Руль истории (fb2)

Руль истории [авторский сборник]   (скачать) - Вячеслав Михайлович Рыбаков

Вячеслав Рыбаков
РУЛЬ ИСТОРИИ


I


Слово цели

Несколько месяцев назад мне предложили поучаствовать в дискуссии «Запад, Восток и Россия. Образы мышления, способы существования». Она проводилась на страницах альманаха «Литературные кубики». До меня в дискуссии уже сказали свое слово два автора.

Один из них сосредоточился на том, что мы Восток; нас роднит с Востоком страсть к достигаемым тем или иным образом, пусть хоть алкоголем или анашой, измененным состояниям сознания. Ибо мы не терпим американской равнодушной приветливости, скучной приземленной организованности, американцы для нас — «чудовищные персонажи», а мы склонны к немотивированным авантюрам: вот приехал человек в аэропорт лететь по важному делу, узнал, что в роще неподалеку много грибов, плюнул на поездку и пошел по грибы — как прекрасен такой человек!

Другой автор затвержено упирал на то, что мы Запад, только мерзейший из возможных: не свободные люди, а недавно отпущенные на свободу рабы, и потому дурим, чудим, гадим и ленимся, под любым предлогом отлынивая от простого труда.

Ныне развелось множество таких специальных дискуссий, когда умные люди долго спорят по принципу «Это зеленое!» — «Нет, это квадратное!» Очень часто на поверку оказывается, к тому же, что у одного из спорщиков врожденная идиосинкразия на зеленое, а другой в младенчестве ушиблен чем-то квадратным.

Если трудолюбивого, рачительного крестьянина, всей душой болеющего за повышение урожайности и надоев, некий городской знаток сельского хозяйства спросит: «На ком лучше пахать — на животном с коротким хвостом или на животном с длинной шерстью?», и даже, постаравшись заинтересовать собеседника в своей игре, добавит: «Ты только скажи — я тебе это животное куплю!», поселянин лишь плюнет и примется хлеборобствовать дальше хотя бы на том, что есть. Время дорого; не дай Бог, дожди пойдут — успеть бы с уборкой…

Но вот интеллигент, которому до урожаев дела нет (без еды, мол, все равно не останусь, магазин в шаговой доступности, а на крайняк адресная гуманитарная помощь из-за бугра подоспеет), с радостью ухватится за возможность учинить очередной умственный турнир.

Действительно, на каком?

Ведь для характеристик выбраны изолированные, ничего не определяющие признаки. Отталкиваясь от них, можно гадать до бесконечности, так и сяк доказывая городу и миру, что пахать, конечно же, сподручнее на той скотине, у коей хвост короток… да нет же, пахать сподручнее на тех, у кого волос длинен… Главное — ни в коем случае не проговориться конкретно: вол. Или лошадь. Или, скажем, коза. Потому что безграмотность того, кто скажет «коза», станет очевидна любому. А еще потому, что вообще любое конкретное решение прекратит разговор — но вот этого-то интеллигент не допустит ни в коем случае, ибо вне бесконечного гадательного разговора его как бы нет. И красоваться нечем и негде, и гуманитарную помощь получать, коли урожаи иссякнут, не за что.

Примерно так же воспринимается и спор относительно того, чем сподручней улучшать россиян: измененными состояниями сознания или упреками в рабстве. Послушаешь такое, почитаешь — и вновь закрадывается, что основная функция интеллигенции — это и впрямь не более чем обеспечение информационного хаоса, нагнетание неопределенностей.

Это можно понять. В конце концов, интеллигенция есть социальный слой, по самой сути своей занятый исключительно производством информации. А у нас же рыночное производство. Чем больше информации произвел — тем слаще покушал. А уж имеет эта информация хоть какое-то отношение к реальности или нет — на рационе не сказывается.

Что толку без конца говорить друг другу: надо не так, а этак… На уровне бытовом всяк мало-мальски взрослый человек понимает, что будет, если такие разговоры день за днем заводит, например, подруга жизни. Какой такой футбол, когда ковры не чищены? А почему от тебя опять вином пахнет? Почему ты такой бесхарактерный? Когда я за тебя выходила, ты казался совсем другим! Говорила мне мама… Понятно, что эти песни лишь в самом лучшем случае закончатся мирным разводом, а вообще-то можно без затей и в тыкву схлопотать — за все добро, которое хотелось сделать, улучшая близкого человека… А еще может сосед зайти и сказать: какие, блин, ковры? Ты мужик или хто? Айда ко мне телик врубим, «Зенит» играет и ящик пива на балконе припасен. Изменим состояние сознания!

Вот и все жизненные альтернативы: сварливая дура-жена и тупой алкаш-приятель. Выбирай.

Почему-то с народами и странами мы ведем себя в рамках именно этой альтернативы. Либо с попугайской неутомимостью перечисляем недостатки, будто они от одного лишь перечисления могут превратиться в свои противоположности. Либо объявляем недостатки достоинствами и ждем, что от такого снисходительного к себе отношения они облагородятся и засияют, будто золоченые. То есть ведем себя ровно как алкаши-приятели, которым, в сущности, лишь бы выпить. Ну, или как сварливые жены, получающие кайф не от того, что достигается реальный результат и жизнь меняется к лучшему, а от самого процесса каждодневного перебора упреков и ответного получения в тыкву; видимо, это наилучшим образом дает нам возможность полюбоваться собой: во как мы хотим подонку добра и во какой он и впрямь подонок.

Наблюдаемые нами недостатки и достоинства народов и стран являются лишь пятнадцатыми, а то и двадцатыми производными долгого блуждания причин и следствий в веках. И уж во всяком случае причины заключались не в коротком хвосте и не в длинном волосе. Не в том, что одни «рабы», а другие «чудовищные персонажи». Все это как раз не более чем куцые, однобокие описания следствий.

Хрестоматийный пример. Оказавшись с семьей в тонущей лодке, правильный европеец первым делом, скорее всего, будет спасать своего ребенка. Потому что дети — цветы жизни, потому что ребенок беспомощнее любого взрослого, потому что в ребенка вложено так много усилий, потому что ребенок — это шанс на бессмертие. Правильный китаец в той же ситуации начнет, скорее всего, с отца — потому что отец дал жизнь и воспитание; потому что детей можно других народить, а отца другого себе не смастеришь даже в пробирке; потому что отец стар и слаб, но мудр, и без него в жизни, как в потемках… В индуизме я не спец, но не исключаю, что в предложенной ситуации правильный индиец может начать с матери; во всяком случае, очень легко представить себе систему априорных ценностей, в рамках которой именно такой выбор будет абсолютно верным и добродетельным.

Крайне существенно вот что: и та, и другая, и третья позиции оправданны, и не скажешь, какая из них лучше. Нет критерия, который позволил бы взглянуть на проблему как бы объективно, то есть извне культуры, взлелеявшей ту или иную модель поведения.

Вне культуры — начать спасение с себя.

Это-то и будет не слепое подчинение замшелым предрассудкам, а как раз таки современная общечеловеческая ценность.

Вопрос: а с кого начнет правильный россиянин?

Ответ: всяко может быть.

Это не шутка. И правильность такого ответа объясняется даже не трюизмом — люди, мол, разные, а тем, что Россия — страна, где внутри политических границ по-прежнему, как и в СССР, с большим или меньшим успехом ладят друг с другом несколько культурных и даже цивилизационных очагов. И даже если продолжать Россию делить — не поможет. Из-за того, что распаду предшествовало несколько веков перемешивания, невозможно будет доделить ее до того, что люди разных культур получат свои компактные территории проживания. Для достижения такого результата не делить понадобится, а массовыми депортациями развлекаться; а это нынче уж никак невозможно.

Подобных стран почти что и нет больше. Сформировавшиеся на базе католицизма, протестантизма, ислама империи (Испанская, Британская, Османская и пр.) распались, и границы новых государств прошли как раз по линиям цивилизационных или хотя бы этнических разломов. О распаде сформировавшейся на базе конфуцианства Китайской империи, принявшей обличье Народной Республики, речи всерьез пока не идет, а скорее всего, и не пойдет — слишком уж доминируют численно и цивилизационно на ее территории собственно ханьцы. Меньшинства не составляют и четверти населения, они действительно меньшинства.

Сформировавшаяся на базе православия Российская империя, перевоплотившись сначала в СССР, а потом в РФ, несмотря ни на что сохраняет покамест жизнеспособность, и разумной альтернативы продолжению ее существования на колоссальном пространстве северной Евразии, как там к Москве и ее Рублевке не относись — нет.

Империя — это не беззаконный расстрел герцога Энгиенского и не «Зиг хайль». Не армады танков и не всесилие спецслужб. Такими сомнительными радостями вполне могут время от времени тешиться и мононациональные государства. Империя — это единый календарь там, где еще недавно было много разных древних календарей. Империя — это единое светское право там, где рядышком уживаются несколько разных религиозных правовых систем. Империя — это единая экономика там, где внутри одной политической границы оказалось несколько принципиально разных ландшафтов — пустыня и тундра, необъятные горные массивы и раздольная равнина на пол-материка.

Чем-то, значит, конфуцианство и православие работают в качестве межцивилизационных склеек лучше, чем любая из ветвей западного христианства и чем ислам.

А что происходит с людьми разных культур, когда они трутся бок о бок и волей-неволей смотрят, как соседи, ничуть не уступая им, вполне себе справляются с жизнью? Справляются на основе разных, отличных одна от другой систем ценностей? Спасают из тонущей лодки кто батьку, кто матушку, кто чилдрененка?

Помимо многочисленных и явных преимуществ, которые такая жизнь дает, она порождает и серьезнейшие проблемы.

Когда люди изо дня в день наблюдают непохожих на себя, и при том по крайней мере не менее славных и не менее успешных, чем они сами, они начинают сомневаться в единственной правильности, в высшей избранности своей системы жизненных приоритетов. Религиозных ли, светских — все равно.

Но для априорных приоритетов сомнения — это смерть.

В качестве защитной реакции неизбежно возникают либо агрессия (делай как я, гадина, а не то…), либо равнодушие (да пошло оно все, надо о себе думать, а не витать в облаках…).

Агрессию приходится сдерживать силой. А вот равнодушие силой не поборешь. Что ты сделаешь с человеком, которому на все плевать, кроме самого себя? И, главное, он ведь, как правило, сам этому не рад. Имея за душой лишь эту нехитрую общечеловеческую ценность, люди чаще всего и накладывают на себя руки от бессмысленности бытия. Человек сам склонен до последнего бороться с собственным равнодушием — пусть и самыми экстравагантными средствами, если иные не помогают.

И, значит, можно предположить, что многие исстари возникшие наши страсти — например, страсть к измененным состояниям сознания — одной из существенных своих причин имеют не что-нибудь, а попытку вновь обрести уверенность в себе и в своих, собственной традицией вскормленных жизненных ценностях. Передохнуть чуток от постоянной неуверенности в своей правоте. Ведь без ощущения правоты ни один нормальный человек, на самом-то деле, и шагу ступить не может, без него жизнь не в радость и хоть волком вой с тоски. Тяга к изменению сознания у нас обусловлена совершенно специфической задачей — хотя бы время от времени отрешаться от сомнений в своей цивилизационной состоятельности. Сомнений давних, застарелых, фоновых, а идейной чехардой последнего века еще и усугубленных.

Уважительная это причина?

Еще как!

Можно ее победить каждодневной руганью?

Да никоим образом! Наоборот. Тот, кто будет пытаться уговаривать отбросить жизненно необходимую отдушину, сущностную энергетическую подпитку, непременно начнет восприниматься как враг. Попробуйте уговорить человека не есть или не дышать!

Но достоинство ли это наше?

Да никоим образом! Недостаток, конечно. Слабость! Но как от нее избавиться?

Только повышая устойчивость собственной системы ценностей, вооружая ее такими несомненными элементами, чтобы сомневаться в них не приходилось. Отысканием неких общих для всех неоспоримых приоритетов. Это, конечно, труднее, чем ругаться, как сварливая жена. И, конечно, благороднее, чем с показным дружелюбием хлопать по плечу и говорить: хочешь быть дураком и чудить, пока остальные работают и покоряют себе мир? Имеешь право! Этим-то ты нам и ценен!

Конечно, тем, кто покоряет мир себе, конкурент очень ценен, когда он не делом занимается, а дурит. Реализует, чтоб не скучать от монотонной организованной жизни, свое право на непредсказуемые чудачества.

Или вот возьмем такие заморские сласти, как свобода слова, права человека и прочее то да се.

Что говорить… Преприятнейшие штучки. Но возникли они в очень маленьком уголке мира и в очень специфический момент.

А именно в небольших, этнически и идеологически однородных государствах. После того, как там вдоволь, в течение нескольких веков, куражились над всеми инакомыслящими и, так сказать, очистились. После силового разрыва с католицизмом, когда разрыв тот сопровождался отнюдь не шутейными, не парламентскими, а вполне погромными акциями. После кромвелева «красного террора» и реставрационного «белого террора». После почти поголовного уничтожения или изгнания гугенотов (тех же единокровных французов, которые отнюдь не «понаехали тут» — спокон веку рядом жили!). После истребления и изгнания евреев, маранов, морисков католическими королями Испании. После нескончаемых религиозных войн, а в конце концов — всеевропейской Тридцатилетней войны, после которой, как отмечал еще Тойнби, Европа навсегда устала от идеологии — и махнула на нее рукой, приняв с устатку: кого власть, того и религия. После годов, когда «гильотина работала, как швейная машинка»…

Очень легко даровать свободы тогда, когда перерезаны, закопаны или в самом гуманном случае — по ноздри в землю вбиты все непохожие. Когда заранее ясно, о чем будет вся свобода слова: о процентах навара, о долевом участии, о том, как кого поверней облапошить, о том, кого в парламент, а кому на завод. Тут и не надо никаких ограничений. А вот когда стали мало-помалу вновь возникать непохожие — коммунары, русские эмигранты с марксистским уклоном, или свои домашние, демократически избранные фаши и наци, — Европа либо изменяла себе и разгоняла инакомыслящих вполне по-азиатски, дубинками и пальбой, либо оказывалась беззащитна и шла кричать «Зиг хайль!» Горевшие на Курской дуге танки со свастиками, так хорошо известные нам по кино, сошли с конвейеров чешских заводов «Шкода» и собраны были покорными руками теперь насмерть обиженных на советских поработителей свободолюбивых чехов…

И сейчас Европа беззащитна, когда непохожие сочатся из Африки. То из одной страны, то из другой уже долетают горестные признания: мультикультурный проект провалился!

Империя Востока Россия волей-неволей — отнюдь не по врожденной небесной доброте, а просто из инстинкта самосохранения — в течение веков в меру разумения поддерживала у себя религиозный и этнический мир. В этом ее великое достижение и великий общечеловеческий опыт. Но наряду с положительными следствиями были, как водится, и отрицательные. Например, ограничение некоторых свобод, не опасных лишь тогда, когда заведомо известно, что никто не скажет тебе ничего более оскорбительного, чем невинное, кроткое «это не твое, а мое!» И такое ограничение, а потом и самоограничение, вошло в интегрированную культуру как одна из основных добродетелей — хотя кто-то может спросонья назвать это добровольным рабством и вдоволь попризывать к свободе. Любые действия, чреватые подрывом межконфессионального и межэтнического мира ощущались не гражданскими преступлениями, но антигосударственными — а потому осуждались и карались соответственно.

В рамках российской традиции никому и в голову не пришло бы публиковать карикатуры на Мохаммеда и потом, уже после погромов и поджогов, продолжать тупо отстаивать свое право на этакую свободу слова. Да еще одобрять при том выставки антиправославных карикатур у русских варваров как высшее достижение демократизации. То есть идти на поводу у системы ценностей, которая в изменившихся условиях даже для самой Европы явственно стала архаичной.

Архимед в свое время заверял: дайте мне рычаг — и я переверну землю. Но не дали ему рычага, и земля осталась стоять на своих китах, потому что словами предметы передвигать невозможно.

Ровно так же невозможно словами, пусть хоть и самыми ядовитыми, отменять складывавшиеся веками черты национального характера, даже если в данный момент они представляются недостатками. Как ни старайся — опять окажешься не более чем сварливой женой. Со всеми вытекающими последствиями.

Рычагом изменения поведения может быть только некая далекая и громадная цель, которой человек позарез хочет достичь и ради достижения которой ему неизбежно придется измениться.

А чтобы эта цель его привлекла, чтобы ее не пришлось вдавливать ударами прикладов, доносами, «воронками» и колючкой, она должна быть точно вписана в традиционное для данной культуры представление о смысле жизни.

Для чего живем, братцы?

Это отнюдь не праздный вопрос.

Каждая цивилизация порождает свой осевой смысл человеческого бытия, на который в качестве приятных дополнений, подчеркивающих грандиозность сердцевины, наматываются дополнительные смыслы.

Скажем, католический рационализм, плавно перетекший в протестантское «посюсторонний достаток есть свидетельство Божией любви», породил то, что для западного человека основным смыслом, главной целью всех усилий, является личный прижизненный успех. Это не значит, что на все остальное — на пейзажи, на семью, на страну — западному человеку плевать. Это значит лишь, что и красота вокруг дома, и счастливый брак, и сильная страна для западного человека не более чем составные части и убедительные свидетельства главного — того, что человек лично преуспел.

Будьте благонадежны: если бы американцу равнодушная приветливость и бытовая обязательность мешали достигать своих жизненных целей, он бы от них мигом отказался. Эти свойства не на пустом месте возникли и не от того, что «американцы тупые» — нет, они просто-напросто наиболее эффективным образом обеспечивают посюстороннюю успешность. А ради нее же все и делается! Станут неэффективными — отомрут.

Для конфуцианца спокон веку главной посюсторонней ценностью (а потусторонних ценностей конфуцианство вообще не жаловало, делая исключение лишь для культа предков) являлся двуединый тяни-толкай «государство-семья». Семья — это маленькое государство, государство — это семья, расширенная до пределов Поднебесной. «Служа отцу, научишься служить государю, служа старшему брату, научишься служить начальнику» — так в канонических книгах заманивали в социальность тогда.

С тех пор власть государства не противопоставлялась авторитету семьи, а наоборот, дополняла его. Человек в поте лица старается «все в дом, все в дом» — и знает, что работает на благо своей страны; человек живота не щадит ради страны, и знает, что этим он делает как нельзя лучше собственной любимой семье. Такой подход отнюдь не исключает стремления к прижизненному успеху. Напротив, кто преуспел, кто разбогател не по годам или выбился в министры, тот явно сполна выполняет долг сыновней почтительности: всем показывает, что папа с мамой у него — ого-го! Правильно его родили и отменно воспитали, стало быть, сами были просто замечательные. И, с другой стороны, опять-таки именно тот, кто больше преуспел, тот больше стране пользы приносит — ведь миллионы-то мои в ней, в стране, крутятся, а за это я еще больше ее люблю, просто-таки бескорыстно обожаю.

А для чего живем мы? Чем нас зацепить, чтобы нам жалко стало времени на всякие там измененные состояния, чтобы нам захотелось не крушить, а благоустраивать? Где наш рычаг?

Ну, когда-то это был православный Бог. Минимум три века это работало блестяще. Монахи вон аж на Валааме дыни выращивали, а мичуринцы со всей своей наукой даже в Подмосковье не сумели. Что монахам больше помогало — искренний труд или искренняя молитва? Кто скажет…

Православный Бог и сейчас, слава Ему, есть. Но далеко не для всех. Для очень многих в горней выси нет уже ничего, кроме озоновых дыр. Да и Аллах Богу просто-таки в затылок дышит. На небе общий рычаг сейчас искать бесполезно.

А на земле?

Со времен Петра нам кинули единый для всех конфессий посюсторонний суперавторитет «Виват, Россия». Всех победю! И это сработало. Совершилось колоссальное усилие, и оно обеспечило колоссальный рывок. Со своими издержками, разумеется — а как иначе?

Беда даже не столько в отвратительных издержках, сколько в том, что стоило дальнейшему военному «веселью храброго росса» стать неуместным, а то и объективно невозможным, суперавторитет начал гнить и сгнил буквально на глазах.

Тогда нам предложили в качестве одной на всех сверхценной мотивации светлое будущее. И что скромничать — ради него мы просто-таки горы свернули. На одном ГУЛАГе ни в Берлин, ни в космос, ни в индустрию, науку и культуру СССР — одну из величайших индустрий, наук и культур XX века — мы бы не въехали нипочем.

Но как только с коммунизмом случился конфуз, руки опять опустились. Кто блажить начал, вдоволь реализуя свои способности ввязываться в бессмысленные авантюры (мавродики покупать, например — экий ладный метод борьбы с постылой монотонностью трудовых будней!), кто сиднем сидеть, «тупо глядя перед собой мутными глазами». Ну, и ворам, конечно, раздолье. Высшая ценность бытия — я!

Культура растерялась.

Вот бы о чем поговорить — о том, ради чего жить. И, соответственно, ради чего делать все, что полагается делать тем, кто живет истинною жизнью, а не как овощ на грядке. Ради чего смотреть по сторонам внимательно и непредвзято, напрягать мышцы и извилины, строить планы, отвечать за себя, заботиться о других… Поговорить о том, как вычленить из собственной традиции рычаг для современности и назвать его, наконец, его истинным именем. Чтобы от трубного звука кровь бодрей побежала по жилам, чтобы засверкали очи…

Вот взять хоть израильтян. Кстати: кто они? Восток? Запад? Да ведь так же, как и мы — и Восток, и Запад разом. Веками гонял евреев по свету всяк не ленивый, а они только млели по своим местечкам в сугубой нищете и без конца спорили, кто из них праведнее.

Но прозвучало слово цели: Эрец Исраэль.

И те, кто хотел и умел заниматься лишь винокурением да цареубийством, вдруг оказались мастерами на все руки. Да-да, те самые евреи, которых у нас чуть не целый век тщились сделать нормальными людьми и посадить на землю — а они, для виду денек попахав на козе, всеми правдами и неправдами бежали от императорских благодеяний, — вдруг безо всякого внешнего понуждения сделались блестящими ассенизаторами и агротехниками. Те самые евреи, которых вся Европа полагала худшими солдатами на свете, вдруг все до единого стали солдатами не в пример лучшими, нежели окружавшие их бесчисленные и якобы традиционно воинственные народы. И так далее, и так далее, и так далее…

Потому что слово цели было сказано.

Впрочем, это тоже можно заиграть. Все можно заиграть, если над тобой не каплет. Один скажет, что мы способны на усилие только ради того, чтобы сохранить возможность ходить по грибы, другой — чтобы сохранить возможность ходить под себя…

И готово дело — очередной интеллигентный процесс пошел.

Только пошел-то он опять в никуда. И крестьянин, которому в очередной раз посулят для облегчения его труда на выбор короткий хвост или длинную шерсть, снова плюнет в сторону умников.

И будет, по-дедовски ковыряя землицу сохою, ждать того, кто предложит ему трактор. С трактором-то он полмира накормит.

«Литературные кубики», 2008, № 4


Алмазная пыль прошлого

История любого народа и любой страны — это, на самом деле, примерно одна и та же кровь и грязь. С точки зрения простого порядочного человека — это нескончаемый скорбный перечень преступлений и ошибок. Перечень упущенных возможностей. Перечень всегда лишь частично и зачастую лишь по счастливой случайности достигнутых целей.

С позиций морали все значимые персонажи истории, помимо горстки святых, мудрецов и поэтов, никого не убивших и не предавших (а потому и не оказавших на политические события почти никакого влияния) — подлецы и кровососы.

Бессмысленно и глупо пытаться убедить себя и, тем более, других, что к нашей Родине это не относится. Относится. В той же самой степени, как и к любой иной державе мира.

Но почему же тогда обитаем мы не в аду кромешном, а, напротив, в чем-то вроде своеобразного рая — в мире, который мы, конечно, критикуем с утра до ночи, но лучше которого для большинства из нас все равно нет, и вне его мы себя не очень-то мыслим?

Эта загадка может иметь лишь одно объяснение.

Равнодействующая безобразного и прекрасного в истории направлена все-таки в сторону прекрасного.

И потому тем ценнее, даже драгоценнее, любая крупинка и пылинка положительного опыта, полученная той или иной страной — в том числе и нашей — в процессе ее каждодневной и нескончаемой борьбы с собственной и с чужой мерзостью.

Но как понять, какой опыт положителен?

Как дать такую оценку? Как осознать, что достойно сохранения в традиции, в народном характере, а от чего лучше избавиться, предать обезболивающему забвению и впредь не копить в себе бесплодные, не дающие оторваться от прошлых склок стереотипы?

Это невозможно, не решив для себя: а, собственно, для чего мы?

Куда идем, а куда лучше бы не соваться? Стоила ли игра свеч? Стоило ли существование твоей страны всех тех усилий, жертв, кровопролитий и предательств, с помощью которых оно поддерживалось?

Если человек ощущает, что — стоило, тогда он в состоянии многое простить своей стране.

Если же в силу каких-то причин человек убежден, что его страна и его народ не представляют особой ценности и можно не суетиться ради продления их жалкого прозябания — не поможет никакое замазывание недостатков. Оно будет лишь вызывать дополнительное раздражение.

Только страны, веками бывшие просто футбольными мячами на мировом поле, могут тешить себя тем, будто смысл и ценность их бытия уже в том, что они смогли отстоять себя от более сильных соседей. Куда как славно: нас били-били, но так и не разбили, вот мы какие упругие!

Подобное представление о мире создает нации вечных реваншистов. Их смыслом существования становится стремление вставить пистон всякому бывшему покровителю (порой даже — спасителю); а поскольку своих сил для этого никогда не хватает, обязательно приходится сперва искать очередного покровителя, который и сам не прочь вставить пистон крупному конкуренту, но мараться о мелкие пакости сам не хочет и предпочитает действовать чужими руками.

Лишь от души отомстив, такие народы чувствуют себя свободными. Кажется порой, что кроме как для тщедушной мести свобода им и не нужна ни для чего. Таким странам нечего дать миру, кроме всегда мелкого и неизбежно подлого маневрирования между теми, кому И ВПРЯМЬ ЕСТЬ чем обогатить мировую копилку великого.

Крупные игроки истории не могут позволить себе пигмейской роскоши гордиться уже самим фактом продления собственного исторического бытия. Им надо доказать, более того — доказывать раз за разом, что мир без них стал бы беднее, гаже, безнадежней. Иначе они утратят историческую легитимность, потеряют право на всегда немилосердное подбрасывание живых дров в свою историческую топку. А задним числом эта утрата опрокинется в прошлое, наводя на подозрение, что они и с самого начала не имели на него права.

Значит, во-первых должна быть логически убедительно и эстетически привлекательно решена задача: а зачем, собственно, в мире есть наша страна?

В нескольких публичных выступлениях мне доводилось высказывать мысль о том, что еще в шестнадцатом-семнадцатом веках Россия, при всех кошмарах тогдашней житухи, уже была удивительно веротерпима и национально толерантна. Эта мысль вызывала бурю негодующих возражений: поминали и насильственную христианизацию татар, и раскол, и Стеньку Разина… Но это только пока слушатели подсознательно сравнивали весьма демонизированный образ тогдашней России со столь же, в сущности, мифологизированным образом благостного СОВРЕМЕННОГО Запада. На этом фоне, конечно, какой разговор. Но стоило только напомнить о том, в каком состоянии был СИНХРОННЫЙ Запад, возмущенный гул стихал, и люди с удивлением начинали всерьез сопоставлять и думать.

Русские практически с самого начала строили свое государство как многонациональное и многоконфессиональное, потому что такова была география и этнография Русской равнины. Ее открытость со стороны Великих степей Азии и периодические выхлесты в нее азиатских кочевников, которые потом тут же, на этой равнине, и оставались, привели к тому, что оседлая, но растущая русская нация должна была потомков этих кочевников либо уничтожать или по крайней мере сгонять в резервации, как чуть позже поступили с индейцами североамериканцы, либо включать этих потомков в свой народ более или менее на равных, при этом по возможности не посягая на их культурное своеобразие. История сложилась так, что русские по вполне объективным причинам выбрали второе.

Разумеется, не по врожденной доброте душевной. Я далек от мысли приписывать своему народу какие-то исключительные качества, в лучшую сторону отличающие его от всех остальных. Просто технологическая, экономическая и численная разница между русскими и их соседями была куда меньше, чем между американскими колонистами и аборигенами. Уничтожить или загнать в резервации всех, кто попадался под руку, русским было всего лишь не по силам. Но вынужденная бережность оказалась эффективной, приносила обоюдную пользу, и потому вошла в привычку, а постепенно была включена в интернациональную российскую культуру как одна из высших добродетелей.

А это привело к тому, что в государстве, создаваемом русским народом, нерусские практически с самого начала стали вровень с русскими. Это оказалось величайшим, достаточно уникальным для мировой культуры достижением. Но изначальное отсутствие национального государства, полная невозможность остаться в своей стране самим по себе, как, скажем, французы во Франции, было если не бедой русских, то во всяком случае — вековечной проблемой. И опыт ее решения неоценим. Скажем, он бы очень пригодился французам ныне, когда Франция впервые после истребления и изгнания гугенотов вновь становится, сама того не осознав, многоконфессиональной страной и получает все связанные с этим проблемы.

Однако реальный опыт обязательно должен иметь соответствующую легитимизацию. В наш век информационного хаоса и манипулирования сознанием без нее опыта как бы и нет. Советы слушают только от славных и сильных, кто своим успехом доказал ценность своего опыта.

А этим мы занимаемся преступно мало. А то и стесняемся. Как это, мол, мы будем себя хвалить? Себя же ругать надо, это же признак совершенства — видеть себя уродом!

Конечно, надо себя ругать. Но только за дело, а не так, как с нескончаемым упоением грызут и гложут себя депрессивные маньяки, доводясь до суицида.

Ну, например.

Да, мы действительно разбили на Куликовом поле татар. Но каких татар? Мы (да вдобавок сейчас вот открывается, что при поддержке самих же татар, оставшихся верными законному правительству) разбили войска узурпатора, приватизировавшего Ордынский престол, да к тому ж еще и ставленника Запада (литовцев и генуэзцев). Плечом к плечу мы, русские и татары, восстановили конституционный порядок разом и в Золотой Орде, и в Русском Улусе. Нам в равной мере есть чем гордиться и в равной мере мы имеем право вспомнить добрым словом тот великий день, когда наше братство по оружию положило конец притязаниям преступника, изменника Родины и безродного (в смысле — не принадлежавшего к роду Чингизову; а вы что подумали?) наймита европейцев. И уж никак не вина Москвы в том, что она сумела лучше распорядиться результатами этой нашей великой общей победы. Мы в тот день сделали для Орды все, что могли. А она, между прочим — для нас.

Реальное единение время от времени достигалось и продолжает достигаться, но подкрепить его манящими, душу греющими образами мы не умеем. Робеем, что ли… Интеллигенты, мол, засмеют. А если решаемся, то совсем топорно. Будто неискренне.

С единством поколений и эпох у нас еще хуже.

Среди материалов, в конце 90-х годов распространявшихся китайским консульством в Питере (наверное, и не только здесь), сильное впечатление производила, в частности, небольшая брошюра «Великие деятели столетия». На обложке три фотопортрета — РЯДОМ! — Сунь Ят-сен, Мао Цзэ-дун, Дэн Сяо-пин. И первой же строкой: «Истекает 20-й век. За столетие Китай пережил три великих перелома, и взрастил для них трех великих деятелей». А дальше коротенько о каждом: понял… сумел…. мудро предвидел…. гениально организовал…. надеялся и верил… не додумал… хотел, но не сумел… не успел… Все. Ни одного немецкого шпиона, ни одного кровавого горца, ни одного маразматика в бровях. А мы удивляемся: как это китайцы ухитряются до сих пор поддерживать стабильность и потому идти от успеха к успеху? Наверно, скрытым массированным насилием… Промывкой мозгов…

Вот как они ее поддерживают! Не так, что каждый последующий лидер камня на камне не оставлял от трудов предыдущего (хотя по сути-то при смене вождей в Китае происходило именно это), но каждый последующий уважительно и благоговейно подправлял и улучшал предшественника. И это ведь, на самом деле — тоже правда!

Пора понять и быть уверенными: баланс света и тьмы в нашей истории положителен, несмотря на обилие тьмы. Благими намерениями жутковатых, как все живые люди, предков наших вымощена была дорога не в ад, а лично к нам, ко мне, и к тебе, и вот к тебе — нынешнему, хорошему, честному и, конечно же, стремящемуся к добру.

Ведь про себя-то, замечательного и любимого, все это каждый точно знает.

2007


Схватки на границах компетенции[1]

Ученая интеллигенция нашла очередной повод расколоться.

Накал ее страстей усугублен тем, что на сей раз раскол происходит не на почве политической болтовни, но в области, за которую интеллигенция исстари сама положила себя единственно годящейся на роль совести народной: в сфере духа.

Речь идет об обмене открытыми письмами по поводу, в частности, введения школьного курса основ православной культуры.

Оппоненты достойны друг друга. Для одних самая большая опасность, которая стоит перед страной — это «все возрастающая клерикализация российского общества, активное проникновение церкви во все сферы общественной жизни» (во времена оны в таких выражениях только об активном проникновении вражеских разведок писали). Другие тоже вполне по-сталински шпарят: заявления, мол, наших противников «основаны исключительно на правовом и культурном обскурантизме и нигилизме, делаются людьми…, нетерпимо относящимися к Русской Православной Церкви, православному христианству, православным верующим». Для одних высший критерий истины, как водится, Европа: там, мол, до сих пор никому в голову не пришло вводить в школах «Основы католической культуры», стало быть, и нам не надо. Другие стращают на посконный манер: «Клерикализация системы образования в России — это вульгарно-атеистический миф, идеологический жупел, эксплуатируемый воинствующими атеистами и ненавистниками России». Первые в ответ придумали свой жупел и трясут им: «Несмотря на многочисленные декларации о светском и „культурологическом“ характере курса ОПК, фактически этот предмет является религиозным и вводится в целях катехизации школьников»… Даже уважаемый академик Кругляков, похоже, считает православие не более чем одной из легиона лженуак, с которыми он так честно борется.

Да что говорить — содержательный спор. Сразу ясно, сколь разумны собеседники и сколь они радеют о благе народном. При виде этого безобразия лукавый сразу начинает нашептывать в ухо: мол, из этих спорщиков одни наверняка всего лишь пытаются наугад лизнуть власть по самые гланды (президент крестится — так может, угодим?); другие же, зажмурившись, чтобы не отвлекала грубая реальность, предаются сладостному самоудовлетворению и тем горды и счастливы.

Попробуем открыть глаза.

Честно скажу: когда я слышу, как замечательная наша Жанна Бичевская поет про то, что русские с крестами и иконами все равно поднимутся с колен, меня буквально крючит. С крестами и иконами надо вставать НА колени — чтобы покаяться в собственных грехах, в собственной нетерпимости, неумении понять другого, неумении по тщеславию своему посмотреть на ситуацию в целом, в интересах мира, а не своего узкого круга. А вот вставать с колен лучше всего, например, с учебниками Ландау и Лифшица. Тогда, может быть, встать еще получится. Если вообще уже не поздно.

И ровно так же меня крючит, когда я слышу, как люди, почитающие себя благородными борцами за истину, но понятия не имеющие о том, что такое вера, рассуждают об обскурантизме и мракобесии. Ну, скажем, когда они взамен курса ОПК предлагают школьникам «учебник, написанный сотрудниками Института истории РАН (он называется „Религии мира“…)» который, по их словам, «хорошо сбалансирован».

Во-первых, ученым следовало бы отдавать себе отчет в том, что верующий священнослужитель отнюдь не стремится достичь баланса между равно имеющими право на существование мнениями. Он спасает наши души. Именно в той мере, в какой он старается всеми правдами и неправдами, рискуя прослыть ретроградом, мракобесом и пособником тоталитаризма, вытащить нас из ада, в который мы при всех своих синхрофазотронах безграмотно лезем, он является прекрасным и благородным человеком. А если он перестает это делать из каких-то посюсторонних соображений: политкорректности, тактической выгоды — он подобен тем ученым, которые в угоду, скажем, указаниям товарища Презента или большому гранту от Сороса готовы доказывать, что дважды два равно пяти.

Беседуя с церковью о границах компетенции, это всегда надо иметь в виду, потому что всякий чрезмерный напор порождает ответный чрезмерный отпор. И понятия о чрезмерности в зависимости от разницы мировоззрения весьма различаются. Здесь, к сожалению, очень легко стать врагами, врагами отнюдь не являясь.

Но дело даже не в этом.

Атака на православие столь длительна и сильна, и ее герои столь хорошо известны, что едва ли не любому непредвзятому человеку невольно закрадывается подозрение: а ведь, похоже, есть в православии что-то хорошее. Что-то такое, что до сего дня пусть и остается от меня скрытым по моей то ли поглощенности суетой, то ли душевной тупости — но исстари приводит в бешенство тех, чьи рецепты улучшения страны раз за разом наглядно оказываются людоедскими.

Когда банда международных террористов в 1917 году захватила Россию, их объединяла, помимо коммунистических фетишей и карьерных соображений, лишь одна, но пламенная страсть. Ведь кто они были? В стране более благополучной и стабильной, не попавшей как раз на исторический перелом, они были бы в большинстве своем просто нормальные сепаратисты. Ну, несколько отмороженные. На уровне былых фанатиков ИРА или мистера Хашима Тачи. Отморозки кавказские, еврейские, прибалтийские, польские, украинские, русские, венгерские, китайские — взяли власть над громадной страной. Вместо того, чтобы бороться за независимость своей республики, области, района, ареала компактного проживания они получили возможность всю бывшую Россию попробовать сделать своей.

Представьте, что Жаботинский, Бандера, Пилсудский, Басаев, Чикотило, ну и для комплекта кто-то из прибалтийских эсэсовцев — не приходит сейчас на ум ни одна фамилия, мелкие люди-то — расселись в Кремле в соседних кабинетах, в одном коридоре, бок о бок. Конечно, это были пауки в банке. Конечно, они не могли не вцепиться друг другу в глотки, как только власть чуть-чуть утвердилась. Уже потому хотя бы, что каждый из них хотел сделать из России СВОЮ страну. Грузины — одну громадную Грузию, евреи — один громадный Израиль, и так далее. И, кстати, когда грузин победил — он таки начал делать Россию громадной Грузией, вспомните хотя бы фильм «Свинарка и пастух».

И политика эта кончилась только с возникновением сильной внешней угрозы. Лично для них — угрозы утраты власти. Именно тогда в очередной раз стало ясно, что ядром сопротивления, главной объединительной и главной чисто боевой силой, способной и остальных сплотить и поднять к этому сопротивлению, оказываются все равно эти окаянные русские с их отвратительным, тупым, дремучим православием.

Но до того единственным объединяющим мотивом у этих отморозков была только ненависть к «тюрьме народов» и ко всему, благодаря чему Россия существовала как единое государство. И благодаря чему русские существовали как единый народ. Прежде чем кто-то из новых владык мог бы попытаться сделать из России большую Эстонию или большую Польшу, надо было, чтобы в России не стало самой России.

Поэтому только тамбовских крестьян травили газом, больше нигде и никаких. Поэтому политическую статью шили за произнесение антиеврейских высказываний и одинаково — за произнесение высказываний прорусских. Поэтому взрывали в первую голову православные храмы. Поэтому слово «Родина» оказалось под запретом. Поэтому шовинизм мог быть только великорусский, а больше никакого. Поэтому про Минина и Пожарского писали стихи: «Вот говорят, что вы спасли Расею — а может, лучше было б не спасать?»

Отморозков поддержали угнетенные пошлостью обыденной жизни мечтатели, которым надо было рожна типа очистительной бури, и интеллигенты, убежденные, что православие есть вечный и единственный душитель всех ростков свободной мысли. Вечный союзник вечно гадкого государства.

Профессура и студенчество иже с ней еще с той стародавней поры готовы были хоть блюдца вертеть, хоть теософов носить на руках, хоть зомбированию учиться у специалистов вуду — только бы не знаться с тупыми попами. Потому что попы — увы, лишь в меру разумения, которая всегда и у всех меньше, чем хотелось бы — всегда были на стороне традиции и традиционной нормативности. У интеллигенции неприятие к православию буквально в генах. Она хоть с чертом будет от всего сердца петь хором, только бы против попов. Если против попов — значит, умный и прогрессивный, и значит, наш человек. И, упрекая так называемых клерикалов в предрассудках, она никак не хочет начать очищение от предрассудков с себя.

Есть еще одна мотивация: ложно понятая повышенная требовательность к себе, перерастающая в извращенную национальную спесь. Мол, что там против всяких иных религий выступать: ислама, буддизма, или сект разных — получается же нарушение демократических свобод и прав иных народов, это ведь все религии диких азиатов и чурок, что с них взять, пусть себе верят в свою бодягу… А вот мы должны быть культурными, образованными, современными людьми, зачем нам религия?

По сути — предельно оскорбительно для добрых соседей и абсолютно дискриминационно для себя.

И академики тут не указ. Они тут не компетентны. Они менее компетентны, чем последний водопроводчик, чем самая жалкая старуха с клюкой. Они даже вообразить себе не могут, насколько бессмысленна и страшна жизнь человека, который лишен врожденного таланта. Талант дает человеку такой стержень, такую нравственную опору, которых, к сожалению, лишено большинство людей. Но зато талант частенько глушит в человеке голос Бога. Полнота бытия, самодостаточность, которую дает зов таланта и страсть к познанию, зачастую делает Бога вроде бы лишним. Жаль, конечно, но так человек устроен. Нельзя ни осуждать за это, ни одобрять. Но ясно, что не является индульгенцией на правоту духовную то, что человек, с рождения поймав искру Божию, от всей души занимался любимым делом и добился в том прижизненного успеха. Напротив, это большое облегчение ему в жизни. Но из-за таких преимуществ он зачастую склонен не замечать или отмахиваться от сложностей, страданий и бед, которыми отягощена жизнь большинства. Ужаса духовной пустоты. Мерзкой корысти тех, кто отнюдь не сидит сложа руки, отнюдь не ждет, что вместо пустоты само в душах вырастет, а споро тратит деньги и усилия, чтобы эту пустоту заполнить грязью и остервенелой злобой. Настоящей, сегодняшней, актуальной, а не прозреваемой в туманном грядущем.

Академика, привыкшего к духовной своей наполненности, посадить бы в шкуру человека, которому не дано желания и умения познавать — он бы через пять минут воем взвыл с тоски и бегом побежал спасаться хоть к первому попавшемся сектанту.

Против православной традиции в течение десятилетий направлялся и продолжает направляться совокупный удар. Именно она разрушена в наибольшей степени.

Мусульмане, буддисты, иудеи в России, честь им и хвала, о себе прекрасно заботятся. И не лают своих пастырей мракобесами, а наоборот, им благодарны и защищают их, как только могут. Что отнюдь не делает их тупыми фанатиками, не знающими таблицы умножения. Сколько я могу судить, даже наоборот.

Кстати, наши спасители от православного клерикализма об этом прекрасно знают. Знают, что есть в стране места, где преподавание религий в школах уже фактически ведется, причем именно не информационное, а религиозное. Они отмечают: «Уже сейчас есть примеры, когда представители религиозных меньшинств или дети из атеистических семей подвергаются недопустимому давлению со стороны учителей и сверстников». Они только умалчивают почему-то, что происходит это в основном там, где атеистами или религиозными меньшинствами являются этнические русские или православные. Следующую же фразу их письма: «Повсеместное преподавание ОПК в государственных школах неизбежно приведет к усилению религиозной поляризации страны и межконфессиональной напряженности, создавая питательную среду для экстремизма» можно понять лишь так: чтобы не усиливать напряженность, всем, кто подвергается вышеупомянутому недопустимому давлению, следует ему раз и навсегда уступить.

Благородно, правда?

Впрочем, и ладно бы. В конец концов, чьи пастыри правы, мы узнаем лишь на том свете. Лишь загробный ВАК удостоверит, кто защитился: те ли, у кого в разделе «Апробация работы» стоит «Те деум», или те, у кого «Христос воскресе», или у кого «Аллах акбар», или у кого «Ом мани падмэ хум», или у кого «Барух Ата Адонай». А может, паче чаяния, там и вообще надбавок не положено.

Но бьет в глаза неоспоримый исторический факт. За последние, скажем, полторы тысячи лет возникало немало полиэтнических и мультикультурных государственных объединений. Империй, попросту говоря. И все империи, возникшие на базе культур, порожденных исламом, католицизмом, протестантизмом — оказались нежизнеспособны. В чем тут штука — ужасно интересно. Но, во всяком случае, несомненна связь между культурообразующими религиями и, например, психологической способностью империонесущего народа к геноциду. Мы к его осуществлению явно не приспособлены.

Возможно, именно то, что православный народ исходно и на всем протяжении истории вынужден был строить свою государственность на многонациональной Русской Равнине, и обусловило эту поразительную специфику православного варианта христианства.

Кстати, сказать, отсутствие подобного рода эксцессов именно в православной стране, помимо явных посюсторонних выгод, является хоть и косвенным, но наглядным свидетельством того, что для загробного ВАКа «Христос воскресе» может оказаться немаловажным мотивом для утверждения защиты.

А теперь нас большие ученые будут пугать тем, что если детям вовремя расскажут, как возникла и развивалась в России православная вера и чем Россия ей обязана, кто такой Иоанн Кантакузин, чем истории ценен Сергий Радонежский, какие красивые сказки связаны с основанием монастырей на Валааме или на Соловках, каким чудом Киприану удалось сохранить единство церкви во враждующих России и Литве — то в обществе усилится напряженность!

Конечно, возникнут новые проблемы. Кто-то попытается нагреть на нововведениях руки, кто-то наделает глупостей от излишнего рвения. Ученые при обсуждении подобных тем любят приводить в пример микроскоп. Мол, микроскопом тоже можно раскроить человеку череп — но повод ли это запрещать микроскопы?

В школах большинство детей начинает курить. Повод ли это для того, чтобы закрыть школы?

«Войной и миром» можно огреть соседа по парте и учинить ему сотрясение мозга. Повод ли это, чтобы не изучать в школах Толстого?

И только от изучения того, где и в чем твои корни, откуда есть пошла Россия, русская культура и православная цивилизация надлежит, понимаете ли, отказаться, иначе восторжествует мракобесие, и дети станут фанатиками и лицемерами.

Кстати, все наоборот. Многие подростки (да и не только подростки) становятся фанатиками и лицемерами именно по недостатку элементарных знаний о собственной духовной истории, ибо та отдается на откуп творцам всевозможных «Ударов русских богов», новомодным апологетам исконно русского язычества и прочим. Когда ты ни фига не знаешь — можешь поверить любому уроду. Зачем-то же детям объясняют нефакультативно, в обязательном порядке, что дважды два четыре. Что не Солнце вертится вокруг Земли, а наоборот. Что прав не Лысенко, а Мендель.

И почему-то лишь в самом глубинном, самом судьбоносном — надо все оставлять на самотек, надо оставлять Лысенкам духовности свободу действий и палец о палец не ударить для того, чтобы защитить от их подлого и злобного произвола малых сих.

Или подсовывать «сбалансированные» учебники! Плюс ко всем иностранным фондам еще и самим, на деньги своих же налогоплательщиков своим же детям втюхивать: мол, да, а вот еще и мормоны есть, тоже хорошие люди…

Наше многонациональное государство возникло в результате синтеза культур на базе православия, и существует до того момента, пока этот синтез на этой базе продолжает осуществляться. В том числе и в светских своих ипостасях — в той, например, о которой до сих вздыхают люди среднего и старшего поколений на всех просторах СНГ: ипостаси пролетарского интернационализма.

Католицизм, может быть, и можно назвать интернациональным; он с самого начала был централизованной религией многих народов, живущих в разных странах — и потому вынужден, сохраняя свою роль и для того балансируя между правительствами разных стран, то и дело принимать сторону одних чад своих против других. Православие изначально, с византийских времен, было централизованной религией многих народов, живущих в одной многонациональной стране — и не прошло школу столь грешного балансирования. Оно всегда держало сторону ВСЕХ чад своих. Но потому еще и — сторону правительства, ответственного за поддержание в стране мира и силы.

Это тоже, конечно, обусловило некоторые его специфические и не всегда божественные черты. Глупо было бы их отрицать.

Но письма свои начинать ученым следовало бы примерно следующим образом.

«Понимая, что:

в системе воспитания подрастающего поколения уже в течение долгого времени наблюдается системный кризис и вакуум позитивных идей;

что в новых условиях методики такого воспитания, более или менее эффективные в годы расцвета СССР, уже не действуют и необходимы иные, причем катастрофическое положение в данной сфере делает настоятельно необходимым применение любых методик, хоть сколько-то обещающих успех;

что агрессивное, пользующееся мощной финансовой и организационной поддержкой со стороны наступление нетрадиционных деструктивных вероучений и тоталитарных сект, а также идеологии антигуманизма, потребительства, оболванивания и пр. делают все вышесказанное еще более актуальным;

а также признавая, что:

православие играло исключительную роль в формировании российской государственности, русского национального характера, религиозной толерантности и синтетической светской культуры в России;

что искусственно проводившееся в России в течение многих десятилетий методами шельмования и прямого силового давления вытеснение православия может быть теперь, к сожалению, скомпенсировано тоже лишь искусственными методами;

и что эти методы должны применяться с крайней осторожностью и предельным тактом, чтобы не взорвать хрупкий мир в многонациональной и многоконфессиональной России и не вызвать эффект, прямо противоположный желаемому, ученое сообщество считает:

Во-первых… во-вторых…»

И далее — ну хоть про то, что от слов «Теология — это отдельная отрасль науки, никак не входящая в противоречие с другими науками» не знаешь, то ли плакать, то ли смеяться; что вверять светскому ВАКу степени богословия есть маразм… Да все, что представляется значимым. Платформа найдена, общая цель определена, дальше можно вытачивать детали дружелюбно, конструктивно и с пользой для общего дела.

Камень преткновения не в вежливых словах, не в политесе. Надо осознать, что все, перечисленное мною в предлагаемой преамбуле, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО так — и уж от этого танцевать.

А что на деле?

Представьте: горстка спецназа, кто в бинтах, кто с еще сочащейся кровью свежей культей, только и могущих, что матюгаться от усталости и отчаяния, меняет позицию — поселок свой они еще обороняют, и отступать некуда, потому что за спиной детский сад с перепуганной, ничего не соображающей малышней и несколькими еще живыми, тоже близкими к истерике мамами и воспитательницами. Но дом, где они весь прошлый день отстреливались, бандиты разворотили гранатометами до основания. Бойцы отходят теперь в другой — тоже уже без крыши, с огрызками стен, но все-таки есть где залечь, есть где поставить пулемет, может, там удастся дождаться, когда подоспеют свои на вертушках… И вот остаток очередной девятой роты тихохонько переползает из одной руины в другую, не вполне еще полную руину — но вдруг из подворотни на них стая отощавших от военной бескормицы, остервеневших от грохота и пороховой гари, брошенных сбежавшими хозяевами породистых, но грязных и завшивевших псов: гав-гав-гав! тут наша территория!

Эта метафора кому-то наверняка покажется обидной. Что же. Я и сам из этих псов, тоже вполне породистый и тоже совершенно ошалевший от того, что произошло с наукой за последние два десятка лет. Но сохранивший достаточно хладнокровия, чтобы помнить: наука — ДРУГ ЧЕЛОВЕКА. И не более.

Кто полагает иначе — обречен на то, что все его благородные усилия будут восприниматься, как укусы.

«Политический журнал», 2008, 21 апреля
http://www.politioumal.ru/index.php?action=Articles&dirid=169&tek=8


И руль истории нам сладок и приятен


1. Злобные и тупые

Умные люди говорят, что Россия — единственная в мире страна с непредсказуемой историей.

Мол, во всех странах, которые нормальные, уж если что произошло — так именно это и произошло. И только на Руси каждая власть кроит по себе прошлое, чтобы оправдаться, замазать свои уродства, представить именно себя наследницей каких-то там очередных славных традиций — от которых, вообще-то, у любого разумного и порядочного человека лишь волосы дыбом встают и срабатывает рвотный рефлекс. А мы, дураки, каждой власти верим и раз за разом даем себя обмануть. Власть нам: Россия — родина слонов. Мы: правильное решение! Власть нам: Русь спасла Европу от монголов, приняв удар на себя. Мы: ну, конечно, мы всех спасли, кто ж еще? Власть нам: СССР внес решающий вклад в разгром фашизма. Мы: да здравствует СССР!

Доверчивые дебилы, иначе не скажешь.

Но это бы еще полбеды. Доверчивому можно потом открыть глаза, рассказать правду, и он поверит. Уж если такой беспардонной лжи верит, так правде — и сам Бог верить велел. А мы вот ведем себя совершенно отвратительно. Сколько раз нам пытались открыть на нас глаза. Втолковывали дружелюбно, заботливо: и что слоны в Африке родились. И что монголам эта Европа даром не нужна была, а которым была нужна — так им поляки и венгры по сопатке надавали и погнали обратно с легкостью, потому как выучка у них была европейская, не нашей чета. И что мы такие же фашисты, как Гитлер, только континент с ним не поделили, оттого и повздорили, задавили интеллигентных немцев своими трупами и только тем победили не привыкший к столь жуткому кровопролитию вермахт, и над нами за этакую-то победу тоже давным-давно пора провести Нюрнбергский процесс.

Самое ужасное в нас то, что мы этому, за редчайшими исключениями, почему-то не верим.

Людоедской власти своей, лгущей спокон веку, верим, а искренним бескорыстным доброжелателям, порой жизнями своими рискующим ради того, чтобы вправить нам мозги — ни в какую.

Передовая западная наука давно уже доказала, что никого ни на Неве, ни на Чудском озере Александр Невский не бил и не разбил — а мы по-прежнему, как ни в чем ни бывало, его чествуем и полагаем, страшно сказать, святым.

Лучшие мировые спецы по астронавтике год за годом нам объясняют, что несчастного Гагарина просто как подопытную крысу, стянув ремнями на манер смирительной рубахи, для эксперимента запихнули в консервную банку, которую советская пропаганда лицемерно назвала космическим кораблем, пульнули им, беспомощным, на орбиту, и только по счастливой случайности он, ни разу там, в космосе, пальцем о палец не ударив, остался жив — а мы, придурки, все равно чтим его, как героя, который бездну мужества и умения проявил на орбите, из нескольких безвыходных ситуаций ухитрился найти выход и сделал великое дело, лично сделал.

Сколько таких примеров…

Выходит, не так просто управлять историей. Все хотят к рулю — но не у всех получается.

И, как всегда бывает в жизни, те, у кого не получается, жгуче завидуют своим более удачливым конкурентам. И злословят по их поводу и по поводу способов и результатов их деятельности, где и как только могут.

У тех, кто так долго старался показать нам наше истинное место в мировой истории, мало-помалу, впрочем, созрело наконец объяснение этой нашей закоренелости.

Дело в том, что наша власть нам все время льстит. Вьет из нас веревки, но при том убеждает нас в том, что мы лучше всех. И мы так привыкли к лести, к тупому и злобному самолюбованию, к ощущению превосходства над культурным человечеством, что без этой наркоты уже и не мыслим себя. Сели на иглу еще с тех, пожалуй, времен, как британец Веллингтон разбил Наполеона, а мы приписали эту заслугу Кутузову. Отворачиваемся, жмуримся, закрываем глаза на очевидности — лишь бы не видеть истины, лишь бы не ощутить своего ничтожества и сохранить свою по сути-то фашистскую убежденность в собственной уникальности. И ничего, кроме лести, уже слышать не хотим. Горькая и целительная правда нами просто не усваивается.

То ли дело жители цивилизованных стран! Они верят лишь истине, выверенной и доказательной. Им их мыслители говорят: вы самые умные. И они верят, потому что действительно самые умные. Им говорят: вы самые справедливые. И лестью их не возьмешь, обмануть их никто не сможет, они поверят только правде — потому что факт: они и есть самые справедливые, никто иной.

Ну слыханное ли дело: называть свою страну Святой? Это же чисто по Фрейду мания величия, вызванная многовековой постоянной фрустрацией: внутренне осознаваемым, но из поколения в поколение загоняемым в подсознание комплексом неполноценности, признанием своей ущербности. Резали друг друга, предавали, сажали на колья и топили в ледяных иорданях — но при том с чистым сердцем крестили толоконные лбы и долдонили: Святая Русь…

То ли дело прекрасная Франция! Ведь она действительно прекрасна. Стоит только вспомнить, как катары и крестоносцы мирно, в ходе взаимоуважительных дискуссий искали консенсус при осаде замка Монсегюр, а когда нашли, то под клики «О спорт — ты мир!» долго играли, разбившись на две команды, в серсо… Или романтичную ночь святого Варфоломея, когда в честном споре родилась истина… Ей-богу, ночь была так прекрасна, что хочется переживать ее снова и снова!

То ли дело старая добрая Англия, в которой после чемпионата по футболу, проведенному еще много веков назад престижными клубами Алой и Белой Розы, практически не осталось знати — лишь вследствие этого, кстати, и проклюнулось там народоправство, больше-то править вместе с королем оказалось почитай что и некому. Доброта Англии не померкла и в наши дни: припомним, например, зажигательную гуманитарную помощь, завозившуюся английскими «ланкастерами» в переполненный беженцами Дрезден совсем недавно, в середине февраля 45-ого года прошлого века…

А на нас эти положительные примеры почему-то не действуют.

Нет, похоже, чтобы рулить историей, одного желания усовестить бессовестных и вразумить неразумных мало. Надо еще выяснить хотя бы самые элементарные законы, по которым, вполне независимо от наших благопожеланий, сами собой, чуть ли не как планеты по орбитам, движутся и меняют конфигурацию исторические представления.

Попробуем?


2. Борцы за правду

В Европе тоже иногда бывали правдолюбцы, не довольные окружающим лицемерием. Скажем, бескомпромиссный, наделенный неутомимым чувством юмора богоборец Лео Таксиль. Сам он врал напропалую много лет подряд. Уже будучи известным антиклерикалом, вдруг сделал вид, что раскаялся перед церковью и, в знак новообретенной верности, поведал миру массу им самим нафантазированных тайн о связях масонов с сатаной. Он написал книгу «Антихрист, или Происхождение Франкмасонства», еще — огромный труд «Дьявол в XIX веке». Попутно бабла огреб нехило. Двенадцать лет дурил и пугал народ, продолжая издавать свои разоблачения, которые переводились на многие языки. Есть сведения, что даже наш родной Булгаков в сцене бала у сатаны в «Маргарите» пользовался описаниями, придуманными для масонских сборищ Таксилем. В 1897 году борец за истину сам наконец раскрыл свою мистификацию — и тут-то как раз ему никто не поверил, и запущенные им утки продолжали и продолжают гулять по белу свету. Ради правильной цели можно и врать, это любому ясно. Можно и много чего похуже.

Но зато ложь ради неправильной цели Таксиль разоблачал неустанно. В мировую культуру он вошел, помимо своих мистификаций, книгами «Священный вертеп», «Забавная Библия» и «Забавное Евангелие». В первой он разоблачал священников и самого папу римского. Мол, вы знаете, мсье-медам, подле каждого монастыря, а уж в Ватикане и подавно, есть пруд или речка, в которых, когда их вдруг брались осушать или чистить с какой-нибудь народнохозяйственной целью, непременно обнаруживалось по три сотни утопленных детей. Непонятно? Да это же монахи с монахинями, святые такие, рожают и рожают, но стесняются того и топят чад своих, как котят. А потом нас с вами, мсье и медам, учат, как жить безгрешно.

Во второй же и особенно в третьей книжке он камня на камне не оставил от вредных суеверий — например, от христианства.

Не будем слишком строги. Человек искренне и в меру своего разумения боролся с тем, что полагал гадким, заполонившим мир лицемерием. Вот образцы таксилева юмора: «Общеизвестно, что папа римский считается главою христианской церкви, но я никогда не слышал, чтобы он осуществлял на практике завет Христа и чистил ботинки паломникам, которые стекаются на него посмотреть. Наоборот, паломники лижут ему туфлю!» Или: «Иисус разглагольствовал без умолку, словно разносчик на перекрестке, восхваляющий свой товар. …Он пустился в бессвязные рассуждения без начала и конца, и под конец сморозил уже совершеннейшую глупость». А в пересказе притчи о блуднице, главка о которой названа Таксилем «Украшайте мужей рогами, сударыни: с вами бог!», правдолюбец открывает нам глаза на лживую сущность христианства так: «Мы знаем, что сам Иисус наставлял рога и бедному Паппусу, мужу Магдалины, и богатому Хузе, супругу Иоанны, а потому относился к легкомысленным женам вполне снисходительно».

Мы знаем… Таксиль, конечно, знает! Кто же еще, кроме него?

Какой неотразимый довод! Как часто мы с ним сталкиваемся! В параллель невольно вспоминается (просто потому, что прочитана совсем недавно) четырехчастная статья «Патриотизм: диагноз чувства». Это современный наш журнал «Знамя» (№ 11, 2008) — рупор перестройки, оазис демократии. Автор статьи Анатолий Шендерович закончил свой текст («От любви до ненависти») чеканной фразой: «Сегодня слово „патриотизм“ все больше и больше выступает как средство манипулирования сознанием больших или малых групп населения для достижения корпоративных целей, чаще всего никак не связанных с интересами Родины, а порой и прямо противоречащих этим интересам». Уж Шендерович-то точно знает, в чем именно состоят интересы Родины, и поэтому легко может с первого взгляда определить, что именно им прямо противоречит!

Точь-в-точь как Таксиль, коему открыты были все побудительные мотивы Сына Человеческого.

А мы, злобные и тупые, и ему отчего-то не верим.

Впрочем, относительно небольшой текст, с серьезным видом обсужденный в той же книжке журнала еще многими умными людьми, вообще полон перлов. Автор честно пытается втолковать нам наконец (ах, какая свежая демократическая мысль!), будто русский патриотизм практически тождествен фашизму. «Межплеменная рознь, называемая сегодня межэтническими конфликтами, не только не угасла, но вовсю полыхает, усердно раздуваемая патриотическими сотрясениями воздуха». «Наши патриоты „против чужих“, фактически поощряемые властью, все выше поднимают головы. Начиная от ножей, арматуры и кастетов для приезжих иностранцев и кончая идеей Русской республики („Россия — для русских!“), они…». «Желание очистить патриотизм — не путать с любовью к Родине! — от всей той скверны, в частности от скверны национализма и ксенофобии, которая сопровождает его веками, — понятно. Но вряд ли осуществимо».

Мы-то, лапти недоквашенные, до сих пор по серости своей полагали, что не патриотизм россиян, но корыстный сепаратизм (не только национальный — вспомним хоть идею Уральской республики), амбиции местных элит, поддержанные, проплаченные и пропиаренные реальными внешними врагами и не менее реальными внутренними бандитами развалили и по мере сил продолжают разваливать страну! Ну явно же ж валим с больной головы на здоровую! Научи же нас, научи не путать патриотизм и любовь к Родине, а то вконец запутались, оттого и все беды!

И ведь научит. Вот он берет определение патриотизма из словарей (патриотизм есть преданность и любовь к своему отечеству) и открывает нам глаза на то, что любовь и преданность отнюдь не одно и то же: «Любовь бескорыстна и безоглядна, она любит Отчизну такой, какая она есть, со всей ее неустроенностью, от которой так хочется избавиться. Преданность ревнива и воинственна, она недоброжелательно косится на соседей и во всем, в том числе и в ее неустроенности, видит происки врагов, направленные против любимой Родины» — а далее именно в преданности усматривает корень агрессивности и ксенофобии.

Хотелось бы посмотреть, как вел бы себя автор, если бы, например, жена ему сообщила: «Милый, я тебя, конечно, люблю, и твои подарки мне очень нравятся, но не требуй от меня преданности, ведь она недоброжелательна к соседям — а я с соседями каждый день кувыркаюсь, пока ты на работе… А откуда, ты думал, у меня изумрудное ожерелье? Сосед подарил за толерантность и ширину этого… ну, того самого… мышления!» И когда ошеломленный теоретик попытался бы ее усовестить, гневно сморщила б носик: «Тебе что, моей любви не хватает? Тебе еще и преданность подавай? Да ты просто фашист»!

Нам-то, дремучим, вечно казалось, что любовь без преданности — это всего лишь красивое название наглого стремления пользоваться на дармовщинку. Нам-то мерещится, что, пока войны нет и совершенно невозможно проверить, бросишься ли ты с гранатой под танк немецких освободителей или, подняв руки повыше, пойдешь им навстречу с криком: «Я всегда был принципиальным противником советской власти!», надо тем более тщательно изыскивать, каким именно образом день за днем проявлять свою преданность, чтобы и казенным зомби не стать, и не оказаться похожим на любящую, но отнюдь не преданную супругу. В конце концов, гладить белый стан березки и любоваться остатками волжских плесов может и переводчик при оккупационной комендатуре, в рабочее время вносящий посильную лепту в предрасстрельные допросы жидов и комиссаров.

Впрочем, вернемся пока к нашему лабораторному экземпляру.

Ни одно из фактических утверждений Лео Таксиля не может быть толком оспорено. Лижут паломники туфлю папе? Лижут. Кто попробует это отрицать, попадет в глупое положение и разом скомпрометирует все, что сам хотел бы сказать. Появлялись в монастырях и близ оных запретные плоды любви с несчастной и короткой судьбой? Увы, да. А доказывать, что вот в этом конкретном пруду останков нашлось не триста, а всего лишь двести двадцать или, паче того, что вот около того конкретного монастыря пруда вовсе нет — только самого себя дураком выставлять. И даже касательно Марии Магдалины поди поспорь — ну а что, сами посудите, могло мужчину Христа и уверовавшую в него блудную даму связывать, в системе-то представлений европейского интеллигента? Вот именно. Только это самое.

Оспорены они быть не могут, что правда, то правда. Однако не секрет, что как эти, так и иные несчетные неприглядности никак не помешали христианству западного толка выстроить европейскую цивилизацию со всеми ее неоспоримыми изумительными достоинствами и то бьющими в глаза, то скрытыми до поры до времени недостатками. Каким таким загадочным образом этот священный вертеп, лицемерно повторяющий бессвязные разглагольствования Христа, смог породить раскинувшуюся на полмира махину, подарить человечеству уникальные представления о совести, свободе, разуме — об этом даже вопроса не стоит. Вот насчет рогов у мужей — такое богоборцу по уму.

Подобная критика — это даже не Моська у ног слона. Это прыщик на необъятном слоновьем крупе.

Конечно, и прыщик может загноиться, вызвать абсцесс и довести гиганта, на котором вскочил, до смерти. Но даже эта победа не даст прыщу счастья. Ведь без крупа, на котором он назрел, прыщ существовать никоим образом не может. Он абсолютно несамостоятелен, хотя сам о том, конечно, не подозревает, а скорее всего, уверен, будто является венцом творения, высшей стадией развития носящего его колоссального организма.

Но ни один Кювье, восстанавливая по костям почившего колосса его величественный внешний облик, даже не задастся вопросом: а не было ли на объекте реконструкции, в качестве завершающего штриха, какого-нибудь прыща.

Бравому богоборцу и в голову, похоже, не приходило, что при всех отмеченных несообразностях церкви сам он сызмальства живет внутри цивилизации, которая в течение двух тысяч лет создавалась на теле Христовом и камне его Петре, и пользуется всеми ее благами и преимуществами. И, кстати сказать, только благодаря им сам-то он, просвещенный остроумный вольнодумец, в состоянии вольнодумствовать и глумиться. Что он дышит своей цивилизацией, как воздухом, и, пока воздуха достаточно, его не замечаешь. Критику лицемерия небось казалось, что он и его собратья по убеждениям просто вот такие замечательные люди, сами по себе. Уродились, так сказать, с умом и талантом. Все, что хорошо — это мы сами, просто так, от наших личных способностей, все это само собой разумеется, а вот то, что плохо — от религиозной фальши, от древних выдумок, которые нам до сих пор, несмотря на пар и электричество, навязывают жадные корыстолюбивые попы. Снимите, мол, с человека путы условностей и ханжества — и он станет… ну… просто пальчики оближешь. Таксилю, небось, казалось, что католицизм производит только таких, как чудовища в тиаре, типа Борджиа, а вот таких, как, например, мать Тереза производят только общечеловеческие ценности. Впрочем, и по ее поводу европейский здравый смысл устами остроумного француза мог бы заметить: ну, а что еще делать старой уродине, как не становиться святой?

Скажем прямо: правда Таксиля оказала еще меньшее влияние на западную цивилизацию, чем его ложь. То есть практически никакого.

Но что ж это я все о вере да о вере? О католицизме, о попах… Мы же об истории!

А вы обращали когда-нибудь внимание, как часто применительно к истории мы говорим «верю» и «не верю»?


3. Скучная лекция о цивилизациях

Этических мировых религий на свете совсем не много, и каждая создала великую цивилизацию. Пока религия доминантна, она в рамках своего культурного ареала диктует все правила социальной и личной игры. Это время господства так называемых традиционных обществ, то есть таких, в которых, если воспользоваться формулировкой П. Б. Уварова, «вера является конечным знанием о мироздании и человеке в нем, а задачей общества — максимально точная, насколько это возможно, организация в соответствии с этой верой системы власти, социальной стратификации, хозяйственной жизни, права, типа поведения».

Не принуждение, не стражи с бичами делают общество более или менее единым, способным к координации действий, поддающимся целенаправленному объединению усилий. Настоящее, массовое единство может быть только непринудительным. Его обеспечивает коммуникативная система ценностей. Коллективные представления о том, что хорошо, а что плохо, что честно и бесчестно, полезно и вредно, допустимо и не допустимо. Только благодаря им, этим коллективным представлениям, возможно ориентироваться в безбрежном вероятностном море поступков физически доступных, но либо устанавливающих связи между людьми, либо рвущих их напрочь.

А представления эти заданы той религией, на базе которой возникла данная цивилизация. Вне религии непонятно, кого и как кормить, что и зачем строить, с кем и на каких условиях дружить, с кем и ради чего воевать. Вне ее непонятно, как обращаться со стариками, как ухаживать за невестами, как просить взаймы и как наниматься на работу или на службу. Вне ее непонятно, какая служба или работа зазорна, а какая — почетна. Вне ее непонятно, кто друг и кто враг. Кто подлец и кто наглец, кто подвижник и кто доброхот. Вне ее невозможны ни брак, ни похороны.

Потом общество постигает сомнительная, хотя, несомненно, освобождающая от многих правил и норм и потому обычно почитаемая как торжество свободы, радость секуляризации. Говорят, это следствие прогресса. Правда, единственная серьезная самопроизвольная секуляризация произошла за всю мировую историю только в христианской Европе и только тогда, когда после адской череды религиозных войн Европа, по горькому признанию А. Тойнби, насмерть устала от идеологий. Говоря проще, если бы католическая и, вслед за нею — протестантская системы ценностей не включали бы в себя как одну из основных добродетелей подавление и истребление инаковерующих, если бы в течение более чем века католики не резались бы с протестантами внутри одной и той же христианской цивилизационной общности, еще неизвестно, куда повернулось бы дело.

Ну, а в России секуляризация была, скажем прямо, силком начата кукуйским царем-антихристом герр Питером и силком завершена европейски образованными социал-демократами. Прогрессивные деятели, какой с них спрос. Стране нужны были пушки и пулеметы, а тут уж не до спасения души.

Ладно, не суть. Суть в том, что с этого момента религия перестала играть роль магнитного поля, вдоль силовых линий которого выстраиваются в единство мотивации людей и их поступки. Да в одном протестантизме возникло столько сект, что голова кругом, и живут при том бок о бок, на одной улице, сотрудничают и конкурируют… Появились атеисты. Появились антиклерикалы. Появились иноверцы. А потом даже иммигранты из иных цивилизационных регионов появились!

И все они при том — равноправные граждане.

Оказалось, единство все равно нужно. Потому что обществу по-прежнему нужны единые правила игры. Пусть хоронить можно разноверцам по-разному, и жениться тоже, одни венчаются, другие в мэрию бегут, третьи так живут, ладно уж; но вот кого и как кормить, с кем и на каких условиях дружить, с кем и ради чего воевать, что и для чего строить, и прочее, прочее, прочее — тут разобщения допускать нельзя. И не потому, что злое, гадкое государство стремится всех построить по струнке. Людям самим от разнобоя худо. Они сами, сознательно или, что называется, имплицитно, подают государству сигналы: бардак нам не нужен. Параличом бесконечных споров пускай соседи тешатся, а нам — невместно, нам обустраиваться надо, есть, пить, чужакам морды бить.

Наука на сей счет говорит куда более мудрено. Веско, сухо и безо всякого юмора. С. Хантингтон в своей книге «Столкновение цивилизаций» довольно долго, с привлечением массы цитат из иных умных книг, для начала объясняет, что такое, собственно, цивилизация: это — культурное единство.

Или вот Д. Херлихи: «Поведение людей сильно обусловлено желанием переносить что-то из прошлого и настоящего в будущее. Это „что-то“ культурного, а не генетического характера. Сегодня и на протяжении всей истории люди боролись за сохранение и развитие культурного наследия, принимало ли оно форму языка, религии, системы ценностей. Трудно назвать силу, которая влияла бы на группы людей сильнее, чем стремление к культурному выживанию».

Или Г. Дилигенский: «Каждое общество и социальная группа берут из общечеловеческого опыта те формы жизни, которые они в состоянии освоить в рамках своих экономических и культурных возможностей… Смыслообразующие компоненты человеческой деятельности воплощаются в неких общих принципах, выражающих смысл функционирования общества, — в системе высших целей и ценностей, которые при всех различиях в экономическом и социальном положении, в интересах людей позволяют им жить вместе, осуществлять совместную деятельность. Эти ценностные образования, выраженные явно или подразумеваемые, усваиваются индивидами и образуют смысловую основу их собственных мотивов и целей. Можно полагать, что именно эти смыслообразующие ценностные принципы образуют ядро, „душу“ той целостности, которую мы называем цивилизацией… Цивилизационный кризис — это утрата прежнего смысла существования человека и общества, ставящая их перед необходимостью найти новый смысл».

Или А. Бозман: «Судьба каждого сообщества, объединенного в языковом и духовном отношениях, в конечном счете зависит от выживания определенных первичных структурирующих идей, вокруг которых объединяются сменяющие друг друга поколения и которые таким образом символизируют преемственность общества».

А вот С. Эйзенштадт даже самое власть определяет как деятельность, «ведущую к цели, разделяемой большинством».

А еще…

Достаточно, пожалуй.


4. История как объединитель и спаситель

Итак, первое.

У всякой цивилизации есть душа, сверхпрочный стержень, на который из века в век все плотней и массивней наматывается, фильтруясь и оседая из сумбурной повседневной жизни, то, о чем в народе говорят: дело наживное. То бишь мясо и кожа. Шлейф традиций, устойчивых повторяющихся реакций, выстраданных историческим опытом представлений о том, что эффективно, а что нет, что спасительно, а что смерти подобно. Спору нет, без мяса и кожи плохо. Но если нет души, толку от плоти — меньше чем чуть. Если душа отлетела, плоть, как известно, лишь пища для червей. Другими словами, тот или иной многовековой опыт может, умеет и хочет применять с пользой для себя только та цивилизационная душа, на которую он историей и оказался намотан.

Второе. Любая из известных цивилизаций порождена той или иной религией. Соответственно, душу каждой цивилизации до поры до времени составляет породившая ее религия.

Третье. С возникновением обществ, в которых уживаются в границах одного государства несколько религий, да еще прослоенных группами разнообразных атеистов и прочих агностиков, былая общая религия, оставаясь неким культурным фундаментом большинства, оказывается не в состоянии играть прежнюю роль авторитетного всеобщего определителя коллективных добра и зла. Структурирующее общество магнитное поле оказывается под угрозой. Но само же общество, несмотря на предпринимаемые некоторыми его представителями попытки обрести полную и невозбранную свободу, дабы начать болтаться в мироздании, как цветки в проруби, в целом, в массе своей допустить утраты ориентирующих целей и смыслов — не может. И неосознанно, непроизвольно начинает искать вместо религии, утратившей монолитную тотальность, какую-то замену.

Этой заменой во всех без исключения обществах оказывается собственная история.

В посттрадиционных обществах, ухитрившихся сохранить единство, иной души нет и быть не может. Если общность оказалась неспособна заменить в своей душе стержень порождающей религии на стержень длящейся истории, общность вянет, распадается, гибнет. Исчезает.

Такое утверждение выглядит умозрительным, но, исходя из опыта, доказывается очень легко.

В традиционных обществах истории в нашем понимании просто нет. Есть занимательные и поучительные байки об исторических личностях, героях и мудрецах — и есть описание исторического процесса, сводящегося к тому, как наша религия пришла сюда и породила нас. Таких умных, доблестных, замечательных, которые лучше всех. Которые знают истину. Которым благодаря этому знанию суждено спастись.

В обществах посттрадиционных история, повествующая о том, как наша религия победила суеверия и в результате своей победы породила нас, заканчивается. Начинается история нашей страны — о том, как победила все препятствия и породила самых честных и самых сильных, самых доблестных и самых справедливых нас наша история.

Церковь, как правило, никуда не девается. Однако былая общая религия с возникновением так называемой свободы совести (хотя от чего может быть свободна совесть? от угрызений? так это только у подонков) перестает играть роль единого арбитра, единого указателя общих целей и единого фильтра избираемых для достижения этих целей средств.

Функции эти переходят к общепринятому, исповедуемому подавляющим большинством населения страны представлению о своей истории. Общая для многих краев — королевств и герцогств, ленов и епископств — религиозная история фрагментируется сложившимися к этому моменту государственными границами. Поэтому именно процесс того, как возникали эти границы, становится основным содержанием истории: ведь объективной функцией общественной души, сверхпрочного стержня общности, отныне является одухотворять и объединять тех, кто живет внутри данных границ. Скажем, почитаемая всем христовым воинством «Песнь о Роланде» вдруг становится французским эпосом. Основной общностью делается нация. Общее цивилизационное достояние растаскивается, что называется, по национальным квартирам. Именно когда происходит эта замена, в Европе начинается национализм. В эпоху крестовых походов никому и в страшном сне не привиделось бы умирать под «Вперед, сыны отчизны!» или «Храбрые британцы, за мной!» В веке двадцатом никому из французов или англичан и в голову не взбрело бы бросаться на немецкие окопы с криками «Ave, Mater Dei!»

Или вот еще.

Основная масса старых, идущих из глубины истории праздников и даже дней отдыха связана с религией или с усвоенными религией доисторическими, языческими торжествами (Шабат, Пасха, Рождество, Новый год, Масленица и пр.). А вот все относительно новые праздники порождены светскими интегрирующими квазирелигиями, которые пусть косвенно и скрыто, но непреложно сакрализуют ту или иную государственность и ее успехи (День независимости, День республики, День взятия Бастилии, День раскрытия порохового заговора, День Победы и пр.).

История в качестве национального и социального интегратора идеально подходит для замены утратившей эту позицию религии.

Первое: история базируется на фактах. Для нового среднего человека, ставшего по сравнению со средним человеком традиционного общества значительно более рациональным, она доказательна. Она может иметь своей опорой информацию и ее личную, непредвзятую оценку здравым смыслом. Чем более общепринятая версия истории отвечает реальным историческим знаниям — тем более она устойчива и, что крайне существенно, тем более спокойна. Крайних мер по истреблению иноверцев, свирепой и доскональной верности мелочной догматике, ярой аскезы и нескончаемой крови требуют выдуманные, высосанные из пальца версии истории, старательно игнорирующие массив реальной информации. Ровно так же, как более устоявшиеся, более признанные религии всегда, при прочих равных, менее фанатичны и кровавы, нежели свеженькие, с пылу с жару ереси.

Второе: история личностна. Даже самый достоверный исторический факт сам по себе кардинально отличается от факта, например, физики. Знание подробностей той или иной битвы, пусть мы каким-то чудом выяснили о ней каждую мелочь, вне личного отношения к результату этой битвы ничего, в сущности не значит и не дает. Наши победили или не наши? Хорошо это было для нас или плохо? Ума нам вогнали переигравшие нас противники или просто кусок наших земель оттяпали? Не высказав так или иначе своей оценки давней битвы, мы вообще не сможем рассказать о ней. А значит, даже самое достоверное историческое событие всегда может оцениваться по-разному. Даже бесспорный исторический факт всегда может быть оспорен в его интерпретациях. Ровно так же, как даже самые не подвергавшиеся сомнению факты, изложенные, скажем, в Евангелии, частенько совершенно по-разному трактовались разными адептами — и не зря нужны были соборы, которые легитимизировали одни оценки и объявляли вне закона другие. История, как и религия, дает простор для интерпретационного творчества, как и религия, вызывает нескончаемые споры специалистов-богословов и при том, как и религия, нуждается в верховном утверждении уже бесспорных, базисных основ, которые составляют упрощенный канон.

Только не надо думать, что установление религиозного канона — это всегда произвол и волюнтаризм. Совсем наоборот. Работоспособный, надолго рассчитанный канон отличается от произвольно придуманного и навязанного силой тем, что он как нельзя лучше устраивает подавляющее большинство (уж не будем говорить о том, что первый боговдохновен, а второй — от лукавого). Он упорядочивает информационный хаос, который подавляющему большинству людей совершенно не нужен и только мешает, разобщает, нервирует, злит. В быту такой канон никогда не потребует от людей невозможного. В сфере социальных обязанностей и обязательств он по большей части возводит в норму то, что уже и так сложилось и действует. А в сфере посюсторонних общих усилий он неизбежно концентрирует эти усилия на тех задачах, решения которых объективно требует выживание, сохранение и развитие общности. В военную годину он обязательно объявит самым богоугодным делом ратный подвиг, а в годы недорода — тяжкий и благородный труд землепашца. Всякий иной канон не будет принят; налепляй его на реальную жизнь, не налепляй — он осыплется при первом же реальном общем движении, как крошится и осыпается высохшая грязь, стоит человеку шевельнуться.

То же и с историческим каноном.

Третье: история всегда духовна и всегда злободневна. Рассказ даже самого увлеченного своим предметом естественника о том, как электроны под воздействием вторгающихся в атом частиц прыгают с одного энергетического уровня на другой, при всей своей занимательности, ничего не скажет обычному человеку о том, как ему дальше жить, кого держать за пример для подражания, как оценивать события окружающей реальности, кто ему друг и кто враг, за кого, в конце концов, голосовать на выборах. Рассказ историка о том, как на нашу землю вторглись поганые, как они нас мучили и как мы с ними, в конце концов, праведно обошлись делает и первое, и второе, и третье. Точь-в-точь, как религия.

Четвертое: история, в отличие от религии, не столь статична и догматична. А это очень важно для посттрадиционных, то есть динамичных, бурно развивающихся обществ. Любой существенный пересмотр религии — это практически новая религия, как, скажем, в случае с Реформацией. Опыт религиозных войн, заливавших Европу кровью чуть не полтораста лет, как нельзя лучше иллюстрирует опасности таких пересмотров. История предоставляет более широкий простор для бескровного интерпретационного маневра.

В посттрадиционных обществах именно история предлагает общие цели, помогает выбирать для их достижения общие средства и ставит границы между этически допустимыми и этически недопустимыми средствами. Тоже как в свое время — религия.

И еще одно, крайне существенное.

Одним из самых мощных психических механизмов, одним из самых действенных стимулов деятельности человека является перспектива собственного улучшения. Во всех цивилизациях. При всех религиях. Потому что это возникает на уровне общебиологическом, там, где смыкаются психология и физиология. Я вырасту и сделаюсь сильным и умным… Я стану взрослым, и никто не будет мне по сто раз на дню твердить, что я должен и чего не должен… С этим растет каждый человек — и на Пикадилли, и в амазонских джунглях, и даже в дикой России. Идея посмертного воздания, воскресения на Страшном суде (да, собственно, и все обещания иных религий, от буйной Валгаллы до тихой нирваны) — это в значительной степени всего лишь полное развитие предвкушения бесконечного личного улучшения. За гробом — уже предельного и окончательного, оформленного как идеал; разумеется, в системе выработанных каждой данной культурой представлений об идеалах. Когда апостол Павел произносил: «Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся», эти слова падали на благодатную почву и вызывали бурный отклик именно потому, что мечта о радикальном личном улучшении есть одна из доминант человеческой психики.

Не случайно, что идея исторического прогресса, то есть представление об истории как постепенном рациональном улучшении посюсторонней жизни, возникла только в Европе и только тогда, когда европейские просветители отняли у себя, а потом и у многих окружающих надежду на посмертное личное усовершенствование. Исчезновение одной мечты тут же было скомпенсировано созданием на ее месте другой, выполнявшей, по сути, ту же ободряющую функцию.

Ничто так не злит и не расстраивает человека, как столкновение с тем фактом, что он в чем-то ухудшился. Ни потеря денег, ни измена жены не идут ни в какое сравнение со стрессом, вызываемым тем, что вот в юности я писал стихи, а теперь при всем желании двух строк срифмовать не могу, или с тем, что раньше вот бутылку коньяку выпивал и хоть бы хны, а теперь вылетаю с первой же рюмки. Спектр травмирующих потерь донельзя разнообразен, и каждый может расширительно продолжить его и применить к себе сам. Скажем, кому-то плевать, что он забыл таблицу умножения — зато утрата способности быть центром внимания в компании приводит его в исступление.

Даже лучший друг, сообщивший человеку, что он в чем-то ухудшился или хотя бы перестал становиться все лучше, рискует навсегда стать ему смертельным врагом. Во всяком случае, видеться с таким другом долго не захочется.

Ни одна религия не может исходить из того, что те, кто ее исповедует, становятся хуже, чем иноверцы. Всякая религия исходит из того, что тот, кто ее принимает, становится совершеннее. Ближе к истинному Богу. Получает уникальный шанс стать честнее, добрее, лучше. В конечном счете — спастись. В этом ее, религии, главный и единственный смысл. Иначе непонятно, зачем она вообще нужна.

Точно так же и всякая история не может не исходить из того, что она сделала людей, которые ее пережили и продолжают переживать, лучше, нежели они были до нее и были бы без нее.

Только так она в состоянии играть роль цивилизационного и, особенно там, где государство и цивилизация более или менее совпадают (в Китае, в Японии, в России) — национального интегратора. Это не прихоть, не самолюбование, не духовный анальгетик. Как двигатель внутреннего сгорания не заработает, пока в него не поступает горючее, так история не сможет объединять людей и оправдывать их объединение, пока не объяснит им, что они сделали хорошего вместе и по каким параметрам сами они стали лучше, чем были до того, как их нынешняя история началась. Любое высказывание, из которого следует, будто чья-то история не творит добро, а паче того — сотворила больше зла, нежели добра, даже если мотивируется оно потребностями «очищения», «здоровой критики» и «присущего любому порядочному человеку стремления восстановить историческую справедливость» — есть, на самом деле, однозначный призыв ко всем участникам данной истории разойтись, примкнуть, кто куда и больше не собираться вместе во веки веков. Если люди разойтись не хотят и не могут, подобной интерпретации собственной истории они совершенно инстинктивно не потерпят и не допустят никогда и ни за что. А давление из подсознания, которое никогда не смирится с версиями, прямо противоречащими впитанному с молоком матери «я вырасту и стану…», лишь усилит иррациональную темпераментность неприятия.

Но, конечно, те, кто разойтись хочет, за такое якобы научное оправдание ухватятся, как за спасательный круг.

Вот здесь-то, к слову сказать, и таится ответ на вопрос, что такое патриотизм и преданность своей стране. Не любовь к березкам. И не верность вождям или знаменам как таковым. Но — тому представлению об истории как улучшению общности, о том, что плохо и что хорошо, которое сформировалось, пока наша история несла нас сквозь перекаты веков и теснины жестокостей и подвигов. Которое является более или менее общим, а потому — объединяющим. Тому представлению о целях общности, о ее добродетелях и о грозящих ей опасностях, которое каноническим образом истории обусловлено и порождено.

Патриот вполне способен и быть своей страной недовольным, и критиковать ее, и даже идти против большинства. Ибо его старания направлены на то, чтобы обусловленные историческим каноном цели становились более достижимы, а препятствия — более преодолимы. Да, у него возникло личное мнение по поводу того, как решать поставленные историей задачи и как избегать вызываемых ею опасностей, он отстаивает свое мнение и далеко не всегда будет массово поддержан. И конечно, он вполне может оказаться под ударом косной, эгоистичной власти. Но пока его представления о добре и зле, полезном и вредном не приходят в противоречие с системой ценностей, данной историей порожденной, он — свой.

Когда же кто-то, пусть сколь угодно искренне и бескорыстно, пытается улучшить свою страну, исходя из представлений, порожденных чужим (или на скорую руку произвольно сляпанным) историческим каноном, когда его суждения о том, что хорошо и что плохо сформированы историей чужой, пусть не обижается, что его слышат лишь такие же отщепенцы. А так называемое серое быдло, тупые и не умеющие мыслить обыватели — то есть те, кто без особых сомнений и рефлексий исповедует традиционный канон — отмахиваются от него, как от назойливой мухи. Это как если бы учить буддистов вращать колесо спасения взялся вдруг, например, мусульманин. Даже если мы с некоторой натугой предположим, что он руководствуется исключительно человеколюбивым стремлением помочь бритоголовым недотепам воистину спастись — а именно попасть в единственный настоящий, то бишь мусульманский, с гуриями, рай, — чистота его помыслов, увы, никак не скажется на результативности его усилий.

Вот, светлая им память, две практически равные по масштабу исторические фигуры: Солженицын и Сахаров. Два бескомпромиссных борца с чудовищным кровососом, что впился в страну в семнадцатом году. Два несомненных титана. Два бескорыстных страдальца. Но в массовом сознании первый устойчиво слывет святым. А ко второму относятся в лучшем случае как к доброму несчастному подростку, связавшемуся с дурной компанией.

И ведь не зря Солженицын никогда не порочил Сахарова (напрашивается единственное объяснение: потому что православный!), в то время как Сахаров на весь Запад стращал, что Солженицын страшнее коммунистов.

В рамках определенной системы ценностей академик был совершенно прав. Кровосос нипочем не смог бы присосаться к России, если бы представления большевиков о дальнейшей русской истории не подразумевали решения совершенно всамделишных насущных задач, перед Россией тогда стоявших. Страшная беда возникла оттого, что предоставления об истории России, которые исповедовались царской властью и околовластной интеллигенцией, были, увы, в этом смысле абсолютно импотентны. Но эти реальные задачи — модернизация, индустриализация, демократизация, — большевиками решались путем полного слома российской культурной традиции. И потому их решения были уродскими и уродующими. В представлениях Солженицына отсутствие гнета, социальная мобильность, децентрализация управления и современная экономика вполне уживалась с русской традицией, и в фокусе их совмещения с несколько отличной от нуля вероятностью просматривалась сильная и самобытная Россия. Конечно, это страшнее коммунистов, у которых сильный СССР всерьез и надолго получиться никак не мог.

Отношение же Сахарова к России для большинства россиян вполне исчерпывающе просматривается в написанной им и предлагавшейся демократами горбачевскому съезду депутатов новой конституции: «В долгосрочной перспективе Союз в лице органов власти и граждан стремится к встречному плюралистическому сближению (конвергенции) социалистической и капиталистической систем как к единственному кардинальному решению глобальных и внутренних проблем. Политическим выражением конвергенции в перспективе должно быть создание Мирового правительства». А внутри: «Бывшая РСФСР образует республику Россия и ряд других республик. Россия разделена на четыре экономических района — Европейская Россия, Урал, Западная Сибирь, Восточная Сибирь. Каждый экономический район имеет полную экономическую самостоятельность, а также самостоятельность в ряде других функций». То есть, переводя на простой язык — расчленение страны, разрывание искусственно навязанными границами единой экономики и единого этноса на куски, а затем подчинение агонизирующих огрызков мировому правительству. Еще лучше такое отношение просматривается в знаменитой фразе Боннэр, которую академик любовно сохранил для потомства в своих мемуарах: «Насрать мне на русский народ».

Спокойно!! Это не злодейство, это не козни и не происки, это не мировой заговор. Это, в общем, даже не нацизм. Это всего лишь чуждая нам система ценностей. А она, в свою очередь, в значительной мере возникла как результат ЧУЖДОГО НАМ представления О НАШЕЙ истории. Нет ничего страшного в том, что где-то и у кого-то такое представление возникло. Так уж получилось. Страшное приходит тогда, когда мы сами в ответ вдруг начинаем беспомощно лепетать: «Да, это серьезное, глубоко аргументированное мнение по-настоящему мудрого человека, мы должны его учитывать и относиться к нему уважительно…»

Пацаны на улицах начали орать «Россия для русских» и браться за арматуру и заточки не тогда, когда их ни с того ни с сего обуял злой патриотизм, а когда их собственные начальники в высоких кабинетах и свободомыслящие журналисты преданно смотрели ученой даме и подобным ей теоретикам в рот: а подскажите нам, неразумным, как бы еще получше обустроить Россию?

А теперь поди-ка пацанов успокой… Живой человек не лампочка, которую захотел — включил, захотел — выключил. Тем паче, во вновь создаваемом обществе предприимчивости сразу нашлись предприниматели, которым и уличный разбой — бизнес…

Словом, утверждать, будто общность, к которой я принадлежу, творила по большей части лишь неумные зверства, зато те, кто пер на нее с огнем и мечом либо разрушал изнутри, просто на путь истинный ее старались наставить — это удел прыщей на крупах созидающих цивилизации и нации культур.

Другое дело, конечно, что всякая культура-сосед, нация-конкурент обязательно назовет этот задний прыщ истинно человеческим лицом, а все остальное тело — отжившим, вредным атавизмом. К подобному надо относиться спокойно. Оно не со зла. Оно — не произвол отдельного ненавистника. Так функционируют культуры, так они выполняют роль интеграторов громадных человеческих общностей.

Спокойное отношение в данном случае должно выражаться, помимо прочего, в том, что прыщи ни в коем случае не следует выдавливать. Опасность нагноения после радикальных вмешательств увеличивается многократно. Всяк знает: если не трогать, через пару дней само пройдет. Ну, а если не проходит, если начался фурункулез (как, скажем, в последние годы эпохи исторического материализма) — опять же всем известно: надо не с каждым отдельным прыщом чикаться, а лечить весь организм. Прежде всего витаминами и правильным питанием. Применительно к нашей теме — более адекватной версией истории.


5. Религиозный мир в мире без религии

История занимает в душе общности место религии и начинает функционировать, как религия. И, следовательно, относиться к ней подобает примерно так же.

Ну, например, ни в коем случае нельзя глумиться над религией соседа или даже простодушно пытаться ему открыть глаза на то, что он молится каким-то гадким идолищам вместо того, чтобы принять веру правильную, нормальную, хорошую. Пока историческая вера выполняет свои функции более или менее адекватно, не дезориентируя людей — то есть не объявляя черное белым, подлость — справедливостью и так далее, не провоцирует их совершать коллективные безумства и нелепости, она будет удовлетворять подавляющее большинство верующих лучше любой иной, ибо только она, благодаря своей укорененности, дает им единство, чувство локтя и возможность координации усилий. Ничего, кроме раздражения, попытки критики чужой истории не вызовут. А если проявлять уж слишком героическую настойчивость и слишком удалое чувство юмора, то… М-да. Могут и осерчать.

Ну как, скажите на милость, относиться к умнику, который, хотя его, собственно, ни о чем и не спрашивали, вдруг сам к тебе подходит и начинает: отец твой вор, мать твоя проститутка… Вот мои родители — это да: отец — академик, мать — профессор… Кто это потерпит? Тем более, что люди, даже не очень интеллигентные, уже хотя бы по бытовому опыту знают: дети настоящих академиков и профессоров так себя, в общем, не ведут. Воспитание не позволяет. И, если покопаться, почти наверняка обнаружится, что в данном случае папа стал академиком за то, что энергично и успешно истреблял лженауку генетику и продажную девку империализма кибернетику, а мама профессором — лишь когда удачно переспала с академиком, который сразу после того и стал папой.

Второе. Даже с самыми лучшими побуждениями, даже ради кажущегося очевидным исправления без самой настоятельной необходимости устоявшуюся историю поправками и усовершенствованиями лучше не курочить. Пример Никона, который тоже только стремлением к благу руководствовался, должен служить вечным напоминанием. Раскол — не шутка. Китайцы вот не критиковали Мао, а просто изменили всю реальную политику. А Никита разнес культ личности в пух и прах, перебаламутил всех и вся, но систему, созданную при культе, оставил под себя, любимого. Кто добился лучших результатов?

Третье. Споры об истинности или ложности тех или иных догматов лучше оставить богословам. То бишь, историкам-специалистам. И не стараться выносить эти споры на суд широкой публики. Так ответственнее. Богословы от истории — народ закаленный и тренированный. Во-первых, они знают, что судить прошлые героические деяния в системе критериев современной этики, уважения к бесценной уникальной личности, прав человека и прочих плодов сытой изнеженной современности нельзя, глупо. А большинство увлеченных историей обывателей именно это и делают; хлебом не корми, а дай убедиться, что все великие былых времен были садистами, мелкими бабниками, алкашами да извращенцами. В такой компании и самим вольготнее. А во-вторых, если историки вдруг обнаруживают археологический черепок, который не укладывается в господствующую концепцию, они сто раз все хладнокровно проверят и переберут все версии, раз за разом отметая любые, сколько-нибудь маловероятные. А вот если этот черепок запустить в интернет, вскоре обязательно кто-то ахнет, всплеснув руками: да это же остатки поганого горшка, который апостолы носили за Христом! Стало быть, Христу нужен был горшок! Люди, я совершил историческое открытие мирового значения!

И не стоит бояться, что те, кто усвоил из истории лишь некие элементарные истины и ими вполне удовлетворен, окажутся лишенными глубокой, выстраданной, мол, в борьбе с соблазнами и сомнениями добродетели. Практика показывает, что в среднем наилучшими показателями по совести и иным нехитрым человеческим качествам обладали как раз простые селяне, которые из религии усвоили лишь «отче наш» да десять заповедей, а в остальном — просто сеяли хлеб, любили жен и растили детей. Мудрование же до добра не доводит. Чем больше думаешь, тем меньше понимаешь: а почему это, собственно, не убий и не укради? Наши, например, офонаревшие от кокаина и смеси Маркса с Ницше (вот уж экстези так экстези!) богостроители начала прошлого века, да и вообще бесчисленные самостоятельные мыслители, то и дело заявляющие: я верую, но у меня свой бог, личный — как правило, такого ужаса наворотят, а в личной жизни в такие тяжкие пускаются, что лучше бы уж сразу честно признавали себя сатанистами.

Четвертое. Всякая попытка силой, сверху, законодательно заменить одно представление об истории другим — это даже не религиозная реформа. Это — завоевание и насильственное обращение. Из реальной истории мы знаем множество подобных кровавых действ. Христианизация аборигенного и привозного населения Латинской Америки, например. Мало того, что выжил, дай Бог, один из десяти, так еще и само же насильно вводимое христианство обогатилось разнообразными людоедскими довесками типа вуду.

Ориентируясь на эти примеры и памятуя, что речь идет не о научном знании исторических фактов и процессов, а о том базовом представлении, которое составляет сердцевину комплекса интегрирующих идей, можно дальше уже и самому разработать целый ряд правил обращения как со своей историей, так и с историей соседей.

Конечно, речь ни в коем случае не идет о правилах, которые надо вводить законодательно, как параграфы цензуры или статьи уголовного кодекса. Речь идет об этике. О поведении порядочных людей, которые просто-напросто сами не хотят оскорбить, испортить, навредить, сделать хуже, чем было.

Хотя, что греха таить, распространение некоторых версий истории вполне может подпадать под статью о разжигании религиозной или национальной розни.


6. История, дай порулить!

Упрощенный канон истории той или иной страны является сложнейшей динамической равнодействующей по меньшей мере трех основных переменных: во-первых, уже устоявшегося представления о собственной истории, во-вторых, научного процесса и, в-третьих, текущей политической ситуации, задачами, объективно возникающими перед страной из-за перемен в мире.

Первая из этих переменных — самая постоянная. Самая косная. Самая инертная. Она менее всего склонна к изменениям. Если бы ее время от времени не подталкивали вторая или третья из перечисленных величин, если бы не давили на нее то и дело в бока медленными, но необратимыми собственными изменениями и не били по темени внезапными неожиданностями — она вообще стремилась бы к покою.

Но нет в мире покоя. Ученые историки, как и ученые богословы, иногда осчастливливают мир нешутейными новациями. То откопают какой-то новый текст или артефакт, то вдруг переведут источник, который в течение веков оставался нерасшифрованным, а там такое понаписано! А то и просто взглянут на старые факты новым, свежим взглядом, или с учетом этого нового источника — и увидят картину, явно отличную от той, что виделась им прежде.

Как правило, эти достижения остаются достоянием узких специалистов. Но бывает и иначе — если они провоцируют по-новому оценить современность. Или если их МОЖНО ИСПОЛЬЗОВАТЬ, чтобы спровоцировать людей по-новому оценить современность.

Уже приводилось определение, согласно которому в традиционном обществе вера является конечным знанием о мироздании и человеке в нем, а главной социальной задачей — максимально точная, насколько это возможно, организация системы власти, социальной стратификации, хозяйственной жизни, права, типа поведения в соответствии с этой верой. Но в обществе, где религию заменила история, предельным, максимально широким знанием о добре и зле, о мире и месте человека в нем и становится история. А задачей общества становится максимально точная организация в соответствии со своей историей и с тем, что она диктует.

Но в то же время и система власти, и хозяйственная жизнь, и все прочее должны по возможности быть не только продолжением былого, но и реакцией на нынешнее, то есть отвечать реальным, актуальным требованиям времени, потребности как можно лучше решать насущные задачи. Так что третья переменная сама является результатом взаимодействия двух переменных: клокочущего потока текущей из прошлого традиции и со всех сторон бьющих без предупреждения и наотмашь бичей непрерывно меняющихся обстоятельств. Задачка не для пятиклассника: давление в потоке и само по себе скачет, а тут еще в этот поток то валун скатят, то канализацию сольют… Когда наполнится бассейн?

И, главное, чем?

Поэтому третья переменная является самой переменной из трех. Реальная жизнь то и дело подбрасывает каждой стране нешуточные проблемы. Или, еще хуже, очередной вставший у руля бездарный политик сам склонен то и дело — иногда невольно, по недомыслию, а иногда и нарочно, чтобы не дать подвластным людям разглядеть его собственную бездарность и беспомощность — залеплять им глаза задачами невероятной сложности, непосильными, нелепыми, придуманными точно в бреду.

А все это неизбежно отражается на текущей версии национальной истории. Чтобы упрощенный исторический канон был в состоянии помочь решать новую задачу, ненасильственно объединять и координировать общие усилия в новых условиях, то и дело приходится так или иначе его подновлять.

Это подновление, говоря максимально обобщенно, сводится к маскировке новой задачи и актуальных средств ее решения под традицию.

Само по себе подобное подновление отнюдь не преступно. Оно может быть просто неизбежным, объективно востребованным, благотворным, да настолько, что нельзя его не одобрять. Ну, скажем, пока Русь и Орда противостояли друг другу, существеннейшей составляющей их историй был героизм, хитроумие, непримиримость, проявленные татарами в борьбе с русскими, а русскими — в борьбе с татарами. Это естественно. На этих примерах воспитывались лучшие качества обоих народов. Но, раз уж так случилось, что мы теперь вот уже несколько веков живем в одной стране — и что бы там некоторые ни говорили, достаточно успешно живем, — основным содержанием истории неизбежно стали проявленные татарами по отношению к русским и русскими по отношению к татарам дружелюбие, сочувствие, способность действовать вместе и прощать друг друга, несмотря ни на какие превратности вражды. Лучшие качества обоих народов ориентируются уже на эти примеры. А кто начинает воспевать подвиги нукеров, вырезавших русские деревни, или царских ратников, вырезавших татарские поселения, мягко говоря, не приносит своим народам пользы. Разве только какому-то третьему, заинтересованному в ослаблении первых двух.

Объективные задачи человеческих общностей сменились — и сменилось основное послание, содержащееся в историческом каноне. И всякое сознательное усилие, направленное на помощь такой смене, было, конечно, управлением историей, но было правильным, адекватным реальному положению. Вахтенные крутили руль в том же направлении, в каком поворачивала река. И честь такому управлению и хвала.

Но худо, если канон начинает трансформироваться под решение неадекватных, не поставленных жизнью, не вытекающих из реального исторического процесса, нарочито выдуманных, а то и навязанных извне проблем. Под представления, от которых у любого честного историка волосы дыбом встают.

Чем более упрощенный исторический канон соответствует реальной истории и ее реальным тенденциям и чем большее количество действительных исторических фактов он в состоянии учесть, впитать в себя — тем, при прочих равных, более адекватно, более осознанно и взвешенно ведет себя влекомый своей историей в будущее народ. А вот народ, у которого доминирует искаженный канон своей истории, теряет ощущение реальности и ориентировку. Он начинает напоминать на мировой арене обкурившегося обалдуя, который видит стену там, где дверь, а дверь там, где стена, и потому раз за разом набивает себе синяки на всех местах; только, увы, имея вокруг себя не твердые мертвые стены, а живые соседние народы, он набивает синяки не только себе. Начинает напоминать ЛСД-эшника, который так и норовит шагнуть в окошко, чтобы полетать. Ну, а уж если он решит не пешком передвигаться, и не на крылышках, а сядет за руль своего потрепанного «Запорожца» — тут по всей линии его извилистого движения и другим водителям, и пешеходам мало не покажется. Лучше сразу вызывать усиленный наряд ДПС и, увы, труповозок побольше.

Простенький пример. Люди, для которых героем-освободителем является Ватутин, и люди, для которых героем-освободителем является Бандера — это, как ни крути, люди разных стран, потому что у каждой из них — своя, радикально отличная от другой, история. И в силу того, в ходе каких событий разница возникла, эти страны — изначально и непримиримо враждебны друг другу. Если уж распалили их противостояние в безумной попытке рывком заменить одну историю на другую, люди не успокоятся, они будут друг друга долбить, пока одни вконец не задолбят других или пока между ними успокоительно не ляжет государственная граница.

К слову сказать, той же единомоментной замены одной истории на другую в свое время требовали от России наши кроткие демократы — провести антикоммунистический Нюрнберг, немедля и с позором выкинуть Ленина из мавзолея и пр. Сознательно ли они провоцировали катастрофу — или просто ума палата?

Не суть. Суть в том, что, когда и если такая граница между двумя странами с двумя их историями ляжет, тогда уж чья страна окажется исторически успешнее — тот и докажет, чья история правильнее.

Это очень важный момент.

Страна, живущая в качественно искаженной истории, успеха добиться не сможет ни в чем и никогда. Вот граничные условия допустимого руления историей. Задурить мозги людям на некоторое время можно, но толку с того будет все равно чуть, так что лучше и не пробовать. Мы с нашим историческим материализмом, требовавшим за счет собственного народа кормить и поить всех, кто только намекнет нам о своем стремлении пойти некапиталистическим путем развития, выстрадали эту истину, как никто иной. Исторически дезориентированная страна, хоть пуп надорви, будет все делать невпопад — и дружить, и воевать, и ломать, и строить.

Да что там Украина! Что там, в конце концов, СССР! На оселке неадекватной истории калечатся державы и помощнее.

Хотелось бы, конечно, для разнообразия не говорить об Америке, да не выходит. У нас с Америкой вообще очень странные отношения. Как будто мы с нею друг друга на социалистическое соревнование вызвали: кто лучше умеет наступать на грабли. Пока, скажем, мы сидим угрюмо в своем углу, дуемся на весь свет и потираем очередную шишку (Россия сосредотачивается), выбегает Америка: вы не умеете правильно наступать на грабли! Вот мы вас сейчас научим, как надо. Смотрите все! Оп! Ну, естественно, бум по лбу. Тут, очухавшись, чертиком из коробки выпрыгиваем мы: нет, это вы не умеете правильно наступать на грабли. Потому что у вас капитализм! Кто, скажите на милость, может при капитализме правильно наступать на грабли? Вот смотрите, как надо. Опа! Бум по лбу! Америка же, пока мы совершали, как говорят спортсмены, очередной подход к снаряду, как раз успела сосредоточиться и с новыми силами направляется к тем же граблям. Нет, вы не умеете, потому что у вас социализм. Вот мы вам сейчас покажем, как правильно, ведь у нас капитализм. Хрясь! Тут гордо выступаем мы: нет, вы не умеете правильно, только мы умеем, ведь у нас православие! Смотрите, учитесь! Хрясь! Трем шишку, сосредотачиваемся. Царственным шагом, точно «Оскара» получать, к граблям направляются они: нет, вы не умеете, умеем только мы, потому что у вас заскорузлое православие, а у нас больше всего лауреатов Нобелевских премий, у нас самый мощный интеллектуальный ресурс на планете. А ну, смотрите! Хрясь…

Никто, кроме нас двоих, в этот хоровод не лезет. Сколько еще циклов понадобится — один Бог ведает. Хотелось бы надеяться, что у наших на этот раз ума хватит не идти на следующий заход…

Но, впрочем, сейчас мы не о физкультуре, а об истории.

Поэтому начнем от Адама.

Одним из краеугольных камней христианства является комплекс ощущений, переживаний, образов, идей, связанных с понятием избранного народа. Это даже не устойчивый блок, больше. Это архетип христианской культуры.

Возник он как религия одного-единственного племени, постоянно зажатого между тогдашними сверхдержавами Средиземноморья. Именно нескончаемая этническая сдавленность, прессинг постоянной угрозы изначально лишили эту великую религию всякого шанса стать мировой, интернациональной. Это была религия постоянно опасающегося, постоянно мобилизованного, замкнутого на себя этнического меньшинства. После рассеяния — географически разобщенного, но тем более единого духовно.

Идеей богоизбранного народа европейская цивилизация поражена оказалась со времен Ветхого Завета, то есть изначально. Врожденный вывих. Новый Завет вроде бы преодолел племенную ограниченность, но двойственность так и осталась: с одной стороны, несть ни еллина, ни иудея, а с другой — хоть ты тресни, а лет май пипл гоу.

И сами христиане, оторвавшись от иудаизма, в свою очередь ощутили избранным народом себя — избранным пусть не по крови, но по вере. «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас. Вы — соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему негодна, как разве выбросить ее вон на попрание людям. Вы — свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы».

Скромностью тут и не пахнет, но при чем тут скромность, когда речь идет о выборе единственно верного пути среди множества неверных?

С тех пор в христианском регионе мира концепция избранного народа стала эмоциональной и идейной опорой всякого гонимого меньшинства. Ее как переходящее красное знамя передавали друг другу все вновь нарождающиеся активные группы. Почти всякая кучка еретиков ощущала себя избранным народом, даже когда по ритуалам своим должна была плевать на крест. Протестанты ощущали себя избранным народом, маленьким, слабым среди Голиафов католицизма, но тем, за которым истина и, значит, будущее.

А когда люди начали объединяться не только по конфессиям, шаблон избранного народа стал опорой, духовным мечом и духовным щитом всякого светского меньшинства, которое ощущало себя светочем мира. Ученые в средневековой Европе, кто осознано, кто чисто на эмоциональном уровне, ощущали себя избранным народом. Интеллигенция в СССР, несомненно, ощущала себя избранным народом среди тупых, безмозглых, не знающих и не желающих познавать истину язычников — это видно, скажем, из прогрессорских повестей Стругацких или, скажем, из их же «Гадких лебедей».

Словом, всякое новое, только что народившееся, еще слабое, но чувствующее себя на подъеме, чтобы не погибнуть, не сломаться внутренне, чтобы опознавать в хаосе чуждого мира немногочисленных своих, становилось избранным народом. Это давало силы. Позволяло выстоять. Открывало новорожденным маргиналам реальный путь к развитию и будущему могуществу. Давало право не сокрушенно, но гордо противопоставить себя большинству и прибегать в борьбе с ним к любым, даже самым бесчестным средствам — понятие чести или справедливости для избранного народа лишь звук пустой, ибо перед собой он всегда честен, а остальные не в счет. По примеру Давида: вместо заявленного честного единоборства без предупреждения засветить булдыганом с безопасной дистанции — и вот вам искомая победа, вот вам повод для гордости на тысячи лет. Программа СОИ ветхозаветных времен.

Увы, нацисты — тоже полагали арийцев избранным народом. И большевики явно ощущали себя им. Так что эта идея передавалась в Европе из поколения в поколение не только как переходящее знамя, но и как… м-м… что-то вроде семейного сифилиса.

Очень показательно, что в нехристианских регионах мира не было религиозных войн — войн за истину внутри одной религии. И социальный прогресс не знал ни скачков, ни взрывов, всегда обусловленных тем, что вдруг откуда ни возьмись вылупляется осененное новой идеей меньшинство (лютеране, кальвинисты, энциклопедисты, якобинцы, технократы, ленинцы — несть им числа) и начинает все кроить под себя. И наука, поначалу потешная возня презираемых чудаков со склянками, а потом вдруг гипнотически могущественная каста грозных проливателей огня и серы на любые Хиросимы, не стала на Востоке самостоятельной силой, определяющей облик грядущего. И не было жутких попыток построить тотальное светлое будущее на строго научных, абсолютно рациональных основах, порывающих с вековым мракобесием. То на классовых основах, то на расовых, то на рыночных. И еще много чего не было. Думается, Европа смогла то, чего не смогли иные цивилизации (впрочем, у них были свои достижения, и как оценивать уникальный вклад Европы в мировую копилку — вопрос отдельный) в значительной степени всего-то лишь потому, что у всех ее слабых и гонимых, и у всех, кто ощущал себя таковыми, всегда была на вооружении исполненная трагизма, пафоса и неукротимой внутренней силы роль избранного народа.

Америку тоже создавал избранный народ. Именно избранными чувствовали себя гонимые пуритане, гугеноты и прочие неугодные старой Европе группы. С течением времени ситуация в Новом Свете нормализовалась, всем сестрам было роздано по серьгам, и немногочисленный избранный народ туда приехавших стал просто великим народом там живущих.

И вдруг с девяностых годов прошлого века и по сей день — как с цепи сорвались: избранный народ! Сверкающий город на холме! Бог уполномочил нас!

Вспомнили. И ведь легло на хорошо унавоженную почву — историческая память не слишком-то слабеет за пять-семь поколений. Тем более, что совсем-то уж дух избранничества у них и не выветривался никогда.

Величайшая держава мира, после распада СССР и вовсе оставшаяся не то что вне конкуренции, но даже вне досягаемости, с самой сильной армией, самой сильной наукой, самой сильной экономикой вдруг старательно натянула личину гонимого, находящегося во вражеском окружении богоспасаемого меньшинства.

Конечно, это управление историей, причем механизм — на поверхности; на американском примере просто-таки школяров натаскивать, как рулить упрощенным историческим каноном. Конечно, такое управление заточено под одну-единственную задачу: достижение мирового господства. Конечно, эта задача абсолютно иллюзорна, неадекватна, противоречит всем объективным историческим процессам в мире.

И посмотрите, сколько дров наломал избранный народ за несколько лет. Ни единой сопоставимой силы на планете не было, чтобы сопротивляться этой мощи. Просто неадекватная задача и безответственное управление историей. И вот уже все друзья и почти все сателлиты от них отшатываются, и экономика трещит, и планета ускользает из-под ног… И как теперь избранные выпутываться будут, совершенно непонятно. Хоть бы весь мир-то в ад не утянули. Ведь они успели так скроить мозги своего среднего человека, так преуспеть в управлении историей, что любой, кто не будет им петь об их исключительности, не то что не имеет шансов быть избранным в президенты, но даже самых плохоньких праймериз не выиграет.

За два дня до недавних выборов Маккейн в одной из речей бабахнул: «Для меня всегда важнее всего были национальные интересы Америки». Заметьте: не общечеловеческие ценности. Не права человека. Эту бодягу они оставляют другим, просто-таки навязывают налево и направо для поголовного исполнения. А для себя в качестве ультимативной ценности оставляют национальные интересы. USA uber alles. Дословно.

И ведь десятки тысяч аплодировали…

А вот что заявил Джордж Буш в одном из прощальных интервью, опубликованном 28 ноября: «Я бы хотел быть президентом, которого знают как человека, который освободил 50 миллионов иракцев и афганцев и помог достичь мира».

И кто-то еще будет утверждать, что «1984» с его министерством Правды, которое постоянного лжет, и министерством Мира, которое постоянно воюет, был написан Оруэллом про СССР?

Впрочем, пожалуй, и впрямь не про современную Америку.

В описанном Оруэллом мире, как и в реальном СССР, многие рядовые партийцы, и уж подавно все члены внутренней партии, отдавали себе отчет в том, чем занимаются министерства Правды и Мира на самом деле. Значит, были шансы для осмысленного управления — пусть тоталитарного, но не галлюцинирующего. А вот вожди внутренней партии наших нынешних богоизбранных так долго дурили головы народу, что теперь даже те, кто взбирается на самый верх, будучи плоть от плоти народной (демократия же!), совершенно неспособны трезво смотреть на мир и от всей души полагают оккупацию свободой и войну миром. Конечно, лишь в том случае, если завоевывают и оккупируют они, а не их.

Доуправлялись историей.

Это управление и эти его результаты на наших глазах пришли в непримиримое противоречие с вытекающим из собственного же исторического канона Америки смыслом ее существования, с ее обобщенной культурной грезой: быть образцом для вселенной, приютом всех труждающихся и обремененных, светочем индивидуальной свободы, обществом равных, причем — наилучших, возможностей самореализации, производства и потребления, центром объединения мировой индустрии. И вот — фэйсом об тэйбл.

Иначе и быть не могло, когда традиция в угоду сиюминутной политике была проинтерпретирована неверно и канонические представления о смыслах и опасностях оказались поэтому фатально искажены.


7. Интернациональное достояние

Можно долго и сладострастно пересчитывать посаженных на Руси на кол, утопленных, сожженных, выпотрошенных. Можно грезить о том, как хорошо было бы, если б тверской князь успел заручиться помощью литовцев и вовремя раз и навсегда сжег Москву. Или если бы, на худой конец, Иван Калита был не таким подлым. Или Ермак не таким жестоким. А если бы все эти русские были бы немножко лучшими христианами, чем они любят себя выставлять — как прекрасна была бы их история! И вообще: как было бы хорошо, если бы всё было лучше, чем оно есть!

Такие упражнения сами по себе лежат абсолютно в русле православной традиции, густо замешенной на неизбывной грезе о безгрешном совершенстве. Она, помимо прочего, порождает еще и фантастическую требовательность к себе, подчас — чрезмерную (не зря же именно на Святой Руси и был зафиксирован наблюдаемый факт: заставь дурака Богу молиться — он лоб разобьет). Из такой требовательности частенько выворачивается парадоксальный практический вывод: лучше уж вообще ничего не делать, только брюзжать, нежели мараться о потуги хоть как-то наладить реальный повседневный мир. Герои русских сказок — бесчисленные Иваны-дураки, всевозможные Емели на их самоходных печах — отнюдь не лентяи. Они чистоплюи. Им западло надрываться по мелочам, неизбежно греша при этом по-крупному. Духовные потери от такой деятельности удручающе масштабней ее материальных результатов. Идеал-то все равно недостижим, а вот душа повредится, будто в погоне за целой, понимаешь ли, мировой гармонией (а «какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?»). Лучше уж вспомнить вовремя про слезинку ребенка, подстерегающую на каждом шагу — и от греха подальше лечь на полати в ожидании чуда, которое одно только способно не давать щепок и стружки.

Именно поэтому у нас всякая реальная деятельность чаще, чем в среднем, принимает такой характер, что у всех окрест поджилки дрожат. Ведь для того, чтобы решиться даже на самый маленький первый шаг, обязательно нужно про слезинку ребенка полностью и окончательно забыть. Ну, а уж если забыл, тут тебе и черт не брат, лиха беда — начало, лес рубят — щепки летят…

Ни одно из упомянутых критических утверждений, и про сонмы утопленных, и про Литву, и про Калиту, не может быть толком оспорено — ровно так же, как утверждения Лео Таксиля, с которых мы начали разговор.

Однако есть один бесспорный, просто-таки бьющий в глаза факт.

Тысячелетняя история Руси, Московии, России при всех своих отчаянно неприглядных подробностях — ничем особенным, впрочем, не отличающихся от неприглядных подробностей всех иных историй — привела к возникновению громадной, мощной, самобытной и по сию пору динамично развивающейся цивилизации. Она, хоть лопни, не может называться иначе, как цивилизацией православной. Система ценностей, стимулов, жизненных ориентиров большинства населения России продолжает оставаться производной от той, что была заложена православием при его взаимодействии с русским национальным характером.

Того факта, что история России создала целую цивилизацию, не могут отменить никакое неодобрение любых частностей этой истории и никакое ерничанье по их поводу.

Православная цивилизация, как и любая иная, имеет свои достоинства и свои недостатки.

Достоинства цивилизации — это отнюдь не обязательно то, что нравится в ней другим. Это — ее свойства, ее качества, которые помогают ей следовать своим собственным цивилизационным смыслам и целям максимально эффективно, безболезненно, безопасно для окружающих, с минимальными жертвами и затратами. А недостатки цивилизации — это те ее свойства, которые мешают ей следовать ее собственным смыслам, затрудняют и запутывают это движение, заставляют расходовать силы и ресурсы на бестолковые зигзаги, увеличивают энергоемкость движения, умножают потери и тяготы, провоцируют внешнее и внутреннее сопротивление. Только так.

У одной лучше получается одно, у другой — другое. Опыт каждой неоценим для всех остальных, но лишь пока он может быть применен при движении своим собственным курсом (впрочем, я никогда не скажу, что курс этот — обязательно прямая). Нет усредненного надцивилизационного критерия, который раз и навсегда позволил бы выстроить цивилизации по ранжиру.

Различные конструкторы, находясь примерно на одном и том же уровне технологии, для решения сходных задач совершенно независимо друг от друга создают примерно равные системы, и, если добиваются в чем-то выигрыша, то за счет этого выигрыша непременно в чем-то проигрывают. А за счет этого проигрыша — тем самым в чем-то выигрывают. Вспомните «Мессер», «Ла» и «Мустанг». Или, если кому-то претит, кого-то дезориентирует милитаристическая метафора — пусть будут, скажем, гоночные «Феррари», «Макларен Мерседес», «Саубер БМВ»… Знатоки, если захотят, уточнят и продолжат этот перечень.

Но точно так же и различные истории монтируют свои конструкции из крайне ограниченного набора доступных им нехитрых деталек: природные условия, человеческая физиология, религия, язык, письменность…

Одно из достоинств православной цивилизации едва ли не уникально.

За последние, скажем, полторы тысячи лет возникало немало многоконфессиональных полиэтничных общностей, попросту называемых империями. И все империи, возникшие на базе культур, порожденных исламом, католицизмом, протестантизмом, оказались нежизнеспособны. Распадались после сотни-другой лет, а то и быстрее.

История большая, и стран много. Если бы исламская, католическая или протестантская культуры были на такое свершение способны, где-нибудь эта способность обязательно бы реализовалась. Но — нет. Устойчивы и жизнеспособны оказались только межцивилизационные общности, возникшие на базе конфуцианства и на базе православия. В чем тут штука — ужасно интересно. Но, во всяком случае, несомненна связь между религиями, на базе которых возникли данные имперские культуры, и, например, психологической способностью создавшего империю народа к геноциду.

Стоит вспомнить целенаправленное, длившееся пять веков поголовное истребление древними иудеями амаликитян. Это, правда, несколько раньше обозначенных полутора тысяч лет — но не могу не вспомнить, ибо заповедь «истреби народ Амалика» тоже стала устойчивым культурным блоком авраамического мира и жива до сих пор в качестве этакой математической формулы, в которую всяк смотря по потребности подставляет нужные ему численные значения, то есть имена тех народов, которые мешают именно в данный момент. А вот уже ближе — прелести испанской Реконкисты и конкисты в Индиях. Истребление североамериканскими колонистами индейцев (вплоть до бактериологической войны, проводившейся на архаичном, конечно, уровне, но в ту пору не менее действенной, чем каких-то сто лет спустя бомбы на Хиросиму и Нагасаки). Истребление чопорными британскими джентльменами до последнего человека народа Тасмании. Резня армян в Турции… А уж про Холокост и говорить нечего — этот кошмар был у нас буквально на глазах.

Ничего подобного не было в России. Да, европейски образованные большевики, непримиримые борцы против религии, мракобесия, посконных традиций и квасного патриотизма, учиняли геноциды — пусть не по национальному, а по классовому или сословному признакам. Но не православием и не православной цивилизацией эти мероприятия были порождены. До большевиков их не было.

Единственное объяснение такому своеобразию России — своеобразие ее религиозно-культурного фона. Больше, собственно, русские ничем от других людей не отличаются. Те же руки-ноги, те же желудки и мозги.

Наше многонациональное государство возникло в результате синтеза культур на базе православия, и существует до того момента, пока этот синтез на этой базе продолжает осуществляться. В том числе и в светских своих ипостасях — в той, например, о которой до сих вздыхают люди среднего и старшего поколений на всех просторах СНГ: ипостаси пролетарского интернационализма. Тот ведь не имел, на самом-то деле, ни малейшего отношения ни к пролетариату, ни к интернационализму, а был всего лишь обезбоженной производной православной открытости, проросшей сквозь агрессивную классовую идеологию, как трава сквозь асфальт. Потому что избранный народ, которым после взятия агарянами Константинополя ощущали себя россияне, с самого начала складывался как многонациональный.

И ведь получилось.

И поэтому, например, всякое дирижирование российской историей, усиливающее эту мелодию в ее душе, разом и находится в русле реальной традиции, и заточено под совершенно реальные и насущные современные задачи, и вполне отвечает изрядному массиву достоверных исторических фактов. То есть все три динамических составляющих упрощенного канона — за.

А вот всякая попытка создать и внедрить историю, где, например, культурный синтез на базе традиции, возникшей при наложении православия на русский национальный характер, предстает как русский фашизм, во-первых, приводит к катастрофам, а во-вторых, оказывается недолговечным мороком, после которого снова наступает просветление.

Отвратительных исторических фактов, конечно, тоже пруд пруди. Но вот что существенно: у нас постоянно перед глазами наша страна — огромное и однозначное доказательство того, что составили тенденцию и победили не они.

Конечно, можно сказать, что отнюдь не всегда побеждает лучший. Но это пустой разговор. Ведь отнюдь не всегда побеждает и худший. И опять-таки, кто будет расставлять по ранжиру, задним числом делить на «лучших» и «худших»?

Знаем мы этих оценщиков… Сразу вспоминается шварцевская «Тень». Кто там работал оценщиками в городском ломбарде?

Состоявшийся исторический факт, результат долгого противоборства миллионов индивидуальных сил, всегда достоин уважения. Аквитания, скажем, была уж как изобильна и сильна — но осталась в мире и впредь пребудет Франция. Уэльс — уникальный хранитель донорманнской культуры, но это законопослушная часть Великобритании, и хотя бы за то, что Уэльс до сих пор является этим уникальным хранителем, перед Великобританией стоит снять шляпу — при всех ее грехах.

Они есть у всех. Однако стоит лишь зациклиться на них, душа состоявшейся общности начинает распадаться, истлевать, притяжение сменяется отталкиванием, и то, что собиралось и существовало веками — вмиг разлетается крутящимися осколками. И в людях остаются лишь страх перед жизнью, раболепие, неутолимая обида, мелкая злоба и палящее, бесплодное желание хоть кому-нибудь за что-нибудь отомстить.

Но, конечно, нельзя и перекармливать свою историю сластями: опять-таки пойдут прыщи неисчислимы. И прыщи вовсе не виноваты; обмен веществ — процесс естественный. Культура сама виновата. Нечего в ее-то годы обжираться сахаром.

Да, на Руси после падения Византии тоже ощутили себя избранным народом, потому и стали называть Русь Святой.

Но только по неграмотности или, что называется, в бессильной злобе можно утверждать, что это было сделано от избытка самомнения. Тут же не претензия на то, что все, кто тут живет — святые. Тут же не констатация состояния — как, скажем, у скромных французов (прекрасная Франция) или британцев (старая добрая Англия). Это, скорее, от той же повышенной требовательности к себе. Это — заявленная задача. Сродни, замечу, девизам правления, которые объявляли китайские императоры. Если в стране разгул преступности, если бунты на окраинах — надо первым делом сменить календарь, начать отсчет с нового, первого года под девизом, скажем, Умиротворение и Справедливость. А тогда уже действовать в соответствии с принятыми на себя повышенными обязательствами. И читаем в летописях: в пятый год под девизом Умиротворение и Справедливость умиротворили провинцию Юньнань. В пятнадцатый год под тем же девизом проявили справедливость по отношению к сепаратисту такому-то. Все. Меняем календарь. В первый год под девизом Процветание и Благоденствие начали строить Великий транспортный канал.

Просто девиз «Святая» значительно более долговременен. В сущности, практически вечен. Ведь волею исторических судеб в полной зависимости от состояния нашей страны оказалась одна из наиболее своеобразных, духовно богатых, бескорыстных, неревнивых, открытых и восприимчивых к чужому культур, когда-либо возникавших на планете. В период правления под девизом «Святая Русь» задача должна решаться нешуточная, долговременная, а в лучшем случае — нескончаемая: сберечь эту культуру. Сохранить ее достояние для мировой культурной копилки. Постоянно адаптировать ее, что бы ни происходило в мире, к любым изменением и превратностям. Осовременивать неутомимо. Год за годом брать от нее все положительное, перспективное, конструктивное, что она только может дать — и держать в узде все дурное. Азартно и мастерски, как за рулем могучего болида на решающих гонках, выжимать из уникального, неповторимого механизма еще больше мощности и скорости, еще больше маневренности, еще чуть-чуть, еще… И, поскольку любая конструкция имеет свои изъяны, тоже год за годом, десятилетие за десятилетием, круг за кругом этой вечной глобальной «Формулы» сводить к минимуму негативные качества своей культуры, удерживать их под неусыпным контролем…

Интересно-то как!

Куда по сравнению с такой задачей Гераклам и Прометеям!

Настоящая история, как мудрый отец, говорит человеку: ты сможешь. Назло самым невероятным трудностям, которые действительно были и обязательно еще будут, вопреки любым издевательствам недругов и вопреки собственным слабостям и несовершенствам, наперекор тем, кто в тебя не верит, ты — сможешь. Помнишь: уже бывало тяжко, и бывало не раз. Ничего, справился. И теперь справишься. Если только не будешь тратить силы на никому не нужные глупости. Помнишь, как делал глупости, и делал не раз? Помнишь, говорит она, как потом несладко было расхлебывать, помнишь, сколько ты на этом потерял?

А когда вдруг у истории от усталости на миг пересыхает в горле и она умолкает — ей надо чуточку помочь.

Ведь то же самое говорили людям и Христос, и Мохаммед, и Будда, и Моисей, и Конфуций. Ты — сможешь, говорили они. Постараешься и сможешь.

И только поэтому люди им верили и шли за ними.


8. На мажорной ноте

С юмором начали, с юмором и закончим. Сам не люблю, честно сказать, высокопарностей. Недоверчивая неприязнь советского интеллигента к патетике никуда не делась — и хотя о некоторых материях иначе, как высоким штилем, говорить не получается, все же остается потом дурное послевкусие, будто мыла нажевался. Если все возглашенное на котурнах не подключить быстренько к живой жизни, оно остается пустым треском, очередной программной речью немощного старца на очередном съезде.

Я уже без малого тридцать лет отпуск провожу в Крыму, в Коктебеле. То, как Коктебель меняется — это отдельная история, но в десятке километров от знаменитого поселка есть куда менее знаменитый, называется — Орджоникидзе. Он угасает, пропадает; это был городок в семь-восемь пятиэтажек, где прежде жили и ударно трудились работники расположенного в соседней бухте секретного завода по производству торпед. Ненужный завод стал руиной, торпеды давно распродали кому ни попадя, былые сотрудники, оставшиеся не у дел, стареют и спиваются, молодежь разбегается либо дичает без работы… И тем не менее в прошлом, 2008-ом году, догуляв по степи до этого самого Орджоникидзе, близ ветшающего причала я увидел на стене старого, еще с советским гербом пакгауза кем-то мастерски вырезанное новое громадное деревянное панно, барельеф. Надпись: «Теночтитлан, 1520». Под надписью изображены две группы: слева в доспехах красавец Кортес со своими идальго гордо смотрит на туземцев. Справа сидит, скрестив коленки, мрачный император ацтеков Монтесума, вокруг него сгрудилась унылая свита. И все аборигены взасос курят индейские трубки, безрадостно размышляя, как дальше жить. Ну, мы помним, что сделал Кортес с Монтесумой и Мексикой, да? Так вот под курящими идет вторая надпись: «Минздрав предупреждает: курение опасно для вашего здоровья».

Я стоял на солнцепеке на повороте пустынной улочки и хохотал минуты две. А потом понял, что это не просто остроумно — а еще и греет душу. Потому что, во-первых, пока такие цветы распускаются среди мерзости запустения, ничто еще не потеряно. И во-вторых, потому, что в мягкой, озорной, совсем не высокопарной и абсолютно не оскорбительной форме послан совершенно верный сигнал: если вашим домом хотят завладеть чужаки, вам, чтобы спастись, надо не на улицах с сигаретами, бутылками пива, лозунгами и ножиками колобродить, но изживать собственные вредные привычки, как бы они не укоренились.

Такой сигнал — тоже ведь управление историей. То самое, которому дай Бог удачи.

«Нева», 2009, № 4


II


Зачем Конфуцию родители

Дети мои, сребролюбие ведет к идолопоклонству, ибо в соблазне серебра называют богами тех, кто не есть Бог, а тот, кто имеет серебро, в безумие впадает.

Завещание Иуды, четвертого сына Иакова и Лии. XIX.1
1

Бюрократия возникает всегда и везде, где и когда перед обществом встают проблемы, требующие быстрых решений и напряженных общих усилий. Но специфическая для данного общества культура накладывает мощный отпечаток на то, каким образом высшая государственная власть держит свою бюрократию в узде.

Бюрократия подминает общество и государственную власть тогда, когда арсенал средств для ее обуздания в культуре иссякает.

Различные ландшафты и порожденные ими различные системы хозяйствования порождают принципиально различные цивилизации.

Там, где нет насущной необходимости налаживать диалог с природой хором, то есть множественным организованным трудом, общество развивается в сторону формирования мелкого семейного хозяйства, затем — индивидуальности, интенсивного товарно-денежного обмена, выборности, полисной или какой-либо подобной демократии. Там, где такая необходимость есть, неизбежно возникает мощный государственный сектор экономики, а следовательно — многочисленный и разветвленный аппарат чиновников, то есть бюрократия.

Стремительное развитие чиновничьего аппарата в древних государствах было вызвано колоссальным объемом дел, которые должны были исполняться в интересах общества, но в исполнении которых отдельный человек не был заинтересован, потому что никакой личной выгоды, никакого индивидуального барыша от их исполнения не ожидалось. Дел, исполнение которых нужно было всем вместе, но никому в отдельности.

Обилие так называемых «общих дел» неизбежно порождает не самоорганизацию небольших коллективов, которые независимо друг от друга, наравне один с другим, в конкурентной борьбе справляются со своими частными делами, но мощную централизованную власть над обширным пространством и многочисленным населением.

Цивилизации «частных дел» очень рано начинают боготворить индивидуальную самостоятельность, цивилизации «общих дел» — общественную пользу.

В Китае фактором, породившим строго определенную направленность социального развития, явилась необходимость больших ирригационных работ.

Искусственное орошение и борьба с периодическими разливами и наводнениями были предельно важными для всех древних цивилизаций, группировавшихся вокруг великих рек. Ни одна отдельная семья и ни одна отдельная община не в состоянии были управлять водной стихией сами по себе. На это была способна только общая для многих общин центральная власть. Она так или иначе, в том числе и прямой военной силой, брала под юрисдикцию часть речного бассейна, достаточно обширную для того, чтобы осуществляемое на подвластной территории воздействие на реку и окружающие ее земли могло оказаться значимым. И лишь она способна была затем такое воздействие реально осуществить, организуя масштабные общественные работы. Для их исполнения рабочие не могли быть наняты — не было и не могло быть в ту пору подобных материальных ресурсов у власти. Работы эти не могли быть адекватно оплачены и, наоборот, входили в священные обязанности[2] населения. Это не было рабством. Это было строго установленной нормой общественного труда, которую поочередно отрабатывали все свободные совершеннолетние мужчины, не занятые в управлении и в армии. Такой труд мог организовать только государственный аппарат.

И в результате взорам представала завораживающая картина, которую крупнейший синолог Э. Балаш применительно к Китаю определяет так:

«Если бросить беглый взгляд на долгое течение китайской истории, потрясающим выглядит постоянство и устойчивость той черты китайского общества, которую можно назвать „служебщиной“. Наиболее заметным признаком ее является непрерывное существование правящего класса ученых-чиновников»[3].

Он же отмечает:

«Всякая попытка заменить систему централизованного управления, осуществляемого чиновниками, которые могут быть в любой момент посланы на самые окраины империи или отозваны оттуда, на феодальную систему руководства, осуществляемого местной землевладельческой аристократией, всегда вела в Китае, как и везде, к раздробленности»[4].

И как бы невзначай пробрасывает мысль, порождающую целый вихрь вопросов, от ответа на которые зависит, быть может, понимание китайской цивилизации — а возможно, и не только китайской: в Китае возникновение подобной раздробленности вело почему-то не к формированию отдельных наций, как в Западной Европе, но просто-напросто к тотальному краху и хаосу, выйти из которого удавалось лишь после очередного объединения страны и возобновления чиновничьего правления.

Однако эта закономерность, впервые проявляясь в древности, отнюдь не ограничена ее хронологическими рамками.

Разве свет клином сошелся на ирригации? Разве не бывает иных великих, но несъедобных целей, которые историческая судьба порой предлагает обществу вне зависимости от того, царят в нем произвол или человеколюбие, конная сила или атомная энергетика?

Объем стоящих перед обществом задач непродуктивного характера, которые неважны, неинтересны и не сулят выгоды никому в отдельности, но крайне существенны для всех в целом, напрямую определяет размер государственного сектора экономики и, следовательно, бюрократического аппарата. Вне зависимости от эпохи, культуры, степени научнотехнического развития и вообще чего угодно.

Правительство, которое в погоне за преимуществами или под давлением обстоятельств гипертрофированно развивает находящийся под контролем государства сектор экономики, попадает в ловушку. Централизованное управление может осуществляться только посредством бюрократии. Через руки бюрократов текут огромные средства и огромные ценности. Но работоспособность такая экономика может сохранять лишь в том случае, если эти средства и ценности именно «текут», то есть перемещаются надлежащим, установленным, общественно полезным образом из одного места в другое, от производителя к потребителю и пр., не застревая в руках посредников — государственных служащих.

Однако это противоречит человеческой природе. И чем более эффективной оказывается удачно управляемая или хотя бы удачно регулируемая правительством экономика, чем больше растет национальное благосостояние и суммарное богатство, — тем большими оказываются соблазн и тяга простых, живых, полных амбиций работников аппарата к тому, чтобы начать рассматривать вверенные им по работе доли народного хозяйства как «свои», начать отщипывать от них, сколько получится, а там и вовсе попытаться легально или нелегально «приватизировать» их. И чиновников можно понять: гореть на работе за постоянное жалованье, не имея навара с результата, затруднительно.

А стоит хоть чуток разрешить навар, положение становится еще хуже, потому что каждый начинает тянуть одеяло на себя, в хозяйстве возникают диспропорции и разбалансировки, и в итоге, скажем, ведомство, ответственное за водозащитные дамбы, начинает рьяно строить их во всех пустынях, где воды годами не видели — «осваивает средства», которых там, где они действительно нужны, мигом начинает не хватать. И в районы, где вода есть, возвращаются наводнения и потопы, о которых народ и думать-то уже забыл с тех самых пор, как вверил строительство дамб вождю.

Начинается свистопляска, из которой нет достойного выхода: попытка отказаться от бюрократии и отдать экономику на откуп свободным предпринимателям приводит к развалу, распаду экономической системы, что оказывается губительным для всего общества; попытка усилить бюрократический контроль приводит к бесконтрольности этого самого контроля, к возрастанию чувства своего всевластия у администраторов и, как следствие, к возрастанию их своекорыстных поползновений, их прямого произвола, жирно сдобренного высокомерным презрением ко всем, кто не включен в их священную номенклатуру.

Выход, какой-никакой, лишь один.

Коль скоро хозяйство огромной страны чуть ли не целиком находится в руках профессиональных, состоящих на государственном жалованье управленцев, лично мало заинтересованных в его эффективности (разве только они начинают с эффективности «стричь», но это немедленно приводит к уменьшению эффективности, а вовсе не к увеличению), их заинтересованность должна быть вообще выведена из сферы материального и стимулирована по возможности лишь идеологическими, духовными, этическими соображениями.

Чем больше перед обществом стоит задач непродуктивных, без осуществления которых, однако, продуктивная деятельность не может быть успешной, и чем, поэтому, обширнее и сложнее в этом обществе административный аппарат — тем интенсивнее правителем и государственнической духовной элитой провозглашаются и внедряются культ бескорыстия и осуждение стяжательства. Такой культ — третье звено цепи масштабных последовательных преобразований среды обитания в социальность, третья производная от изначального фактора, то есть ландшафта, обусловливающего обилие общих дел. Пока ландшафт не может быть отменен или, по крайней мере, отменена зависимость от него, не может быть отменена хозяйствующая бюрократия, а пока это так, не может быть отменено и отчасти сознательное, но главным образом — непроизвольное, интуитивное, идущее от души нагнетание культурой бессребренических добродетелей.

Те же, на кого это нагнетание оказывает недостаточное воздействие, сразу должны оказываться в сфере ведения уголовного права. Ничего третьего, ничего промежуточного в таких условиях в принципе быть не может.

2

Конфуцианство, ставшее одной из ведущих идейных сил традиционного Китая, не даром возвело идею бескорыстного государственного служения и априорную, самоценную верность традиции, свободную от всякой материальной заинтересованности, в ранг основных идеологических ценностей, сверхавторитетных личностных мотиваций.

Началось все с благих идей самого Конфуция — рафинированного моралиста, озабоченного отнюдь не экономикой, а проблемами политической стабильности и верности управленческого аппарата правителю. Но, создавая убедительный и жизнеспособный образ «совершенного мужа» (цзюньцзы), то есть верного сподвижника и исполнителя, да попросту говоря — очень хорошего человека, на которого всегда и в любом деле можно положиться, великий Учитель Китая просто не мог не сделать попытки обрисовать его духовный мир в целом; и поразительным образом этот мир оказался как нельзя лучше отвечающим потребностям государственного сектора экономики.

«…Совершенный муж ест не для того, чтобы насытиться, и живет не для того, чтобы обрести покой»[5].

«…Совершенный муж осознает свой долг, тогда как низкий человек понимает только свою выгоду»[6].

Конфуцианцы, полагая, что служить своей стране и своему правителю есть главный долг совершенного мужа, уповали на то, что состоящий в массе своей из цзюньцзы государственный аппарат окажется максимально эффективен в принесении добра народу. В крайнем же случае, если статистическое доминирование цзюньцзы в управлении обеспечить не удастся — высокопоставленные совершенные мужи сумеют наставить на путь добра и принесения народу пользы самого правителя.

Один из величайших последователей Конфуция, Мэн-цзы, живший двумя веками позже Учителя, дал множество примеров таких наставлений. Судя по некоторым его высказываниям, именно благодаря правителю в народном хозяйстве того времени происходили все благие события: сев и жатва, сбор хвороста и устроение запруд, рыбная ловля и шелкоткачество. Но так это и мыслилось тогда. Организация коллективного хозяйствования изначально была главной обязанностью власти; во времена оны именно эта задача и породила самое власть — и с тех пор она, эта власть, обречена была нести эту главную свою ношу.

Ну, например:

«Мэн-цзы ответил [правителю]: „…Не нарушайте сроков полевых работ, и хлеба у вас будет не под силу съесть. Не закидывайте густых сетей в пруды и водоемы, тогда рыб и черепах тоже не под силу будет съесть. Ходите в лес с топорами и секирами в надлежащее время, и древесины у вас будет не под силу извести… Все усадьбы… засадите тутовыми деревьями. В выгонах для разведения кур, поросят, собак и свиней не упускайте положенного времени для их размножения. С уважением отнеситесь к обучению в школах для младших и старших, распространяйте в них понимание смысла почитания родителей и братской любви…“»[7]

Словом, почти что по известному лозунгу на кумаче: высшая цель цзюньцзы — благо народа.

И это при том, что конфуцианские теоретики не витали в облаках и прекрасно отдавали себе отчет в том, что на самом деле есть люди.

Во всяком случае, еще со времен Сюнь-цзы — другого великого последователя Учителя Куна — для конфуцианства не было секретом, насколько ничтожен и своекорыстен двуногий прямоходящий. Сюнь-цзы отмечал спокойно и смиренно: «Стремление к наживе и алчность — это врожденные свойства человека!»[8]

Но всякий поступок, совершаемый государственным служащим в собственных интересах, нарушал функционирование государственного сектора экономики, как песчинка нарушает правильное, монотонное движение валов и поршней локомотива. Если песчинка одинока — сталь ее перемелет и не заметит, но если песчинки посыплются одна за другой, механизм со скрипом и скрежетом, перетираясь и разваливаясь, погибнет — раньше или позже, но наверняка.

Вся государственная экономика не может находиться в руках «совершенных мужей».

Но конфуцианский, то есть управляемый более или менее совершенными мужами сектор ее должен быть по крайней мере достаточно велик, чтобы обеспечивать существование страны.

Идеалом отношений правителя и его приближенных была для Конфуция патриархальная семья. Именно она казалась наилучшей моделью для воспитания преданности младшего старшему, этичной исполнительности, ограниченной совестью инициативности.

Но, возможно, Ханьская династия не ухватилась бы так за учение Кун-цзы, если бы оно — в сущности, почти непроизвольно, попутно к своим основным культурным задачам, — не предлагало весьма действенный, быть может, самый действенный из возможных рецепт обуздания чиновничьего своекорыстия. Не исключено, что для государства-комбината, государства-агрокомплекса в этом-то и оказалась главная ценность великого гуманистического учения. Именно когда страна после долгой раздробленности и междоусобиц оказалась устойчиво объединена, когда заработала наконец единая мощная экономика, доктрина Конфуция, после двух-трех веков почти маргинального существования и даже прямых гонений, вдруг обрела тот статус, который впоследствии помог ей определить лик великой страны навсегда.

Еще в древнем «Каноне сыновней почтительности» («Сяо цзин») утверждалось: «Служа отцу, можно служить государю, служа старшему брату, можно служить командиру и начальнику».[9] Все отношения в стране должны были моделироваться по отношениям в семье.

А раз так, то и отношения материальные — тоже.

Ведь единственной ячейкой общества, в которой от ее членов, взаимодействующих друг с другом, можно хоть с какой-то степенью надежности ожидать действительного бескорыстия, является семья. Важнейшим свойством семейного долга является то, что любым мало-мальски порядочным человеком он выполняется практически инстинктивно, вне расчета на награду, на оплату, на барыш. Просто потому, что иначе поступать недостойно и подло. Не по-людски.

Продлить семейные связи вовне, распространить семейные отношения на все отношения субординации внутри страны — эту грандиозную задачу волей-неволей пришлось решать идеологам имперского Китая.

3

Семья — удивительный социально-психологический феномен. Об этом как-то не принято говорить — подозрений в сентиментальном сюсюканье мы боимся, что ли, или некоторые вещи кажутся одним настолько очевидными, что и слова про них сказать нельзя, а для других эти же самые вещи вовсе будто не существуют — и потому про них тоже не приходит в голову ни слова. Киваем с глубокомысленным видом: да, мол, семья, да, ячейка общества… угу, ага… Да, проблемы беспризорников… Да, конечно, демографический кризис, ай-ай… А сами, судя по лицемерности кивания и надувания щек, на личном-то бытовом уровне, похоже, только и думаем, как бы хоть на денек улизнуть из-под семьи и не по-детски оторваться на вольной волюшке.

Меж тем Бог с ней, с хозяйственной-то ячейкой.

Семья — практически единственный институт, где человеку еще до того, как соблазны жизни или ее прямой силовой диктат доведут его до первой покупки, первой продажи и первого предательства, дается шанс усвоить, что и впрямь не все на свете продается и покупается.

Этот шанс, конечно, реализуется не всегда. Но, за редчайшими и совершенно случайными исключениями, помимо семьи этот шанс вообще нигде и никем не дается.

Только в семье можно привыкнуть, впитать, как говорится, с молоком матери, что есть некоторые вещи, которые надо делать не потому, что это приятно, и не потому, что это выгодно, а просто потому, что надо. И есть некоторые вещи, которые делать нельзя не потому, что это неприятно, и не потому, что это опасно, и не потому, что за это накажут, а просто потому, что нельзя.

То есть во время воспитания, конечно, родители могут апеллировать и к награде, и к наказанию, как же без этого. Оставлю без сладкого… С тобой никто водиться не будет… Сам когда-нибудь станешь стареньким… Но только в семье есть шанс усвоить некоторые априорные приоритеты так, что потом при их соблюдении уже не вспоминаешь ни о наградах, ни о наказаниях, ни вообще о каких-либо их рациональных подпорках, а следуешь им на автопилоте. По той простой причине, что если делаешь, как надо, тебе славно, а если как не надо — тебе совестно.

А вот чем больше у тебя от рациональных обоснований в голове застрянет, тем ты уязвимее потом окажешься, ибо всякое рациональное обоснование может быть оспорено и дезавуировано иным рациональным обоснованием. На то ведь и голова дана. Мозг — орган выживания, а не ком добродетелей. Не скрижаль с моральным кодексом, а сложнейшее средство вычисления самых коротких путей к весьма простеньким целям. Мышление — в огромной степени не более, чем процесс шулерских подмен и передергиваний, совершающихся практически неосознанно и с единственной целью: продемонстрировать себе и миру обоснованность личных предпочтений и претензий. Оправдание того, что нравится, и обвинение того, что не нравится — любой умный разговор построен на этом, а вовсе не на поиске какой-то там истины. Да кому она нужна? Да что есть истина, в конце концов?

Стоит лишь начать думать — и некоторые базовые вещи, на которых жизнь стоит, оказываются совершенно непонятно откуда взявшимися и как бы лишними, высосанными из пальца.

Невозможно логически доказать, что надо ночей не спать рядом с больным ребенком. Ведь не спишь всего лишь потому, что не спится от тревоги. Невозможно доказать, почему надо быть снисходительным и бережным к старикам — зато если тебе их жалко, то и доказывать ничего не надо. Невозможно обосновать цифрами и фактами, почему для какого-то другого человека надо буквально горы сворачивать — не рассчитывая ни на вознаграждение, ни на будущую протекцию, а потому только, что иначе на душе кошки скребут, и позарез хочется снова увидеть свет в его, этого другого человека, померкших глазах. Нельзя разумно объяснить, как это можно безо всякой корысти, тайком подложить брату кусочек получше — а это просто самому приятно…

И так далее.

Эти базовые ценности должны быть настолько глубинно и накрепко впечатаны в душу, чтобы человек даже не успевал спросить себя, зачем он это делает.

Когда же от большого ума и рационального подхода к жизни вдруг выясняется, что супруги совсем даже не служат «друг другу опорою в горе и в радости до того, как смерть разлучит их», а «оказывают друг другу сексуальные услуги», и когда вдруг очень разумные люди начинают учить, что ребенка лучше всего воспитывать, платя ему за хорошую отметку — скажем, десятку, а за то, что маме лекарство подал — сотенку, тогда семье приходит конец и остается действительно лишь хозяйственная ячейка. Маленькая такая биржечка. Уолл-стритик.

И тогда, разумеется, кто даст не сто рублей, а перешибет цену и даст сто два — та и мама.

А что вы хотите? Биржа — так уж биржа.

В семье люди рожают себе помощников, продолжателей, опору и усладу под старость. А на бирже — конкурентов и могильщиков.

Поэтому на бирже, вне зависимости от благосостояния, достатка и размеров жилплощади всегда будет демографический кризис. Кто же в здравом уме станет вешать себе на шею такую обузу, как дети, когда единственно, чего от них можно ждать, это что они с чистой совестью будут использовать тебя в хвост и гриву, пока сами слабы и нуждаются в опеке, а чуть окрепнут — при первой же возможности выкинут тебя на ближайшую помойку и на тебя же станут искренне обижаться, если ты попробуешь оказать сопротивление.

Там, где главные ценности — выгода и корысть, альтернативы такому сценарию жизни нет.

Если не взять из семьи бескорыстия, сострадания, умения терпеть и прощать — больше их взять вообще неоткуда. А без них жизнь превращается в ад. Вполне рациональный, конечно, и лишенный каких бы то ни было допотопных, убыточных и ограничивающих свободу предрассудков.

В христианстве все эти альтернативные аду предрассудки поддерживались страхом Божиим, и впрямь сильно помогающим при воспитании. Но случилась секуляризация, и не повернуть вспять колесо истории. Если девственность утеряна, можно конечно сходить к хирургу и что-нибудь себе зашить. Но сгодится это разве лишь чтобы обмануть будущего партнера по сексуальным услугам. Себя-то не обманешь, и девичьего трепета — не вернешь.

Конечно, я говорю сейчас не о том, есть Бог или нет его, и не о том, способен ли отдельный человек искренне и всерьез уверовать, когда кругом творится то, что творится. Нет. Я говорю только о самочувствии культуры.

Первая стадия секуляризации, на которой еще сохраняется своеобразие цивилизаций, окормлявшихся разными религиями — это состояние, когда на небе уже никого и ничего нет, но те идеалы, те манящие картины, которые мы помещали на небо, для нас сохраняются практически в неприкосновенности. Просто потому, что без них совершенно пусто и уныло в мире, смысла нет терпеть неизбежную жизненную тяготу. Не для чего жить.

Других интегрирующих мечтаний, помимо тех, что сформулированы религией, в выросшем из этой религии светском обществе нет и быть не может. Их неоткуда взять. На религиозной стадии они слишком вошли в привычку; отменить их росчерком пера, заменить на какие-то искусственно выдуманные кабинетными идеологами или чужие, заимствованные у пусть даже более удачливых соседей — в массовом порядке невозможно.

Да собственно, один из побудительных мотивов секуляризации и есть — попасть в сызмальства манивший религиозный рай, не дожидаясь смерти. Свой рай, привычный. И не в качестве воздаяния за добродетельную и божескую жизнь, но задарма, а в крайнем случае — просто за деньги. Ведь как хочется! И то ли есть оно, это загробное царство, то ли нет… Да еще пустят ли туда, или в ад отправят за грехи… Нет уж! Мы же люди, цари мира, мерила всех вещей! И мозг вытворяет очередную подмену: Бог нам ничего не даст, ведь его нет — но это и к лучшему, потому что все обещанное нам попами в раю мы еще при жизни сварганим себе сами. Едва ли не самый разительный пример такого рода — это Федоровская теория общего дела. Бога нет, рая и ада нет, Страшного суда никакого не будет, но мы сами, своею собственной рукой, научным образом напряжемся и воскресим всех своих отцов.

А вот на следующей стадии, дальше которой ехать уже некуда и на которой начинается настоящий рационализм и модернизация во всей красе, людям приходит в голову простое и естественное: а на хрена нам, собственно, столько отцов? У нас и своих дел хватает: карьера, бизнес, фитнесс, сексуальные услуги… Мы от нынешних-то, от еще живых-то старперов своих не знаем, как отделаться!

И вот на этой стадии все культуры действительно могут слиться в одно бескультурье. Удовлетворение физиологических потребностей — это и есть единственная общечеловеческая ценность. Остальные, те, что воспитываются семьей с ее бескорыстным взаимослужением и неоплачиваемым состраданием, все в той или иной степени — специфичны для разных культур и, говоря демократическим языком, являются отжившими предрассудками и пережитками, родимыми пятнами отсталости, и лишь разобщают людей. Вот мягкая туалетная бумага — это да, это не разобщает, ее хотят все люди вне зависимости от религиозных и политических убеждений.

Кстати сказать, уязвимость той или иной культуры, ее подверженность десакрализации, ее способность к секулярному преображению не в последнюю очередь зависят от того, какой у нее рай. Христианское небесное блаженство оказалось очень легко подменить обещанием материального изобилия, а там — стоило лишь уверовать, что изобилие это вскорости даст позитивная наука и правильная организация труда, всякому мало-мальски здравомыслящему человеку стало ясно, что и не надо нам посмертного воздания за добродетели, тут нажремся.

Попробуйте-ка убедить буддиста, что никаких реинкарнаций выдумывать незачем, и незачем выходить из круга перерождений, потому как нирвану ему вскоре с легкостью еще при жизни подарит новый завод металлопроката!

Конфуцианцы же вернули семье долг.

Великие априорные непрагматичные ценности следует, с их точки зрения, соблюдать не потому, что после смерти черти будут жарить, и не потому, что в будущем рождении окажешься червяком.

Быть порядочным человеком нужно потому, что иначе семье станет плохо.

Кстати сказать, этой системе не грозит никакая секуляризация, потому что ни один из ее элементов не вынесен в мир иной. Культ предков, из которого вырос культ семьи, может ослабеть и забыться, но сама семья — вот она, туточки. Отказавшимся от Христа христианам для замещения загробного рая пришлось придумывать либо посюсторонний будущий коммунизм, либо изобильное общество полной свободы и равных возможностей, демократию окончательно лишенных предрассудков «коммерческих животных», которая вот-вот будет построена, только дайте сперва разбомбить поголовно всех, кому этот рай не нравится. Но когда функцию рая в системе общих ценностей выполняет благополучная семья, сытые бодрые старики и здоровые любящие работящие дети, ничего не надо выдумывать, остается только строить и строить этот совершенно реальный коммунизм, доступный, в сущности, каждому вполне при жизни.

Круг замыкается. Бескорыстие и прочие качества цзюньцзы воспитывается лишь семьей — и быть цзюньцзы надо в первую очередь потому, что тогда семья будет в счастье, покое и достатке.

А уж к этому кругу внешним охранительным ободом постаралось прилепиться государство. И не без успеха. Китайская культура сумела создать единую сверхценность государство-семья, в которой благо одного из ее элементов априорно подразумевало благо другого. Да что говорить: такие понятия, как «ухаживать за родителями» и «служить в ближайшем окружении государя» обозначались одним и тем же иероглифом. Только по контексту можно было понять, чем ты на самом деле занимаешься, когда про тебя сказано «ши»: выносишь горшок за парализованным отцом или уговариваешь императора провести судьбоносные реформы.

Государство стремилось внедриться в семью единственным не вызывающим сопротивления, единственным рассчитанным не на сиюминутный эффект, но на реальный долговременный успех способом: заботой. Оно так старательно пыталось притвориться старшим партнером, главенствующим членом каждой семьи, что в определенной степени и впрямь стало им.

А взамен государственное право постаралось сделать семью питательной средой служебной этики, придать семейным ценностям общегосударственный характер. Сама по себе идея государственного служения была слишком абстрактной. Ее следовало одухотворить некими действительно почти врожденными, очевидными приоритетами, которые должны были бы ощущаться как нижняя, бытовая составляющая связей, скреплявших управленческий аппарат империи и саму империю воедино.

Поэтому прилеплялось государство к семье не лицемерно, а на деле. Правильно расставляя ценности по ранжиру.

Всем чиновникам, если они служили вдали от отчего дома, раз в 3 года предоставлялся отпуск для проявления сыновней заботы (в соответствующем тексте даже сказано: «отпуск для того, чтобы по вечерам стелить родителям постель, а утром справляться у них о самочувствии»). Под отпуск давалось 35, 30 или 15 дней — в зависимости от дальности места службы от родных мест. Даже просто по случаю совершеннолетия кого-либо из отпрысков предоставлялось 3 дня отпуска[10].

Если кто-либо из старших родственников чиновника достигал преклонных лет, или тяжко заболевал, чиновник обязан был хотя бы временно уйти в отставку и отбыть домой, чтобы ухаживать за стариками. Тем более — в случае смерти родственника. Какие бы выгодные перспективы ни сулила ему служба — сыновний долг был выше. Более того, если чиновник не обращался за отставкой или, тем более, скрывал семейную ситуацию — за эту аморалку ему грозило уголовное наказание. И не шутейное. За сокрытие смерти кого-либо из прямых предков и продолжение службы — пожизненная высылка на окраины страны, причем первые 3 года по месту ссылки полагалось отработать на каторге. За попытку укоротить время отставки и возобновить службу до окончания двадцатипятимесячного траура — грозило 3 года каторжных работ, правда поближе к дому и без последующего поражения в правах.

Если чиновник при служебном перемещении оказывался в учреждении или на должности, в названии которых употреблялся хотя бы один иероглиф, входящий в имя его отца или деда, и соглашался эту должность занять, то его с позором увольняли, и на год ему вообще запрещалось вновь где-либо служить. Это преступление называлось «ложно прикрыться славой имени предка». Дело тут не в формальностях, а в том, что имя отца или деда следовало почитать и не присваивать его себе даже таким вот образом. Пусть предок вообще не служил и никому не известен, кроме как в своей деревне — все равно его имя славнее твоего: он тебя родил, а не ты его.

Или вот еще: если кто-либо услаждал себя музыкой в то время, как его отец, мать, дед или бабка находились в тюрьме за совершенное ими преступление, такой сынок или внучок получал аж полтора года каторги[11]. Казалось бы — ну нельзя же так, ну перебор, арестанты эти все ж таки преступники! Ан нет. Это государству они преступники, это тем, против кого они совершили преступления, они преступники, а тебе они — предки. Надо грустить. А если не умеешь, если не грустно тебе в такой грустный для всякого приличного человека момент — то хотя бы веди себя прилично, а не то кайло тебе в руки, бесчувственный подданный; на зоне тебе живо растолкуют, как надо чтить отца твоего и матерь твою.

Ужасно? Мрачное средневековье? Азиатская деспотия? А чем можем похвастаться мы, демонстрируя свое просвещенное превосходство?

«В 1921 году умерла мать И. Н. Шпильрейна. Он пошел к директору института просить отгул хоронить мать. Гастев отказал: это, сказал он, буржуазные предрассудки. Зачем вам отгул, ведь она уже умерла»[12].

Только не надо про совок. Двадцать первый год, никакого совка еще и в помине нет. Это пик европейского прагматизма, трезвого, незамутненного лицемерием и, так сказать, предрассудками взгляда на жизнь, который большевики лишь подхватили и довели до степеней известных. Сей здравый взгляд пустился в свое триумфальное шествие по западным странам за несколько веков до Совдепа, начав с прикидывающихся умными мыслями черных шуточек типа «своекорыстие приводит в действие все добродетели и все пороки» или «старики потому так любят давать хорошие советы, что уже не способны подавать дурные примеры».

Да что там изящные фитюльки мизантропа Ларошфуко! В конце концов, это все слова. А вот буквально в параллель. «…Бассомпьер был одним из самых умных, самых страстных в отношении к женщинам и самых благородных вельмож своего времени. …Однажды, когда он одевался, чтобы ехать на балет, ему сообщили, что его мать умерла.

— Вы ошибаетесь, — холодно сказал он, — она не должна умереть ранее окончания балета»[13].

Остается лишь умиляться представлениям просвещенной Европы, колыбели гуманизма, об уме, благородстве и страстности в отношении к женщинам.

4

Двухтысячелетнее пульсирование Китая в череде династийных циклов демонстрирует простую закономерность.

Страна с вынужденно большим объемом сектора государственной экономики способна существовать целостно и успешно только если в рамках этого сектора достаточно значимым и эффективным является сектор конфуцианский. То есть если достаточно значима и эффективна совокупность производящих, обрабатывающих, транспортирующих, распределяющих и обслуживающих предприятий, которые находятся в руках, грубо говоря, конфуцианских «совершенных мужей», минимально озабоченных наживой и ведомых по жизни благородными идеалами и высокими иллюзиями.

Воцарение каждой новой династии и особенно ее взлет к процветанию и благополучию могли быть достигнуты только при условии статистического доминирования идеальных, идеократических, отрешенных от материальной заинтересованности — и в этом смысле архаичных — мотиваций.

Культовым и престижным в такое время было не стяжание, а свершение.

Как только благополучие достигалось, неизбежно стартующий процесс его персонального и группового дележа приводил к эрозии идейных мотиваций. Модным и престижным становилось купечество и купеческое, товарное отношение к миру. Чиновничьи должности из объекта духовного, честолюбивого вожделения, стимулирующего лучшие человеческие качества, делались объектами купли-продажи. Нарастал индивидуализм. Большинство старых, якобы отживших ценностей превращалось в мишени для безудержной иронии.

Следствием всего этого оказывались нарастание сбоев в государственной экономике, ухудшение жизни, регионализм тут же усиливавшихся местных владык (каждый за себя, с проблемами будем справляться сами, спасайся кто как может) и в итоге — распад страны и вымирание от голода и хаоса миллионов, а то и десятков миллионов населения.

И, обжегшись на, казалось бы, прагматичных, всем удобных, находящихся в полном соответствии с человеческой природой эгоистичных мотивациях, счастливо не требующих для своего поддержания ни идеологических монополий, ни религиозного диктата, ни государственного насилия, народ Поднебесной вновь жадно устремлялся к учению какой-нибудь воинственно неиндивидуалистической, так и тянет сказать — оголтело коммунистической секты, вроде, скажем, «Желтых повязок». Та поднимала его в бой за идеалы — и либо в обозе бушующих крестьянских орд, либо как долгожданный избавитель от многолетней борьбы всех против всех к власти приходила новая династия. А она, не разделяя, разумеется, экстремистских воззрений, послуживших взрывным запалом для начала нового цикла, тем не менее снова делала однозначную ставку на бескорыстных и трудолюбивых, то есть на тех, кого снова, в который раз, в ответ на индивидуалистический бардак одурманили иллюзии и грезы коллективизма и социальной порядочности. Экономика, лежавшая в руинах, постепенно начинала работать — и процесс повторялся сызнова.

Но бескорыстным добросовестным цзюньцзы откуда-то надо же было браться!

Китайский пример и, в первую очередь, его длительность, протяженность от архаики до современности доказывает интереснейшую вещь.

Общество любой страны, в любую эпоху, коль скоро в силу внешних обстоятельств или внутренних причин государственный сектор ее экономики несет на себе достаточно тяжкое и внушительное бремя, обязано и просто-таки обречено оставаться в значительной мере традиционным.

То есть всеми правдами и неправдами оно вынуждено сохранять такое состояние духа, культуры, общественных стимулов, когда значительная часть населения ориентируется на какие-то общие для всех непрагматичные априорные ценности. Которые могут быть, что греха таить, только религиозными. Или — квазирелигиозными. Например, советский коммунизм, помесь обетованных млека и меда с колючей проволокой — обезбоженное, расхристанное христианство православного толка. Или воспалившийся за какие-то три десятка лет ветхозаветно свирепый, нетерпимый и мстительный демократический фанатизм современной Америки, которая до середины прошлого века знать не знала русской дозы «общих дел» и потому впрямь наслаждалась патриархально-либеральной свободой, упивалась мирным вином из одуванчиков — но своей волей взвалила на себя чудовищное бремя мирового дрессировщика, с которым эта свобода оказалась несовместима.

Однако ценности эти, чтобы достаточно долго оставаться действительно ценностями, а не муляжами, не словесными штампами, не жалкими заклинаниями утративших колдовской дар шаманов, как это быстро сделалось, например, при Совдепе, должны быть подкреплены некими очень простыми, реально переживаемыми большинством населения чувствами, верхом на которых, будто удалые гусары в покоренный город, безо всякой застенчивости и неуверенности в реальную жизнь могут въехать вроде бы оторванные от нее и противоречащие человеческому естеству заповеди «не укради», «не возжелай», «не обмани».

5

Если снова вспомнить о России, то нам, при нашей-то неотменяемой никаким строем и никаким политическим режимом географии, одной лишь вечной мерзлоты и зон рискованного земледелия хватило бы, чтобы никогда не иметь возможности наслаждаться здоровым индивидуализмом, как, например, в какой-нибудь благостной и мало обремененной «общими делами» Бельгии.

Что там китайская ирригация и Юева борьба с потопом по сравнению хотя бы с нашей вечной потребностью в титанических и при том неизбывно убыточных теплосетях!

Если кто готов отмахнуться от подобных пустяков как от несущественных, не структурных, и по-прежнему верит в справедливое всемогущество рынка — пусть покажет хоть одного бизнесмена, который за более чем десять лет разгула частного предпринимательства устремился преумножать свои кристально честные миллиарды, разрабатывая бескрайнюю и никем еще не тронутую сокровищницу жилкомхоза. Невинно замученный кровавым режимом человеколюбец Ходорковский, быть может? Трубы его — таки да, интересовали. Но почему-то отнюдь не трубы парового отопления…

Однако мало этого. Наши западные, пардон, партнеры вкупе с нашими отечественными демократами — тоже вооруженными дипломами Гарварда и Оксфорда, видимо, напрочь отшибающими человеку и душу, и разумение, оставляя в голове лишь арифмометр да машинку для проверки подлинности купюр — сделали все от них зависящее, чтобы государственный сектор российской экономики вновь оказался форсированно востребован и загружен по самое не могу; а этот паровоз потянул за собой и общественное сознание, как оно ни упиралось.

Не окружай Запад Россию новыми базами, не унижай ее ежечасно, не дави оказавшиеся в частных руках остатки ее экономики ограничениями и пограничными рогатками, чтобы, додавив, скупать по дешевке, не развороши Средний Восток, который не у них, а у России под боком, не подкармливай и не идеализируй он и его местные подпевалы сепаратистов и русофобов — вполне возможно мы, свободные-свободные такие, припеваючи жили бы теперь в Новгородской республике, ездили бы в Сибирь как в этнически братскую, но совершенно самостоятельную страну, а в Москву — как в древний город умершей, известной более всего своими человеческими жертвоприношениями цивилизации, в какой-нибудь майяский Бонампак; слыхом бы не слыхали про басманное правосудие, так и не узнали бы, что такое наглый произвол и безнаказанное хамство нового чиновничества; и все мало-мальски смыслящие ученые и впрямь давно творили бы нетленку в сытых и прекрасно оборудованных западных центрах и пользовались действительно подобающим экономическим и прочим уважением…

Впрочем, было бы это хорошо или плохо — вопрос, не имеющий однозначного ответа и, главное, уже праздный. Теперь нам остается только гадать. Может, и впрямь было бы хорошо. Однако нам даже попробовать не дали.

На наших глазах в России начался новый цикл.

Его хочется назвать по-китайски династийным, но язык не поворачивается так ему льстить — ведь ясно, что времена не те. Внешняя обстановка не та, несущие конструкции инновационной экономики тоже совсем не те. Процесс разложения коллективных непрагматичных ценностей зашел слишком далеко, и значит, нагнетание, наддув духовных альтернатив стяжательству неизбежно будет травмирующе форсированным, а если в культуре не обнаружится для них живых связей с каждодневными переживаниями обычных людей, то и вообще мертворожденным, бесперспективным. И по всему по этому на триста лет, как, скажем, во времена династии Тан, нынешнего запала точно не хватит.

Может быть, секрет жизнеспособности китайской цивилизации, секрет ее долгожительства именно в том состоит — пусть отчасти — что китайская культура сумела среди, в общем-то, довольно немногих вариантов, данных нам нашей телесной природой, найти для идеалов преданности, усердия и бескорыстия очень выносливого и очень красивого коня. Семью. И тем-то и смогла превратить эти идеалы из тихих, застенчивых отшельников, несущих в своих пустыньках светлое слово зверям, птицам и редким паломникам, в лихих гусар, способных вызывать массовое восхищение энергетикой напора и красотою мундиров — и брать города.

Не укладывается в голове, но китайская экономика, бывшая в течение более чем тысячелетия величайшей экономикой мира (и снова становящаяся таковой), могла раз за разом подниматься из пепла чуть ли не исключительно потому, что семья в Китае от поколения к поколению исправно воспроизводила возведенную в ранг священной способность детей на деле чтить родителей без расчета на выгоду. Способность изо дня в день благоговейно совершать акты уважения и служения, казалось бы, бессмысленные.

Китайцы с их конфуцианской доктриной попали в точку.

А мы?

Точно сварливая и вечно обиженная дура-жена светочи нашей культуры знай себе долдонят государству: ты что, хочешь меня цепью приковать к кухне и детям? Я задыхаюсь! Валюха из пятой квартиры надо мной уже смеется! Ей новый любовник на той неделе французское белье подарил, а ты мне что? Свободы мне, свободы!

И даже сменив мужа, не меняет пластинку.

Очень легко и просто быть против.

Ничего не надо самому выдумывать или, не приведи Бог, делать и отвечать за сделанное. Что дали тебе взрослые дяди — то ты и заклеймил. Что папа на последние деньги купил тебе в подарок — тем ты, капризный клоп, и недоволен. Сразу видно широту твоей мысли и то, что ты абсолютно свободен. Не обременен годными лишь для ограниченных дураков шорами и оковами типа благодарности, сострадания, понимания ограниченности папиных возможностей…

Куда труднее придумать или, тем паче, построить нечто, пригодное для того, чтобы кто-то смог стать за.

Коллективные идеалы так и хочется по-научному назвать коммуникативными, но проще будет пояснить: именно и только они способны, во-первых, стабилизировать и ориентировать индивидуальный внутренний мир и, во-вторых, выволакивать человека из тухлой трясины одиночества и делать одним из многих единомышленников и, что для самого же человека еще важнее, единочувственников.

Но даже выработку этих идеалов интеллигенция сама со свистом сдала чиновникам, из года в год пытаясь внедрить и навязать в качестве всеобщего идеала свой, узкокорпоративный: мы будем колобродить, не имея ни внешних обязанностей, ни постоянных привязанностей, ругать все в хвост и в гриву, объяснять всем, как люди отвратительны и как мерзко все, что они делают — а нас за это чтобы кормили, поили и носили на руках. Вот такова и есть, мол, подлинная свобода.

По меньшей мере наивно ожидать, будто этим можно увлечь хоть одного работника. Тем более, что вольнодумцы и сами готовы сразу передраться по судьбоносному для цивилизации вопросу, кого из них надо носить на руках дольше и выше.

Впрочем, это уже совсем другая история.

История не прошлого, и даже не настоящего, а будущего. К которому наши властители дум имеют все меньшее и меньшее отношение.

Потому что — это очень неинтеллигентно, но это сермяжная правда — все на свете, в том числе и будущее, создается не теми, кто против, а теми, кто за.

Хлеб растят те, кто ЗА урожай. Битву выигрывают те, кто ЗА победу. В космос летят те, кто ЗА полет. Открытия делают те, кто ЗА знание. Великие книги пишут те, кто ЗА людей. Страну возрождают те, кто ЗА страну. И даже когда создается отвратительное будущее — скажем, когда миллионы голосуют ЗА Гитлера, — в этом виноваты лишь те, кто не смог вовремя предложить этим миллионам магнит попритягательней и подобрей.

«Нева», 2008, № 5


Зачем русскому Родина

1

В своей статье «Зачем Конфуцию родители», а затем, значительно более подробно и аргументированно, в своей востоковедной монографии, посвященной исключительно китайской бюрократии[14], я сформулировал ряд положений, которые сейчас хотел бы в сжатом виде повторить. Чуть позже читатель поймет, зачем мне это понадобилось.

Итак.

Централизованное управление производством и распределением может осуществляться только посредством бюрократии. Через руки чиновников текут огромные средства и огромные ценности. Но дееспособность такая экономика может сохранять лишь в том случае, если эти средства и ценности именно «текут», т. е. производятся и перемещаются надлежащим, общественно полезным образом, не уклоняясь от предписанных путей и тем более не застревая в руках государственных служащих.

Коль скоро экономика страны по неким объективным причинам обречена находиться в руках слоя профессиональных, состоящих на государственном жалованье управленцев, по-житейски неизбежно заинтересованных не столько в ее общей эффективности, сколько в возможно более эффективном личном отщипывании от нее, выход остается лишь один.

Их заинтересованность должна быть вообще по возможности выведена из сферы материального и стимулирована идеологическими, духовными, этическими соображениями.

Чем большая хозяйственная и организационная нагрузка возлагается природными, или — шире — вообще внешними, объективно заданными условиями на государственные структуры и чем, поэтому, обширнее управленческий аппарат, тем интенсивнее правителем и государственнической духовной элитой провозглашаются и внедряются культ бескорыстия и осуждение стяжательства. Тот или иной вид бессребреничества исходно всегда будет плодом всего лишь индивидуальной грезы мыслителя, стремящегося к идеалам, к кардинальному улучшению человеческой природы, к совершенству. Но общество востребует его с наибольшей заинтересованностью именно там, где от имущественной воздержанности управленцев в наибольшей степени зависит его, самого общества, обыденная жизнь, безопасность и достаток.

Страшно вымолвить такое, но социальная значимость идеалов, индивидуально вымышленных и вдохновенно привнесенных в общество их не от мира сего творцами, заключается не столько в том, что все начинают следовать им и стремиться к предложенным в них высоким целям, сколько в том, что под их воздействием могут быть облагорожены средства достижения целей неидеальных, обыденных. Говоря попросту, именно от нематериальных идеалов зависят правила материального дележа, зависит, какими именно способами люди добиваются того и делят то, чего объективно в своей повседневной жизни не добиваться и не делить не могут.

Многочисленная и эффективная бюрократия не может существовать в обществе, где царит принцип «обогащайтесь». Что-нибудь одно. И, если чуть перефразировать знаменитый афоризм Гамлета о взаимоотношениях порядочности и красоты, скорее «обогащайтесь» стащит бюрократию в омут, нежели бюрократия исправит «обогащайтесь».

Закрадывается подозрение, что конфуцианство потому и выдвинулось на первое место среди всех древних идеологий Китая, что выработало наилучшие методики делать чиновника по возможности верным долгу и бескорыстным. Как бы можно было управлять столь огромной империей иначе? Ведь на сакраментальный вопрос «Кто будет контролировать контролирующих?» еще ни одна культура мира не смогла дать более реалистичного ответа, нежели тот, что выглядит самым идеалистичным: совесть.

Чтобы жить полноценной жизнью, обществу, стране, как и отдельному человеку, нужна перспектива, нужно куда-то расти. Простейшим видом обретения государством перспективы является территориальная экспансия, но рост пространства отнюдь не исчерпывает перечня видов роста, способных придавать смысл индивидуальной и коллективной жизни. Когда те общие усилия, обеспечению которых призваны служить лучшие индивидуальные качества (бескорыстие, верность, способность к самопожертвованию ради общего блага), в состоянии приносить плоды, эти качества действительно могут самовоспроизводиться в обществе. Если же объективная ситуация лишает общество шанса на рост, развитие, подвиг, то эмоционально манящим и престижным становится не свершение, а стяжание.

Поддержание на одном уровне всегда является продлением состояния тупика. Все государственные усилия превращаются в рутину, утрачивая вдохновляющий привкус последовательных шагов в бескрайний простор. В тупике следование идеалам и предполагаемым ими добродетелям теряет наглядную эффективность, окрыляющую результативность, притягательную плодотворность. В тупике быстро формализуется и мертвеет любая идеология — и ее одухотворяющее и морализующее воздействие сходит на нет, а ее ритуалы превращаются в фарс.

В Китае начало всякого династийного цикла неизбежно сопровождалось чувством возрождения страны. Но когда страна осваивала все доступные ресурсы для территориального, экономического и всякого иного роста и упиралась в объективно поставленные ей географией, экологией, возможностями индустрии, военными угрозами пределы, благородные чиновники, как бы благородны они ни были, теряли почву под ногами. Их благородство оказывалось бессильным, беспомощным, никому не нужным и ни на что не способным — и лишь обременяло их самих.

Когда ход истории прижимал страну, как к глухой стене, к пределу роста, конфуцианские добродетели становились формальностью — пока в анфиладе династийных циклов не открывалась следующая дверь.

2

Попробуем теперь применить ту же методику анализа к России.

Какая особенность нашей страны, обусловленная ее положением в Евразии, бросается в глаза прежде всего? Другими словами — какие «общие дела» настойчивее всего навязывала и продолжает навязывать России ее география?

Иногда говорят: прежде всего бросается в глаза то, что Московия исходно почти вся расположена в зоне рискованного земледелия. Спору нет, короткое лето оказывает воздействие на привычки хлеборобов, на их систему ценностей и мотиваций. Но вот, скажем, Скандинавия — тоже не в тропиках, а о такой свирепой и тяжкой централизации, как у нас, о бюрократических спрутах, стремящихся чуть ли не в каждую горницу и в каждый хлев запустить по присоске, там и слыхом не слыхивали.

А почему?

Посмотрите на карту открытыми глазами — и сразу поймете, почему.

Скандинавия, при всей сравнительной суровости климата — как у Христа за пазухой упрятана морями со всех сторон. Сушей туда можно попасть разве что через скалистую тундру заполярья — а найдите мне храбреца, который ради завоевания богатых только на птичьи базары фиордов махнул бы с панцирной пехотой, с рыцарским ополчением, со всякими там рейтарами и уланами, с тяжеленными бомбардами своими обходным маршем из теплой утоптанной Европы сначала в карельские болота и пустоши, потом в Лапландию, где свободой маневра обладает разве лишь старый красноносый Йоулупукки… Попробовал бы он пересадить бравых шевалье и кабальеро на оленей! А иначе — только с помощью флота. Но во-первых, надо иметь флот, а во-вторых, массированный десант — крайне редкое и неоднозначное удовольствие с непредсказуемыми последствиями.

Чем была бы Британия без ее естественного крепостного рва — Ла-Манша? Чем была бы Италия без Альпийского редута? Испания без Пиренейской стены? Германия без еще в римские времена спасшего ее от романизации, и спасавшего еще много от чего Рейна?

Вся политическая жизнь Западной Европы была с самого начала сегментирована ландшафтом. Все ее значимые государственные границы повторяют ее природное членение. Они прочерчены по естественным укреплениям. Стоило кому-то в порыве надежд и во хмелю побед прочертить иначе, и в считанные десятилетия новые войны аннулировали неуместную, неумную границу, вновь перетаскивая ее туда, где торчит, течет или бушует штормами хоть что-нибудь, способное естественным образом затруднить, а то и вовсе пресечь марш настырной пехоты и лихие наскоки конницы.

Наполеону, чтобы начать операции в Италии, пришлось для начала перевалить через Альпы, и этот редкостный маневр сам по себе считается чудом военного искусства и войсковой выучки. А вот до Москвы двунадесять языков дотопали, ни разу не встав на четвереньки. Будь у нас где-нибудь неподалеку от Смоленска хоть завалящий Сен-Готард, глядишь, и Бородинская битва не понадобилась бы, и Москва осталась целехонька.

Русь ничем ниоткуда не прикрыта. Разве что Ледовитым океаном — от моржей да белых медведей. Она непоправимо зажата на своем неоглядном плоском просторе между изначально опережавшими ее организационно и экономически, а зачастую и технически главными центрами силы евразийского мира: фанатично крестоносным (от тевтонцев до «юнкерсов») Западом, всегда стремившимся навязать свою идеологию, и по-детски жестоким, безо всяких идейных изысков, а просто охочим до рабов и яхонтов Востоком.

Это положение не изменилось и по сей день.

Неизбывным, окаянным «общим делом» Руси были ее отчаянные оборонные усилия. Ее своеобразная центральная власть и бюрократия прежде всего были порождены необходимостью нескончаемо отстаивать и утверждать себя. Осознав себя самостоятельным очагом человеческой жизни, который не хочет и не может превратиться в задворки иных очагов и раствориться в них, ибо там ЖИВУТ ИНАЧЕ, Русь, Московия, Россия выбрала тем самым судьбу многовекового предельного перенапряжения ресурсов, экономики и культуры ради самосохранения.

Военное дело имеет свою логику. Одной из элементарных истин стратегии является необходимость борьбы за предполья. Они — хоть какая-то замена отсутствующим естественным преградам, которых не было, нет и никогда не будет. Если нельзя поставить на пути вражеского вторжения препятствий — можно хотя бы отодвинуть от сердцевины страны, от колыбели народа, тот рубеж, где очередному вражескому вторжению путь преградит наш первый эшелон. И уж пределом мечтаний является дойти до каких-нибудь гор или какого-нибудь моря, чтобы поставить их между собой и привыкшим к легким набегам соседом. Поэтому почти после каждой военной победы границы Московии оказывались еще чуть подальше от Москвы, и еще чуть подальше, и еще…

По-православному совестливо относясь к тем, кто оказался внутри этих раздвинутых границ, Россия никогда не считала присоединенные или завоеванные окраины колониями. Наоборот, старалась по мере собственных русских сил и представлений сделать так, чтобы этим окраинам стало хоть немного, но лучше, чем было. Живите, как жили, помогайте, если захотите и сможете, и только против целостности государства не бунтуйте — а мы вас за то и накормим, и обогреем… Особенно это стремление проявилось в советское время: строились школы, дороги, заводы, обеспечивались рабочие места, создавалась местная письменность и лучшая в мире — на ту пору — система здравоохранения[15], национальным талантам все дороги были открыты… Именно поэтому нынешние независимые лидеры вынуждены так нагнетать русофобию. Ведь жизнь подавляющего большинства населения национальных республик после распада Союза стала принципиально хуже[16]. И если не возненавидеть кровавых русских поработителей — становится вообще непонятно, на кой ляд эта независимость сдалась. Не скажешь ведь в открытую, что нужна она лишь национальным элитам, желающим самодурствовать и мародерствовать без оглядки на порой слишком уж интеллигентную Москву…

Однако при взгляде извне беспросветная борьба за стратегические предполья естественным образом приобретала вид ужасающей агрессивности. Ведь собственные вторжения ни Запад, ни Восток преступлениями никогда не считали — преступно было лишь сопротивляться их вторжениям.

В силу своей цивилизационной самостоятельности православная Россия для любого из наиболее мощных соседних миров, и для исламского, и, в особенности, для католического и протестантского (в особенности — потому что те тоже являлись христианами), никогда не была равноправным партнером или конкурентом — в отличие, например, от постоянно враждовавших, но все равно считавших друг друга равными Англии и Франции, Франции и Германии. Территория варваров-схизматиков всегда рассматривалась Европой лишь как этакий склад стройматериалов и запчастей да громадный загон, где в ожидании, когда они понадобятся для черной работы, коротают свой горький и бессмысленный век рабы. А если эти рабы при этом складе, когда к ним пришли что-то взять, в ответ не благодарили, а сопротивлялись, тем паче — еще и отбивались с победой, это вообще было как если бы мир вывернулся наизнанку, перевернулся вверх тормашками, это было нестерпимо и с этим невозможно было примириться.

Не может вызывать никакого удивления, что борьба шла с переменным успехом. Всякая серьезная долгая борьба идет с переменным успехом. И, значит, огромные куски географически не расчлененной территории оказывались вместе со всем своим населением то окраинами Руси, Московии или России, то снова отходили к тому или иному центру европейской либо азиатской силы.

Циклы китайской истории обусловливались прежде всего расцветанием и угасанием способностей собственной экономики, даже при самом рачительном государственном управлении, обеспечивать население страны. Уже отсюда — периодические распады и объединения, которые, что крайне существенно, ничего никогда не меняли в религиозном раскладе и цивилизационной принадлежности ни фрагментов разъединения, ни продукта воссоединения.

Циклы русской истории — это неоднократно повторявшаяся двухтактная схема «насильственное раздирание — насильственное собирание».

3

Насильственное раздирание оказывалось ужасно для народа прежде всего тем, что после него русские вынуждены были в бесконечных войнах убивать русских.

Конечно, в европейских государствах тоже была, скажем, феодальная раздробленность, переходы тех или иных владений от одного сюзерена к другому и прочие досадные сложности. Но тут иное. Скажем, что французы, что англичане — они частенько лупили и истребляли друг друга. Но оставались французами или англичанами. Оставались, что очень существенно, христианами западноевропейского толка. Алая Роза никогда не ориентировалась, скажем, на халифат, а Белая — на Византию. Гугеноты никогда не старались поднести Ла-Рошель, этакий Севастополь той поры, в дар алжирским пиратам, а католики и не думали призывать в Париж на царство китайского императора. Русские же истребляли друг друга одни — за Литву, другие — за Орду, третьи — за крымское ханство, четвертые — за Речь Посполитую… И только Московия — возможно, не лучший вариант, но где было взять другой? — истребляла русских во имя государства русских, будущей России. Память о расчленениях, непременно сопровождавшихся необходимостью истреблять друг друга во имя и во славу чуждых властителей — в крови народа.

Именно подспудное нежелание снова убивать, фигурально говоря, братьев и племянников, и уж, во всяком случае — единоверцев, всегда являлось и по сей день является одной из сильнейших мотиваций периодического воссоединения народа в одной стране.

То, что сейчас ситуация вновь вписалась в эту схему, чудовищно, и только цивилизованный европейский глаз не способен этого увидеть.

Если бы в прошлом веке холодная война, не приведи Бог, переросла в горячую, и немцам из ГДР и ФРГ пришлось бы стрелять друг в друга, давить друг друга гусеницами натовских и советских танков — это была бы беспрецедентная трагедия в истории народа, даже с учетом той трагедии, в которую вверг немцев собственный фашизм. Это все понимали и понимают. Но сейчас русские из стран ближнего, так сказать, зарубежья и из самой России вынужденным образом уже посматривают друг на друга через прицелы, а коснись что, будут присягой обязаны стрелять друг в друга, оккупировать друг друга — и это вроде как в порядке вещей, просто победа демократии.

На того правителя, который прекращал кошмар и какой угодно ценой собирал народ в границах одной страны, всегда готовы были на Руси молиться, и прощалось ему за этот великий подвиг многое. Но добиться прекращения кошмара этот правитель мог единственно предельной мобилизацией ради военной победы всех ресурсов и сил до последней жилочки. А такая мобилизация не могла быть проведена иначе, чем через громадную, целиком ответственную за триумф или крах, и потому — безжалостную и надменную бюрократию.

Получалось, народ своей волей сажал себе на шею гипертрофированное государство, которому выдавал, сам того не сознавая, карт-бланш на внешнее и внутреннее насилие: во имя защиты страны и сохранения ее единства государству можно все.

Тем же, кто не принадлежал народу — не этнически, разумеется, народ был полиэтничен практически с самого начала, а духовно, ценностно, тому стремление все время идти под ярмо адских начальников казалось и кажется необъяснимым, врожденным русским стремлением в рабство.

4

Но как только великая долгожданная выстраданная цель оказывалась достигнутой, единство — восстановленным, опасность братоубийства по воле чужих повелителей — устраненной, цена почти сразу начинала ощущаться слишком высокой. Чиновный монстр пользовался полученной индульгенцией на насилие всласть, и отнюдь не только ради оптимизации экономики и повышения обороноспособности. Бюрократия и та система власти, с которой она была неразрывно связана, по достижении цели утрачивала высокий, оправдывающий ее смысл и начинала поедать страну не ради ее единства и независимости, а просто ради себя и продления себя в будущее до бесконечности; забота же об управлении государственной экономикой ради предотвращения грядущих вызовов извне становилась скорее ритуальной, нежели осмысленной. Парадной, а не деловой. Демонстративной, а не техничной. Попросту говоря, кормушкой верхов, а не убежищем низов. Никакой контрольный орган, сколько их ни наплоди и как ни назови, не мог ограничить бюрократического произвола, потому что мгновенно становился частью той же бюрократии. Так дело снова шло к братоубийству — уже из-за соперничества властителей внутренних.

Мы всегда были между молотом внешней агрессии и наковальней внутренней тирании, которая, увы, только и способна была внешнюю агрессию отразить. Сказки о том, что-де свободный народ справился бы с самозащитой лучше, бережнее, умнее — из той же оперы, что знаменитое «малой кровью, на чужой территории». Да, свобода под огнем — это мечта русского; на линии фронта, вдали от начальства, он зачастую становился много самостоятельнее, раскрепощеннее, инициативнее, чем дома, и в кои-то веки получал шанс по-настоящему самореализоваться. Но получать все, что нужно для обретения такой свободы, можно было только из тыла, и поэтому тыл порой жил под куда большим прессом, чем фронт — в том числе и между войнами, когда и вовсе не было фронта, где можно укрыться. Консолидация и координация массовых предельных усилий, нескончаемая, почти безнадежная, жертвенная — никак не сочетается с индивидуальной свободой, признанием себя, любимого, высшей ценностью и правом лично решать, идти ли на мучительную надрывную смерть, стоять ли до потери сознания у станка либо кульмана или провести денек-другой за чебуреками с пивом.

Выбор наименьшего из зол — с молотом я или с наковальней? — на протяжении веков изматывающе вставал в России перед каждым поколением и чуть ли не перед каждым самостоятельным человеком.

Положение усугублялось еще и тем, что порой называют привычкой русских к самоистреблению. Зародилось это, возможно, фатальное для народа свойство именно в периоды насильственных раздираний, и воспроизводилось, и подпитывалось вновь и вновь, когда русские в очередной раз оказывались разорваны между несколькими враждебными и враждующими государствами. Особенно тягостно, однако, это сказывалось в те периоды, когда страна собиралась воедино; политическое и административное единство более или менее успешно поддерживала бюрократия, но любой духовный противник, любой несогласный воспринимался не столько как соплеменник и соотечественник с иным мнением, сколько всего лишь как безвольная марионетка в руках того или иного внешнего кукловода — заведомого врага и насильника, готовящего очередное вторжение. Причем наряду, например, с ханской ставкой, резиденцией тевтонского магистра либо польского короля в обширный реестр таких внешних насильников входил и сам Кремль; определенная доля русских людей именно его почитала за поработителя и, соответственно, всякий искренний сторонник Кремля и, стало быть, государственного единства был для них всего лишь холопом самодурской власти.

Тот, кто не понимает въевшегося в плоть и кровь темного ужаса перед очередным разъединением, ужаса, из-за которого защитнику единства можно позволить и простить все, и одновременно — той привычной легкости, азартности и даже злорадности, даже мстительности при истребления братьев своих, коль уж разделение все же произошло (даже когда это всего лишь разделение на культурные или идеологические княжества в рамках формально единой страны) — словом, тот, кем эти две элементарные вещи и их сугубая взаимосвязь НЕ ПЕРЕЖИВАЮТСЯ, тот ничего никогда не поймет ни в русских, ни в русской истории. И этническая принадлежность тут ни при чем. Дело не в разрезе очей или форме черепа — но в пропитанности культурой с ее главными страхами и главными предпочтениями.

5

Очередное объединение почти неизменно заканчивалось очередным разъединением.

Это чередование обусловило и соответствующее качание между идеологиями: мобилизационными и демобилизационными.

Мобилизационные идеологии могут быть самыми разными, от конфуцианства до коммунизма. Их роднит предпочтение государственного личному, культ долга и самопожертвования, верности общим ценностям, равнодушия к материальным благам. С этими идеологиями общества творят свою историю, делают великие дела, приносят великие жертвы и достигают великих результатов. Мы наш, мы новый мир построим.

Демобилизационные тоже могут быть самыми разными, от даосизма (особенно в стиле Чжуан-цзы) до либерализма. И у них масса общего: каждый сам по себе, ничего определенного нет, философу ли снится, что он бабочка, или бабочке снится, что она философ — не поймешь, да и не надо; ничего единого на всех не существует, а те, кто пытаются навязать нам общие ценности — кровопийцы, ведь общие ценности — это кровавые мифы, заглушающие голос Дао, лишающие людей интуиции, внутреннего света, инициативы и кругозора, лишающие свободы. А бойтесь единственно только того, кто скажет: «Я знаю, как надо!»… Никто не собирается на вас нападать, у России нет иного врага, кроме собственного правительства…

Как известно, лучшая из уловок дьявола — убедить человека, что дьявола нет, а все зло — тоже от Бога.

С этими идеологиями результаты великих дел проедаются.

Крайне важно понять то, что лишь мобилизационные идеологии могут выполнять роль одухотворителя бюрократии, с большим или меньшим успехом обеспечивающего ее бескорыстие и порядочность, а тем самым — эффективность. Лишь такого рода идеологии способны формулировать смыслообразующие задачи, решение которых требует предельного проявления лучших человеческих качеств, личного улучшения до той степени, при которой становится возможным попадание в рай — и переживается как продление себя в будущее, обретение исторического бессмертия. Можно сказать, что государство, обреченное на высокую степень огосударствления экономики, всегда является заложником действенности принятой в нем мобилизационной идеологии.

Мотив защиты православия от иноверцев исторически оказался одним из основных мотивов борьбы за сохранение Россией своей государственности, и российским народом — своей самостоятельности и независимости. Поэтому и мобилизационные, и демобилизационные идеологии складывались в России в тесной связи с поддержкой православной традиции и борьбы с нею.

Можно было бы долго говорить о различиях конфуцианства и русского православия; их не роднит практически ничего. Но в нашем контексте важно, пожалуй, в первую очередь вот что: заповеди конфуцианства творилось в первую очередь для приближенных правителя, для исполнителей и проводников его воли — то есть, по сути, для чиновничества. Чиновничество и стало первым и главным потребителем конфуцианской идеологии. Ее распространение в нечиновной среде было обусловлено во многом тем, что всякий мнящий себя порядочным человеком китаец мечтал сделать карьеру, а следовательно, стать чиновником, а следовательно, овладеть конфуцианской мудростью и ученостью. Православное же христианство обращалось ко всем в равной степени (не говоря уж о его изначальном предпочтении именно тех, кто обижен жизнью), и потому не могло породить специальной идеологии чиновничества. Оно порождало идеологию патриотичных до самозабвения праведников, которые могли осуществлять свое праведное служение, в числе прочего, и на государственных постах, но совсем не обязательно — на них. Этическая планка в православии поднята была чрезвычайно высоко, и хоть как-то совместить ее с административной рутиной и неизбежными аппаратными играми было по силам лишь воистину подвижникам.

Те, кто был ориентирован на строгий, но отнюдь не требовавший запредельного самозабвения идеал конфуцианского праведника, неизбежно и осознанно концентрировались в служилом слое; жертвенно патриотичные праведники России по определению были растворены во всей народной толще и могли обнаружиться где угодно. Более того. Сопряженность обоих параметров — ориентированности на идеал патриотической праведности и принадлежности к слою управленцев — оказывалась относительно редким феноменом. Спокойное статистическое доминирование конфуцианских праведников в государственном аппарате китайской империи было возможно; статистическое доминирование самозабвенных православных патриотов в государственном аппарате России было невероятно. Они своим горбом вертели весь тяжкий механизм управления государственной экономикой, всегда будучи даже в собственном социальном слое в меньшинстве.

Откуда такая высокая этическая требовательность в русской модели православия? Остается предположить: постоянное оборонное перенапряжение было столь велико, что культура, пытавшаяся стать ему вровень и скомпенсировать его адекватным одухотворением, задала чрезвычайно высокий идеал бескорыстия, безоглядной преданности и самоотречения во имя общего блага. Реально по своим психофизическим данным относительно немногие могли всерьез к нему потянуться. Но это полбеды. Те, кто тянулся, тянулись так, что раз за разом ухитрялись вытягивать вместе с собой всех остальных.

Беда была в том, что остальные (а они, как легко понять, тоже отнюдь не чурались принадлежности к управленцам), имели все предпосылки смотреть на надсаживающихся подвижников с презрением, а то и пуще — как на сущеглупое сырье. И уж когда побеждала демобилизационная тенденция, они вовсю давали себе волю и могли натешиться сполна.

Так в России дееспособность и порой даже само существование государства оказались в полной зависимости от гонимых — зачастую самим же государственным аппаратом — государственников-праведников.

6

Необходимость защищать и спасать Россию в ее нынешних границах от дальнейшего раздергивания на лоскутья, подвластные внешним центрам силы, вновь создали бюрократического монстра, который обеспечивает свою внутреннюю легитимность легким, неявным, даже несколько кокетливым поддержанием надежды на новое воссоединение. Но так называемое цивилизованное сообщество никогда не допустит нового воссоединения русских в границах единого государства; любая тенденция такого рода вызовет, скорее всего, мировую войну против России, и в этом смысле вечная надежда в наши дни просто не может быть полноценно реализована в очередной раз. А тем временем под крылом крупной бюрократии в ситуации, когда восторжествовала демобилизационная идеология и ушлая корысть возведена в ранг единственного умения жить, безудержно, как степной пожар, ширится бюрократия мелкая — и если верхушка еще занимается какой-то реальной работой по защите и сохранению государства, то рыхлая и бездарная толща умеет только сладко есть за чуждой счет. Собственно, лишь ради этого она и плодится.

Циклы России — это качание между двумя состояниями.

Для вызволения осколков народа из-под чужой власти и его объединения создается колоссальная военизированная государственная экономика, управляемая столь же колоссальной бюрократией, которая и в период борьбы с врагами-то не сахар, а уж когда враг отступает и приходит мир, совсем не способна вызывать симпатий. Растет ненависть к душителям и страстное желание волюшки, неизбежно приводящее в первую очередь к попыткам дезавуировать и ниспровергнуть господствующую в данный момент мобилизационную идеологию, которая кажется оправданием тирании.

Но именно эта идеология обеспечивает приток в бюрократию хотя бы минимально необходимого количества государственников-праведников, а остальных управленцев хоть как-то держит в узде; победа над идеологией сразу вызывает разгульный, уже окончательно бессовестный произвол неистово обогащающейся бюрократии и связанных с нею групп под видом наконец-то воцарившейся свободы. Предельным следствием такого произвола является распад государства, и тогда закордонные владыки кроят из него жалкие, нищие, юродивые протектораты. И народ снова начинает грезить объединением… Единство для народа естественно, и объединителей-кровопийц он всегда в конечном счете предпочитал разобщенности и кровопийцам-разъединителям, поэтому Россия всегда собиралась воедино после смут и распадов. Но что теперь?

За века биения между молотом и наковальней возникла совершенно специфическая система ценностей. Мы часто говорим «система ценностей», но смысловым ядром в этом выражении для нас, похоже, являются «ценности», а вот слово «система» теряется, превращаясь всего лишь в синоним таких слов, как «набор» или «перечень». Меж тем это действительно система, и ценности в ней не лежат отдельно друг от друга, как разложенные на столе к обеду вилки и ложки, но находятся в непрестанном динамическом взаимодействии; в ней, в этой системе, есть несущие конструкции, есть базовые параметры, есть вспомогательные ценности, конкретизирующие основные и помогающие им реализовываться, а есть просто украшения…

Русскому по культуре человеку, похоже, просто НЕ ДЛЯ ЧЕГО быть верным, смелым, честным, бескорыстным, самоотверженным, трудолюбивым — кроме как чтобы быть в состоянии, когда черная туча нагрянет, общими усилиями надавать по сопатке очередному врагу, пришедшему из бескрайних просторов внешнего мира, с юга ли, с запада ли, или с востока; предотвратить очередное раздирание народа, как ягненка волками, на ничтожные клочья и лохмы, и в очередной раз освободить окраинных братьев от уже начавшего было переваривать их ненасытного супостата.

Вспомнить только ту совершенно иррациональную радость, которую невесть отчего испытало большинство рядовых людей после спасения Южной Осетии. Казалось бы, что нам Гекуба? Ан нет… Ситуация наконец-то снова вписалась в традицию, и все русские гены тоненько, но властно закричали: мы снова дома! А ведь это было лишь неполноценное, суррогатное спасение — осетины ведь еще отнюдь не русские, томящиеся и прозябающие (как велит считать традиционное сознание) за границами России…

Без надежды быть в силах совершить этот подвиг, без этой несущей конструкции традиционная система ценностей просто рассыпается, как карточный домик, оставляя россиянина один на один с его одинаковой для всех живых тварей животной сутью, умноженной чисто человеческими тщеславием, корыстью, подлостью, вообще всем тем гнусным варевом, что с такой готовностью вырабатывает неокультуренный, не введенный в систему этических ценностей разум.

А ведь подавляющее большинство нормальных людей сами инстинктивно ненавидят это свое состояние. Поэтому именно когда святая надежда снова собрать осколки воедино не просто оказалась утопичной, но была объявлена агрессивностью, русским фашизмом, народ окончательно запил. И дети, вне зависимости от конкретных поводов, от одной лишь пустоты предлагаемой им будущей жизни сами собой утонули в сетевых стрелялках и посыпались с крыш и высоких этажей.

Но многократно повторенный опыт показывает: когда каким-то чудом ценностный осевой столб вновь подпирал пестрый шатер наших представлений о добре и зле и демобилизационная идеология вновь сменялась на мобилизационную, народ, выйдя снова на поединок со всем окружающим миром ради единства, попутно снова получал сомнительное счастье в очередной раз посадить себе на шею столь охочий рвать людям жилы да лезть к ним в карман государственный аппарат. И, буде удавалось перемочь внешних врагов, вновь сразу ощущал на своей шее тяжкую праздную тушу. И тогда вновь сразу отшатывался от мобилизационной идеологии к демобилизационной и принимался в очередной раз более или менее сознательно валить этого окаянного кровососа, или бежать от него к недавним врагам, или уж по крайней мере так или иначе увиливать от его повседневных непосильных требований.

Возможно, для русской культуры головоломный прыжок в коммунизм — прыжок, обреченный на провал по целому ряду причин, о которых сейчас говорить не время и не место — был, по крайней мере отчасти, обусловлен исступленным стремлением хоть как-то выбраться из этих осточертевших метаний, и переходом в иное измерение вообще снять проблему национального разъединения и воссоединения, раз уж оба ее линейных решения раз за разом оказывались столь дефектны. К сожалению, в реальности этот прыжок обернулся лишь возрастанием оборонного перенапряжения.

Есть ли какой-то реальный и достойный выход вбок из сложившейся за несколько веков бинарной системы? Или нет? Или все-таки есть?

Вопрос это не праздный уже потому хотя бы, что именно нынешнее отсутствие ценностной несущей опоры всех вспомогательных общественных добродетелей восполняют теперь своими изуверскими способами защиты народа нацисты, которые и возникнуть-то на Руси, никогда не знавшей чувства национальной исключительности, смогли лишь после того, как центральный столб спилили и система ценностей обвалилась.

Но их усилия лишь способствуют тому, что все действительно положительные свойства русского национального характера, веками вытачивавшиеся на жестоком станке истории и составлявшие гордость страны и народа, безвозвратно сводятся на нет.

Чем равноценным и генетически сходным — ибо несходное не приживется и будет горячечно отторгнуто, как чужеродная ткань после дилетантской пересадки — можно заменить эту ценностную опору? Причем заменить поскорее, ибо время не ждет, и единственно, чего сейчас по-настоящему не хватает нашей стране, на все остальное до сих пор несметно богатой — это государственников-праведников, рассредоточенных, как и положено при нашей цивилизационной модели, по всем социальным и профессиональным слоям. Управленческий аппарат, головокружительно распухающий (ведь все в него рвутся) и изобретающий себе все новые и новые невозбранные кормушки (потому что рвутся именно для этого), грозит стать опасностью страшнее терроризма; с этой опасностью вообще бессмысленно бороться только организационными и правовыми мерами. Такая борьба оказывается не более, чем переливанием жидкости из одного сосуда в другой, только перетекает по закону сообщающихся сосудов от одной организации к другой не жидкость, а коррупция.

По-настоящему победить можно, лишь победив духовно, мотивационно. Ясно, во всяком случае, одно: идеал личного успеха и обогащения, многими столь любимый и столь настойчиво внедряемый, тут не только не годится, но прямо работает против.

«Нева», 2010, № 9


Зачем народу смысл

После выхода моих последних работ, как публицистических, так и капитальной «Танской бюрократии», меня порой спрашивают: а ежели так, то какие идеи могут быть использованы в качестве духовной опоры нашей современной бюрократии? Ясно же, что конфуцианство, столь хорошо служившее китайской империи и ее управленческому аппарату в течение двух тысяч лет, нам не подойдет. Должны ли такие идеи быть национальными, религиозными или какими-то еще?

Но, во-первых, идеи ведь должны лежать не в основе бюрократии. Бюрократия, как, скажем, и армия — это часть народа. И если народ не имеет духовного стержня, высокой мотивации, то и армия, и бюрократия ее иметь не будут.

С другой стороны, необходимость иметь идейную основу государственной деятельности вообще многими отрицается, шельмуется как угроза установления или возобновления идеологического гнета и уж сразу — террора. Со времен перестройки у нас толком и сказать ничего нельзя, ни попробовать обсудить, ни попробовать посоветовать — сразу набежит кто-нибудь не в меру шустрый и обвинит в подлом желании оправдать сталинские репрессии, а то и вернуться к ним.

Но и те, кто не разделяет столь демократических убеждений, ограничиваются в основном бесконечными перечислениями творящихся бесчинств, с горьким сарказмом поминая к делу и не к делу то Куршевель, то «Челси» Абрамовича, то Кущевку, то Манежную площадь, и в лучшем случае вздыхают: при СССР была правильная национальная политика, а теперь ее нет, и вот вам результат.

Их не наводит на размышления даже бьющий в глаза факт: на старшие поколения эта политика действительно оказывала положительное воздействие и воистину сплачивала братские народы. А на поколения более поздние та же самая политика стала действовать прямо противоположным образом.

Отчего так?

А оттого, что политика, направленная на укрепление общих стремлений, может быть эффективной только когда ЕСТЬ эти общие стремления. Как только они пропадают, та же самая политика превращается в давящий и всеми презираемый фарс.

У ветеранов было общее дело: защита социалистического отечества и построение коммунизма во всем мире. Как хочешь к этой иллюзии относись, но пока она светила, пока она была главнее национальных различий и трений, было к чему апеллировать, укрепляя общность и братство. Когда апеллировать стало не к чему, сколько ни говори «халва», во рту слаще не становится. Сколько ни говори «единство», всяк будет сам по себе в своем углу подсчитывать и расчесывать свои обиды.

Потому что главнее этого своего угла ничего у него нет.

Вернуть тогдашнюю общую цель невозможно. Следовательно, надо найти ей простую, реальную, завораживающе грандиозную и красивую замену. Причем надо понять разницу: не одинаковая цель нужна (скажем, вдалбливаемый президентом «успех»), а общая. Одинаковая цель дает конкуренцию. Только общая цель дает сотрудничество. Причем одно отнюдь не исключает другого: в русле общей, совместной деятельности самые верные и бескорыстные единомышленники вполне могут самым полезным для дела и самым приятным для себя, любимых, образом соревноваться, у кого лучше получается.

Все наши нынешние разнообразные беды имеют одну и ту же причину. Сосульки падают и самолеты падают, и ракеты, прекрасно взлетавшие еще с десяток лет назад, теперь валятся в океан. Драгоценные, на вес золота, спутники летят в никуда и магистралей на бумаге строится втрое больше, чем на грешной сырой земле. Судьи судят неправедно и писатели получают миллионные премии за витиеватый желчный бред, депутаты брешут и министры брешут, чиновники воруют и бизнесмены на своих дорогущих производствах производят только взятки. Менты, перекрещенные в полицаев, строги с нищими старухами и приветливы с бугаями из «паджеро». И бесчисленные правительственные мудрецы, жирующие ЗА КАЗЕННЫЙ СЧЕТ, катающиеся по ресторанам и на блядки под спецсигналами, раз за разом после очередной многомесячной напряженной работы безнаказанно обрушивают на страну проекты убийственных нововведений — а последние оставшиеся в стране звезды, по горло занятые реальным делом, кто физикой, кто балетом, кто медициной, этих разожравшихся бездельных инноваторов раз за разом ЗА БЕСПЛАТНО останавливают. И нет жилья, и нет в жилье то горячей воды, то холодной, и страна стала царством повальной безответственности и халтуры — по одной-единственной причине.

Огромному большинству нашего интернационального народа стало абсолютно наплевать на общественный результат индивидуальной деятельности. Волнует только личный ее результат — количество получаемых денег и благ. И это не поправишь никакими причитаниями и увещеваниями. Никакими воспоминаниями о том, что при СССР были патриотизм и дружба народов. Никакими укоризнами и разоблачениями. Никакой, хоть сколь угодно страстной и праведной, болтовней. И разоблачение зверств сталинизма ныне с легкостью может быть превращено в личный либо семейный бизнес, и ностальгия по СССР, и борьба за честные выборы — тоже.

Спастись можно одним-единственным способом: отыскать в руинах культурной традиции такую общую духовную ценность, общую несъедобную цель, за которую можно было бы ухватиться, чтобы некогда священную установку на общественно-полезный результат личных усилий выволочь из нечистот, где ее за последние сорок лет с головой утопили, и вернуть, предварительно отмыв, в актуальную для большинства систему жизненных приоритетов.

Совершенно очевидно, что жизнь в России, попытки применить здесь свои таланты, биение лбом в стенку, незащищенность от произвола мелких, но спесивых чинуш и деляг требуют от человека значительной избыточной траты сил, которой можно легко избежать, всего-то сменив страну проживания. Мириться с неудобствами и неустроенностью, с необходимостью тратить дополнительные усилия люди могут только РАДИ ЧЕГО-ТО.

Но увы.

Даже и не будь этой пренеприятной специфики, устройся каким-нибудь чудом все это у нас самым человеколюбивым образом, такое изменение не изменило бы положения кардинально. Россия, что бы ни творилось у нее внутри, существует в современном мире в качестве крупной державы, волей-неволей, уже хотя бы из самосохранения, обеспечивающей мир и порядок на значительной части тлеющей, как торфяник, Евразии. Державы, по которой по самой-то проходят совершенно явственные и болезненные цивилизационные разломы. Державы, которую в течение вот уже по меньшей мере полутора веков ее геополитические конкуренты в одурении своем спят и видят раздробить на покорные осколки; покорные, да зато ни на что не способные, и потому, добейся эти дебилы успеха, Евразия так полыхнет, что они же первые взмолятся: Господи, верни Россию, пусть уж лучше она надрывается с этим зверинцем, а с нас достаточно будет всего-то ее критиковать!

Существование в подобных заданных извне, объективно неотменяемых условиях неизбежно обязывает народ такой державы к самоограничению, целеустремленности, сплоченности, способности к достижению внутренних компромиссов, какие и в кошмарном сне не привидятся вольному и беззаботному жителю, скажем, Люксембурга или Швейцарии. Человеку, который тащит бревно, не до дезодорантов. А если к нему подвалит какой-нибудь хихикающий, раскрашенный во все цвета радуги юный хлыщ и скажет: слушай, ты держи бревно одной рукой, а другой вот возьми флакончик, попрыскай подмышками — понятно, на какой ответ он напорется. Вне зависимости от того, насколько и в самом деле подмышки пахнут. Не до подмышек, когда нельзя выпустить неподъемный груз.

Хлыщи, например, могут позволить себе, чтобы подтвердить себе свою свободу, рисовать, раз уж никакой более достойной свободы себе не придумали, карикатуры на Мохаммеда. В России спокон веку все, что чревато нарушением гражданского мира, ощущалось не как бытовое, а как государственное преступление — и расценивалось соответственно. Идти у хлыщей на поводу, полагая, что их представления о свободе идеальны и что выставки, скажем, антиправославных или иных подобных шедевров есть настоящая демократия, а неприязнь к ним есть неизбывное российское угнетение всего яркого и самобытного, для нас — прямая дорога в ад.

Я люблю Родину, но сами по себе эти слова ничего не значат; любить можно по-разному. Например, можно оттого, что накопившееся раздражение деть некуда и кулаки чешутся, вызывать на бронетанковый и ракетно-ядерный поединок любого, кто откажется подтвердить, что моя возлюбленная самая прекрасная на свете. Можно любить и как истинный джентльмен: завалить объект вожделений фальшивыми бриллиантами, запудрить мозги грубой лестью, затащить в постель, а на утро, аккуратно повязывая перед зеркалом галстук, с достоинством сообщить: «Пойми, так ты прекрасна, что я не совладал с собой — но вообще-то я женат». Много есть способов. У меня дело, пожалуй, в том, что когда в отношении моей страны говорят или, тем паче, действуют несправедливо, мне будто дымящимся окурком прижигают душу.

Но при этом именно из-за того же обостренного чувства справедливости я прекрасно понимаю, что Россия сама по себе, как таковая, для очень многих совсем не плохих людей (тем более, не принадлежащих к этническим русским), оправданием усилий и мучений быть не может.

Сначала надо понять, а зачем, собственно, Россия.

Этого требует культура, иначе никак. И не только наша культура. Все великие державы современности, их очень немного, столкнулись с необходимостью ответить на аналогичный вопрос так, чтобы большинством граждан ответ был понят и эмоционально принят. В наше время быть крупной державой, опорой хотя бы регионального миропорядка столь трудно и дорого, требует стольких жестко скоординированных усилий и выполнения стольких совершенно не нужных никакому отдельному человеку тяжких дел, что без внутреннего эмоционального оправдания, без единой горячей мотивации, которая одухотворяла бы самых разных людей, это просто невозможно.

Америка в середине прошлого века из чисто политических амбиций взяла на себя роль мирового жандарма, но почти сразу почувствовала, что надламывается и ее жители, привыкшие к патриархальной личной свободе, не хотят и не могут тянуть эту кромешную лямку. И после вьетнамского духовного опустошения страна в течение нескольких десятков лет последовательно, терпеливо и ненавязчиво воспитывала своих граждан в том духе, что они не в обычной стране живут, но в светоче свободы, в уникальной общности, интересы которой абсолютно совпадают с интересами человечества и его прогрессивного развития. Это — американское РАДИ ЧЕГО. Уже не без уродливых перегибов, но мощнейшее и, в общем, для самой Америки — вполне конструктивное. Очень важно понять, что ничего искусственного, нарочитого американским идеологам тут придумывать не пришлось; это мировидение в зачаточном состоянии содержалось в тамошней культуре еще со времен отцов-основателей. Традицию не понадобилось подменять новоделом — просто определенные акценты в ней были смещены либо усилены. Только поэтому и получилось.

Китай четыре тысячи лет был центром известного ему мира. Для его населения, интернационального, как у нас, но, в отличие от нас, с полным этническим доминированием ханьской народности, идея мирного возвращения утраченного в силу исторических недоразумений культурного и политического величия, восстановление мировой справедливости тоже является таким РАДИ ЧЕГО. И эта цель тоже лежит в русле давней традиции, ничего в ней не отменяя и не подменяя; легкое осовременивание, не более.

А кроме нас троих, собственно, и говорить не о ком.

Нет больше держав столь же крупных, столь же существенных для остального мира и одновременно столь же многонациональных; и даже не просто многонациональных, но мультикультурных. Для которых эта самая пресловутая мультикультурность была бы не просто роскошью, добавочным украшением, рюшечкой на вечернем платье, которое по окончании банкета вполне можно снять — но непременным условием выживания.

Обратите внимание: обе описанные выше установки абсолютно идеалистичны. И для Америки, и для Китая они, конечно, могут быть при желании подтверждены примерами из истории, но другими примерами столь же надежно могут быть и опровергнуты — а стало быть, они являются просто вопросом веры.

Эти установки не предполагают никаких НЕМЕДЛЕННЫХ И СТРОГО ОПРЕДЕЛЕННЫХ действий. Зато они дают позицию, они дают отношение к любым явлениям и действиям, дают критерий их самой общей оценки: отнесения их к плохим или хорошим, к благородным или подлым, к тем, которые следует поддержать или пресечь в зародыше. Они не имеют никакого отношения к конкретной повседневной деятельности людей, будь то политик, физик или булочник. Но и политик, и физик, и булочник, если ему вдруг придется туго, сразу вспомнит: я же не просто булки пеку, не просто ищу средства для нового эксперимента или мозги слушателям пудрю во время теледебатов — я великое общее дело делаю! Свою его часть, которую кроме меня не сделает никто! И если я пусть даже очень выгодно для себя продам несъедобную булку, или с явной пользой для своих личных амбиций и своего личного любопытства продолжу свои исследования у чужаков, или навру доверившимся мне избирателям — из-за меня ВЕЛИКОЕ ДЕЛО ПОСТРАДАЕТ.

Поэтому пока взамен эгоистичного свинства в России нечего предложить, пока нет КУЛЬТУРНОГО ПРОЕКТА — дальнейшее сладострастное перечисление безобразий и злоупотреблений бессмысленно и даже вредно, ибо уже не в бой зовет, а действует на психику окончательно угнетающе, заставляя безнадежно опускать руки даже тех, кто еще готов был бы побарахтаться.

Ни одна из тех задач, что стоят сейчас перед нашей страной — политических, экономических, образовательных, производственных, оборонных, финансовых, каких угодно — не может быть решена без предварительного решения проблемы МОТИВАЦИОННОЙ. Пожилые люди, даже самые мудрые из наших патриархов, этого не понимают. Они выросли и сформировались в совершенно иной культурной среде.

Сходную головоломную проблему пришлось в свое время решать большевикам. Как там к ним не относись, как ни осуждай кровавое месиво гражданской войны и ГУЛАГа, но мухи отдельно, а котлеты — отдельно. Россия фатально опаздывала на встречу с XX веком. Ворота в будущее перед ней вот-вот вообще бы захлопнулись. Ни одна из модернизационных задач, от которых уже впрямую зависело само выживание страны, не могла быть не то что решена, но даже чуть-чуть осмыслена косной, вялой, рыхлой, бессмысленно распухшей, растленной, коррумпированной, безграмотной, снедаемой любовью к Парижу и парижским спонсорам, абсолютно немотивированной на зверский труд во имя общего блага царской администрацией. Ни одна. То, на что отведено было полста лет, после сорока лет томного безделья, ужения рыбы в шхерах, бесед со старцами и верчения блюдец пришлось уже большевикам делать за десять. ГУЛАГ породил не кровавый Иосиф Первый, но святой Николай Второй. Прости меня, Господи.

Нынешние же пожилые, горы в свое время сворачивавшие, не могут себе даже помыслить, что человек просто НЕ ХОЧЕТ жить в сильной процветающей стране, делать важные крупные дела, одолевать супостатов, грозящих гибелью либо разорением его дому, жене и детям… Куда там! Не смешите. Ему все это до лампочки. Чтобы защитить женщину, мужчине достаточно презерватива.

Ну, а со всякими там «вызовами времени» пусть ненавистный Путин разбирается, коль ему приспичило опять в вожди. Сам, один разбирается, не посягая на нашу свободу. А если посягнет — такой ему пистон потом вставим за то, что мешал бегать за клинским!

При словах «победа», или там «великие свершения», у одних священный трепет пробегает по коже, а другие чувствуют лишь скуку или, пуще того, хватаются за кошельки и прячут их подальше: опять, мол, грабить будут.

В течение почти четырех десятков лет все некорыстные мотивации у нас подвергались массированному и целенаправленному разрушению, осмеянию, увязыванию с кровавым гнетом. Всякие там «честные труды», «рабочие гордости», «за державу обидно», «Родина ждет от нас подвига» или, скажем, «небо зовет» и «все в космос» стали устойчивыми блоками антисоветских анекдотов, да еще — демократических страшилок типа «мифы чреваты кровью» и «не допустить возвращения к ужасам двоемыслия и тоталитарной промывки мозгов».

Но человек, хоть его озолоти, не может стать мастером, если у него руки не чешутся делать добротные, надежные вещи. Не может стать настоящим ученым, если в нем не свербит мечта познавать что-то, чего еще никто не знает. Не может стать хорошим врачом, если не кайфует, видя, как люди выздоравливают… Чтобы что-то сделать, надо непременно хотеть это сделать.

Нельзя заставить хотеть. Заставить можно только притворяться. Из-под палки или за деньги (что, в сущности, тоже из-под палки, только эта палка одобрена мировым сообществом) — все равно. Да, в виду сытной витаминизированной пайки человек, который на самом деле ничего, кроме самой этой пайки, не хочет, будет надувать щеки, делать вид, изображать активность, выпекать вороха бумаг и требовать этого от других, молотить языком и обещать с три короба… Но хотеть человек может только САМ. Бесплатно. С молоком матери усвоив определенные стимулы, определенную картину мира и определенные в этом мире ориентиры.

Платить деньги человеку надо за то, что он хочет и любит делать, что он и без денег делал бы для других с удовольствием, с радостью. А не заманивать его щедрыми подачками в те занятия, что вызывают отвращение. Но, похоже, вся современная цивилизация стоит как раз на том, чтобы с помощью денежных знаков заставить людей заниматься тем, что для самих же людей максимально разрушительно и чего они в подавляющем большинстве своем не хотят. Именно в ответ на это безликое, каждодневное, необоримое давление люди и становятся, сами того не замечая, мерзавцами. Подлецами, подонками, маньяками. Те, кто давлению уступает — просто потому что пришлифовываются к занятию. Те, кто не уступает — потому что, занимаясь нормальным делом, мало-помалу стервенеют, день за днем все сильней ощущая себя лузерами. И те, и другие равно пропитываются ненавистью и презрением ко всему и всем.

Недаром же еще с горбачевских времен апологеты и провозвестники демократических реформ так старались вдолбить темным россиянам давно уже открывшуюся просвещенным западным странам истину: не бывает позорных занятий, бывают только позорные зарплаты…

Зарплата врача? Зазорно. Зарплата киллера? Очень даже привлекательно. Зарплата учительницы? Позорище. Зарплата проститутки? Пальчики оближешь. Зарплата авиадиспетчера? Не дай Бог. Зарплата наркокурьера? Астролога? Лучше и не знать.

Итог.

Образ жизни, который навязан рекламой, невозможно заработать себе никаким производительным трудом. Ни одна реально необходимая обществу трудовая деятельность никем не рассматривается в качестве средства достижения хотя бы минимально приемлемого достатка. В то же время ни одна из них не имеет статуса нужного, почетного, пользующегося уважением, приносящего моральное удовлетворение дела. Работу сейчас не делают, от работы отделываются.

У нас возникла удивительная ситуация, совершенно антимарксистская (если кто помнит, что это такое). Ни одна из проблем базиса не может быть решена без решения проблемы надстройки. Проблемы чисто культурной.

Это серьезнейший цивилизационный вызов, от способности ответить на который, я думаю, зависит не только то, станет ли наша страна более или менее богатой и успешной, но просто-таки то, сохранится она или исчезнет.

В последнем своем романе «Се, творю», вызвавшем множество самых разноречивых откликов и, как мне кажется, отчасти даже недоуменное остолбенение, я попробовал в меру разумения намекнуть, каким может быть ответ.

Конечно, готового авторского рецепта нет и быть не может, потому что один человек не может придумать нечто, равно устроившее бы многих. Культура должна ВЫСТРАДАТЬ свою версию будущего — или погаснуть. Максимум, на что я могу рассчитывать — это постараться показать область поиска, показать, в какой стороне света может быть обнаружен МНОГИМИ при их коллективных усилиях этот самый рецепт.

В столь сложной этнически и конфессионально стране, как наша, не может быть объединяющей никакая традиционно национальная и никакая традиционно конфессиональная идея. Что одним — святыня, другим — более или менее терпимый предрассудок. Что одним — исток и корень, другим — похмельная отрыжка туповатого старшего брата либо раздражающее упрямство несмышленого племянника.

Значит, интегрирующую ценность можно искать лишь там, где из разных культур вырастает некий более или менее общий смысл посюсторонней жизни.

Что лучшее вырастает из всех культур, существующих в нашей стране?

Общая добродетель всех основных религий мира — помощь слабым, сирым, подвергшимся несправедливому поруганию. Это не главная добродетель в каждой из них, но единственная одновременно и достаточно важная, и одинаковая. Для любой из конфессий это не самый важный приоритет, но единственный из достаточно важных приоритетов, который во всех конфессиях совпадает.

И я вполне могу себе представить государственную идеологию, которая сводится, например, к чему-то такому: «Мы никого ни к чему не принуждаем, мы только спасаем тех, под кем земля разверзается. И ни от кого из спасенных не требуем и не ждем благодарности — собственно, мы все делаем не столько ради них, уж простите за откровенность, сколько потому, что так мы выполняем заветы, заповеданные нашими религиями и сохраненные в наших светских культурах. Потому, что хотим сами становиться лучше. А ведь закон психологии таков: человек, который насилует других — неизбежно сам становится хуже, а человек, который помогает другим — неизбежно сам становится лучше. Вот мы какие!»

Что важно: это — не выдумка идеалиста, это — чистая правда.

Стоит только посмотреть на историю прошлого века, чтобы убедиться. Какими уродами и чудищами в считанные годы становились те, кто пусть хоть из самых возвышенных побуждений, пусть стремясь к самому сверкающему идеалу принимался реально, рутинно чистить народы и страны от неполноценных особей, этносов, классов или рас! И какими благородными титанами, сами того не замечая, оборачивались обычные люди, волею судеб бравшиеся за повседневное дело истребляемых защищать!

А ради того, чтобы быть спасателями эффективно, без надсада, увлеченно, лучше остальных, НЕ В УЩЕРБ СЕБЕ — и, что для крупного народа чрезвычайно важно, к общему изумленному восхищению соседей, которые так не умеют, — мы сами, без понукания захотим иметь единое работящее государство, передовую науку, мощную экономику, развитый транспорт, многочисленные отряды умелых храбрых специалистов… И опытных, дельных, не осатаневших от вседозволенности чинодралов и воротил, ориентированных не на немедленную бешеную прибыль, а на реальную организационную, промышленную и финансовую отдачу.

То, что у нас секуляризация не зашла так далеко, как на Западе, надо превращать в наше конкурентное преимущество! Вон как японцы сумели в него превратить верность младшего старшему, продлив ее из семьи в фирму! И отнюдь не остались косными ретроградами и черносотенцами, наоборот.

Ни от чего не надо отказываться. Ничего не надо высасывать из пальца. Ведь и в Торе, и в Евангелии, и в Коране это уже написано. Просто чуть-чуть сместить акценты. Потом за ними вслед помаленьку двинутся, как это всегда бывает, светские системы ценностей. Потом безоговорочно тянуть любое одеяло на себя станет не престижно, зазорно. Потом…

Консервативная порядочность никогда не тащит назад народ и страну. Назад ее тащит только непорядочность.

И как сразу изменится имидж государства. Ничего не надо измышлять нарочно. Держава-спасатель! Причем совершенно бескорыстная, потому что корячимся не столько ради спасаемых, чтобы у них, ввиду их благодарности, тут же военных баз понатыкать, а просто потому, что так мы собственные бессмертные души спасаем. И отнюдь не плодящая назойливых паразитов, потому что мы помогаем, лишь пока сами считаем это правильным, но с чистой совестью бросаем на произвол судьбы тех, кто навострился нас, дурней и добряков, нескончаемо доить — ведь нам от спасаемых ничего не надо. Нам наш собственный рай нужен, и только.

Есть чем вдохновить своих и восхитить чужих.

Конечно, тут мы встаем на достаточно скользкую почву интерпретации религиозных догматов. А у нас с конфессиями и так проблем хватает. К тому же они сами-то друг друга в лучшем случае едва терпят. И вообще я представляю, у скольких людей сейчас разгорается светски праведное возмущение: так нам тут теократию предлагают, что ли? Докатились! Вконец достали с этим Богом!

Но есть удивительная вещь, которая называется «личный духовный опыт». Не буду слишком уж откровенничать; кто поймет, тот поймет, а кто не поймет, того словами не убедишь. Скажу лишь, что на его основе могу предположить: Бог своих опознает не по формальным признакам.

Но представьте: есть у нас знакомый. Хороший человек, мы точно знаем. Однако так получилось, что с детства он совершенно не воспитан. А потом, взрослея, еще и самоутверждаться начал соответственно: на кой ляд мне правила вежливости, лицемерие всякое, важно ведь не то, как человек выглядит, а то, какой он на самом деле…. И вот он никогда толком не поздоровается, а при встрече только с хохотом спрашивает вместо приветствия: «Ого, старик, ты еще не сдох?» Никогда не скажет «спасибо». Ковыряет в носу при всех. Пукает за общим столом. Не моется по полгода, потому что какая разница, он же и немытый — все равно добрый.

И вот мы знаем, что он настоящий товарищ, отзывчивый, надежный — но все равно стараемся держать его от себя подальше, потому что при всех своих замечательных качествах он НЕПРИЯТНЫЙ.

Вот так мы себя ведем перед Богом, если не соблюдаем Его заветов и ритуалов. Пукаем за Его столом по сто раз на дню. Не умеем ни «пожалуйста» сказать, когда чего-то хотим, ни «спасибо», когда что-то получаем…

При прочих равных Бог все равно предпочтет безупречно ритуализованному подонку (фарисею) безалаберного хамоватого самозабвенца (раскаявшегося мытаря). Но мы сами очень осложняем Ему задачу выбора.

А тут еще проблема разнообразия вер. Например, говорят, что мусульман оскорбляет церковный звон, а христиан — пение муэдзина… Но ведь красивое не может оскорбить. Любая красота возвышает душу и, стало быть, ведет к Нему. Надо только научиться не бояться конкурирующей красоты, пользоваться любой красотой, пусть даже не родной, в родных целях.

А что такое родные цели?

Нет на земле ни одной культуры, которая не выросла бы из той или иной религии. И даже нерелигиозные люди, сами того не осознавая, взаимодействуют со своими единокультурниками в поле оценок, критериев, поведенческих стереотипов, сформированных религией, породившей данную культуру. Так функционируют цивилизационные единства — основные субъекты истории.

Но между религиями куда меньше различий, чем между Всевышним и сатаной внутри каждой из религий.

В чем суть того, что говорит человеку любой бес?

Что нет ничего общего, каждый прав сам для себя и сам по себе. Что тебе хорошо, то и Добро, а что тебе плохо, то и Зло. Надо мужественно и гордо следовать своему мнению, будто кроме тебя на свете никого нет.

А что говорит в каждой из конфессий Бог?

Что надо беречь окружающих и приноравливаться к ним, потому что лишь через любовь, снисходительность и помощь ближним придет спасение.

Шайтан — великий льстец. Он очень любит говорить человеку: ты могучий, ты гордый, ты свободный, для тебя нет преград, твой разум всесилен, надо только поверить в себя и презреть оковы, условности и догмы. А человек и уши развешивает. Для сатаны, как для тоталитарного режима, всеми правдами и неправдами разрушающего связи между людьми (например, заставляя родителей и детей под страхом казни за соучастие доносить друг на друга), главное — оставить каждого человека в одиночестве, один на один с ним, с шайтаном. Когда нет общих представлений о добре и зле, о «можно» и «нельзя», о «плохо» и «хорошо», и каждый по этому поводу умничает, как умеет — тут-то и приходит конец любой социальной структуре, и поддерживать суррогатное единство остается только насилием и обманом (который модно нынче называть по-интеллигентному манипулированием). Каждый остается один на один с враждебным, жестоким миром — и, конечно, сразу впадает от такой безнадеги в более или менее осознаваемый ужас. И поэтому заведомо простит себе любую мерзость и подлость — ведь за жизнь борюсь, и никто мне не поможет, если я сам себе не помогу! А всякого, кто ему на его мерзость укажет, просто зачислит во враги, и дело с концом.

Сатана — великий разлучник, разъединитель. Именно в этом его сходство со смертью.

То, что творится на улицах, на дорогах, в учреждениях, в семьях — прямое следствие того, что ныне доминирует и внедряется спесивой культурой подход, согласно которому нет добра и зла, есть только самостоятельность и свобода, а против них — насилие и гнет. Тебе говорят: «Молодой человек, уступите бабушке место». А ты в ответ: «Пошла на хрен, овца». И вот оно, счастье: отстоял свободу от гнета.

Самый непосредственный результат такого мироощущения невооруженным глазом видно: кто за рулем ведет себя так, будто никого, кроме него, на свете нет, все время убивает других и частенько гибнет сам. А кто слушает Божий голос (даже и не подозревая, что это он, но просто глядя по сторонам, избегая аварийных ситуаций и соблюдая правила) — тот, конечно, может по чужой вине стать калекой, но практически никогда не станет палачом.

Камень преткновения в том, что в каждой из конфессий Бог вроде бы призывает любить только единоверцев. Такой подход дает шайтану карты в руки: смотрите, все верующие — просто фанатики, за свою веру глотку перегрызут. А мы, нормальные культурные люди, вас всего лишь, порхая с деловой встречи на романтическую, между делом бампером своего джипа расплющим — так что с нами все в порядке.

Значит, чтобы черти не победили, осталось сделать всего лишь один шаг.

Церковный перезвон красив, и муэдзин поет красиво. А уж синагогальные пения… а уж мантры…

Хотя, скажем кстати, барашков и впрямь надо резать как-нибудь укромно. Если кто-то понял своего Бога в том смысле, что именно так он заповедал говорить ему «спасибо», то, разумеется, иноверцы не могут и не должны пытаться в том разубеждать. Но со стороны кровавой бойней для возвышения души не воспользуешься, только наоборот. В окружающих она пробуждает не восхищение пусть и чужой красотой, но отвращение и зверство. А кому это надо?

Теперь прошу: не поймите меня превратно. Никаких единых религий.

Только когда ты — продолжатель, в голове твоей не воцаряется ни окончательный кавардак, ни маниакальная, истерическая убежденность. Потому что только так ты остаешься среди своих, тех, с кем у тебя от рождения примерно одни и те же интегральные «хорошо» и «плохо». Потому что каждая индивидуальная измена порождает вокруг у одних — сомнение и безверие, у других — негодование и ярость; а всего этого и так слишком много. Потому что изменник навсегда становится чужим для своих и никогда не становится своим для чужих. Потому что именно изменой ты вносишь свою скромную, но непоправимую лепту в нарастающее ныне, как снежный ком, убийственное «кто во что горазд». Потому что именно неофиты становятся самыми бескомпромиссными и беспощадными фанатиками.

Если уж верить, то именно в Бога, заповедавшего ту религию, из которой выросла родная тебе культура. Культура, что ты впитывал с детства. Внутри которой ты живешь. Ради Добра которой ты работаешь, от Зла которой ты бежишь.

Вот это и есть родные цели.

А метаться между верами со страху просчитаться в выборе настоящего Бога и тем погубить свою душу, лишившись шанса на воскресение — это пустое.

Потому что при жизни мы можем хоть до посинения спорить, чей Бог всамделишный, но ничего не докажем, а только пуще разозлим друг друга. Узнаем мы это лишь когда помрем. Да и то не факт.

Сильно подозреваю, что простой мужик, всю жизнь без особого рвения веривший в Бога своей культуры и в его «хорошо» и «плохо», не слишком усердствовавший в биении лбом в молельном доме, зато искренне мучившийся совестью и каявшийся за всякую пагубу, всякую злую мелочь, которую вольно или невольно совершил в жизни и, главное, в силу этих своих мучений год от году совершавший такого ВСЕ МЕНЬШЕ И МЕНЬШЕ — когда вкусит наконец загробного блаженства, с удивлением узрит, что оно не очень-то похоже на рай, обещанный ему его религией; ведь она вынужденно общалась с ним в мире сем лишь в понятиях и образах, доступных для мира сего.

Но ему это будет уже все равно.

Потому что блаженство — оно блаженство и есть. А Бог куда лучше нас с нашими убогими представлениями о тупой нирване, похотливых гуриях и о льве и агнце, обдолбанно прикорнувших один на другом под нескончаемое бреньканье арфы, представляет, чем действительно способен нас ПО-НАСТОЯЩЕМУ И НАВСЕГДА порадовать.

А вот если кто всю жизнь жировал, злословил, разобщал, воровал, растлевал, не забывая исправно жертвовать на храмы, перецеловал все иконы, до каких можно доехать на «мазерати», а может, даже ни одного ребенка не зарезал и не взорвал, не помолившись коленопреклоненно и от всей души — тому будет абсолютно все равно, в каком именно аду он посмертно очухается. Нипочем он там, посреди сковородки, не разберет, по какому обряду его жарят — по буддийскому, иудейскому, христианскому, мусульманскому, а то и вообще в изысканном стиле тольтеков. Черти ему верительных грамот не поднесут. Плеснут кипящего маслица — и вперед с песнями.

Навечно.

«Нева», 2011, № 5


III


Какое время — таковы пророки[17]

1

Научную фантастику в узком смысле этого термина породила, уведя ее от просто литературы с элементами сказки или мифа, ее уникальная способность широко и увлекательно популяризировать науку. Но с отмиранием этой функции НФ не умерла. Ибо очень быстро выяснилось, что сюжеты, главным объектом которых является воздействие научнотехнических новаций на повседневную жизнь, позволяют авторам показывать не только локальные изменения и улучшения этой жизни, но и, что гораздо интереснее, тотальные, глобальные ее изменения. Показывать, как под воздействием науки и техники трансформируется общество в целом. Показывать общества, возникшие как следствие прогресса — и людей, возникших как следствие появления этих обществ.

Уже Жюль Верн нащупал это — вспомним «Пятьсот миллионов бегумы», где сталкиваются два совершенно разных мира, проросших из одной и той же новой техники, различно ориентированной по целям и задачам применения. Но на качественно иной уровень поднял этот прием Уэллс. Его «Сон», его «Освобожденный мир», его «Люди как боги» стали невиданными до той поры образцами утопий, сконструированных не просто по принципу «во как здорово!», а как варианты будущего, сознательно, на основе научно обоснованных действий, построенного людьми из настоящего.

Но как только фантастика начала брать в качестве места действия целиком преображенные общества, она неизбежно вынуждена была отказаться от детальной проработки каждого из научных достижений и каждого привносимого им в мир изменения — и с этого момента перестала быть научной и начала становиться метафоричной.

Уэллс сделал еще одно открытие, чрезвычайно ценное для формирования арсенала приемов фантастики. Он впервые по-настоящему всерьез и по-настоящему художественно показал, что воздействие науки на человечество совсем не обязательно будет положительным. Все зависит от целей, ради которых используются новые, искусственно созданные средства. Все зависит от состояния общества, в котором возникают те или иные новации. Так родился жанр антиутопии. И если, скажем, в «Войне в воздухе» крах человечества связывался с конкретным техническим достижением, то в знаменитой «Машине времени» он описывался как результат пошедшего «не в ту степь» прогресса в целом.

И эта вещь кажется не стареющей, ибо до сих пор у весьма большого круга людей отнюдь не изжитым остается ощущение, что человечество все быстрее и накатистее прет не туда.

Как только объектом фантастики стали не ТРАНСФОРМАЦИИ МИРОВ, а ТРАНСФОРМИРОВАННЫЕ МИРЫ, виток спирали оказался полностью пройден и, уже на новом уровне, вооруженная беспрецедентным арсеналом приемов создания разнообразнейших сцен для действия, фантастика безвозвратно ушла из той области литературы, где толковали о том, что бы надо и чего бы не надо изменять, и вернулась в ту великую область, где толкуют о том, как бы надо и как бы не надо жить.

Сказать, что после этого она встала в ряд с такими произведениями, как великие утопии средневековья (теперь воспринимаемые, скорее, как антиутопии) или положительными и отрицательными мирами Свифта, значит почти ничего не сказать.

Ведь, во-первых, и сами эти произведения лежат в русле древнейшей традиции, загадочным образом присущей нашему духу. Дескать, стоит только убедительно и заманчиво описать что-либо желаемое, как оно уже тем самым отчасти создается реально, во всяком случае, резко повышается вероятность его реального возникновения в ближайшем будущем. А стоит убедительно и отталкивающе описать что-либо нежелаемое, как оно предотвращается, ему перекрывается вход в реальный мир. Мы тащим эту убежденность еще из пещер, где наши пращуры прокалывали черточками копий нарисованных мамонтов, уверенные, что это поможет на реальной охоте завтра, и твердо верили, что стоит только узнать подлинное имя злого духа и произнести его, окаянный тут же подчинится и станет безопасен. Когда Брэдбери произнес свою знаменитую фразу «Фантасты не предсказывают будущее, они его предотвращают», он совсем не кокетничал; более или менее сознательно он имел в виду именно это шаманство и заклинательство. Но, коль скоро предполагается, что фантастике доступно ПРЕДОТВРАЩАТЬ то, что автор считает плохим, ровно с той же степенью вероятности можно предположить, что ей доступно и СОЗИДАТЬ, ПРИМАНИВАТЬ то, что автор считает хорошим, не так ли?

А во-вторых, апофеозом этой традиции для европейской культуры явились такие произведения, как Евангелия и Апокалипсис. Книга о царствии небесном и о том, как жить, чтобы в него войти — и книга о конца света и о том, как жить, чтобы через него пройти.

2

И вот тут придется поговорить уже о религии.

История развития религий — в огромной мере есть история развития составляющих их основу потусторонних суперавторитетов. А эти последние развиваются — во всяком случае, до сих пор развивались — едва ли не в первую очередь по своей способности считать «своими» как можно больше людей, все меньше внимания обращая на их племенную, национальную, профессиональную, классовую и даже конфессиональную — до обращения — принадлежность.

Дело в том, что этика, обеспечивающая ненасильственное взаимодействие индивидуумов в обществе, нуждается в некоей иррациональной вере. Почему нельзя дать в глаз ползущей с почты бабульке и отобрать у нее пенсию? Ни логика, ни здравый смысл не дают на этот вопрос ответа. Объяснить, что это просто «плохо», только кажется элементарным: на самом деле это совершенно невозможно, если в человеке вообще не заложены критерии плохого и хорошего, Добра и Зла.

Но если большинство людей начнет вытворять все, что разрешает здравый смысл, общество быстро превратится в ад. Ибо здравый смысл есть не более чем срабатывающий на сиюминутном, бытовом уровне инстинкт самосохранения. Спасает от такого ада лишь не обсуждаемое, с молоком матери впитанное ощущение, что бить бабушек в глаз нехорошо. Но, собственно, каким образом такой запрет впитывается с молоком матери? И, даже если запрет впитался, вдруг человек, повзрослев, от большого ума все ж таки задастся вопросом, что такое «нехорошо»? Тут-то и нужен ориентирующий, дающий критерий нравственной оценки действий суперавторитет. Запрет бить бабушек — иррационален, он не от мира сего, он как бы противоречит здравому смыслу. Значит, и поддерживающий его суперавторитет неизбежно должен быть иррационален, внелогичен. И чем сложнее становятся требования этики, чем более они расходятся с требованиями функционирующего вне добра и зла прагматизма — тем более суперавторитет должен становиться не от мира сего. Верую, ибо абсурдно.

На родоплеменной стадии — это первопредок, напридумывавший массу всякого рода табу: то нельзя, это нельзя… Но только по отношению к людям, то есть членам рода. Остальные двуногие и людьми-то не называются, обозначаются совсем иными словами. Но по отношению к своим — многое нельзя. Нельзя, потому что запретил великий предок. А совершишь, чего нельзя — такого перцу предок задаст из того, потустороннего мира!.. свету не взвидишь! Бог в это время еще не спаситель, а только наказыватель. Он не зовет вверх, а лишь ставит в строй и командует: левой! Правой! Охоться! Паши! Делись! И невдомек дикарям, что именно так, стреноживая эгоизм этикой, срабатывает на высшем, уже не сиюминутно-ситуационном, а долговременно-социальном уровне все тот же инстинкт самосохранения. Раз человек не способен жить вне общества, значит, общество должно жить, а, коли так, человеку в обществе многое нельзя. Но это мы словами формулируем; в основе же поступков лежат не слова, и даже не соображения, а главным образом переживания, которые всегда предметны: по отношению к тому, и к тому, и вот к этому конкретному человеку — ко всем, кто человек — многое нельзя.

Однако стоит обществу усложниться настолько, что представители различных племен начинают взаимодействовать более или менее постоянно, архаичные племенные суперавторитеты выходят в тираж, ибо вместо того, чтобы склеивать массу трущихся бок о бок индивидуумов в совокупность этически взаимозащищенных единиц, дробят их на «своих» и «чужих». А это чревато взаимоистреблением. Жизнь зовет новых, интегрирующих богов. И они приходят. Постепенно появляются и завоевывают мир этические религии, для которых «несть ни эллина, ни иудея». Критерием «своего» делается братство уже не по крови, а по вере — и, таким образом, братства размыкаются и перестают быть жестко и навечно отграниченными друг от друга. Теперь вход в братство открыт каждому. И возникает новый мощнейший манок — посмертное спасение. Но зато «нельзя» становится гораздо больше, потому что интегральный Бог превращается из наказывателя, главным образом, в спасителя. Наказание остается лишь как нежелательный, вспомогательный, побочный момент его деятельности. Бог, в отличие от первобытных божков и первопредков, тянет человека возвыситься над самим собой. Он ориентирует не на давно уже существующий реальный общий распорядок труда и быта, нарушения которого однозначно греховны, но на обобщенный и в то же время каждым индивидуально переживаемый идеал, которого практически невозможно достичь, но к которому обязательно с максимальным личным напряжением надо стремиться. И за это напряжение воздастся вам.

Потребность в очередном скачке такого же рода возникла как следствие секуляризации и затем обвальной атеизации европейского общества в XVIII и в особенности в XIX веках. Выбив авторитет Христа из-под морали, развитие культуры фактически сделало мораль недееспособной, превратило ее в набор мертвых словесных штампов, совершенно беззащитных перед издевательствами живущих здравым смыслом прагматиков. Это поставило общество перед ужасной перспективой, сформулированной Достоевским: если Бога нет, то все дозволено. Позволить этой перспективе реализоваться культура, безусловно, не могла.

Вне зависимости от желания тех или иных тогдашних философов, разрабатывавших те или иные учения, ни один из них не мог пройти мимо этой проблемы.

Некоторые искали суперавторитет именно в изолированном «я», вырвавшемся из пут этики, и сознательно атаковали интегрирующие суперавторитеты, объявляя веру в любой из них унизительной, словно рабьи цепи, словно костыли, на которых покорно ковыляют те, кто не хочет даже попробовать привольно взмыть в зенит. «Я» действительно в ту пору вырвалось на волю — и не могли не появиться гении, ополоумевшие при виде забродившего по Европе призрака индивидуальной свободы. Именно они постарались возвести это «я» на сакральный пьедестал. Мораль для них превратилась в как можно более полную реализацию личной воли того, кто достаточной волей обладает.

Но большинство иных, сознательно или нет, пытались отыскать некий новый суперавторитет, который, заменив Бога, стал бы для каждого уверовавшего в него человека ценностью большей, нежели собственное «я» с его разгульными и бессовестными запросами, и подкрепил бы мораль, сделал ее заповеди непререкаемыми, не подверженными индивидуалистическому размыванию и искажению.

Именно в это время европейская цивилизация выдвинула совершенно новую концепцию истории. Согласно ей история не есть топтание на месте или бег по кругу, но поступательный и в значительной степени управляемый процесс восхождения из мира менее совершенного в мир более совершенный. Не стоит сейчас касаться вопроса о том, верна ли вообще эта концепция. Для нас сейчас важно лишь то, что именно она позволила начать отыскивать качественно новые, секуляризованные суперавторитеты, объединяющие людей в способные к беспредельному расширению братства по совершенно новому принципу. Суперавторитеты эти — модели посюстороннего будущего.

Стоит предложить некий вариант будущего общественного устройства, с той или иной степенью наукообразной убедительности доказать его возможность и желательность — и, буде найдутся люди, для которых это будущее окажется эмоционально притягательным, которые захотят общими усилиями попытаться достичь его, все они окажутся братьями по этой новой вере, дающей, как и всякая чисто религиозная вера, столь необходимый индивидууму надындивидуальный смысл бытия. И если брат поведет себя по отношению к брату аморально, суперавторитет накажет: желаемое всеми братьями будущее может не сбыться.

Моральным стало то, что способствует как можно более быстрому приходу желаемого будущего, аморальным — все то, что этому приходу мешает. Этот подход, принявший чудовищные формы у большевиков и нацистов, кстати сказать, никуда не делся; в чуть приглушенном виде он полностью унаследован и демократами, строящими очередное светлое будущее тотального рынка.

Очень показательно, что эти, так сказать, религии третьего уровня возникли именно в христианском регионе, с одной стороны, знавшем только сверхъестественную опору морали, а с другой — докатившемся до массового безбожия. Дальнему Востоку новая секуляризованная этика была ни к чему, она испокон веков там существовала, разработанная еще конфуцианством, и опиралась на двуединый посюсторонний суперавторитет государство/семья. Мусульманскому региону секуляризованная этика тоже была не нужна — там не произошло обвальной атеизации. А вот европейская цивилизация оказалась в безвыходном положении; кружить по плоскости стало уже негде, пришлось вспрыгивать на новую ступень — а там, разумеется, поджидали новые проблемы. Как и при всяком качественном скачке, предвидеть их заранее было невозможно. И тем более невозможно было разработать заблаговременно методики их разрешения.

Кстати, и серьезная фантастика — тоже практически исключительно детище христианского культурного региона. По-моему, это не может быть простым совпадением.

Прекрасно прослеживается связь традиционной этики с суперавторитетами даже на таком простеньком примере, как категорический императив. Не делай никому того, чего не хочешь себе — ведь это краеугольный камень любой этической системы, и все мы его помним. Но в канонических текстах мировых религий, насколько я могу судить, фраза, где он формулируется, никогда не оставляет его в изоляции, не провозглашает в голой беззащитности и бездоказательности. Делается иначе.

«Не делай человеку того, чего не желаешь себе, и тогда исчезнет ненависть в государстве, исчезнет ненависть в семье». Конфуций, «Луньюй».

«Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон и пророки». Евангелие от Матфея, глава 7, стих 12.

Даже ислам, насквозь, казалось бы, простеганный угрозами в адрес иноверцев, благоговеет перед тою же самой истиной. «Не злословь тех богов, которых призывают они опричь Аллаха, дабы и они, по вражде, по неразумию, не стали злословить Аллаха». Коран, сура «Скот», стих 108.

Как сплетены простенькая, но абсолютно интегральная, общечеловеческая истина категорического императива и суперавторитеты, присущие только данной цивилизации! В христианстве — закон и пророки. Кстати сказать, уже здесь, в одной этой фразе, похоже, заложена возможность распада на католическую и православную ветви и, соответственно, на евроатлантическую и византийско-восточнославянскосоветскую цивилизации. На чем сделаешь акцент — на том и будет держаться главный регулятор совместного существования. Закон — и получишь в итоге правовое общество, ибо в нем, в законе — религиозном ли, светском ли — гарантия того, что тебе никто не сделает того, чего ты не хочешь себе. Пророки — получим общество, где главным хранителем и защитником этического императива, главной его опорой служит харизматический лидер. А затем тот или иной подход стремительно пропитывают культуру, формируют ее под себя, ибо без оглядки — пусть и бессознательной, только в ощущениях — на эту истину в обществе и шагу не ступишь…

Казалось бы, и конфуцианство чревато подобной же двойственностью. Семья или государство? Государство или семья? Но идеологи имперского Китая ухитрились преодолеть это противоречие, срастив то и другое воедино; государство есть лишь очень большая семья, семья есть минимально возможное государство. И тогда обе ипостаси суперавторитета не раздирают императив, а наоборот, поддерживают с двух сторон, под обе рученьки.

А вот в исламе — полная теократия. И конечный субъект, и конечный объект этического императива — по ту сторону обыденной реальности.

Какие разные культуры и народы! Но в какой-то момент все, все приходили к универсальному принципу ненасильственного взаимодействия индивидуумов в обществе: если хочешь, чтобы тебя не резали, прежде всего не режь сам. А потом этот принцип возводился в ранг священного посредством жесткой увязки его с основным для данной цивилизации суперавторитетом. И дальше начиналась взаимная энергетическая подпитка. Выстраданная десятками поколений поведенческая истина, прагматичная и земная в самом лучшем смысле этих слов, с полной очевидностью доказывала доброту и справедливость суперавторитета, то, что он плохого не посоветует. А суперавторитет освящал простенькую бытовую истину с горних высей, с полной очевидностью доказывая, что ни в каких рациональных оправданиях и подпорках она не нуждается, она — свята и вечна, как Поднебесная, Христос, Аллах…

Два члена этих драгоценных формул становились парой ангельских крыл, согласными взмахами несущих общество над кровавым, брызжущим отравленными стрелами, греческим огнем, «эрликонами» и «стингерами» варевом сведения счетов всех со всеми. И какие устойчивые, несмотря на все превратности истории, цивилизации возникали!

Конечно, они не становились раем. Полностью гарантировать, что человек не станет совершать действий, способных причинить кому-то вред, может только заблаговременный расстрел. Но взаимонакачка императива и суперавторитета делала возможным статистическое преобладание социально ориентированных поступков над асоциально ориентированными, этически ориентированных над ориентированными эгоистически — а большего от коллектива человеков и требовать нельзя, состоит ли он из двух десятков или из двадцати миллионов… Потому что только оно, это преобладание, способно сделать коллектив устойчивым — а следовательно, сделать вероятной его положительную перспективу.

Апологет современного открытого общества, буде ему взбрела бы в голову такая блажь, сформулировал бы категорический императив, вероятно, так: не делай никому того, чего не хочешь себе, ибо на этом ты можешь потерпеть финансовый ущерб. Кроме как перспективой сокращения доходов усовестить нынешнего человека просто нечем. С предрассудками покончено. Мракобесие побеждено. Так ложная мудрость мерцает и тлеет пред солнцем бессмертным ума. Да здравствует солнце, да скроется тьма!

3

Марксизм, хоть и принято считать его экономическим учением, был, как мне представляется, не вполне осознанной, но исторически самой значимой попыткой нащупать коллективистский ответ на вопрос, поставленный самим развитием европейской культуры: почему, РАДИ ЧЕГО люди должны любить друг друга не во Христе, а просто так, в реальной посюсторонней жизни. Другое дело, что Маркс в своих теоретических построениях тоже не смог обойтись без деления людей на «своих» и «чужих», проведенного по классовому принципу — и, стоило дойти до дела, до конкретной политики, это привело к возникновению кровавой каши, весьма напоминающей кровавую кашу первых веков христианства, когда различные христианские секты ожесточенно грызлись друг с другом, насмерть воюя в то же самое время со всем языческим миром.

Нет, правда, знакомая ведь картина — абсолютная нетерпимость, безудержная тяга к идеологической и политической экспансии, безоговорочное и поголовное объявление всех предшествовавших богов злобными демонами-искусителями, программное разрушение их храмов и даже статуй… Тупость, озверелость и растленность, а иногда и явная психическая неполноценность религиозных руководителей и их приверженцев были тогда настолько очевидны, что всерьез компрометировали человеколюбивые заветы основателей и казались для многих современников неоспоримыми свидетельствами ущербности самой религии. Император Юлиан Отступник даже попытался аннулировать христианство, будто его дюжина придурков с похмелья выдумала, и вернуться к богам предыдущих ступеней. Увы, никому не дано повернуть вспять колесо истории…

Коммунизм споткнулся и шумно хряснулся на возведенной в ранг священного долга вседозволенности во имя реализации своей модели посюстороннего грядущего, на аморальности по отношению к классовым врагам. И тем не менее построение бесклассового общества долго оставалось, а для многих и сейчас еще остается, чрезвычайно притягательным религиозным идеалом.

Другую исторически значимую модель сконструированного будущего предложил нацизм. В определенных кругах модно к делу и не к делу долдонить, что коммунизм и нацизм суть близнецы-братья. Это верно в том смысле, что нацизм политически возник и не без влияния коммунизма, и как реакция на брошенный коммунизмом вызов. Это верно в том смысле, что для реализации и той, и другой модели были созданы чудовищные государственные машины, которые принято называть тоталитарными. И все же есть весьма существенная и, возможно, принципиальная разница.

Ну хоть лагеря. Учение о тоталитаризме в значительной степени базируется на том, что, скажем, Аушвиц и Озерлаг суть одно и то же. При этом совершенно игнорируется, что лагеря Гитлера были результатом заранее запланированного, теоретически обоснованного геноцида, являвшегося сущностной частью построения нацистского светлого будущего. ГУЛАГ же после «философских пароходов» и относительно скромной по масштабам Соловецкой «перековки» вынужденным образом расцвел только тогда, когда в конце двадцатых годов, через целых десять лет после прихода большевиков к власти и их экспериментов с НЭПом, стало понятно, что естественными, чисто экономическими методами страну модернизировать уже невозможно — нет ни времени, ни финансов, ни людских ресурсов, ни минимально необходимой инфраструктуры, ни равноправной включенности в мировую экономику, и потому все, до последнего шурупа, нужно производить только свое. Лагеря Гитлера предназначались просто для уничтожения людей. Лагеря Сталина предназначались для создания любой ценой современной индустрии и ее сырьевой базы. Конечно, страдания людей и есть страдания людей. Преуменьшать их бессовестно. Но ровно так же бессовестно, принимаясь теоретизировать, строить свои обобщения на слепоте. А без этой нарочитой слепоты теория тоталитаризма сразу начинает хромать.

В нацизме предметом религиозного поклонения является собственная нация, а сутью предлагаемой модели будущего — ее очищение от «чужих» по крови, по возможности сдобренное мировым или хотя бы региональным господством. Это старая, как мир, идея, питавшая любую агрессию спокон веков, только доведенная до абсурда. Поэтому нацистское общество замкнуто, изолировано, как первобытное племя. Для коммунизма же нет ни эллина, ни иудея — и поэтому вход в религиозное братство всегда открыт, достаточно лишь уверовать в бесклассовую утопию. Нацизм предлагает постоянное для всего обозримого будущего противостояние расы господ и расы рабов, разделенных более или менее многочисленными прослойками так ли, сяк ли пораженных в правах получеловеков, недочеловеков, фольксдойчей, неграждан… Коммунизм, прошедший через горнило экспроприации экспроприаторов, теоретически должен был вскорости утвердить в человецех основанное на равенстве благоволение во веки веков — для всех. Именно поэтому коммунизм оказался притягательнее и жизнеспособнее нацизма. Именно поэтому коммунизм, пока практическая реализация его догм не бросила его в пропасть резни, столь часто удостаивался сравнений с христианством, чего нацизму не выпадало никогда. Именно поэтому в шестидесятых годах, когда коммунизм попытался порвать — и на некоторое время довольно убедительно сделал вид, что и впрямь порвал — с ГУЛАГом, на его религиозных идеях смогло вырасти поколение шестидесятников, которое при всех своих недостатках, при всей своей внутренней раздвоенности и даже разорванности было, вероятно, самым порядочным, самым бескорыстным и добрым, самым творческим из всех поколений, родившихся при советской власти. И выросло оно, между прочим, не без влияния основанных на коммунистических идеалах блестящих литературных утопий, до сих пор не утративших своей художественной ценности — таких, как романы и повести Ефремова и Стругацких. Ни подобных утопий, ни подобных людей нацизм не дал и не мог дать.

Зато и та, и другая модель, лишенные христианской возможности манить загробным спасением, прекрасным ПОТУСТОРОННИМ грядущим, совершенно в равной мере и буквально наперебой призывали жить во имя внуков и правнуков, во имя прекрасного ПОСЮСТОРОННЕГО грядущего. Манок не хуже первого: один играет на инстинкте самосохранения, другой на инстинкте продолжения рода, а это два самых мощных инстинкта, как нельзя лучше годящиеся для того, чтобы на физиологическом уровне подпереть предъявляемые суперавторитетами моральные требования.

4

Фантастика, следуя своим собственным, литературным законам развития, занялась описанием трансформированных прогрессом миров именно тогда, когда заменой прежней религии для очень многих стала вера в ту или иную модель будущего. И получилось так, что именно фантастика оказалась максимально эмоциональным и образным, метафоричным, абстрагированным от конкретики переходных периодов из реального бытия в мир иной — а как раз этим требованиям и должны отвечать сакральные тексты — описанием этого самого мира иного. А потому она неизбежно стала единственным видом литературы, способным удовлетворить потребность в живописании суперавторитетов секуляризованного сознания. По всем своим параметрам, по всем изначальным свойствам, вне зависимости от желания конкретных авторов и того, насколько они понимали происходящее, фантастика была на это обречена.

В предисловии к переизданию «Возвращения» Стругацкие писали: «…Мы вовсе не хотели утверждать, что именно так все и будет. Мы изобразили мир, каким мечтаем его видеть, мир, в котором хотели бы жить и работать, мир, для которого мы стараемся жить и работать сейчас». Однако великие братья умели изобразить желаемое так убедительно, так заманчиво, что громадное большинство их читателей заражалось желанием именно таким видеть мир, желанием жить именно в таком мире, и ни в каком ином. «Храма же я не видел в нем, ибо Господь Бог Вседержитель — храм его… Спасенные народы будут ходить во свете его, и цари земные принесут в него славу и честь свою. …И не войдет в него ничто нечистое и никто преданный мерзости и лжи… И показал мне чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл». Чем не мир Полудня? А ведь это сказано было на две тысячи лет раньше… Собственно, с упованием на обретение такого мира была выстроена вся европейская цивилизация. Да, непохожая на этот светлый образ — но великая, мощная и, пока не перестала в него верить — не просто сыто благодушная, как нынче, но, при всей своей неоднозначности, человечная. Порой жестокая, как всякий молодой идеалист. Но не кидающаяся в маразматическом остервенении на всякого, кто мешает по-стариковски дремать на солнышке.

Предисловие Стругацких завершается словами: «Если хотя бы часть наших читателей проникнется духом изображенного здесь мира, если мы сумеем убедить их в том, что о таком мире стоит мечтать и для такого мира стоит работать, мы будем считать свою задачу выполненной». И она действительно оказалась выполненной, в этом нельзя сомневаться. Но разве можно назвать вдохновенную попытку убедить людей мечтать о мире ином, том, которого нельзя ни увидеть, ни пощупать, ни вообще убедиться, возникнет он когда-нибудь, или нет, и все-таки ради его обретения напряженно трудиться в мире этом — разве можно назвать ее иначе, как распространением веры?

В «Часе Быка» Ефремов из придуманного им грядущего так объяснял реальный, современный ему XX век: «Русские решили, что лучше быть беднее, но подготовить общество с большей заботой о людях и с большей справедливостью, искоренить условия и самое понятие капиталистического успеха…» Что это, если не мольба, не крик души верующего — непроизвольно, но в духе времени закамуфлированный писателем под откровения созданных в светлом будущем точных общественных наук?

По сути дела, беллетризованное описание желательных и нежелательных миров есть ни что иное, как молитва о ниспослании чего-то или обережении от чего-то. Эмоции читателей здесь сходны с эмоциями прихожан во время коллективного богослужения. Серьезная фантастика при всей привычно приписываемой ей научности или хотя бы рациональности является самым религиозным видом литературы после собственно религиозной литературы. Является шапкой-невидимкой, маскхалатом, в котором религия проникла в мир атеистов, нуждающихся, тем не менее, в оправдывающем этику суперавторитете и в объединительной вере и получающих их в виде вариантов будущего, которого МЫ хотим и которого МЫ не хотим. Фантастика — единственное прибежище, где так называемый атеист может почувствовать себя в соборе (но не в толпе) и помолиться (но не гневно заявить справедливые претензии); атеистов же среди нас, как ни крутите, немало.

Отсюда — совершенно специфическая, удивительная роль, которую играла у нас в стране НФ в шестидесятых и семидесятых годах; возможно, она еще сыграет ее в будущем.

Поначалу главным аффектом было ожидание рая. Ожидание страстное, нетерпеливое, активное. Вошедшее в плоть и кровь православной культуры упование на скорое пришествие царствия небесного, трансформированное европейской доктриной обретения этого царствия в посюсторонней жизни — и помноженное на советскую яростную надежду построить его быстро, своею собственной рукой. Вот оно, в двух шагах, общество хороших людей, которым никто и ничто не мешает быть хорошими и становиться еще лучше — ни аппарат подавления, ни преступность, ни война.

Но быстро выявилась фатальная слабина мира, который живыми, заманчивыми образами овеществлял желание реальных людей жить лучше и становиться лучше. Что нужно перешагнуть, чтобы сделать эти шаги? Что за порог? Что за бездну? Ведь очевидно же, что мир реальный и мир изображенный отличаются друг от друга качественно, принципиально, и даже люди, населяющие текст, вопреки стругацковской максиме «почти такие же», тоже отличаются от реальных качественно: они лишены комплексов, агрессивности, лености, косности…

Здесь, между прочим, явственнейшим образом просматривается водораздел двух культур. В западной фантастике для изображения светлого будущего, как правило, достаточно простого количественного увеличения уже существующих благ и удобств. Там иная сказка: нет таких неприятностей и бед, против коих не выступил бы простой славный американский парень. Поднапрягшись как следует, даже, возможно, получив пару раз по сопатке и даже — страшно подумать о таких лишениях! — как-то утром не сумев обеспечить любимой девушке, стоящей с ним плечом к плечу, горячего душа и мытья головы правильным шампунем, он обязательно ликвидирует спровоцированное той или иной внешней силой локальное ухудшение мира, который в целом-то НЕ НУЖДАЕТСЯ ни в никаких принципиальных улучшениях. Только если мир изменен качественно, простой славный парень ничего не может поделать (смотри, например, «1984»). Качественные изменения существующего мира всегда к худу.

У нас же улучшение мира мыслилось только качественным; о количественном улучшении уже существующего не думалось. Это было, прежде всего, неинтересно. Блёкло. И не в традиции культуры. Количественные улучшения подразумевались как неважные, естественные, автоматически происходящие следствия одного кардинального качественного улучшения.

Формально все это было еще допустимо. Методику перехода четко обозначила Партия в своей грандиозной программе, так что господа литераторы могли о переходном периоде не беспокоиться. Объектом переживания переход поначалу и не мог стать. Вся Программа сводилась к вековечной фразе «По щучьему велению…» Что было переживать, кроме отчаянного желания оказаться наконец по ту сторону нескончаемого мгновения, на протяжении которого щука исполняет свой магический взмах хвостом? И это казалось естественным, потому что, каким бы новым и умным не считали тогда жанр НФ, он прекрасно уложился в традиционные мифологемы; в сказание о граде Китеже, например. Поднырнуть под мерзость неодолимой реальности, а через промежуток времени, сколь угодно короткий, или сколь угодно долгий — ведь в озере время останавливается, как в коллапсаре — когда беды отступят, всплыть обновленными, и все-таки «почти такими же»…

Но искренне переживающие люди в озере долго не могут. Дышать нечем. Абстрагироваться от переходного периода уже не удавалось; он начинал вызывать беспокойство, то есть сам становился объектом переживаний.

Конечно, уже были Солженицын и Сахаров, уже были Новочеркасск и Чехословакия. Но — для немногих. А на рубеже 70-х уже и массовое сознание стало медленно поворачиваться в этом направлении. Именно тоска по социальному идеалу неизбежно начинала вызывать ненависть к тем силам, к той системе, которые, как казалось, только и не дают идеала достичь. Те, кто не уверовал в светлое будущее, прекрасно мирились с реальностью. Разве что мечтали, как в западной модели, о ее количественном улучшении. А вот иные…

Ефремов пишет «Час Быка».

Уникальный, удивительный по эмоциональной убедительности и привлекательности XXII век Стругацких трансформируется. Цель социального прогресса, которую они создали, они же и дезавуировали, начав нагнетать к ней ненависть; вскоре с их легкой руки ненависть к будущему станет в литературе господствующей. Полдень «Жука» совсем не манит; из утопии он превратился едва ли не в антиутопию. А «Волны» в открытую демонстрируют: лишь те достойны счастья и свободы, кто перерастает этот тварный мир, мир живущих в реальности тварей, и, презрев все отношения с тварями, взмывает в горние выси… Объединяющим фактором стало стремление к свержению любых коллективистских идеалов. Идеалом — утверждение посредством глумления. На человеке как существе, способном жить в раю, способном создать рай себе и ближним своим, поставлен был крест.

Светлое будущее окончательно вернулось туда, откуда оно веком раньше пришло в литературу — на Голгофу, а потом за облака.

5

На фантастике это сказалось не лучшим образом. Молиться вместе стало НЕ О ЧЕМ.

И потому пришло время писать НИ О ЧЕМ.

В мире сем мы сейчас уже ничего сообща не хотим. Сообща мы даже ничего не НЕ ХОТИМ.

Моральным стало то, что выгодно. Но выгода — понятие сугубо индивидуальное. Строить город-сад можно только вместе — потому и этика, и легитимизирующие ее суперавторитеты были рассчитаны на коллектив. Бесконечная борьба за увеличение притока личных денежных средств предполагает картину мира, состоящую только из меня, мешающих мне препятствий и используемых мной инструментов. Суперавторитет у каждого в его бумажнике.

И потому на место богов полезла нечисть.

Пошла ожесточенная схватка даже не за сюжеты, не за идеи — за сцены. ЗА АНТУРАЖ. За воровство культурного субстрата, который был выработан и отработан века назад, от которого все культуры мира, кроме старательно цепляющихся за свою первобытность диких и жестоких культов, давно отказались — но который можно успеть ухватить и использовать первым. Откуда бы еще, из какой древней религии спереть и заставить прыгать по страницам бесенят поэкзотичнее? А уж на оригинальном-то фоне простится любая смысловая и духовная банальность…

Вот бесчисленные персонажи скандинавских саг и сочиненные им под стать божки, которых скандинавы придумать не успели. Вот индуистские пьяные и озверелые вершители судеб, вот исламом усвоенные, но явно доисламские ифриты и джинны. Вот и родные наши лешие, кикиморы, бабки-ежки…

Кого только не повылезало в качестве носителей силы и смысла, водителей людей, дарителей и навязывателей целей для подвигов!

В «Солярисе» Лем прекрасно сформулировал: «Нам только кажется, что человек свободен в выборе цели. Ему ее навязывает время, в которое он родился. Человек служит этим целям, или восстает против них, но объект служения или бунта задан ему извне». И вот теперь в качестве объектов бунта или поклонения предлагаются допотопные идолища.

Отсюда — вопиющий этический плюрализм. Сектантство. Ибо ни одной интегрирующей идеи не осталось.

Как-то забыто оказалось, что при всем том лишь следование идеалу способно обеспечить движение. А КОЛЛЕКТИВНОЕ ДВИЖЕНИЕ способно обеспечить исключительно следование КОЛЛЕКТИВНОМУ ИДЕАЛУ.

Говорят, история повторяется в первый раз в виде трагедии, в другой раз — фарсом. Один раз человечество уже проделало путь от язычества к мировым религиям и далее, к вере в светлое посюстороннее будущее — которая, что самое-то замечательное, верам второго уровня сама по себе отнюдь не враждебна. Наоборот, лишь язычество враждебно и тому, и другому, потому что для него нет будущего, есть только бесконечно длящееся нынче. Недаром так много стало текстов, где перемешиваются реалии прошлого и настоящего; зачастую такое смешение служит самым мощным в этих текстах эстетическим средством, на котором только и держится все остальное. Бронетранспортеры всякие под зиккуратами Ура и Урука… С художественной точки зрения это порой бывает ярко и смешно. Но со смысловой-то — это не более чем капитуляция перед мрачной иллюзией, что исторического движения нет.

Процесс восхождения от культа идолищ и бесов в реальной истории был объективно обусловлен. И описанный здесь культурный сброс тоже не злой дядя нарочно придумал, он обусловлен объективно — возможно, отчасти потому, что в начале XX века слишком много народу слишком забежало вперед, с неразумным пылом принявшись за самопереконструирование. Пришлось откатиться. А вместе с реальностью и, как и свойственно человеческой рефлексии, дальше, чем она сама, откатилась наша литература вообще и фантастика в частности.

«Если», 1999, № 6


Кудесники не ко двору

1

Их уже, в общем, не помнят.

Их совсем уже не читают. И даже те, кто читал когда-то взахлеб — практически не перечитывают.

Невозможно перечитывать. Кому-то скучно, кому-то смешно, кому-то тошно от этих тупых совков… А мне, если вдруг ненароком упадет взгляд на потрепанные корешки засыхающих на полках книг, за которыми когда-то гонялся, как за Граалем — больно. Точно я сквозь помутневшую от времени, измалеванную похабщиной, заляпанную пригоршнями грязи и засохшим дерьмом стеклянную стену тускло вижу свой рай, в который мне по грехам моим во веки веков не вернуться…

Советская научная фантастика сама видела и другим показывала мир как арену бескомпромиссной борьбы Света и Тьмы.

Можно назвать это убожеством, можно — бесчеловечностью, можно — исторической ограниченностью… Но толерантностью там и не пахло. Не пахло там смакованием извращений физических и духовных. Не пахло уважением к мерзости, терпимостью к тому, что нестерпимо всякому любознательному, работящему, семейному, чадолюбивому человеку. Не пахло в ней общечеловеческими ценностями. Тот, кто скачет по сцене с голой задницей не был в ней равен тому, кто выходит в скафандре в открытый космос. Проститутка не была равна медсестре. Прохиндей не был равен мечтателю. Сделанное не равно украденному. Зло не равно Добру.

Это мировидение было унаследовано советской идеологией от православия. Унаследовано абсолютно неосознанно. Советская НФ была яростно антиклерикальной и антицерковной. Но она была высококультурной — а культура из традиции вырваться не может. Из нее вываливается лишь бескультурье.

Место Бога в советской НФ заняла коммунистическая справедливость, а место дьявола — капиталистическая несправедливость. Место рая — нарождающееся коммунистическое будущее, где все пусть и не одинаково замечательны и талантливы, но, во всяком случае, вполне справедливы, добры и о других думают больше, чем о себе. Место ада — умирающее капиталистическое прошлое, где царят культ наживы, звериная злоба, вопиющее неравенство и беспощадная конкуренция.

Тогдашняя фантастика была еще и научной. Это значит, что сюжетные коллизии, ситуации, интриги возникали из научного допущения, уж хотя бы не противоречащего фундаментальным знаниям, реально существующим на момент написания произведения. Изначально популяризаторская роль НФ зачастую доводила литературные тексты до того, что преподнесение таких знаний в облегченной, живой форме оказывалось главным содержанием.

Грубо говоря, попавшему в переделку на другой планете персонажу, чтобы не задохнуться, нужно было срочно добыть из воды кислород. Значит, кто-то по радио ему коротко и толково рассказывал про электролиз, и по ходу мы это читали; персонаж, уже одной ногой в могиле, усваивал лекцию, совал электроды в ведро с водой и вскоре дышал всласть. Родина рукоплескала, а если это была не новелла, а повесть пообъемней — то еще и встречала героя с цветами. Закладывался стереотип. Мотивация к познаванию — познавание — применение познанного — стимуляция правильного применения обещанием социального успеха и престижа. Простенько, но, в общем, небессмысленно.

Однако было и совсем иное. Куда более масштабное и манящее.

Существеннейшей составляющей советского рая являлась всеобщая тяга к знаниям, научная увлеченность, головокружительный научнотехнический прогресс. Непременным элементом ада — одержимость самыми низменными желаниями и потребностями, упадок науки, всеобщее презрение к профессии ученого, незнание элементарных научных истин и полное нежелание их знать.

Оглянувшись ныне по сторонам, легко убедиться, что ад адом и оказался.

Вот только рай подкачал.

Не место и не время сейчас говорить о титанах. Такие корифеи, как Ефремов, Стругацкие, или, например, Булычев, достойны многочисленных капитальных исследований каждый. Но, что не менее существенно, их затруднительно назвать советскими. И еще более трудно назвать научными. И то, и другое определение окажется для их творчества, за исключением, быть может, самых ранних, юношеских их произведений, вульгарным искажением; точная во многих иных случаях характеристика применительно к этим людям превращается в криво и безграмотно налепленный ярлык.

Речь об иных. О тех, кто убогие технари.

О них практически не пишут статей и исследований. То ли дело великанский уд на мосту намалевать, и чтобы мост развели! Тут же выскочит какой-нибудь галерист, крупный дока в вопросах того, какова должна быть российская культура, и без зазрения совести объяснит на весь телевизор, что намалевать уд на мосту — это совсем не то, что намалевать соответствующее слово на заборе! Тут нужен крупный талант и незаурядная смелость! И хулиганью за счет налогоплательщиков отвалят сытную премию (не говорим о благотворительных пожертвованиях со стороны цивилизованного мирового сообщества — это уж само собой), чтобы окончательно сориентировать людей искусства (если кто еще сам не сориентировался), чем именно теперь надо заниматься, чтобы иметь успех!

А тогда были иные времена. Дикие, душные, нищие, когда подавлялись все ростки свободной и независимой мысли. Времена кровавой тирании. Времена железного занавеса.

Сейчас даже трудно себе представить, каким успехом научная фантастика пользовалась в ту пору и какое влияние оказывала. Для подростков она была практически единственным окошком в уже поджидающий их за близким порогом большой, взрослый, завораживающе интересный и ПРЕДЕЛЬНО ПРЕСТИЖНЫЙ по тогдашним меркам мир. Мир космоса, мир атома, мир океанских глубин, мир загадок прошлых тысячелетий…

Мир простора, чистоты и могущества.

Советская НФ базировалась на нехитрой, несколько наивной, но, по большому счету, единственно побуждающей к действию картине мира: достаточно образованный человек, если как следует поразмыслит, МОЖЕТ ВСЕ.

Трудно найти жизненную позицию, более привлекательную для тех, кто только начинает жить и подыскивать для себя в этой жизни скаляр и вектор.

Были, конечно, и иные факторы популярности.

Ведь именно в НФ читатель получал все приключения, которыми так пленялись в том же самом детском возрасте предыдущие поколения мальчишек и девчонок. Всякие там джунгли, затерянные цивилизации, шпионские страсти, марсианские потасовки… Но при этом — на совершенно новой, куда более современной и куда более человечной мотивационной основе.

Да, мы отправляемся в дебри Амазонки или в пустыни Азии, мы рискуем собой, преодолеваем бурлящие речные пороги и палящий зной, дышим то болотными миазмами, то сухим песком самумов — но тащим на себе не только ружья и консервы, у нас на горбах ПРИБОРЫ! И премся мы к черту на рога не чтобы пострелять злых индейцев да зулусов и заставить их делать единственное, на что они годятся — чистить нам сапоги. И не чтобы опередить конкурентов и первыми завладеть алмазами. Нет, мы после скитаний и тягот должны обнаружить следы пришельцев с иных планет, мы откроем секреты их техники, опередившей земную на много веков. Мы найдем динозавров, которые, оказывается, не все вымерли миллионы лет назад, и спасем их от окончательного вымирания! А заодно еще и нескольких угнетенных колониалистами негров освободим…

Да, мы плывем на исследовательском суденышке, мы боремся со штормами, мы мучаемся от жажды, потому что рифами нам свернуло винты и у нас кончается пресная вода, но все это не ради дурацкого, никакому приличному человеку на фиг не нужного золота — а чтобы раскрыть вековую загадку и найти, где живет МОРСКОЙ ЗМЕЙ!

Да, да, конечно, мы отчаянно и весело сражаемся с врагами, порой и жизни своей не щадим, но все это не ради алмазных блямблямчиков тщеславной похотливой кошки с французской короной на пустой тыкве. Нет — ради СВОБОДЫ И БРАТСТВА! Ради освобождения человечества от глумливой и тупой власти денежных мешков, а то и всего космоса — от неведомых и просто невообразимых в наши дни опасностей…

Покажите мне мальчишку, который не хочет ощутить себя благодетелем, первооткрывателем, бескорыстным благородным спасителем.

А в таких условиях и еще одно существенное преимущество НФ срабатывало как нельзя лучше. Как и всякая литература приключений, этически и психологически она была предельно облегчена и упрощена.

В ней нельзя было перепутать Добро и Зло, потому что и сами авторы их который не путали. В ней очень легко было отождествлять себя с по-настоящему хорошими людьми, потому что именно ими производились все правильные сюжетные действия. В персонажах советской НФ не было и намека на достоевщинку. Уж плохой человек, так плохой, а уж хороший, так хороший. Если хороший и делает ошибки, приносящие другим людям несчастья и боль, так по НЕЗНАНИЮ — а кто тебе, дорогой читатель, мешает теперь, прочитав об ошибках хорошего человека, знать чуточку больше, чем он, и тем самым в собственной жизни подобных ошибок избежать?

Покажите мне мальчишку, который хочет быть не рыцарем без страха и упрека в блистающем мире манихейского поединка, а униженным и оскорбленным ботаником среди вечно хнычущей толпы таких же бедных людей!!

Если он, конечно, вообще хочет хоть чего-то, кроме как найти по пути на тусняк прям посреди дороги ящик пива с лежащей поверху пачкой бакинских. Увы, с помощью всего лишь двух могучих заклинаний Темного Властелина — «Аффтар жжот» и «Слишкам многа букфф» — можно гарантированно предохраниться от самых элементарных знаний и самых естественных переживаний.

Ведь даже самые примитивные по сюжету и коллизиям научнофантастические тексты, пусть хоть до мозга костей советские, стало быть, переполненные борьбой с врагами СССР и пальбой по ним, были принципиально отличны от нынешних пусть хоть самых совершенных компьютерных стрелялок.

Это отличие кому-то, возможно, покажется не существенным на общем фоне кровожадной примитивности и того, и другого. Но именно из-за него избиение злых шпионов в советском боевике и избиение монстров в DOOMе вырабатывало кардинально отличные условные рефлексы на всю оставшуюся реальную жизнь.

В компьютере в кого ты стреляешь, тот и плохой. В советском боевике кто плохой, в того ты и стреляешь. В стрелялке кроме тебя хороших нет. Ты — Добро, а все, что подворачивается тебе под прицел — Зло. В советской НФ, даже той, что создавалась в мрачные времена обострения классовой борьбы, ты в лучшем случае — всего лишь защитник великого, находящегося безмерно выше тебя Добра, и ты имеешь право на выстрел ровно в той степени, в какой ты являешься таким защитником. И любой, кто защищает Добро в той же степени, что и ты, равен и равноправен тому персонажу, с которым ты себя отождествляешь…

Разница между тем, как вели и ведут себя, скажем, в Афганистане те, кто читал книги и те, кто мозолил себе пальцы клавишей выстрела, очевидна. Да и безбашенная пальба «под настроение» на улицах и в школах собственной страны куда больше похожа на поведение человека за компьютером, нежели на поведение человека с книгой, в которой бдительный Петя-пионер разоблачает одного за другим фашистских диверсантов и вредителей.

2

Из советской НФ однозначно уяснялось, что Добро, если хочет победить, должно быть не только более храбрым или упрямым — оно обязательно должно быть еще и более грамотным, умным, образованным, научно и технически оснащенным. Если этого нет, не поможет никакая храбрость.

Главные НФ-овские переживания — это стремление узнать или создать новое. Что-то понять и поделиться этим с другими, кто еще не узнал и не понял. Если получилось — счастье; если не получилось — личная трагедия. Потому что ведущим внутренним стимулом было — помогать Добру. Быть на стороне Руматы из «Трудно быть богом» Стругацких, на стороне Эрга Ноора из «Туманности Андромеды» Ефремова, на стороне Эли Гамазина из «Люди как боги» Снегова, на стороне Кривошеина из «Открытия себя» Савченко… Быть на стороне, не побоюсь этих слов, краснозвездной подлодки «Пионер» из «Тайны двух океанов» Адамова!

Мотивация — великая вещь. О ней не всегда вспоминают среди жизненной суеты и толкотни. Но именно мотивация определяет способность преодолевать суету и толкотню либо повреждаясь ею, тупея или стервенея от нее, либо хохоча над нею.

Именно она определяет стратегию.

Именно от нее зависит, есть у тебя стратегия или стратегии вообще нет, и тебя просто нескончаемо и бессмысленно катает по жизни от менее выгодной подачки к более выгодной.

Нынешняя пропаганда личного успеха как главного стимула деятельности ущербна. Либералы учат, что успех любой общности складывается из суммы личных успехов отдельных людей, эту общность составляющих. Не будет стремиться к успеху каждый — не добьется успеха и общность. Это отчасти так, но лишь от очень невеликой части.

Не стоит даже говорить о столь банальных вещах, как, например, то, что без личной безуспешности воина, погибающего в битве, окажется абсолютно невозможна никакая общая победа. Не стоит даже говорить, что исключительная установка на стремительный личный материальный успех способна привести лишь в мир криминала: именно там единомоментное деяние сулит наибольший и наиболее скорый барыш. Но даже в инженерии и науке установка на личный успех, не облагороженная и не усиленная какими-то более мощными и более высокими мотивами, будет плодить лишь халатных торопыг, хитрых неумех, халтурщиков, обманщиков, лжеученых, гонителей и палачей всякой настоящей работы.

Готовность к долгому безуспешному труду — не в смысле «безрезультатному и провальному», а в смысле «не приносящему личного успеха» — есть одно из главных условий реального ПОЗНАНИЯ. Только такая готовность и позволяет в конце концов добиваться настоящего успеха — одновременно и личного, и для всех.

Но как раз советские фантасты и описывали в меру своих художественных способностей великий труд открывателей истин. Описывали на собственном опыте.

Не было в истории мировой подростковой литературы жанра более человечного, более увлекательного и при том более познавательного и просветительского, нежели советская НФ.

Но есть и еще одна очень важная вещь.

Парадоксальным образом советская НФ с ее яростным антиклерикализмом и почти воинствующим богоборчеством, сама того не сознавая, оказалась единственным и неповторимым, просто — не успевшим созреть приспособлением православной традиции и ее системы ценностей, на которых спокон веку стояла и еще кое-как стоит Русь, к ракетноядерной, генномодифицированной современности. И не только приспособлением. Пожалуй, лишь она, не поминая имя Божье всуе, была способна помаленьку вывести бессребреническую, трудоголическую, братолюбивую, нетерпимую к силам ада этику православия, безоговорочно нацеленную на личное и общественное преображение, из пусть и равноапостольного, но тупика (ведь не может быть подлинной симфонии между православной церковью и государством, навязавшим своему народу капитализм). Лишь она была способна распахнуть перед традицией бесконечность. НФ успела намекнуть, как, не отказываясь от себя, не ломая хребет собственной культуре, сохраняя и преобразуя традицию, на ее основе созидать реальное будущее — пусть хоть и с помощью логарифмических линеек, электронных микроскопов и прочей неизбежно грешной посюсторонней дребедени, но в поразительном соответствии с тем, как учил людей проводить земную жизнь Сын Человеческий.

Нынешнее же общество мне все больше напоминает стайку проституток, тщетно пытающихся подчеркнуть свою индивидуальность. Одна в хиджабе, у другой здоровенный крестище болтается на вздутых силиконом грудях, третья вообще запихнула за резинку трусиков партбилет… Плюрализм, в натуре. Плюю-рализм. Но образ действий — един, и предел мечтаний — один и тот же[18].

Именно и только в тех социальных слоях и системах, где удается добиться такого вот единства, может возникать — и возникает — свобода совести и прочее правовое общество.

Ибо что, собственно, есть правовое общество? Это когда в погоне за клиентом и в попытках перебить его у товарки разрешены и оправданы любые действия, кроме тех, что прямо запрещены законом. То, что погоня подобного рода является единственной достойной уважения жизненной мотивацией, не оспаривается и даже не подвергается сомнению. Напротив, все сомнения высмеиваются. Всякое качественно иное мировоззрение забалтывается, утапливается в разноголосом шуме, превращается в индивидуальную причуду.

Во времена перестройки нас пытались переучить: разрешено все, что не запрещено. Где в уголовном кодексе под страхом наказания запрещено не уважать и не жалеть ни себя, ни ближних своих? Нигде. Стало быть — уэлкам. Красавчик, плюнь ты на Машку, у ней вечно крестик мальчикам попу царапает, пошли лучше со мной, увидишь, чего я умею!

Советская цивилизация была единственной, что попыталась противопоставить этой пошлой и безысходной свалке масштабную экзистенциальную альтернативу. И не поворачивая историю вспять, к сельской общине (как, скажем, Мао или Пол Пот), но устремляя ее в беспредельное пространство посюстороннего неба — а по ту сторону его, как ни крути, со стариковской хитринкой в глазах гостеприимно потирает ладошки Бог.

В этом непреходящая ценность грандиозного и смертельно опасного советского эксперимента, оболганного и обгаженного проститутками всех вероисповеданий (вплоть до европейских левых).

Просто надо было вовремя решиться понять и вовремя решиться объяснить: конечно, то, что мы строим, по-бусурмански можно назвать и коммунизмом, но если перейти на более понятный язык, это будет громадный общежитийный монастырь с единым уставом для представителей любых конфессий, в том числе — для атеистов. Мы не спорим, какой Бог настоящий, как и в какой церкви его надлежит славить, и нужно ли это вообще. Мы просто создаем для всех — в том числе и для себя — такие условия, чтобы общей праведной трудовой жизнью, великими свершениями, немудрящими радостями, многодетностью, гармонией между поколениями, а еще — мечтами, так похожими на самые искренние молитвы, облегчить каждому его путь к загробному блаженству. Как бы тот или иной гражданин нашей великой страны себе это блаженство не представлял. Даже если он его представляет как полное отсутствие всякого присутствия — так из-за праведной трудовой жизни на свете сем от материалиста все равно как минимум не убудет. А кому все это кажется страшной ересью, кто хочет бить баклуши, пить кровь и сосать соки, верить по старинке да силой навязывать свою веру или свое безверие другим — так на то мы не правозащитники, а большевики, и потому извольте коленопреклоненно проследовать на Колыму, в Норильск, на Новую Землю… Страна великая во всех смыслах, мест, где потрудиться, на всех хватит.

Во всяком случае, позднесталинский союз с православием открывал некие перспективы для подобной трансформации — единственно дававшей шанс на спасение.

Вот помяните мое слово: атеист и коммунист Гагарин сейчас в раю, с восторгом штудирует учебники по сверхсветовой космонавигации, а натужно крестившегося Ельцина весело и НЕСКОНЧАЕМО крутит на фарш дружная интернациональная бригада из христианских, мусульманских и буддийских бесенят. Помрете — сами увидите[19].

3

Советскую НФ писали люди, очень увлеченные своим делом. То бывшие, а то и продолжающие работать по своей прямой специальности инженеры, изобретатели и ученые. У подобных людей совсем иной жизненный опыт, нежели, скажем, у мажора, что всю юность петлял от кочегарки до забегаловки и обратно, травясь во имя свободы личности одеколонными коктейлями, пудря мозги экзальтированным девам да перемывая косточки адским властям и гнусным коллегам.

Советские фантасты были нацелены на конкретный положительный результат. Им привычней и милей было не других бесконечно и злорадно препарировать, а самим что-то построить или открыть. Пусть потом ругают, что электростанция получилась слабовата — долгожданные лампочки все равно зажглись. Им не столько в книгах, сколько прежде всего в собственной жизни некогда было задаваться составляющими сущность Большой Литературы вопросами в стиле умной Эльзы. Вот выйду я замуж, родится у меня ребеночек, пойдет он в погреб, а тут на него топор упадет — так пусть уж лучше не будет у меня ни топора, ни ребенка… Если я хочу кому-то добра, если я кого-то люблю, не значит ли это, что я эгоист и насильник, а если так, может, я лучше кишки выпущу из любимого человека, это, по крайней мере, честно, и он не будет потом всю жизнь из-за меня мучиться…

Конечно, язык этих технарей был бедноват, а психологические изыски отсутствовали напрочь.

Однако требования к драматургии и стилистике у подростка и у взрослого совершенно различны. То, что в пятьдесят лет воспринимается как неудачная метафора, в пятнадцать вполне способно вызывать лишь азартный восторг: во как наш его!

Да-да. В советской фантастике, страшно сказать, были «наши» и «не наши». Общечеловеческую парадигму «прекрасный несчастный Я и прочие сволочи» ее творцы и на пушечный выстрел к себе не подпускали. Потому, наверное, и остались на задворках Большой Литературы.

Вот, скажем, соавторы Евгений Войскунский и Исай Лукодьянов. Один — профессиональный военный моряк, другой — профессиональный инженер-нефтяник, но и военному делу тоже отдал дань — в войну служил в авиации. Вот первая их книга «Экипаж „Меконга“», вышедшая в 1962 году и сразу сделавшая их звездами и классиками советской НФ.

Ясно, что такие люди не станут марать бумагу решением вопросов из репертуара умной, но бездельной и, главное, БЕЗДЕТНОЙ Эльзы.

И действительно, уже с первых страниц на нас падает рукотворное чудо — атомарная проницаемость вещества: нож, который не режет, а проходит сквозь препятствия, как сквозь дым. А по ходу величаво выплывает и еще одно — усиление поверхностного натяжения жидкости на несколько порядков, так что кромка капли становится крепче брони. И при том — нож тот вывезен из таинственной древней Индии петровского флота поручиком Матвеевым, и мы устремляемся в Индию вместе с ним; а там — держащие народ в темноте и угнетении брахманы, и местная дева, прекрасная, как апсара, влюбляется в русского поручика с первого взгляда, и нож тот используют служители местного культа для оболванивания народа, а сделан нож в загадочном Тибете по технологиям пришельцев из космоса, и с этим ножом, освободив местное население, поручик и его возлюбленная бегут в Россию… А тут уж снова СССР, и научные институты разгадывают загадку, и главные персонажи, молодые инженеры, впереди всех в этом благородном состязании, и этим парням так вкусно и радостно жить, работать и познавать, что до сих пор завидно и хочется быть, как они. И вот карьерист наказан всеобщим презрением, а талант, запутавшийся в его сетях, трагически и назидательно погиб, и загадка разгадана общими усилиями нескольких слаженно вкалывающих научных коллективов, и все это, ВСЕ ВОТ ЭТО не ради денег и славы, не чтобы банк ограбить или перерезать своих обидчиков да конкурентов, но всего лишь — вы только представьте! ну темные тупые совки же! — ради создания ТРУБОПРОВОДА НОВОГО ПОКОЛЕНИЯ, где вместо дорогих и ломких труб — экономичное и надежное поверхностное натяжение, и проницаемая нефть на благо всей великой родной страны как сквозь дым идет сама собой сквозь Каспий. И не на экспорт даже, не в обмен на зеленое бабло, а просто чтоб Отчизна расцвела еще пуще…

И к тому же вершится все это в городе ветров, моря и нефти, одном из прекраснейших городов мира — Баку. И совсем неважные полвека назад ни для авторов, ни для читателей сцены привычного интернационального быта, проходные, мимолетные, читаются сейчас так, что хочется то ли плакать, то ли пойти и вышибить мозги или уж хотя бы зубы тем, из-за кого ни у нас, ни у наших детей и внуков ничего подобного уже нет и никогда, никогда не будет.

Вот Анатолий Днепров. Перед самой войной окончил физфак МГУ. Ушел на фронт добровольцем. Попал в разведшколу. С 43-его по 56-ой работал в разведке. А что такое работал в разведке? Ну, например, служил шифровальщиком у Роммеля в Северной Африке. Например, при подписании капитуляции Германии был переводчиком в штабе Жукова. В общем, та еще кочегарка; не особенно-то разнюнишься насчет окружающего хамства и обнаженных нервов непонятой крылатой души. Потом вернулся к науке. Несколько лет возглавлял отдел в оборонном НИИ.

Как принято тактично говорить, он «одним из первых» — на самом деле, первым, кто сделал это талантливо и запомнился — начал писать НФ о совсем еще недавно запретной кибернетике. Его классические рассказы конца 50-х просто-таки открыли массовому читателю глаза на то, что такое — ЕСТЬ, что кибернетика не столько продажная девка империализма, сколько интереснейшее и перспективнейшее дело, готовая вот-вот сорваться лавина чудес. А в поздних своих произведениях Днепров опять-таки «одним из первых» начал разрабатывать скользкую тему клонирования…

Вот рассказ «Суэма» (1958): инженер-энтузиаст на свой страх и риск построил самообучающуюся машину, та мало-помалу самообучилась настолько, что решила исследовать своего создателя и взялась за скальпель; вовсе даже не думая о пределах допустимой самообороны, создателю пришлось проломить детищу электронную башку, но вот уже после краткого периода депрессии и неверия в свои силы он понимает, какую ошибку допустил в программировании, и несется затевать новый эксперимент. А вот повесть «Глиняный бог» (1963) — нацистские последыши на отдаленной базе в Сахаре создают идеального солдата, которого не берут ни газ, ни радиация, ни пули, потому что, ни много ни мало, атомы углерода в организмах подопытных заменены на атомы кремния, и несчастные подопытные становятся неповоротливыми, но неуязвимыми кремнийорганическими зомби… Конечно, козни фашистов сорваны, очередной Освенцим разрушен, и побеждает врага завербовавшийся на базу в поисках работы, но не купившийся на баснословную зарплату молодой французский биохимик. Не коммунист, не советский разведчик — просто порядочный человек.

Вы можете представить себе французский боевик, где главным положительным персонажем был бы славный храбрый русский? А можете вы представить себе современный российский фантастический роман, где главным положительным персонажем был бы француз?

Но для тех, кто строил коммунистический рай, национальность была неважна — в зачет шло лишь то, в какой степени человек находится на стороне Добра. И это был не наивный миф, а реальный жестокий опыт: вряд ли агент Днепров смог бы выполнять свои миссии за рубежом, не находи он там союзников. И не за деньги, а по жизни.

Вот Георгий Гуревич. Воевал, побыл и кавалеристом, и минометчиком. Окончил Индустриальный институт, профессиональный инженер-строитель. Может быть, именно незабытый опыт человека, обязанного знать, на чем он, собственно, собирается возводить свои строения, обусловил то, что его замечательные повести «На прозрачной планете» и «Подземная непогода» (1963) так или иначе оказались связаны с геологией. Тут и кибернетика на марше. Тут и новые прогрессивные способы разведки полезных ископаемых для счастья Родины и ее процветания — подвижные программируемые рентгенографы, видящие землю насквозь, точно она прозрачная. Тут и борьба с землетрясениями, наносящими тяжкий ущерб и людям, и народному хозяйству — а надо же людей и народное хозяйство беречь, или как? И тут же одновременно — беззаветное, но лишенное всякой агрессивности упорство ученого, верящего в себя и успех своего дела наперекор всему. И тут же деляги от науки, которым не общий результат нужен, а личный престиж. И тут же любовь, которую может, увы, заморочить и сломить простое и такое по-человечески понятное стремление к материальному достатку — но даром для человека подобный слом не проходит… Читаешь, и просто глаза открываются: мама дорогая! Оказывается, героем можно стать не только на войне, и не только в космосе — но и в совершенно мирной обстановке, в пиджаке и галстуке, в зале Ученого Совета, на невидимом, но вполне себе кровавом фронте борьбы за истину с корыстным лицемерием, равнодушием и ложью.

Вот Владимир Савченко. Странный, удивительный автор. Выпускник Московского энергетического института, научный сотрудник Киевского института кибернетики. В ранней повести «Черные звезды» (1960) можно найти отголоски московско-киевского старта молодого ученого — с такой симпатией и так трогательно описаны там и обе столицы, и их природа, и их люди; на всю жизнь я с первого же прочтения запомнил, что в украинском произношении «г» мягкое, «как галушка»… Одержимость кибернетикой определила все дальнейшие фантастические прозрения этого человека. А одним из лидеров советской НФ он стал после выхода книги «Открытие себя» (1967), написанной на стыке кибернетики, биохимии, психологии и этики. И снова — неважна карьера, неважны должности, звания и степени; важен результат, важно ДОБРАТЬСЯ ДО СУТИ И ОТДАТЬ ЕЕ ЛЮДЯМ. Как описать, какие слова можно найти в нашу консьюмеристскую эпоху для того, чтобы передать будоражащее чувство близкого доброго всемогущества, которое дарила читателю эта книга! А фраза, которой она кончается — «Три инженера шли на работу», достойна стать такой же знаковой, такой же крылатой, как, скажем, «Призрак бродит по Европе».

А профессиональные химики Михаил Емцев и Еремей Парнов с их, например, «Морем Дирака» (1967). По-моему, это была первая в СССР книга, из которой без напряга, с горящими от интереса глазами можно было уразуметь начатки квантовой механики. И одновременно — с той же бесшабашной легкостью вдруг понять, какими странными и даже опасными последствиями может оказаться чревато внезапное, как снег на голову свалившееся материальное изобилие.

А Сергей Снегов, как его не вспомнить! Выпускник Одесского химико-физико-математического института, инженер, враг народа, лагерный товарищ таких корифеев, как Лев Гумилев и Николай Козырев. Уже в ГУЛАГе, в Норильске, начал работать в советской ядерной программе. Он написал немало помимо знаменитой трилогии «Люди как боги», первая часть которой вышла в сборнике «Эллинский секрет» в 66-ом, но запомнился прежде всего этой великой эпопеей. И не из-за размера великой, и даже не по масштабу галактических битв, в ней описанных — но по тому, как передано в ней величие космоса. Читая эту книгу, падаешь в небо. В самую его бесконечную черную глубину. И начинаешь эту равнодушную, опаляющую бездну понимать и любить.

А Шалимов, Александр Шалимов-то — ученый-геолог, землепроходец, преподаватель Питерского Горного института и кубинского университета Ориенте, не просто выдумавший, но буквально-таки открывший в Монголии энергетическую базу пришельцев. С крупномасштабной картой я, повзрослев, проследил маршрут описанной Шалимовым экспедиции — каждый кряж, каждая скала, да и каждый порыв ветра из Джунгарии именно таковы на самом деле, как в его ранней «Тайне гремящей расщелины» (1962). С его персонажами я путешествовал и в конголезских джунглях («Охотники за динозаврами», 1963), и в глубинах океана («Тайна Тускароры», 1967), осознавая, ощущая его текстом, словно собственной кожей, как огромна, разнообразна и причудлива наша планета.

А инженер Генрих Альтов с его, например, гениальным «Осликом и аксиомой» (1968) и другими подобными рассказами, по прочтении оставляющими одно и то же удивительное чувство интеллектуальной свободы: невозможное возможно. С рассказами, да — но одновременно с целой научной теорией решения изобретательских задач. Разбей стереотипы вдребезги — и лети, куда хочешь. Но не с балкона вниз башкой в психоделику, не в интеллигентное ЛСД-шное всемогущество, и даже не к вершинам мужского самоутверждения — к Алке Пугачевой в койку. А в реальный зенит любого всамделишного дела. Между прочим, в 1948 году, двадцати двух лет от роду, он написал письмо Сталину, где раскритиковал положение с изобретательством в СССР. В ответ был арестован и приговорен к 25 годам лагерей. Уже в ЛАГЕРЕ начал быть собой — сделал несколько первых своих изобретений. Сейчас его методика раскрепощения творческой фантазии признана во всем мире и используется во всех странах, всерьез стремящихся завладеть общим для рода людского будущим — в США, в Японии. Всеми доступными человеку способами Альтов будил воображение, учил мыслить, изобретать, созидать…

А Александр Мееров с его увлекательнейшим «Сиреневым кристаллом» (1965) и удивительным, особенно — для того времени — «Правом вето» (1971)! Вполне реальная и вполне безысходная проблема невозможности хоть как-то ограничить промышленное использование того, что смертельно опасно, но приносит прибыль; пронзительно поставленные этические проблемы ксенофобии… Инженер-химик, ракетчик, начинавший еще в 30-х годах в знаменитой Группе Изучения Реактивного Движения. Репрессирован в 37-ом, сидел в лагере, потом работал в «шарашке». Потом — долгие плодотворные годы в КБ академика Глушко. Один из создателей первых спутников.

Ну ясен пень, махровый твердолобый коммуняка! Всю жизнь растратил на ерунду! Зато мы делаем ракеты… Подавись ты своими ракетами! Хер не стоял, наверно, вот и самоутверждался фаллическими символами. Пис-сатель…

Где ужасы 37-ого года? Где безмозглое русское быдло с его генетическим садизмом и врожденной ненавистью к интеллигенции? Где пьяные генералы, в стремлении выслужиться перед бездарным деспотом-параноиком целыми дивизиями гонящие солдатиков под пули культурных немецких оккупантов? Где всех изнасиловавшие особисты из заградотрядов? Где бесстрашные стиляги, провозвестники яркой и веселой свободы, которых терроризируют серые комсомольцы, так и норовящие построить какую-нибудь экологически вредную Братскую ГЭС? Где пронизавший все поры общественной жизни антисемитизм? Где вообще презрение русских к законным правам и чаяниям порабощенных ими народов Украины, Белоруссии, Крыма, Кавказа, Прибалтики, Поволжья, Сибири, Гипербореи, Казакии, а если до кучи — то, пожалуй, и Подмосковья? Где вдохновенное пьянство как единственное спасение истинных и неподкупных талантов, ищущих раскрепощения от рабской и нищей духом социалистической жизни? Где, в конце концов, защита прав сексменьшинств, где добрая и ранимая, знающая наизусть всю Цветаеву, но презираемая тупыми многодетными клушами лесбиянка? Нету? Так чего ж ты вылез со свиным рылом в калашный ряд?!

Куда уж тягаться такому автору с олицетворяющими русскую словесность сытыми, балованными, но утонченно задыхающимися в духовном вакууме тупой озверелой страны настоящими, международно одобренными знаменитостями…

4

Во второй половине 70-х годов Советскому Союзу стало катастрофически не хватать денег даже на самое главное. Даже, например, на финансирование коммунистических партий развитых буржуазных стран или ковыляющих некапиталистическим путем развития африканских людоедов. Деньги откуда-то надо было брать. В этих условиях было принято решение, начисто лишившее Советский Союз шансов построить свой вариант будущего: «…избегать расходов на исследования и разработки, обеспечив себе доступ к западной технологии благодаря кражам или нелегальным закупкам ее. …Из документов неоспоримо следовало, что с 1976 по 1980 года благодаря нелегальному приобретению западной технологии только министерство авиапромышленности сэкономило 800 миллионов долларов на исследованиях и научных разработках»[20].

Ровно так же, как полутора десятками лет позже одним росчерком диктаторского пера миллионы русских, не выходя из дому, в одночасье оказались национальными меньшинствами в чужих странах, так и тогда в единый миг творцы и фанаты советской НФ, ни на волос не сменив убеждений и пристрастий, разом оказались главными антисоветчиками. Да-да, именно они. Не Ефремов со своим полузапрещенным «Часом быка», и не Стругацкие со своими вовсе запрещенными «Гадкими лебедями», а все эти безымянные и бесчисленные увлеченные трудяги, необоримо стремившиеся познавать и создавать — и абсолютно неспособные НЕ познавать и НЕ создавать.

Решение Политбюро было совершенно секретным. Но в считанные годы вся огромная страна каким-то чудом пронюхала, что воровать отныне куда проще, выгоднее и правильнее, чем делать самому.

И вот мы здесь.

5

И уж конечно, советские фантасты оказались ни к чему нынешней нашей свободе.

Эти кудесники пуще всего мечтали о свободе творчества. Им казалось, будто окостеневшая социалистическая действительность есть главная ей помеха. Так в свое время пророки Израиля исходили на праведный гнев, клеймя своих царей. Но, развались от их распрей иудаизм, сейчас слова «еврей»[21] никто бы и не вспомнил.

К счастью для евреев, во времена Илии и Исайи не было ни нобелевских премий мира, ни правозащитников, ни миротворческих сил НАТО, ни даже Джексона с Веником. Будь иначе, и доныне в иудейской культуре, если бы она выстояла, великие пророки шли бы по разряду наймитов Вавилона или Рима, безродных губителей Отчизны.

У нас же торопливо импортированная свобода оказалась просто свободой купли-продажи, ибо монополистом на изготовление свободы объявила себя держава, которая фабрикует мировую валюту и потому может (и явно хочет) купить весь мир. Для тех, кто готов продавать все, а главным образом то, что не ими создано и не им принадлежит — тут-то и случился рай. Мир ИХ Полудня.

Единственным препятствием для тотальной скупки являются системы ценностей, в рамках которых не все продается и покупается. Ну и, конечно, люди, их исповедующие. Против них может быть эффективной только сила.

Поэтому любые переживания и соображения, что ограничивают распродажу, оказались ошельмованы как тоталитаризм, подлежащий силовому искоренению под изрядно опошленным флагом борьбы за свободу — борьбы, сведенной ныне всего лишь к размыванию и дезавуированию всех отличных от личной выгоды смыслов жизни.

В угоду идеологии людям во всем мире навязываются такие степени свободы, которых человек уже не может выдержать, с которыми ему нечего делать и от которых он — животное, возникшее и миллионы лет развивавшееся в иерархически организованных стаях — сходит с ума. Целенаправленное разрушение естественных и поэтому давным-давно оформленных и облагороженных культурными традициями социальных иерархий (семьи, производственной ячейки, государства) бросает оказавшегося в эмоциональной пустыне человека в объятия иерархий антисоциальных: тоталитарных сект, мафиозных группировок, националистических банд, фанатских свор. Вот и вся свобода. Мой свободный выбор — боготворить кумира или вождя, и я глотку перегрызу любому, кто скажет о нем плохо. Только тогда я счастлив, и жизнь моя полна смысла.

Но либералы лишь изумленно поносят «подтянутых молодчиков», «спятивших мракобесов», «озверевших убийц-одиночек» и «религиозных фанатиков» — откуда, дескать, все это берется в наш просвещенный век? — и тупо продолжают создавать самую благоприятную для них среду.

Издавна мечтая об уменьшении роли государства, они то ли не понимают, то ли, храня верность идеалам юности, не хотят понимать, что, разрушая социоструктурную этику, традиционный ненасильственный регулятор общественной жизни, без которого невозможна никакая самоорганизация, они сами вынуждают государство с его уже совершенно бесчисленными телекамерами слежения, нескончаемыми регистрациями и проверками, прослушкой, осведомителями, полицией, дубинками, административными арестами и прочими атрибутами Старшего Брата брать на себя упорядочивание даже тех сторон бытия, которые прежде во вмешательстве государства и вовсе не нуждались. Там, где возникает вакуум саморегуляции, начинается бардак. И тогда государство, кряхтя, безо всякого желания и крайне неумело лезет поддерживать порядок, например, в храмах — что еще лет пятнадцать назад и в кошмарном сне привидеться не могло, ибо нужды такой не было. Похоже, по милости либералов мы все скоро будем жить при тоталитаризме — обеспечивающем, однако, не попытку, скажем, строительства бесклассового общества, но всего лишь полную невозбранность спекуляций и хулиганства.

Поразительная религия советской фантастики с ее на редкость притягательной коллективистской этикой бескорыстия, честности и созидания, этот причудливый симбионт православия и коммунизма, НАУЧНОТЕХНИЧЕСКОЕ РАЕВЕДЕНИЕ — оказалась одной из основанных на априорном, сакральном знании ценностных систем, в которых есть общие конструктивные РАЗРЕШЕНО и ЗАПРЕЩЕНО.

Но к тому же — единственной, что ориентирована на познание, на претворение новых знаний в технологиях, на создание не консьюмеристского варианта будущего. И поэтому, коль скоро новый миропорядок старается опираться на свое научное и технологическое превосходство — самой для него опасной.

Интеллигентный европоцентричный мэйн-стрим[22] с его эльзиным хныканьем, тупым постмодернистским глумлением и рычагами Букеров и Нацбестов в трясущихся с похмелья руках глубокомысленно слился с мистической фэнтези, которую он при Совдепе так громогласно презирал, и, будто поддержанный эльфийской пехотой лязгающий «Абрамс», попер на все, что хоть чуть-чуть напоминает в культуре советскую НФ.

Интересно, что реальному творчеству и созиданию традиционные коллективные РАЗРЕШЕНО и ЗАПРЕЩЕНО практически не мешают. Но вот те, кому не дано ни сказать, ни дать миру чего-либо нужного, важного или по крайней мере доброго, ощущают налагаемые этикой ограничения как некие лагерные проволочные заграждения, по ту сторону которых маячат самые лакомые свободы.

Эти заграждения из тоталитарной колючки непременно должны быть снесены.

Как это нельзя закидывать файерами только что начавшийся футбольный матч или резать ножами тех, кто болеет за не мою команду? Почему, собственно, нельзя слепить лазерами пилотов, ведущих на посадку пассажирские лайнеры — ведь прикольно же! С чего вдруг я должен соблюдать правила дорожного движения, я ж не на ведре с гайками езжу! Что значит «некрасиво» харкать, блевать, гадить на мемориальные доски или памятники несимпатичных мне людей, ведь я просто свободно высказываю свое мнение об этих суках! Кто запретил опрокидывать чужие машины в поисках закатившегося мячика, малевать уды на мостах или учинять панк-молебны? Ну, если скопищу расфуфыренных накрашенных мужиков не дают демонстративно лизаться и гладить друг другу яйца на фоне Исаакия, это ж форменный ГУЛАГ, торжество фашизма! На кой ляд надо самому затруднять себе карьеру и тратить время и силы, ухаживая за больными старыми родителями, они ж все равно не сегодня завтра загнутся? Как это нельзя новорожденного выкинуть в мусорный бак и уйти — куда ж мне его девать тогда? А почему нельзя взрывать полные ни в чем не повинного народу рынки? И с какой такой радости нельзя Родиной торговать? Кто сказал? Ну, он сказал одно, а я — другое, так он вот пусть и не торгует, а у меня иное мнение. Мне чужие проповеди не указ, я сам разберусь, я такой же человек, ничем не хуже.

Врет. Не такой же. Хуже.

Да, в природе разрушение и созидание идут рука об руку. Являются взаимосвязанными, взаимообусловленными этапами одних и тех же процессов. Но те, кто любит на это ссылаться, высокоумно доказывая относительность Добра и Зла, забывают, что природа действует вне морали, вне индивидуальных желаний и пристрастий. Последовательно, закономерно и целостно. Она сама и ломает, и чинит. У природы творение нового следует за разрушением старого НЕИЗБЕЖНО. У людей же тот, кто бомбит город, вряд ли чертит в уме проекты будущих дворцов, что вырастут на расчищенных взрывами площадях; его мысли и стремления заняты повышением убойной силы и оптимизацией уничтожения. Да и тот, чьими стараниями нефть квасит моря и душит кораллы, наверняка не воодушевляется мечтой, будто на загубленных рифах рано или поздно еще пышней расцветут актинии; душа его занята удешевлением нефтедобычи и ростом прибылей.

И потому не равны разрушители и созидатели.

Не равны вор и конструктор, аферист и космонавт, убийца и врач, растлитель и учитель. Не равны незнание и знание. Не равны блуд и любовь. Не равны аборт и роды. Не равны Зло и Добро.

Благодаря советской НФ я, слава Богу, это точно знаю.

«Полдень», 2012, № 9.


Попытка к Полдню

1

Один мой товарищ и коллега, славный, неглупый и очень веселый человек, любит повторять: из дерьма, конечно, можно сделать конфетку, но все равно это будет конфетка из дерьма.

Другой человек, тоже далеко не глупец, хотя отнюдь не такой весельчак, написал когда-то: ты должен сделать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать.

Сопоставив два эти высказывания и проведя одну-единственную несложную подстановку, мы можем заключить, что добро — не конфетка.

Не сладкая пикантная фитюлька, десертная приправа к жизни, но самая насущная и важная ее составляющая. Настолько насущная, что даже сделанное из дерьма добро не утрачивает своей ценности. Возможно, даже наоборот.

Человеческая природа неизменна. Ведь неизменной остается физиология, да и мозг остается органом, предназначенным в первую очередь для обеспечения индивидуальных преимуществ в межвидовой и внутривидовой конкурентной борьбе.

Второй же его главной функцией, уже чисто человеческой, является обеспечение неведомой и не нужной животным осмысленности и одухотворенности индивидуального бытия. Все, что человек делает, как именно человек (то есть помимо удовлетворения насущных физических потребностей и отдохновения посредством самых непритязательных развлечений); все, ради чего он прикладывает серьезные усилия и даже готов поступаться и потребностями, и развлечениями, это — крик: я есть! Я есть и буду!

Этот крик совсем не обязательно исполнен враждебности и агрессии; у хороших людей он может принимать вполне безобидные и даже умилительные формы. Например, один мой добрый приятель и талантливый коллега, стоит кому-то по ходу беседы упомянуть или процитировать фильм «Белое солнце пустыни», тут же громогласно всех перебивает и, переключая любой разговор на себя, сообщает, что он этого фильма до сих пор так и не видел и впредь его смотреть не намерен, а затем подробно, в течение многих лет одними и теми же словами, разъясняет, почему именно не видел и не намерен — хотя никто его и не думал о том спрашивать. Или, скажем, пожилой мужчина, в Коктебеле снимавший комнату у той же хозяйки, что и я; славный незлобивый мужик, золотые руки, всегда готов помочь — то хозяйке гайку подкрутит, то кому-то предложит яблоко из только что им лично купленных… Я поначалу понять не мог, почему от него все бегают. Скоро все стало ясно. Встретив идущего мимо соседа или соседку, он непременно с самым добродушным видом спрашивал что-нибудь вроде: ну, как искупался? Ну, как пообедал? Ну, что на рынке купил? И когда вежливый и, возможно, польщенный таким вниманием человек останавливался (пусть хоть спешил в данный момент на пляж или за вином) и начинал отвечать на вопрос, ему было уже не уйти; сосед перебивал его на второй же фразе и говорил: нет, не там купался, не то купил, не в том кафе ел; а вот я… И далее подробнейшим образом, рассказывал, что он ел, где купался и почем купил, и отчего именно он поступил правильно, а любой другой — неправильно…

Забавные мелочи поведения — но растут-то они все из одного средостения: вы что, вконец ослепли? Глаза-то разуйте! Я же есть!

Чем большими способностями и талантами одарила человека судьба, тем громче этот крик. В идеале он должен бы звучать на весь мир — и именно к этому в душе своей стремится по мере возможности каждый. А поскольку сам же, как правило, понимает, что так шуметь он вряд ли в состоянии, с еще большим пылом старается заглушить и перекричать уж хотя бы тех, кто поближе.

Тут не прямое тщеславие, и даже не прямой страх смерти — но естественное и неизбежное, далеко не всегда осознаваемое сопротивление разумной и потому способной к предвидению особи, интереснее, важнее и ценнее которой для нее самой ничего нет, тому постоянно свисающему перед ней из будущего жуткому факту, что она конечна и, более того, скоротечна. Что возникла она совершенно случайно, и смысла в ее существовании нет; любой человек, а материалист в особенности, осознает, что его никто сюда не звал, никому он тут не нужен, и его исчезновения отсюда никто, в сущности, не заметит.

Все это значит, что люди и в своих животных, и в своих духовных ипостасях не могут и никогда не смогут не конкурировать. Хоть в чем-нибудь. Каков бы ни был мир вокруг, что бы в нем ни происходило, как бы он ни был организован, изобилен и оснащен.

К слову сказать, в этом заключается чисто психологический и потому неизживаемый, обусловленный самой человеческой природой аспект неустойчивости любых слишком уж централизованных систем и режимов. Вне зависимости от эпохи, вне зависимости от целей, которые преследует сам режим — будь то древнекитайская империя Цинь Ши-хуана, где император старался наградами и наказаниями всех поставить в полную зависимость от государства, или социалистический СССР, где пытались избавить народ от волчьих законов капиталистической конкуренции. Дело в том, что эти и подобные им исторические ситуации, казалось бы, принципиально различные, объединяются в одном важнейшем свойстве: конкуренция выводится из личностной сферы и опосредуется высшим властным центром. Кто победил в любой конкурентной ситуации, а кто проиграл, решает уже не сама борьба соперников, но государственная власть. Ей виднее, кому дать, а у кого отнять. А постепенно и сама конкурентная борьба все более уходит из сферы непосредственной схватки в область маневров внутри высших государственных сфер, лихорадочного манипулирования там и сям торчащими из государственной машины рычажками. Соперничество становится скрытым, сумеречным, осуществляется руками высшей власти.

И мало-помалу все унижения, все поражения проигравших начинают ощущаться результатом действий не столько их прямых победителей, сколько государственного произвола. Тирании. В течение считанных лет, за одно-два поколения государство, пусть даже честно старающееся никого не обижать, но при том блюсти баланс, оказывается ОБИДЕВШИМ ВСЕХ. Именно на нем, на государстве, сосредотачивается общая неприязнь, концентрируется общее раздражение; именно оно всем недодало, всем не дало развернуться, всем подрезало крылья, всех оскорбило в лучших чувствах. Личные противники оказываются вроде бы не противниками, а братьями по несчастью, не конкурентами, но бойцами одного и того же партизанского отряда, израненными в одном и том же неравном бою с карателями; в каждом проигрыше каждого проигравшего виноват лишь тупой казенный гнет, а больше никто. И государство повисает в пустоте.

Поэтому при прочих равных более дееспособным и перспективным на любой стадии исторического развития всегда оказывается то общество, которое сумеет предоставить своим подданным максимально возможное (разумеется — при данном общественном строе) количество демократических свобод, то есть, другими словами, невозбранных возможностей поедать друг друга пусть хоть и в рамках закона, но — без полномочных посредников, напрямую, один на один.

Выбор способов, какими человек старается заявить о себе, зависит от тех ценностей, которые он впитал из культуры. Иногда в силу жизненных случайностей, иногда — более или менее осознано отдавая себе отчет в том, к чему его тянет, что у него лучше получается, человек для возвещения о себе миру всегда подбирает из предложенного его культурой набора тот рупор, тот иерихонский шофар, который ему ловчее всего держать в руках. Любая культура многогранна, и в зависимости от своих склонностей и возможностей человек выбирает с лотка, на котором жизнь раскладывает перед ним методики престижного самоутверждения, те, что наиболее отвечают его природным склонностям.

Каждая из признанных культурой добродетелей, при всем их разнообразии, порождает одно из множества образующих сложную иерархическую систему конкурентных полей, на каждом из которых обыденная повседневная жизнь разворачивает более или менее мирное множественное самоутверждение.

Одному приятней быть замеченным за бессребреничество, другому — за богатство. Один на каждом шагу старается подчеркивать, какой он бесхитростный, другой — какой он хитрый. Одному позарез надо узнать что-то, чего никто еще не знает, а уж там, может, его и наградят. Другому позарез надо, чтобы его наградили, даже если сам он ничего не открыл и открыть не может. Один нескончаемо рассказывает о том, как выпивал с Бродским, другой — как похмелялся с Довлатовым.

Я есть! Есть — я, именно я, и другого такого нет!

Но есть еще и фактор сравнительной социальной полезности инструментов возвещения о себе городу и миру, фактор того, какие из них облегчают человеческое взаимодействие, а какие — затрудняют и разрушают.

Скажем, если престижно быть честным и все только и стараются перещеголять друг друга в верности слову и делу — обществу легче дышать, творить и строить. А если престижно быть эгоистом, не слишком-то обремененным совестью — общество разваливается на бесконечно враждующие друг с другом группки обманщиков и подонков. Если престижно быть ироничным резонером и вечно недовольным созерцателем, общество обессилит, и его съедят те, кто взращен культурой, в которой наиболее почетно самоутверждаться страстью к великим свершениям. Если престижно манкирование материальным достатком — конкуренция выводится в сферы духовные, интеллектуальные, созидательные, люди начинают легко рисковать личным успехом ради успешно сделанного реального дела. А если престижно сидеть на деньгах — все примутся рвать друг у друга уже кем-то что-то сделанное, и энергия общества уйдет исключительно на силовое перераспределение, тогда как создавать перераспределяемое будут где-то в иных градах и весях.

Проследив, какие поля, способы и коды конкурентной самореализации предлагает та или иная культура в качестве наиболее престижных и выгодных, очень легко понять ее сущность и предсказать ее судьбу.

2

Весьма существенно то, что у любой культуры перечень доступных методик индивидуального самоутверждения хоть и широк, но ограничен, и вне его действовать невозможно.

Все культуры мира спокон веку заняты, по сути дела, тем, что неустанно пытаются предложить человеку достаточно для него привлекательные, достаточно выгодные и престижные, и в то же время — общественно полезные области и виды конкуренции. Те, что наилучшим образом могли бы перенаправлять конкурентную энергетику человека из деструктивных сфер в конструктивные. Чтобы человек, пусть и побеждая в соревновании других членов своей общности, той же самой своей деятельностью, благодаря которой он оказывается победителем, приносил всем побежденным (или хотя бы значительной их части) какую-то пользу, способствуя уже их коллективной победе в борьбе либо с вызовами природы, либо с соседними конкурирующими общностями.

Поиск таких областей и видов соревнования, равно как и поиск способов их по возможности ненасильственного, но в то же время эффективного навязывания человеку есть одна из основных функций (даже боюсь, что — основная) любой культуры. Любая культура, от неолитической до евроатлантической, озабочена тем, чтобы агрессивность человека выражалась скорее в защите от чужих, нежели в истреблении своих. Чтобы стремление воздействовать на окружающий мир и оставить в нем свой след выражалось скорее в строительстве полезных сооружений, нежели в разрушении уже построенных. Чтобы познавательный инстинкт приводил скорее к развитию знаний и умений, улучшающих жизнь общности, нежели ее ухудшающих.

Именно от культуры зависит, чтобы благородная ярость как можно реже оборачивалась бесчеловечной злобой, чистота помыслов — наивным бессилием, нетерпимость к недостаткам — завистливой сварливостью. Насколько успешно удается данной культуре неизбывные и неизбывно двойственные свойства человеческой натуры реализовывать более в качестве достоинств, нежели в качестве недостатков — ровно настолько и сама эта культура может считаться успешной. Насколько ей удается сделать для самого же человека более заманчивым, славным, интересным и выгодным конкурировать с соперниками в какой-либо конструктивной, общественно полезной области и общественно полезным же образом — настолько и сама культура может похвастаться жизнеспособностью.

К слову можно заметить, что чем разнообразнее активность общества, тем оно устойчивее, ибо чем больше предлагается населению конкурентных полей, тем меньше на каждом поле задействовано игроков. А ведь на каждом — непременно будет свой победитель. Значит, тем больше окажется в обществе людей, чувствующих себя победителями — а благодаря этому и сторонниками существования данного общества в данном его состоянии.

Но все хорошо в меру; чем шире спектр видов конкуренции, тем труднее сплотить всех конкурентов вокруг неких немногочисленных, но базовых, общих для всех них идей, целей и мотиваций. Для решения этого противоречия существует иерархия ценностей. Второстепенные, частные создают разнообразие конкурентных полей, тогда как главные, всеобщие обеспечивают сплочение игроков со всех многочисленных мелких полей на некоем огромном поле, жизненно важном для всех. Способность или неспособность обеспечивать живучесть интегрирующих ценностей где-то в величавой глубине, под суетой и мельтешением ценностей частных и преходящих есть серьезнейшая проблема выживания культуры в целом.

Все культуры мира во все эпохи вынуждены решать, по сути дела, одну и ту же великую и до конца так никогда и не решаемую задачу.

С той или иной степенью успешности применяясь к быстролетной исторической конкретике — к теократии и демократии, к обсидиановым ножам и боеголовкам с обедненным ураном, гаданию на черепашьих панцирях и метеоспутникам, королевским глашатаям и интернет-блогам, взаимному присмотру друг за другом членов соседской пятидворки и понатыканным на всех углах видеокамерам наблюдения — культуры по мере сил облагораживают и обуздывают ровно одни и те же свойства человеческой натуры, из века в век стараясь сделать их как можно более достоинствами и как можно менее недостатками.

История, подобно тому, что перипетии личной жизни творят с каждым человеком, кидает культуры то в ситуации, где блистательно проявляются их лучшие свойства, то — отвратительно выпирают пороки; но в целом именно и только культуры во всех предлагаемых коллизиях заняты тем, что в меру своих сил и возможностей помогают людям оставаться людьми, как бы ни била их судьба. И у каждой из них есть и свои достижения, и свои заблуждения в великом и нескончаемом, в определенном смысле безнадежном и в то же время жизненно необходимом каждому поколению деле очеловечивания человека.

Важно понять, что одни и те же объективно востребованные качества людей, без которых существование человеческих общностей невозможно или, во всяком случае, крайне затруднено, в разных культурах обеспечиваются разными внутренними стимулами и мотивациями.

Например.

Для наглядности несколько упрощая, можно сказать, что в одних культурах трудолюбие, трудовая добросовестность подпитываются главным образом стремлением к внесению посильного вклада в общие дела, в других — стремлением к максимальной индивидуальной самореализации, в третьих — стремлением к личному успеху и обогащению[23]. В первом случае люди наиболее энергично соревнуются на поле общественной полезности, во втором — на поле большей или меньшей заметности для окружающих, большей или меньшей известности и независимости, в третьем — на поле банковских счетов.

Если вместо аккуратной, постепенной переадаптации старых мотиваций к новым условиям просто каким-то образом разрушить, дезавуировать, например, устоявшуюся мотивацию к трудолюбию, пусть хоть под благовидным предлогом того, что вот где-то у соседей иная мотивация срабатывает лучше — последствия могут быть самыми печальными. Обросшая целым сонмищем пропитавших систему ценностей культурных блоков сцепка между трудолюбием и высокой престижностью принесения блага ближним, казавшаяся естественной и неоспоримой — действительно рассыплется. Но на ее месте вовсе не возникнет равновеликое и по крайней мере столь же эффективное новое сонмище. И, скажем, вроде бы прогрессивная мотивация личной самореализации приведет отнюдь не к повышению производительности труда, но, например, всего лишь к росту очковтирательства и всплеску преступности — потому что не будет облагорожена никакими сопутствующими, входящими в один с нею мотивационный комплекс традиционными ценностями.

Легко понять, отчего так происходит. При постепенном, естественном, исторически созревшем переходе от более архаичной мотивации коллективного успеха к более модернизированной мотивации успеха личного старая мотивация никуда не девается, она просто начинает функционировать не в центре духовного мира индивидуума, но несколько сбоку. Она почти не теряет силы и поэтому существеннейшим образом корректирует избираемые человеком способы и виды самореализации. Если же коллективистская мотивация разрушается сознательно, нарочно, если с целью ее дезавуирования в ход идет давление и глумление, если она выставляется просто глупостью, уделом недоумков и неудачников — она выпадает из духовного мира активных индивидуумов напрочь и не уже никак не способна облагораживать их амбиции. Соревнование на поле личного успеха начинает напоминать игру в футбол, при которой дозволено втаскивать мяч в ворота хоть руками, хоть граблями, хоть заталкивать стволом пулемета; а на старенького судью, показавшего было красную карточку, в лучшем случае плюют, а то и, не встречая ни малейшего осуждения со стороны трибун, бьют по его архаичной башке кирпичом: отстал от жизни, дурень, какое нынче судейство! Нынче один критерий — успех!

3

Мне уже приходилось писать о религиозной роли и функции научной фантастики. Я старался показать, что художественное описание желательных и нежелательных миров есть ни что иное, как молитва о ниспослании чего-то или обережении от чего-то.

Не стоит преуменьшать эффективности подобных молитв.

«Именно в этом смысле часто (и, пожалуй, все чаще) пишут о необходимости утопии, и, наверное, именно в этом смысле Анатоль Франс доказывал, что без утопистов „…люди все еще жили бы в пещерах, нищие и нагие. …Утопия — это принцип любого прогресса, стремление к лучшему будущему“»[24]. «Было бы …ошибкой оценивать утопии с точки зрения правильности содержащихся в них положений… Значение их не в этом. …Утопии можно считать, с одной стороны, симптомами кризиса данной общественной организации, а с другой — признаками того, что в ней самой имеются силы, способные выйти за ее рамки… … Без утопии нет прогресса, движения, действия. …Уничтожить утопию может только преодоление действительности, из отрицания которой она вырастает. Говоря парадоксально, преодолением утопии может быть только ее осуществление…»[25].

«В мировой литературе все более настойчиво подчеркивается мысль о воздействии утопии на ход истории…»[26].

Взять, скажем, советскую научную фантастику конца пятидесятых — первой половины шестидесятых годов прошлого века.

Именно в созданной ею атмосфере выросло увлеченное и относительно бескорыстное поколение, а то и два, усилиями которых наша страна, не имея, надо честно сказать, ни малейших к тому финансовых и технологических предпосылок, в течение по меньшей мере четверти века была одним из лидеров мирового научно-технического прогресса. Да, пожалуй, и до сих пор сохраняет хоть какую-то дееспособность только благодаря тогдашнему наследию и последним из тех, кто заразился системой ценностей тогдашней НФ.

Но жизнь не стоит на месте, эпоха сменилась, сменились и поля для самоутвердительных соревнований. Один за другим авторы начали наперебой гнать антитоталитарную пургу, сводившуюся, в общем, к нехитрой позиции. Я белый, пушистый и несчастный, все мои недостатки обусловлены лишь гадким окружением, ведь кругом меня одно сплошное быдло, вертухаи, насильники, гнусный и жуткий аппарат тотального подавления, БЕСПРОСВЕТНО МЕРЗОСТНОЕ БЕССМЫСЛЕННОЕ ГОСУДАРСТВО, и только из-за этого мне нет ходу в жизни, и как же я все это ненавижу.

Основным полем внутрилитературной конкуренции стало как можно более отвратительное описание мира и как можно более душераздирающее описание талантливого одинокого страдальца (непонятно, правда, в какой области он талантлив — просто если он не принимает общих ценностей, то тем самым уже и светоч). Те, кто хотел и пытался писать иное, сразу оказывались изгоями в своей среде, сразу проигрывали конкурентную борьбу внутри своих референтных групп тем, кто вел соревнование за престиж и демонстрацию своего таланта в рамках востребованного, то есть вульгарно антитоталитарного кода. С той или иной степенью одаренности в течение буквально нескольких лет все, кроме «продавшихся режиму», принялись писать одно и то же: я, конечно, конфетка из дерьма, но вокруг меня-то вообще одно дерьмо!

О том, что надо делать добро из зла, никто уж и не вспоминал.

Свобода, в том числе и художественная, была воспринята как невозбранная возможность даже из добра делать зло. Даже то, что не прикидывалось добром, но и впрямь было им, попало под огонь — и, боюсь, по элементарным законам психологии под наиболее плотный. Найденное и отвоеванное кровью великих правдолюбцев вроде Солженицына, и впрямь мечтавших об очищении, широко распахнулось новое конкурентное поле. Оно называлось «взглянуть наконец правде в глаза», «не строить иллюзий», «развенчать вредные мифы» и даже «призвать к ответу». И туда гурьбой устремились утесненные прежними моральными ограничениями мелкотравчатые, но бойкие творцы. Это был самый короткий путь обострить борьбу за самоутверждение, и каждый надеялся, что там, где никого пока почти что и нет, уж он-то, с его-то никому еще неведомой, только внутренне ощущаемой и рвущейся на волю свободой, успеет выиграть в этот бобслей золото. Борьба за успех свелась к борьбе за высокопарную омерзительность продукта.

Стоит лишь вспомнить, как в 90-ом году журнал «Знамя», один из главных печатных органов перестройки, клеймил Стругацких за пропаганду коммунизма — ссылаясь на те же самые произведения, по которым каких-то десять-пятнадцать лет назад братьев таскали на съезжую за антисоветизм. А гениальных веселых магов из «Понедельника» ставил к позорному столбу за бедность их духовной жизни — в театры, мол, не ходят, только, понимаешь ли, работают…

Ну, конечно, как же Кристобалю Хозевичу духовно обогащаться без «Детей Борменталя», а Федору Симеоновичу — без «Монологов вагины»? Или что там выполняло роль этих великих творений в 90-ом? Наверное, уже никто не вспомнит…

Открылась бездна тлей полна.

Результат не заставил себя ждать. Ответственность была переложена с МЕНЯ на МОЕ ОКРУЖЕНИЕ. Неспособность к созиданию оказалась результатом не моей неспособности, неграмотности, лени, но мерзостных свойств подавляющего все мои способности общества.

Это было черт знает как удобно для всех неспособных.

Но отметиться-то в жизни хочется более всего именно ни на что не способным. Если я не совершаю открытий, не строю заводы, не защищаю Родину от врагов, не ловлю убийц и насильников, то как стать заметным?

Да элементарно. Надо всего лишь погромче ругать режим и его рабов. Причем рабом режима можно назначить любого, кто ругает его менее шумно, чем я.

И все пошли против всех.

В свое время Христос учил: где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них[27]. Ныне можно сказать: где двое или трое собраны во имя Свое, там Раздор посреди них. А как иначе, если властители дум десятилетиями нам вдалбливали, что любой, кто ориентирован на незамысловатые общепринятые ценности и даже просто самые обыденные правила общежития, есть тупое пушечное мясо и безмозглая опора кровавого режима?

«Если тебе дадут линованную бумагу — пиши поперек». Помните? Так что это не только российская болезнь. Но у нас занесенные с Запада поветрия, как всегда, протекают особенно воспаленно. Боюсь, при всей сложности процесса, обычно называемого «догоняющим развитием», тут тоже причина простенько психологическая: ну невозможно же в течение веков видеть впереди одну и ту же спину! То поближе, то подальше, но как ни надсаживаешься, как ни топочешь с припрыгом — все равно одно и то же дупло перед носом маячит и потно смердит. И поэтому время от времени возникают судороги: в Европах еще только говорят, а мы уже сделаем! Там еще только придумали социализм, а мы его такой построим, что западники наконец нам позавидуют! Такой свободный рынок у себя учиним, что никакой Европе не снился! И так далее…

Не могу отказать себе в удовольствии процитировать Александра Самойловича Ахиезера. Вот как он, скажем, описывал тоталитарный кошмар при ранних большевиках: «Сложилась особая этика беспрекословного подчинения указаниям партии и самоотверженной работы чуть ли не 24 часа в сутки во имя общего блага. …Крепостничество охватило все общество»[28]. Невозможно понять подобные утверждения иначе, как в том смысле, что пусть хоть голод вокруг, хоть бандитская пальба из каждой подворотни, а свободные, раскрепощенные люди на распоряжения начальства просто чихают, и ради постылого общего блага вообще ничего не делают, либо, если и шевельнут пальчиком, так не долее получаса в сутки; остальное время — только на себя, любимого. А, главное — СВОБОДНОГО.

И ведь это даже не беллетристика. Большая наука! Но тем не менее, как говорится, Фрейд не дремлет.

Что уж говорить о художественной литературе!

Разумеется, не ею эти настроения были порождены. Но литература могуче способствовала их оправданию и расширенному воспроизводству, массовому укоренению, дальнейшей традиционализации. Из того, чего принято было стыдиться, она сделала их тем, чем надлежит гордиться. Словно старую, проверенную удавку она вытянула их из прошлого и с плотоядным хеканьем накинула на будущее.

4

Специфическая история России воспитала национальный характер, в котором одной из основных, опорных ценностей является спасение той или иной окраины от очередного вторжения. Русскому по культуре человеку, похоже, просто не для чего быть верным, смелым, честным, инициативным, бескорыстным, самоотверженным, трудолюбивым — кроме как чтобы оказаться в состоянии, когда это окажется необходимо, сокрушить очередного захватчика. Без надежды быть в силах совершить этот подвиг, без этой несущей конструкции наша традиционная система ценностей просто рассыпается, как карточный домик. Оказывается дезавуированной, лишенной смысла (не зря сейчас тут и там все стонут от утраты смыслов).

Потому я и ношусь с как бы наивной и прекраснодушной идеей державы-спасателя. Я отнюдь не навязываю именно ее; я расцениваю ее лишь в качестве демонстрационного примера: вот каким условиям должен удовлетворять наш гипотетический интегратор, если он вообще еще возможен.

В этой идее отсутствует или хотя бы сведена до минимума военная составляющая. Но при этом идея эта более или менее изоморфна старому идеалу, укоренявшемуся веками и пропитавшему культуру. Реформаторы раз за разом пытаются соблазнить нас мотивациями, которые на нас не действуют. Чтобы подвигнуть нас к общеполезной активности, они все норовят накинуть веревочки стимулов, за которые нас надо дергать, на тот ли, иной ли выросший на иных культурах рычажок — а на нас они не накидываются, соскальзывают наземь, потому что у нас там нет рычажка, там гладкий, отполированный многовековым трением бок, а рычажок наш в другом месте. Надо сначала найти его, покопаться в собственной культуре, понять себя. А потом уж теребить: работай! шевелись! имей совесть!

Попробуем теперь представить себе общество, где настолько престижны стали взаимопомощь и принесение добра ближним своим, что эта сфера сделалась одним из основных полей самоутвердительного соревнования.

Общество, где хлебом людей не корми — дай выручить кого-нибудь хоть жетоном на метро, хоть ласковым словом в толкучке, хоть представлением на Государственную премию. Потому что самому приятно, и потому что друзья за это уважают.

Попробуем представить себе общество, где в круговерти взаимного пестования и честной, ненавязчивой защиты друг друга благодаря высочайшему развитию информационных технологий невозможными оказываются фальшь, лицемерие, насилие, формализация, столь свойственные всем коллективам, которые в прошлом по чисто религиозным соображениям брались за аналогичные задачи — например, в средневековых монашеских орденах.

Во всепроникающей сети под самыми подлинными именами всяк может секунда в секунду послать на весь мир сигнал: притворство! «Сегодня в Вилючинске, близ детского сада „Журавушка“ толстый лысый мужик в шляпе (фото с мобильника прилагается) угостил ребенка под видом конфеты пустым фантиком. Суке — бойкот! Застукал Павел Дарузес, сфоткала Аня Загоруйко, адреса такие-то». Опознать мужика по фото и криво сидящей на лысине шляпе не составляет труда. И вот уже после тщательного разбирательства некогда почтенному сотруднику в мэрии говорят: знаете, Пал Евгеньич, отныне с вами работать никто не будет и руки вам никто не подаст; а моряки с базы подлодок, люди чести, поклялись вам, извините, последние волосы повыдергать…

И бежит Пал Евгеньич в Омск, сменивши шляпу на сомбреро шире лысины, чтобы стать понезаметней; но и там блоггеры, давно забывшие бессмысленные обмены руганью — ведь появилось настоящее дело! — уже знают его в лицо и на второй же день на улицах начинают пальцами показывать: а, вот идет старый придурок, который на Камчатке ребенка обидел!

Всякий обман, всякое использование в своих собственных целях ближнего своего под предлогом причинения ему того или иного не нужного добра — в объективе. Всякое принесение блага ближнему силком, всякое напыщенное благодетельствование лишь по форме, лишь на словах, когда ближний и вовсе ему не рад — под прицелом. Всякая казенная филантропия, совершающаяся лишь в добросовестно оформленной отчетности — тут же всплывает наружу, тут же становится достоянием всех и позорит неумелого честолюбца навеки.

Попробуем, а?

А если не получится, вспомним слова того, кто уже много лет назад пролетел над гнездом кукушки: я хоть попытался.

«Полдень», 2012, № 5


Долгая дорога бескайфовая

Мозг: Орган, посредством которого мы думаем, будто мы думаем.

Амброз Бирс

Я не льщу себя надеждой, что уважаемые читатели сколько-либо постоянно читают мою прозу или публицистику. Поэтому им придется поверить мне на слово: формулировки наподобие «Культура есть совокупность действенных методик переплавки животных желаний в человеческие» или «Человек, переставший быть человеком, становится гораздо хуже любого животного» стали проблескивать у меня в различных текстах еще во второй половине 90-х годов.

Трудно передать, какую радость испытываешь, вдруг обнаружив, что твоим интуитивным догадкам или чисто художественным откровениям серьезная наука уже подбирает или даже давно подобрала доказательства.

Не так давно я открыл для себя книги Конрада Лоренца — сначала «Агрессию», потом остальные. Не буду подробно останавливаться на личности автора и на его трудах — крупнейший этолог, лауреат Нобелевской премии, великий добряк и блестящий стилист. И так далее.

А вкратце вот что я уже лет пятнадцать все сильнее сам подозревал и что у Лоренца на данный момент вычитал.

И впрямь практически все первичные, самые главные запреты и требования основанных на табу этических систем, да и этических религий направлены не против животного в человеке, а за него. Они защищают выработанные еще в дочеловеческую эпоху и ставшие инстинктивными ритуалы подавления и переориентации внутривидовой агрессии.

Дело в том, что с возникновением разума впервые в истории развития живой материи эти ритуалы начали не изменяться или вытесняться в процессе естественного отбора иными, более отвечающими потребностям выживания вида. Они начали размываться и дезавуироваться в процессе осознания человеком своей индивидуальности и предельной, безоговорочной ценности каждого сам для себя. Защите посредством табуирования альтернатив подвергались прежде всего выработанные еще на стадии филогенеза и в той или иной степени унаследованные человеком протоморальные модели поведения. Животные не столь эгоистичны, как даже самый ранний человек; вернее, эгоизм их не подкреплен интеллектом, рациональностью, холодным расчетом, способным подавить первичные побуждения инстинкта. Недаром Талейран паясничал: «Бойтесь первых движений души — они наиболее благородны».

Только человеческий разум мог изобрести формулу «Если нельзя, но очень хочется, то можно». У инстинкта если нельзя, то нельзя. Разум с самого начала пытался обдурить инстинкт, обсмеять его, на худой конец. Львиная доля нашего юмора, сарказма, иронии — это опошление изначально инстинктивных, необъяснимо коллективистских бескорыстных порывов. «Понятие народа придумано для того, чтобы дурить отдельного человека» — сказал недавно великий наш Жванецкий; и огромный зал хохотал до слез. «Низзя! А почему, собственно?» — этот вопрос разум задает там, где инстинкт срабатывает, не рассуждая. И в самых главных проблемах, от которых зависит выживание вида, прав, чаще всего, инстинкт, потому что он не пытается предвидеть будущие последствия, но просто миллионы тварей, у которых он не срабатывал именно таким образом, уже перебили друг друга и не дали потомства, а у кого срабатывал — выжили и дали. А вот наш изворотливый, но недальновидный, хитрованский ум, заштатный адвокатишко эмоций и предпочтений, всегда готов, если человеку очень приспичило, шулерски раскидывать целые колоды крапленых оправданий и убедительнейшим образом доказывать: плохо не будет, будет наоборот замечательно. И с треском ошибается.

И тем не менее человек раз за разом предпочитает идти на поводу у любой подтасовки, совершенной разумом, потому что это каждому отдельному индивиду в краткосрочной перспективе выгоднее, а что будет со всеми, да еще в более или менее отдаленном будущем, прагматичному индивидуалистическому рассудку наплевать, это за гранью рассмотрения. Словеса об общем благе — это хныканье неудачников. Все на самом деле просто. Человек — мера всех вещей. Человек звучит гордо. Победителей не судят. Никто никому ничего не должен. Либерте.

В этом смысле религия — действительно враг разума, именно как нас и уверяли воинствующие безбожники. Забывая только добавить, что она — враг ХУДШИХ проявлений разума, не более.

Подлость — это атрибут лишь человека разумного.

Тут можно сделать несколько выводов, которые, наверное, своей смелостью удивили бы и самого Лоренца — хотя делаются они совершенно в логике его любимой этологии.

Во-первых, известно, что выполнение инстинктивно обусловленного действия приносит живому существу несравненное успокоение и удовлетворение. С другой стороны, длительная невозможность совершить какие-то инстинктивные действия ведет к понижению порога раздражительности и к повышению уровня агрессивности. Это закон для всех живых организмов, его нельзя перешагнуть или отменить.

Выполнение требований филогенетической морали мы субъективно ощущаем как блаженное состояние чистой совести. А вот постоянное подавление побуждений и действий такого рода под влиянием требований разума ведет к постоянной и нарастающей неудовлетворенности. В этом объяснение того хорошо нам известного из обыденной жизни факта, что чем подлее мы себя ведем — тем злее сами же становимся и тем сильнее ненавидим и презираем окружающих. Нарастание немотивированной агрессии в современном мире в большой степени объясняется тем, что из страха оказаться лузерами в год от году ожесточающейся конкурентной борьбе мы все сильнее давим свои социальные инстинкты, как бы просто вынуждены это делать, чтобы не пропасть, а то обгонят, облапошат, съедят — и сами же от этого все более стервенеем.

Во-вторых, человек с самого начала ощущал, откуда взялась у него мораль, ибо всегда искал ее источник и образец вне себя. То в Боге, то в природе, то, как в Китае, в гармонично функционирующем космосе. Человек приписывал горнему источнику безукоризненную моральность, и начинал, формулируя ее, как бы копировать некие внешние супермодели и пытаться им по мере сил соответствовать. Но такой подход, как показывает ныне этология, совсем даже не выдумка, не бессмыслица, просто незачем так далеко ходить за образцами. Это не весь космос, это не Инь и Ян, не Небо и Земля, а гораздо проще: рыбки, птички, зверушки. Просто человек, ощутив себя царем зверей, их владыкой и повелителем, никак не мог смотреть на них, как на учителей в деле постижения высшей добродетели. В лучшем случае избирал пару уточек как символ супружеской верности. Но ссылаться на них как на авторитет, подкрепляющий те или иные табу или нравственные максимы, было бы совершенно неэффективно. Ведь требования, которые хоть как-то исполняются, должны поступать от более авторитетного менее авторитетному, а не наоборот — и потому человеку совершенно непроизвольно приходилось подыскивать для подтверждения требований быть альтруистом некие авторитеты, более крупные и могучие, чем он сам. Прислушаться к голосу генной памяти и принять как примеры для подражания социальную жизнь братьев меньших было бы как-то мелко и неубедительно. Вот Моисеевы скрижали или Дао — это да.

Ведь мы точно знаем, хотя бы опять же по опыту общения с меньшими братьями, что без угрозы наказания за нарушение запретов невозможно никакое воспитание. И не менее прекрасно знаем, как действуют, скажем, на отломившего ветку ребенка абсолютно верные доводы любителей природы типа: «Ты представь, что будет, если каждый, кто тут гуляет, отломит по ветке».

А вот при передаче функций возмездия тому или иному богу угроза наказания из абстракций типа полного обламывания всех веток в парке или вырождения собственного вида превращается в адресно направленную, жуткую в своей предметности кару со стороны высших сил — действующих то ли в громовом запале, как темпераментный, точно Отелло, ревнивец Яхве, то ли как небесные жернова воздаяния на конфуцианском Востоке, бездушно-механически порождающие засухи и наводнения. Волей-неволей человеку пришлось возвести очи горе.

Можно сказать, что культура человечества во всех ее разновидностях обязана своим возникновением прежде всего тем людям, для которых по каким-то загадочным причинам чисто индивидуального психологического порядка ощущение чистой совести, даруемое выполнением велений социального инстинкта, представлялась важнее любого жизненного успеха, даруемого рассудочным хитроумием. Именно они, кто во что горазд, формулировали объяснения и оправдания своим ощущениям, а тем самым — придумывали причины и основания тому, что самые главные, вечные и наиболее благородные ценности жизни отнюдь не укладываются в прокрустово ложе себялюбивой жизненной тактики. А для этого таким людям прежде всего надо было определить эти самые вечные ценности, дать им имена, подыскать им убедительные, эмоционально завораживающие всемогущие источники.

А уж тогда из источников этих начала вырастать, вывинчиваться ввысь с каждым новым витком размышлений бесконечная (и для каждой культуры — своеобразная) спираль религиозных заповедей, этических построений, художественных красот, страстных самообвинений и мучительных самооправданий, исступленной веры в Добро и непримиримой ненависти к Злу, нескончаемых попыток примирить пользу и честь и найти между ними приемлемые компромиссы…

Так тоска людей по утраченной животной безмятежности породила Человека с большой буквы.

Именно развитие культуры, во многом уже самостоятельное и по своим внутренним законам совершающееся, приводит к весьма специфическим и, возможно, судьбоносным для человечества последствиям. Например, только благодаря культуре (тому, что возвышает человека над животным или, во всяком случае, выводит его из животного царства), возникают такие поля внутривидовой конкуренции, как «я самый верный помощник и сподвижник», «я самый бескорыстный», «я самый честный», «я самый нетребовательный». Как только в системе добродетелей, преподносимых культурой, появляются верность, бескорыстие, искреннее сподвижничество и пр., за золотые медали по этим видам спорта тоже начинает идти борьба среди тех, кто признает данные медали действительно золотыми, а не фальшивками.

А идет эта борьба очень даже социально полезными методами, весьма далекими от потуг на прямое животное доминирование и зачастую прямо противоположными им. Так человек очеловечивается, облагораживается. Разумеется, не каждый. К полному и безоговорочному очеловечиванию человека может привести разве что воскресение после Страшного суда.

Но базовые табу во всех культурах и базовые запреты этических религий — это повторяемая раз за разом отчаянная попытка сохранить человека в русле поведения, выстраданного сотнями сменивших друг друга поколений тех видов, у которых в силу их специфики возникли стаи, возникло социальное поведение, возникла иерархия, возникли механизмы переориентирования и подавления внутривидовой агрессии, в том числе механизмы такие высокие, как любовь, дружба, личная преданность вплоть до жертвенности и так далее. Этими табу и запретами типа «не убий» под страхом наказания богов человек пытался сам в себе подавить все мотивации и действия, отличные от тех, что соответствуют филогенетической морали.

Неплохо подходило для такой цели и уголовное право с его наказаниями уже совсем приземленными, откровенными и наглядными.

Очень важно, что чем в большей степени такое право подчинено морали — тем в большей степени оно несет на себе отпечаток социального поведения меньших братьев человека.

Среди возникавших в истории человечества правовых систем традиционное китайское право было едва ли не в наибольшей степени построено на принципе гарантированной государством силовой защиты моральных требований.

И вот несколько бьющих в глаза примеров.

На эпизодах из жизни множества разнообразных видов от рыб до птиц описываются совершенно одинаковые схемы поединков, возникающих при вторжении чужака на уже кем-то застолбленную под гнездо территорию. Все схватки такого рода выигрывает тот, чья территория. Вне зависимости от реального соотношения размеров и сил. А если в пылу боя победитель начинает преследовать побежденного и покидает свою территорию, да еще, не дай бог, углубляется на территорию соперника, их роли немедленно меняются и победителя побеждает недавний побежденный.

Ни Конфуций, ни Заратустра, ни Аристотель, ни Достоевский с его слезинкой ребенка не придумали бы, хоть всю жизнь думай, более справедливого решения проблемы.

Но на самом деле его никто не выдумывал. Просто в течение тысяч и миллионов поколений те, кто вел себя иначе, кто не ощущал воодушевляющего прилива сил дома и сковывающей робости вне дома, те перебили друг друга и не дали потомства, те не смогли защитить свои икринки, яйца и прочих младенцев и тем более не дали потомства. Вот и весь секрет.

У человека с его хитростью и подлостью, да вдобавок с его различиями в технике вооружений (скажем, крылатые «томагавки» против «калашей» полувековой давности) этот стереотип поведения, безусловно, начинает размываться очень рано. Но его так хочется сохранить!

В православной, например, культуре он приобретает вид максимы «не в силе Бог, но в правде». Если перевести эту фразу на простой и конкретный язык, она подразумевает, что тот, кто защищает свой дом — а трактовать это понятие можно как угодно широко: своя изба, свой город, своя страна — всегда будет сильнее агрессора. Должен быть. Должен чувствовать, что так будет. Дома и стены помогают. И мы прекрасно знаем, что от этой убежденности частенько и впрямь прибывает сил. Даже вполне реалистичные любители спорта совершенно по-разному оценивают шансы на победу на своем поле и на чужом.

А что сделало в Китае традиционное уголовное право?

Государство не может, чуть что, быстренько накачать слабого защитника собственного дома анаболиками, чтобы он гарантированно побил вломившегося к нему чужака. Да к тому же это был бы порочный выход: такой защитник может тут же оказаться агрессором, стоит ему с его скороспелой мускулатурой выйти за собственный порог и пересечь чужой. И приставить к каждой фанзе по дюжему вэйши с самострелом государство не может. И гвардейцев не напасешься, и неизвестно еще, как они себя поведут — тоже ведь люди.

И тогда находится гениально простой выход, максимально эффективный в условиях большого упорядоченного государства. Вот знаменитая статья уголовного кодекса китайской династии Тан, статье этой полторы тысячи лет: «Всякий, кто ночью беспричинно вошел к человеку в дом, наказывается 40 ударами легкими палками. Если хозяин тут же убил вошедшего, наказание ему не выносится».

То есть чужак даже за само появление в чужом доме в неурочный час и без приглашения ставил себя вне закона, оказывался преступником и подлежал наказанию; если же он наносил какой-то ущерб живущим там, то, ясное дело, получал за это по максимально возможной по закону строгости. Причем получал не от Яхве, и не от Дао, а самым немедленным, удобопонятным и неотвратимым образом — от ближайшего судейского чиновника и его судебных исполнителей. А вот хозяин, даже если пристукнул пришельца — причем не важно, пристукнул ли он его кулаком, или оглоблей, валявшейся во дворе, или мечом, висевшим на стене — не подлежал ровным счетом никакому наказанию. Никаких допустимых или недопустимых мер самообороны, никаких крючкотворских тонкостей. Не в тонкостях Бог, но в правде. Как гласит известная поговорка, в деталях, наоборот — дьявол.

Так право сковывало чужака и вооружало хозяина.

Или вот.

Опять-таки на массе примеров показано и доказано, что поединки самцов самых разных видов, от аквариумных рыбок, ящериц до оленей и многих прочих рогатых проходят так, что даже самые благородные спортсмены могли бы позавидовать — хотя на природе бьются не за престиж, гонорар и кубок, но за куда более важную для всякого нормального живого существа возможность продолжить род. Более или менее долгий период запугивающего гарцевания параллельными курсами, когда что рыба, что лось устрашающе показывают противнику максимально возможный размер своего тела — просторный бок, растопыренные жабры и плавники, вставшую дыбом шерсть, поднятую как можно выше голову с рогами, — раньше или позже сменяется атакой. Никогда не знаешь, у кого первого сдадут нервы.

Можно только восхищаться тем, что тот, кто первым бросается на якобы устрашающий, а на самом-то деле беззащитный бок противника никогда не доводит атаку до конца, если противник не успевает повернуться и тоже принять боевую стойку. Даже если противник вообще не заметил атаки, продолжая себе красиво гарцевать, и вот сейчас бы ему как раз и пропороть рогом мягкий бок и выпустить кишки, либо, например, выдрать жаберную крышку, и все это практически без опасности получить сдачи — удар атакующего лишь намечается и никогда не доводится. Задира вынужден отпрянуть, словно кто-то с потрясающей силой потащил его за шкирку. В Библии о таких случаях пишут что-нибудь вроде: «Вот, Господь Бог грядет с силою, и мышца Его со властью»[29]. А все потому, что беззащитное положение соперника приводит в действие срабатывающий с инстинктивной мгновенностью мощнейший механизм торможения агрессии. Богобоязненный олень, отпрянув, снова начинает гарцевать на пару с противником как ни в чем ни бывало, и это длится ровно до того момента, когда начало схватки удастся наконец синхронизировать — и рога стукнут о рога.

Более рыцарственного поведения не придумали бы и менестрели. За шесть тысяч лет развития культуры человеческие представления о справедливости в схватке выше этого не поднялись.

А вот опускаться ниже им доводилось бессчетное количество раз. Вспомнить хотя бы историю Давида и Голиафа.

Но олени или рыбы не задумываются ни о справедливости, ни об особых правах своего народа по сравнению с чужим. Просто у них те, кто руководствовался в подобных ситуациях сиюминутной собственной пользой, мало-помалу вымерли. И не могло быть иначе, потому что в мире природном задачей поединка является выяснение того, кто сильнее, а вовсе не кто подлее. Так нужно виду в целом, не говоря уж о конкретной стае в частности, где отличное от рыцарственного поведение грозило бы нанести ей слишком тяжкий внутренний урон. У людей же разум мало склонен мыслить долгосрочными перспективами всей стаи; ему бы урвать что-нибудь личное и по возможности быстро, а потому — не выравнивая возможности при соперничестве, а напротив, всеми силами стараясь нарушить баланс в свою пользу.

Но как хочется тем, кто ответственен и мыслит более глобально, поставить этой тенденции хоть какую-то преграду!

И вот в танском кодексе возникают статьи о драках. «Всякий, кто нанес человеку побои в драке, наказывается 40 ударами легкими палками. Имеется в виду нанесение человеку ударов руками и ногами. …Если человеку было нанесено телесное повреждение, или же побои человеку были нанесены с использованием постороннего предмета, наказание — 60 ударов тяжелыми палками».

Наказание, как мы видим, крайне легкое. 40 легких палок — тьфу. И даже 60 тяжелых — где-то в общем тоже тьфу. Интерпретируется это однозначно: ну подумаешь, мужики подрались, как без этого? Дело житейское. Но уже здесь интересно: эти самые 60 тяжелых двоятся. Их назначали либо если в простой драке руками и ногами кто-то нанес противнику не просто синяки, но телесное повреждение, значимый физический ущерб. Либо, с другой стороны, если сколько-то серьезный ущерб так и не был нанесен, но зато один из дерущихся взял в руки постороннее орудие, то есть попытался перекосить в свою пользу предполагаемое приблизительное равенство в драке двух абсолютно ничем не вооруженных совершеннолетних здоровых дееспособных мужчин. Если же при помощи постороннего предмета было нанесено телесное повреждение, наказание увеличивалось с 60 ударов уже до 80. Если же телесное повреждение было нанесено огнем, кипятком или, например, расплавленным железом — уже до 1,5 лет каторги. Учли даже применение в драке змеи, скорпиона или пчелы — их тоже следовало считать посторонними предметами.

Тот же, кто в нормальной бытовой мужской драке взялся за боевое оружие, только за самый факт попытки его применить наказывался уже 100 ударами, а если успевал с его помощью нанести противнику телесное повреждение — уже 2 годами каторги.

Другими словами, при фантасмагорической легкости наказания за собственно драку всякая попытка бесчестно нарушить ее справедливое течение в свою пользу, то есть применить какой-либо предмет, увеличивающий возможность нанесения вреда противнику, приводила к резкому ужесточению наказания. Чем опаснее был предмет — тем сильнее было ужесточение. Так право пыталось блокировать поведение, отличное от честного, рыцарственного. Это гуманно, это логично, это справедливо. Но такая справедливость уже миллион лет назад не могла удивить ни козлов, ни карасей.

Еще интереснее правовая защита иерархии.

В сообществах животных иерархия играет в смысле трансформации простых рефлексов внутривидовой агрессии колоссальную роль. Достаточно сказать, что те виды, где внутривидовой агрессии нет, и намека на иерархию лишены. Иерархия первым делом вводит в рамки внутреннее соперничество: каждый знает, кто ниже него, но и кто выше. Поэтому минимизируются причины нападать на более слабого и причины бунтовать против более сильного. В стае просто соблюдается так называемый порядок клевания.

Но это еще пустяки. А вот то, что именно иерархией обусловлена защита слабых, уже интереснее. Лучше всего, если верить Лоренцу, этот процесс изучен на галках, но присущи эти качества не только им. Поскольку каждая галка, пишет он, постоянно стремится повысить свой ранг, то между птицами соседних рангов, теми, кто непосредственно выше и непосредственно ниже одна другой, всегда существует сильная напряженность. И наоборот, чем больше ранговая дистанция между двумя особями, тем меньше взаимная враждебность. А поскольку галки высокого ранга, особенно самцы, обязательно вмешиваются в любую ссору в стае между нижестоящими, они автоматически оказываются на стороне более низкой галки из любой пары повздоривших. По той простой причине, что дистанция между самой низкой галкой-простолюдинкой и галкой высокопоставленной хоть на один ранг, да больше, чем между той же высокопоставленной галкой и галкой-соперницей самой низкой простолюдинки. Дельта ранг один равно эн, дельта ранг два равно эн минус икс. Галка-патриций всегда предпочтет ту плебейку, с которой у нее дельта ранг равно полному эн. Но объективно это приводит к тому, что галка высокого ранга всегда вступает в бой на стороне самого слабого, точно Айвенго или любой из его коллег: место сильнейшего на стороне слабейшего!

Нет нужды лишний раз возносить горькие ламентации или пробовать с мазохистской дотошностью рассчитать процент Айвенго в реальном человеческом обществе. Люди, похоже, с каждым годом все более откровенно живут по принципу «падающего подтолкни».

Что может сделать в связи с этим такая огромная и высокопоставленная галка, как государство?

Очень многое. Донельзя иерархизированное, расчлененное на несчетное количество тонких страт общество танского Китая предоставляло для этого огромные возможности. В танском уголовном праве нет числа конкретным законам, базовым принципом которых является эта галочья справедливость. Тут и выделение нескольких групп инвалидов, каждая из которых пользовалась преимущественными правами того или иного уровня: то инвалиды были неподсудны при совершении преступлений определенной тяжести, то за ними должны были ухаживать здоровые родственники, причем настолько должны, что даже обязывались выходить в отставку, если служили. Но тут же, кстати, и такие специфические карательные меры, как понижение в ранге проштрафившихся чиновников: чиновник высокого ранга, по уровню своему член элиты, понижался в ранге куда значительнее, чем ЗА ТО ЖЕ САМОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ — мелкий делопроизводитель.

Иерархия выполняет в стае и еще одну важнейшую функцию: дает вектор передачи ненаследуемого опыта. Более искушенный, пуд соли съевший, повидавший, говоря попросту, и Ленина, и Сталина, и всех их умудрившийся успешно пережить гамадрил всегда будет более авторитетен в кругу соплеменников, нежели молокосос, и дефолта-то толком не помнящий. А поскольку обезьяны возраст в годах не считают, иерархия выстраивается каким-то образом в соответствии с возрастом, но опять-таки на основе того, что на человеческом языке следовало бы назвать таким родным нам словом «ранг».

Описан поразительный эксперимент. Молодого шимпанзе обучили добывать банан, извлекая его из хитроумного приспособления несколькими рычагами. Потом и ученого юнца, и освоенный им механизм подсаживали обратно в стаю. Все соплеменники, как один, соперничали в том, чтобы отнимать у сопляка его бананы, честно добытые с применением высоких технологий, но никто даже не подумал посмотреть, как он их добывает, и повторить его движения. Тогда ровно так же взяли из стаи и научили работать с техникой одного из старых вожаков. И тоже вернули народу. Через несколько часов вся стая, сноровисто орудуя рычагами в нужной последовательности, угощалась из хитроумной кормушки.

Ни в коем случае не следует полагать это самодурством природы. Так передается не только индивидуальный опыт, приобретаемый с годами; мы имеем здесь дело с тем, что применительно к людям не смогли бы назвать иначе, как культурной традицией. Дело в том, например, что многие виды, те же галки, скажем, лишены врожденного знания своих биологических врагов. Первичное информирование и обучение происходит лишь когда молодежь уже встала на крыло — в процессе инициируемых и возглавляемых зрелыми птицами совместных отгоняющих атак на того или иного противника, когда его застукал поблизости кто-то из патриархов. И те особи, что сами-то за всю свою долгую жизнь так ни разу и не побывали в когтях у кошки, собаки или лисы, но вовремя были обучены стариками, исправно передают очередному следующему поколению знание о собаках, кошках и лисах.

Лоренц пишет: «Не имея родителей, молодая галка будет сидеть на одном месте, когда к ней подкрадывается кошка, или приземлится перед самым носом дворняжки так доверчиво и по-дружески, как встречается человек с теми, в чьей среде он вырос».

Я даже не буду портить читателям настроение, пытаясь напомнить, как с этим дела обстоят у нас. Доводы типа «Этому старому маразматику уже за сорок» срабатывают только в среде Хомо Сапиенс. И волей-неволей вспоминаются лозунги молодежных митингов времен перестройки; одним из весьма распространенных слоганов был «Америка — друг!»

Чтобы перечислить статьи танского кодекса, где так или иначе страхом уголовного наказания охраняется во всех его ипостасях авторитет старшего члена семьи, старшего члена социальной структуры, в конце концов, учителя и наставника, пришлось бы просто за малыми исключениями прочесть весь перечень пятисот двух его статей.

Но дело даже не в их количестве и не в строгости предписываемых ими наказаний. Гораздо интереснее иное.

Уголовные законы Тан, связанные и с этим базовым принципом филогенетической справедливости, и с иными, перечисленными выше, построены так, чтобы и криминальную ситуацию обозначить абсолютно точно, и соответствующее ей наказание назначить безо всякой расплывчатости, безо всякого современного «от трех до пяти» или «ниже минимального». Каждая уголовная статья представляет собой нечто вроде математической формулы, где, если в одну часть уравнения подставить точное численное значение, в другой его части, после знака «равно», совершенно автоматически получается тоже абсолютно точный результат. 60 ударов, или, скажем, 2,5 года каторги. Не больше и не меньше.

Таким образом, всегда можно было сказать, какое преступное поведение лучше, а какое хуже, потому что и за то, и за другое наказания были прописаны абсолютно однозначно, и стоило только сопоставить их тяжесть — никаких сомнений не оставалось, что более морально, а что — менее. Невозможна была ситуация, при которой веера допустимых наказаний за преступления качественно различной аморальности хотя бы частично перекрывались, так что более мерзкому поступку могло бы в какой-то специфической ситуации соответствовать менее тяжкое наказание. Потому что вообще не было таких вееров. Решение проблемы выбора «из двух зол», столь частой в жизни каждого человека и столь мучительной, резко таким образом облегчалась.

Возникает подозрение, что танские законодатели, сами не отдавая себе в этом отчета, пытались вернуть в человеческую жизнь не просто базовые принципы справедливости живого мира — это, в конце концов, не уникально, все системы права с той или иной степенью тщательности и успешности делают именно это. Они пытались вернуть еще и однозначность, безальтернативность, с какой срабатывают инстинкты.

Самые любопытные и причудливые нормы появлялись в танском праве там, где делались попытки однозначностью инстинкта накрыть и те сферы человеческой жизни, для которых филогенетическая справедливость не могла сформировать никаких базовых принципов, потому что сами эти сферы по большей части возникали уже не из выработанных животными общечеловеческих ценностей, но были поздними выдумками данной, и только данной культуры.

Запреты подобного рода имеют смысл и воспринимаются только в рамках данной же культуры. Для того, кто принадлежит культуре иной, или кто из культуры просто выпал, они всегда выглядят не более чем самодурством, произволом, властью тьмы и трухлявой преградой на пути к лучезарной свободе. И подлежат в лучшем случае беспощадному осмеянию, которое пытается выставить себя как первый шаг на пути к освобождению от бессмысленных предрассудков, но на деле выглядит (и является!) тупым измывательством недорослей-дебилов над тем, чего они не понимают и даже не пытаются понять.

На уровень инстинктивного срабатывания традиционное право всегда пытается поднять даже абсолютно лишенные физиологической подоплеки и целиком принадлежащие сфере культуры мотивации и модели поведения.

Например, чтобы точно и четко выстроить иерархию родственников, пришлось выработать однозначную систему пяти степеней траура, которой никак не могло быть у животных. Достаточно произвольным образом одни родственники оказались, скажем, в группе девятимесячного траура, другие в группе пятимесячного, и с этого момента всегда, при всех условиях, зимой и летом, во время войны и во время мира, и в счастье, и в горести одни родственники стали однозначно, необсуждаемо ближе и важнее других. По отношению к тем и другим, вне зависимости от реальных чувств и конкретных актуальных стремлений следовало нести разные обязанности, и нарушение таких обязанностей предусматривало всегда разные наказания. В том числе и в достаточно странных и таких, вообще-то, свидетельствующих о беспрецедентной человечности танского законодательства областях, как, например, предоставление родственникам прав укрывать друг друга от властей. Или, например, запрет доносить властям на родственника, пусть даже совершившего преступление. Эта поразительная моральность уголовного закона дополнялась, однако, тем, что при строгой иерархии родственников, обозначаемой степенями траура, родственника определенной близости можно было укрывать, а родственника иной близости — нельзя, а родственника еще иной — можно, но с оговорками. Можно, наверное, назвать такой подход попыткой программирования совести. Но дело еще глубже. Инстинкт и выбор вообще несовместимы.

Даже вполне законопослушный порыв сообщить властям о преступлении, совершенном членом семьи, на одном уровне блокировался полностью, на другом — частично, на третьем — не блокировался вовсе. «Всякий, кто подал донос на деда или бабку по мужской линии либо на отца или мать наказывается удавлением. Всякий, кто подал донос на старшего родственника, по которому траур носится 1 год, наказывается 2 годами каторги. Всякий, кто подал донос на младшего родственника, по которому траур носится 5 месяцев или 3 месяца, наказывается 80 ударами тяжелыми палками…»

И так далее. Конечно, можно сказать, что определенный выбор тут как раз в некоторых ситуациях предоставлялся — например, если уж гражданский пыл заел, можно было пожертвовать собой, и все-таки настучать на бабку по женской линии, с чистой совестью оттрубив потом положенные за такой донос 2 года. Однако в первую очередь правовому вдавливанию на уровень инстинкта подвергалось не то или иное поведения само по себе, но в первую голову — ощущение семейной иерархии. Чтобы ни в каких ситуациях сомнений по поводу того, кто в семье важнее, даже в голову не могло придти, и ни в коем случае чувство определенного порядка не оказалось бы замутнено личными пристрастиями.

Это кажется бесчеловечным, но, если вдуматься, это не совсем так. Танские законодатели знали людям цену и отдавали себе отчет в том, что стоит только дать человеку с его разумом волю задуматься о том, кто на самом деле в мире главнее и важнее, человек раньше или позже — и скорее раньше, чем позже — придет к неопровержимому гуманистическому выводу: важнее всего для меня я сам, и только я. Если вновь процитировать культовую песню, одна из строк которой уже вынесена в название данной статьи — я сам себе и небо, и луна.

А вот этого-то вывода тогда боялись пуще всего.

Именно с таких чувств начинается эрозия филогенетической справедливости.

Ведь она работает по совершенно противоположной схеме: в некоторых ситуациях совершать некоторые действия для меня важнее меня самого. К людям этот принцип тоже порой прорывался, принимая, например, форму рыцарских девизов. Делай, что должен, и будь, что будет. Но, как бы ни был красив девиз, и как бы бескомпромиссно ни следовал ему тот или иной твердокаменный идеалист, его разум всегда найдет способ ненавязчиво, исподволь ему нашептать: по самым настоятельным и самым благородным причинам должен ты именно то, чего тебе в данный момент хочется.

Подытоживая, надо сказать следующее.

Во-первых, общество, в котором аморальное поведение с той или иной интенсивностью запрещено угрозой более или менее тяжелого наказания, всегда оказывается если и не счастливее, то во всяком случае спокойнее, даже безмятежнее того, где таких запретов нет. Всякий раз, когда перед человеком жизнь ставит выбор «сподличать — не сподличать», неприятная мысль о том, что ты совершаешь не просто некрасивый поступок, но становишься уголовным преступником, да плюс самый элементарный страх наказания, служат дополнительными сдерживающими факторами. А чистая совесть, как следствие выполненного инстинктивного действия, улучшает самочувствие каждого и понижает градус агрессивности у всех.

Беда лишь в том, что такие общества более статичны и бесхитростны, а потому, как правило, проигрывают в прямых столкновениях с динамичными, хищными обществами ожесточенно конкурирующих друг с другом всегда взвинченных, всегда истерически веселых, всегда недовольных жизнью, но зато очень свободных подлецов. И традиционным обществам, чтобы не пропасть, приходится волей-неволей брать на вооружение методики, навязываемые им более разумными противниками.

Во-вторых, многовековое функционирование танского права — и шире, традиционного китайского, но танского в особенности, ибо юридические трансформации впоследствии пошли не в лучшую сторону — можно отнести к самым грандиозным в мировой истории попыткам переделки человека в соответствии с выработанным культурой идеалом. Попытка эта, как и все иные попытки такого рода, была связана со стремлением разминировать разум: отсепарировать его положительные, конструктивные, эвристические возможности, но при этом слить в отходы обусловленный разумом эгоцентризм и тем возвратить человека в золотое время безальтернативного срабатывания социальных инстинктов. Поэтому попытка эта была утопичной, а значит, драматичной — но уж, во всяком случае, менее драматичной, нежели сходная советская попытка воспитать нового человека. И при всей ее утопичности следует ценить ее как один из величайших экспериментов, которые человечество ставило на самом себе в неосознанном стремлении нащупать способы и пределы посюстороннего самопреображения.

* * *

Так чем же, собственно, мы отличаемся от животных?

Способностью к абстрактному мышлению, да. Способностью, как формулирует это Лоренц, задавать вопросы и чисто силой мысли находить на них ответы. И еще, как пишет он же, тем, что в число наследуемых и усваиваемых мотиваций, сопоставимых по силе и бессознательности срабатывания с базовыми инстинктами, у нас добавились передаваемые из поколения в поколение ценности культуры.

Но откуда все это вдруг у животного взялось?

Ни у кого нет, а тут вдруг — пожалуйста.

Какое главное отличие человека от прочих живых существ породил в первую очередь, с самого начала, еще до всех иных достижений разума этот дар?

Осознание неизбежности собственной смерти. И мучительное волнение по поводу того, что будет с нами после нее. И еще способность передавать друг другу, детям и внукам, результаты размышлений по этому поводу. Ни одно животное не способно представить себе своей смерти и задуматься о ней. Только человек.

Вот тут-то и можно при желании на полном серьезе, по всей науке разглядеть сияющий след Творения.

Обезьяна, в которую вдунули дух, одухотворенная макака, которой является человек, уникальна среди всех прочих животных тем, что дух этот в ней предощущает свою жизнь после смерти несущего животного и заботится о том, какой эта жизнь окажется. А вслед за нею, вместе с нею и само животное со своим примитивным рационализмом начинает самым эгоистичным образом задаваться отвлеченными вопросами и ощущать беспокойство за будущее, в том числе и посмертное. Напрашивается мысль: именно благодаря беспокойству вдунутой души краснозадая тварь оказалась способна, единственно изо всех тварей, задаться с виду нелепым и не имеющим отношения ни к прокорму, ни к размножению, ни к драке с самцом-соседом вопросом о бытии за гробом.

А уже из этого у нее и начали развиваться способность к абстрактному мышлению, интеллект и прочие сапиенс-чудеса. Все, чем так гордится человеческий разум, все достижения вроде письменности, дифференциального исчисления, картин Кандинского или интереса к летающим тарелкам — лишь побочный продукт. Шлак, жмых, сизый выхлоп от работы механизма, посредством которого человек только и способен позаботиться о положительном решении самой важной своей проблемы.

«Полдень», 2012, № 3


IV

Кроме собственно статей, в недавнее время я написал два текста в качестве участника коллективных дискуссий, проводившихся любимым журналом «Нева». Одна — о крепостном праве в России, другая — о том, чем, собственно, были обе великих мировых войны в истории человечества. Дискуссии были приурочены к соответствующим датам и обе открываются стартовыми текстами прекрасного питерского публициста и писателя Александра Мелихова. В них он для почина вкратце высказывался сам, а затем ставил несколько ключевых вопросов, на которые участникам дискуссий предлагалось ответить. Не могу и не имею права разглашать тексты чужие — но свои я полагаю достойными включения в эту книгу (конечно, несколько их расширив по сравнению с журнальными вариантами).


Крепость наших побед

…Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.

Матф.6:21

Я не являюсь профессиональным историком России.

Многие годы занимаясь Китаем и при том время от времени натыкаясь на страстные рассуждения дилетантов о тонкостях китайской истории и культуры, я как нельзя лучше могу себе представить, сколько благоглупостей могут нагородить вполне умные и порядочные люди, рассуждая о том, в чем они не смыслят, но зато руководствуются самыми общими соображениями и самыми добрыми намерениями.

Именно рассуждения о специальных вопросах с заоблачных высот, с позиций «хорошее лучше, чем плохое» и «засветиться бы чем-то добрым и справедливым, а там хоть трава не расти», настолько заполонили информационное наше пространство, что впору называть его дезинформационным. Как ни странно, именно при нынешней свободе слова обсудить что-либо по делу, с целью поиска реального выхода из реальных затруднений, оказывается все трудней и трудней.

Решившись поразмыслить вслух о российском крепостном праве, я совершенно сознательно не буду вдаваться в конкретику. Любой специалист одной фразой «А вот в деревне Пустые Мошонки в марте одна тысяча восемьсот шестьдесят второго было не так, а этак…» камня на камне не оставит от моих любительских изысканий.

Поэтому постараюсь взяться за дело по-востоковедному. У востоковеда привычка: достоверных фактов гораздо меньше, зато сроки истории — гораздо больше, и темпы — гораздо ниже; и волей-неволей приходится почти на ощупь, прикрыв глаза и осторожно трогая подушечками пальцев то пятый век, то пятнадцатый, искать похожие шероховатости. Привычка мерить историю как минимум столетиями помогает порой разглядеть за деревьями лес.

Итак, сыграло ли крепостное право в России какую-то положительную роль и обязательно ли быть героем наподобие Константина Леонтьева, чтобы хотя бы попытаться посмотреть на проблему под таким углом зрения?

На второй вопрос сразу можно ответить с полной определенностью. Героем быть не обязательно, достаточно всего лишь честно говорить, что думаешь. Если ты, конечно, думаешь.

А вот по поводу первого…

А что? И очень даже может быть.

У нас есть пример, куда более близкий к нам по времени, куда более наглядный, куда более жуткий — и оставивший на русской истории уж всяко не менее пагубные деформации, нежели крепостничество.

Да-да, все, наверное, уже поняли, о чем речь. Именно. Сталинский ГУЛАГ.

Недавно перечитывал опубликованную в восьмом номере «Звезды» за десятый год статью своего уважаемого старшего коллеги, Владимира Ароновича Якобсона, блестящего знатока всевозможных аккадскошумерских дел, любого Ура и Урука и, в частности, законов Хаммурапи.

«Да и не может быть светлым будущее, построенное такой ценой, ибо, я уверен, существует некий еще не открытый исторический закон сохранения добра и зла, если хотите, что-то вроде исторической кармы у каждого народа и у человечества в целом. Тут нет никакой мистики, я — сугубый материалист, и именно поэтому я уверен, что мы расплачиваемся и долго еще будем расплачиваться за расправы Ивана Грозного, за „успешный менеджмент“ Иосифа Кровавого и за все то зло, что было до них, а также в промежутке и после. И, наконец, совсем прозаическое замечание: как показывает исторический опыт многих стран, сытые, здоровые, хорошо образованные и довольные жизнью люди работают куда лучше и результативнее, чем Павки Корчагины и тем более чем зэки на лесоповале или на Беломорканале».

Что тут скажешь?

Все точно так. Нечем крыть. Ясен перец: лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным.

Теперь ставим мысленный эксперимент. Берем гуманиста и непримиримого борца с крепостничеством Герцена с его безупречной кармой и сажаем в предвоенный Кремль генсеком. Редкий шанс, ваше благородие! Покажите дурням, как на самом деле надо!

Братская, да не нам, Польша спит и видит вернуть литовские и украинские земли аж до Черного моря. И в двадцатых. И уже тридцатые на дворе, уже Гитлер схарчил Чехословакию и навис над всей окрестной Европой, а в Варшаве, отъев из-под его стола несколько чешских крошек, по-прежнему грезят о том, чтобы слабым манием руки аннулировать три века истории Европы и вернуться к сладостному бардаку (то бишь «золотой вольности») «од можа до можа».

Мощнейшие европейские державы, Англия и Франция, то так, то этак планируют бомбардировки Баку и захват Закавказья. И в двадцатых. И уже тридцатые на дворе, уже Гитлер напал на Польшу, а они по-прежнему все норовят с аэродромов подмандатного Ближнего Востока развалить крупные города Кавказа и присоединить юг СССР к…

Нет, не к свободной Европе, как некоторые, наверное, с надеждой подумали. Всего лишь к тем же подмандатным территориям.

Про Японию и русский Дальний Восток уж и говорить нечего.

И уж совсем не стоит говорить банальности про самого Гитлера, который еще в двадцатых с открытым сердцем заверил мировую общественность, что за любезное лебенсраум он кому угодно моргалы выдавит, а уж славянским недочеловекам — и вовсе с чувством глубокого удовлетворения.

Меж тем заводы, какие при царе и сумели выстроить наперекор хапугам в эполетах — в руинах. Оружие делать не на чем. И не из чего. Даже сырья и то нет. То есть, оно есть, но шут знает где. Где-где? В Караганде! В мерзлоте! Там, где еще нет Норильска, там, где еще по сути нет даже Магадана. Ничего нет, на сотни километров — снега, вот и все достояние республики.

Как заманить на работу туда, в белую пустыню, в ледяное безмолвие, хорошей зарплатой, собственным коттеджем в саду, бассейнами с подогретой водой, развитой сетью дорог? Чтобы никель, молибден и хром наконец-то добывали Родине «сытые, здоровые, хорошо образованные и довольные жизнью люди», которые, кто же спорит, «работают куда лучше и результативнее, чем Павки Корчагины и тем более зэки»?

И при том каждый год — на вес золота. Вот-вот нападут не те, так эти. Вот-вот пройдут огнем и мечом, вот-вот полетят на давно расчисленные цели бомбовозы богатых и сытых, которые работают лучше. Вот-вот повалят осколочные, фугасные, зажигательные и химические на то белобрысые, то чернявые, а то и вовсе рыжие головы ни в чем не повинных советских детей, которых только-только удалось перелопатить (чего ныне отчего-то никак не удается) из прокуренных криминальных беспризорников в чистеньких, в самую меру озорных пионеров.

Что же делает, наглядевшись из Кремля на это безобразие, умный, благородный, добрый генсек Герцен?

Отчего-то мнится, что в ужасе стаскивает через голову известный целому свету генсеков френч и всей душой, равно как и всем телом, бежит по своему обыкновению в Англию.

Чистые руки, незапятнанная совесть. Пусть кто хочет с этими кошмарами разбирается. А я его потом отделаю со всем темпераментом интеллигента, обладающего прекрасным слогом и немалым состоянием. Уж из Лондона-то мне точно видно, что внешнего мира с его внешними вызовами у Кремля нет, и все выкрутасы тамошних людоедов не имеют никаких разумных объяснений. Просто шалые прихоти дорвавшихся до власти изуверов…

Когда проблема состоит в том, чтобы хоть на одну слезинку уменьшить море слез, которые так или иначе все равно будут пролиты, это не вдохновляет. Мелко как-то. Лучше так или иначе вовсе не иметь к тому отношения. Вот поговорить о том, что ни единой слезинки не должно быть пролито даже ради полной мировой гармонии — это да, это по нашему. По-похмельному. Нет большего счастья, как после недельного запоя проснуться и с трясущимися руками, с зенками, как у мороженой рыбы, заречься: больше ни-ни! Ни единой!

Слезинки.

И действительно — ни-ни. Ни единой. До следующего запоя.

Эта жуткая, безысходная квадратура круга вставала перед Россией всякий раз, когда обстановкой в окружающем мире от нее требовался очередной рывок в бесконечном догоняющем развитии. И всякое объективно необходимое перенапряжение приводило к очередному усилению гнета и одновременно — к очередной возгонке похмельного гуманизма быстроногой интеллигенции.

Откуда же это проклятие — нескончаемые судороги догоняющего развития, историческая эпилепсия? Говорят, эпилепсия — болезнь гениев, но что-то уж слишком больно, ей-ей… Может, ну ее, такую гениальность?

Тут по ходу пора для полной ясности ответить на очень простой вопрос: а достойна ли существования страна, в которой время от времени обязательно надо вот так? Может, ну ее? Пора бы уже ей… того?

Но если вот так сунуться к самому дну, к самому корню носом, становится очевидно: простые вопросы имеют очень простые ответы.

Для кого эта страна — своя, для того — достойна.

А для кого она «эта страна» — тем, конечно, легче.

Для кого она не своя, у тех доброта такая: как бы это ее наконец развалить — и тогда на лоскутках все улучшится и очеловечится.

А для кого своя, у тех совершенно иная: как бы это ее наконец улучшить и очеловечить — и при том не развалить.

Компромисс этих двух элементарных позиций, как видно, невозможен. Так что вспомним оптимизм незабвенного товарища Сухова и повторим мало-мальски стройным хором: лучше, конечно, помучиться. Остальные — с вещами на выход.

На свободу! С чистой совестью! Из российского ада, из тюрьмы народов!

Что, опять что-то не так?

Ах, вещей слишком много, ни на личную яхту не помещаются, ни даже на специально зафрахтованный круизный лайнер?

Ну, тогда я не знаю… Насчет конфискации как? Устроит?

Ладно, с этим все. Думаем дальше.

И тут уже уместно перейти к следующим вопросам, которые ставит Александр Мелихов. Что было причиной недостаточной подготовленности «эмансипации» крестьян, приведшей в конечном счете к Октябрьской катастрофе? А заодно и — наблюдается ли здесь сходство с нашей перестройкой? Можно ли было осуществить ее с меньшими потерями и большими достижениями?

Что теперь сетовать о том, что когда в Европе уже Карл Великий во главе прекрасно организованного панцирного воинства, не побоюсь даже назвать вещи своими именами — благородного рыцарства, жег живьем полабских славян и гнал их от родной славянской Эльбы далеко на восток, на самом востоке этом кривичи с вятичами разве что грубо оструганными дрынами друг друга могли урезонивать. Дело давнее. И неотменяемое. Давайте на это вовсе не обращать внимания; два-три века разрыва в техническом и военном развитии — подумаешь, разве в войне счастье? Просто надо, что бы ни случалось, быть добросердечнее и толерантнее. Это ведь только у свихнувшихся от своей жизненной бесполезности генералов одна война на уме. А что нам скажет гуманист, когда приходит противник, военной сноровкой и оснасткой обогнавший его народ на три века? Только одно: не надо вообще сопротивляться, надо лечь, растопыриться пошире и приобщиться к передовой культуре. Добросердечнее и толерантнее, поняли? А кто не лег — фу, дикарь!

А ведь не ложились. Били их — их же оружием. И отбивались. И снова догоняли по всем боевым статьям, когда кому-то опять не давало покою восточное лебенсраум. И конца-краю этому не было. «Славно ж вы, Ваше Величество, отблагодарили своих учителей!» — сказал после Полтавской баталии фельдмаршал Реншильд Петру. Сохранись в людях побольше хотя бы уж формального благородства, то же самое мог бы сказать и Кейтель Жукову Девятого мая сорок пятого. И еще много кто много кому, с Ивана Третьего, пожалуй, начиная.

И чуть ли не с каждой победой над внешним вторжением мы жили все хуже и хуже, гаже и гаже. И бунтовали все чаще и чаще.

Загадка?

Никакой загадки.

Мое поколение наизусть помнит и ленинское определение революционной ситуации, и все пародии на него. Но для молодых освежу: это когда сверху уже не могут, а внизу уже не хотят. То есть верхи не могут по-старому управлять, а низы не могут по-старому жить.

Есть мнение, что это не совсем так.

Есть мнение, что теоретически из любой ситуации можно выйти без революций, исключительно мирным путем постепенных реформ. Из любой. Как бы далеко не зашел кризис, как бы много не накопилось ошибок. Неторопливо, вдумчиво и аккуратно распутывать узелок за узелком, слезинку за слезинкой вычерпывая океан вековых рыданий…

Но почему-то в одних странах хоть иногда, да получается, а в других — ни в какую.

Где проваливаются или, по крайней мере, оборачиваются чуть ли не своей противоположностью, обездоливая тех, кого призваны были осчастливить, все реформы? Где, что ни делай, все только ко вреду и только приближает жуткую, всеобъемлющую кровавую судорогу?

Рискну сказать, что знаю по крайней мере немалую часть ответа.

Это там, где господствующий класс настолько туп, эгоистичен и безответственен, что через него не протолкнуть никакую реформу.

Больше столетия назревал кризис в богатейшей, образованнейшей, благороднейшей Франции. Все, кто жил хоть с чуточку открытыми глазами, уже за семьдесят лет до гильотины понимали, что при всем блеске и благосостоянии страна катится в пропасть. Что не миновать кошмара, если все будет идти, как идет. Уже с начала века — которому под конец суждено было увидеть августейшие головы на плахе, переколотых республиканскими штыками младенцев Вандеи (фратерните, ву компрене?), полет пьяных от крови наполеоновских орлов и прочие романтические чудеса, — королевская власть нерешительно и пугливо, будто пробуя босой ногой холодную воду, время от времени пыталась что-то изменить, улучшить, спастись. И тут же отдергивалась. Мокро!

Стоило придти хоть какому-то дельному министру и хоть что-то начать делать — все, конец. Хорошо если только отставка. А то и опала. Ссылка. Вся знать стройными рядами встает, языки ощетинивши. И персону государя-то выскочка и трудяга, апологет бескровного ремонта, заслоняет, и роняет монарший авторитет, и принцев не уважает, и готовит революцию, и злодей, растлитель, понятное дело, враг освященного веками порядка; посягает на святое отупение, наверняка подкуплен врагом внешним или внутренним…

Мокро же!

Привычная жизнь под угрозой! Под угрозой укоренившееся уже в базовых рефлексах право на произвол! Безалаберность и беззаботность, только и почитаемые истинно достойной дворянина жизнью, должны будут смениться хоть какой-то осмысленной работой и ответственностью за страну и корону; работой и ответственностью, которые, как пытаются учить голубую кровь обнаглевшие плебеи, отнюдь не сводятся к картежному адреналину и геройским размахиваниям шпагами, большей частью — по будуарам.

Шаг вперед — два назад. В течение почти века!

Допрыгались. Алонз анфан.

То же самое у нас при Александре и Николае Первых. И при Александре Втором Освободителе. И перед семнадцатым годом. И совсем уже на наших глазах — от Косыгинских застенчивых нововведений до разудалой Горбачевской свистопляски.

Там, где косность, леность и недальновидность господствующего класса превосходят некий критический, предельно допустимый уровень, реформы всегда опаздывают и всегда идут наперекосяк, шаг вперед, два назад.

Революции происходят тогда, когда даже самые насущные и самые бережные преобразования оказываются блокированы или извращены массовой твердолобостью класса-владыки.

Когда нет иного способа осуществить эти преобразования, кроме как для начала, в качестве НЕИЗБЕЖНОГО ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО УСЛОВИЯ, физически истребить достаточно значимую долю этого окаянного класса, а остальных уделать так, чтобы те лишились даже малейших блокирующих возможностей.

Именно и только поэтому революции ВСЕГДА настолько кровавы.

Шут с ней с Францией, не нам разбираться, почему ее знать в столетьи безумном и мудром оказалась не столько мудра, сколько безумна. Въевшаяся в плоть и кровь спесь? Галантность, ставшая поголовным спортом и всем распрямившая мозговые извилины до состояния постоянной эрекции?

Не наше дело.

А вот российские-то голубые князья? Наши-то петербургские салоны и рублевские притоны?

Рывками возраставшая косность почти всегда насильственно сменявших одна другую российских элит неразрывно связана с тем же самым догоняющим развитием.

Мало кому приходит в голову простая мысль: каждая победа над врагом, требовавшая от народа предельной мобилизации, предельного самоотвержения, элиту-победительницу делала все меньше и меньше озабоченной тем, что происходит с этим народом — и все больше ставила ее в зависимость от того, что происходит и ЧТО ПРОИЗВОДЯТ на в очередной раз триумфально побежденном Западе.

Поляков отбили — и вскорости свое собственное дворянство возжелало быть шляхтой.

Отбили шведов — но поставили свой народ в три погибели ради огненной снасти, кораблей и сукна, и, чтобы уж смерды вовсе обмерли, разом оказавшись в чуждом мире, даже переназвали все на немецкий манер.

Наполеона отбили — и сами же, болбоча по-французски, повалили во франк-масоны, от собственной страны отделавшись ни к чему не обязывающей лаской: а верный народ наш пусть в Боге получит заслуженное.

Отбили интервентов, и попутно так выпотрошили страну, что потом пришлось уже просто прикладами винтовок загонять кого в колхозы, кого в лагеря.

Гитлера отбили — и снова покатило: разбаловались на фронте? В себя поверили? А ну-ка не угодно ли в пытошную?

С богатейшей и мощнейшей Америкой сыграли в Корее в победную ничью — и налогами на личное хозяйство вконец придушили деревню, а то там, понимаете ли, частнособственнические пережитки зашевелились; надо, чтобы крестьяне сами каждую свою яблоню спилили и каждую корову прирезали…

Или нынешнюю науку взять. На правеж, смерды, на правеж! Поквартальные планы работы, отчеты о работе, аннотации работы, сметы работы, ксерокопии утвержденных смет работы, описания фактически проделанной работы, оценки степени выполнения работы, перечни договоров о работе, и непременно чтоб на лбу номер государственной регистрации, зэка номер такой-то, а еще отчеты о работе для ФГНУ ЦИТиС, оформленные строго по ГОСТу… Главное, чтобы не оставалось времени для самой работы. Не осложняйте начальству жизнь вашими никому не нужными открытиями! В Америке все равно уже все давно открыли, мы там купим втридорога и себя при том не обидим, а ваш удел, коль уж мы вас терпим пока — примерная посещаемость и правильно заполненные, вовремя представленные наверх вороха никому не нужных бумаг, обилием которых так удобно запутать любого фининспектора. Болонская система! Цитируемость повышайте, сиволапые!

Чем больше для каждой очередной победы держава брала у народа, тем меньше народ мог дать господствующему классу в его, этого класса, обыденной жизни. Над ним во имя идеологических или каких-либо иных прихотей можно было куражиться как угодно, потому что как бы сам народ не нищал и не терял трудовой навык, на благосостоянии владык это ни в малейшей степени не отражалось.

Каждый очередной победоносный рывок за технологически и экономически более мощным противником раз за разом, все тщательнее и изощреннее, опустошал мирную экономику страны и отбивал у мастеров всякую охоту заниматься любым достойным делом.

А от жизни такой, как при фурункулезе, на российской истории то и дело кровавыми гнойниками вспухали бунты и революции.

Но за время каждой революции и каждой послереволюционной разрухи — ровно так же, как и за время каждой разрухи послепобедной, — комфорт жизни за кордоном успевал уйти еще дальше. И элите опять — именно его и подавай.

И потому каждая проваленная реформа и каждая вызванная ее провалом успешная революция (вспомним в качестве ближайшего к нам примера подобной связки горбачевскую перестройку и ельцинский переворот) снова и снова увеличивали разрыв между качеством жизни, который могла дать инфраструктура собственной страны — и который можно было получить от тех, кого реформы пытались догнать, кого революции отвергали и кого армии побеждали.

Раз за разом очередная элита-победительница становилась все более равнодушна к жизни подвластной страны и все более заинтересованной в процветании и благосклонности то свергнутых, то изгнанных, то просто разгромленных.

По должности ей, элите этой, нужны были, конечно, заседания, саммиты, авторитет на международной арене, крепкая обороноспособность, все так. Но по жизни — ей нужен был только сам Запад.

Кстати, каждая старая элита еще могла по каким-то соображениям мириться с относительным дискомфортом. Пусть не так удобно, зато уютно, по-родному. Как в наследственном имении. Вот под этот стол я пешком ходил, а нянюшка делала вид, что меня потеряла и звала громко: «Гришенька! Гришаня, пора драчонку кушать!» Стол этот и тогда уже рассыхался и скрипел, ах, как я его люблю, его, дедуля сказывал, сам Панкрат Умелец ладил…

Каждая новая элита напрочь лишена этих предрассудков. Для нее нет ничего милого и родного. Ей ничто тут не дорого. Ей просто нужно все самое современное, самое шикарное, самое престижное.

Веселися, храбрый Росс… Ага, вот сей секунд. Но вином с каких виноградников грел душеньку Радищев? Чаадаев?

Где были тканы ткани, из которых шили себе штаны декабристы?

В Иванове, наверное? В Вышнем Волочке? Или все ж таки в Париже?

Откуда выписывали себе наряды и мебеля Сперанские и Лорис-Меликовы?

Возможно, на «Руссо-Балтах» или «ЗИСах» сновали из наркомата в наркомат по своим невероятно важным делам вожди мирового пролетариата? Увы, на буржуйских «Паккардах».

По каким технологиям, из каких материалов строил себе в Крыму и в Абхазии жизненно необходимые для перестройки новые дачи торопливый благодетель Горбачев?

А ведь он был еще не из новой элиты, просто новичок в старой — и то уже не пришлись ставропольскому механизатору по сердцу ни ливадийские, ни пицундские дачи ушедших вождей. Понадобились новые дворцы по последнему слову евроатлантической техники и капиталистического комфорта. И признаем, не боясь слишком грубо польстить пожилому реформатору — за шесть лет власти над год от году нищавшей страной это уж он и впрямь реально и хорошо построил. Успел-таки обе. Аккурат уложился к путчу. Несмотря на все усилия ЦРУ по развалу советской экономики.

Или, может, гуманистка Раиса обувалась в сапожки от «Красного треугольника»?

А то пламенный оппозиционер Немцов, не сумев пересадить Государственную Думу на отечественные автомобили, хотя бы сам в них пересел?

Как-то нет. Разве что страшный тоталитарный Путин попробовал. Да и то был за это нещадно высмеян прогрессивной демократической общественностью и обвинен свободными СМИ в дешевом популизме и в заигрывании с самыми темными инстинктами толпы.

А площадь Европы в Москве видали? Видали двухсотметрового стального паука с растопыренными коленчатыми лапами, раздавившего изысканный, душой исполненный Киевский вокзал?

Ну ладно, это все чиновники. Чинуши. Бюрократия. С них на Руси и всегда взятки были гладки. Но вот олицетворение прогрессивного строя, надежда экономики, новые сильные люди свободной России — они-то?

О, они — ого!

Только это не капитализм произошел. Это, как частенько при наших реформах, не был шаг вперед; наоборот, нас обратно в феодализм занесло. Просто с сельским хозяйством современные люди брезгуют связываться. Кому он нужен, этот навоз. И потому новоявленный царь Борис, собравши тех, кто усадил его на трон, отнюдь не земельные владения раздавал в лены. Нет. Ты, граф, будешь кормиться от коммуникаций, ты, герцог — от энергетики, ты, маркиз — от стратегической металлургии…

Но гениально было отмечено Стругацкими в «Трудно быть богом»: «…Ты станешь раздавать земли своим сподвижникам, а на что сподвижникам земли без крепостных?»

Вот вам и причины фатальной косности. Да неважно им было никогда, что там с чумазыми происходит! Что, мол, прикажем — то и произойдет!

От нашего состояния дворяне не зависимы ни в малейшей мере. Нет не то что обратных связей — спи, дедушка Винер, спокойно, тебе и в смертном кошмаре не привидится эта кибернетика в одни ворота. Даже мысль о том, что наша жизнь или смерть могут как-то отразиться на их благосостоянии и комфорте, для них дика и нелепа. Разве что неудачная война, грозящая стряхнуть их с кормила власти, могла на какой-то миг заставить их обернуться и мельком, через плечо, глянуть: ну, как они там, защитнички Родины? Шевелятся еще? Не подбросить ли им, чтоб вовсе уж ноги не протянули, пару ящиков американской тушенки да пакетик ленд-лизного яичного порошка? Этой, мол, реформы смердам вполне хватит. Тем более ведь после победы все равно тех, у кого найдем пустые консервные банки с нерусскими буквами, посадим за шпионаж…

Шаг вперед — два назад.

Это же и проще, и надежней, нежели чем-то поступаться, в чем-то ограничиваться, что-то высчитывать и продуманно, последовательно менять. Ну проще! Селифан, подгони-ка мой «Бентли», перед выездом на стрит-рейсинг я украшу его триколором! Пусть быдло, если успеет увернуться, знает — мы тоже патриоты!

И, будем справедливы, нельзя их в этом винить. Господствующему классу нужен же какой-никакой комфорт, чтобы спокойно думать о Серьезных Вещах. О геополитике, о судьбах страны, об имидже России за рубежом, о вступлении в ВТО, о контрольных пакетах акций, об индексе НАСДАК… Вот в кои веки задумаешься — а тут как на грех горячую воду в мороз отключат. Это же смерти подобно, вы что, холопы, не понимаете? Отвлечется герцог на горячую воду, упустит НАСДАК — и стране конец!

Коррупция стала сейчас такой расхожей темой, что приличному человеку вроде бы уже и мараться негоже об эту банальность. Но банальность-то банальность, а, с другой стороны, действительно хочется понять, где возбудитель этой смертельной болезни и как ее лечить. Не ругаться, не обличать — а подумать и понять.

Вообще говоря, воры и взяточники были всегда и везде, и, вероятно, пребудут неизмолимо. Но совсем иное дело — своеобразные экономики, где коррупция есть один из существенных элементов. Скажем, вошедший в притчу позднеимперский Китай, когда к любому чиновнику, помельче, покрупнее, без подарка просто идти было нельзя. Не поймут. Но дело в том, что тамошний чиновник нес массу этических обязательств, требовавших финансовых затрат — угощение любому проезжающему через область его юрисдикции коллеге, пир в честь любого вновь прибывшего к месту новой службы подчиненного, гуманитарные акции для местного населения, благотворительность и мелкий местный ремонт… Не перечесть. Жалованья на это не могло хватить никак. Коррупция стала дополнительной прямой системой оплаты населением управленческих, посреднических и культурных услуг, оказываемых этому населению властными структурами.

У нас коррупция стала параллельной системой субсидирования тех, кто своей суммарной покупательной способностью только и обеспечивает экономический уж хотя бы не рост, но по крайней мере «стабилизец».

Само государство обеспечить минимально необходимую покупательную способность населения через бюджетное финансирование не может, у него — возможно, отчасти из-за плоской шкалы налогов — просто нет столько денег. Более или менее честно работающие фирмы и фирмочки средней руки этого тоже не могут — они зарабатывают деньги потом и кровью, а не гребут их из воздуха и не тырят из бюджета. Бешеный рост поголовья джипов и фортифицированной коросты пожирающих пригородный ландшафт особняков, еженощное сиянье дорогих клубов, стремительное взбухание пентхаусов и обвалы изысканных блюд, разливы французских духов и фонтаны «мадам Клико», вообще все, что ныне считается единственно достойной человека жизнью и действительно обеспечивает и рост ВВП, и занятость населения, и прочие столь необходимые в двадцать первом века атрибуты успешного государства, дают Отчизне не они.

Денег сейчас по-настоящему достаточно только у тех, кто высасывает их из сырьевой спекуляции либо впрямую из бюджета.

Однако эта группа тоже не может обеспечить своими покупками жизнеспособной национальной экономики — во-первых, потому, что группа эта относительно немногочисленна, а во-вторых, потому что покупки она делает главным образом за рубежом, здесь адмиралам бизнеса покупать просто нечего. Частные яхты, самолеты-вертолеты, футбольные команды и километры угодий на Лазурном берегу и в Альпах — это уже совсем иной уровень.

Экономика современной России вертится за счет тех, к кому крохи денег от этих настоящих богачей перетекают по коррупционным каналам. Перекройте по-настоящему эти каналы — экономика встанет, полыхнет массовая безработица, прекратится строительный бум, позакрываются офисы и банки…

Надеяться на то, что коррупцию можно победить какими-то показательными процессами и вообще жесткостью наказаний — просто маниловщина. Сама экономика, чтобы не рухнуть, потребует возобновления массовой коррупции после любой встряски.

Но это лишь поверхностный ответ. Ведь не только в постсоветской России воруют. Не при Путине же коррупция началась, и не после залоговых аукционов ельцинской поры. Алчность государственного аппарата справедливо считалось вечной и неизбывной российской язвой. Говорят, еще Николай Первый сетовал: в России лишь один человек не ворует — я…

А уж что творилось в последние десятилетия перед Октябрьской революцией! «Россия, которую мы потеряли», вся утекла в казнокрадство и воровство, конвертированные в парижских ресторанах и борделях в первые ростки демократии.

Так что ничем особенным современная система себя не запятнала, и полагать, что побороть ее продажность можно, просто сменив президента или премьера — это, как у нас любили говорить еще со времен царской Думы, всего лишь глупость или предательство.

Если подумать непредвзято — ответ, в общем, тоже лежит на поверхности. Стоит только обратить внимание на очевидный, однако в пылу сиюминутных политических баталий совершенно игнорируемый факт, что уровень коррупции в России всегда был прямо пропорционален интенсивности наших попыток прописаться в общеевропейский дом.

И все становится на свои места.

Пока вельможам в России волей или неволей хватало комфорта, который могла обеспечить собственная страна — как, скажем, при князьях и царях московской династии или при, не к ночи будь помянут, Сталине — коррупция была минимальной. Среднестатистической. Обыденной.

Как только перед мечтательными глазами элит начинали маячить райские нужники Европы — коррупция становилась национальным бедствием, ставящим под угрозу само существование страны.

Технологии обеспечения комфортного и престижного образа жизни у наших западных соседей в силу ряда исторических причин (раньше промышленный переворот начали, вовремя колонии ограбили и пр.) объективно были и есть куда выше качеством, но стоили и стоят гораздо дороже, чем их убогие русские аналоги. Особенно в периоды, когда Русь выкладывалась до последней капли крови, чтобы отбить очередное нашествие братьев по европейскому дому. Или чтобы истребить всех плохих и все плохое, и так построить очередное справедливое общество.

Самое по русским меркам большое честное богатство и самое щедрое официальное жалование в масштабе европейских цен всегда были не более чем весьма скромным вспомоществованием. На него никогда нельзя было и НИКОГДА НЕЛЬЗЯ БУДЕТ купить то, что составляет ныне предел мечтаний любого успешного человека, который «этого достоин» и «этого достойна». Все объекты вожделений и символы престижа производятся из более дорогих материалов, на более дорогом оборудовании, более дорогой рабочей силой, на невероятно дорогой земле… Недвижимости в Ницце у нас ведь всякий достоин, правда? Каждая врачиха и каждая учителка достойны личного самолета, не то пациенты и ученики засмеют… Но на честные деньги ничего подобного в России не могли себе позволить ни при Петре Первом, прорубившим окно в Европу, ни при матушке Екатерине, ни при Александре Освободителе, ни при Брежневе, ни при Путине.

Западный уровень потребления всегда был и, видимо, в обозримом будущем навсегда останется принципиально дороже честных доходов россиян. Принципиально выше честного дохода комбайнера, генерала, доктора наук, ракетчика, министра. Российские баре выходили на этот уровень, выжимая все соки из крепостных и гоня из вечно полуголодной страны все зерно за кордон. Для государственного же человека лихоимство, распил-откат либо внешнее кормление за прямую государственную измену — суть единственные способы встать на уровень «достойного» потребления. Единственные со времен Петра, попытавшегося сделать Россию европейской страной.

Это очень хорошо видно опять-таки на примере Китая. Уж там-то, казалось бы, конфуцианство! Совершенные мужи! Основанная на государственных экзаменах социальная мобильность! И тем не менее с середины позапрошлого века, как только после поражений в «опиумных войнах» принят был курс на так называемое «самоусиление» и консервативная империя стала пытаться осуществить техническую и военную модернизацию, европейский уровень жизни и комфорта нечувствительным образом стал восприниматься обновляющимся правящим классом как самая существенная часть модернизации. И коррупция из мирной, патриархальной, не нарушавшей ни на волос основ народной жизни, стала превращаться в степной пожар. И пика достигла после краха империи и надлома культурной традиции, при милитаристах и Чан Кай-ши, когда западная цивилизация была для китайской элиты идеалом и при том почему-то без подмазки ни одно модернизированное колесо не крутилось.

А вот теперь там иначе.

Но даже те, кто об этом знает, почему-то не идут в своих рассуждениях дальше, чем «вот в Китае взяточников расстреливают — потому там и не воруют». Тогда как на самом деле все наоборот — в Китае взяточники редки, поэтому их и можно расстреливать без опасений перестрелять все активное население.

Дело в том, что в расчетливо и твердо развивающейся стране большинство людей, от председателей кооперативов до миллиардеров уверены: даже если мне сейчас еще не хватает, я разбогатею вместе со своей страной.

А вот у нас, как правило, с точностью до наоборот: мне сейчас не хватает, и поэтому я немедленно разбогатею за счет своей страны.

Почему?

И тут мы опять упираемся в идею традиционных смыслов, в идею наличия или отсутствия КУЛЬТУРНОГО ПРОЕКТА, который ощущался бы большинством трудоспособного населения страны как естественный, служил бы оправданием отождествления частного с общим, сцепкой между личностью и державой, придавал бы любой деятельности индивидуума надындивидуальную пропитку…

Вернее, упираемся мы в полное и даже легитимизированное ее отсутствие. Самые культурные люди из телевизоров со скрытым удовлетворением вещают: время утопий прошло.

Вот так и получилось, что для мирной жизни у нас не стало и не делалось уже ничего. Даже привычка к такой работе пропала, даже навыки истаяли. Зачем? На свалке три импортных рухлядки найдем, из них одну работающую свинтим…

Что уж нам требовать с современных графьев, если мы и сами…

Дети, поднимите руки: у кого дома стоят ванны и смесители отечественного производства? Так… Раз, два… Что, Иванов? Ты не из-за ванны? Тебе в туалет? Ничего, потерпишь, до звонка осталось пять минут. А ты что, Рабинович? Ах, тебе тоже в туалет? Ну, что с вами делать, идите… И посмотрите, кстати, и вот прямо тут расскажите потом — отечественные краны там у мальчиков поставлены или… Что? Вообще кранов уже давно нет? И трубы как лом сдали в пункт приема?

М-да. Что ж, дети, да здравствует отмена крепостного права и торжество демократии.

Марь Иванна, а чо, реально крепостное право уже типа отменили?

«Нева», 2011, № 3


Тридцатилетняя война

Ну, для начала — о дипломах сверхпонтовых западных университетов.

Не стану говорить за физику или биологию. Но рискну утверждать, что в области общественных наук цена таким дипломам та же, что и нобелевским премиям мира. Американец получает подобное признание заслуг за то, что ухитрился выбиться в президенты и продолжить две бессмысленных истребительных войны, начатые его собственной страной. А вот китаец — за пропаганду в своей стране взглядов, которые, превратись они в массовую политическую программу, грозят организационным и политическим хаосом в одной из величайших держав, имеющей самое большое население и, кстати, один из самых больших атомных арсеналов.

Именно такому подходу в сверхпонтовых университетах и учат. В высшей степени справедливому и, несомненно, дальновидному.

Теперь так.

Вопрос первый. Не была ли Вторая мировая война лишь завершающей схваткой единой Тридцатилетней войны?

История, увы, не хлебный батон, который можно легко нарезать на ломтики, после чего каждый из них тут же теряет всякую связь с былым единством и готов быть съеденным отдельно. Война 14-ого года пыталась перерешить многие вопросы, которые в пользу Германии уже были решены, например, в войне франко-прусской — но они омрачали соседство двух держав задолго до Седана. Эта же война со стороны, например, России в значительной мере была поневоле отсроченной реакцией на бисмарковский нож в спину Горчакову на Берлинском конгрессе.

И точно так же я ни в коем случае не отважился бы называть Вторую мировую войну что-то ЗАВЕРШАЮЩЕЙ схваткой.

Если посмотреть с достаточной высоты (с той, когда из-за деревьев уже начинает виднеться лес), все войны на определенном театре военных действий являются более или менее одной войной, фрагментированной более или менее краткими перемириями, во время которых лихорадочно изыскиваются новые способы истребления и всеми правдами и неправдами сколачиваются новые ватаги. А косность элит, не способных вовремя отследить и осмыслить принципиальные перемены, из-за которых отжившие цели уже заведомо и навсегда оказываются маниями и капканами (вроде жизненного пространства на Востоке для Германии, стремления вновь подчинить земли от моря до моря для Польши, мечты о Дарданеллах для России или страсти к расчленению империи зла, обуревающей англо-саксонский мир на протяжении минимум полутора веков и аж до сих пор), еще более усугубляет эту постылую, беспросветную преемственность.

Но передышка между 18-ым и 39-ым годами оказалась принципиально своеобразной.

Дело даже не столько в том, что здесь преемственность конфликта была особенно однозначна, и в ходе второй мировой войны ее инициаторы пытались либо ПЕРЕрешить (рейх и компания), либо ДОрешить (Западный сегмент былой Антанты) ровно те же самые проблемы, которые с точки зрения Германии были абсолютно НЕВЕРНО, а с точки зрения Англии и Франции — в НЕДОСТАТОЧНОЙ МЕРЕ решены первой мировой. Французы, скажем, уже пробовали их дорешить в 23-ем — вспомним оккупацию Рура, провалившуюся попытку аннексии Францией промышленного сердца Германии.

Гораздо важнее иное.

В промежутке между последней европейской войной Нового времени, франко-прусской, и первой времени Новейшего, войной 14-ого года, сделались принципиально более эффективными технические средства взаимного уничтожения. Принято говорить, что лицо войны изменила триада «пулемет — колючая проволока — телефон»: пулемет позволял сеять смерть на пару порядков щедрее, колючка лишила кавалерию ее тысячелетней маневренности и ударной силы, заставляя топтаться под пулеметами, а телефон дал неведомую доселе возможность оперативно концентрировать на том или ином зашатавшемся участке линии обороны артиллерийскую и стрелковую мощь всей этой линии. Так-то оно так. Но ведь в качестве острых приправ к этой каше войны именно тогда впервые появились и танки, и газы, и аэропланы…

А перемены общественные за это же время сделали армии из многотысячных многомиллионными.

Два прямых следствия благого прогресса, техническое и социальное, сойдясь на тропе войны и дружески обнявшись, сообща привели прежде всего к тому, что в землю стали ложиться уже не десятки тысяч, а миллионы.

Шок от гекатомб первой мировой был чудовищным. Мы теперь вряд ли можем вообразить потрясение, вызванное тогда нежданным-негаданным превращением войны из пусть трудного и кровавого, но осмысленного и одухотворенного, а по временам и веселого рыцарственного ристалища в тупое, безликое, механическое, массовое перемолачивание живых в мертвых. Это был принципиальный скачок. Именно его отразил Ремарк.

После Версальского мира модно было говорить, что кончилась наконец война за то, чтобы никогда больше не было войн. Какое-то время в это даже верили. Но инстинкт диктовал иное: чтобы в будущем поднимать на смерть миллионы, нужны духовные стимулы, годящиеся для миллионов.

Эти стимулы нельзя было искусственно выдумать и произвольно вбить в мозги предназначенным на заклание мальчишкам. Их надо было взять из настоящей духовной жизни человечества, из его взаправдашних вариантов развития.

И вот этим-то передышка между первой и второй мировыми войнами отличалась от всех иных в истории: именно к тому времени реальное, с войнами никак не связанное развитие духа и мысли разом выдало на-гора несколько версий общей счастливой перспективы, ради которой только и стоит жить, трудиться, умирать и убивать.

Поэтому слова Александра Мелихова о борьбе за то, кому править историей, я понимаю отнюдь не как фигуру речи и даже не только как яркую метафору борьбы за то, кому быть субъектом, а кому объектом прогресса. Нет, все еще глубже. Борьба пошла за то, чей вариант развития, КЕМ ВЫСТРАДАННОЕ БУДУЩЕЕ будут приняты человечеством (а то и навязаны ему) в качестве путеводной звезды: родоплеменной тоталитаризм нацистов, интернационально-бесклассовый тоталитаризм коммунистов или информационный тоталитаризм либеральных индивидуалистов.

Потому как чтобы укладывать в землю миллионы — нужен именно тоталитаризм, хоть какой-нибудь.

Угрозу мрачного торжества индивидуалистического тоталитаризма на Западе первыми почувствовали сами же западные мыслители — те, кому посчастливилось успеть что-то сообразить до того, как тотальная промывка мозгов потреблением сделала свое дело. Вот пример навскидку: «Мы можем достигнуть над контролируемыми такой степени контроля, при которой они ощущают себя свободными, хотя соблюдают кодекс поведения гораздо более скрупулезно, чем это было при прежней системе. Они делают лишь то, что хотят, а не то, что вынуждены делать. …Где нет принуждения, нет и мятежа. При помощи старательно разработанного культурного образца мы контролируем не само поведение, но СКЛОННОСТЬ к поведению — мотивы, стремления, желания. В этом случае никогда НЕ ВОЗНИКАЕТ ПРОБЛЕМА СВОБОДЫ»[30].

Насчет промывки мозгов потреблением — это я не для красного словца, отнюдь нет. Сейчас не время и не место об этом говорить подробно, но вот хоть для примера.

Всеобъемлющая система кредита начала широко развиваться на Западе после того, как поддерживать расширенное капиталистическое воспроизводство ограблением колоний оказалось с середины XX века уже невозможно. Оставалось лишь тотальным кредитованием подстегивать рост внутреннего спроса. А помимо экономической составляющей у этой системы оказалась еще и важнейшая психологическая. Если ты уже который год живешь в доме, за который тебе платить и платить, если ты ездишь в машине, за которую тебе платить и платить, если ты сроднился с ними, все салфеточки и пледики постелил, все рюмочки расставил, и в то же время знаешь, что, просрочь ты с очередной выплатой, сразу лишишься всего — ты горло перегрызешь любому, кто поставит выплату под угрозу.

При социализме у тебя могли отобрать твое достояние, и при капитализме могут, только по разным причинам. При социализме — за нехватку любви к государству и его коллективистской идеологии. При капитализме — за неспособность делать деньги в потребном количестве и поедать конкурентов с надлежащей скоростью. Вторая ситуация порождает Хомо Консьюмеруса, который отличается от пресловутого Хомо Советикуса принципиально: тут надо как можно меньше идеалов, идей, светлого будущего, милости к падшим и вообще всякой там совести, зато побольше практической сметки и, главное, к людям надо относиться не более как к трамплинам или препятствиям (смотря по ситуации) на твоем пути достижения конечной общечеловеческой цели: предельной личной самореализации. Эта ценность тотальна. Выше нее не может быть в жизни ни у какого человека ничего; у кого есть — тот варвар, фанатик, неудачник или псих.

Во что все это уперлось — мы видим в последние годы. Все у всех в долгу, рассчитаться никто ни с кем не может, поэтому остается только еще разок разбомбить кого-нибудь плохого, чтобы хоть так самоутвердиться: все равно мы лучше всех, ибо поддерживаем демократию во всем мире. На роль демократов идут любые сепаратисты, террористы, бандиты, маргиналы, извращенцы и прочие, кому коллективное омерзительно. И все равно уже никакая пропаганда демократии не способна скрыть то, что западная цивилизация не в силах даже своим собственным гражданам предложить какую-либо масштабную положительную перспективу, какое-то «светлое будущее» — кроме как есть побольше, при том затянуть пояса, а на сладкое — дабы не обижать секс-меньшинства, ведь личная самореализация превыше всего — впредь именовать маму и папу родителем А и родителем Б. Глядишь, еще пяток лет — и детская юстиция начнет лишать гетерогенные пары родительских прав… Потому как демократия. И когда дурно воспитанный ребенок зовет маму мамой — это же, по сути, с молоком матери впитанная дискриминация геев!

Ладно.

Второй акт начавшейся в 14-ом году трагедии оказался столь своеобразен, столь отличен от первого акта потому, что именно в антракте миллионные массы впервые в мировой истории получили принципиально новые мотивации для того, чтобы идти в бой: взаимоисключающие версии посюстороннего рая. В просвещенной, секуляризованной Европе войны снова стали из светских религиозными.

Должен заметить, что борьба за будущее отнюдь не окончена.

С первым тоталитаризмом, с нацистским, люди разобрались достаточно быстро. Да и странно было бы не разобраться, слишком уж вспять должна была пойти история человечества, чтобы вернуться на много тысячелетий назад, когда лишь люди своего племени были людьми, а все остальные — разновидностью съедобных, ценных жиром, шерстью и костной мукой животных.

Может быть, большинством народностей нашей страны Отечественная война именно потому и ощущалась как народная и священная — ведь не просто народ воевал с народом за жратву, пригорки и престиж, но удушливое пещерное прошлое попыталось оккупировать безграничное во времени и пространстве, всенародно-братское будущее.

А вот с иными вариантами пока не очень ясно. И хотя Фукуяма когда-то объявил окончательно победившим третий тоталитаризм (впрочем, именуя его иначе), он и сам уже не раз успел решительно откреститься от своего скороспелого заявления. И то, что в смысле общих перспектив происходит в последние годы с капитализмом, а особенно — с его духовным сопровождением, заставляет сомневаться в этой победе еще пуще. С другой стороны, на опустевшее место нацистского рая уже предложен новый, совсем уж неожиданный для европейцев — шариатский тоталитаризм ваххабитов и талибов; и от него по всему миру тоже восторженно кружится немало горячих голов. Люди просто не могут без альтернативы. Так что пережитое нами поражение коммунистического тоталитаризма в одной, отдельно взятой стране никак не может считаться окончательным решением экзистенциальной проблемы. Перед первой встречей с Жанной д’Арк французский дофин в «Жаворонке» Ануя грустно говорит: у меня нет средств на то, чтобы быть великим; именно этими словами мог бы объяснить свое несчастье и Советский Союз. Но в конце концов, мы знаем точно, через каких-то двадцать пять лет дофин Карл выиграл Столетнюю войну и таки стал слегка великим…

Впрочем, не стоит слишком уж отклоняться от темы. Просто я, воспользовавшись чеканной формулировкой Тынянова, хочу напомнить: НИЧЕГО ЕЩЕ НЕ БЫЛО РЕШЕНО.

И второй вопрос.

Не оттого ли ужасы сталинизма так легко принимались и принимаются огромной частью российского народа, что воспринимались и воспринимаются ужасами военного времени?

А как, скажите на милость, они могли еще восприниматься?

Для тех, у кого человечество ограничено евроатлантическим регионом, если в Европе войны не было — стало быть, был мир во всем мире. Ясно поэтому, что с 18-ого по 39-ый год у человечества была мирная передышка.

Совсем не так обстояли дела на варварской периферии.

Еще шла гражданская война, еще только набирала обороты интервенция Антанты и Японии против бьющейся в судорогах России, а уже тут как тут — и польское вторжение. Пан Пилсудский тогда ставил такие задачи: «Замкнутая в пределах границ времен шестнадцатого века, отрезанная от Чёрного и Балтийского морей, лишённая земельных и ископаемых богатств Юга и Юго-востока Россия могла бы легко перейти в состояние второсортной державы… Польша же, как самое большое и сильное из новых государств, могла бы легко обеспечить себе сферу влияния, которая простиралась бы от Финляндии до Кавказских гор»[31].

А в сентябре 21-ого финские «добровольческие отряды» вторглись в оставшуюся нашей Северную Карелию, чтобы присоединить ее к Финляндии. И та же Польша немедленно предложила финнам военную помощь — но оказать ГОСУДАРСТВЕННУЮ помощь ДОБРОВОЛЬЦАМ оказалось дипломатически затруднительным, дело затянулось; а бои с финнами шли до марта 22-ого.

А еще — минимум полтора десятка лет интенсивной борьбы с басмачеством, питаемым Британией с территорий тогдашней ее колонии Индии (в которую, напомню, входил и нынешний Пакистан; а с него и в 80-х годах работали против нас в Афгане). Да собственно, и до сих пор никуда не делись ни басмачи, ни их внешняя подпитка, только название сменилось.

А еще — так называемый конфликт с Китаем на КВЖД, практически — захват Китаем управления дорогой, пленение русского персонала и как следствие — полнометражная война едва дышащего СССР с трехсоттысячной китайской армией.

Это все еще 20-е годы не кончились.

А еще — постоянная угроза новой белой интервенции и нескончаемая кровавая тягомотина терактов (опять что-то знакомое, Господи!). В одном лишь 27-ом году (правда, это был пик активности, спровоцированный английским решением о разрыве дипломатических отношений с Совдепией) на территории СССР было осуществлено ДЕВЯТЬ СОТЕН террористических акций — в значительной мере своими же русичами, боевиками Русского Общевоинского Союза.

А еще — вплоть до нападения Германии на СССР версия за версией совершенствовались оперативные планы англичан и французов с аэродромов подмандатного Ближнего Востока бомбить Баку и так ли, сяк ли отторгнуть от империи зла весь юг, главным образом — нефтеносные районы Кавказа (ничего не меняется!).

А еще подчинение Японией Маньчжурии, то есть выдвижение ее вплотную к нашим сухопутным границам — и тут же целых две малых русско-японских войны: Хасан и Халхин-Гол.

А еще война с фашизмом в Испании.

А еще…

А еще…

А может статься, даже не прямые нападения на СССР или то и дело доносимые разведкой прямые планы таких нападений более всего создавали атмосферу.

Ведь страна тогда вполне всерьез, не для предвыборной демагогии или чтобы бабла отстричь, ощущалась как Родина пролетариев всего мира. Такое нарочно не придумаешь и колотушками за пять лет в пионерские головы не вобьешь. В вековую культурную традицию, могуче повелевавшую опекать и спасать единоверцев по всему миру, ибо кроме России у них, у бедных, нет иной защиты, с легкостью вставились вместо православных — угнетенные. А что происходило тогда по всему миру? То тут, то там фашистские перевороты. То в Америке конная полиция разгоняет демонстрации трудящихся и всерьез швыряет в тюрьмы активистов, то в Прибалтике очередной карликовый диктатор начинает, едва дорвавшись до власти, объявлять коммунистов вне закона. То тут, то там появляются слабые, беспомощные ростки прекрасного будущего — и кованый сапог человеконенавистнического прошлого втаптывает их в грязь. И ни у кого из НАШИХ, ни у кого, нет от властных и вооруженных до зубов злодеев иной защиты, кроме как единый и крепкий, точно булыжник, советский народ и его, прости Господи, непобедимая Красная Армия.

До сантиментов ли тут? До адвокатских ли словоблудий?

Если у чиновника с окладом в полста тысяч особняк стоимостью в сто миллионов — какой адвокат заставит поверить, что этот чиновник работал честно? Если по закону такого нельзя наказать — стало быть, дерьмо ваши законы, вот и весь сказ.

Много ли сейчас уважения к белиберде, с помощью которой отмазывают от ОЧЕВИДНО заслуженного наказания генералов-взяточников, чиновников-убийц и бизнесменов-воров?

Не отмазывайте — и народ мигом избавится от столь нелюбимого президентом правового нигилизма. А будут отмазывать — и ничего ты с этим нигилизмом не сделаешь, хоть каждый день по ТВ камлай на всех программах.

Но ведь тогда, в эпоху ГУЛАГа, было еще хуже. Было практически ОЧЕВИДНО для огромного количества честных и работящих людей, что с помощью этой белиберды, слюней да соплей о правах, враг пытается ослабить или вовсе подорвать нашу способность защитить и себя в собственном доме, и своих во всем мире. И не защитить даже, но просто-таки спасать от неминучей смерти, то ли нищей и голодной, то ли в холодном застенке. Подонки, которые пользуются самой грубой силой, чтобы давить НАШИХ, понимают только язык силы, словами их не усовестишь, они кого хошь переговорят, у них сверхпонтовые дипломы. Значит, все, кончен разговор.

Вот, например, как ловко объяснил окончательное предательство Чехословакии настоящий джентльмен (стоит только в лицо взглянуть), выпускник элитнейшего Бирмингемского университета Невил Чемберлен. Уже состоялся Мюнхенский сговор. Уже вышел из самолета благородный седой премьер, уже помахал в воздухе листком бумаги с договором, которым Гитлер наутро подтерся, уже произнес знаменитую фразу «Я привез мир нашему поколению» (странно, что ему тут же к трапу нобелевскую премию мира не выкатили). Уже от былой страны и так остался огрызок — но и тот не дает фюреру покоя. Однако ж по Мюнхену Британия гарантировала защиту этого огрызка в случае «неспровоцированной агрессии» (впрочем, про себя тут же оговорившись, что «решение вопроса о том, что представляет собой неспровоцированная агрессия, сохраняется за нами»)[32]. И вот с подачи фюрера словаки поднимают восстание за, понимаете ли, независимость от чехов. И при этом якобы дурно обращаются с немецким населением (правда, английский консул в Брно докладывал: в городе, где по сообщениям немецкой прессы кровь льется рекой, на самом деле все спокойно)[33]. И вот Гитлер оккупирует остаток Чехословакии — как водится, для защиты немцев от местных шовинистов и коммунистов. Ну ведь и ежику же все понятно! Но официальное слово Великобритании таково: «Декларация о независимости Словакии покончила изнутри с тем государством, незыблемость границ которого мы гарантировали. Правительство Его Величества не может считать себя далее связанным этим обещанием»[34].

Ну о чем, скажите на милость, с такими гнидами честному рабочему человеку разговаривать?

Не зря в последние годы так популярна фраза: и эти люди запрещают нам ковырять в носу?

А вспомнить, кстати, заявление академика Сахарова на первом съезде народных депутатов СССР о том, что в Афгане наши вертолеты добивали с воздуха наших же солдат, чтобы те не попали в плен к душманам. Вот как неколебимо оценивал в мемуарах сам великий правозащитник свой тогдашний подвиг: «Я упомянул о тех сообщениях, которые были мне известны по передачам иностранного радио. Я чувствовал свою моральную правоту, хотя меня при этом в дискомфортное состояние ставило отсутствие документальных подтверждений (нет их и сейчас). …На всех тех, кто смотрел передачу по телевидению или был в зале, эта сцена произвела сильное впечатление. В один час я приобрел поддержку миллионов людей…»[35]

Выражение-то какое нашел бережное: дискомфортное состояние! Академическое такое, на европейский манер.

Ну, а насчет поддержки миллионов — вообще умолчу.

Во все времена моральная правота — страшная вещь. Ужасы сталинизма — это, если посмотреть сбоку, всего лишь непреклонная справедливость, приносящая в одночасье «поддержку миллионов людей». Жутенькая идея о классовом чутье, о свободном от буржуазного гуманизма пролетарском правосудии, о революционной целесообразности, которой плевать на формальные юридические доказательства, родилась не на пустом месте и не из одной лишь сатанинской злобности сталинистов.

Настоящая демократия, не сдобренная информационным тоталитаризмом, хороша была для греческих полисов, когда все, кто имел право голоса, могли разом собраться на городской площади, увидеть и пощупать предмет разговора, непосредственно обсудить проблему и решить ее прямым общим голосованием.

Хотя… Даже и тогда именно цветущая демократия Перикла, понадеявшись на свою могучую экономику и подавляющий флот, свободным волеизъявлением упоенных собой обывателей развязала войну с недемократичной Спартой и сокрушительно проиграла ее. И тем спровоцировала кровавый бардак по всей Элладе на много лет, и каждая мелкая демократия с ума сходила от сутяжничества, от нескончаемых, но никому уже не важных обсуждений и воевала с другой, такой же точно мелкой и такой же демократичной.

А потом вылез из-за гор Александр Великий и роздал всем сестрам по серьгам.

«Нева», 2011, № 6


Из-под блог[36]
http://rybakov.pvost.org/


Бежит быстро, зовется Истра…

Ноябрь 5, 2011

Не так давно мне довелось мимоходом посетить город-герой Москву, и, в частности, проехать по Новорижскому шоссе поперек долины Истры.

В этих местах я оказался впервые, но давно был наслышан о их красоте. Впервые, наверное, из повести Казанцева «Планета бурь», которую прочел полвека назад, во втором классе: «Тропинка спускалась к пойме реки Истры, про которую Илья Юрьевич пел своему внучонку: „Наша речка течет колечком, несется быстро, зовется Истра…“ А двухлетний Никитенок с размаху влетал в воду, визжал и колотил по воде ручонками, вздымая брызги. Противоположный берег реки был крутой, заросший лесом, всегда в тени…» С тех пор это название стало для меня одним из символов чарующего, кроткого Подмосковья. Мне всегда хотелось там побывать и отмякнуть душой… И вот, наконец, свиделись.

Действительно, я испытал потрясение.

Дело, быть может, еще и в том, что все мое детство связано с Подмосковьем, пусть не западным, а северным — там течет не Истра, а Лбовка и, чуть подальше, Яхрома. И самые первые, самые общие мои представления о красоте природы, ландшафта, полагаю, сформировались не в последнюю очередь во время долгих пеших путешествий по просторным, чуть всхолмленным васильковым да клеверным полям и лугам. Горизонты синеют дальними лесами, а на склонах холмов то тут, то там колышутся, повторяя изгибы матери-земли, легкие, уютные, открытые всем ветрам и всем путникам деревеньки; пусть без современных удобств (на то и деревня — так я ощущал тогда), но органичные, плоть от плоти полей и лугов. Они не ломали пейзаж, но были в нем свои, лишь добавляя ему покоя, безмятежности и мягкой очеловеченной красоты. Как на средневековых китайских пейзажах: горы, воды, небесные бездны, но где-нибудь в уголке полотна непременно: крохотная беседка, лодочка с рыбаком или просто восторженно созерцающий красоту махусенький уездный секретарь в халате с длинными рукавами. Потому что человек есть часть природы, они едины.

Долина же Истры оказалась чудовищна.

Ее просто не было. Во всяком случае, ее не было видно. Взгляд не улетал дальше ближайшей крепостной стены. Высоченные замкнутые надолбы, обороняемые периметры, и за ними — какие-то причудливые крыши с инопланетно торчащими электронными наростами. А между периметрами — не поля, не луга, какое там. Вздыбленные кучи вывороченного песка и дерна, полосы отчуждения с неизгладимыми следами гусеничных траков, мертвые барханы, взрытые словно бы прошедшими тут чужими танковыми колоннами.

Это напоминало скопище феодальных замков. Сложную систему укрепленных районов, поспешно накинутых на раздавленную землю иноплеменными завоевателями. Полигон SS-Panzer-Division das Reich. Колонизацию Земли уэллсовскими марсианами, вовремя сделавшими нужные прививки.

Не стал бы специально писать об этом — об этом лишь ленивый не пишет, а толку чуть. Но буквально на днях в одном из интервью меня спросили: вот вы все твердите о том, каких хороших людей растила советская фантастика, а ведь все молодые реформаторы тоже ведь, небось, выросли на Стругацких. Как же так?

Да, это вопрос.

Я уже не раз обращал внимание на то, что именно очень верившие в коммунизм люди раньше всех становились явными или потенциальными (просто не успев стать явными) антисоветчиками, причем антисоветчиками-западниками. От Сахарова до Ефремова. Или хоть взять Аксенова, стремглав проскакавшего путь от «Коллег» и «Звездного билета» до «Острова Крым» (пару лет назад, кстати, я попробовал перечесть «Остров» — невозможно. Писано ненавидящим для ненавидящих. И культ Америки, разумеется). Вот антисоветчики-почвенники никогда в коммунизм не верили. А антисоветчики-западники один за другим вырастали именно из него.

Я представляю себе этапы развития приблизительно так.

Мы верим в замечательное светлое будущее. Мы хотим его построить. Мы сами-то уже вполне созрели для коммунизма, мы — его островки в современном мире. Мы его строим.

Нам мешают. Кто? Мещане. Тупые скоты, рабы, гасящие свой разум, чуть больше или чуть меньше милитаризованные, в той или иной мере непременно упивающиеся мрачным дурманом патриотизма, который, ясное дело, есть последнее прибежище негодяев, понятия не имеющие о свободе и не осознающие своего убожества. «Был разорван в клочья обезумевшей от преданности толпой патриотов». «Жрущая и размножающаяся протоплазма». «Колония простейших»[37].

Мы с ними боремся. Мы боремся с ними за светлое будущее.

«Дети ушли от вас потому, что вы стали им окончательно неприятны. Не хотят они жить больше так, как живете вы и жили ваши предки. Вы очень любите подражать своим предкам и полагаете это человеческим достоинством, а они — нет. Не хотят они вырасти пьяницами и развратниками, мелкими людишками, рабами, конформистами, не хотят, чтобы из них сделали преступников, не хотят ваших семей и вашего государства»[38].

Почему-то мы проигрываем. Почему-то все властные структуры против нас и за мещан. Почему-то государство, которому мы хотим помочь покончить с милитаризмом, патриотизмом и построить наконец коммунизм, относится к нам, как к врагам.

Мы начинаем бороться с государством. Именно оно — главное наше препятствие на пути к светлому будущему. Единственный враг нашего светлого будущего.

Всякий противник этого государства — наш объективный союзник в этой борьбе. И если государство олицетворяет темное прошлое, то всякий его враг — символ светлого будущего.

Мир Полудня, с одной стороны, нечувствительным образом подразумевал бескомпромиссный разрыв с уж такой консервативной, прям таки черносотенной русской культурной традицией, но, с другой, на самом-то деле вырос именно из нее, из православной общинной горемыки, а отнюдь не из еврокоммунизма. Видимо, именно поэтому критика Стругацкими тех, кто якобы не пустил нас в светлое будущее, страдала, если воспользоваться цитатой из «Стажеров», «гнутием ствола». По прошествии десятилетий отчетливо видно, что заряды попадают совсем не в тех, в кого целили сами гениальные братья. По временам даже с точностью до наоборот.

Вот дон Рэба. «На трупах вырос цепкий, беспощадный гений посредственности. Он никто. Он ниоткуда. …Что бы он ни задумывал, все проваливалось. …Но он продолжал крутить и вертеть, нагромождать нелепость на нелепость, выкручивался… Глупый и удачливый интриган, сам толком не знающий, чего он хочет, и с хитрым видом валяющий дурака у всех на виду. …Предал и продал все, что мог, запутался в собственных затеях, насмерть струсил и кинулся спасаться к Святому Ордену. Через полгода его зарежут, а Орден останется».

Разве похоже на Берию? А ведь в первоначальных вариантах Рэба прозрачнейшим образом был Рэбией…

Но вот Горбачев — просто вылитый. «На трупах» — вспомним ежегодные похороны генсеков через два десятка лет после написания «Трудно быть богом». И пусть не зарезал его Ельцин, так времена уже были малость не те. Суть в том, что Орден-то действительно остался.

А когда перечитываешь «Сказку о тройке», когда вспоминаешь Лавра Федотовича с его знаменитым «гр-рм» или «желтого и сухого, как плетень» Хлебовводова, когда в миллионный раз вынужден, стиснув зубы, подчиняться «гардианам науки», перед глазами встают отнюдь не Келдыш и не Устинов, и даже не маршал Неделин — но светлые образы чмокающего Гайдара да изможденного (непосильным трудом, наверное) Фурсенко…

Творчество великих писателей по каким-то удивительным причинам обладает предсказательной силой, совершенно не связанной с их личными убеждениями и порой даже прямо противоположной им. Время от времени в текстах выныривают необъяснимые чудеса. Я это понял раз и навсегда еще в давние времена нескончаемых, приобретших отвратительно политизированный характер матч-реваншей гроссмейстеров Карпова и Каспарова. Это была середина 80-х. Взял я перечесть «Возвращение» и обалдел, наткнувшись в рассказе «Свечи перед пультом» на фразу: «…живой мозг жестко кодируется по системе Каспаро-Карпова…»

Вот в том-то и дело. Одни жестко кодировались — и усвоили только сиюминутную враждебность. А в других проникало настроение как таковое, проникали свет, мечта…

Есть отличная от нуля вероятность, что Мир Полудня ровно так же, как и никому в начале шестидесятых годов не ведомая антагонистическая сцепка Карпов-Каспаров, был просто-напросто в тех или иных существенных своих чертах каким-то образом уловлен Стругацкими из будущего. Конечно, ни в том, ни в другом случае они не отдавали себе отчета, будто что-то предсказывают. Они всего лишь искали слова для выражения своих переживаний, ощущений, предощущений. Они фантазировали, выдумывали. Ровно так же, как, например, Свифт не более чем выдумал наличие у Марса двух спутников — за полтора века до их реального открытия.

Карл Моисеевич Кантор[39] писал: «Проектность культуры заключается в том, что она делает упор на идеальные моменты существования, в том, что духовный план для нее вполне реален, что материальные блага для нее лишь средство, а не цель». Те, кого заворожил у Стругацких ПРОЕКТ — остались развиваться в русле великой культуры, пытаясь по мере сил обогатить традицию новой, модернизирующей проектностью. А те, кому души и ума хватило лишь на усвоение конкретных адресатов исторически ничтожной, хотя по-человечески вполне понятной ненависти братьев — опять-таки по вполне понятным причинам остались с материальными благами. И чуть позже естественным образом влились в стройные ряды экономических истинных арийцев, кому для защиты от смердов, от местной низшей расы, необходимы бетонные заборы.

В январе 91-ого года Стругацкие опубликовали в «Независимой газете» статью «Куда ж нам плыть?» В то время она мне на глаза не попалась (наверное, к счастью). Я познакомился с обширными выдержками из нее лишь относительно недавно, в написанной Антом Скаландисом книге о Стругацких. Ант цитирует статью с восхищением. Цитирует, например, такую их мысль: «Оказывается, бог все-таки есть, но не в Москве, а, скажем, в Стокгольме или, скажем, в Лос-Анджелесе…»

Я теперь думаю, вот в чем разница. Те, кто с замиранием сердца читал когда-то Стругацких, но при том рос из родной земли — ну, хотя бы в той минимальной степени, как я, просто влюбившись с детства в подмосковные луга и деревеньки, обожая пироги из русской печки, вполне с юмором относясь к выгребному сортиру и с шести лет привыкнув рубить сечкой в долбленом деревянном корыте месиво для уток из крапивы, картошки и каких-то там еще отбросов — тот и мечтал, читая «Полдень» и «Стажеров», о светлом будущем для своей страны. Даже если воображал себе все человечество.

А те, кто ровно так же впитывал Стругацких, но при том топал в импортных ботиках исключительно по столичному асфальту, мечтали о светлом будущем безотносительно к стране проживания.

Не хочу быть голословным и, не размениваясь на заочные споры с мелкотравьем, постараюсь привести пример по максимуму.

Вот замечательный ученый и мыслитель Александр Самойлович Ахиезер. Вот его книга «Россия: критика исторического опыта». Книга потрясающая, не зря в свое время она стала интеллектуальным бестселлером. Рекомендую всем, кто хочет научиться думать или, даже если умеет, хочет поддержать в себе эту способность. Основная идея — что своеобразие России вызвано ее непреходящим, тысячелетним историческим «заклиниванием» между традиционным обществом и либеральной современной цивилизацией. Два эти состояния рассматриваются как единственные принципиально возможные этапы развития человечества в целом. Других нет, не было и не будет. Любое развитие из любого традиционного общества выводит в либеральное общество европейского типа, и вопрос лишь в темпах. По ряду внутренних причин Россию дергало и продолжает дергать на этом пути взад-вперед. От этого в ней, исключительно в силу постоянно действующих негативных ВНУТРЕННИХ факторов, все нелады и нестроения.

Идея вполне марксистская, лишь слегка модифицирующая учение о формациях (причем — в сторону упрощения); но дело даже не в том.

То, что надлежало бы первым делом ДОКАЗАТЬ, по-эвклидовски постулируется как аксиома, а уж на ее основе подробно и убедительно строится вся плоскостная, убогая геометрия, претендующая на окончательное разъяснение российской жизни.

Если кто-то полагает, что очевидности доказывать не обязательно, и, чтобы согласиться с этой аксиомой, достаточно только посмотреть кругом, на наше ритмичное безобразие — пусть сам посмотрит кругом и с очевидностью убедится, что Солнце вращается вокруг Земли. И взбрело же Копернику усомниться…

Но ведь стоит лишь на минутку предположить, что простенькое, независимое от цивилизационных специфик двоичное деление всей человеческой истории на нолик традиционности и единичку либерализма не совсем верно, грешит упрощенчеством, история России сразу предстает совсем в ином свете.

Например, можно предположить, что ее циклические метания происходят не в невесть откуда взявшемся беспрецедентно вязком зазоре между традиционным и либеральным обществами, не между прошлым и будущим, а между СВОИМ И ЧУЖИМ.

Река национальной истории при всякой возможности пытается возвращаться в русло свое. Ее то и дело дренажат из этого русла сладкими ли посулами, горьким ли дымом военных пожарищ; но, описав очередную излучину в сторону технологически-милитаристской цивилизации европейских соседей, наша река, стоит лишь нам очнуться от очередного дурмана или отбиться от очередного вторжения, снова стекает в свое настоящее русло, неудержимо покидая наскоро прорытую в западном направлении канаву. Причем, понятное дело, каждая такая перемена — это катастрофа, потому что с каждым из направлений связаны свои обретения и потери, свои сторонники и свои противники, свои подвижники и свои подонки… Отсюда — постоянный русский внутренний раскол.

Я не утверждаю, что это так. Но приниматься за построение столь масштабной и столь политизированной концепции, какова есть концепция Ахиезера, следовало бы именно с доказательства ее базового постулата: вся история человечества состоит всего лишь из двух этажей, причем первый разделен на множество глухих тесных чуланов, зато на втором — одна сплошная Плас Пигаль, и выше только крыша; может, даже крышка.

Ученый, похоже, даже не осознает этой слабины своей конструкции. Почему?

Потому что сам впитал некие постулаты сызмальства. И не стесняется того, наоборот, рад и благодарен, что ему вовремя открыли глаза. Вот как он вспоминает свое отрочество в сталинском СССР — вспоминает несколько раз практически в одних и тех же выражениях. «Окружающая среда, изоляция от внешнего мира не стимулировала развитие представлений о возможных альтернативах. Мне помог отец, который хотя и редко, но бросал замечания типа: „Советский человек думает, что ничего нет на свете лучше того дерьма, в котором он сидит“. Он жил 12 лет в Германии и мог судить…»[40]. Имеется в виду, конечно, догитлеровская Германия, то есть отец-то вовремя из высококультурной Германии отбыл и спасся в советском дерьме — но это, конечно, большому ученому неважно, это не оказывает влияния на его ДИСКУРС. На дискурс нечувствительным образом влияет только воспитание. То, что это воспитание ТОЖЕ не стимулировало развитие представлений о возможных альтернативах, мыслителем не ощущается. Ибо воспитывалась потребность в альтернативе советскому строю, а вот потребность в альтернативах либеральному строю — не воспитывалась ни в коей мере.

Я не говорю сейчас о том, возможны ли такие альтернативы, или нет — речь не о том. Речь о силе предвзятостей, усвоенных с детства.

У тех, кто читал Стругацких на столичном асфальте, сызмальства под рукой были библиотеки, набитые пыльными де Кюстинами. У них рядом с детских лет были потомственные властители дум за всяким праздничным возлиянием, их бесконечные посткомандировочные рассказы о том, как в Европе хорошо и как нас там понимают, равно как о том, как тут плохо и как нас тут гнетут. К их услугам были родительские знакомцы в редакциях столичных журналов и газет — и уж, конечно, их полное сочувствие: такие талантливые детки растут, такие молодые, а уже все понимают, надо им помочь! Книжечку издать хотите? А журнальчик возглавить?

Хотим, хотим!

А мы? Мы оказались безъязыки. Как говорят этнографы: дописьменная культура. Такие не оставляют следов, разве что в качестве бронзовых наконечников для стрел в погребениях. На их роль подойдут, скажем, «Буран» с «Энергией». То-то радости археологам… Мы не то, что долго не понимали себя. Мы даже слов-то для такого понимания не имели. Все нужные слова оказались тогда словами лишь для анекдотов. «Мама, мама, а почему мы живем в дерьме? — Потому, сынок, что это наша родина…»

И только поэтому на обозримую историческую перспективу их вариант Полудня победил.


Декабрьские тезисы

Декабрь 26, 2011

Первое.

Капитализм способен напрягаться ради построения общества всеобщего благоденствия только пока это является частью его напряжения в борьбе с альтернативным социальным строем. Социализм пал — и всеобщее благоденствие сдулось. Поляризация богатства и бедности, прав и бесправия даже в развитых странах — снова по типу конца девятнадцатого века, когда СССР еще не напугал их альтернативой.

Второе.

Капитализм способен развиваться только пока ему есть куда втюхивать все возрастающий поток товаров и услуг. Если поток перестает возрастать, капитализм впадает в депрессию. Если становится некому втюхивать, капитализм умирает, превращается в фашизм и пр.

На то, что ныне рынки сбыта вновь удастся расширить, не приходится надеяться. Земля кругла, невелика и уже и так порядком насыщена пепси-колой. А небесные тела и подавно не заинтересованы в джинсах и гамбургерах. Даже с помощью самых совершенных марсоходов вряд ли удастся наладить сбыт тампаксов среди прекрасных марсианок в количествах, способных загрузить производственные мощности и обеспечить наличие рабочих мест.

Раздувание спроса через кредитование тоже достигло предела и рухнуло.

Основной задачей капитализма является теперь не ниспровержение социализма, но создание мировой ситуации, когда никто и никогда в мире НЕ СМОГ БЫ ВОСТРЕБОВАТЬ АМЕРИКАНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДОЛГ. Чтобы к пахану никто даже не смел подойти с вопросом «Ты у меня чирик занимал до получки, так не пора ли отдать?» без перспективы услышать в ответ: «Отвянь, чмо, не то кровью умоешься».

Похоже, для решения этой задачи, в частности, считается нужным создать и поддерживать на всей периферии Запада (особенно вблизи Европы, чтобы старушка не высовывалась) такой нестабильности, такого кровавого хаоса, чтобы только американская военная мощь служила гарантом безопасности всех остальных входящих в систему «цивилизованного мира» стран. Мол, смотрите! Если у нас случится какой непорядок, вы останетесь один на один с жуткими азиатами, фанатиками, патологическими убийцами, не признающими общечеловеческих ценностей…

Ну и, хоть и попутно, для решения главной задачи насущно необходимо, чтобы никто никогда не мог напомнить: у капитализма был мощный и перспективный, качественно своеобразный конкурент. Хоть и со своими тараканами.

Фактически единственное, что может отодвинуть окончательное самоотравление капитализма продуктами собственного метаболизма в замкнутом объеме — это превращение России и ее ближнего зарубежья в безропотный даже не столько сырьевой придаток, сколько питомник пушечного мяса и пространство сбыта того, что уже на фиг никому не нужно.

Такое превращение лет на двадцать решило бы обе насущнейшие проблемы: есть, кого гнать на иранские и китайские пулеметы и есть, кто будет покупать растущие горы просроченного изобилия. А за эти двадцать лет передовая американская наука, наполовину состоящая из перекачанных туда чужих мозгов, создаст, авось, силы и средства надежной зомбификации людей — и тогда все сложности мировой олигархии будут окончательно преодолены. Успехи наук о человеке сейчас таковы, что нужно еще каких-то два-три десятка лет — и с человеком можно будет делать, что угодно. Во имя демократии и общечеловеческих ценностей, разумеется. Человек даже не заметит. Будет свободен и счастлив. Будет крутиться и вертеться посреди все более дорогого, все более хлопотного и все более бесчеловечного рая. Будет, как говаривал Хасс в незабвенном «Мертвом сезоне», «рад оттого, что солнце светит, что помидор красный, что днем он получит миску горохового супа, а ночью женщину». Не беда, что тогда человечеству придет конец (ведь тут-то и распахнется главная пропасть — полное отсутствие перспективы). Важно, что особняки в Беверли-Хиллз на некоторое время станут еще роскошнее.

Не верится? Но, в конце концов, дрессированность населения в цивилизованных странах уже сейчас, безо всяких высокотехнологичных ухищрений, возросла за каких-то полвека ошеломляюще. Вспомните, как протестовал народ по всей Америке и по всей Европе против войны во Вьетнаме. А против бомбежек Сербии или Ливии вышел хоть один интеллектуал? Хоть один гуманист? Хоть один трудящийся с чувством классовой солидарности? Нет. Все, кто не остался и вовсе равнодушен, твердили: «Пра-авильное решение!»

Того, что происходит, куда мир идет, нормальные простые люди ТАМ сейчас тоже не понимают. Мы сейчас говорим не о славных американских работягах. И не о тех, кто исповедуя Христа или еще кого, с искренним состраданием едут из Мэна, скажем, в Африку учить и лечить людей, есть ведь и такие. Есть даже такие, кто совершенно искренне сочувствует русским и из самых лучших побуждений долбит: «Вам не хватает свободы».

Мы говорим о государственной политике, к выработке которой эти добряки не имеют ни малейшего касательства. Государственная политика всегда предельно эгоистична. Альтруизма она позволить себе не может — не за тем люди берут власть, ведь при власти они ОТВЕЧАЮТ ЗА СВОЮ СТРАНУ. Политика всякого нормального государства направлена на защиту интересов этого государства. Горбачевых в Америке нет и не будет, там люди знают, почем фунт лиха, за счастливое пионерское детство им благодарить некого. Только этот юродивый, мог, когда его уже вынесли из Кремля, звонить Бушу и просить его помочь новой России. Не оставить ее, так сказать, без мудрого совета и отеческой заботы[41]. И уже настолько совесть растерял, что до сих пор не способен угомониться и через западные СМИ учит нас, как управлять Россией. Разумеется, превознося по возможности свой богатый в этом деле опыт. «Вот при мне была гласность, демократия и развитие в правильном направлении, а у вас что?»

Но это к слову, а мы про ихнюю внешнюю политику.

Полная дебилизация населения и полное отсутствие собственного производства — вот что им от нас надо.

Как ни странно, нашим олигархам надо от нас то же самое.

Во-первых, потому, что перепродавать по сто раз то, что где-то произвели другие, гораздо легче и в краткосрочной перспективе выгоднее — поэтому наш капитализм не продуктивен, а спекулятивен. Я просто по рассказам капиталистов-друзей знаю, насколько белыми воронами являются у нас те, кто пытается именно что-то ПРОИЗВОДИТЬ.

И во-вторых, чтобы не вякал тут никто о светлом будущем, о великом прошлом, а главное, о том, что есть в жизни настоящие человеческие радости, испытать которые — страшно подумать! — вполне можно без экстази и без энергетических дринков, а просто ЧТО-ТО ПОЛЕЗНОЕ И НОВОЕ СДЕЛАВ. Все люди, которые это помнят, понимают и знают, должны вымереть. Такие персонажи — как песок в их колесах.

Третье.

Есть такая штука: система сдержек и противовесов. На ней всегда держится любая мало-мальски процветающая стабильность.

Я очень плохо отношусь к чиновникам. Кто читал меня — это знает, я им спуску не давал ни на теоретическом уровне, ни на публицистическом. Да, они срастаются с олигархами, да, они тоже норовят стибрить и слинять, да, они тоже презирают народ. Но тем не менее ныне это ЕДИНСТВЕННАЯ АЛЬТЕРНАТИВА ОЛИГАРХАМ, единственный их соперник внутри страны. Это единственная сила, которая до сих пор требует от олигархов хоть что-то самим производить. Которая хоть как-то не дает толстосумам стать людоедами. Которая осчастливливает нас не наглыми ваучерами, не завораживающими обещаниями пересадить всех депутатов на отечественные автомобили, не предложениями по типу Явлинского — раздать матерям-одиночкам пустующие земли (наверное, где-нибудь близ Таймыра, потому что ближе нету) и тем решить все их проблемы. Нет. А время от времени кидает пусть с перепугу, пусть под нашим давлением (а это и во всем мире так), пусть жалкие, унизительные, однако — РЕАЛЬНЫЕ подачки.

Вот такие у нас сейчас злосчастные сдержки и противовесы. Других просто нет. Хрен редьки не слишком слаще — но дело в том, что они в какой-то степени все же уравновешивают друг друга в нашем пайковом рационе. Только пока члены этой сладкой парочки не дают один другому стать полновластной силой, мы еще можем как-то на них воздействовать.

Не имеющие альтернативы ставленники аппарата у нас уже царили — при Союзе. Получилось нехорошо. В стране остались только умные нищие энтузиасты и тупые разжиревшие управленцы. Некоторые элементы свободы затем возникли лишь потому, что власть распалась на две основные силы — наследников этих разжиревших управленцев, то есть нынешнее чиновничество, и нуворишей, разжиревших бандюков.

Интересы этих двух, при всем их сходстве, совпадают не полностью.

Чиновникам страна все-таки нужна — без нее им будет нечем править и тем самым не с чего кормиться. Олигархам страна не нужна вообще. Их прокорм с другого угодья.

Как только у нас придет к власти проводник воли олигархов — снова исчезнет единственная возможность маневрирования. Исчезнет последнее препятствие к тому, чтобы в стране остались только барыги и их холуи. Крезы и их прислуга. Бандиты в законе и их шестерки. Остаткам нищих энтузиастов, которые двигали страну при социализме и по инерции продолжают еще плохо-бедно двигать ее сейчас, места окончательно не станет.

Однако именно такая Россия как нельзя лучше устраивает систему развитого капитализма.

Отсюда — четвертое.

В ответе на одно из писем я недавно сформулировал простенькое такое правило, на уровне «правила буравчика» из школьного курса физики — и повторю его сейчас.

Если одолели сомнения, если все властные рожи кажутся одинаково мерзкими, если хочется уже просто хоть каких-нибудь, только бы перемен, если чьи-то беспочвенные, но сладкие обещания кажутся соблазнительнее горьких, но неминуемых перспектив, перед тем, как что-то решать, просто посмотрите вокруг.

Последние годы неопровержимо доказали хотя бы одно. Если от кого-то пахнет Госдепом — пусть этот кто-то трижды хороший музыкант или писатель, — в политике от него надо шарахаться, будто от запаха серы. Если американцы что-то у нас хвалят, значит, это «что-то» — мина замедленного действия. Если американцы у нас кого-то поддерживают — значит, это очередной могильщик нашей страны. Если американцы что-то нам советуют или чего-то от нас требуют — надо по мере сил поступать наоборот. Если тот или иной наш чиновник, хоть самый высший, при всех своих недостатках и при всей, кстати, ограниченности своих возможностей не дает звездно-полосатым тут развернуться, надо его в этом поддерживать. Ведь так просто.


Делать жизнь

Март 16, 2012

Посмотрел по НТВ фильм «Анатомия протеста», немедленно вызвавший ожесточенную атаку на сайт программы. Лучшее доказательство справедливости фильма, кстати, но я не об этом.

Многое уже и без фильмов давно известно и очевидно.

Кое-что вызывает сомнения. В конце концов, раздачи денег и «пачек печенья да бочек варенья» Плохишам как в роликах оппозиции, так и в прокремлевских агитках в равной степени происходят невесть где, невесть когда и невесть кому.

Это пустяки. Те про этих приврут маленько, эти про тех — в итоге баш на баш. Получается какое никакое, а равновесие.

Смущает меня иное. Нет, не смущает, а… пугает? Да нет, не пугает. Я давно уже пуганый. Как бы это лучше сказать? Бесит? Вот, именно бесит. Доводит до бешенства. Приводит в умоисступление.

Проблема «юноши, обдумывающего житье, решающего, делать жизнь с кого» — отнюдь не высосана из пальца. Да и аналогичная проблема девушки тоже — «Пусси райэт» это демонстрируют с полной очевидностью. Будь то палец отечественный или госдеповский — все равно. Не из него. Эта проблема объективна.

Кто у нас чаще всего мелькает в телевизоре? Хирург — золотые руки? Ученый, что прочел загадочные древние письмена? Титан-металлург, создавший новую марку сверхпрочной стали? Герой-спецназовец, замочивший в сортире Басаева? Пахарь-передовик, кормилец страны? Конструктор? Космонавт? Обожаемый прилежными учениками учитель?

Не смешите.

И вообще отстаньте со своими имперскими пережитками.

«Булава» годами не летает, вертолеты-самолеты что ни день падают, поезда сталкиваются и перегораживают аж Транссиб — и все по одной-единственной причине: где-то заводской брак. Клапанок копеечный, проводок без изоляции, подшипник скрипучий, рама хилая… Тяп-ляп — и нет миллионнорублевой ракеты. Еще тяп-ляп наскоро — и нет сорока вагонов с углем…

Чем надо заняться, чтобы с наименьшими усилиями мигом стать знаменитым, богатым, востребованным? Чтобы ездить на работу и с работы в белоснежных «мерседесах»? Получать бакинские аж от самих американцев? Смотреть сверху вниз на восторженные лица и разинутые рты?

Может, надо учиться долго и упорно? Работать до седьмого пота, вставать до зари? Пахать и сеять, в навозе ковыряться? Зубрить до потери пульса латинские названия костей и мускулов? Тренировать мозги и пальцы для то ли скрипки, то ли станка?

Оставьте этих глупостей.

Телевизор и сеть ежедневно говорят: надо всего лишь тусоваться, побольше бывать на свежем воздухе, с непрошибаемой наглостью орать хоть какую-нибудь крамолу и забыть о совести, как всякий взрослый человек забывает о своих мокрых пеленках.

Валить власть и страну у нас стало самой престижной и почти что самой высокооплачиваемой профессией. Особенно для молодых, кто еще толком не успел ничем заняться и не хочет. Валить — совершенно не ставя целью и впрямь свалить. Совершенно даже не задумываясь, что на самом деле в ней, в этой стране и в этой власти, хорошо, а что — плохо. Об этом только лохи задумываются. Конкретные пацаны ищут правильный образ жизни.

Люди ведь тянутся в те области деятельности, где они с максимальной эффективностью могут, прежде всего, заявить о себе, быть замеченными, ощутить себя значительными, вызвать восхищение. И штука в том, что у нас, чтобы быть замеченными, даже замеченными САМИМ ЖЕ ГОСУДАРСТВОМ, надо ему гадить, вредить, нести его по всем кочкам. Только тогда оно на тебя обратит внимание и начнет говорить: да, это матерый человечище, надо бы ему продемонстрировать, что мы его ценим. Позвать на задушевный разговор, выслушать мнение…

Во всех СМИ в свое время раззвонили, что президент звонил осведомиться о здоровье Кашина. Я, дескать, лично головы оторву тем, кто вас побил. А почему он, например, жене Полякова не звонил? А если звонил, то почему мы этого не знаем? А ведь ее не по ночному пути с диссидентской пьянки отоварили — а в собственном доме, в постели поздним вечером проломили голову, и тоже, кстати, за обличение коррупции. Причем не выдуманной, а настоящей. Ну и плевать. Свои же, верные. Стало быть, никуда не денутся и так. Своим же деваться некуда, пусть пашут. Кажется, в манифесте Александра после изгнания Наполеона было сказано: «А верный народ наш пусть в Боге получит мзду свою». И все, отвали моя черешня.

Самое парадоксальное, что даже само наше государство — я уж молчу про всяких макфолов — с наибольшей уважительностью и бережностью относится к тем, кто его валит. Остальных оно практически не замечает. Это-то и наводит сильней всего на неприятные, совсем уже лишающие всякого патриотизма мысли о том, что у них в там в Кремле и впрямь чисто свой междусобойчик вокруг кормушки, и никого чужих, новых, лишних там не надобно. Какие вы свои? Это тока мы тут свои! Посреди — корытце, кругом корытца чавкающие мордочки, а внешнему миру подставлены лишь задницы, и так плотно эти задницы сгрудились — не втиснуться…

Вот такой возникает образ, и только потому он возникает, что та или иная мордочка, похоже, готова отвернуться от корытца лишь когда к ее заднице начинает, опасно облизываясь на содержимое корытца, подходить кто-то с американским томагавком наперевес. Ну явно же, явно на все мольбы и увещевания своих, невооруженных, они не реагируют.

Вот взять хоть то, во что превратил Лужков старую Москву. Но люди же писали петиции, собирали подписи, строили из себя живые стены, под бульдозеры ложились… Кто из них мелькал на всех программах шайтан-дыры из новости в новость? Кого из бескорыстных героев президент приглашал чаю попить и посоветоваться?

А думаете, легко несчастным ментам-полицаям цацкаться с охамевшими, безответственными до мозга костей, но четко чующими свою неприкосновенность горлопанами? Так бы и вмазал наглой гниде, распоясавшемуся уроду, он же слов ни хрена не понимает — но нельзя, демократия… И после дела урод едет на мерседесе кушать в ресторан или в посольство — а мент-то обратно на дежурство.

Однако ж ведь накопленная агрессия никуда не девается. И вот вымещают потом на обычных, рядовых, невинных… И если так будет продолжаться насчет уродов — то так будет продолжаться и насчет невинных. Это азы психологии.

Я понимаю, какими обиженными и несправедливо обманутыми чувствуют себя пуссики-мохнатки. Они же примкнули к такой веселой, к такой бесшабашной и такой уже опробованной игре! Переворачивать чужие машины в поисках закатившегося мячика… Малевать исполинские уды на мостах… Ведь прикольно! Перевернутые машины есть — а состава преступления нет! За уд на мосту не по рукам дают, а интервью берут!

Я прозреваю грядущее.

Некий дебил заскорбел на прогулке желудком и, не затрудняя себе жизнь ложной кофузливостью, навалил большую струйчатую кучу прямо посреди Красной площади.

Первыми набегают прогрессивные макфолы с видеокамерами, альбацами и латыниными помельче. Принципиально новый этап нарастания протестных настроений в России! Крупное (вон, вон, глядите, какое крупное!) достижение демократии! Дни кровавого режима сочтены!

Потом, глубокомысленно цокая интеллигентными языками, концентрируются гельманы и плуцеры. Инсталляция! Инновация! Перформанс! Акционизм! Искусству необходимо антиискусство! Венец бунтарской эстетики! Золотой лев!

Наконец нестройной толпой подтягивается молодежь — зачем-то попали в ВУЗы, а напрягать извилины западло. К вечеру организуется неформальное оппозиционное движение окучивателей. На ходу глотая слабительное и расстегивая ширинки, юные борцы за честные высеры расходятся к могиле Неизвестного солдата, в алтарь Успенского собора, на Поклонную; усиленную группу «Dristoony vs Putin» («Дристуны против Путина») провожают в долгий, полный матюгов и хмельных приключений путь из столицы в Питер, на Пискаревку…

И вот апофеоз. Лидеры окучивателей после долгих уговоров согласились в свободное от напряженной общественной деятельности время заглянуть на прием к президенту Российской Федерации. Все ваши конструктивные предложения, заверяет всенародно избранный лидер, будут учтены при внесении поправок в «Стратегию 2020».

…Беда, когда хамство безнаказанно и мерзость неприкосновенна. Именно от этого копится раздражение, которое раньше или позже выхлестывает — и люди, махнув рукой на гарантов, сами берутся за топоры, заточки, а то и винтовки (что бы ни говорили — в 17-ом году произошло в значительной мере именно это). Но двойная беда — когда безнаказанное хамство и неприкосновенная мерзость становятся тем, «делать жизнь с чего».


Опять об этом

Март 26, 2012

В ответ на последнюю мою реплику о жизни на меня, как водится, по разным каналам опять начали накатываться упреки в антисемитизме. Куда ж без этого.

Что сказать?

Кто меня знает или хотя бы меня читал — тот, полагаю, только хмыкнет и в ответ критикам покрутит пальцем у виска.

Но мне-то надо ответить как-то более осмысленно. Уж сказать наконец веское слово раз и навсегда, чтобы больше к этому не возвращаться. Поставить точки на «ё».

Мне ли, выпускнику Восточного факультета ЛГУ, штатному высоколобому востоковедения, мне ли, выросшему на НФ шестидесятых и семидесятых, не знать, какие замечательные люди — эти евреи!

К слову сказать, некоторых из них я, как умел, восславил в своих текстах. Начиная еще от Бекки из «Доверия» и Вайсброда из «Очага» — и вплоть до Гинзбурга, Руфи и Симы из «Се, творю»; но не в том суть.

Если ты относишься к России как к родной, болеешь за нее, работаешь для нее, защищаешь ее и бережешь с клавиатурой ли в руках, со скрипкой, со скальпелем, со словарем написанных головастиковым письмом иероглифов, да хоть с автоматом Калашникова — я буду пылинки с твоей Торы сдувать и, если понадобится, отдам спички, чтобы ты без помех зажег субботнюю свечу. И вообще любому юдофобу в меру сил пасть порву. Барух Ата Адонай, Элохейну мелех хаолам.

Но если тебе тут невмоготу, всё тебе тут против шерсти, но вместо того, чтобы ехать строить, укреплять и беречь свою страну (которой, кстати, довольно туго приходится), ты продолжаешь сидеть тут и разрушать страну мою — то ты не еврей никакой, а просто подлец.

Сейчас модно говорить: терроризм не имеет национальности. Вот и я вполне в духе политкорректности замечу: подлость не имеет национальности.

Но, к сожалению, имена и фамилии она имеет.

И, если пытаясь дать окорот подлецам, почему-то приходится то и дело упоминать фамилии, по недоразумению похожие на еврейские — мне это больней, чем самому потомственному еврею. Но виноват в этом не я, и спрос — не с меня.

Почему бы им, если уж так свербит, в Цфате напротив синагоги не организовать выставку антиклерикальных полотен, на которых Моисей был бы кровавым упырем, а, скажем, раби Йосеф Каро, создатель, если не ошибаюсь, знаменитого «Шулхан Арух» — с казацкой шашкой на боку пускал бы крутую мужскую струю на Талмуд? Почему бы, страстно желая очистить совесть и восстановить историческую справедливость, не попытаться в Иерусалиме написать школьный учебник по типу: «Вся история еврейского государства есть история завоевания чужих территорий и порабощения либо истребления живших там мирных высококультурных народов»?

Там же поймут! Там свои! Это же только тупым, вечно пьяным русским ненавистна свобода и непредвзятость мысли!

Да нет. Не уедут. Там ведь придется Родину защищать, а в этом занятии есть что-то невыносимо черносотенное…

Никакие они не евреи. Быть ржавчиной здесь им выгоднее и вольготнее, чем становиться сталью там.


Дошел до ручки. И до клавки

Июль 26, 2012

Как говаривал в свое время благородный дон Румата, вот так думаешь, думаешь — и выдумываешь порох.

Впрочем, его, наверное, уже многие так или иначе выдумали, только не знают, что с ним делать.

А я вот в последнее время сидел на даче, не смотрел телевизор и не читал интернет, а трудился на грядках. Это очень помогает отрешиться от вечно сенсационных пустяков, будто нарочно высасываемых из пальца идиотизмов, которыми СМИ зашлаковывают нам последние извилины: вот только, скажем, свободной продажи оружия нам не доставало для окончательного счастья… И, окучивая картошку и обирая окаянных улиток с малины я, похоже, нечувствительно проникся крестьянским коммунизмом, что столь ненавистен Ахиезеру и столь мил старшему Кара-Мурзе. А как включил новости из-за дождя — тут-то мне Медведев и поведал, что стране пора готовиться к приватизации земли. Наверное, это и послужило последней каплей.

Ну и, конечно, бесконечные сериалы, в которых нас до сих пор продолжают стращать зверствами сталинского НКВД. Уж и СССР-то двадцать лет как нету — но хоть бы кто-то попробовал показать, чем и как живет страна эти годы. Какова убыль населения, каков рост заболеваний, сколько народу погибло от пальбы, а сколько — под колесами. Сколько русских убито, ограблено, выселено и уволено в ближнем зарубежье. Как безо всякого Ежова по всей России оставляют честных людей без жилья и пропитания. Как, точно из зэков, безо всяких лагерей выжимают последние соки из последних работающих и при том презрительно над ними же и хохочут… Показали бы историю не Александровского садика, не московского дворика, а, скажем, душанбинского или — куда проще! — киевского. Да хотя бы омского или томского, но не в тридцатых годах прошлого века, а в девяностых! Показали бы художественно, с творческим усугублением, не Берию в Кремле, а, скажем, Прохорова в Куршевеле, Абрамовича в Лондоне… Но куда там! Стонут о страданиях белой кости при злых большевиках и в ус не дуют.

И вот я подумал: двадцать лет — и двадцать лет.

1921–1941, с одной стороны, и 1991–2011, с другой. Элементарно, Ватсон. Без мелочей. По видимому совокупному эффекту.

Большевики получили отставшую на полвека, разорванную, разрушенную страшной войной, эсеровским террором и февральским экспериментом либералов страну, голодную и насквозь больную тифом, сифилисом, туберкулезом, холерой, с подавляющей неграмотностью и чудовищной детской преступностью. В ней уже всяк был сам по себе, всяк чуть что стрелял на поражение, всяк ни во что не ставил человеческую жизнь и кто во что горазд делил остатки еще не взорванного, не сожженного и не разворованного. И через двадцать лет эти самые большевики-человеконенавистники имели высокоразвитую индустриальную державу, с полностью побежденными эпидемиями, с одной из лучших в мире систем образования, и держава эта вполне успешно смогла померяться силами с построенным Гитлером общеевропейским домом.

Горбачев и следом за ним молодые реформаторы (героические камикадзе, как скромно назвал себя и своих подельников Гайдар) получили почти самодостаточную — хотя и со своими проблемами, кто же спорит, — страну с наукой мирового уровня, с мощной промышленностью, отлаженным бытом, гражданским миром, страну, которой ни один внешний агрессор не смел в открытую даже пальцем погрозить. И в результате своих усилий получили… То, что мы имеем.

Только не надо про сталинские репрессии. Репрессий у нас и без Сталина хватает. А время тогда было куда более жестокое. Обезумевшее после первой в истории человечества мировой бойни. Раздерганное кровавой вакханалией гражданской войны всех против всех. Порой просто не оставлявшее не кровавого выхода. Порой и впрямь провоцировавшее на жестокие скоропалительные ошибки. А, кстати, членов Учредилки большевики всего лишь разогнали, но расстрелял их не Дзержинский, а тот самый адмирал, про которого нам нынче крутят слезливую блаародную мелодраму с твердым знаком на конце.

А вот начинать террор против собственного народа в мирное, культурное, благополучное время можно только осознанно, по велению сердца, от холодного ума.

Террор тридцатых проводился государством непосредственно, через его силовые и карательные системы. Террор девяностых (так и просится рука написать: «да и нулевых, в общем, тоже») опять-таки осуществляло оно же, государство, но опосредованно: оставляя на произвол судьбы, сдавая бандитам, вырывая последний грош по невесть для кого принятому вчера новому закону, закрывая глаза и затыкая уши: не до вас, смерды, крутитесь, как хотите, у благородных реформа!

Второе, по-моему, подлее.

А сопоставить результаты двух терроров количественно вряд ли когда-нибудь удастся. Слишком много преувеличивающей лжи нагорожено вокруг всякой там ежовщины — и слишком легко жертвы демократического террора списать на то, что жертвы сами же и виноваты, сотни тысяч мужчин сами померли, сотни тысяч вдов сами себя высекли… Сотни тысяч детей сами не родились…

Но вот хоть посмотреть, каких героев дали те двадцать лет — и эти двадцать. О ком страна говорила тогда — и о ком сейчас. Сравнить Стаханова — и Мавроди. Чкалова — и Навального. Туполева — и Петрика. Курчатова — и Чубайса. Завенягина — и Дерипаску. Ванникова — и Березовского. Ландау — и Глобу. Плиева — и Дудаева. Шолохова — и Сорокина. Пашу Ангелину — и Лену Батурину. Зою Космодемьянскую — и Ксюшу Собчак… Авиамоделистов, радиолюбителей, юннатов — и группы «Война», «Фемен» и «Пусси Райэт»…

Похоже, и впрямь большевицкая перестройка удалась потому, что делалась в русле культурной традиции, обещала создать, а в меру возможности и создавала общество, которое реально отвечало представлениям большинства народа о правильной, справедливой и достойной жизни. Потому она и смогла впитать в себя энергию и порыв этого большинства. И даже чудовищные страдания и тяготы воспринимались в основном как неизбежные препятствия на пути к воистину желанной цели. А проект девяностых изначально был ориентирован на слом традиции, на унижение и уничтожение всех, кто ею пропитан, на замену выстраданного культурой жизненного идеала вычитанным в импортных трактатах идеалом, и потому сумел высвободить лишь энергию тех, кто и всегда-то был вне преемственной нормальной жизни и против нее — энергию маргиналов, психопатов, ворья, жулья да маниакальных интеллигентов, ни на что не способных, кроме как на критику сталинизма. Да еще какую научную! Сопоставить, скажем, боевые потери вермахта на Восточном фронте в 1941–45 годах с полной, включая оккупированные территории, убылью населения СССР за то же время, получить чудовищные соотношения типа один к десяти и потом гневно клеймить: Сталин приказал своим штатным мясникам Жукову, Коневу и Ватутину побеждать, не считаясь с потерями… Тебя полуголодная, едва вставшая из руин страна бесплатно учила, так что ты открыл за свою жизнь, поседевший над книгами интеллигент? Астероид? Антибиотик? Элементарную частицу? Алгоритм? Месторождение? Что вы, я такими пустяками не занимаюсь. Я открыл, что советский строй был антинародным.

Светочи нравственности четверть века издевались над революционерами за лозунг «грабь награбленное»!

А свою реформу провели по принципу «Грабь построенное».

Реформаторы девяностых имели наглость попрекать большевиков за то, что те в лагерях числили уголовников социально близкими. Да эти подонки во всей общественной жизни взяли себе в качестве социально близких тех, по ком тюрьма плачет, и отдали им страну и трудовой народ на поток и разграбление!

Разумеется, себя не забывая…

Символом всего советского они объявили шариковское «отобрать и поделить» и уж измывались над ним, как могли — но сами не поднялись выше еще более простого, чисто бандитского «отобрать и поделить между своих».

И, стало быть, напрашивается, что и перестройка восьмидесятых, и уж тем паче реформы девяностых с самого начала были нацелены на то, чтобы самая подлая часть партийно-хозяйственной номенклатуры, вовремя сообразившая, как можно использовать безграмотную, но эффектную трескотню Афанасьевых и Поповых, Нуйкиных, Карякиных и Стреляных, смогла лично и индивидуально прописаться в общеевропейском доме, кинув нас подыхать медленной смертью в раскуроченной и распроданной стране. А вся демагогия про улучшение общенародной жизни, про модернизацию и ускорение, про «жилище две тыщи» и «больше социализма» — сознательный, просчитанный, хладнокровный обман.

Ах, как нас сделали! Как Чикатило карапузиков!

Поманили яркими фантиками и парой-тройкой недобрых эстрадных хохмочек над нами же, пообещали по доброте душевной разрешать все, что злой папа запрещал, завели в джунгли якобы честной конкуренции, ограбили, изнасиловали, придушили и предоставили полное право мучительно догнивать, время от времени в агонии взбрыкивая то тем автомобильным заводиком, то этим… Вот всего у нас, понимаешь, уже в избытке, только джипов все не хватает и не хватает! Мамаш с детишками давить, понимаешь, все нечем и нечем!

Да еще и ухитрились убедить, что нам же самим так лучше, и все оставшиеся проблемы всего лишь от недостатка свободы… Ну, и конечно, от кариеса и нарушений потенции.

Люди хотят в то будущее, которое является реализацией идеалов именно их культуры, и категорически не хотят в то, которое им представляется очевидным надругательством надо всем, что они с детства привыкли считать хорошим, правильным и справедливым.

Двадцать лет нас кнутом вбивают в капитализм, а народ все равно упирается, тошно ему. По сердцу он только жуликам, которых Ельцин сделал капитанами бизнеса и эффективными собственниками, да их пристебаям, для которых свобода — это свобода тусоваться, матюгаться и ширяться. Но эффективного собственника нельзя назначить, он должен сам вырасти, копейку к копейке собирать, любить свое производство, болеть за него… А если тебе за символические гроши и верность подарили завод, который злой Сталин для проклятого коммунизма построил на народной крови, что ты с ним сделаешь? Правильно, продашь втридорога и уедешь на вырученные деньги в Европу. У нас же теперь уважение к правам человека: что украл — то твое. Вот и весь капитализм. И люди это уже видят и чувствуют на своей шкуре. А власти все продолжают и продолжают его строить и твердить о том, какой он прогрессивный и эффективный и что частная собственность священна. И, кто может, приспосабливается, ориентируясь на самые успешные, стало быть — самые криминальные и самые подлые примеры. Уже выросло поколение, которое не ведает альтернативы кошмару и полагает его естественной и обыденной, единственно возможной нормой жизни, и поколение это — такая проблема, по сравнению с которой теорема Ферма — просто семечки.

Думаю, все, что у нас еще как-то работает и что-то производит — живет при социализме. Что самое парадоксальное, мелкий бизнес — тоже. А все, что от этой работы получает баснословные прибыли — живет при капитализме. Два строя в стране. Потому президентам и приходится все время рулить производством в ручном управлении — это просто жалкий и бессильный суррогат отмененного Госплана.

А пресловутые экономические рычаги оказались пригодны только для сдирания семи шкур с жалких остатков реально работающих.

Когда все время приходится делать не то, что велит твое естество, когда на протяжении многих лет тебе говорят, что черное — это белое и наоборот — люди неизбежно звереют. Отсюда такой рост нетерпимости и прямой агрессии, отсюда такая апатия…

Вышла, правда, небольшая накладка. Оказалось, что в общеевропейском доме наших особо эффективных даже с их наворованными миллиардами не очень-то ждут и не очень-то жалуют, относясь к ним именно так, как они заслуживают. Тогда опять понадобилась сильная Россия — чтобы подпереть их европейскую прописку со спины «Искандерами».

Но кроме как для этого смерды им по-прежнему до лампочки.

Все становится так ясно и очевидно, если, не позволяя отвлечь себя мелочами, поставить рядом эти две двадцатки.

Однако ж как дальше жить, вот вопрос.

Никогда не числился в КПСС, но, баллотируйся нынче на пост президента Ленин — голосовал бы за него.

А вот за Зюганова…

Ох.

Подойти к нему и спросить честно и бесхитростно: вот ты столько времени во главе партии, и не какой-то там, а Коммунистической. Если тебя выберут, коммунизм строить будешь?

Он ведь это воспримет как провокацию. И в ответ в лучшем случае опять расскажет, как сладко пахнет в Бурятии нетленный лама… Или придумает очередную избитую ОМОНом беременную женщину.

А как заметил Шелленберг Штирлицу, маленькая ложь рождает баальшое недоверие.


Кстати о перестройке

Июль 27, 2012

В декабре 87-ого года создателей фильма «Письма мертвого человека» позвали в Москву для вручения им Государственной премии. А как раз в тот год, если кто не помнит или не застал тех времен, в Питере напрочь пропала зубная паста. Видимо, она мешала Горбачеву строить социализм с человеческим лицом. Ну какие же при человеческом лице чистые зубы?

Шутки шутками, а это была одна из первых фантасмагорий: ну ладно копченая колбаса или икра, без них перетопчемся, но без зубной пасты-то как? И потом — родная «Лесная» или вечный импортный «Поморин», их же было, как грязи. Как они-то могли оказаться в дефиците? Ведь заводы не смыло цунами, и не разбомбили НАТОвские соколы, люди ходили на работу, как вчера и как пятилетку назад, производство продолжалось еще. Просто истекал первый год интенсивных реформ. Горбачев и его команда начали разваливать систему в целом. Чем он хотел ее заменить — думаю, он и сам до сих пор не знает. Нобелевской премией мира и Райкиной благосклонной улыбкой он ее хотел заменить, вот и все. Во всяком случае, все связи стали лопаться, и их нечем было заменить; да никто, похоже, и не пытался. Им ли, титанам обновления, заниматься такими мелочами! Но мы тогда всего лишь удивлялись, и при том были решительно настроены использовать визит в первопрестольную для поисков зубной пасты.

И вот после утреннего инструктажа в Белом доме (тогда он еще назывался «креслом Соломинцева»), когда нам объяснили, как себя вести на торжественном мероприятии, и что женщинам нельзя быть в брюках, мы с Лопушанским рванули по столице нашей Родины городу-герою Москве в поисках позарез необходимого дефицита. При этом, как оказалось, я Москву знал лучше (несколько раз по паре месяцев работал там в библиотеках, да и защищал в 82-ом кандидатскую там, подальше от питерского КГБ — от конфискации «Доверия» прошло чуть больше года), и поэтому мне удалось надыбать к вечеру целых два тюбика, а великому режиссеру — ни одного.

И вот апофеоз.

Общий вечерний сбор разнообразных имеющих быть увенчанными. И прямо в помпезном сверкающем зале приемов Белого дома, под торжественную речь товарища Воротникова, объяснявшего нам величину и ценность нашего вклада в дело обновления страны, я безвозмездно, абсолютно нерыночным порядком осчастливил Костю Лопушанского одним тюбиком зубной пасты из двух.

Надо было видеть, какая неподдельная радость отразилась на лице мастера! Что там медаль, которую ему навесили спустя четверть часа!

В следующем году пропали носки. Да-да, те самые, без которых нога не нога. Пропали капитально. Я помню карикатуру из какой-то тогдашней газеты, вполне себе центральной: мужик стоит, склонившись в окошечко ОВИРа, и чиновница его спрашивает: «Цель загранкомандировки?» И мужик отвечает: «Купить носки…»

Именно в этот момент в общий хор вступили политологи. Вступили очень слаженно: «Вот на Западе капитализм, рынок, и там все есть…»

Кто еще думает, что все это само собой получилось? Есть такие? Тогда мы летим к вам!

…Все, убываю обратно на грядки. Маленько еще покопаюсь в любимом навозе, пока мои сотки вдруг не оказались по неведомому мне закону священной частной собственностью какого-нибудь невесть откуда взявшегося Курбанбайрама Ханукассера или, скажем, Мамуки Папулии…


Бай дайзы ваньсуй

Сентябрь 9, 2012

Возился на грядке (сняв последние кабачки, перекапывал насквозь мокрую от дождей землю под посадку будущего года) и вот что подумал.

Те, кто все получает на блюдечке, никогда не ценят полученного и всегда хотят рожна. СССР развалили те, кто не хлебнул кошмара Отечественной войны и восстановления. Россию вполне могут погубить те, кто не хлебнул кошмара перестройки и демократических реформ.

Конечно, именно этого рожна удалым развеселым разрушителям хочется отнюдь не автоматически, но под чьим-то мудрым и чутким руководством. В перестройку таким властителем дум была интеллигенция. Теперь ее, почитай, уже не осталось, но место ее на редкость полноценно заняли тусовщики.

Это наводит на подозрение, что в чем-то весьма сущностном две названные социальные группы очень схожи. Интересно было бы провести по этому поводу серьезные социологические исследования, но при нынешней свободе сие фиг возможно. Навскидку придумываются первичные аналогии: абсолютная непричастность к реальному производству и конструктивному творчеству; отсюда — принципиальная невозможность на практике убеждаться в ошибочности тех или иных своих действий (замечать выпускаемый брак и наносимый им вред) и корректировать их; отсюда — полная безответственность; отсюда — безоговорочная убежденность в своей непогрешимости; отсюда — безапелляционное отношение к себе, как к избранному народу, а ко всем, кто имеет иные убеждения и жизненные позиции, как к быдлу, холопам, гоям и пр.

Весьма эффективно в своей политической борьбе с противниками использовал разрушительный потенциал первого пост-кошмарного поколения китайцев великий кормчий Мао в 60-х годах прошлого века. Юным белоленточникам так себя оценить и в голову не придет, но они — всего лишь хунвэйбины. И долдонят свои мантры о свободе, правах человека и росте репрессий столь же фанатично и неосмысленно, как их китайские старшие братья выкрикивали цитаты из красного цитатника.

Бай дайзы ваньсуй — да здравствует белая лента!

Спасибо вам, вовремя созревшие кабачки, за это просветление!

P.S. А впрочем… Снявши голову — по волосам не плачут.

Разве дело только в белых лентах и их носителях? Судя по всему, культурный перелом, произошедший — нет, сознательно осуществленный, навязанный нарочно — в годы перестройки и реформ так и не зарастает. Долго хотелось верить, что мозги как-то мало-помалу вправятся и совесть свое возьмет; надежда умирает последней, все так — но…

Нас долго и старательно, на все голоса уверяли, что черное — это белое, а белое — это черное. Что трудиться — значит укреплять кровавый режим, а воровать — это общечеловеческая ценность и путь к процветанию. Что защищать Родину — это сталинизм, а предавать Родину — это демократия. Что равенство в бедности — это варварство и позор, а неравенство в богатстве — это апофеоз гуманистической цивилизации. И доказывали это всей мощью государственной пропаганды, а потом и экономической практики. И доказали. Кто отваживался хранить веру в старые истины — того вымаривали и выстуживали под корень, а кто мигом вывернул цветовую гамму души наизнанку — тот получил власть и богатство, и пишет законы; понятно, почему законы эти бесконечно гуманны к преступникам и предельно беспощадны к честным, ни в чем не повинным людям. Такие уроки в национальном масштабе даром не проходят. За четверть века восторжествовало и укоренилось самое гнусное и самое разобщающее, самое разрывное представление о свободе: это когда я вытворяю, что вздумается, а вы мне мешать даже не пробуйте, растопчу. Конечно, именно таким свободы всегда не хватает. Чуть кто начинает им сопротивляться — это ведь угроза свободе, гнет.

Оно спокон веков было, такое представление. Одно из. Но, пожалуй, впервые оно оказалось настолько воспетым, настолько легитимизированным — и стольких отравило. Из свободы преступников и подлецов эта свобода превратилась в свободу властителей дум, свободу совести нации.

Полсотни менеджеров на одного слесаря и триста шоу-герл на одну медсестру, безумие футбольных фанатов и стрельба на поражение в ресторанах и ночных клубах, кровавое месиво на автотрассах и лавина отравленных лекарств, падающие ракеты, горящие подлодки и тонущие из-за нарушений всех возможных требований безопасности суда, распилы бюджета и комедии межпартийной борьбы, националистическая поножовщина и веселые свадьбы с пальбой, безмозглость протестных маршей и полицейский произвол — все это не более чем ситуационные, одним лишь антуражем различающиеся выплески вседозволенности, распоясанной беспрецедентным и узаконенным унижением и ограблением государства, страны, народа теми, кто это государство, эту страну и этот народ боялся, ненавидел и презирал.

Разве все, живущие по такой свободе, носят белые ленты? Если бы…

На каком языке разговаривать с ними, какими буквами вразумлять?

Аз, буки, веди, глаголь… Добро…

Как думаете, поможет? Или нужны совсем иные средства?


Вместо эпилога
(Интервью для фэнклуба журнала «Питербук»)

— В последние годы вы пишете все меньше и меньше, публикуетесь все реже и реже. Не боитесь, что читатель, особенно молодой, вас забудет?

— Более всего на свете всякий человек боится смерти. И совершенно правильно боится — ничего хорошего в ней нет. Но даже если он только тем и будет заниматься, что ее бояться, это лишь отравит ему жизнь, но ничего не поделает со смертью. Все там будем.

В последние годы я больше занимаюсь наукой, мне это сейчас оказалось интереснее, приносит больше удовлетворения. В одном из интервью я уже говорил, что в науке сейчас, при всем ее бедственном положении, еще сохранилась возможность для серьезных высказываний.

Честно говоря, по-настоящему меня ужасает только то, что в сутках становится все меньше часов, в месяцах — все меньше дней, а в годах — все меньше месяцев.

— Вопрос как к одному из тех, кто донес до отечественного читателя произведения Хольма ван Зайчика: жив ли этот проект, есть ли у него перспективы? Ведь у великого еврокитайского гуманиста в России до сих пор масса поклонников…

— То, что книги ван Зайчика перестали переиздаваться, как нельзя лучше характеризует коммерческие его перспективы и любовь к нему его поклонников. Я не хочу их как-то обидеть, Боже упаси — просто, видимо, их множество оказалось, или мало-помалу сделалось, относительно немногочисленным. Карусель потребления засасывает, и фраза Богдана «Я бы мог, конечно, зарабатывать больше, но тогда у меня не было бы времени по весне выезжать за город и до самых сумерек слушать, как тает снег», видимо, уже не находит отклика даже у самых приличных людей. Еще восемь лет назад было иначе.

Что же до перспектив творческих… Опыт показывает: никогда не говори «никогда». Но вероятность продолжения сериала на данный момент представляется мне чисто умозрительной. Время сменилось, мы изменились. То, что писал ван Зайчик, теперь заявляют, как свое наболевшее, даже депутаты… Когда Зюганов публично восхищается нетленным ламой и исходящим от него запахом, Восток сразу становится куда менее обаятельным. А после того, как в последнем томе ван Зайчик фактически предсказал события в Грузии — даже переводить как-то страшновато.

— Можно понять, почему в СССР писатели, в том числе и фантасты, частенько вкладывали в уста своих героев публицистические пассажи, отражающие взгляды и убеждения авторов. Но зачем вы делаете это сегодня, когда можно свободно опубликовать статью или эссе на любую тему в толстом литературном журнале или в центральной газете? Вас не смущает, что именно с вашей подачи в лексикон критиков вошел термин «синдром дискеты», а роман «Звезда Полынь» и вовсе назвали новой инкарнацией «секретарской прозы»?

— С тех пор, как «Литературка» ни за что ни про что меня на всю страну ославила идеологом русского нацизма, меня не смутить уже никакими ярлыками.

С другой стороны, отчетливо помню, как несколько эпох назад, когда в Доме Писателей демонстрировался только что вышедший на экраны «Осенний марафон», один наш большой тогдашний человек (кажется, Шалимов, но не уверен) предложил другому нашему тогдашнему большому человеку (Томилину) сходить посмотреть. На что тот ответил: «Ни в коем случае. Терпеть не могу все эти володинские сопли».

Я слышал это совершенно случайно, но, конечно, собеседники от меня и не таились. Это было честно высказанное мнение. И я, совсем еще желторотик, навсегда понял: будь ты хоть трижды гений, никогда ты не сумеешь понравиться всем.

Но попробуйте представить, что осталось бы от Володина и от его шедевра, если бы Александр Моисеевич, принимаясь за пьесу «Осенний марафон», думал, как бы ему плюс ко всему еще и вызвать одобрение Томилина.

Учтем и вот что: немалую долю критиков, ставящих на мне самые страшные штампы, составляют те, кто на самом деле очень хотел бы Рыбакова (как и ван Зайчика, кстати) обвинить лишь в одном-единственном грехе: в антисемитизме. Но это крайне трудно, оба они подчеркнутые анти-антисемиты. Однако среди прочих, как теперь модно говорить, месседжей их произведений существенным является абсолютно непритворное и, как на грех, весьма убедительное описание евреев как просто хороших людей среди прочих хороших людей. Думаю, не в последнюю очередь именно из-за этого «Дело непогашенной луны» было опубликовано в Израиле раньше, чем у нас. Наверное, кому-то там это показалось важным, потому что без изживания рудиментов «избранности» устойчивая нормальная жизнь не сложится. Но некоторых «избранных» такой месседж ранит куда больней антисемитизма и приводит буквально в умоисступление — потому что попадает в точку. И честно возразить они не могут, потому что попробуй возрази — сразу проговоришься насчет своих реальных переживаний и претензий. Вот и начинается: «Рыбаков — беспомощный и очень неумный графоман», «из Рыбакова писатель, как из жопы соловей», он «воспевает импотенцию»… И прочая пена на губах.

Собаки лают — караван идет. И, как пела Новелла Матвеева: «Мой караван шагал через пустыню. Первый верблюд о чем-то с грустью думал, и остальные вторили ему».

Теперь по существу.

Почему-то считается, что если несколько станиц описывать, как трахаются во время менструаций или тужатся на горшке, это литература. А если потратить столько же страниц на описание того, о чем и как люди думают, это всего лишь публицистика.

Когда-то Стругацкие утверждали, что думать — не развлечение, а обязанность.

Когда-то фантастика считалась уникальным видом литературы, где описываются приключения не только тела, но и мысли. Единственным видом литературы, где идея может быть не менее важным персонажем произведения, чем двуногие прямоходящие. А то, как идея воплощается в реальной жизни, какие последствия вносит в быт людей и в их повседневные, вроде бы от всех идей далекие отношения, какие страсти возбуждает и какие расколы провоцирует, именно благодаря фантастике может быть не менее интересным, чем то, кто в кого стрельнул из-за миллиона баксов или кто кого придушил из жгучей ревности.

Когда-то был такой писатель: Иван Ефремов — по сути, сплошная занудная публицистическая дискета, без единой паузы на перезагрузку. Читают его теперь, правда, довольно редко — но памятником эпохи, ее надежд, достижений и заблуждений, он остался навсегда. А многих, кто тогда же, и даже позже, обходился без единой дискеты в своих отнюдь не менее толстых книгах, уже и под пыткой не вспомнят.

После выхода «На чужом пиру» дискету Сошникова несколько раз как самостоятельный текст тиражировали в сети и даже просили у меня для бумажного издания — в виде статьи она была, сколько я помню, опубликована в «Часе пик». Но если бы до того она как часть художественной книги не вышла книжным тиражом — ничего подобного бы не случилось.

Это к слову.

Помните, в «Возвращении со звезд» Эл Брегг рассказывает, почему во время полета не читал художественных книг, а в конце концов занялся математикой, не имея к ней поначалу ни малейшей склонности? «Когда связь с Землей полностью прервалась и мы повисли вот так, совершенно неподвижно по отношению к звездам — читать, как какой-то Петер нервно курил папиросу и мучился вопросом, придет ли Люси, и как она вошла, и на ней были перчатки… Сначала смеешься совершенно идиотским смехом, а потом просто злость разбирает».

Вот так примерно я теперь, за редкими исключениями, читаю нынешнюю фантастику. С той лишь разницей, что вместо Люси и перчаток у нас… нужное вписать.

Наше время напоминает мне относительно недавнюю эпоху, когда товарищ Киров сказал: «Время спорить прошло, настало время работать». Имелось в виду, что думать уже не обязательно, жизнь вырулила наконец на правильную дорогу, и теперь все зависит только от упорного труда, деловых качеств, практической сметки. Жить товарищу Кирову оставалось года два. Кто еще немножко помнит историю, без обращения к Интернету сообразит, что потом началось. Строй сейчас другой, и мир другой, и поэтому опасности совершенно другие, я их коснусь чуть позже, а сейчас вот что хочу сказать: всегда, когда нас пытаются уверить, будто время думать прошло и надо просто крутиться, мол, что потопаешь, то и полопаешь — жди беды.

А то, что ни одно произведение нельзя создать так хорошо, как хотелось бы, как оно предстает в замысле — это непреложный факт, доставляющий любому художнику очень много скорби. Но всякий раз надеешься, что зазор удастся свести к минимуму. И надежда эта меня, например, всегда побуждает очень прислушиваться к мнению оппонентов и стараться, насколько возможно без измены себе, его учитывать. И больно, когда надежда не вполне оправдывается. Поэтому огорчить меня, конечно, можно. Затравить тоже, наверное, можно. Но вот поменять — нет. Меняюсь я только сам.

— Недавно в журнале Бориса Стругацкого «Полдень. XXI век» вышла ваша повесть «Стажеры как предчувствие», в которой вы иронизируете над конъюнктурными кинопостановками по творчеству АБС. В то же время вы сами принимали участие в работе над «Гадкими лебедями» Константина Лопушанского. По каким критериям вы отличаете качественную экранизацию Стругацких от поделки? Сам Борис Натанович, как известно, одобрил и «Гадких лебедей», и «Обитаемый остров» Бондарчука…

— Начнем с конца, потому что сперва о главном.

Дай Бог Борису Натановичу здоровья. Если он получил от фильмов хоть немного добавочных положительных эмоций — уже хорошо.

Теперь об остальном.

Тема «Лебедей» мне очень близка, и потому я согласился на предложение Константина Лопушанского составить ему компанию (побыть, проще говоря, думающей пишущей машинкой) в работе над сценарием по этой очень мною любимой книге. У меня была надежда, что я хоть что-то сумею в фильм привнести от своего понимания — и эта надежда в некоторой степени, несмотря ни на что, все же оправдалась. У меня очень много претензий было к режиссеру во время работы, отчасти я дал это почувствовать в нашей беседе, опубликованной в журнале «Если» (2006, № 9). Много было претензий и к самому фильму. Но вот когда мы с женой его смотрели на премьере, она вдруг сказала: «Классное кино. Дождь прямо за шиворот течет». И я подумал, что одна эта похвала перешивает многие