и она пустилась в обратный путь. На полпути к дому она увидела издали двух девочек — из тех, что смеялись над ней сегодня утром. Она смело преодолела искушение спрятаться и с бьющимся сердцем продолжала идти им навстречу.

— А, вот и наша Тряйньте-лентяйтье, дурочка Тряйньте-лентяйтье!

У Тринтье душа ушла в пятки. Не зная, что предпринять, она выхватила из корзинки кулек и протянула его девочкам. Быстрым движением одна из них схватила кулек и побежала прочь. Другая бросилась за ней и успела еще показать язык, пока не скрылась за поворотом.

Вне себя от горя, беспомощности и одиночества, бросилась Тринтье в траву у дороги и рыдала, рыдала, пока не осталась совсем без сил. Уже наступили сумерки, когда она подняла валявшуюся рядом корзинку и поплелась домой. А рядом в траве поблескивал серебряный наперсток…


Воскресенье

Воскресенье, 20 февраля 1944 г.


То, что у других людей происходит в течение недели, у нас в Убежище делается в воскресенье. Если другие надевают свое лучшее платье и отправляются на прогулку, мы здесь чистим, подметаем и беремся за стирку.


Восемь часов:

Не обращая внимания на других сонь, Пф. встает в восемь утра. Идет в ванную, спускается вниз, потом снова наверх, после чего следует генеральная уборка ванной, которая продолжается целый час.


Полдесятого:

Растапливают печи. Открывают затемнение, и ван П-сы отправляются в ванную. Поистине испытание для меня — утром по воскресеньям смотреть из своей постели в спину Пф-ру, пока он молится. У всякого глаза полезут на лоб, если я скажу, что на Пф-ра прямо-таки страшно смотреть, когда он молится. Не то чтобы он плакал или, скажем, расчувствовался, о нет! Но у него манера целые четверть часа — заметьте! — четверть часа раскачиваться с пяток на носки. Туда-сюда, туда-сюда, это длится бесконечно, и, если я не закрываю глаза, у меня прямо голова начинает кружиться.


Четверть одиннадцатого:

Ван П-сы свистнули, что ванная свободна. У нас поднимаются с подушек первые сонные физиономии. Но потом все идет быстро, быстро, быстро. По очереди Марго и я беремся за стирку. Так как внизу довольно холодно, хорошо надеть длинные штаны и повязать платком голову. Между тем папа занимает ванную; в одиннадцать — в ванной Марго (или я), и потом все снова чисто.


Полдвенадцатого:

Завтрак. На этот счет я не буду распространяться, потому что о еде и помимо меня было уже достаточно сказано.


Четверть первого:

Каждый занят чем-то своим. Папа в комбинезоне стоит на коленях и чистит ковер, так рьяно, что вся комната окутана облаком пыли. Г-н Пф. застилает постели (разумеется, неправильно, фу!) и всегда насвистывает при этом все тот же самый скрипичный концерт Бетховена. Слышно, как мама шаркает ногами на чердаке, развешивая белье.

Менеер ван Пелс надевает шляпу и исчезает в нижних краях, обычно в сопровождении Петера и Муши. Мефроу облачается в длинный, заостряющийся книзу передник, черную шерстяную кофту и боты, обматывает голову толстым красным шерстяным шарфом, берет под руку кучу грязного белья и после хорошо отрепетированного, как у прачки, кивка идет стирать.

Марго и я моем посуду и убираем комнату.


Без четверти час:

Когда все уже высохло и только кастрюли ждут своей очереди, я спускаюсь вниз, чтобы там вытереть пыль и, если я утром мыла посуду, привести раковину в порядок.


Час:

Новости.


Четверть второго:

Кто-нибудь из нас идет мыть голову или подстричь волосы.

Потом мы все заняты тем, что чистим картошку, развешиваем белье, драим лестницу, моем ванную комнату и т. д. и т. п.


Два часа:

После военных новостей нас ждет музыкальная программа и кофе, и наступает спокойствие. Кто мне объяснит, почему это взрослые всегда хотят спать? Уже в одиннадцать часов утра можно увидеть, как кто-то зевает, и услыхать вздох: «Ох, хоть бы соснуть полчасика!»

Совсем не весело между двумя и четырьмя часами, куда бы ты ни вошел, видеть сонные физиономии. В нашей комнате — Пф-ра, в гостиной — папы и мамы, а наверху — ван П-ов, которые делят между собой спальные места среди дня. Что ж, ничего не поделаешь, может, я когда-нибудь и пойму это, когда состарюсь.

Во всяком случае, воскресный мертвый час снова сильно растягивается. До половины пятого или пяти не нужно ходить наверх, потому что до этого все еще в стране грёз.

Позже — всё как всегда, если не считать концерта с шести до семи.

И когда мы, наконец, поужинали и помыли посуду, я безмерно радуюсь, что воскресенье уже миновало.


Маленькая цветочница

Воскресенье, 20 февраля 1944 г.


В полвосьмого, каждое утро, открывается дверь домика, стоящего на краю деревни. Оттуда выходит совсем маленькая девочка, держа в каждой руке по корзине цветов.

Заперев за собою дверь, она выравнивает корзины и пускается в путь. Всякий в деревне, кто видит, как она, приветливо кивая, проходит мимо, провожает ее сочувственным взглядом и думает одно и то же: «Эта дорога слишком длинная и слишком тяжелая для двенадцатилетней девочки». Но она ведь не слышит, что думают ее односельчане, и быстро и весело, как может, идет себе дальше.

А до города и вправду путь очень длинный. Два с половиной часа быстрым шагом, да еще с двумя тяжелыми корзинами, — это не шутка.

Когда наконец девочка идет по улицам города, она уже смертельно устала, и только мысль, что скоро она сядет и отдохнет, поддерживает ее. Но она храбрая, эта малышка, и не замедляет шагов, пока не доходит до своего местечка на рыночной площади; тогда она усаживается и ждет, и ждет…

Иногда она проводит весь день в ожидании, потому что не так уж много людей хотят что-нибудь купить у бедной цветочницы. И нередко случается, что Кристе приходится тащить обратно всего лишь наполовину опустевшие корзины.

Но в этот день все по-другому. Сегодня среда, и на рынке необычное оживление. Рядом с ней торговки выкрикивают названия своих товаров, и со всех сторон девочка слышит сердитые голоса или ругань.

Люди, которые проходят мимо, Кристу почти не слышат, потому что ее тонкий голосок почти совсем теряется в гомоне рынка. Но Криста не перестает целый день выкрикивать: «Прекрасные цветы, десять центов букетик! Купите прекрасные цветы!»

И когда люди, сделав свои покупки, видят полные корзины цветов, они охотно отдают монетку, чтобы получить такой чудесный букетик.

В двенадцать часов Криста поднимается со своего места и идет на другой конец рынка к кофейному навесу, где хозяин каждый день угощает ее чашечкой горячего, сладкого кофе. Для него Криста не забывает припасти самый красивый букет.

Потом она возвращается и снова предлагает всем свой товар. В полчетвертого она наконец поднимается со своего стула, берет корзины и отправляется обратно в деревню. Куда медленнее, чем утром, идет она теперь — устала она, ужасно устала. Три часа уходит на обратный путь, и только к половине седьмого доходит она до двери маленького, старого домика.

Внутри все так, как она оставила утром: холодно, одиноко и неуютно. Ее сестра, с которой они вместе живут здесь, с раннего утра до позднего вечера работает в деревне.

Кристе некогда отдыхать, сразу же, как пришла, принимается она чистить картошку и варить овощи, и, когда в полвосьмого сестра приходит домой, девочка наконец садится за стол, чтобы немного перекусить.

В восемь часов вечера дверь домика снова распахивается, и Криста опять выходит со своими корзинами. Ее путь лежит теперь в окрестные поля и луга. Она не идет далеко, наклоняется и рвет полевые цветы, самые разные, всех расцветок, большие и маленькие — все попадает в ее корзины. Солнце уже уходит за горизонт, а девочка все еще собирает цветы.

Наконец дело сделано, корзины полны. Солнце между тем уже закатилось, и Криста ложится на спину в траву, сплетает руки под головой и широко открытыми глазами смотрит в еще светлое, голубое небо.

Эти четверть часа прекрасней всего, и пусть не думают, что эта маленькая цветочница, которая так тяжко трудится, чем-либо недовольна. Никогда не бывает и не будет она недовольной — лишь бы каждый день переживать это, снова и снова. На лугу, среди травы и цветов, видя перед собой бескрайнее небо, Криста счастлива. Нет больше усталости, нет ни рынка, ни толпящихся покупателей. Девочка мечтает и думает лишь об одном.

О том, что дарит ей каждый день, — эти четверть часа покоя, когда с ней только Бог и Природа.


Мое первое интервью

Вторник, 22 февраля 1944 г.


Представим себе, что объект моего первого интервью знает, что будет использован в качестве материала! Он зальется краской и спросит: «Да о чем же меня интервьюировать?»

Должна признаться: этот мой объект — Петер, и я расскажу также о том, как я вдруг на него напала!

Я решила взять у кого-нибудь интервью, и, поскольку в доме уже обсуждали всех вдоль и поперек, я подумала вдруг о Петере. Он всегда оставался в тени и, так же как и Марго, почти никогда не давал повода к неудовольствию или ссоре.

Если к вечеру постучать в дверь его комнаты и услышать тихое: «Да-да», можно быть уверенным, что, как только дверь откроется, он, просунув голову между двумя ступеньками чердачной лестницы, воззрится на тебя и, приглашая, вымолвит: «Ну?»

Его комнатушка представляет собой, собственно говоря, своего рода проход на чердак. Это совсем крохотная, темная и сырая, но… при всем при том настоящая комната. Когда он сидит слева от чердачной лестницы, между ним и стеной места остается никак не более метра. Там стоит маленький столик, чаще всего, как и у нас, заваленный книгами (ступеньки лестницы также используются как полки), рядом стоит стул, а на противоположной стороне от лестницы висит подвешенный к потолку его велосипед. Это в настоящий момент бесполезное средство передвижения закутано в оберточную бумагу, а на одной из педалей весело болтается удлинительный шнур. Завершая этот рабочий уголок, над головой интервьюируемого висит лампочка с очень модным козырьком из обклеенного бумагой картона.

Я все еще стою перед дверью и смотрю теперь в противоположную сторону. У стены, как раз напротив Петера, позади стола, стоит диван в голубых цветочках, постельные принадлежности спрятаны за спинкой. Над диваном висит такая же лампочка, в полуметре от первой, около ручного зеркальца, а чуть подальше и повыше — книжный шкафчик, небрежно, как всегда у подростков, снизу доверху заполненный книгами, обернутыми бумагой. Чтобы несколько улучшить общее впечатление (или из-за того, что владелец не смог найти другого укрытия), там стоит также ящик для инструментов, в котором непременно обнаружишь все, что тебе может понадобиться. Однажды — довольно давно — я выудила из недр этого ящика запропастившийся куда-то свой любимый ножичек, и это вовсе не единственная вещь, которая случайно там очутилась.

Рядом с книжным шкафчиком прикреплена доска, обтянутая бумагой, выгоревшей от времени. Эта доска, собственно, была предназначена для того, чтобы ставить на нее бутылки из-под молока и всякие кухонные предметы, но, поскольку книжные сокровища юного владельца так обильно разрослись, все свободное пространство было захвачено этими назидательными вещами, а молочные бутылки нашли себе пристанище на полу.

На третьей стене висит опять-таки шкафчик (вообще-то ящик из-под вишен), где также можно найти великолепную коллекцию: среди прочего — бритвенный помазок, станок для бритв, пластырь, слабительное и т. д.

Рядом с этим шкафчиком стоит вершина изобретательской мысли ван Пелсенов, а именно — шкаф, изготовленный из картона, всего с двумя-тремя опорными стойками из более прочного материала. Этот шкаф, заполненный мужскими костюмами, пальто, носками, ботинками и прочим, занавешен действительно прекрасной гардиной, которую Петер неделями клянчил у своей матери. На шкафу столько всего понаставлено, что я так никогда и не узнала, что же это такое.

То, что лежит на полу ван Пелса-младшего, заслуживает особого внимания. Мало того что он в своей комнатенке положил на пол настоящие персидские ковры, два больших и один маленький, — у этих ковров такая поразительная расцветка, что бросается в глаза каждому, кто переступает порог его комнаты. Так что пол, настолько шаткий и неровный, что входить в комнату следует с осторожностью, украшен поистине дорогими вещами.

Две стены обиты зеленой циновкой, а две другие — обильно оклеены красивыми и не очень красивыми кинозвездами и рекламными плакатами. Жирным пятнам и копоти не следует уделять слишком много внимания, потому что при таком количестве всякой всячины после полутора лет без грязи не обойдешься.

В потолке, тоже не слишком привлекательном, видны старые балки, а поскольку через крышу и потолок в комнату Петера проникает дождь, несколько листов твердого картона используются для защиты. О том, что средство это не слишком надежное, со всей ясностью говорят многочисленные потеки и разводы.

Ну вот, пожалуй, я и обошла всю его комнату и забыла только про стулья; один из них — коричневый, с дырочками, другой — старый белый кухонный стул, который Петер в прошлом году захотел покрасить, но, когда стал сдирать старую краску, понял, что из этого ничего не выйдет. Так что стул, наполовину ободранный, с одной перекладиной (остальные мы используем в качестве кочерёг) и скорее черный, чем белый, выглядит не слишком красиво. Но, как уже было сказано, комната темная, и стул поэтому не слишком заметен. Дверь на кухню завешана кухонными передниками, а чуть подальше — крючки, на которых висят тряпки для пыли и щетки.

После такого описания каждый безошибочно обнаружит в комнате Петера все, что там есть, — за исключением главной персоны, самого Петера. Так что я хочу разделаться с этой темой и предоставить место обладателю всего вышеперечисленного славного скарба.

У Петера между повседневной и воскресной одеждой наблюдается большое различие. Всю неделю он носит комбинезон и, можно сказать, с ним неразлучен, ибо яростно сопротивляется тому, чтобы эту несчастную вещь чаще стирали. Я не могу здесь представить никакой другой причины, кроме опасения, что любимая одежда тогда слишком истреплется и ее неизбежно придется выбросить. Тем не менее комбинезон совсем недавно выстирали, и теперь снова можно видеть, что цвет его — синий. Горло Петера облегает голубой шарф, с которым его владелец так же неразлучен, как с комбинезоном. На талии — толстый коричневый кожаный пояс. Ну и белые шерстяные носки… по ним каждый, придя сюда в понедельник, во вторник или в любой другой рабочий день недели, сразу же узнает Петера. Но по воскресеньям его одежда рождается заново. Красивый костюм, красивые туфли, рубашка, галстук — впрочем, можно не перечислять, потому что всем известно, как нужно прилично выглядеть.

Это что касается внешности. О самом Петере я в последнее время совершенно переменила мнение. Раньше я считала его глупым и скучным, но теперь — ни тем, ни другим; и всякий со мной согласится, что он стал очень милым.

Я абсолютно убеждена в том, что он справедливый и щедрый. Скромным и услужливым он всегда был, и у меня такое чувство, что он гораздо чувствительнее, чем можно подумать или предположить. У него есть одно пристрастие, которое я никак не могу упустить, — это кошки. Ничего не пожалеет он для Муши или для Моффи, и я думаю, они возмещают Петеру ту любовь, которой ему не хватает. Бояться ему тоже не свойственно, скорее наоборот. К тому же он далеко не такой бахвал, как другие ребята его возраста. Глупым его уж никак не назовешь, и я знаю, что у него прекрасная память.

Красивый ли он внешне, никому говорить не нужно: кто его знает, и сам это увидит. Волосы у него роскошные — густая каштановая чаща — и серо-голубые глаза. И потом… да, описывать лица всегда было моей слабой стороной, так что после войны я наклею его фотографию рядом с фотографиями других затворников, и тогда описывать его пером мне не понадобится.


Пучина гибели

22 февраля 1944 г. Вторник.


Не пугайтесь, я вовсе не собираюсь нагромождать примеры, раскрывающие вышеприведенное заглавие, и причина, почему я его выбрала, заключена лишь в том, что вчера я вычитала эту фразу в одном журнале.

Вы, конечно, спросите, в связи с чем, — и я тотчас вам отвечу. Заглавие «Пучина гибели» имело отношение к фильму, где был ряд кадров с обнаженными людьми, и критики, судя по всему, сочли это не слишком пристойным. Я ни в коем случае не хочу утверждать, что для этого не было никаких оснований, но в принципе мое мнение таково, что здесь, в Голландии, люди осуждают все то, что, по их мнению, недостаточно прикрыто.

То, что здесь господствует, называют церемонностью, и, с одной стороны, может, это и хорошо, но, с другой стороны, если детям внушать, что все, хоть как-то связанное с обнаженностью, неприлично, то со временем безусловно дойдет до того, что молодежь задаст себе вопрос: «Да что они все, спятили?»

И я не могу с этим не согласиться. Добропорядочность и чопорность могут зайти чересчур далеко, в Нидерландах именно это и происходит. Подумайте сами, разве это не парадоксально: стоит кому-нибудь произнести «обнаженный», как на него тут же оглядываются, словно он самый недостойный человек на свете.

Не следует думать, что я впадаю в крайность и хочу, чтобы вернулись времена первобытных народов и мы ходили бы, прикрывая себя только звериными шкурами. Вовсе нет. Но веди мы себя чуть-чуть свободней, чуть-чуть естественней — и тогда все стало бы более непринужденным.

А теперь я задам вам вопрос: «Разве вы прикрываете цветы сразу же, как только сорвете, и никогда не говорите о том, как именно они выглядят?»

Я думаю, что различия между природой и нами не так уж и велики, и поскольку мы, люди, являемся частью природы, почему мы должны стыдиться того, во что нас одела природа?


Ангел-хранитель

22 февраля 1944 г. Вторник.


Много-много лет тому назад на краю большого леса жили-были старушка и ее внучка. Родители девочки умерли, когда она была еще совсем маленькой, и теперь о ней заботилась бабушка.

Домик их стоял один-одинешенек, но это их совсем не печалило, они были довольны и счастливы.

Однажды утром старушка не смогла подняться с постели, так у нее все болело. Внучке было уже четырнадцать лет, и она, как могла, ухаживала за бабушкой.

Прошло пять дней, и бабушка умерла. Теперь девочка осталась совсем одна в опустевшем доме. Она никого не знала поблизости, да и не хотела звать кого-либо на помощь. Она сама вырыла глубокую могилу у подножия старого дерева в лесу и схоронила там свою бабушку.

Когда бедная девочка вернулась домой, ей стало так одиноко и грустно, что она бросилась на кровать и горько заплакала. Она пролежала весь день и только вечером встала, чтобы приготовить себе что-нибудь поесть.

Так и шло день за днем. У бедной девочки ни к чему душа не лежала, она только тихо грустила о своей милой бабушке. И тогда случилось такое, что сразу все изменило.

Была ночь, и девочка спала, как вдруг перед ней появилась ее бабушка: вся в белом, седые волосы спускались до плеч, и в руке она держала фонарик. Девочка смотрела на нее со своей постели и ждала, пока бабушка заговорит с нею.

— Моя милая девочка, — услышала она слова бабушки, — вот уже четыре недели я смотрю на тебя целыми днями и вижу, что ты, если не спишь, все время плачешь. Это нехорошо, и я пришла сказать, что тебе надо опять сесть за работу — прясть, привести дом в порядок. И ты должна быть снова красиво одета!

Не думай, что раз я умерла, то больше о тебе не забочусь. Я на небесах и все время смотрю на тебя сверху. Теперь я — твой ангел-хранитель. Как и раньше, я никогда тебя не оставлю. Делай свою работу с любовью и не забывай, что с тобой всегда твоя бабушка.

После этих слов бабушка исчезла, и девочка снова уснула. Наутро, проснувшись, она сразу же вспомнила все, что сказала бабушка, и ей стало так радостно на душе! Ведь она почувствовала, что больше не одна.

Она снова взялась за работу, пряла, продавала пряжу на рынке и всегда прислушивалась к советам бабушки. Позже, много позже она снова уже не была одинока. Она вышла замуж за работящего мельника. Она была благодарна своей бабушке за то, что та никогда не покидала ее. И она знала: пусть она теперь не одна, ее ангел-хранитель все равно не покинет ее до самой смерти.


Счастье

12 марта 1944 г. Воскресенье.


Перед тем как начать саму эту историю, я должна коротко рассказать, как протекала до сих пор моя жизнь.

Матери у меня нет (я, собственно говоря, ее никогда и не знала), а у отца для меня слишком мало времени.

Моя мать умерла, когда мне было всего два года, и отец отдал меня хорошим людям, у которых я пробыла целых пять лет. В семь лет я попала в интернат, где и оставалась, пока мне не исполнилось четырнадцать. Тогда я, к счастью, должна была оттуда уйти, и отец взял меня к себе.

Сейчас мы вместе с ним живем в пансионе, и я учусь в лицее. В моей жизни все шло вполне обычно, пока… да, пока не появился здесь Жак.

Я познакомилась с Жаком, когда он вместе с родителями поселился в этом же пансионе. Сначала мы несколько раз встречались на лестнице, потом как-то случайно в парке, а после этого часто вместе ходили в лес.

Мне он показался славным молодым человеком, пожалуй, только несколько тихим и застенчивым, но думаю, что как раз это меня в нем и привлекало. Мы все чаще гуляли с ним, а теперь он уже и сам приходит в мою комнату, а я захожу к нему. До Жака ни с одним из мальчиков я не была близко знакома и очень удивилась, когда заметила, что он вовсе не хвастун и не бахвал, какими казались мне все другие мальчики из нашего класса.

Я стала думать о Жаке после того, как много и долго размышляла о самой себе. Я знала, что его родители вечно ссорятся между собой, и видела, какие это причиняет ему неприятности, потому что главные черты его характера — любовь к покою и миру.

Я часто остаюсь одна и чувствую себя тоскливо и одиноко — ведь мне так не хватает матери и у меня никогда не было настоящей подруги, которой можно обо всем рассказать. У Жака — то же самое; у него тоже никогда не было близких друзей, и, как мне кажется, он тоже нуждался в ком-нибудь, кому мог бы довериться. Но мне не удавалось с ним сблизиться, и мы все время говорили с ним о всякой ерунде.

Но вот однажды он под каким-то предлогом зашел ко мне, когда я сидела на полу, подложив под себя подушку, и смотрела на небо.

— Не помешаю? — спросил он тихо, как только вошел в комнату.

— Да нет, — ответила я, поворачиваясь к нему. — Можешь сесть рядом. Правда, ведь прекрасно вот так сидеть и мечтать?

Он встал у окна, прислонившись головою к стеклу, и ответил:

— Да, я так тоже часто мечтаю. Сказать, как я это называю? Смотреть в мировую историю.

В изумлении я глянула на него:

— Знаешь, по-моему, потрясающе сказано. Я это запомню.

— Да.

Он смотрел на меня с той редкой улыбкой, которая меня всегда немного сбивала с толку; во всяком случае, я никогда не могла понять, что, собственно, у него на уме.

Потом мы опять поговорили о всяких пустяках, и через полчаса он ушел.

В другой раз, когда Жак зашел ко мне, я снова сидела на том же месте, и он опять встал у окна. Погода в тот день стояла на редкость прекрасная, небо было синее-синее (наши окна находились на такой высоте, что других домов мы не видели, во всяком случае, мне внизу ничего не было видно); на голых ветвях каштанов, которые росли перед нашим домом, висели капли росы, и, когда ветки раскачивались, они всякий раз ловили луч солнца; чайки, другие птицы стремительно пролетали мимо нашего окна, и отовсюду доносились их крики и щебетанье.

Сама не знаю почему, но, во всяком случае, мы оба не могли вымолвить ни слова. Мы были вместе в одной комнате, и к тому же довольно близко друг от друга, но при этом каждый из нас почти не ощущал присутствия другого. Мы смотрели и смотрели на небо и говорили сами с собой. Я говорю «мы», потому что уверена: он чувствовал то же самое, что и я, и так же, как и я, не мог прервать тишину.

Мы просидели так с четверть часа, пока Жак произнес первые слова. Он сказал:

— Когда видишь такое, разве не глупо снова и снова ссориться из-за каких-то мелочей? А я никогда не осознаю этого!

Он смотрел на меня чуть-чуть смущенно и, очевидно, боялся, что я его не пойму, но я была вне себя от счастья, потому что он ждал ответа и я наконец-то могла поделиться своими мыслями с тем, кто их понимает. Я ответила:

— Знаешь, что я всегда думаю? Глупо ссориться с людьми, которые тебе безразличны, — с людьми, которые тебе небезразличны, все по-другому. Их любишь, и, если они начинают ссориться или дают повод для ссоры, это скорее причиняет боль, чем злит.

— Ты тоже так думаешь? Но ведь ты сама не так уж и часто ссоришься?

— Нет, но достаточно, чтобы понимать, как все это выглядит! И самое плохое, я думаю, заключается в том, что большинство людей в мире в общем-то одиноки!

— В каком смысле?

Теперь Жак пристально смотрел на меня, но я решила все-таки продолжать, — может, я смогу ему этим помочь.

— В том смысле, что большинство людей — не важно, есть ли у них семья или нет, — внутренне одиноки. У них нет никого, с кем они могли бы поговорить о своих чувствах и мыслях, а как раз этого мне больше всего не хватает.

Жак лишь сказал в ответ:

— Мне тоже.

Мы опять уставились в небо, а потом он продолжил:

— Людям, у которых нет никого, с кем они, как ты говоришь, могли бы отвести душу, многого, очень многого не хватает. Я это понимаю, и именно это так часто меня угнетает.

— Ну, я так не думаю. Не в том смысле, что тебя никогда ничего не должно угнетать, — тут уж, как говорится, ничего не поделаешь, — но настраиваться заранее, что тебе будет грустно, вовсе не стоит! Ведь то, чего ты ищешь, когда тебе грустно, — это же именно Счастья! Пусть тебе еще многого не хватает, потому что у тебя никого нет, с кем можно поговорить, но ведь Счастье, которое в тебе самом — если ты хоть раз в жизни нашел его, — никогда не исчезнет. Я говорю не о земных вещах, а только лишь о духовных. Я уверена: если ты хоть раз нашел Счастье в себе самом, то оно долго может оставаться скрытым, но исчезнуть оно не может!

— Но как же ты нашла свое счастье?

Я встала.

— Пошли со мной! — сказала я и повела его на чердак, где был один уголок с окошечком. Наш дом был очень высокий, и, когда мы оба поднялись на чердак и приникли к окну, нам открылся большой кусок неба. — Вот смотри, — сказала я. — Если ищешь Счастье в себе самом, нужно выйти на улицу в такой день, когда солнце и голубое небо. Даже если стоять перед таким окном, смотреть поверх всего города и видеть безоблачное небо, как сейчас, то в один прекрасный день обязательно найдешь свое Счастье.

Я тебе расскажу, как это случилось со мной. Меня отдали в интернат, где мне всегда было противно, и чем старше я становилась, тем противнее. И вот как-то в свободный день я пошла совсем одна в поле. Я сидела себе и о чем-то мечтала; потом подняла глаза и увидела, что погода стоит необыкновенная, а я этого и не замечала, потому что слишком уж была занята собственными горестями.

И когда я посмотрела вокруг и поняла, что все так прекрасно, во мне вдруг смолк голос, говоривший о неприятностях. Все мои мысли и чувства были о том, как прекрасно все вокруг, и о том, что в этой красоте и заключена правда.

Так я сидела с полчаса, и когда наконец встала, чтобы вернуться в эту ненавистную школу, то совсем не чувствовала себя угнетенной, — наоборот, мне все казалось прекрасным и добрым, каким оно и было на самом деле.

Потом я поняла, что тогда впервые нашла Счастье в себе самой, потому что — в зависимости от обстоятельств — Счастье может находиться повсюду.

— И ты изменилась? — спросил он тихо.

— Настолько, что была этим вполне довольна. Конечно, бывает, я и поворчу, но такой тоски, которая тебя поедом ест, уже никогда больше не было — ведь я теперь понимала, что тоска приходила от жалости к себе самой, а Счастье наступает от радости.

Я говорила, а он смотрел в окно и, по-видимому, был погружен в свои мысли, потому что ничего не ответил. Потом он вдруг обернулся и взглянул на меня:

— Я еще не нашел своего Счастья, но зато нашел что-то другое: того, кто меня понимает!

Я прекрасно поняла, что он имел в виду, и с тех пор уже не была одинокой.


Страх

Суббота, 25 марта 1944 г.


Ужасное время я переживала тогда. Вокруг бушевала война, и никто не знал, не приблизился ли последний час его жизни.

Мои родители, братья и сестры вместе со мной жили в городе, но мы все время ждали, что нас эвакуируют или что нам придется бежать. Днем не утихала стрельба и пушечная канонада, ночью мелькали какие-то таинственные вспышки и, словно из глубины, слышались глухие раскаты.

Не могу описать всего, я уже не помню с точностью жуткую сумятицу этих дней, знаю только, что целый день я только и делала, что дрожала от страха. Мои родители всячески старались меня успокоить, но ничего не помогало: страх был и внутри, и снаружи, я ничего не ела, плохо спала и все время дрожала.

Так продолжалось целую неделю, пока не настала та ночь, которую я помню так, словно это случилось вчера.

В половине девятого, как раз когда стрельба немного утихла и я, не раздеваясь, прилегла на диван, чтобы хоть немного вздремнуть, нас вдруг до смерти перепугали два сильных удара. Словно от укола иголкой, мы все вскочили и бросились к двери.

Даже мать, всегда такая спокойная, побледнела. Удары повторялись почти с одинаковыми промежутками, и вдруг — грохот, дребезжание, крики, и я стремглав бросилась прочь. С рюкзаком на спине, полностью одетая, я бежала по улице — прочь, прочь отсюда, прочь от этой ужасной, горящей массы.

Куда ни глянь, со всех сторон бежали с криками люди, горящие дома ярко освещали улицу, и все вокруг выглядело пугающе раскаленным и красным.

Я не думала ни о родителях, ни о братьях и сестрах, а только о себе, о том, что нужно бежать прочь, прочь отсюда. Я не чувствовала усталости. Охваченная страхом, я не заметила, как потеряла рюкзак, и продолжала бежать.

Невозможно сказать, сколько времени я бежала, видя перед глазами одну и ту же картину: полыхающие дома, искаженные от ужаса лица — и страх, страх повсюду. Но вдруг мне показалось, что вокруг поутихло; я огляделась, словно очнувшись от сна, и никого и ничего не увидела. Ни пожаров, ни бомб, ни людей.

Я остановилась и внимательней посмотрела по сторонам; я очутилась среди травы, над головой мерцали звезды и сияла луна, ночь стояла ясная, было свежо, но не холодно. Не слышно ни звука; смертельно уставшая, я села на землю, расстелила одеяло, которое все еще держала в руках, и положила на него голову.

Я смотрела на небо и поняла вдруг, что больше не чувствую страха. Напротив, я совсем успокоилась. Самое невероятное заключалось в том, что я вовсе не думала о своей семье и не испытывала никакого желания увидеть ее. Мне хотелось лишь покоя, и вскоре я заснула среди травы, под открытым небом.


Когда я проснулась, солнце уже взошло. Увидев в свете дня знакомые дома городской окраины, я тотчас же поняла, где нахожусь.

Я протерла глаза и еще раз огляделась. Поблизости никого не было видно, только одуванчики и листья клевера средь травы окружали меня. Я еще немного полежала на своем одеяле, раздумывая о том, что мне следует делать, но мои мысли снова и снова возвращались к удивительному чувству, охватившему меня ночью, когда я одна сидела в траве и не испытывала никакого страха.


Потом я все же разыскала родителей, и мы все вместе перебрались в другой город. Теперь, когда война давно уже кончилась, я знаю, почему под этим необъятным небом мой страх исчез сам собою.

Оказавшись одной среди природы, я поняла, почти бессознательно, что страх ничем не может помочь, что он бесполезен и что каждому, кто ощущает такой страх, как я испытала тогда, самое лучше — посмотреть на Природу и осознать, что Бог гораздо ближе к нам, чем думает большинство людей.

С тех пор, хотя вокруг меня еще не раз падали бомбы, я никогда больше не испытывала настоящего страха.


Дай!

Воскресенье, 26 марта 1944 г.


Кто из людей, обитающих в теплых и уютных квартирах, имеет представление о жизни, которую приходится вести нищим?

Кто из всех этих «милых» и «добрых» людей когда-либо спрашивал себя, какова жизнь столь многих детей и взрослых вокруг? Ну хорошо, каждый подает иной раз грош нищему, но обычно он грубо сует монету ему в руку и захлопывает дверь. К тому же в большинстве случаев доброму жертвователю противно дотрагиваться до руки нищего! Что, разве не так? А еще удивляются, что нищие наглые! Да разве каждый не стал бы таким, если бы с ним обращались скорее как с собакой, чем как с человеком?

Плохо, очень плохо, что в такой стране, как Нидерланды, которая претендует на то, что в ней действуют хорошие социальные законы и живут безупречные граждане, люди позволяют себе так относиться друг к другу. Для большинства состоятельных граждан нищий — кто-то ничтожный, кто-то противный и неухоженный, наглый и невоспитанный. Но кто из нас хоть раз задался вопросом, как эти люди стали такими?

Сравните-ка своих собственных детей с детьми нищих! В чем разница между ними? Ваши дети хорошенькие и опрятные, их — неухоженные и безобразные. И всё? Да, именно, в этом вся разница, но ведь если нищего ребенка одеть в хорошее платье и обучить хорошим манерам, то никакой разницы вовсе бы не было!

Все люди рождаются одинаковыми, все они беспомощны и непорочны. Все люди дышат одним и тем же воздухом, многие веруют в одного и того же Бога. И все же, и все же различие для многих так неописуемо велико. Оно велико, потому что столь многие люди не пытались себе уяснить, в чем именно заключается различие между ними; сделай они это, то очень скоро поняли бы, что никакого различия здесь вовсе и нет!

Все люди рождаются одинаково, все люди умрут и ничего не сохранят от своей земной славы. Все их богатство, вся их власть и все их величие — лишь на столь немногие годы. Почему же нужно с таким упорством держаться за преходящее? Почему те, кто имеют столько всего для собственных нужд, не могут поделиться излишками с ближними? Почему эти короткие годы жизни здесь, на земле, людям должно быть так плохо?

И самое главное — ведь можно хотя бы то, что даешь, не швырять человеку в лицо! Каждый имеет право на дружеское обращение. Почему к богатой даме нужно обращаться более любезно, чем к бедной? Разве кто-нибудь докопался до различия между ними?

Не в богатстве и власти заключается величие людей, но в их доброте и характере. Все люди — всего только люди, все они ошибаются, у всех свои слабости, но и все они при рождении наделены доброжелательностью. О если бы только они стали взращивать эту черту, вместо того чтобы ее выкорчевывать, и к беднякам относиться тоже по-человечески! Ведь людям нужны не только золото или имущество, и не каждый может одарить ими.

Все начинается с малого, и здесь тоже можно начинать с малого. Уступи, например, место в трамвае не только богатой даме с ребенком, не обойди своим вниманием и бедную мать. Скажи: «Простите!» — если случайно наступишь на ногу бедной женщине, точно так же, как если бы перед тобой оказалась богатая дама.

Это требует так мало усилий, но значит так много! А маленькие побирушки, которых и без того уже обделила судьба, — почему не проявить к ним немного участия?

Каждый знает, что хорошему примеру хочется подражать; подавай же хороший пример — глядишь, и другие тебе последуют. Все больше людей станут любезнее и щедрее, и в конце концов никто уже не будет смотреть сверху вниз на бедняков.

О, если бы мы сумели пойти так далеко! Если бы Нидерланды, потом вся Европа, а там и весь мир пришли в конце концов к пониманию того, что они поступали несправедливо! Если бы пришло время, когда люди станут по-доброму относиться друг к другу и осознают, что все равны и что все преходяще на земле!

Как было бы прекрасно, возьмись все люди, не теряя ни минуты, за то, чтобы постепенно изменить мир! Как было бы прекрасно, если бы и великие, и малые внесли свою долю в то, чтобы люди повсюду поступали по справедливости!

Поразительно, но большинство людей ищут справедливости где угодно и ворчат из-за того, что так мало ее выпадает на их долю. Открой глаза, будь прежде всего сам справедлив! Сам отдай то, что надлежит дать! У тебя всегда, всегда найдется, что дать другому, пусть это будет всего лишь любезность! Если бы все одаряли друг друга любезностью и не скупились на дружеские слова, в мире было бы гораздо больше любви и справедливости!

Дай — и ты получишь взамен гораздо больше, чем когда-либо мог представить. Дай, дай снова и снова, не падай духом, стой до конца! Дай! Никто еще от этого не обеднел!


Если поступать так всегда, то через несколько поколений уже не потребуется проявлять сострадание к нищим, потому что их и вовсе не будет!

Места, богатства, денег и красоты достаточно в мире. Бог сотворил столько, что хватит для всех! Давайте же разделим все это по справедливости!


Мудрый гном

Вторник, 18 апреля 1944 г.


Жила однажды девочка-эльф по имени Дора. Она была красива, ни в чем не испытывала недостатка, и родители ее страшно баловали. Кто бы на нее ни смотрел, всегда видел ее смеющейся; она смеялась с раннего утра до позднего вечера, всегда всему радовалась и не знала никаких огорчений.

В том же самом лесу, что и Дора, жил маленький гном по имени Пелдрон. И во всем он казался полной противоположностью Доре. Если она всегда радовалась прекрасному, то он горевал из-за бедности, которая существовала в мире, а в особенности в мире гномов и эльфов.

И вот как-то мать послала Дору к сапожнику, который жил в их деревне, и случаю было угодно, чтобы ей встретился этот скучный и вечно унылый гном.

Дора вообще-то была славная девочка, но из-за того, что все считали ее неотразимой, она о себе слишком много воображала. Шаловливая, как всегда, она подбежала к Пелдрону, сорвала с него красивый колпачок и остановилась поодаль, громко смеясь. Пелдрон не на шутку рассердился на эту отвратительную девчонку, он топнул ногой и закричал:

— Отдай мою шапочку, мерзкое создание, отдай сейчас же!

Но Дора и не подумала отдать ему шапочку, она отбежала подальше и спрятала ее в дупло дерева; после этого она снова поспешила своей дорогой к сапожнику.


После долгих поисков Пелдрон наконец-то нашел свой колпачок. Он вообще не выносил шуток, а Дору так просто терпеть не мог. Рассерженный, шел он дальше, как вдруг чей-то глухой голос вывел его из раздумья:

— Постой-ка, Пелдрон, я не только самый старый, но и самый бедный гном в мире. Не дашь ли ты мне немножко денег, чтобы я мог купить себе чего-нибудь поесть?

Пелдрон отрицательно замотал головой.

— Ничего я тебе не дам, лучше бы тебе умереть, чтобы не страдать в этом мире от бедности, — сказал он и, не оглядываясь, продолжал свой путь.


Дора тем временем закончила свои дела у сапожника и по дороге домой тоже встретила старого гнома, который попросил ее дать ему немного денег или еще что-нибудь.

— Нет, — сказала Дора, — денег тебе я не дам, ты не должен был оказаться в такой нужде — ведь мир так прекрасен и я не могу тратить время на бедных.

И она вприпрыжку побежала дальше.

Тяжело вздохнув, старый гном сел в мох и задумался. Как бы взяться за этих детей, чтобы оба они, один — слишком грустный и другая — слишком веселая, не остались такими на всю свою жизнь?

А вы должны знать, что этот старый-престарый гном был вовсе не простым гномом, он был волшебником, и, конечно, не злым. Совсем наоборот: он хотел, чтобы и люди, и эльфы, и гномы сделались чуть-чуть лучше, тогда бы мир тоже сделался чуть-чуть лучше. Целый час сидел он и думал, а потом встал и медленно пошел к дому, где жила семья Доры.


И вот через день после встречи в лесу Дора и Пелдрон сидели в запертом домике; они оказались в неволе. Старый гном перенес их сюда, чтобы заняться их воспитанием, а если уж он чего-то хотел, никакие родители не могли ему воспрепятствовать.

С чего же должны были начать они оба, сидя в этом маленьком домике? Выйти нельзя, возражать тоже, и целый день надлежало трудиться — такие три распоряжения сделал гном. И вот Дора выполняла свою работу, а потом принималась за шутки, и Пелдрон делал свою работу, а потом все так же печалился. Каждый вечер в семь часов старый гном приходил посмотреть, что они сделали за день, а потом снова оставлял их одних.

Да, но что же было им делать, чтобы вновь оказаться на свободе? Оставалось только одно средство: исполнять приказания гнома, а это было немало.

Он не позволял им выйти наружу, не разрешал возразить ни слова и велел много работать — вот три задания, которые они получили от старого гнома.

О, с каким трудом Дора терпела целый день этого нудного Пелдрона: Пелдрон здесь, Пелдрон там, и никого больше. Но времени беседовать с Пелдроном тоже не оставалось, потому что Доре приходилось готовить, чему она научилась дома у своей матери, поддерживать чистоту в доме, а если оставалось время, еще и ткать.

Пелдрон же в закрытом дворике рубил дрова, перекапывал землю, а закончив всю дневную работу, еще чинил башмаки. В семь часов вечера Дора звала его ужинать, и после всего они чувствовали себя настолько уставшими, что едва могли отвечать старому гному, когда тот приходил вечером проверить, что они сделали за день.

Целую неделю жили они такой жизнью. Дора по-прежнему много смеялась, но постепенно начинала понимать всю серьезность жизни и осознала, что есть много людей, которым очень и очень трудно, и что, конечно, никак не будет чрезмерной роскошью дать что-нибудь этим людям, а не отделываться от них грубым ответом.

Да и Пелдрон уже не так много грустил, как прежде, и порой даже тихо насвистывал за работой, а то и смеялся вместе с Дорой над ее шутками.

Когда наступило воскресенье, старый гном разрешил им пойти вместе с собой в маленькую часовню, куда всегда ходили эльфы в своей деревне. Они гораздо внимательней слушали слова гнома-священника, и у них обоих было очень хорошо на душе, когда они возвращались обратно через лес.

— Раз уж вы такие послушные, можете сегодня побыть весь день на воле, как прежде, но не забывайте: завтра — опять за работу, не вздумайте идти домой или в гости к кому-нибудь и будьте все время вместе!

Никто из них и не подумал ворчать, они так радовались, что могли остаться в лесу. Целый день они плясали, смотрели на птичек, цветы, видели голубое небо, приветливое, теплое солнце и были счастливы.

А вечером по требованию своего наставника они вернулись в свой домик и, проспав там до утра, снова принялись за работу. Целых четыре месяца заставил их старый гном оставаться вместе. Каждое воскресенье могли они ходить в церковь, а потом резвиться на воле, но всю неделю заняты были тяжелой работой. Когда четыре месяца миновали, старый гном взял их за руки и вечером пошел с ними в лес.

— Ну, дети мои, думаю, что вы часто на меня очень злились, — сказал он, — и, наверное, вы уже очень хотите домой, не правда ли?

— Да, — кивнула Дора.

— Да, — кивнул Пелдрон.

— Но вы понимаете, что это время пошло вам на пользу?

Нет, ни Дора, ни Пелдрон это еще не вполне понимали.

— Тогда я вам объясню, — сказал старый гном. — Я поступил так, чтобы дать вам понять одну вещь. Кроме ваших удовольствий и ваших печалей на свете есть и нечто другое. Вам обоим будет теперь гораздо легче жить в мире, чем до того, как вы побывали здесь. Доортье стала чуть серьезнее, а Пелдрон чуть веселее именно потому, что пребывание здесь заставило вас научиться тому, чему следовало. Я думаю, что и друг с другом вы сможете теперь уживаться гораздо лучше. Не так ли, Пелдрон?

— Да, теперь Дора кажется мне гораздо милее, — отвечал маленький гном.

— Ну вот, можете вернуться к родителям, но вспоминайте иногда о том, как вы жили в маленьком деревянном доме. Радуйтесь всему прекрасному, что дарит вам жизнь, но не забывайте также о горестях, да и сами старайтесь поступать так, чтобы на свете стало чуть меньше горя. Все люди должны помогать друг другу. Эльфы и гномы, и даже такие маленькие эльфы, как Дора, и такие маленькие гномы, как Пелдрон, тоже могут кое-что сделать. Что ж, идите своей дорогой и не сердитесь на меня: я сделал для вас, что мог, вам же на пользу. Будьте здоровы! Прощайте, дети!

— Прощай! — откликнулись Дора и Пелдрон и побежали прочь, каждый к своему дому.

Старый гном сел на траву. У него было единственное желание — помочь всем человеческим детям найти правильный путь.


Дора и Пелдрон вполне довольствовались тем, что имели, всю свою жизнь. Они раз и навсегда научились тому, что есть время и для смеха, и для слез, а позже, много позже, когда они уже стали взрослыми, им захотелось жить вместе в одном домике, и Дора делала всю работу внутри, а Пелдрон — снаружи, как некогда в детстве!


Блёрри, открыватель мира

Воскресенье, 23 апреля 1944 г.


Однажды, когда Блёрри был еще совсем, совсем маленький, ему ужасно захотелось избавиться от опеки своей мамы-медведицы и что-нибудь открыть самому в настоящем, большом мире.

День за днем делался он все более сосредоточенным, так усердно обдумывал он свой план. Но к вечеру четвертого дня все уже было в порядке. План созрел, и дело было только за его выполнением. Нужно рано-рано утром выйти в сад, разумеется, очень тихо, так, чтобы Мишье, его хозяйка, ничего не заметила, проползти в щель в зеленой ограде, а там… там он откроет для себя мир!

Так он и сделал — и до того тихо, что побег его заметили, когда он уже несколько часов был в пути.


Вся его шкурка запачкалась землей и грязью, когда он пролезал сквозь живую изгородь, но не станет же медведь (и к тому же еще маленький плюшевый мишка), которому хочется открыть мир, нервничать из-за какой-то там грязи. Итак, устремив взор вперед, чтобы ненароком не споткнуться о камень, Блёрри смело пошел к улице, куда вела узенькая дорожка между садами.

Выйдя на улицу, он на мгновение испугался множества громадных людей — между их ногами его совершенно не было видно. «Нужно держаться с краю, а то они, чего доброго, собьют меня с ног», — подумал он, и это было вполне разумно. А Блёрри и был разумным, это следовало уже из того, что он, такой маленький, хотел открыть мир в одиночку!


И вот он шел по самому краю улицы и следил за тем, чтобы не оказаться в середине людского потока. Но вдруг его сердечко заколотилось изо всех сил: что это? Громадная, черная, мрачная бездна открылась у него перед ногами: люк, он вел в подвал, но Блёрри этого не знал, и у него закружилась голова. Не спуститься ли туда? В испуге он огляделся по сторонам, но мужские ноги в брюках и женские в чулках как ни в чем не бывало сновали вокруг разверстого люка.

Не вполне оправившись от страха, Блёрри осторожно обошел люк и скоро уже опять, как и раньше, мог идти вплотную к стене.

«Вот, иду я в громадном мире, но где же сам этот мир? Из-за всех этих ног в чулках или брюках я совсем не вижу его, — размышлял Блёрри. — Наверное, я слишком мал, чтоб открыть мир. Ну ничего, когда стану старше, я буду гораздо выше, а если пить молоко с пенкой (при одной мысли об этом он аж вздрогнул), то я точно буду ростом не меньше, чем все эти люди. Так что пойду себе дальше, и рано или поздно я этот мир все-таки увижу».


И Блёрри шел себе дальше, но как ни старался, все эти толстые и тонкие ноги вокруг жутко ему мешали. Однако разве нужно все время только идти? Он почувствовал страшный голод, и к тому же стало темнеть. А Блёрри вообще не подумал о том, что ему нужно и есть, и спать. Его настолько переполняли планы открытия мира, что он и думать не мог о таких обычных и негероических вещах, как сон или еда.

Вздыхая, он еще некоторое время брел дальше, пока не обнаружил, что дверь одного из домов открыта. Слегка поколебавшись, он все же решился и тихонько вошел.

Ему повезло, потому что, пройдя еще через одну дверь, он увидел между четырьмя деревянными ножками какой-то махины две миски: одну с молоком и густой пенкой, а другую с какой-то кашей. Голодный и жадный до чего-нибудь вкусного, Блёрри одним махом выпил все молоко, вовсе не обращая внимания на пенку, как и приличествует взрослым медведям, а потом дочиста съел и всю кашу. Он был сыт и доволен.

Но, о ужас! Что это такое вошло в комнату? Белое, с большими зелеными глазами, оно медленно приближалось, не сводя с него глаз. Прямо перед ним оно остановилось и спросило тоненьким голоском:

— Кто ты и почему съел мой обед?

— Я — Блёрри, и для открытия мира мне нужна пища, поэтому я и съел твой обед. Но я и знать не знал, что он твой!

— Ах вот оно что, ты хочешь открыть мир, но почему ты нашел именно мои миски?

— Потому что никаких других не увидел, — ответил Блёрри как можно более дерзко. Потом подумал и спросил уже более вежливо: — Но как же тебя зовут и что ты, интересно, такое?

— Меня зовут Мирва, я принадлежу к породе ангорских кошек. Я очень ценная кошка, как утверждает моя хозяйка. Знаешь, Блёрри, одной бывает так скучно — не хочешь ли немного побыть со мной?

— Я, пожалуй, посплю у тебя, — отвечал Блёрри бесстрашно и с такой миной, словно делал одолжение красавице Мирве. — Но утром я должен уйти: мне нужно открывать мир!

Мирва вполне была довольна таким ответом.

— Иди со мной! — сказала она, и Блёрри последовал за нею в другую комнату, где увидел множество деревянных ножек, больших и маленьких, но… там находилось и нечто другое: в углу стояла большая плетеная корзина, а в ней лежала обтянутая зеленым шелком подушка.

Мирва ступила лапами прямо на подушку, но Блёрри постеснялся залезть туда: ведь он очень испачкался.

— Нельзя ли мне немного умыться? — спросил он.

— Ну еще бы, — ответила Мирва. — Я тебя вымою, да и сама умоюсь.

Хорошо, что Блёрри не знал столь странного способа, а то бы он ни за что не дал Мирве так с собой обращаться. Кошка велела ему стоять прямо и не спеша стала вылизывать ему ноги. Блёрри испугался и со страхом спросил, всегда ли она так все моет.

— Да, — ответила кошка. — Вот увидишь, каким станешь чистым, будешь блестеть, а блестящему плюшевому медвежонку везде путь открыт, и тебе гораздо легче будет открывать мир.

Блёрри постарался спрятать свой страх подальше и, как настоящий медведь, стоял и ни разу не пикнул.


Мытьем Мирва занималась довольно долго. У Блёрри уже кончалось терпение, да и ноги болели оттого, что он так долго стоял, но в конце концов он и вправду заблестел! Мирва снова прыгнула в свою корзину, и Блёрри, смертельно уставший, улегся рядом. Мирва укрыла его, если можно так выразиться, своим собственным мехом — ведь она почти улеглась на него. Не прошло и пяти минут, как они оба уже крепко спали.


На следующее утро Блёрри, проснувшись, немало удивился и только через несколько минут сообразил, кто же на нем лежит. Мирва тихонько мурлыкала, и Блёрри уже предвкушал, как он позавтракает. Вовсе не стесняясь нарушить покой своей покровительницы, оказавшей ему такой радушный прием, он оттолкнул ее от себя и почти что скомандовал:

— Мирва, пожалуйста, дай мне мой завтрак, я ужасно проголодался!

Мирва сначала зевнула, потом потянулась, так что стала вдвое длинней, чем обычно, и ответила:

— Ну нет, теперь ты ничего не получишь, моя хозяюшка не должна заметить, что ты здесь. Тебе нужно пробраться как можно скорее в сад и исчезнуть!

Мирва выпрыгнула из корзины, и Блёрри пришлось за нею последовать — через одну дверь, потом через другую, потом еще через одну, только стеклянную, пока они не вышли наружу.

— Счастливого пути, Блёрри, прощай!

И она исчезла.


Одинокий и уже не столь убежденный в своих способностях (после минувшей ночи), Блёрри проследовал через сад и сквозь дырку в заборе выбрался на улицу. Куда теперь идти и сколько еще пройдет времени, пока он откроет мир? Этого Блёрри не знал. Он медленно шел по улице, как вдруг из-за угла выскочило стремглав что-то громадное и четырехлапое. Оно издавало такие страшные звуки, что у Блёрри даже в ушах загудело. Испуганный, прижался он к каменной стене дома. Громадное чудовище остановилось в нескольких шагах, а потом стало медленно к нему приближаться. В страхе Блёрри заплакал, но это не произвело на чудовище никакого впечатления. Напротив, оно всего-навсего уселось и уставилось своими громадными глазищами на бедного медвежонка.

Блёрри весь дрожал, но все-таки собрал все свое мужество и спросил:

— Чего тебе от меня надо?

— Да я хочу просто рассмотреть тебя получше, потому что такие, как ты, мне еще ни разу не попадались!

Блёрри вздохнул: оказывается, и с такими громадинами можно разговаривать. Но тогда странно, почему же его хозяйка никогда не понимала его? Впрочем, он не смог долго раздумывать над этим важным вопросом, потому что большущее животное разинуло свою пасть и стали видны все его зубы. Блёрри ужаснулся еще больше, чем тогда, когда Мирва его мыла. Чего же ему ждать от такого страшного зверя?

Он узнал это гораздо раньше, чем ему бы хотелось, потому что, не долго думая, зверь схватил его зубами за шиворот и потащил по улице.

Плакать Блёрри уже не мог — он сразу бы задохнулся, кричать он тоже не мог; единственное, что ему оставалось, — терпеть и дрожать, и это отнюдь не придавало ему мужества.


Теперь ему уже не требовалось идти самому, и, если бы не боль в затылке, дело выглядело не так уж и плохо. Казалось, что тебя куда-то везут, — чего ж тут страшного? А из-за равномерных покачиваний его даже стало клонить ко сну. «И куда же я попаду? Где?.. Куда?..» Блёрри так долго тащили, что он и впрямь задремал.

Но сон продолжался недолго, потому что громадное создание в конце концов задумалось, а зачем это оно трусит по улице с какой-то непонятной штукой в зубах? Собака разжала зубы, так что Блёрри шлепнулся наземь, и побежала дальше.

Маленький, беспомощный мишка, хотевший открыть для себя весь мир, лежал на улице, совсем один, и у него все болело. Но он все же встал, чтобы не оказаться у кого-нибудь под ногами, протер глаза и осмотрелся.

Куда меньше ног, куда меньше стен, гораздо больше солнца и меньше камней под ногами — может, вот он, мир? В его голове не оставалось места для мыслей, там что-то стучало и барабанило, и идти никуда уже не хотелось. Зачем? Куда идти? Мирва далеко отсюда, мама еще дальше, а с ней и его хозяйка. Но нет, раз уж он отправился в путь, нужно выдержать до конца, пока он все-таки не откроет мир.


Услыхав позади себя какой-то шум, он в испуге повернул голову: не укусит ли его еще какой-нибудь зверь? Но нет, рядом стояла маленькая девочка, которая вдруг увидела Блёрри.

— Смотри, мама, медвежонок, можно я возьму его? — спросила она свою маму, которая шла рядом.

— Нет, дитя мое, медвежонок какой-то грязный: вон, на нем кровь.

— Ну и что ж? Дома мы его вымоем. Я возьму его и буду играть с ним.

Блёрри ничего не мог понять из их разговора, его уши различали только язык животных. Но маленькая светловолосая девочка казалась такой миленькой, и он вовсе не противился тому, что его завернули в платок и положили в сумку. Так, раскачиваясь из стороны в сторону, Блёрри продолжал свое путешествие по миру.


Они шли так какое-то время, а потом Блёрри достали вместе с платком из сумки, и девочка взяла его на руки. Вот ведь радость! Теперь он мог наконец смотреть на дорогу сверху.

Какое множество каменных громад увидел он перед собою, и каких высоченных! А сколько же в них то тут, то там светлых отверстий! А над ними, прямо в небе — ясно, для красоты, — ну точь-в-точь, как перья на шляпке его хозяйки, — вился дымок, словно перышко держало во рту сигарету, такую же тоненькую, как та, из которой пускал дым хозяин у него дома. Как забавно все это! А над каменными громадами, наверное, оставалось еще много места, потому что там было все голубое, но гляди-ка, посреди голубого что-то двигалось, что-то белое закрывало его и подплывало все ближе, пока не зависало прямо над головою, но потом всегда уплывало прочь, и тогда над дымком все опять делалось таким же голубым, как раньше.

А внизу, там что-то гудело и неслось быстро-быстро — но где же лапы или ноги, на которых оно так бежало? Их вовсе не было, только какие-то круглые, надутые штуки. Да, оно того стоило: открывать мир! Ведь что толку сидеть дома? Для чего появляемся мы на свет? Оставаться все время со своей мамой? Ну нет! Видеть, узнавать новое — вот для чего хотел он стать взрослым! О да, Блёрри точно знал, чего хочет.


Но наконец девочка остановилась перед дверью. Они вошли в дом, и первое, что Блёрри увидел, — такое же существо, как Мирва, и звалось оно кошкой, как он прекрасно помнил. Кошка стала тереться о ноги белокурой девочки, но та ее отодвинула и подошла с Блёрри на руках к чему-то белому, что мишка уже видел в доме своей хозяйки, но названия чего не знал. Оно возвышалось над полом — широкое, белое и гладкое. С одной стороны виднелось что-то металлическое и блестящее — его можно было крутить, и белокурая девочка тотчас стала это делать.

Блёрри усадили на большую, твердую и холодную доску. Девочка стала его мыть, и прежде всего загривок, то самое место, за которое ужасный зверь на улице ухватил его своими зубами. Было очень больно, и Блёрри сердито ворчал, но никто не обращал на это никакого внимания.

На этот раз мытье длилось не так долго, как у Мирвы, но… было зато гораздо холодней и мокрей. Девочка справилась с ним довольно быстро. Она насухо вытерла Блёрри, завернула в чистый платок и уложила в кроватку на колесиках, точно такую, как у него дома.

Но зачем же в постель? Блёрри совсем не устал и вовсе не хотел спать. И как только девочка вышла из комнаты, он выскользнул из-под одеяла и через множество всяких дверей и проходов пробрался на улицу.


«Ну теперь обязательно нужно поесть», — думал Блёрри. Он слегка принюхался: здесь обязательно должна найтись какая-нибудь еда, явно ведь чем-то пахло. Блёрри пошел на запах и вскоре уже стоял перед дверью, из-за которой доносился этот вкусный аромат.

Он прошмыгнул мимо одетых в чулки ног какой-то дамы и очутился в лавке. Позади высоченной махины стояли две девушки, которые скоро его заметили. Им приходилось целый день тяжело трудиться, и помощь пришлась бы им очень кстати. Поэтому они тут же схватили его и посадили в какое-то темное и очень жаркое место. Блёрри чувствовал себя вовсе не плохо — главное, там можно было есть, сколько душе угодно. На полу и на низких полочках, повсюду вокруг него, рядами лежали булочки и пирожные — так много и такие красивые, каких Блёрри в жизни не видел. А что, собственно, он вообще видел? По правде сказать, совсем не много!

С жадностью набросился он на все эти сласти и съел столько, что его чуть не стошнило. Потом он еще раз внимательно осмотрелся вокруг. Здесь и впрямь было на что посмотреть: настоящая сказочная страна с молочными реками и кисельными берегами. Повсюду булочки, плюшки, печенья, пирожные — прямо бери и ешь. А какое движение царило вокруг: множество каких-то белых ног, и совсем не таких, какие Блёрри видел на улице.

Долго предаваться мечтам ему не пришлось: девушки, поглядывавшие на него издали, дали ему большую метлу и показали, как с ней обращаться. Подмести пол Блёрри, конечно, мог: его мама порой бралась за уборку и он при этом присутствовал. Он смело взялся за работу, но она оказалась не такой уж простой, потому что метла была очень тяжелая, а от пыли щекотало в носу, и он все время чихал. К тому же от непривычной работы, да еще при такой жаре, он стал задыхаться. А когда он время от времени давал себе отдых, тут же кто-нибудь появлялся, понукал его и вдобавок награждал подзатыльником.

«Если бы я не забежал сюда, — думал он про себя, — мне бы не дали такой противной работы». Но теперь ничего не поделаешь, приходилось подметать. И он подметал.


Он подметал уже так долго, что получилась большущая куча мусора. Потом одна из девушек взяла его за руку и отвела в уголок, где были насыпаны желтые жесткие стружки. Она положила на них Блёрри, и он понял, что может поспать.

С наслаждением, будто он был в мягкой постельке, Блёрри вытянулся, заснул и проспал до утра.


Ровно в семь часов нужно было вставать. Ему позволили вволю поесть всяческих вкусностей, а потом — опять за работу. Бедный Блёрри, он совсем не выспался после такого длинного и изнурительного вчерашнего дня. Он совсем не привык так много работать, и к тому же ему сильно докучала жара. Его головка, его ручки и ножки болели, и ему казалось, что у него все опухло.

Теперь ему в первый раз захотелось вернуться домой, к своей маме, своей хозяйке, своей прекрасной постельке, к прежней приятной и уютной жизни, но… как туда попасть? Бежать невозможно, потому что с него не спускали глаз и, кроме того, единственная дверь, когда ее открывали, вела в лавку, где сидели эти две девушки. Они бы снова водворили его на прежнее место. Нет, оставалось лишь ждать!

Мысли его путались, он чувствовал слабость и тошноту. Вдруг все вокруг него закружилось, он быстро сел на пол, никто не приободрил его. Когда Блёрри пришел в себя, он опять принялся за работу.


Но ко всему привыкаешь, так и с работой, которую Блёрри заставляли делать с раннего утра до позднего вечера. После того как он целую неделю не расставался с метлой, он не в состоянии был делать ничего другого.

Медвежата быстро все забывают, и это тоже неплохо; однако свою маму и свой прежний дом — их он все-таки не забыл. Но какими далекими и недостижимыми они казались сейчас!


Между тем девушки, нашедшие медвежонка, прочитали однажды в газете такое объявление: «Предлагается вознаграждение тому, кто вернет маленького коричневого медвежонка, откликающегося на имя Блёрри».

«А не наш ли это медвежонок? — подумалось им. — Делает он, в общем, не так уж много, но чего же еще можно ожидать от такого маленького зверька? Куда выгоднее получить за него вознаграждение!»

И они быстро вбежали в пекарню и громко позвали:

— Блёрри!

Блёрри, оторвавшись от работы, поднял глаза кверху: вроде кто-то позвал его по имени? Большая метла упала на пол, его ушки насторожились. Девушки подошли к нему и позвали еще раз:

— Блёрри!

Блёрри быстро подбежал к ним.

— Да, его действительно зовут Блёрри, вот видишь! — сказала одна из девушек. — Давай сегодня же вечером отнесем его!

На том и порешили. В тот же вечер девушки вернули Блёрри его хозяйке и получили обещанное вознаграждение.

Хозяйка Блёрри всыпала ему за непослушание, а потом поцеловала, потому что он все же вернулся. А от своей мамы он услышал:

— Блёрри, почему же ты убежал?

— Я хотел открыть мир, — ответил Блёрри.

— И ты открыл его?

— О, я столько, столько всего увидел, я теперь так много знаю!

— Ну да, конечно, но я спрашиваю тебя, открыл ли ты мир?

— Нет… э… вообще-то нет, я так и не смог его отыскать!


Фея

Пятница, 12 мая 1944 г.


Фея, о которой я хочу рассказать, не простая фея, каких много в любой волшебной стране. О нет, это была удивительная фея — и по внешности, и по тому, что она делала. Но что же, спросите вы, было в ней удивительного?

Да то, что она была не из тех, которые то делают что-нибудь доброе здесь, то что-нибудь приятное там, — нет, она хотела принести счастье всем людям и всему миру.

Эту удивительную фею звали Элен. Родители ее умерли, когда она была еще совсем маленькой, и оставили ей много денег. Поэтому она уже с малых лет могла делать все, что хотела, и покупать себе все, что ни пожелает. Другие дети, и феи, и эльфы, на ее месте стали бы ужасными капризулями, но ведь Элен была не такой, как все, и деньги нисколько ее не испортили.

Когда Элен подросла, у нее все еще оставалось немало денег, и она покупала себе самые красивые платья и ела самые вкусные лакомства.

Однажды утром, проснувшись, но все еще лежа в постели, Элен стала думать, что бы такое сделать со всеми своими деньгами. «На себя я их все равно никак не смогу потратить, с собой в могилу я тоже их не возьму, так почему бы мне не употребить эти деньги на то, чтобы и других людей сделать счастливыми?» Прекрасная мысль! И Элен сразу же взялась за ее воплощение. Она встала, оделась, достала плетеную корзинку, взяла денег из большой кучи, положила в корзинку и вышла на улицу.

«С чего бы начать? — размышляла она. — О, я, кажется, знаю. Вдова дровосека наверняка обрадуется, если я зайду к ней. Муж ее недавно умер, и бедной женщине приходится теперь нелегко».

Весело напевая, Элен пересекла небольшой палисадник и постучалась в хижину дровосека.

— Войдите! — услыхала она.

Элен отворила дверь и просунула голову внутрь. В темной комнате, в самом дальнем углу, в шатком кресле сидела маленькая старушка и что-то вязала.

Она очень удивилась, когда Элен вошла в комнату и положила на стол пригоршню монет. Но, как и все люди, эта женщина, конечно, прекрасно знала, что дары эльфов и фей всегда нужно принимать и никогда от них не отказываться. Поэтому она сказала любезно:

— Как это мило с твоей стороны, малышка! Не много найдется людей, которые дают просто так, но обитатели волшебной страны, к счастью, ведь исключение.

Элен удивленно посмотрела на нее:

— Что вы этим хотите сказать?

— Ну, я думаю, что не много найдется таких, кто дает, не желая что-нибудь получить взамен.

— Разве? Но почему я должна хотеть что-нибудь получить от вас? Я даже рада, что моя корзинка стала чуть легче.

— Ну вот и хорошо, спасибо тебе от всего сердца!

Элен попрощалась и отправилась дальше. Минут через десять она подошла к другому домику и постучалась, хотя и не знала никого, кто там живет. Стоило ей открыть дверь, как она сразу же поняла, что в деньгах здесь не нуждаются: жившие здесь бедны не деньгами — они бедны счастьем.

Хозяйка встретила Элен хотя и приветливо, но нисколько не оживилась, глаза ее не заблестели, она казалась печальной.

Элен решила, что здесь надо бы задержаться подольше. «Может, я смогу чем-нибудь помочь этой женщине», — подумалось ей. И вправду, как только маленькая милая фея присела на одну из подушек, женщина стала рассказывать ей о своих бедах. Она говорила о дурном муже и о невоспитанных детях, обо всем, что ее огорчало. Элен слушала, иногда спрашивала о том о сем и старалась вникнуть во все ее горести. Когда наконец женщина кончила свой рассказ, обе они помолчали, а потом Элен сказала;

— Милая госпожа, сама я никогда не знала твоих несчастий, у меня нет опыта в подобных делах, и я совсем не знаю, чем могу помочь, но все же я хотела бы дать совет, которому и сама всегда следую, когда чувствую себя такой же одинокой и грустной, как ты. Выйди как-нибудь тихим, ясным утром, пройди через лес — ты знаешь, тот самый, за которым открывается большая вересковая пустошь. Пройди еще немного и сядь там где-нибудь прямо на землю. Посмотри на небо, окинь взглядом деревья — ты почувствуешь покой, и всякая печаль, от которой ты никак не могла избавиться, сразу исчезнет.

— Ах нет, милая фея! Твое средство поможет мне так же мало, как и глоток горячительного, которое я не раз уже пробовала.

— Попробуй все же хоть раз, — настаивала Элен. — Наедине с природой, я знаю, пройдут все печали. Ты успокоишься, станешь веселой и почувствуешь, что Бог тебя не оставил, как ты давно уже думаешь.

— Ну что ж, если тебе будет приятно, я так и сделаю.

— Хорошо, тогда я пойду дальше и навещу тебя на следующей неделе в это же время.

Элен заходила почти в каждый домик, и люди ей радовались. На исходе этого длинного дня она вернулась к себе с пустою корзинкой и с переполненным сердцем. Она видела, что и вправду прекрасно воспользовалась своими деньгами, гораздо лучше, чем если бы купила себе на них дорогие платья.

Теперь Элен часто выходила из дому с корзинкой в руке. Она надевала желтое платье в цветочек, большой бант украшал ее волосы. Она заходила то к одному, то к другому и вносила в каждый дом радость.

Вот и женщина, имевшая вволю денег и вволю горя, стала гораздо счастливее. Элен знала: ее средство всегда помогало!

За время этих посещений у Элен появилось много друзей и подруг, и это были не эльфы и феи, но обыкновенные люди. Они рассказывали ей о своей жизни. Элен обо многом узнала, и скоро уже умела на всякий вопрос найти подходящий ответ.

Но вот с деньгами она ошиблась в расчетах, и уже через год лишних денег совсем не осталось. Теперь ей только-только хватало на жизнь.


Но если кто-нибудь думает, что Элен огорчилась или что ей уже нечего было дарить, тот ошибается. Она продолжала делать подарки — не деньгами, а добрым советом и ласковым словом.

О да, Элен поняла, что если даже лишиться семьи и остаться совсем одной, то и тогда можно сделать свою жизнь прекрасной: как бы ты ни был беден, твои душевные богатства всегда будут доставлять людям радость.

Когда фея Элен, уже совсем старушка, скончалась, ее оплакивали так, как больше никого в мире. Но душа феи не умерла, и, когда люди засыпали, она нередко их навещала. Люди видели прекрасные сны и во сне получали в дар советы этой удивительной феи.


Рик

В четверть пятого я не торопясь шла по довольно тихой улице и как раз решила заглянуть в находившуюся неподалеку кондитерскую, когда из боковой улицы показались две оживленно болтавшие друг с другом девчонки, которые рука об руку шагали в том же направлении, что и я.

Всякому иной раз интересно и заманчиво подслушать болтовню двух девчонок — не только потому, что они хохочут из-за любого пустяка, но и потому, что их смех на редкость заразителен и любой человек, оказавшийся поблизости, невольно заулыбается.

Так и со мною. Идя позади обеих подружек, я поняла из их разговора, что они вели речь о покупке чего-нибудь сладенького на десять центов. Они возбужденно обсуждали, чего бы им купить на эти деньги, и уже заранее предвкушали, какая это будет вкуснятина. Подойдя к кондитерской, они стали выбирать пирожные уже на витрине, и, разглядев из-за их спин все эти прелести, я знала, что именно они выбрали, еще до того, как девочки вошли в лавку.

Внутри было не слишком много народу, и обе девчонки уже заняли место у стойки. Их выбор пал на два больших куска торта, которые они — надо же! — вынесли из лавки, так к ним и не притронувшись. Минуты не прошло, как меня обслужили, и я снова увидела их обеих. Они шли впереди и громко переговаривались.

На другом углу тоже была кондитерская, у окна которой стояла маленькая девочка и жадными глазами рассматривала сласти, выставленные на витрине.

Обе счастливые обладательницы пирожных остановились рядом с нею, чтобы тоже полюбоваться на выставленные в витрине сокровища, и вступили в разговор с этой бедной девочкой. Я подошла к углу, когда разговор уже был в самом разгаре, и поэтому ухватила его только на середине.

— Что, сильно проголодалась? — спрашивала одна из девчонок. — А хочешь пирожное?

Малышка кивнула.

— Ты что, Рик, с ума сошла? — воскликнула другая девчонка. — А ну-ка быстро клади в рот свой кусок. Если дашь его ей, больше ничего не получишь!

Рик ничего не ответила и нерешительно перевела взгляд с торта на девочку. Потом вдруг отдала ребенку свой торт и ласково сказала:

— Ешь, пожалуйста, я еще буду ужинать сегодня вечером!

И сразу же, не дожидаясь благодарности, обе девчонки исчезли. Я пошла дальше, и, когда проходила мимо малышки, уплетавшей торт, она мне сказала:

— Барышня, хотите кусочек попробовать? Мне его подарили!

Я поблагодарила и, улыбаясь, пошла дальше. Ну и кто, скажите мне, получил больше всего удовольствия? Рик, ее подружка или этот бедный ребенок?

Думаю, что все-таки Рик!


Йоке

Йоке стоит у открытого окна своей комнатки и глубоко вдыхает свежий вечерний воздух. Ей тепло, и воздух приятно овевает ее заплаканное лицо.

Она поднимает глаза все выше и выше, и вот перед ее взором только луна и звезды.

«Ох, — думает Йоке, — не могу больше, просто сил нет грустить. Паул меня оставил, и теперь я одна — кто знает, может быть, навсегда. Не могу больше, все из рук валится, одно знаю: я просто в отчаянии».

Пока Йоке смотрит в окно, на природу, с особенной красотой раскрывающуюся перед ней в этот вечер, она мало-помалу успокаивается. Пока следующие один за другим порывы ветра раскачивают деревья перед домом, пока небо постепенно темнеет и звезды скрываются за большими, толстыми облаками, похожими в бледном облачном свете на промокательную бумагу и принимающими всевозможные формы, Йоке чувствует — отчаяние куда-то уходит, а сама она еще на что-то способна, и собственное ее счастье, которое она в себе ощущает, у нее не отнимет никто.

— Никто не отнимет, — шепчет она безотчетно. — Даже Паул.

Простояв час у окна, Йоке исцелена. Конечно, ей грустно, но она уже не впадает в отчаяние; и каждый, кто долго и внимательно вглядывается в Природу, а тем самым в себя самого, так же, как Йоке, исцелит себя от отчаяния.


Почему?

«Почему?» — это слово, в сущности, живет и растет вместе со мной еще с тех пор, как я была совсем ребенком и не умела правильно разговаривать.

Известно, что маленькие дети спрашивают обо всем на свете, потому что им почти все еще незнакомо. У меня это проявлялось особенно сильно. Больше того — и много позже я никак не могла удержаться от желания узнать обо всем поподробнее.

Само по себе это не так уж плохо, и могу сказать, что родители довольно терпеливо отвечали на мои вопросы, но… я и чужих не оставляла в покое, а другие люди в большинстве случаев терпеть не могут «этих несносных детских вопросов».

Должна добавить, что они действительно могут быть обременительными, но я утешала себя мыслью, что, спрашивая, ты становишься умнее, — правило, не вполне соответствующее истине, ибо в этом случае я уже давно стала бы профессором.

Повзрослев, я заметила, что далеко не каждому можно задавать любые вопросы и что есть много «почему», на которые невозможно ответить.

Поэтому я попыталась помочь себе тем, что сама стала размышлять над своими собственными вопросами. И пришла к знаменательному открытию, что вопросы, которые непозволительно или невозможно задать открыто, или те, которые нелегко выразить словами, можно прекрасно решить «изнутри». Таким образом, слово «почему» научило меня, собственно, не только спрашивать, но также и думать.

Теперь о другой стороне словечка «почему». Если бы только каждый, совершая какой-нибудь поступок, сперва спрашивал себя: «Почему?»! Думаю, тогда люди стали бы намного, намного честнее и лучше. Ибо можно очень легко стать добрым и честным, если никогда не упускать случая проверить самого себя.

Нежелание сознаться самому себе в своих промахах и недостатках (а они есть у каждого) — самое подлое, что только можно представить. Это относится и к детям, и к взрослым. Потому что здесь речь идет об одном и том же. Большинство людей думают, что именно родители должны воспитывать своих детей и пытаться формировать их характер как можно лучше, но дело вовсе не в этом.

С малых лет дети должны сами себя воспитывать и сами стараться выработать свой характер. Многие решат, что это — полная чушь, но я думаю по-другому. Ребенок, каким бы маленьким он ни был, все-таки уже личность; он уже обладает совестью. Заставить ребенка осознать, что собственная совесть накажет его сильнее всего, — это и есть воспитание.

Когда детям исполнится четырнадцать-пятнадцать лет, всякое наказание смешно, ибо такой ребенок прекрасно знает, что никто, в том числе и его собственные родители, не сможет ни приблизиться к нему с помощью наказания, ни причинить ему боль. Только словом, и в том случае, если ребенок относит это слово именно к себе, можно добиться улучшения, и гораздо более скорого, чем самыми суровыми наказаниями.

Но давать педагогические советы — не моя цель, я хотела только сказать, что для каждого ребенка и для каждого человека слово «почему» играет, и должно играть, огромную роль.

Поэтому правило «от вопросов делаешься умнее» справедливо лишь постольку, поскольку оно заставляет думать, а от этого никто и никогда не становится хуже — наоборот, только лучше.


Кто интересен?

На прошлой неделе я сидела в поезде. Я ехала к моей тете в Бюссум и под пыхтение паровоза строила планы хотя бы в поезде занять себя чем-нибудь, поскольку перспектива провести целую неделю в обществе тети Жозефины уж никак не казалась мне занимательной.

Итак, я ехала в поезде и строила планы, но мне не везло, потому что в своих попутчиках я на первый взгляд не увидела ничего интересного или занимательного. Маленькая старушка напротив меня была мила ко мне, но нисколько не занимательна, а сидевший рядом с ней представительный господин с газетой, где ничто не задерживало его внимания, и того меньше. С крестьянкой по другую сторону этого господина мне также вряд ли удалось бы весело поболтать, но все же я намеревалась себя как-то занять, и для этого нужно было что-нибудь сделать.

Должна же я, по крайней мере, отыграться на ком-нибудь, свалив за это вину на длинную худую шею тети Жозефины. Я уже с четверть часа вынашивала эти планы и, конечно, выглядела столь же малоинтересной, как и мои попутчики по купе, когда поезд остановился на первой станции и, к моей величайшей радости, в вагон вошел господин лет тридцати, который показался если и не забавным, то, во всяком случае, интересным.

Вообще говоря, среди женщин бытует мнение, что мужчины с молодыми лицами и седыми висками всегда интересны, и я вроде бы никогда не сомневалась в истинности подобного утверждения. Ну что ж, попробую испытать этого столь интересного мужчину — не зря же мне считать его интересным.

Но вот вопрос: как из этой интересности извлечь интересное? Определенно прошло не менее четверти часа, пока я случайно не набрела на простое, но, бесспорно, весьма распространенное средство. Я уронила платок — и действительно, эффект был поразительный.

Интересный господин не только весьма галантно (а иначе и быть не могло, не правда ли?) поднял мой платок с грязного пола, но и сам ухватился за возможность вступить со мной в разговор.

— Вот, юффроу, — начал он, конечно же слегка приглушив голос, ибо другим пассажирам вовсе не следовало все это слышать, — получите обратно вашу собственность, но в обмен на ваш платок я хотел бы узнать, как вас зовут.

Откровенно говоря, этот человек показался мне довольно бесцеремонным, но раз уж я непременно хотела себя развлечь, я ответила ему в том же тоне:

— Ну разумеется, сударь, меня зовут юффроу ван Берген.

Он поглядел на меня с явным упреком и спросил вкрадчиво:

— О, милая барышня, мне бы очень хотелось узнать ваше имя!

— Ну тогда — Хэтти, — ответила я.

— Так, стало быть, Хэтти, — повторил мой новый сосед. Затем мы немного поболтали о всякой всячине, но, как я ни старалась, мне никак не удавалось сделать разговор интересным, и, собственно, я ожидала этого от мужчины, которого все сочли бы интересным.

На следующей станции он сошел, и я чувствовала себя совершенно разочарованной.

И тут сидевшая в своем уголке старушка заговорила со мной. Она говорила обо всем с таким юмором и так интересно, что время летело, и я не заметила, как доехала до своей станции.

Я поблагодарила эту интересную женщину и знаю теперь, что репутация интересных мужчин относится только к их внешности.

Так что если во время поездки или чего другого вы захотите развлечь себя, посмотрите, нет ли рядом, как это было со мною, пожилых или некрасивых людей. Они гораздо скорее доставят вам желаемое развлечение, чем господа, на лицах которых написана самонадеянность.


Жизнь Кади
(Неоконченный роман)


Часть I

Глава I

Как только Кади открыла глаза, она увидела, что все кругом белое. Последнее, что она ясно помнила, — чей-то крик… машина… она упала… а потом наступила тьма. Сейчас она чувствовала колющую боль в правой ноге и левой руке и — неосознанно — слегка застонала. Тут же над ней склонилось чье-то участливое лицо, обрамленное белым чепцом.

— Очень больно, бедняжка? Ты помнишь, что с тобою случилось? — спросила сестра.

— Ничего… — Сестра улыбнулась. Кади продолжала, хотя и с трудом: — Да… машина, я упала… больше ничего!

— Тогда скажи мне только, как тебя зовут. Сюда смогут прийти твои родители, а то они ждут и волнуются!

Кади перепугалась:

— Но… но… э… — Больше она ничего не смогла выговорить.

— Не бойся, твои родители ждут не так уж долго, ты у нас всего один час.

Кади с трудом удалось чуть-чуть улыбнуться.

— Меня зовут Каролина Доротея ван Алтенховен, сокращенно Кади, я живу на Зёйдер Амстеллаан, 261.

— Ты уже соскучилась по своим родителям?

Кади кивнула в ответ. Она чувствовала такую усталость, и все так болело. Она тихо застонала и снова уснула.


Сестра Анк, сидевшая у постели Кади в небольшой белой палате, с беспокойством смотрела на маленькое бледное личико, которое безмятежно покоилось на подушке, словно не случилось ничего страшного. Но это случилось. Как сестра узнала со слов доктора, девочку сбила машина, выехавшая из-за угла как раз в тот момент, когда она хотела перейти улицу. Она упала, но, к счастью, тормоза оказались хорошими, и машина ее не переехала. Как полагал доктор, у девочки был двойной перелом ноги, ей отдавило левую руку, и левая ступня тоже получила повреждение. Сможет ли когда-нибудь это милое дитя снова ходить? Сестра Анк испытывала сомнения: лицо доктора казалось очень серьезным. К счастью, девочка ни о чем не подозревала, и по возможности не следовало ей открывать правду. Кади застонала во сне, и сестра Анк очнулась от своих размышлений. Но она ничем не могла помочь девочке. Она встала, нажала на кнопку и вошедшей сестре передала записку с именем и адресом ван Алтенховенов.

— Найдите поскорей в телефонной книге их номер и осторожно расскажите им, что случилось с их дочерью. Пусть приедут как можно быстрее. Если номера телефона найти не удастся, напишите записку и отошлите с посыльным!

Дверь бесшумно закрылась. Вздохнув, сестра Анк взяла свое вязанье со столика, стоявшего подле кровати. Сегодня у нее особенно тяжело на сердце. Почему ее так трогает судьба этой девочки? Разве за свою жизнь она повидала мало искалеченных людей, таких же, как этот ребенок? Разве не научилась она давным-давно скрывать свои чувства? Однако никакие доводы не помогали, и ее мысли снова и снова возвращались к случившемуся.


В дверь тихо постучали. Одна из сестер впустила в палату даму среднего роста и высокого элегантного господина. Сестра Анк встала — это, должно быть, родители Кади. Мефроу ван Алтенховен была очень бледна и испуганными глазами смотрела на дочь. Та все еще спокойно спала и не заметила их прихода.

— Сестра, расскажите же, что с ней. Мы так ее ждали, но и подумать не могли, что с ней могло случиться несчастье… нет, нет…

— Пожалуйста, успокойтесь, мефроу. Ваша дочурка уже пришла в сознание.

Сестра Анк рассказала все, что знала о происшествии, и, поскольку представила все гораздо легче, чем оно было на самом деле, она и сама почувствовала некоторое облегчение. Кто знает, может, девочке и вправду станет получше!

Пока взрослые стояли возле ее постели и разговаривали, Кади проснулась и, как только увидела в своей палате родителей, сразу же почувствовала себя гораздо хуже, чем ей казалось, когда она оставалась только вдвоем с сестрой. Девочку одолевали разные мысли; со всех сторон ее обступали картины, одна страшнее другой. Она видела себя на всю жизнь калекой… без руки… и еще всякие ужасы.

Мефроу ван Алтенховен между тем заметила, что Кади проснулась, и приблизилась к ее постели:

— Тебе очень больно? Как ты? Я побуду с тобой? Хочешь чего-нибудь?

Кади не могла ответить на все эти вопросы. Но она кивнула и с тоской подумала: хорошо бы, если бы вся эта суета прекратилась.

— Папа! — единственное, что она вымолвила.

Менеер ван Алтенховен подошел к краю большой железной кровати и, не говоря ни слова и не спрашивая, как она себя чувствует, взял руку дочери.

— Спасибо, спасибо тебе… — Больше Кади ничего не сказала, она опять погрузилась в сон.

Глава II

С того несчастного дня прошла неделя. Мать приходила к Кади каждое утро и в середине дня, но не надолго, потому что очень утомляла Кади своими непрекращающимися и нервозными разговорами, и сестра, которая всегда ухаживала за девочкой, сразу заметила, что Кади гораздо больше ждала отца, а не мать.

Сестра вообще не испытывала больших хлопот с доверенной ей пациенткой. Хотя девочку мучили сильные боли, прежде всего при врачебных осмотрах и процедурах, она никогда не жаловалась и никогда не проявляла неудовольствия.

Больше всего ей нравилось тихо лежать и мечтать, а сестра Анк сидела у ее постели с книгой или вязаньем. После первых, самых трудных дней Кади уже не спала так много. Она не прочь была поговорить и ни с кем не чувствовала себя до такой степени хорошо, как с сестрой Анк, спокойной и мягкой женщиной. Ее мягкость особенно привлекала Кади — та материнская нежность, в которой, как теперь Кади ясно вдруг поняла, она всегда так нуждалась.

Мало-помалу между Кади и сестрой Анк возникло чувство доверия, и девочка постоянно расспрашивала ее о самых разных вещах.

Когда прошло две недели и Кади уже многое ей рассказала, сестра Анк осторожно спросила ее однажды утром о матери. Кади ждала такого вопроса, и ей очень хотелось поделиться своими чувствами.

— Почему вы спрашиваете об этом? Может быть, вам показалось, что я невежлива с матерью?

— Нет-нет, но у меня такое чувство, что к матери ты относишься по-другому, более холодно, чем к отцу.

— Вы правы, настоящей теплоты к матери я не чувствую, и для меня это большое горе. Мать так на меня не похожа. Это бы еще ничего, но она совершенно не понимает вещей, которые важны для меня и дороги моему сердцу. Вы не могли бы помочь мне, сестра Анк, и сказать, как мне улучшить свое отношение к матери, чтобы она больше не чувствовала, что я не могу ее любить так, как люблю папу? Я ведь знаю, что меня, свое единственное дитя, мама очень любит!

— Я думаю, твоя мать прекрасно понимает, что и ей не удается выбрать с тобой правильный тон. Возможно, она, со своей стороны, немного робеет?

— О нет, вовсе нет. Она думает, что ее поведение как матери безупречно. Она бы онемела от удивления, если бы кто-нибудь ей сказал, что она взяла по отношению ко мне не тот тон. Она абсолютно уверена, что ошибки могут быть только с моей стороны. Сестра Анк, вы как раз такая мать, какую я бы хотела иметь. Мне так не хватает настоящей матери, и моя мама это место никогда не заполнит.

Ни у кого в мире нет в полной мере того, что он хочет, хотя обо мне многие думают, что я ни в чем не испытываю недостатка. У нас хороший дом, отец с матерью прекрасно ладят друг с другом, я получаю все, чего только могу пожелать, и все же — разве добрая, чуткая мать не занимает в жизни девочки совсем особое место? А может быть, так дело обстоит и не только в жизни девочек? Что я знаю о мыслях и чувствах мальчиков? Я никогда не была близко знакома ни с одним мальчиком. Конечно, они испытывают такую же потребность в чуткой матери, но, возможно, по-своему!

Теперь я вдруг поняла, чего недостает моей матери, — такта. Слышать ее рассуждения о некоторых самых деликатных вещах так неприятно! Она совершенно не понимает, что во мне происходит, а еще говорит, что мой возраст для нее интересен. Она не имеет никакого представления о том, что такое терпение и мягкость. Она женщина, но не настоящая мать!

— Не говори так резко о своей матери, Кади. Возможно, она и не такая, как ты, но она многое испытала и не поэтому ли хочет избежать разговоров на трудные темы?

— Не знаю. Да и что вообще знает девочка вроде меня о жизни своих родителей? О жизни своей матери? Разве ей об этом рассказывают? Именно из-за того, что я не понимаю матери, а она — меня, между нами никогда не возникало доверия.

— А как с папой, Кади?

— Папа знает, что мы с мамой не очень ладим. Он понимает обеих: и меня, и маму. Он — просто сокровище и старается возместить то, чего мне не хватает в матери. Но он немного боится говорить на подобные темы и старается избегать разговоров, которые могли бы задеть мать. Мужчина многое знает, но заменить мать он никак не может!

— Хотела бы тебе возразить, Кади, но не могу. Знаю, что ты права. Думаю, очень жаль, что у тебя с мамой такие отношения и между вами нет близости. Ты думаешь, что ничего не изменится, даже когда ты станешь старше?

Кади чуть-чуть пожала плечами:

— Сестра Анк, мне так не хватает матери. Мне очень хочется иметь кого-нибудь, кому я могла бы довериться и кто бы доверился мне!

— Кади, я тебя очень люблю и хочу быть с тобой откровенной, но чувствую, что никогда не смогу стать для тебя такой, как ты мечтаешь. Я могла бы тебе многое рассказать и о себе, но такого доверия, какое существует между матерью и дочерью или между двумя подругами, между нами быть не может, потому что такое доверие возникает не сразу!

От этих слов сестры Анк у Кади на глаза навернулись слезы. Когда сестра смолкла, Кади протянула ей руку, потому что подняться еще не могла. Сестра Анк так хорошо поняла все, что она хотела сказать.

— Дорогая сестра, я понимаю, мне очень досадно, но вы правы. Я могу вам довериться, а вы мне — нет.

Когда Кади смолкла, вид у сестры Анк был очень серьезный.

— Давай не будем больше говорить об этом, дитя мое. И все-таки хорошо, что ты рассказала мне о своей матери. — И неожиданно перешла к совсем другому предмету: — Да, чуть не забыла. У меня для тебя новость. Если и дальше все пойдет хорошо, на следующей неделе к тебе смогут по очереди приходить твои подружки!

По глазам Кади сразу можно было понять, насколько она обрадовалась. И не столько потому, что снова увидит своих подружек, сколько потому, что, судя по всему, дело шло на поправку.

Удовлетворенная и успокоившаяся, она съела кашу, которую ей принесли, и снова легла: после обеда полагалось поспать.

Глава III

Недели тянулись для Кади довольно однообразно. К ней приходило много друзей и знакомых, но большую часть дня она все же оставалась одна. Состояние ее между тем настолько улучшилось, что ей разрешили сидеть, и у нее появилась возможность читать. Она получила особый столик для лежачих больных, а папа купил ей дневник. Теперь она часто сидела и записывала свои чувства и мысли. Никогда бы она не подумала, что это может быть таким интересным занятием и приносить столько радости.

Сестра Анк, которая теперь ухаживала за другими больными, все-таки придерживалась привычки, после того как помогала Кади утром умыться и одеться, остаться с ней на полчасика и поболтать.

Жизнь в такой больнице очень однообразна. Один день похож на другой, все по часам, никаких происшествий. Повсюду царит тишина, и Кади, у которой ни рука, ни нога уже не болели, очень хотела бы видеть вокруг больше жизни и суеты. И все же, несмотря ни на что, время шло сравнительно быстро. Кади не скучала: ей приносили всякие игры, в которые она могла играть одна и пользуясь только правой рукой. Не забудем и о школьных учебниках: каждый день время отводилось учебе. Три месяца провела она здесь, но теперь ее заточение уже подходило к концу. Переломы оказались не столь серьезными, как опасались сначала, и врачи полагали, что, поскольку ей стало лучше, нужно отправить ее в санаторий и там Кади уже окончательно выздоровеет.

И вот на следующей неделе мефроу ван Алтенховен собрала все ее вещи, и в больничной машине Кади вместе с матерью несколько часов ехали в санаторий. Здесь дни для Кади потекли еще более одиноко. Приезжали к ней один-два раза в неделю, не было здесь сестры Анк, и все казалось чужим. Единственная радость — она выздоравливала.

Когда Кади уже совсем прижилась в санатории и с нее сняли повязки, ей пришлось заново учиться ходить. Вот ужас! Поддерживаемая двумя сестрами, она приставляла одну ногу к другой, и каждый день все упражнения начинались сначала. Но чем больше она ходила, тем лучше у нее получалось, и скоро уже ноги снова привыкли к движению.

Это был настоящий праздник! Она вновь стала на ноги, и они настолько хорошо ее слушались, что ей разрешили с палкой и в сопровождении сестры выходить в сад.

Глава IV

В хорошую погоду Кади вместе с сестрой Трюс, которая всегда ее сопровождала, выходили в большой сад, сидели на скамейке и беседовали или читали что-нибудь, если Кади брала с собой книжку. А недавно они даже совершили прогулку в соседний лес, и, поскольку Кади нашла, что там гораздо красивее, сестра не возражала против того, чтобы они ходили туда гулять. Однако идти приходилось очень медленно, и малейшее неловкое движение вызывало боль в ноге. И все же каждый день Кади снова мечтала о получасовой прогулке, когда можно будет очутиться среди вольной природы, где она могла представлять себе, что уже выздоровела.

Через три недели, когда Кади изучила каждый камушек на главной и боковых дорожках, доктор спросил, не хотелось бы ей ходить гулять одной, без посторонней помощи. Кади пришла в восторг:

— А что, правда можно?

— Да, да, иди одна, иди прямо сейчас, и чтобы мы тебя больше не видели, — пошутил доктор.

Кади собралась, взяла свою палку и направилась к выходной двери. Ее охватило необыкновенное чувство: она ведь уже так привыкла к тому, что сестра Трюс всегда с нею рядом. В этот первый день ей не разрешили выходить за ограду, окружавшую сад. Через полчаса дежурная сестра увидела, что она возвращается счастливая и с румянцем на щеках, которого давно уже не было.

— Как видно, прогулка тебе понравилась! Хорошо хоть ненадолго от нас избавиться?

— Вас не проведешь, — отвечала Кади, — но до чего же хорошо снова хоть немножко походить одной!

Сестра понимающе кивнула и посоветовала ей теперь полежать.

С этого дня Кади можно было каждый день видеть в саду, и, поскольку все шло хорошо, ей разрешили ненадолго выходить за ограду. Санаторий располагался в тихой местности, домов поблизости почти не было, кроме больших вилл, находившихся в десяти минутах ходьбы и на таком же расстоянии одна от другой.

На одной из боковых дорожек Кади обнаружила скамью, сделанную из лежащего на земле ствола дерева, и стала брать с собой что-нибудь подстелить, чтоб устроиться удобнее.

Каждое утро приходила она сюда посидеть, мечтала или читала. Если Кади брала с собой книгу, то прочитывала всего несколько страниц; книга выпадала из рук, и она думала про себя: «Да что, собственно, может мне дать эта книга? Разве не лучше просто сидеть здесь и смотреть на что-нибудь? Разве не лучше самой размышлять о мире, о том, как он устроен, чем читать о переживаниях этой девочки из книжки?»

Она смотрела вокруг, на птиц, на цветы, следила за муравьем, который с былинкой быстро пробегал около ее ног, и была счастлива. Она мечтала о том времени, когда вновь сможет бегать и прыгать, где и как ей захочется, и приходила к выводу, что несчастный случай, который принес с собой столько боли, имел и свои хорошие стороны. Кади вдруг поняла, что здесь, в лесу, в санатории и в тихие часы в больнице она открыла в самой себе что-то новое. Она открыла в себе человека с собственными чувствами, мыслями и мнениями, человека, который не зависит от других и что-то значит сам по себе.

Как случилось, что раньше она никогда не задумывалась об этом, что прежде ей никогда не приходила в голову мысль подумать о людях, которые ее каждый день окружали, даже о собственных родителях?

Ведь что сказала ей сестра Анк? «Быть может, твоей матери столько пришлось испытать, что она избегает разговоров на трудные темы?» И каков был ее ответ? «Что знает дочь о жизни своих родителей?»

Как мог вырваться у нее столь горький ответ, если она знала, что до сих пор никогда не размышляла об этом? И все же разве сейчас она ответила бы иначе? Разве она сказала неправду? Что знает ребенок о жизни других людей? То же самое она могла бы сказать о жизни своих подруг, своей семьи, своих учителей. Что знала она о них, кроме чисто внешней стороны? Да приходилось ли ей говорить хоть с кем-нибудь из них серьезно? В глубине души ей было стыдно, хотя она и не знала, как следует поступить, чтобы что-то узнать о людях. И Кади подумала: «Какой, собственно, толк в том, что я пользуюсь их доверием? Разве я могу помочь им в их затруднениях?» И хотя она понимала, что не знала, как им помочь, она понимала также, какое это утешение и поддержка, если можешь кому-то довериться. Ведь она и сама недавно очень переживала из-за того, что не имела никого, с кем могла бы поговорить «по-настоящему». Разве не этим объясняется чувство гнетущего одиночества, которое охватывало ее иногда? Разве оно не исчезло бы, окажись рядом с ней подруга, которой можно обо всем рассказывать? Кади определенно знала, что мало что сделала для других людей, но ведь и они тоже никогда не обращали на нее внимания.

Кади подняла глаза и заметила, что все это время не слышала никаких звуков. Она снова взялась за книгу и читала в то утро так долго, как никогда еще в лесу не читала.

Глава V

По своей натуре Кади была девочкой жизнерадостной и охотно разговаривала с людьми. К тому же она больше не чувствовала себя одинокой, если выпадала возможность о чем-нибудь поговорить. Хотя, впрочем, это не так — чувство одиночества заключалось в чем-то другом.

Ну вот, она снова задумалась. Пожалуй, из-за того, что все время крутишься вокруг одной точки, еще больше тупеешь. Кади мысленно шлепнула себя и посмеялась над такой глупостью: теперь, когда она вообще не слышала упреков со стороны, ей их, видимо, не хватало и она сама их выдумывала.

Неожиданно она подняла глаза: послышались приближающиеся шаги. Прежде ей еще не доводилось кого-нибудь встретить на этой уединенной дорожке. Шаги раздавались все ближе и ближе, и вот из-за деревьев показался юноша лет семнадцати. Он приветливо поздоровался с нею и прошел мимо.

«Кто бы это мог быть? — подумала она, — может, один из обитателей этих вилл? Да, пожалуй, что так, никого другого здесь быть не может».

Этой мыслью происшествие было исчерпано, и она уже совсем позабыла о внезапном прохожем. Однако на следующее утро он снова прошел мимо нее, и это повторялось всю неделю, в одно и то же время.

Но однажды утром, когда Кади снова сидела на своей скамейке и юноша вышел из леса, он остановился и, протянув руку, сказал:

— Меня зовут Ханс Донкерт, мы знаем друг друга, и уже довольно давно, так почему бы нам и в самом деле не познакомиться?

— Меня зовут Кади ван Алтенховен, — отвечала Кади. — И, — добавила она, — очень мило, что ты остановился.

— Знаешь, я все думал, не покажется ли тебе глупым и то, что я все время молча прохожу мимо, и то, что, наоборот, возьму и заговорю с тобой. Но в конце концов мне стало любопытно, и я решился!

— Неужели я так выгляжу, что со мной страшно заговорить? — спросила Кади насмешливо.

— Ну, когда я тебя разглядел поближе, то совсем нет, — подхватил Ханс ее шутку. — Но я, собственно, хотел спросить, ты живешь в какой-нибудь из этих вилл или ты из санатория?.. Хотя как-то не верится, — поспешил он добавить.

— Не верится? — Кади не могла удержаться, чтобы не переспросить. — Ну разумеется, из санатория. У меня был перелом ноги и ушиб руки и стопы, и теперь нужно полгода, чтобы полностью все прошло.

— Столько всего сразу?

— Да, я по глупости попала под машину. Не пугайся, сам видишь, что даже не принял меня за пациентку!

Ханс и в самом деле был немного испуган, но счел за лучшее не продолжать эту тему.

— Я живу на вилле Деннегрун, вон там, — показал он направление указательным пальцем. — Тебе, может быть, покажется странным, что я всегда прохожу здесь в одно и то же время, — просто у меня каникулы, я приехал из школы домой и каждое утро хожу к одному своему товарищу, потому что, по правде говоря, здесь довольно-таки скучно.

Кади собралась встать, и Ханс, заметив это, тут же протянул ей руку, потому что с такой низкой скамьи ей не легко было подняться самой. Но Кади была упряма и не захотела взять его руку:

— Не обижайся, но мне нужно стараться вставать самостоятельно.

Ханс, который все-таки хотел помочь Кади, взял ее книгу и счел это достаточным предлогом, чтобы проводить симпатичную девочку до санатория. Перед оградой они попрощались, словно давно уже знали друг друга, и Кади нисколько не удивилась, когда на следующее утро Ханс пришел немного раньше обычного и сел рядом с нею на скамью, устроенную из ствола дерева.

Они говорили о множестве вещей, но ни о чем серьезном, и Кади, которой Ханс ужас как нравился, досадовала, что в разговоре с ним ни разу не коснулась такого, что выходило бы за рамки повседневной жизни.

Однажды утром они сидели на этом древесном стволе, несколько поодаль друг от друга, и разговор как-то не клеился, чего еще никогда не случалось. Наконец они оба смолкли и безмолвно глядели перед собой. Кади, совсем погрузившаяся в свои мысли, почувствовала вдруг устремленный на нее взгляд. Ханс уже некоторое время вглядывался в это личико рядом с собою, и теперь их глаза встретились. Невольно они смотрели друг на друга дольше, чем, собственно, предполагали, — пока Кади не спохватилась и не опустила глаза, уставившись в землю.

— Кади, — прозвучал его голос рядом с нею, — Кади, ты не могла бы мне сказать, что с тобой происходит?

Кади с минуту молчала и потом ответила:

— Это так трудно, ты не поймешь — решишь, что это слишком по-детски.

Девочку вдруг покинула вся ее смелость, и при этих последних словах ее голос дрогнул.

— Ты так мало мне доверяешь? Ты думаешь, у меня нет таких чувств и мыслей, которые я не стану открывать первому встречному?

— Я вовсе не хотела сказать, что не доверяю тебе, но это так трудно. Я и сама не знаю, что, собственно, тебе рассказать.

Они оба сидели, глядя в землю, с серьезными лицами. Кади видела, что огорчила Ханса; ей было очень досадно, и она вдруг сказала:

— Скажи, ты тоже часто чувствуешь себя таким одиноким, даже если неподалеку твои друзья, — внутренне одиноким, я имею в виду?

— Я думаю, что все молодые люди время от времени чувствуют себя одинокими, один больше, другой меньше. Я — тоже, и я тоже ни с кем не мог поделиться. Мальчики открываются своим товарищам далеко не так быстро, как девочки, они гораздо больше опасаются, что их не поймут и поднимут на смех.

Кади некоторое время смотрела на него, когда он умолк, а потом сказала:

— Я очень часто думала над тем, почему люди так мало доверяют друг другу, почему они скупятся на «взаправдашние» слова. Ведь иной раз нескольких фраз бывает довольно, чтоб разрешить большие трудности и недоразумения!

И снова никто из них долго не раскрывал рта. Но тут Кади словно бы внезапно решилась:

— Ханс, ты веруешь в Бога?

— Да, конечно, я верую в Бога.

— Я очень много думала о Боге в последнее время, хотя никогда не говорила об этом. Дома я еще ребенком научилась читать на ночь молитву, перед тем как ложилась спать, и делала это по привычке, точно так же, как каждый день чищу зубы. Я никогда не задумывалась о Боге — я имею в виду, что Он никогда не входил в мои мысли, потому что все, чего мне тогда хотелось, в основном могли сделать люди. Но с тех пор, как со мной произошел несчастный случай и я столько времени оставалась одна, у меня оказалось достаточно времени, чтобы как следует поразмыслить. В один из первых вечеров, когда я попала сюда, я молилась и вдруг заметила, что в своих мыслях нахожусь далеко-далеко отсюда. Я одернула себя и задумалась о более глубоком смысле произносимых мною слов. И я сделала открытие, что в простодушной, казалось бы, детской молитве кроется гораздо больше, чем я когда-либо предполагала. С тех пор, помимо обычной молитвы, я возносила молитвы и о другом — о том, что мне казалось прекрасным. Но несколько недель спустя я опять повторяла обычную свою молитву, как вдруг словно молния пронзила меня: «Почему Бог, о котором я никогда не думаю, если со мной все в порядке, должен помочь мне теперь, когда мне это понадобилось?» И этот вопрос не давал мне покоя: я понимала, что было бы только справедливо, если бы теперь Бог, в свою очередь, обо мне тоже не думал.

— С тем, что ты сказала в конце, я все-таки не могу полностью согласиться. Раньше, когда ты благополучно жила себе дома, ты же не намеренно молилась без особого смысла — помолившись, ты просто потом о Боге не думала. А теперь, когда ты Его ищешь, потому что испытываешь боль и страх, теперь, когда ты действительно стараешься быть такой, какой, по твоему мнению, должна быть, теперь, конечно, Бог тебя не оставит. Положись на Него, Кади. Он ведь помог столь многим!

Кади задумчиво смотрела на деревья.

— Ханс, откуда нам знать, существует ли Бог? Кто Он и что? Никто ведь Его не видел. Иногда у меня возникает такое чувство, что все наши молитвы, все это уходит на ветер!

— Если ты меня спрашиваешь, кто Он и что, я могу ответить только одно: никто не скажет тебе, кто Он и как Он выглядит, потому что никто этого не знает. Но если ты спросишь, что Он такое, тогда я смогу ответить. Посмотри вокруг себя — на цветы, на деревья, на животных, на людей, — и ты узнаешь, что такое Бог. Все то удивительное, что живет и умирает, что произрастает и зовется природой, — это и есть Бог. Все это Он таким создал, другого представления о Нем иметь и не надо. Люди объединили все это чудо в одном слове: Бог. Так же точно это можно было бы назвать и по-другому. Ты согласна со мной, Кади?

— Да, я это понимаю и сама тоже над этим думала. Иногда, когда доктор в больнице говорил мне: «Ты так быстро поправляешься, теперь я почти уверен, что ты скоро совершенно выздоровеешь», — это наполняло меня такой благодарностью! И кого еще, кроме сестер и доктора, должна была я благодарить, как не Бога? Но в другой раз, испытывая сильную боль, я думала: то, что я называю Богом, на самом деле — Судьба. Так я и двигалась все время по кругу, не приходя ни к какому решению. Но когда я потом спрашивала сама себя: ну и во что же ты теперь веришь? — я все же точно знала, что верю в Бога. Очень часто я, как бы это выразить, прошу у Бога совета и всегда безошибочно знаю, что получу единственно правильный ответ. Но, Ханс, разве не может этот ответ каким-то образом исходить от меня самой?

— Как я уже сказал, Кади, человека и все живое создал Бог — таким, как оно есть. И душа, и чувство справедливости также исходят от Него. Ответ, который ты получаешь на свои вопросы, исходит от тебя самой, но также от Бога, потому что Он тебя создал такой, какая ты есть.

— Ты, стало быть, считаешь, что Бог говорит мне, по сути дела, через меня?

— Да, я так считаю, и тем, что мы сказали, Кади, мы уже очень многое доверили друг другу. Дай мне свою руку в знак того, что мы всегда будем доверять друг другу, и если один из нас встретится с трудностями и ему захочется о них рассказать другому, то мы оба, по крайней мере, будем знать, куда нужно идти.

Кади тотчас же протянула руку, и они долго сидели так, рука в руке, ощущая, как в них обоих растет ощущение удивительного покоя.


После этого разговора о Боге Ханс и Кади чувствовали, что между ними возникла дружба, гораздо более глубокая, чем кто-либо мог бы подумать. Между тем Кади уже настолько привыкла записывать в дневник все происходившее с ней, что постепенно смогла вполне описать свои чувства и мысли, за исключением тех, что имели отношение к Хансу. И вот она записала:

«Несмотря на то что у меня теперь есть друг, „настоящий“ друг, мне все же не всегда весело и радостно на душе. Неужели у всех людей так меняется настроение? Но если бы мне всегда было весело, я, вероятно, недостаточно думала бы о тех вещах, о которых действительно стоит думать.

Наш разговор о Боге не выходит у меня из головы, и часто бывает, что вдруг во время чтения, в постели или в лесу, я думаю: ну как же все-таки Бог говорит через меня? И тогда все мысли путаются у меня в голове.

Я верю, что Бог „говорит через меня“, потому что Он, до того как посылает людей в мир, каждому из них дает частицу Самого Себя. Эта частичка и есть то самое, что создает в людях различие между добром и злом, что отвечает на их вопросы. Эта частичка — та же природа, точно так же, как произрастание цветов и пение птиц.

Но Бог также дал людям желания и страсти, и во всех людях идет борьба между их желаниями и справедливостью. Ханс сказал: „Чувство справедливости также исходит от Бога“.

Но действительно ли все люди обладают чувством справедливости? В том числе и преступники? Я склонна думать, что оно есть и у них, но у таких людей желания мало-помалу одерживают верх, и поэтому страсти пересиливает чувство справедливости. Неужели люди могут превратить в ничто все, что Бог дал им как благо? Неужели от этого блага ничего не остается? Или даже самые страшные преступники, которые пагубны для всего мира, имеют в себе что-то такое, что раньше или позже может все-таки проявиться?

И все же с этим чувством справедливости часто не все в порядке, ибо что такое война, как не желание каждой из сторон оспорить право друг друга?

Война… и почему я вдруг подумала о войне? В последние недели ужасно много говорят о надвигающейся войне.

Но я еще не закончила.

Всем тем, кто признавал единственно лишь свое право, до сих пор не сопутствовала удача. Проходили годы, иногда очень много лет, и отдельные люди хотели вернуть свою свободу и свои права. Потому что если одно-единственное право распространяется на всех, это само по себе опять-таки несправедливо. Вообще-то право для всех людей Бог создал не на один лад; если же все они многие годы руководствуются только одним видом права, возникает угроза, что они утратят свое собственное. Но не все. В один прекрасный день стремление к свободе непременно снова одержит верх.

Я незаметно перешла от права к свободе, но я верю, что и то, и другое только совместно могут вырасти во что-то великое.

Кто знает, станут ли когда-нибудь люди больше прислушиваться к „частичке Бога“, которая называется совестью, чем к своим страстям!»

Между тем время для евреев не становилось лучше. В 1942 году судьба многих из них была уже решена. В июле начали вызывать и вывозить юношей и девушек старше шестнадцати лет. По счастью, о Мэри, подружке Кади, вероятно, забыли. Затем беда обрушилась не только на молодежь, всем пришлось это почувствовать. Осенью и зимой Кади видела страшные вещи. Вечер за вечером слышала она, как по улицам проезжали грузовики; раздавались крики детей и стук в дверь. При свете лампы менеер и мефроу ван Алтенховен и Кади смотрели друг на друга, и в их глазах читался вопрос: «Кого опять здесь не окажется завтра?»

Однажды вечером в декабре Кади решила сходить к Мэри и хоть как-то ее отвлечь. В этот вечер шума на улицах было больше, чем обычно. Кади позвонила к Хопкенсам три раза и успокоила Мэри, когда та, подбежав к двери, осторожно глянула наружу через окошечко. Кади вошла в комнату, где вся семья, уже наготове, сидела в тренировочных костюмах и с рюкзаками. Все были бледны, и никто не сказал ни слова, когда Кади вошла в комнату. Неужели им месяц за месяцем сидеть так каждый вечер с бледными, охваченными ужасом лицами? При каждом близком ударе захлопывающейся со стуком двери все вздрагивали. Эти удары символически говорили о том, что захлопнулась дверь чьей-то жизни.

В десять часов Кади попрощалась. Для нее не было смысла здесь оставаться: она не могла помочь этим людям, которые уже, казалось, находились в каком-то другом мире, не могла их отвлечь от своих мыслей. Только Мэри старалась держаться. Она кивала Кади время от времени и изо всех сил пыталась заставить своих сестер и родителей хоть что-нибудь съесть.

Мэри проводила ее до порога и заперла за нею дверь. Кади, с фонариком в руке, пошла домой. Она не сделала и пяти шагов, как, прислушавшись, остановилась: за углом она услыхала приближавшийся топот, словно шагал целый полк солдат. В темноте она ничего не могла различить, но очень хорошо знала, кто приближался и что все это значило. Кади прижалась к стене, погасила фонарик и надеялась, что ей удастся остаться незамеченной. Но вдруг перед ней остановился человек с пистолетом в руке и устремил на нее угрожающий взгляд. Лицо его не предвещало ничего хорошего.

— Mitgehen![15] — приказал он, и ее тут же грубо схватили и потащили.

— Я христианка, менеер, дочь уважаемых родителей! — отважилась она сказать. Она дрожала с головы до ног, не зная, что с нею сделают. Любой ценой нужно было убедить их посмотреть ее паспорт.

— Was ehrbar, zeig dein Beweis![16]

Кади достала паспорт из своей сумочки.

— Warum hast du das nicht gleich gesagt? — спросил человек, разглядывая его. — So ein Lumpenpack[17]. — И не успела она понять, что происходит, как ее швырнули на мостовую. В бешенстве, что ошибся, немец дал хорошего пинка «христианке». Не думая ни о боли, ни о чем другом, Кади встала и поспешила к дому.


После этого вечера прошла неделя. Кади не видела повода снова зайти к Мэри. Но однажды днем она улучила момент, не заботясь ни о делах, ни о прочих обязанностях. Еще не дойдя до квартиры Хопкенсов, она уже почти наверняка знала, что не застанет там Мэри, и действительно, приблизившись к дому, она увидела, что их дверь опечатана.

Гнетущая тоска охватила Кади. «Кто знает, — думала она, — где теперь Мэри». Она повернулась и пошла домой. Там она бросилась в свою комнатку и захлопнула дверь. Она рухнула на диван, как была в пальто, и все думала, думала о Мэри.

Почему Мэри куда-то отправили, а она могла оставаться здесь? Почему на долю Мэри выпал ужасный жребий, а она могла жить в свое удовольствие? В чем разница между ними? Разве она хоть сколько-нибудь лучше Мэри? Разве они обе не одинаковы? В чем Мэри провинилась? О, нет, какая ужасная несправедливость! И вдруг она ясно увидела хрупкую фигурку Мэри, запертой в тюремную камеру, в каких-то лохмотьях, с осунувшимся и исхудавшим лицом. Громадными глазами она смотрела на Кади, так печально и с таким упреком! Кади не могла больше этого выдержать. Она упала на колени и плакала, плакала, все ее тело содрогалось от рыданий. Она снова и снова видела глаза Мэри, ее взгляд молил о помощи — помощи, которую, Кади знала, она не могла оказать.

— Мэри, прости меня, Мэри, вернись…

Кади уже не знала, что говорить и что думать. Это горе, которое так ясно стояло перед ее глазами, нельзя было описать словами. В ушах Кади раздавался стук дверей, она слышала детский плач и видела перед собой отряд грубых, вооруженных людей, ничем не отличавшихся от тех, один из которых швырнул ее в грязь, и среди всего этого — беспомощную и одинокую Мэри. Мэри — точно такую же, как и она сама.


Фрагмент 1

Назавтра был обычный серый апрельский день. Дождь еще не начался, но барометр упал до самой низкой отметки. В десять часов Кади уже проснулась и услышала от сестры Анк более обстоятельный рассказ о случившемся. Ее слегка умыли, она съела немного каши и снова уснула. Так продолжалось четыре дня. Кади время от времени просыпалась, что-нибудь ела и засыпала снова. Боли она не испытывала, и, если не считать того, что она все еще вынуждена была лежать, чувствовала Кади себя совсем неплохо.

На четвертый день, в полдень, когда пришла мать, Кади в первый раз не спала. Мефроу ван Алтенховен до сих пор всегда заставала свою дочь спящей и, посидев с четверть часа у ее постели, уходила. Для нее было большим сюрпризом, когда Кади вдруг радостно с ней поздоровалась:

— Что, мама, пришла очередь и меня навестить?

— Дитя мое, но я же каждый день прихожу к тебе, лежебока. А ты все спишь!

— Я знаю, сестра Анк всегда передавала мне привет от тебя.

Мать и дочь не знали, о чем еще говорить друг с другом. Кади расспросила про друзей и соседей, и разговор оборвался. Через полчаса мефроу ван Алтенховен наклонилась к дочери и поцеловала ее:

— Ну, до свиданья, до завтра!

И она вышла. Мать Кади не считалась красивой женщиной, но лицо у нее было умное и решительное. Большой острый нос и карие проницательные глаза придавали ей холодность, и, когда она на кого-нибудь смотрела, взгляд у нее был неприятный. Когда она смеялась, обнажался ряд красивых зубов, и сразу становилось ясно, что лицо у нее совсем не холодное. Как выглядела ее мать, Кади никогда особенно не задумывалась, но сейчас ей показалось, что она идет, несколько переваливаясь. Хотя Кади ни за что на свете не высказала бы этого вслух, она не могла удержаться и про себя рассмеялась, все-таки укоряя себя, потому что, глядя на мать, невольно назвала ее старой гусыней.

Вечером, когда приближалось время посещений, Кади никогда не испытывала сонливости. Лежа в постели, она с нетерпением ожидала отца, никогда не забывавшего что-нибудь принести для нее. Букетик тюльпанов, фрукты — и пусть это была какая-нибудь мелочь, Кади так любила эти маленькие подарки! Когда дверь распахивалась и менеер ван Алтенховен входил в палату, глаза Кади вспыхивали, и он всегда мог оставаться с ней дольше, чем мать.

Отец Кади был спокойный, красивый мужчина, с густыми седыми волосами и голубыми глазами. На кого бы он ни смотрел, в его взгляде всегда таились теплота и веселье. Казалось, что для Кади это прямо-таки волшебное средство. Они с отцом могли сколько угодно просто спокойно сидеть, не говоря ни слова, радуясь только от того, что находятся вместе.

Сестра Анк, ухаживавшая за Кади, всегда смотрела с благодарностью на этого приветливого человека, который ни дня не пропускал, чтобы не доставить какой-нибудь радости своей дочери.

Сестре вовсе не была в тягость вверенная ей пациентка. Кади, которая во время лечебных процедур часто страдала от боли, никогда не жаловалась и вопреки всему была всегда довольна.


Фрагмент 2

Как сказала сестра Анк, так и вышло. В воскресенье в три часа дня к Кади впервые пришла юная посетительница. Это была высокая девочка, некрасивая, но с приятным, веселым лицом. Она спросила у портье Каролину Доротею ван Алтенховен.

— О, вам нужна эта милая девочка, которую зовут Кади, — третья дверь направо, палата номер четыре.

Кади заслужила симпатию портье тем, что кулек конфет, которые ей принесли, попросила раздать всей больнице, так что и сестрам, и пациентам — тем, которым разрешалось есть сладкое, — досталось по две конфеты. Вот почему Кади даже среди тех, кто ее вовсе не знал, стала известна как «эта милая девочка Кади».

Между тем посетительница подошла к двери ее палаты и постучала. Сестра Анк открыла дверь и спросила:

— Ты, наверно, Греет? Входи-ка.

— Привет, Греет, входи, не бойся, я вроде еще цела!

Кади была в восторге, что увидит кого-то другого, а не всех этих сестер с их серьезными лицами.

— Ну, Кади, как дела?

Греет явно была в замешательстве, и сестра Анк, чтобы дать ей освоиться, вышла из палаты.

Когда чуть позже она вернулась, то еще издали услыхала доносившийся из палаты смех. Она быстро распахнула дверь и воскликнула:

— Тссс! Потише, девочки!

— О, сестра, я просто не могу, вы только послушайте, какую штуку они выкинули в школе! Какая жалость, что меня там не было!

И сестра Анк выслушала полный отчет, со всеми подробностями.

Когда Греет в полчетвертого ушла, Кади чувствовала себя смертельно уставшей, но была очень довольна, и это самое главное, потому что спать она могла вволю.

Но, вообще говоря, недели текли довольно однообразно.


Фрагмент 3

Третьего сентября покой в санатории — впервые с тех пор, как Кади туда попала, — был нарушен.

В час дня, когда она как раз слушала через наушники новости по радио, ее ужасно напугало сообщение диктора А. & В. о том, что премьер-министр Чемберлен объявил войну Германии. Кади никогда не интересовалась политикой, что вполне естественно для четырнадцатилетней девочки, и ее никак не затрагивало то, что происходило в далеких странах. Но тут она смутно почувствовала, что объявление войны может коснуться и ее тоже. Когда после мертвого часа разносили чай, сестра рассказала об этом и другим пациентам.

В палате, где лежала Кади, находились только те, кто уже шел на поправку.

За день до объявления войны в палате появилась новая дама. Ее кровать стояла рядом с кроватью Кади. Со своей соседкой Кади не обменялась ни словом, кроме пожеланий «Доброго утра!» и «Спокойной ночи!», но теперь между ними сам собой завязался разговор.

Когда сестра сообщила эту новость, со всех сторон послышались восклицания, и только соседка Кади молчала. Кади не могла не обратить на это внимания, а когда увидела, что слезы текут по лицу этой еще молодой женщины, почувствовала к ней жалость и сострадание. Кади не осмеливалась задать ей вопрос, боясь задеть женщину, глубоко погруженную в свои мысли. Позже, когда Кади читала, рядом послышались всхлипы. Быстро отложив книгу в сторону, она участливо спросила:

— Я позову сестру? Вам нехорошо?

Женщина повернула к ней заплаканное лицо. Окинув Кади взглядом, она сказала:

— Нет, дитя мое, не нужно. Моему горю не поможет ни сестра, ни лекарство.

Но от этих слов Кади стало жаль ее еще больше. Женщина казалась такой подавленной, такой безутешной, что Кади никак не могла оставаться безучастной.

— Может быть, тогда я смогу вам помочь?

Женщина откинулась на подушки, приподнялась снова, вытерла платком слезы и посмотрела на Кади с признательностью.

— Я вижу, что ты спрашиваешь не из любопытства. Хотя ты еще совсем девочка, я расскажу тебе о своем горе. — Она на минуту запнулась, посмотрела невидящим взором вокруг и продолжила: — Мой сын. Это из-за моего сына. Он в Англии в интернате и уже должен был вернуться в следующем месяце, и вот, вот…

Рыдания не давали ей говорить, но Кади закончила ее фразу:

— Теперь он не сможет вернуться?

Женщина чуть кивнула в ответ:

— Кто знает, сколько продлится война и что там случится. Из всего услышанного я вижу, что несколькими месяцами здесь дело не обойдется. Война всегда длится гораздо дольше, чем думают.

— Но пока что, кроме Польши, ведь нигде не воюют? Не нужно так уж бояться. Ведь о вашем сыне заботятся.

Хотя Кади ничего не знала о ее сыне, она хотела, чтобы соседка хоть что-нибудь ей ответила, пусть даже грустное, только бы не молчала. Однако женщина вообще не отозвалась на ее замечание.

— После каждой войны всегда говорят: это никогда больше не повторится, война — такой ужас, любой ценой нужно избежать ее повторения. И вот люди снова воюют друг с другом, и никогда не бывает иначе. Пока люди живут и дышат, они должны постоянно ссориться, и как только наступает мир, они опять ищут ссоры.

— Не знаю, я никогда не переживала войны, и… мы же ведь не воюем, до сих пор война нас не затронула. То, что вы рассказываете о своем сыне, конечно, несчастье, но после войны, я надеюсь, вы увидите друг друга здоровыми и невредимыми. Но… погодите, а почему ваш сын не может вернуться? Сообщение между Англией и Голландией ведь не прервано? Спросите у доктора, он наверняка должен знать. Если ваш сын захочет уехать, он всегда может вернуться домой!

Никогда еще Кади не приходилось видеть, чтобы выражение лица у человека так быстро менялось!

— Ты правда так считаешь? Я об этом и не подумала. Вон идет сестра, я спрошу у нее.

Она поманила сестру, и та подошла к ним.

— Сестра, — спросила женщина, — не знаете ли, не приостановлено ли сообщение между Англией и Голландией?

— Ни в коем случае. Вы собираетесь в Англию?

— О нет, я не об этом. Тысяча благодарностей!

Бросив на Кади еще один благодарный взгляд, женщина отвернулась и стала обдумывать, что написать своему сыну.


Примечания


1

СД (сокр. нем. Sicherheitsdienst — Служба безопасности в нацистской Германии (Здесь и далее, если не указано иное, примеч. переводчика.).

(обратно)


2

Вымышленный адресат «Дневника» Анны Франк.

(обратно)


3

Прозвище Отто Франка, отца Анны.

(обратно)


4

От друга Р. (фр.).

(обратно)


5

Отметки 5/6 и 4/5 означают соответственно «между пятью и шестью» и «между четырьмя и пятью» — низкие баллы в голландской системе школьных оценок.

(обратно)


6

Первый класс лицея, вторая группа.

(обратно)


7

Любопытная оговорка; известное выражение звучит ровно наоборот.

(обратно)


8

Определенное, предписанное количество работы (лат.).

(обратно)


9

Когда часы бьют полдевятого (нем., последнее слово частично написано по-голландски).

(обратно)


10

Katje — киска (нидер.).

(обратно)


11

Artis — зоологический сад в Амстердаме.

(обратно)


12

Шуточное обыгрывание голландского natuurlijke historie (естественная история): слово natte означает «описавшийся».

(обратно)


13

Фамилию учительницы Бихел (Biegel), с долгим «и», папа произносил кратко: Биггел (Biggel), что означает «поросеночек».

(обратно)


14

Пропуск в рукописи (Примеч. нидерл. издателя.).

(обратно)


15

Увести! (нем.).

(обратно)


16

Уважаемых? Покажи паспорт! (нем.).

(обратно)


17

Почему не сказала сразу?… Сволочь (нем.).

(обратно)

Оглавление

  • От переводчика
  • Рассказы из убежища
  •   Вломились?
  •   Зубной врач
  •   День колбас
  •   Блохи
  •   А помнишь?
  •   Вожделенный столик
  •   Анна в теории
  •   Ссора из-за картофеля
  •   Вечер и ночь в Убежище
  •   Перерыв на обед
  •   Восьмерка из Убежища за столом
  •   Wenn die Uhr halb neune slägt[9]
  •   Паршивцы
  •   Повседневная обязанность: чистка картошки!
  •   Свобода в Убежище
  •   Каатье
  •   Семья портье
  •   Мой первый день в Лицее
  •   Биология
  •   Математика
  •   Сон Евы
  •   Квартиранты
  •   Полет Паулы
  •   Кинозвезда
  •   Катринтье
  •   Воскресенье
  •   Маленькая цветочница
  •   Мое первое интервью
  •   Пучина гибели
  •   Ангел-хранитель
  •   Счастье
  •   Страх
  •   Дай!
  •   Мудрый гном
  •   Блёрри, открыватель мира
  •   Фея
  •   Рик
  •   Йоке
  •   Почему?
  •   Кто интересен?
  • Жизнь Кади (Неоконченный роман)
  •   Часть I
  •   Фрагмент 1
  •   Фрагмент 2
  •   Фрагмент 3