Позади Москва (fb2)

Позади Москва («Абрамсы» в Химках-2)   (скачать) - Сергей Владимирович Анисимов

Сергей Анисимов
«Абрамсы» в Химках. Книга вторая. Позади Москва

Не речами, не постановлениями большинства решаются великие вопросы эпохи, а железом и кровью.

Отто фон Бисмарк, в обращении к депутатам Рейхстага, 1862 г.

© Анисимов С., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

Это случилось на вторые сутки после начала миротворческой операции международных сил, когда произошло уже много, очень много событий, обозначаемых как «первые». Первый убитый миротворцами военнослужащий Российской Федерации, первый захваченный в плен, первые уничтоженные единицы бронетехники и авиатехники разных классов остались позади – пунктами в новостных обзорах, в статистике, в графиках аналитиков всех мастей. Но именно начиная с вечера понедельника 18 марта в многочисленных официальных обращениях к населению Европы и США, в приложении к России впервые прозвучал термин «государственный терроризм». Мгновенно и с огромным энтузиазмом подхваченный средствами массовой информации. Разумеется, он звучал и ранее: всем было давно известно, что Советский Союз и затем Россия десятилетиями поддерживали террористов и тиранов всех мастей: от Муаммара Каддафи до Фиделя Кастро, от коммунистических бригад в европейских странах до афганского «Талибана». Это было не только известно, но и привычно, но всегда звучало как-то смазанно, неакцентированно, неофициально. Здесь было совсем другое дело. Здесь этот термин начал звучать разом по любому поводу. Как с привязкой к сиюминутным событиям – то есть к неспровоцированному нарушению подразделениями Российской армии государственной границы с соседней страной, – так и без нее. Причем это совершенно не сопровождалось подачей какого-нибудь нового иллюстративного материала. Например, нарезкой из видеопротоколов допросов бородатых террористов, рассказывающих о том, что именно Россия наняла их в 1996 году для того, чтобы сбить рейс 800 авиакомпании «Trans World Airlines» на взлете из аэропорта Кеннеди, передав им переносной зенитно-ракетный комплекс и указав цель. Тогда погибли 230 человек, виновных так и не нашли. Или, например, показом серии интервью арабских или даже американских ученых в белых халатах, рассказывающих о том, что именно русские помогали Саддаму и Каддафи разрабатывать оружие массового поражения, которое у них, несомненно, было. И которое могло быть использовано для террористических актов по всему миру, если бы не своевременное и жесткое вмешательство межнациональных сил. И так далее с утра до вечера, в том же стиле, что и в прошлые разы, – до умиротворения Югославии и Ирака. В форматах, использовавшихся последние недели перед началом миротворческой операции, но с еще большей интенсивностью. Окончательно доводя аудиторию до кипения, вызывая у среднестатистического слушателя или телезрителя желание то ли записаться в морскую пехоту немедленно, то ли отмечать каждую новую круглую цифру в «Новостях дня» фейерверком и барбекю, как на День Независимости. Но иллюстраций не было, а новая концепция уже была, появившись сама по себе, без лишних надстроек. Вот еще вчера, 17 марта 2013 года, статус России как террористического государства как бы подразумевался, но об этом не говорилось вслух, а уже сегодня это осознали все, и действие каких-то дополнительных факторов здесь было совершенно не нужно.

Но и это было мелочью, фоном ко второй, важнейшей трансформации. В отличие от первой, имеющей не только большое политическое и дипломатическое значение, но и военное значение без преувеличения огромной степени. Как известно, вхождение прибалтийских государств (независимых Эстонии, Латвии и Литвы) в состав СССР так и не было признано США и многими другими государствами, включая Ватикан. Соответственно, начиная с 1940 года и до самого распада Советского Союза и восстановления их независимости изображение территории трех прибалтийских государств на картах американского выпуска всегда сопровождалось пометкой «Включение Эстонии, Латвии и Литвы в состав Советского Союза в августе 1940 [года] не было признано Соединенными Штатами. Под советским управлением эти области действуют как входящие в Советский Союз республики». Таким образом, западные демократические государства формально рассматривали советское управление этими территориями как нелегальное, а сами территории как оккупированные. Интересным исключением являлась Австралия: в 1974 г. лейбористское правительство этого государства признало права СССР на эту территорию, но парламент уже следующего созыва вновь вернулся к прежнему статусу. Это не мешало США и иным странам вести взаимовыгодную торговлю с Советским Союзом, иметь общее членство в международных организациях, осуществлять культурный и научный обмен и т. д., но факт есть факт: с юридической точки зрения наиболее политически активная часть международного сообщества de jure полагала территории прибалтийских государств оккупированными. Соответственно, призыв граждан Эстонии, Латвии и Литвы в Вооруженные силы СССР и их использование в военных действиях на стороне СССР в качестве комбатантов являлись абсолютно незаконными, что вступало в прямое противоречие с несколькими статьями Женевской конвенции об обращении с военнопленными в чтениях 1929-го и 1949 годов. Соответственно, Советская армия являлась преступной организацией аналогично СС, СД и гестапо нацистской Германии. Соответственно, все военнослужащие Советской армии, за исключением служивших в ней по призыву (то есть рядового и большей части сержантского и старшинского состава), являлись преступниками. И подлежали суду как преступники, выпадая из-под действия Женевских конвенций 1949 года о защите жертв войны.

Озвученная мельком, без большого акцента, без комментариев, опубликованная Белым домом в формате документа второстепенного значения, эта концепция произвела эффект, сравнимый с ядерным ударом тактического уровня. Не имело значения то, что введение понятия «преступная организация» потребовало в свое время процесса ранга Нюрнбергского, с сотнями томов документальных доказательств, широким освещением и всем прочим, отлично известным каждому образованному человеку. Нарушение Советской армией Женевской конвенции в данном конкретном случае было настолько очевидным, что предоставляло возможность присвоения такого статуса «виртуально», без официального судебного процесса. В результате каждый офицер, служивший в бывшей Советской армии, являлся, с точки зрения миротворцев, военным преступником. А это подразумевало очень серьезные последствия и касалось подавляющего большинства высших офицеров и значительной доли старших офицеров: general officers and field grade officers по американской классификации. Командующих частями Российской армии сейчас или способных перейти в действующую армию из резерва. Многих политических и административных лидеров, имеющих военное прошлое. Многих бизнесменов и промышленников. Всех без исключения врачей, имеющих достаточный возраст, чтобы застать Советскую армию и дать ей присягу. И мужчин и женщин – все врачи в Советском Союзе и России имели и имеют звания офицеров запаса. Юристов. И так далее на много пунктов.

Отдел по связям с общественностью в «community affairs» штабе генерал-лейтенанта Хэртлинга, точнее одно из подразделений этого отдела, осуществлял «тонкую настройку» этого мероприятия почти «на месте» с территории Польши. Однако в целом число задействованных в нем специалистов исчислялось сотнями, и большинство их работало в комфортабельных офисах, расположенных в получасе езды от собственных комфортабельных и привычных домов или комплексов апартаментов в нескольких разных штатах США. Современные информационные технологии позволяли очень многое, а средства в это мероприятие были вложены огромные, и, что самое главное, заблаговременно. И ориентация была не на североамериканскую и европейскую аудитории, не на английский и немецкий языки, а на русский. Когда проводились операции в Ираке и Югославии, на врага сбрасывали миллионы листовок, печатавшихся на современных высокопроизводительных полиграфических комплексах многомиллионными тиражами прямо на бортах авианосцев. В России вклад этого традиционного способа пропаганды был пока минимальным – скорость продвижения сил миротворцев по территории России находилась в дисбалансе с досягаемостью авиации ближнего радиуса действия. А в глубине их территории имелась мощная объектовая ПВО. Но в большинстве городов и даже сельских районах еще периодически функционировала сеть Интернет, проводная и беспроводная телефонная связь. Именно на них ориентировались люди, запланировавшие этот ход годы назад.

* * *

– Алло, это Петербург? Квартира Петровых?

– Да.

– Мария Сергеевна?

– Да, я вас слушаю!

– Хорошо, что я дозвонился. Раз двадцать уже пытался.

– Да, у нас то есть связь, то нет, никогда и не знаешь. А кто это?

– Меня зовут Алексей Сергеевич. Я звоню по поводу вашего мужа…

– О господи! Миша! Что с Мишей?!.

– Успокойтесь, Мария Сергеевна, ничего пока не случилось. Во всяком случае, я об этом пока не знаю.

– Что?!

– Успокойтесь, я прошу вас! Вы будете меня слушать?

– Да!.. Да, я слушаю! Что произошло?

– Михаил Михайлович ведь вчера улетел?

– Да, только вчера!

– Вы попрощались?

– Да, а почему вы…

Голос в трубке уже изменился: из спокойно-участливого он стал надменным.

– Не перебивайте меня. Просто отвечайте, когда вас спрашивают. Вы в курсе, что с точки зрения международного права ваш муж является военным преступником?

– Что?!

На этот раз спросивший не оборвал начавшую всхлипывать, но не бросившую трубку женщину.

– Объясняю. Подполковник Михаил Михайлович Петров, занимающий должность заместителя командира 1-го бомбардировочного инструкторского авиаполка, окончил Краснодарское ВВАУЛ сами знаете в каком году. Советская армия объявлена преступной организацией. Соответственно, все офицеры Советской армии рассматриваются теперь как военные преступники, ваш муж не исключение. У вас с подполковником Петровым двое детей и вы живете вместе уже сколько лет, двадцать пять?

– Да, двадцать пять в этом году…

– Бросьте рыдать! Слушайте внимательно или записывайте, если хотите. Двадцать пять лет – большой срок, поэтому он вам позвонит обязательно, как только найдет для этого возможность. Вот тогда передадите ему: его будут судить. Причем просто и прямо, потому что и сама ситуация проста и очевидна и не требует каких-то юридических занудств. Он сгниет в лагере, если не сделает, как я сейчас скажу. У него есть шанс получить иммунитет, так называемый «вэйвер», и не подпасть под эту статью. Все подпадут, а он нет, ясно вам это? Если да, то запоминайте или записывайте, как я и сказал…

– Кто вы такой?..

– Заткнись, сука советская! Тебе тоже есть что припомнить! Хочешь, чтобы он в лагере умер? Чтобы его забили насмерть? Военные преступники получат по полной, тут тебе не Красный Крест! Раньше надо было рыдать, когда выходила за военного! Ты слышишь меня?

– Я слышу.

Голос женщины тоже изменился – она явно взяла себя в руки.

– Тогда вот что…

– Не «вот что».

– Что? Связь чертова… Петров должен отойти в сторону. Просто отойти. Если хочет, обострение язвы может сыграть, это ничего ему не стоит. Уже за одно это его случай может рассматриваться особо, не в общем порядке. Если же он оставит на земле полк, каким бы способом он этого ни добился…

– Хрен тебе.

– Что-что?

– Хрен тебе, падаль. Не будет тебе никакого Миши. Ты знаешь, на чем он летает, а?

– Ты что, с ума сошла, Машенька? От горя и страха, а? Забыла, как голосила, когда я его имя назвал минуту назад? Ты кем себя возомнила, сучка? Ты понимаешь, что с вами будет: с ним, с тобой, с девками?..

– Я никем себя не возомнила. Я жена подполковника Петрова. А таких, как ты, еще будут вешать по площадям. Как до 60-х вешали в том Советском Союзе, от которого тебя корежит до сих пор. Мой муж и его ребята вам всем еще покажут, а коли его собьют, так он как мужик умрет, а не как собака брехливая.

– Вот сейчас вышибем тебе двери, сука, – запоешь у нас, – прошипел уже почти неузнаваемый голос в трубке.

– Приходи, не пожалеешь.

Она нажала кнопку, разорвав соединение. Боясь, что сорвется, заплачет снова. Вышла в соседнюю комнату. Младшая дочка сидела на кровати, молча и тихо, как мышка. Огромные карие глаза, не мигая, смотрели на мать с бледного лица. Она была старшекурсницей химфака «большого университета», умная, спортивная и веселая девушка, но сейчас она прижимала к себе старого плюшевого кота, зарываясь в пыльную ткань подбородком и глубоко и мерно дыша. Это напугало женщину больше, чем исчезнувший за спиной чужой голос.

– Все слышала? – негромко спросила она.

– Только то, что ты отвечала.

– С отцом все в порядке пока, я уверена. Но какая же гнида… Ведь наш же, русский… Не откуда-то звонил, изнутри. И год выпуска знает, и год свадьбы… Сколько же они готовили это, а?

Не добившись от дочки никакой реакции и решив еще минуточку подождать, она вышла из комнаты в прихожую, на цыпочках подошла к двери и передвинула «собачку» замка вниз, на блокиратор. Потом пошла обратно в гостиную и залезла с ногами на диван, дотянувшись до висевшего на самом верху настенного ковра ножа в ножнах. Даже не ножа, а настоящего кинжала с Кавказа. Муж любил рассказывать гостям, что это военный трофей с 2008 года, но это было простительным мелким враньем – он сам купил этот кинжал еще в 90-х. Обычная туристическая поделка, украшение, но не дешевка. И с длинным острым лезвием. Она не верила в угрозы позвонившего ей издалека врага, но береженого Бог бережет.

Снова вернулась в комнату дочери, тихо присела рядом, покосившись на затертую еще в детстве игрушку: кота серого цвета, в рубашечке и галстуке. Оказывается, дочка его не выкинула, прятала где-то.

– Что думаешь делать?

– Не знаю, – глухо ответила дочка. – Просто не знаю. Если бы в медицинский тогда поступила, было бы ясно. А так… Химик-технолог текстильной промышленности… Краски… Кому это нужно будет теперь?

– Ты думаешь, всей нашей жизни конец? – также негромко спросила мать.

– Думаю, что да. Что он обещал, этот человек?..

– Я и не спросила. Да только и догадаться можно. Освобождение от объявления военным преступником. Доллары. Жизнь.

Дочь усмехнулась с такой мимикой, которая подошла бы взрослой женщине, не девушке.

– Отец бы еще веселее ему ответил. Но и ты молодец.

– Было бы чем гордиться, – вздохнула женщина. – Чтоб он их там всех, сволочей, к ногтю прижал… А сам живой остался…

– Нет шансов, мама. Всех собьют, и папу собьют. Нас в сарай загонят, бензином обольют…

– Ты что такое говоришь, доча? – в ужасе спросила мать, развернувшись к дочке всем телом, обняв ее большими руками вместе с ее котом. – Ты что? Может, обойдется еще! Папа у нас не такой, чтобы дать себя голыми руками взять. Он знаешь у нас какой?.. И какой сарай, с чего это тебе в голову пришло?

– Не голыми руками, мама. Не голыми… А будет все равно так, я знаю. Чувствую.

– Так же, как что? – уже шепотом спросила она.

– Так же, как тогда, при дедах Вите и Вале. Только одновременно будет много разговоров о том, как ценны права человека и демократические свободы. А так все то же. И сараи, и концлагеря, и борьба с партизанами.

Последнее она произнесла чуть задумавшись. Мать ждала, пытаясь не спугнуть то, о чем сейчас думала повзрослевшая за два дня дочь, что бы это ни было.

– Мы не о том что-то. Не о женском. Продуктов где запасти? Себя как уберечь, когда придут?

Женщина вздрогнула. Про «придут» дочь точно не слышала, это было в словах человека на другом, далеком конце провода. Потом она поняла, что младшая имела в виду не квартиру, а их город, Петербург. Муж радовался, когда перевелся сюда с севера. Радовался самолетам, быстрым и тяжелым, как дикие звери. Радовался даже той южной войне, совсем уж нестрашной тогда для всех них: далекой, показываемой по телевизору. Радовался полетам, тому, ради чего учился и служил столько лет. Ему предлагали и Дмитриевку – в Оренбургской области, почти рядом с родителями, – но там была «база резерва», и это для него было неприемлемо, даже если не учитывать «почти столичный» статус Петербурга. Вот они и приехали, и он каждый день мотался в Лебяжье с их Парнаса через кронштадтскую дамбу. А теперь все пойдет под откос… Все, вся жизнь… Старшая дочка замужем довольно недалеко, в Москве, но это сейчас как другая планета. Электричек нет, и не скоро появятся снова: говорили, что контактная сеть на ключевых железных дорогах порвана в клочья. Дальние поезда почти не ходят, а бензин, говорят, стоит уже 20 долларов за литр, и его еще надо найти. Впрочем, что толку, если и водить она не умеет, хотя машина в семье есть, стоит в гараже. Старшая умеет, но она в Москве. А Москва в шестистах километрах – пешком не дойдешь. Господи, что же будет теперь со всеми ними? Что будет с Мишей, который летит сейчас, наверное, где-то высоко в небе, ищет радаром вражеские танки, идущие к Петербургу и Москве… Он говорил, в настоящую войну их будут изо всех сил беречь, но где они, эти силы? В Санкт-Петербурге уже четырежды объявляли «воздушную тревогу», и это было странно и ненормально. Ревели сирены уличного оповещения, давали гудки фабрики. И где-то вдали, и рядом, в их промзоне, но все равно никто не знал, что делать. До метро от их нового дома было все же далеко, а рядом нигде не было никаких бомбоубежищ, и, главное, не звучало никаких разъяснений. Она сунулась вместе с дочкой в здоровенный дом, старше других по постройке, про который помнила, что видела полустертую красную надпись «Убежище» над входом в подвал. Но там оказалось пусто и грязно, двойная овальная дверь отсутствовала, зияя черным проемом, внутренняя была заменена на обитую жестью квадратную, сорванную с одной петли, – вероятно, недавно. Она посветила экранчиком сотового через кривой треугольник проема: там было темно, никого и ничего, только пахло мышами и старой мочой. На выходе они столкнулись с несколькими другими такими же дурами. Одна держала на руках двухлетнего ребенка в теплом комбинезоне, и Мария навсегда, наверное, запомнила его лицо: испуганное, недоумевающее… Если не считать метро, где в городе остались бомбоубежища? Где они не превращены в склады товара, во что-то еще? Да и ладно товар, его выкинуть недолго, но нормальное убежище требует оборудования: системы очистки воздуха, канализация, водопровод, связь, что-то еще… Надо же… Это только последние 10 лет она работала бухгалтером, а раньше была мастером на заводе, там это обязательно контролировалось, преподавалось, и что-то она, оказывается, даже еще помнила.

– Мам, – прервала ее раздумья дочь. – Я, наверное, в военкомат пойду.

– Что? – не поняла она. – Зачем?

– Ну, может, они знают, что делать. Мне 22 года, я спортсменка. Может, на курсы какие-нибудь направят.

– Ты пловчиха, а не стрелок или борец… Что за ерунда? Какой тебе еще военкомат?

– Ну и что, что пловчиха. Химики никому не нужны будут… Да и курсы тоже не нужны, наверное: нет у нас этих месяцев… Но хоть что-то.

Мария помолчала, обдумывая варианты. Дочь она знала, у младшей в характере было многое от отца, этого не отнимешь. В старые времена такая могла бы и в отряд космонавтов метить, но теперь времена были другие, теперь девочкам с сильным характером была прямая дорога в управление персоналом. Или замуж за директора завода. Как, впрочем, было всегда.

– А знаешь, сходи. Может, там что подскажут, и вообще…

Она провела в воздухе рукой, не зная, что сказать. Было бы странно, если бы в военкомате разъясняли, где людям брать хлеб, когда не работает ни один магазин. Или что делать, когда каждое прорезающееся в телеэкране лицо является таким фальшиво-мужественным, что замирает сердце. Еда в доме пока была: и макароны в шкафу, и рыбные консервы, остающиеся от пайка мужа – они уходили только на праздничные салаты и летом в походах. Как дочки выросли, в походы они ходили ежегодно. Дачи у них не было – мужа могли перевести из Лебяжьего куда угодно, вплоть до Дальнего Востока. Боевых самолетов у России оставалось так мало, что за настоящую командную должность, за право летать старшие офицеры интриговали и ссорились. Господи, жив ли еще Миша, кинут ли в бой его инструкторский полк? Ох, не на месте сердце, чует беду… Для всех беду, не для них одних…

Она сидела, глядя, как быстро и деловито собирается дочка. Теплое белье надела – на улице холод. Спортсменка, фигурка на загляденье: такой что любить, что рожать самое время. Пусть узнает что-нибудь в военкомате, да пусть и на курсы запишется, какие бы они ни были. Если они есть. Медсестер готовят по три года, кажется. После «полного среднего» – по два года. В войну – пусть месяцы. Но младшая дочь права: у них может не быть даже месяцев. Весь мир на них ополчился, армию сожрут за считаные дни, хорошо если за недели. Потом перебьют всю эту молодежь, которая уже побежала и еще побежит в военкомат, самых золотых, самых лучших. И останутся вокруг только те, кто не побежал. И кто дождется своего времени и спокойно пойдет записываться в полицаи. Или куда-то еще, где можно будет получить паек и жизнь в обмен на доносительство на своих бывших соседей или еще на что похуже… Можно не сомневаться: этот, позвонивший, был именно из таких, решивших все для себя заранее, выбравших сторону без колебаний. Что делать, если он придет, как сказал? Взять в руки вдобавок к сувенирному кинжалу с Кавказа еще и сковородку? Колотушку для мяса?

А может, все-таки остановить, не пустить дочь никуда? Та уже стояла в дверях с небольшой сумкой в руках. Вернулась к своему столу, сунула в сумку несколько шариковых ручек. Правильно.

– Мам, я пошла.

– В какой пойдешь? На Сампсониевский?

– Да.

– Метро?

– Конечно. Как же еще теперь.

Оставалось только кивнуть. Автобусы и маршрутки не ходили с утра совсем – все топливо резервировалось для вооруженных сил, да и часть транспорта тоже. А электротранспорт ходил кое-как, потому что электричество давали с перебоями. Она продолжала выставлять время на часах микроволновки после каждого отключения, но просто из упрямства, чтобы хотя бы что-то выглядело «как раньше».

– Осторожнее по пути. Слушай, а знаешь, давай я тебя провожу?

Дочь помотала головой, но потом остановилась и кивнула.

– А давай, мама. Посмотрим, может, и по дороге чего увидим. Сумку и деньги возьми.

Мария быстро собралась, оделась потеплее и поглядела в глазок, прежде чем зазвенеть замками. Спустились они по лестнице: нельзя было предугадать, когда электричество пропадет в следующий раз и будет ли дежурить какой-нибудь техник в лифтовой аварийной службе – вытаскивать застрявших людей. У них был пятый этаж, они не развалятся ходить пешком ни вверх, ни вниз – а каково тем, кто на десятом или самом верхнем? Особенно людям постарше: старикам, старухам? Мамам с совсем маленькими детьми? Снова как будто обдало холодом изнутри, и она поплотнее завернулась в пальто. Новый дом, а стены на лестнице исписаны черным и синим поверх нежно-салатовой краски: про вечные проблемы дружбы и любви, так сказать, и, конечно, про «Зенит» и про СКА. Главное, что от армии у них осталось, по словам мужа: ЦСКА в Москве да СКА в Питере…

– Мам, глянь.

Почти вплотную к их подъезду стояла небольшая толпа, из окна это место не просматривалось. Человек двадцать женщин разного возраста, трое или четверо мужчин, при взгляде на которых сразу вспоминалось слово «плюгавый» или даже «плюгавенький». И поп. В рясе, с крупным бронзовым крестом на груди, в головном уборе, названия которого она не знала. Поп вещал, иначе не скажешь. Голос у него поставлен был отлично и раскатывался на всю округу. Звучало что-то про «христианское милосердие», «всепрощение» и «покаяться за грехи наши». Дочь потянула за руку, но Мария двинулась к толпе, как притягиваемая магнитом. По дороге она все ускоряла шаг, и слова священника становились все отчетливее.

– …Подумайте, за что ниспослал нам Бог это испытание? За грехи? За гордыню? Каждый для себя должен решить, и каждый должен покаяться: за свои грехи и за общие, за свою гордыню, и…

Не задержавшись ни на секунду, она прошла сквозь шепчущую, кивающую, вздыхающую толпу, как ледокол, уверенно расталкивая женщин и мужчин в стороны.

– И когда придет час испытания, мы должны, покаявшись, смиренно принять, что уготовил нам Господь. Ибо, уверовав, но не покаявшись…

Она влепила в подбородок священника с правой, как делала в молодости. Волейбол и ручной мяч – в ее время игру то назвали «гандболом», то переставали – хорошо закалили руку. Бить со всей силы Марии в жизни приходилось, и годы материнства и мирной работы не заставили ее позабыть, как для этого фокусироваться, какие мышцы включать в удар.

Люди ахнули. Нокаут. С одного прямого. Кто бы мог подумать. А ведь роста священник был довольно высокого и не так уж хил на вид.

Мария обвела оцепеневшую толпу таким взглядом, что люди попятились. Дочь встала слева, и даже боковым зрением она почувствовала ее ухмылку.

– Что, куры, заслушались? Милосердия вам захотелось? Каялись мало в жизни?

– Да что же…

– Заткнись, – посоветовала дочь шагнувшей вперед немолодой женщине, и тон у нее вышел такой, что та осеклась и остановилась на полушаге.

– Мой муж улетел вчера драться. Он офицер, летчик. И он с ребятами сию самую минуту, наверное, показывает и «всепрощение», и «милосердие», и все остальное, что только успевают на его самолет навесить между вылетами. Моя младшая дочь идет в военкомат – так сделала моя мама, когда немцы в 41-м пришли. Простить их надо было, и покаяться, и «принять смиренно»?.. Этих теперь надо «простить»? Да вы здесь что, с глузду съехали, люди?!

Их новый дом был «военным», по крайней мере четверть квартир в нем выдавали при заселении через сертификаты Министерства обороны по какой-то из президентских программ. И хотя часть квартир немедленно ушла «по обмену» в другие руки, Мария была уверена, что в толпе есть хоть несколько офицерских жен. Поэтому реакция людей ее потрясла. Толпа разом качнулась вперед: голося, причитая, отталкивая их, поднимая и отряхивая уже приходящего в себя священника, подавая ему его шапку, поправляя длинные рукава черной рясы. Проклятия выкрикивались так густо и с такой яростью, что Мария с дочкой отступили перед ними, а не перед тычками.

– Мама, – хрипло сказала дочь под руку, когда она, напуганная, но окончательно уже разъярившись, выдала особо близко пришедшейся тетке «прямой с левой». Удар вышел точно в нос, брызнула кровь. Тетка скосила глаза вовнутрь, как показывают в дешевых комедиях, и завыла, перекрыв на секунду даже всех остальных.

– Ыйех, – выдохнула Мария, занося руку снова: висящие на ней гроздью сумки совершенно ей не мешали. Выражение на ее лице купило им метра полтора свободного пространства, но пятиться дальше было некуда, их прижали к ограде детской площадки. Священник что-то декламировал на заднем плане: в этот раз она не поняла ни слова. Было понятно, что сейчас их с дочкой будут убивать. Это было глупо, но почему-то совершенно не пугало.

– Бабы! – раздалось сзади. – А чегой-то вы?!

Голос был издевательски сильным, и все обернулись на него сразу. Среди чужих голов, серых и бурых курток Мария разглядела спросившего: мужик лет сорока, в черной шапке и широкоплечий. Незнакомый, конечно же, но с чем-то привычным в голосе.

Несколько женщин бросились к нему, объясняя. Снова загудел священник. Мария ждала. Отпустить дочку ей в голову не пришло, хотя как раз сейчас та могла бы уйти. Уж как будет, так будет.

– Ага, – сказал мужчина. – А ты чего?

Вставший перед ним мужичок затряс пальцем на вытянутой вверх руке, и он тоже вытянул руку, только не вверх, а вперед, отстраняя того, трясущегося, со своего пути.

– Милосердие – это высочайшее, самое благородное чувство, достойнейшее из всех, – произнес значительным голосом священник в лицо подошедшего к нему мужчины. Хотя женщины с боков продолжали наперебой объяснять ему произошедшее, будто милиционеру, эти слова прозвучали совершенно отчетливо.

– Ага, – снова сказал этот мужчина, и его лицо вдруг сделалось хитрым. Одним мгновенным круговым движением на лету сложившейся в кулак правой кисти он вбил попу его шапку в голову, будто заколотил невидимый кол в землю. Наступила тишина, снова такая же, как две минуты назад, и Марии стало весело. Это был свой – незнакомый, но явно имеющий те же повадки, что муж и его друзья, разве что чуть помладше.

Поп рухнул на землю со стуком. Второй раз за пять минут. Толпа, обалдев уже окончательно, разделилась на двадцать с лишним отдельных лиц: кто-то оборачивался на Марию и ее дочку, кто-то продолжал пялиться на мужика, кто-то на попа, все переводили взгляды во все три стороны и друг на друга, но уже никто не голосил.

– Слушаем меня внимательно, граждане, – спокойно произнес мужчина. – Сейчас мы разделимся на две группы. Или нет, даже на три. Первая становится вот сюда. Это те, кто направлялся в сторону райвоенкомата или на городской сборный пункт на Загородном и остановился буквально на минуточку послушать. Вторая – вот сюда. Это пусть будут те, кто уже определился для себя, что выгоднее всего стать полицаем, потому что паек и форма. Сюда же те, кто в полицаи не годится по полу и возрасту, но готов предложить услуги оккупационной администрации: типа выписывать каллиграфическим почерком списки людей, которые не любили чеченцев и теперь подлежат за это расстрелу, ну, и так далее. Те дамочки, кто уже готовится орально ублажать охрану концлагерей с партизанами за тарелку баланды, тоже сюда, не задерживаемся!

Мужчина обвел людей ставшим железным взглядом: оцепеневшие женщины слушали его, не шевелясь и почти не дыша. Марии было весело: и она чувствовала, что дочке тоже. Это был как минимум подполковник, причем «старой школы». И настолько похожий интонациями на мужа, что это было даже удивительно. Почти наверняка летчик, хотя совершенно необязательно пилот самолета.

– И третья группа – кто будет сидеть в сторонке и молиться. И каждый раз, когда полицаи будут волочь партизан на Дворцовую площадь с уже подписанными табличками на груди, – вздыхать и креститься. Ну?

Не опуская взгляд, вслепую он коротко ткнул ногой, и лежащий человек качнулся. В этот раз он явно вырубился на более долгий срок, чем после ее первого удара.

После этого люди начали очень тихо расходиться в стороны, оглядываясь со страхом и каким-то недоумением на лицах. Остались Мария с дочерью, и одна женщина в серой куртке и с серым незаметным лицом. Дочка подбоченилась, на ее лице была улыбка, и Мария вдруг совершенно четко поняла, о чем именно та думает. О женском, о чем же еще. Надо же.

– Ну? – спросил мужчина.

– Я бывшая медсестра, – негромко сказала женщина. – Даже старшая медсестра. Но я лет десять уже в торговле, действующего сертификата нет. Куда мне?

Мужчина запнулся, но буквально на секунду.

– Я понятия не имею, – честно сказал он, – но отдел кадров ВМА[1] – это наверняка хороший выбор. Они сейчас главными будут, повезло городу.

Мария горько покачала головой: знаменитую военно-медицинскую академию закрывали уже несколько лет, с шумом и скандалом, изо всех сил. И наверняка это было звеном все того же самого плана, той же идеи, которая вылилась сейчас во все это. На что тут можно надеяться, на какое чудо?

Она поглядела на едва приоткрывшего глаза священника, с недоумением ощупывающего свое лицо рукой, и снова подняла взгляд. Мимо быстро прошагал какой-то человек, оглядел на ходу их странную группу, но прошел не остановившись.

– А я – младшая дочь подполковника Петрова, летчика, – сказала сбоку дочка. – А это моя мама. Я еду в военкомат на Большой Сампсониевский, а мама меня провожает.

– А папа где? – абсолютно тем же тоном спросил мужчина, и Марию это неприятно кольнуло. Впервые за многие минуты вспомнился мерзкий звонок.

– Папа воюет, – очень спокойно ответила дочка почти детским голосом. – А вы кто?

– Я майор внутренних войск, всего лишь. В отставке уже много лет. Зовут Леонид. Иду сразу в городской военный комиссариат, на Английский проспект. Соответственно, тоже на метро. Топаем?

Не получив ответа за первую секунду, он наклонился к лежащему без движения священнику и сказал ему несколько слов тихо, но таким свистящим шепотом, что каждое было слышно. Она разобрала каждое из них, но ни одно до нее не дошло: слишком ненормальным, пугающим было сказанное. Ярость давно прошла, и теперь Мария испытывала слабость, больше ничего. Ей никуда не хотелось идти, скорее, присесть или прилечь и чтобы не видеть и не слышать ничего. Но не выходило.

Они пошли все вместе, огибая огромную стройку по промерзшей тропинке между двумя строительными отвалами.

– Я разведенный давно, – объяснил мужчина, хотя его никто не спрашивал. – Ребенок почти взрослый, с женой. Фирма йогурты и творожные сырки из Эстонии поставляет. Ага, будут нам сейчас творожные сырки! А я реально лучшие годы жизни в армии провел. В общем, позвонил директору, позвонил сыну и бывшей своей, с ребятами поговорил, которые нормальные. Чего тянуть? Мне спокойно взвод можно давать.

– Майору – взвод?

Тот остановился, посмотрел на девочку.

– Ты точно сама не подполковник?

И Мария, и дочь улыбнулись. Мужик после секундной паузы тоже улыбнулся и тут же двинулся дальше. Только оглянулся на держащуюся в нескольких метрах позади, отдельно от них, женщину с неподвижным лицом.

– Роту много. Я и не воевал-то, а охраной занимался. И там, и здесь, в своей конторе. Но что умею, то умею.

– Нам час назад очень странный звонок был, – вдруг сказала Мария, повинуясь какому-то неожиданному внутреннему толчку. – Позвонил странный такой… Вражина, в общем. Сначала вежливо, а потом вопить и плеваться начал. Сказал, что если мужа поймают, то будут судить как военного преступника. Я думаю: «А что он сделал-то?» – а он говорит, что так будут судить всех, кто окончил военные училища в советское время, причем судить сами и как захотят. Если они, мол, не сдадутся и не будут делать, как им приказывают.

– Ага, – снова сказал мужик, который, видимо, любил это слово. – И что?

– Да ничего, – вздохнула Мария. – Мой муж не из тех, чтобы дать им…

– Я саратовское училище закончил, – не дал ей договорить майор. – Причем давно, успел еще настоящей стране послужить. А что по поводу звонков… Вот мне никто не звонил, но когда я в последний раз в Интернет пробился… захожу я в «Одноклассники», а там у меня штук пять незнакомых гостей…

Мария посмотрела на дочь вопросительно, но та кивнула, видимо, поняла сказанное.

– Причем с разными, но однотипными посланиями: и первая серия такая, что, мол: «Привет, давно не виделись? Как ты! Я беспокоюсь о тебе!» – и без имени-фамилии, главное. Только потом вместо рекламы спа-салонов или «электронных сигарет» идет информация о том, что если тебя или иного знакомого тебе старшего офицера интересует американское или европейское гражданство и куча бабла впридачу, то надо зайти на такие или сякие сайты и назваться. После чего сидеть и ждать, когда с тобой свяжутся.

– И что? – спросила в этот раз женщина, шедшая теперь за ними почти вплотную.

– А я знаю что? Можете себе представить, что сто тысяч старших офицеров, даже таких запасников, как я, сидят перед компьютерами и ждут, когда с ними свяжутся и отвалят вражеское гражданство и бабло? Вокруг рвутся ракеты, бомбы, кого-то оккупанты уже волокут вешать, кого-то пока еще только грабить и насиловать, а они все сидят, ждут… У компьютеров, в «Одноклассниках». Нас за кого тут держат, за детишек? И вообще, почему мне это пришло? Как меня нашли, по аббревиатурам? Выпуски училища, годы службы? Я же всего-то майор был. Плюс даже не строевых частей.

– А вторые письма были о чем? – спросила на этот раз сама Мария.

– Вторые были еще веселее.

Они как раз проходили мимо небольшого киоска, на ее памяти уже трижды менявшего свое предназначение: то пиво-сигареты-чипсы, то ремонт обуви, а то снова пиво. Киоск выгорел, ветер намел внутрь снега, и тот перемешался с горелой фольгой и обрывками бумаги, как раньше бывало на пустырях после новогодних фейерверков.

– Вторые были типа: «Мой дорогой! Даже не думай лезть во все это! Сиди тихо, все будет нормально! Пускай идиоты лезут, если им жизнь недорога» – и подписи: «Лена из твоего класса», «Саша, сам знаешь какая». Какая Лена, какая Саша? У меня в классе всего пять девочек было, и из них три Вики, тогда такое время было.

– Я тоже Вика, – вставила дочка.

– Вот-вот, – непонятно почему согласился с этим майор. – Опять же, все, кроме совсем уж клинических идиотов, все поймут, конечно. Но намек ясен. На нервы намек, больше ни на что. Мол, мы знаем, кто ты такой и где сидишь. Вот и сиди, а не то будет бо-бо, ата-та и рэ-пэ-пэ…

– А рэ-пэ-пэ – это что? – спросила опять же Вика, и мать покосилась на нее с большим смыслом в глазах: дочка явно пыталась флиртовать с похожим на ее отца мужиком, старше ее на пятнадцать с лишним лет. Причем в обстановке, которую даже самый наивный человек не счел бы располагающей к романтическим намекам. Это было просто глупо. И опять же напоминало о том, что муж был где-то в небе, страшном, никогда не прощающем ошибок и тем более не прощающем их теперь, когда стреляют и жгут.

– Это я так сыну маленькому говорил, – объяснил майор, вздохнув. – А мне еще мой дед. Значит «ремнем по попе». Сыну всегда смешно было, когда так говорили… Ну что, пришли вроде?

Они действительно были у метро, пройдя громадный микрорайон насквозь. Здесь было далеко не «как обычно». Прежде всего бросалось в глаза отсутствие дежурящих маршруток и похожих на кирпичи автобусов, идущих в пригородные районы. Не работали стоящие здесь киоски, ни один; причем все были пустыми, выметенными до чистых полок. И было много людей, стоящих группками, переговаривающихся, ждущих чего-то.

– Доча, в магазин я так и не зашла посмотреть. Пойду теперь. А ты туда, и сразу назад, чтобы я не волновалась. И если будет связь, звони или СМС пришли. Поняла?

Дочь кивнула несколько раз подряд, и Мария увидела, что майор приостановился впереди и ждет ее. Ну и пускай. Тому куда-то на Английский проспект, ей ближе, разойдутся в метро. А бывшая медсестра уже ушла вперед, не дожидаясь остальных, хотя она и с самого начала была сама по себе. Быстро чмокнувшись, они расстались. Мария еще поглядела, как дочка спешит за майором и оба быстрым шагом идут к вестибюлю станции мимо групп непонятно чего ожидающих людей. Почему-то впервые подумалось о том, что свою фамилию мужчина им не назвал. Ну, да и ладно, мало ли в их жизни было прохожих без фамилий.

Вика пошла вперед, но метров за десять до дверей «Парнаса» их остановили. Это был обычный парный полицейский пост, но бросалась в глаза усталость полицейских. И еще их руки: красные от холода, но лежащие на автоматах, подвешенных у каждого на ремне за шею. Мужчина подал для проверки паспорт и военный билет, она сама протянула паспорт и студенческий, но его даже не взяли.

– Не дочка? – мрачно спросил один из полицейских, и она неожиданно смутилась, но тот и не стал дожидаться ответа, отдал документы и махнул рукой.

Прямо у дверей станции стоял еще один пост, на этот раз состоящий из трех полицейских, но второй проверки не было: бойцы ограничилось тем, что проводили их внимательными взглядами. Внутри наземного вестибюля было уже «как обычно». В окошках продавали жетоны и клали рубли на магнитные карточки, висела разноцветная схема, у которой кто-то стоял. Вика обратила внимание на то, что работали даже терминалы, используемые для пополнения счетов сотовых телефонов, и несколько установленных здесь же разноцветных банкоматов. Или, во всяком случае, они были включены.

Поезда пришлось ждать дольше обычного, минут пятнадцать или чуть меньше. Поскольку станция была конечная, они с комфортом сели, и, пока метропоезд не тронулся, пресекая все разговоры, кроме самых интимных, она еще успела спросить:

– А откуда тот поп взялся, интересно? У нас же ни одной церкви рядом?

– Хрен его знает, – почти равнодушно сказал майор, который назвался именем Леонид. Интересно, что на еврея похож не был, хотя Вике казалось, что все Лёни должны быть именно евреями: чай, не в Греции живем, где царей так звали.

– Меня больше другое интересует. Почему Владимир Владимирович не запустил ракеты и вообще куда он делся, вместе сама знаешь с кем.

– А?

– Телевизор смотрели? Ты заметила, что про это так ничего и не сказали? Ни тебе «президент в Кремле заботится о нас», ни «главнокомандующий убыл в секретный подземный бункер и будет оттуда управлять войсками и ващще». Ничего такого. Сначала – полсуток мужественного лица и приведения нам примеров из богатой отечественной истории, а потом – сразу другие лица на экране. А красная кнопка не нажата, и главнокомандующего больше не показывают. С чего это, как ты думаешь?

– Да, появление попа-пропагандиста в этом контексте выглядит уже не интересно, – не могла не согласиться девушка. Поезд уже ехал, хотя и со скоростью, показавшейся ей меньшей, чем бывает обычно, и разговаривать приходилось, сблизившись головами.

– Леонид… Товарищ майор… А вы сами как думаете: удастся нам отбиться? Удержать их где-нибудь на полдороге, уступить что-нибудь, договориться как-то?

Тот не ответил, только некрасиво подвигал нижней губой. А переспрашивать она уже не стала – не дура.

Несмотря на длительные перерывы между поездами и почти полное отсутствие наземного транспорта, метро было полупустым. Более того, Вика не увидела ни одного пожилого или старого человека, по крайней мере в их вагоне. И ни одного ребенка. Она понятия не имела, работают ли школы, но очень сомневалась, что сейчас в классах комплект учителей и что нормальные родители отпустят туда детей. Вчерашняя стрельба по автобусам и троллейбусам запомнилась всем: это было утро, когда далеко не каждый осознал происходящее, но телевизоры еще работали почти бесперебойно. Было воскресенье, многие находились дома. И шел март: как раз тот месяц, когда лыжи и коньки в их краях уже хорошо пошли на спад, а до дачного сезона еще слишком далеко. Показанные смазанные картинки с десятками тел, лежащих в жестяных коробках со сплошь выбитыми стеклами, вопли раненых на носилках, короткие фразы растерянных свидетелей – это ударило по нервам людей как бы не сильнее, чем война, начавшаяся где-то там, на востоке и западе. На улицах Петербурга тоже убивали людей – рассказывали о сотнях. Говорили и о том, что из «мирной демонстрации», которую начали проводить перед Смольным аж в 10 часов утра, когда еще вообще никто ничего не понимал, тоже несколько раз выстрелили в здание. И в полицию, которая гнала потом демонстрантов метров шестьсот, пока окончательно не размазала их по асфальту. Это никто не снимал, а рассказы очевидцев, пущенные по радио, недорого стоят, но что говорили, то говорили.

И еще в вагоне не было ни одного военного. И никто не читал книги. Осознав это, Вика задумалась настолько глубоко, что едва не пропустила «Удельную», откуда, как она подумала, было проще добраться до райвоенкомата Выборгского района, чем если еще час ехать в объезд на красную ветку с двумя пересадками. Наскоро попрощавшись с молчащим теперь майором, она выскочила из вагона в последнюю секунду перед закрытием дверей. Это привлекло внимание пары полицейских на почти пустой платформе, но те Вику не остановили, хотя их взгляды показались девушке неуютными. Подъем по эскалатору был обычным, никаких отличий от происходившего в ее жизни тысячу раз или больше. Она выросла не в этом городе, но университет был далеко от их спального района с огромными новыми домами, и ездить на метро ей приходилось много. На половине пути наверх под ложечкой вдруг начало неприятно колоть. Вика заерзала, расправляя куртку и одновременно внимательно разглядывая все вокруг. Людей на двух работающих эскалаторах – одном идущем вверх и одном вниз – было мало. По человеку на каждые ступенек двадцать или еще реже. И это понедельник, середина дня, когда всем надо куда-то ехать! Отлично ощущая что-то плохое в окружающем и борясь с желанием побежать по движущейся наверх лестнице то ли в одну, то ли в другую сторону, она попыталась успокоиться. Возможно, дело в том, что от «Удельной» до районной администрации идти придется долго, по холодку и с ежеминутным риском поймать себе на шею какое-нибудь приключение. В метро все-таки может быть чуть безопаснее, хотя, наверное, неспроста здесь так мало людей, если не считать полиции. Надо же, сколько уже времени прошло, а люди все еще сбиваются: то милицией их называют, то полицией; она не исключение. А теперь еще как-то иначе будет, наверное, как бы жизнь ни повернулась…

Додумать она не успела. Прямо впереди, за лентой закругляющихся вперед изрезанных желобками металлических ступенек, послышались громкие, отчаянные крики сразу нескольких людей и затем гулкие хлопки выстрелов. Они отражались от стен туннеля и уходили все ниже и ниже одновременно с тем, как эскалатор равнодушно продолжал поднимать ее вверх. К происходящему там страшному, не виданному ей еще никогда. Спасло Вику то, что она закричала от ужаса. Животный крик, выброшенный из ее горла каким-то детским инстинктом, помог, сбил оцепенение, дал выиграть секунду. Развернувшись на пятке, она бросилась вниз. Захлебываясь, торопясь, каждое мгновение ожидая того, что ноги подвернутся на едущей навстречу лестнице, она прокатится несколько ступенек, заклинится поперек и ее вынесет наверх. Под продолжающуюся стрельбу, под нечленораздельные вопли сразу нескольких людей, все продолжающиеся и продолжающиеся там.

Навстречу бежал милиционер. Тот самый, из глянувших на нее на платформе. Сжавшись в комок, ссутулившись, Вика проскочила мимо него, едва не потеряла двумя ступеньками ниже равновесие, но удержалась и продолжила бежать. Это было почти бесполезно, потому что все ее усилия, все рывки вперед позволяли едва удерживать свое место между двумя едущими навстречу лампами, одними и теми же. Еще сколько-то секунд, и начнет сказываться усталость, подхлестываемая стучащим в затылок страхом. Но обернуться на то, что может поглядеть на нее сверху, было еще страшнее, поэтому она продолжала бежать, уже не тратя сил на крик, уже почти ничего не соображая. Пробежавшего навстречу второго милиционера она уже не заметила, и тот почти сбил ее с ног. Потом лестница неожиданно остановилась, и инерцией ее тут же сшибло вниз. Ступеньки больно ударили по рукам, но лицо удалось защитить. Стараясь изо всех сил, Вика извернулась в проеме между двумя стенками, вытянув вверх сначала одну ногу, затем другую и от этого чуть не упала. Наверху звучали голоса, но криков стало меньше, а выстрелов уже не было слышно. Странно, дочь офицера, она никогда не видела и не слышала, как стреляют. Но все равно это больше не могло быть ничем другим. Она попыталась скулить, но вышло плохо: стыдно и неубедительно. Не отрывая взгляда от закругления остановившегося эскалатора наверху, Вика сначала приподнялась на корточки, затем уперлась в острые грани очередной ступеньки коленом. По одной она начала нащупывать ступеньки ногой. Выиграв несколько штук, она осмелела и решилась высунуться, чтобы оглядеться по сторонам. На встречном эскалаторе двумя десятками метров вниз, наискосок через всю наклонную шахту, она заметила одну осторожно приподнявшуюся голову, и это было все. Все остальные, видимо, продолжали тихонечко лежать. На ее собственном эскалаторе вдалеке внизу виднелся торопливо двигающийся мужчина в развевающемся пальто, держащийся на бегу сразу за обе ленты перил. Этот время не терял. Сообразив, что такое решение самое верное, Вика побежала за ним – сначала довольно ровно, а потом все быстрее и быстрее, пока ветер не начал свистеть в ушах. Гонка по неподвижной лестнице заняла несколько минут, не дольше чем обычно. А внизу, едва выбежав на вползающее на платформу закругление, она остановилась. Вдалеке, на другом конце платформы, к торцевой ее стене бежало несколько человек. А сидящая обычно в «стаканчике» своей будки дежурная стояла сейчас рядом, держа трубку местного телефона с невиданным лет сто витым шнуром, вытянув руку вправо. Ее лицо было бледно-бледно-желтым в свете ярких ламп, как подкисшее летом молоко.

– Что там? – хрипло выдохнула Вика, упершись правой рукой себе в грудь, пытаясь отдышаться. Толку от этого не было никакого, и она прошла оставшиеся метры по пологим здесь ступенькам, остановившись рядом с немолодой дежурной и взглянув туда же, куда смотрела она.

Рядом они простояли минуты две, за это время ни одна не произнесла ни слова. Звуки сюда сверху не доносились: наоборот, стал слышен гул приближающегося поезда. Девушка отступила на несколько метров вбок, под прикрытие свода короткого туннеля, уже мраморного, ведущего к платформе. Так ей показалось более безопасно. Потом она отвела взгляд от неподвижной, молчаливой, как статуя, дежурной у своей будки и поглядела на платформу. Поезд шел от «Парнаса», то есть двигался от ее дома дальше по той же ветке, и это оказалось решающим. Будь он в другую сторону, и она бы, наверное, поехала бы домой, стараясь позабыть что-то, только что произошедшее, неизвестное и от этого только более жуткое.

Когда Вика, продолжая оглядываться, вошла в раскрывшиеся двери второго вагона от головы состава, несколько человек посмотрели на нее с явным испугом. Что-то такое, наверное, было написано на ее лице. Но двери закрылись, поезд начал ускоряться, по платформе мелькнул еще один бегущий человек – почему-то не от эскалатора, а к нему, – и на этом все кончилось, они с воем нырнули в туннель. Вика перевела дух, покачала головой и едва не выругалась вслух. Могла бы и выругаться – никто бы не услышал. Или услышал, но и слова бы не сказал. Потому что это было мелочью по сравнению с происходившим снаружи, за контуром ярко освещенного вагона метро, несущегося по увешанным кабель-каналами туннелю. Под многометровой толщей гравия, глины, песка, невской воды и всего остального.

«Теперь до «Лесной» точно», – сказала она сама себе и поразилась тому, что голос дрожал. Даже притом, что произнесла она эти слова мысленно. Взглянув же в темное окно на собственное отражение, Вика почти испугалась: на темном смазанном лице ее глаза сверкали, как у зверей в детских мультфильмах. Ей впервые захотелось заплакать от страха и обиды, но она все-таки сдержалась. Помогло то, что отец был где-то далеко, и, может быть, в эту самую секунду он вел в ставшем чужим небе свой бомбардировщик, увешанный ракетами и бомбами. Рвался к какому-нибудь мосту или шоссе – как долго они были для Вики ничем, неразличимыми черточками на неинтересной карте, – забитым, вражескими машинами и солдатами и спешащими сюда, чтобы убить ее и маму. И старшую сестру, и ее мужа, и их маленького ребенка, и всех соседей, кроме тех, кто будет к моменту их прибытия уже записывать фломастером номера на ладошках. В той очереди, о которой так доходчиво сказал майор Леонид: в полицаи, охранять концлагеря.

Вика представила весь их огромный микрорайон, превращенный в концлагерь. Всех жителей их улицы с названием, которого она стеснялась в разговорах с друзьями, согнанных в одно место, за спирали режущей проволоки, под вышки. Почему-то в этой картинке, вставшей перед ее глазами, – на вышках, за пулеметами, или в стороне, удерживая рвущихся с поводков овчарок, были немцы. Потом она подумала, что да, могут быть и немцы. Только форма будет не та, которую она себе представила. Что будут они делать с таким количеством людей? Поить качественным баварским пивом, сжигая перед этим громадный комплекс «Балтики», гордо торчащий посреди Викиного района, как Кремль посреди Москвы? Или не «сожгя»… а что? «Сжигя»? «Сжегчи»? Вика сморщилась, пробуя эти слова на вкус, и от этого ее наконец отпустило. Стало легче дышать, расползся густой комок внутри, между горлом и желудком. Они были уже на «Горьковской», – долго же это заняло. Никто на нее не смотрел, все были заняты собой, своими тихими разговорами или мыслями. И по-прежнему никто не открыл ни одной книги, ни одной газеты. Выходят ли еще газеты? Она не знала.

Из глубины памяти всплыло чужое, ненужное слово: «селекция». Что оно означает, она сначала не поняла. Потом в голову начали лезть ассоциации, и Вика изо всех сил попыталась вернуться к той игре, что помогла всего пару минут назад. «Сожгя», «сжигя», «сжегчи»… Учительница русского языка в школе поставила бы ей двойку, класс бы смеялся, и к ней прилипло бы прозвище, которое вспоминали бы потом долго, может быть, годы. Но она давно не училась в школе, где тебя хвалят за хорошие оценки, ругают за плохие, и от этого жизнь проста и понятна. Когда тебе не 22 года и у тебя есть паспорт с регистрацией «Санкт-Петербург, 4-й Верхний переулок, дом такой-то, корпус такой-то, и даже квартира», но штампа о регистрации брака нет, и штампа «военнообязанный» нет тоже, и нет записей о детях. Делает ли это тебя лишенным ответственности, свободным? Не обязанным ехать в военкомат?

Вика вполне понимала, что способна уговорить себя на что угодно. И вернуться домой, обнять маму и попробовать дойти пешком туда, куда метро не ходит, – по многокилометровой дамбе до того же Лебяжьего, где базировался отцовский «инструкторский» полк. Попроситься вовнутрь, в казарму или комнату отдыха «летно-инструкторского состава», и сидеть там с мамой тихо-тихо. Подъедая консервы, пока не вернется папа: усталый, измученный, с рукой на марлевой перевязи и звездой Героя под трехцветной колодкой на левой половине груди. Либо сделать на лице мужественное выражение, целеустремленно доехать до «Лесной» и пройти по улице, расталкивая толпу гневно-презрительным взглядом. Самой распахнуть дверь военкомата ногой, рассказать там о своих спортивных наградах и получить тяжелый автомат, непробиваемую каску, заранее вонючие сапоги – и со всем этим отправиться на Берлин и Прагу, как оба дедушки в свое время.

«Кругом война, а этот маленький. Над ним смеялись все врачи», – вдруг пропел кто-то в ее голове тонким детским голосом. То ли из второго класса, то ли даже из первого. Старая детская песня о трубаче: она не помнила ее, не вспоминала ни строчки уже полтора десятка лет. Откуда это вылезло? Из каких закопанных тайников памяти? И все ли с ней в порядке, с памятью? Произошедшее ее немного охладило. Станции проносились мимо, а Вика сидела в углу вагона, так и оставшегося полупустым. Благодаря какому-то порыву она не сошла на «Невском проспекте» для первой пересадки, а доехала до «Технологического института» и пересела на красную ветку здесь. В свое время она думала, не поступить ли именно в этот институт, но «большой университет» выглядел интереснее. Родителям она об этом не сказала, но в свое время одним из ключевых факторов выбора для нее оказалась не сила факультета, а наличие у СПбГУ шикарного спорткомплекса, даже со скалодромом. Был там один мальчик, который все время ходил в смешных футболках… Скалолазание она потом забросила, потому что поняла, что оно портит руки, причем не кисти или суставы, а именно плечи. Оставила только бассейн и шейпинг и не пожалела. До выпуска оставалось полгода, магистратуру Вика считала потерей времени и четко знала, что даже если отца переведут куда-то еще, то уже не пропадет. Сможет удачно, как старшая сестра, выйти замуж, причем по любви, а не за «кошелек» и тем более не за «папин кошелек». Сможет работать так, что родители не будут стесняться ее места работы. Сможет жить, как нормальный взрослый человек в нормальном городе, полном и работы, и праздника. А теперь все кувырком…

«Лесная» случилась как-то неожиданно, и Вика соскочила со своего уже нагретого сиденья в последний момент, как и полчаса назад, когда попрощалась с майором. А показалось, что год прошел. Что же все-таки там было, на той станции метро, на «Удельной»? Была там стрельба, крики, даже настоящие вопли многих людей, или это ей показалось? После детской песенки внутри своей головы Вика не удивилась бы и этому. Более того, поверить в такое ей было по-настоящему выгодно. Тогда сразу становилось почти нестрашно. «Наружный», общий страх никуда не делся, но мог уйти этот, конкретный. «Ничего не было, мне показалось. Просто «сбой программы» в мозгах, от стресса. От боязни за родителей, да и за себя. От дороги по ставшему опасным городу, от взглядов ставших опасными людей. А на самом деле ничего не было. Или просто милиция изловила человека без документов и с бутылками водки в руках, начала его хватать, а он громко орал и вырывался».

Вышла даже улыбка. Проговорить это получилось. Поверить – нет.

На заиндевелой асфальтовой площадке перед «Лесной» была толпа человек в сорок. Большинство имело что-то неуловимо общее в выражениях лиц, и все молчали, слушая. Высокий офицер в пятнистой зеленой куртке, взобравшись на крепкий деревянный ящик, стоящий в центре круга людей, читал стихи:

…И свет, и мрак непролазный
Отныне в едином ряду.
Победа, вобравшая разом
И празднество, и беду.
В сверкающем сабельном взмахе
Взмывает салют в зенит…
За этот салют в атаке
В среду мой брат убит.

Она не услышала начала – слова пробились к ней через спины людей. Но они вдруг пронзили ее насквозь. Протиснувшись между плечами двух крепких ребят с круглыми рюкзаками за спиной, Вика подошла поближе. На улице было не слишком много машин, но звук их движения мешал, как не мешал фоновый звук обычного здесь потока в любой обычный день всего-то позавчера. Куртка была расстегнута, и неуместный под ней светлый шарф бился на ветру дугой, запахнутый вовнутрь только краем. Среди молчания ждущих людей, офицер стоял на своем ящике как странный, но при этом совершенно не вызывающий насмешки памятник. Полминуты молчания, и он начал снова:

Как старинные дублоны,
Как старинные дукаты,
Тускло светятся патроны
В магазине автомата.
Но не призрачное злато
В наших дисках, в наших лентах.
Для всамделишной расплаты
Эта звонкая монета.
Мы готовы без заминки,
Раскошелив магазины,
Рассыпать горстьми ефимки,
Луидоры и цехины.
А как славно было б в книжку
Перенесть сейчас парнишку,
Чтобы в сказочном сюжете
Промотать монеты эти!
Только я не юнга-мальчик
С Билли Бонсова корвета.
Мальчик-с-пальчик – автоматчик
Из реального сюжета.
Ждут сигнала батальоны
Для рывка в траншею вражью.
Тускло светятся патроны…
Мы готовы
к абордажу[2].

Офицер закончил и тут же соскочил с ящика. Лицо у него было совершенно неподвижное и бледное, как бумажный лист. Было поразительно, что он не произнес больше ни слова – этого не ждали. Люди расступились, потому что он пошел прямо на них. Вика смотрела на происходящее как будто сверху. После потрясших ее слов про абордаж она подумала, что это моряк, может быть, морской пехотинец, но тельняшки на нем видно не было, а полевую форму моряков она знала не очень хорошо. Зато погоны прочитала без труда – капитан. Если по-морскому, тогда капитан-лейтенант. Не оборачиваясь, он ушел с пятачка перед метро куда-то в сторону проспекта маршала Блюхера. Люди проводили его взглядами, и никто опять не произнес ни слова, пока он не пропал из виду, пройдя между пустыми, неживыми киосками.

– Ну, что скажешь? – спросил тогда один из тех двух крепких ребят, между которыми она встала. Вике показалось, что он спросил ее, но он обращался к своему товарищу, прямо через ее голову.

– А че тут, – буркнул тот. – Понимает мужик. Пошли, нам пора уже. Отсюда еще четверть часа топать.

Он перевел взгляд на Вику.

– А ты че вылупилась?

Три дня назад она бы опустила глаза, смолчала, и это почти наверняка не закончилось бы ничем плохим. Сейчас ее бес толкнул ответить.

– А ниче. Вы в военкомат или че?

Даже не закончив, она сама испугалась. Парень захлопнул рот, уже открытый было для новой грубости. Второй же фыркнул.

– Съел? – беззлобно спросил он товарища. – Давай двигать, не пялься. Оставь его, подруга. Он сам не свой, так в бой рвется.

Обойдя ее, они пошли в сторону, противоположную офицеру. Как раз туда, куда было нужно ей. Второй парень все оборачивался, но первый тянул его вперед, как муравей соломину. Выждав с полминуты и переварив сиюминутные ощущения, Вика тронулась за ними. Голова кружилась. Последние несколько часов были настольно насыщены событиями, что могли дать фору нескольким годам студенческой жизни, со всеми их переживаниями, проблемами и эмоциями: от учебных до интимных включительно.

Прохожих здесь было побольше, чем в их 4-м Верхнем переулке, но все же не слишком много, и Вика опасалась, что грубиян обернется в очередной раз и заметит ее, но все же шла за ними. Однако оба были явно сконцентрированы на своих мыслях и своих разговорах и не слишком глазели вокруг.

В подземном переходе она почти их догнала и тут же отстала снова, потому что на длинной лестнице вверх эти ребята прыгали даже не через две, а через три ступеньки. К слову, пустота и нежилой вид перехода ее уже не удивили. А удивило обилие милиции: на входе, в середине, на выходе. Причем милиционеры (которые полицейские) стояли и ходили парами, носили бронежилеты и держали укороченные автоматы или под рукой, или поперек груди. То ли этот подземный переход под Лесным проспектом сам по себе являлся таким уж стратегическим объектом, то ли влияла близость завода имени Климова, но это действительно впечатляло.

Наверху и милиции, и прохожих было меньше, причем как до поворота на Сампсониевский, так и на самом проспекте. И еще было ощутимо холоднее. Незаметно начал идти снег, и, хотя снежинки падали редко, а ветер был несильным, он налетал как-то хаотично, и отвернуть лицо не получалось. Через несколько минут глаза начали болеть, да и кожу начало пощипывать холодом. На ходу Вика попыталась покопаться в сумочке, где могла заваляться гигиеническая помада, но сразу найти ее не удалось, а останавливаться для тщательных поисков ей не захотелось. До комплекса зданий, принадлежащих администрации их огромного района, оставалось уже недолго. Эти сотни метров, два квартала, она прошла уже совсем быстрым шагом, держась буквально в десятке шагов от раскачивающихся спин тех же ребят. Спины – две темные куртки и рюкзаки – были перечеркнуты росчерками мечущихся снежинок, и это почему-то было неожиданно очень красиво. Совершенно привычно, но действительно красиво, без преувеличений.

– Ага, а вон и Винни, – сказал впереди тот парень, который был не грубияном, а нормальным. – Нас ждет.

– И теплый, – подтвердил второй. Тут он обернулся и посмотрел на Вику. – Давай, чего встала?

Она подошла еще ближе, на секунду растерявшись и не зная, что сказать.

– Тебе что, я так понравился?

– Не надейся.

Эти слова сказались сами, просто как автоматический ответ на стандартную вводную. Она сотни раз отвечала так на подобные вопросы, не задумываясь.

– Привет, Витя.

– Привет, ребят. Кто это с вами?

Здоровенный мужчина с распаренным лицом быстро и тяжело пожал обе протянутые ему парнями руки и обернулся к Вике, встав ровно между их плечами. Он действительно был чем-то неуловимо похож на только что вышедшего с тренировки медведя Винни Пуха. Причем с тренировки по смертоубийству – это чувствовалось, читалось в его серых глазах.

– Мы не знаем, Вить. Идет за нами с остановки. Сергей ей нахамил, но она бойкая девочка оказалась. Тоже в военкомат идет.

Мужик буркнул неразборчиво, его лицо на секунду сморщилось, потом стало прежним.

– Меня зовут Вика.

Как любой нормальный человек в таком возрасте, она не терпела слово «она» от незнакомцев. Надо было или уходить, или… Уходить было глупо, после такой-то дороги. А «сокращение дистанции» ничем ей не грозило. Здесь было безопасно, а пришедшие в военкомат после начала войны люди однозначно были «своими».

– Угу. А меня Леша.

Леша был высок, выше большинства ее знакомых. При этом у него было нормальное, не худое лицо, и вообще он производил впечатление уже взрослого, давно осознавшего себя человека. Надежного и правильного. Таких любят умные разведенные женщины, дети любого пола и возраста и, наверное, даже животные.

– А этого бойца Сергеем. Впрочем, ты уже слышала.

– Ребята, не нудите. Что, замену Маше ищете уже?

Большой мужчина по имени Витя и по прозвищу Винни снова поморщился, и Вика подумала, что, возможно, у него просто болит желудок – вряд ли она так сильно раздражает его сама по себе.

– Я не буду вам мешать, ребята. И ни на что не напрашиваюсь. У вас здесь свои дела, у меня свои.

Вышло это просто, без пафоса, и Вику это порадовало. Но про ее дела никто ее не спросил: двое встретившихся ей на «Лесной» ребят просто кивнули, а третий, старший, вообще даже не показал, что услышал.

– Ты дозвонился ей?

– Кому?

– А то я не знаю, кому…

Немного обидевшись, Вика постаралась дальше не слушать. Свои имена, свои дела, свои разговоры – все чужие ей. Было бы странно, если бы было иначе. Постояв еще с полминуты на месте и слизав с губ несколько упавших последними и еще не целиком стаявших снежинок, она пошла за этой троицей. Туда же, к алой табличке с металлическими буквами. Не удержалась, прочитала. Особо умилительным ей показалось «Обеденный перерыв 13.00–13.45», но и про «Прием посетителей» тоже было чудесно. И уже взявшись за дверную ручку, Вика вдруг сообразила, что она именно посетитель, а не призывник, как эти трое, но все же решила не останавливаться.

Внутри, за тяжелыми двойными дверями, было шумно и душно. И многолюдно. Ей смутно подумалось, что происходящее объясняет, из-за чего на улицах так мало людей, хотя это, разумеется, было глупостью. В пределах видимого ей коридора военкомата сидели и стояли человек сто, не меньше. Большинство были одето легко, а значит, находилось на том или ином этапе прохождения комиссии. Вика совершенно не была «гламурной кисой», провела половину осознанной жизни в военном городке с родителями и неплохо понимала смысл происходящего. То, что она на самом деле видела это «вживую» впервые, придавало теории живые краски: она решила, что зрелище более чем достойно внимательного изучения. Хлопающие двери, сквозняки, ругань и шепот. Завешанный куртками в четыре слоя на каждой вешалке гардероб, с распахнутой настежь дверью, как в школе. Парни такие и парни сякие: разного роста, разного цвета волос, очень многие уже остриженные. Культуристы, хиляки, представители нескольких узнаваемых национальностей. Про одного стоящего близко крепыша она четко поняла, что тот бурят, а другой был так явно похож на классического японца, что Вика уверенно определила его как калмыка – других таких в России не водится.

– Цыпа, а ты к кому?

– К нам в команду давай, аля-улю!

Ближайшая группа парней улыбалась во всю Ивановскую: кто сладко, кто похабно. Махали руками, уступали место, кто-то сразу делал неприличные жесты. Фыркнув, Вика наконец тронулась с места, ее и так несколько раз задевали входящие в ту же двойную дверь люди, протискивающиеся с улицы. Приносящие собой струю кислорода, несколько реющих снежинок и вопрос в глазах. В дальнем от себя углу она увидела высокого военного в кителе и фуражке и направилась прямиком к нему, через присвистывание и причмокивание озабоченной молодежи. Да, здесь было не только душно, но и ощутимо попахивало водкой. Со вчерашнего ребята начали готовиться к призывной комиссии, что ли?

– Товарищ майор, разрешите обратиться?

Голоса чуть поутихли, а майор обернулся на нее и воззрился, как на привидение. Быстро осмотрел сверху вниз, но не раздевая, а глядя, как цыган на лошадь. И ведь не врач.

– Медсестра? – коротко спросил майор, и она даже не поняла сначала вопроса, но потом вспомнила бывшую старшую медсестру, топавшую с ними до «Парнаса», и тут же все стало на свои места.

– Никак нет, я непризывная. Но у меня отец офицер, я всю жизнь при ВВС. Хотела узнать, куда могу себя приложить.

Сзади кто-то сдавленным, хихикающим голосом предложил, куда именно, – и тут же послышался звук четкого, сильного удара и сразу за ним второго. Майор покосился вбок, сама же Вика заставила себя не обернуться.

Надо сказать, что на майора ее спокойный и деловой тон впечатление произвел. На тех призывников, лица которых она видела перед собой, тоже. Все за секунду стали выглядеть чуть более взрослыми, хотя и в целом здесь была далеко не одна молодежь. И явно «послестуденческого» возраста были некоторые ребята: и тридцатилетние, и постарше. В общем-то, тот Витя-Винни, с которым она разошлась на улице, тоже был из этой категории.

– Медперсонал и юристы – в 114-й кабинет. Другие пока не требуются.

– Я химик. Химик-технолог, выпускной курс.

– Ага… – Майор на несколько секунд задумался, явно что-то решая про себя. – 10-й отдельный батальон РХБЗ, Сертолово. Устроит?

Она не нашлась, что ответить, но майор торопился.

– Ну? Там учебка! Второй тебе вариант, это – БХВиС в Саперном. Что берешь, быстро? Или тогда давай отсюда, нечего тут!

– Я не знаю, что такое «Бэ-Хэ-ВиС», – пискнула Вика.

– Хим-мик… – фыркнул майор, оглядываясь по сторонам. Вика тоже огляделась: на них смотрели человек двадцать – и слева, и справа. – Значит «база хранения вооружения и средств». Нечего там делать. Ее развернут, раздергают по взводам в новые полки. А взвод – это огнеметчики, не твоя работа.

Сзади тоже фыркнули, почти бесшумно.

– В «учебку», – толкнул ее изнутри тот же самый бес, что и полчаса назад на улице, в полуминутном «разговоре» с потерявшимся уже куда-то высоким парнем. И тут же поняла: все. Минуту назад, даже секунды назад можно было сказать: «Ой, нет, мне не сюда. Меня мама прислала про папин паек спросить». Ее послали бы подальше и тут же забыли, а все эти парни пошли бы туда, куда ушел отец. На запад, на юг и на восток. Останавливать врага, который принес им много слов и много беды. Ложиться под огнем, лезть в самое пламя. Как папа.

Вика была самой нормальной девушкой. Она любила красиво одеться, хорошо потанцевать. Любила, чтобы ей завидовали, чтобы ею любовались. Отцу начали хорошо платить только несколько лет назад, когда он получил подполковника и командную должность, и Вика некоторое время с совершено чистой совестью наверстывала упущенное. Ее не трогала «романтика» вооруженных сил и тем более войны: как дочь офицера и вообще далеко не дура, она отлично знала, что ни малейшей романтики в современной армии нет и быть не может. А долг есть. Как ни странно. Как ни учат нас столько лет совершенно другому.

– Уверена?

Майор продолжал тратить на нее время.

– Да.

– Тогда за мной. Так, молодежь! Че пялимся? Будущих начхимов не видали? Ну-ка быстро по лавкам, дорогу! В сторону, я сказал!

Шагал он огромными, уверенными шагами и вообще даже со спины не производил впечатления классического сотрудника военкомата – зажравшаяся харя, розовая от сала, с лоснящимися локтями кителя, и оттопыренными от взяток карманами, как он должен выглядеть по стереотипу. Высокий, быстрый, профессиональный. Да, офицер.

Внутри, за развилкой коридора было еще больше людей. Тысяча или почти тысяча. У одного из кабинетов с обычной белой дверью мужики и мальчишки стояли почти голыми: в одних трусах, несмотря на холод. Бросилось в глаза то, что очень многие были с крестиками на груди: на серых и белых веревочках, золотых и серебряных цепочках. Вика и не знала, что столько людей верует. «На дорожку», в университетский бассейн крестики не надевали, в мужскую раздевалку она, ясное дело, не ходила, а среди девочек-студенток их носили очень немногие.

– Так, тебе сюда, – гавкнул майор перед очередной дверью. – Документы с собой? Район Выборгский?

– Да.

Ей все еще не верилось, что это происходит с ней. Зоя Космодемьянская никогда не была кумиром Вики, но про Лилию Литвак отец рассказывал. И про Бершанскую, и еще про нескольких, кого он знал по именам. Она никогда даже не пыталась их запомнить, ей это было не слишком интересно, и слушала маленькая Вика рассказывающего отца только из вежливости, да еще от тепла, которое от него всегда исходило. А как будет с ней? Будет ли кто-то помнить ее имя? Друзья? Подруги? Мужчины, которые у нее были, пусть всего несколько?

– Не «да», а «так точно». Учетную карту призывника. Распечатать, взять в зубы – и на медкомиссию по потоку. Черт…

Высокий майор покрутил шеей, размышляя.

– Да, пусть так. Сначала здесь, потом комиссию, а потом снова ко мне. Я у кабинета дежурного и прямо там. Если меня нет, я его предупрежу.

Не спрашивать «где кабинет?» было правильным, иначе она упала бы в глазах этого человека. Наверняка он прямо рядом с гардеробом, ближе ко входу. А дежурный наверняка с двухцветной повязкой на рукаве и с кобурой на боку. Уж это она в жизни видала.

– Понятно. Спасибо.

– Не за что. Сюда без очереди. Ясно тут?

Несколько парней у двери, из самых молодых, покивали, что им ясно.

– Да черт, ладно уж.

Уже развернувшись было, майор вернулся на шаг обратно к двери, приоткрыл ее, что-то буркнул вовнутрь и тут же прикрыл тяжелую створку снова.

– Ты следующая, жди. Захочешь сбежать – никто не держит, свободна.

– Я не сбегу, – пообещала Вика и ему, и самой себе.

Не сказав больше ни слова, офицер ушел по коридору, провожаемый взглядами стоящих по обеим его сторонам призывников: это была почти как волна. Ждать пришлось довольно недолго, но и за это время она наслушалась всякого из ведущихся рядом разговоров. Почти треть из призывников были резервистами, уже отслужившими раньше, в том числе и по контракту. Среди прочих проходящих комиссию были офицеры запаса, самые разные: от связистов до саперов. К изумлению Вики, один из мужчин среднего возраста и довольно потертой внешности, с десятком лишних килограммов на боках и животе, был «штурманом вертолета» – она даже не знала, что существует такая специальность и что для нее офицеров запаса готовят военные кафедры гражданских вузов. Что летчики реактивных машин склонны к полноте, она прекрасно знала – отец был одним из немногих исключений в своем кругу. Но вертолетчик… Впрочем, сообразить, что у офицера запаса дело не в профессии, труда ей не составило: это она просто тупила. Еще ее удивило то, что довольно много было добровольцев, явившихся «по месту учета» без повесток и сразу попавших на комиссию. А потом дверь распахнулась, из нее целеустремленно вышагнул крупный парень в черной футболке без надписей и картинок, и она протиснулась вовнутрь буквально за секунду, пока не обогнали.

Внутри кабинет не очень-то соответствовал монументальности и тяжести двери. Это был скорее «пенал», чем комната, – всего с одним столом, тумбой, несколькими стульями и огромным шкафом в углу, который возвышался над всем остальным, как гора.

– Садитесь, – буркнула остановившейся Вике сидящая за компьютером женщина с погончиками сержанта на кителе. Плоский монитор современной модели скрывал ее лицо наполовину, и все равно было видно, что женщина некрасивая, усталая, но сосредоточенная и делающая дело.

– Документы кладите.

Вика выложила на стол то, что имелось: паспорт, студенческий билет университета, зачетную классификационную книжку со вписанными спортивными разрядами, ксерокопию документов отца. Отложив последнее в сторону, женщина, работая вслепую всеми пятью пальцами правой руки, вбила в какую-то открытую на своем экране форму имеющиеся сведения и только после этого начала спрашивать, совпадает ли адрес регистрации с адресом фактического проживания, телефоны, владение иностранными языками и так далее. Вопрос про судимость был смешным, но ее реакция сержанта не удивила совершенно: та была бесстрастна как сфинкс, только коротко и дробно стукали клавиши под пальцами. Времени это заняло немного.

– А много вообще девушек приходит? – рискнула спросить Вика в одну из пауз.

– Немало, – сухо ответила женщина. – Медики в основном. И почти сплошь средний персонал. Но еще из спортивных клубов идут. Биатлонистки, стрелки, ориентаторши, рукопашницы.

– Пловчих пока не было? – не удержалась все-таки она. Бесенок продолжал сидеть где-то внутри, перебивая своими репликами глушащий ее страх.

– Не было, – так же сухо согласилась сержант. – Но КМС и первый разряд парой – это хорошо, молодец. Называй близких родственников начиная с матери. Проживают совместно, проживают отдельно?

Паузы между двумя фразами сделано не было, изменения интонации тоже, и Вика чуть растерялась, но все же успела не дать повторить вопрос. Родители вместе, сестра отдельно, прочих близких родственников нет, так что и эта группа ответов была короткой.

– Так, все, на освидетельствование. Сейчас оно сокращенное: антропометрия и четыре специалиста, потом на итоговое заключение. У тебя проблем быть не должно. Профессионального психотбора нет, не до того. Все, свободна. Скажи, чтобы следующий зашел. Удачи.

Женщина впервые за все время подняла глаза и посмотрела на Викино лицо не вскользь, а прямо. Коротко и криво улыбнулась, моргнула. Ей было 40 лет, не меньше. Вот работа у человека – сидеть, печатать… Рядом с мужчинами, может, поэтому пошла? Впрочем, глупо как-то осуждать, у каждой свои шансы. Не все начинают жизнь с устроенного дома, небедного папы, хорошего образования и красивого лица, как у Вики. Не всем везет.

– Спасибо. И вам тоже.

Вика еще успела услышать, как женщина вздохнула. Ох да. Удача бы не помешала всем.

Снова коридор, многие десятки людей у каждой двери. Вскоре она поняла, что даже сокращенная комиссия займет для нее, как для девушки, вдвое дольше, чем для любого из парней. Экономить время на переодеваниях в ожидании своей очереди на пороге кабинета очередного специалиста не получалось. Однако после первых двух, отоларинголога (где раздеваться не требовалось) и хирурга (на которого она потратила минут сорок), она догадалась, что сделать. Закинув мешающую куртку поверх пяти сотен других на вешалку переполненного гардероба, Вика пошла искать тот самый 114-й кабинет, про который майор тогда сказал: «Медперсонал и юристы». У его дверей действительно стояли сразу пятеро женщин, и как раз в тот момент, когда она подошла, а остальные на нее посмотрели, из двери вышла шестая. Потом из нее же появился замученного вида капитан, оглядел всех семерых, быстро назначил одну из женщин старшей и указующе махнул рукой вдоль по коридору.

Женщина тут же гавкнула на остальных, и с этого момента все пошло гораздо быстрее. Рост, вес, размер обуви, размер противогаза, ЭКГ, анализ на группу крови и резус-фактор, флюорография… Интересно, что никакую распечатку для цифр и подписей ей прапорщик не дала – все данные вбивались медсестрами в каждом из кабинетов сразу в онлайн-форму, когда Вика называла свое имя и фамилию. Она подумала, что наверняка раньше было не так и что сложно иметь простые имя и фамилию, как, например, Петрова. Подумала, что можно, наверное, сдавать какие-то части осмотра друг за друга, но все пришедшие сюда – это либо не собирающиеся бегать от повесток люди, либо вообще добровольцы. Подумала, что в таких местах группу крови проверяют всегда и не поможет ни донорская книжка, будь она на руках, ни жетон. Но и думать тоже было особо некогда: во главе с крепко сбитой женщиной лет тридцати они теперь бегали по всем кабинетам вместе, распихивая мужчин и мальчишек. У терапевта та же женщина громогласно предложила своей команде не одеваться, а идти дальше прямо так. Причем начать с окулиста. Несколько человек даже засмеялись – все же какая-то буйная смешинка в воздухе витала, несмотря на серьезность происходящего. Кураж, присущий иногда людям перед большой бедой.

В кабинете терапевта ее впервые спросили про женские дела, при этом врач ограничился всего двумя вопросами: есть ли у нее проблемы со стороны половой сферы и были ли беременности. Врач был светловолосым и симпатичным парнем, немного похожим на американского актера Вэла Килмера, и на оба его вопроса Вика с гордостью и без смущения ответила «нет». Вообще осмотр терапевтом, которого она считала самым главным врачом, оказался коротким. Это заметила даже одна из проходящих комиссию женщин, довольно зло буркнув ему, уже одеваясь:

– На войне не болеют, ага.

Врач спокойно посмотрел на нее, помолчав с полминуты.

– Там и встретимся, скорее всего, – наконец заметил он. – Вы медсестра?

– Фельдшер.

– «Скорая помощь»?

– Да, выездная бригада.

– Какая подстанция?

– 17-я.

– А-а, у «Электросилы»…

Вика слушала, открыв рот: это был совершенно неведомый ей кусок жизни. Вспомнив, что время идет и скоро сюда, к терапевту зайдет следующая группа, она быстро натянула тонкий свитер и заправила его под пояс. Врач не выдержал, покосился, и она это заметила. Что ж, человека можно было понять: если целыми днями обстукивать и обслушивать не хотящих в армию 18-летних призывников, заскучаешь тут по приятному, успокаивающему мужские нервы зрелищу. Почти машинально поведя плечами и поправив джинсы, Вика мягко попрощалась и поспешила за остальными – она была уже последней в кабинете.

Выходя, она нос к носу столкнулась со здоровенным мужиком с плохо выбритыми щеками и подбородком, которому даже не пришло в голову посторониться и мимо которого пришлось протискиваться. Это совершенно сбило чуть наметившееся хорошее настроение. Вика отстала от команды медсестер и фельдшеров, но те уже закончили свое движение и снова собрались у 114-го кабинета. Почти рядом она услышала вроде бы знакомый голос, обернулась: да, та же троица: Винни, Леша и третий, имя которого она уже забыла. Они обсуждали какого-то Дока и то и дело качали головами.

– А, ты здесь уже?

В метре справа остановился на месте быстро шагавший по коридору куда-то мимо майор, знакомый ей с первых минут в военкомате.

– Все собрала?

– Да.

– Итоговое заключение получила уже?

– Не знаю…

– Ну, самый главный из врачей, бородатый такой, видела его?

– Нет, не видела пока.

– Тогда вперед хвостиком, за всеми.

Он ушел, не дожидаясь ее реакции, а Вика еще хлопала глазами. Время уходило, а она до сих пор так и не сообразила, а что такое вообще будет. Мама послала ее узнать про «что делать и как жить». Точнее, это она сама думала записаться, может быть, на какие-нибудь курсы, а мама старалась ее мягко и деликатно переориентировать.

«Итоговое заключение врача, руководящего работой по медицинскому освидетельствованию» оказалось полной ерундой. Проформой. Побегав по коридорам, Вика нашла женскую «команду», встала в конец немаленькой очереди. Послушала, что все неправильно, не как положено. Нет «карты медицинского освидетельствования гражданина», нет «личного дела призывника». Все ради скорости – военное время. Но и скорости тоже нет, а есть бардак. Могли бы еще проще: руки-ноги есть, зрение ничего – в окопы, Родину защищать. А здесь стараются и какие-то приличия соблюсти по старой памяти, и с диагнозами не напрягаются. Но в этой толпе, состоящей из многих сотен людей, не было ни одного, кто собирался «бегать от призыва», как это называлось устоявшимся словосочетанием.

Дождалась, за разговорами и задумчивым, оцепенелым молчанием. Зашла. В кабинете было несколько человек за столами, среди них бородатый немолодой мужчина в круглых очках, еще один мужчина, тоже в белом халате, и нормальная секретарша за компьютером.

Вика назвала свои имя и фамилию, как делала уже несколько раз за последние часы, те сверили с поднятой из местной сети формой дату ее рождения и адрес регистрации.

– Практически здорова, – деловито объявил «врач, руководящий работой». – Категория годности «А». Подлежит призыву на военную службу без ограничений по родам войск. Э-э-э… – Он покосился на Вику и поправился: – Хотя в данном случае не «подлежит», а «может быть призвана». Доброволец. Возражения есть, нет? Хорошо.

Из угла кабинета секретарь передала несколько скрепленных степлером листков, на которых тут же было поставлено две подписи: его и второго врача. Потом листки отправились в тот же угол, а ожидающая приглашения «подойти и расписаться» Вика получила указание отправиться к другому кабинету и ждать, пока вызовут. Немного растерявшись, она молча вышла.

– Ну? – спросил снаружи какой-то совершенно незнакомый парень, бритый наголо. – Чего сказали?

– Категория годности «А», – машинально ответила Вика.

– И это все?..

– Так, ко мне все! Все, кто с итоговым заключением! Слушаем свои фамилии и номера групп, сразу запоминаем!

Вышедший из двери одного из соседних кабинетов здоровенного телосложения офицер с пачкой листков в руках остановился посреди коридора, широко расставив ноги в черных ботинках. Вокруг него сразу образовалась толпа человек почти из ста, но голос у офицера был настолько хорошо поставленным, что без труда пробивался через весь гул.

– Группы с 48 по 52! Слушать всем, я сказал! Ааронов, 90-го года! 50-я группа! Абакин, 89-го, тоже 50-я… Абакумов… Авваков…

Фамилии, номера групп он называл четко, как диктор. Иногда звучали и имена, для самых простых фамилий. До буквы «П» было долго, и Вика слушала.

Балк… Богатов… Богатырев Иван Сергеевич… Богатырев Владимир Васильевич… Бурков…

Годы назывались самые разные, несколько раз мелькнул даже 1995-й: видимо, только-только кому-то 18 лет исполнилось. Звучали в основном 80-е и 90-е, но и людей 60–70-х годов рождения среди стоящих рядом тоже оказалось довольно много, наверняка офицеры запаса.

– Опарин, 90-й, 50-я! Опарина, 92-й, 52-я! Осокин, 88-й, 48-я!..

Названные никуда не уходили, продолжали стоять и слушать.

– Петрова, 92-й, 52-я!

Как ни странно, она чуть было не упустила свое имя и испугалась, но четкий голос запомнился отлично, каждым оттенком интонации. Петрова здесь была одна, хотя Петровых – сразу три или четыре человека. Что значит 52-я, интересно?

– Савватов… Сбарыкин… Смирнов Аркадий Леонидович… Смирнов Алексей Алексеевич…

Это было долго, но скучно так и не стало. Вика разглядывала лица мужчин, мальчишек и немногочисленных в этой толпе женщин и девушек, пыталась угадать, кто будет назван следующим, изменится ли выражение на его или ее лице. Фельдшер со «Скорой помощи», к которой Вика «присоседилась», простояла с таким непроницаемым лицом, что девушка так и не поняла, какая фамилия была ее и какого она года рождения.

Закончил офицер на распространенной фамилии «Яковлев» – и тут же, без паузы, разъяснил, где находится сборный пункт их района и где городской. Три группы на районный пункт – это мотострелки, артиллеристы, танкисты, связисты, водители, инженеры, необученные. На городской сборный пункт на Загородном проспекте идут группы, в которые собирают всех с редкими ВУСами и «особыми признаками службы»: плавсостав надводных кораблей, морская пехота, пограничные войска, разведка горных воинских частей и подразделений и так далее. В обоих случаях брать с собой паспорт или иное удостоверение личности, призывникам – приписное удостоверение, офицерам запаса – военный билет. Теплую одежду, средства гигиены, сухой паек на три дня – все как положено. Потом объявил время: группа 48-я сегодня в 23.00, группа 49-я завтра в 07.00 и так далее. Ее 52-ю группу, что бы этот номер ни значил, поставили на утро, на 10 часов ровно. Вика посмотрела на часы, было около трех дня. Тем, кому было назначено явиться на сборный пункт прямо сегодня, на «сборы» и прощания с родными оставалось не так много времени.

– А если все с собой? – громко спросил высокий бритый парень с густыми черными бровями. Его поддержало сразу несколько человек, включая пару мужиков сильно постарше, чуть ли не как отец.

– С семьей сходите попрощайтесь, – довольно резко ответил офицер. – С любимыми. На работе бумагу предъявить, получить расчет. Туда – успеете еще. Смысла приходить на свой сборный пункт раньше срока нет.

Раздалось бурчание, кто-то аж свистнул. Офицер обвел всех мрачным взглядом молча – и постепенно стало тише.

– Есть кто-то, кто не запомнил номер группы, время сбора?

Мальчики, мужчины и женщины вразнобой ответили, что запомнили все.

– Тогда свободны. Всем в 110-й кабинет, прямо у дежурки, там получить свою бумагу и расписаться.

– Что получить? – переспросил у Вики тот же бритый парень, что обратился к ней перед началом переклички.

– Бумагу, – повторила она ему, не понимая. – Причем явно не повестку. Думаю, просто напоминалку со временем и адресом. Тебе в какую?

– В 51-ю, на район.

– Мне в 52-ю.

– Ага.

Парень совершенно не собирался знакомиться. Поправил тонкий свитер на боках, сделал сосредоточенное выражение лица и ушел. Вика поглядела вокруг: так выглядели почти все. Сосредоточенными на себе, на своем будущем. Максимум уходили попарно. Группа «Винни и его друзей», тройка из здоровенного бойца Вити, высокого Леши и грубого Сергея, выделялась на общем фоне именно сбитостью, слаженностью движений. Но они уже не были ей нужны, и Вика начала проталкиваться по коридору одна. По стенам стояли те же сотни людей, двери так же открывались и закрывались. Даже после ухода стольких «прошедших комиссию», меньше народа в военкомате не стало. А поскольку она оказалась из последних направившихся за получением своего квиточка, то это тоже заняло время.

Быстрое СМС-сообщение для мамы: «Мама, у меня все в порядке, скоро закончу и домой». Прямо сейчас связи не было, но СМС уйдет из «исходящих», как только она появится: так уже бывало за эти дни. Шепот сбоку, спереди, сзади: здесь почему-то говорили тихо. Холод, приносимый из близкой двери на улицу. Подошедшая очередь. Прямоугольник желтоватой бумаги, отпечатанный бог весть когда. Приложение № 30, инструкция п. 34. Все же она была не права: бумага называлась именно «повестка». Адресованная «гражданину Петровой В.М.», проживающему по адресу… В соответствии с Федеральным законом от 28 мая 1998 г. № 53-ФЗ «О воинской обязанности и военной службе» вы обязаны… явиться по адресу Лесной пр., д. 39, к. 4 для отправки к месту военной службы… При себе иметь…»

Вика расписалась на верхней части формы и на нижней, дала измученной женщине с погончиками рядовой разорвать плотную бумагу на истертой металлической линейке. Взяла верхнюю половину. Машинально попрощалась и вышла. В дверь сразу просунулся следующий в очереди. В гардеробе уже не было такой давки, но вновь пришедшие окончательно завалили гардероб своей одеждой, а уходящие разбрасывали все подряд в поисках своей собственной. Искать куртку пришлось долго, и все это время Вика изо всех сил старалась не заплакать от разрешившегося напряжения и страха перед будущим. На часах было 15.40. Как раз доехать до дома, собраться и сделать все, что требуется, чтобы вернуться на Лесной. Помыться с комфортом в последний раз, если получится. Отобрать одежду и бытовые женские вещи. И сказать об этом всем маме.


Понедельник, 18 марта

«Опасения России по поводу размещения американской ПРО в Польше являются нелепыми и смехотворными…»

Государственный секретарь США Кондолиза Райс в ходе выступления в Германии, 31 мая 2007 г.

Число ссылок в поисковой системе Google на запрос по ключевым словам «Russia is the enemy» составляет примерно 45 800 000.

Сегодня.

По земле довольно густо мело снежными крошками. Иногда особо густой и особо шустрый снежный язык поднимало ветром выше, и он тыкался под полы шинели, сразу заставляя передергиваться. И сверху тоже сыпало, причем не снежинками, а как будто маленькими ледяными гранулами. Ноги в ботинках давно окоченели, и Рома шевелил пальцами почти машинально. По-хорошему, надо было найти укрытие и как следует согреться. Он прекрасно понимал, что отмороженные пальцы или даже ступни – это самый настоящий трындец, но пока во внутреннем диалоге между «надо бы» и «а вот это надо еще больше» раз за разом побеждало последнее.

Машину он оставил около полутора часов назад, потому что больно удачное было место: разбитый гараж какого-то мехпарка, принадлежавшего давно заброшенному комплексу зданий или совхоза, или колхоза без имени. Часть плит на крыше гаража куда-то делась, ворот не было, и даже внутри там и сям торчали лысые сейчас кусты и стволы невысоких деревьев. Среди разбросанных железяк разного калибра ржавел остов довольно крупного бульдозера, а на разной дистанции от тех же отсутствующих ворот расположилось несколько давно брошенных автомобилей отечественных марок. Часть без колес, часть без стекол, одна даже без дверей и капота, хотя кому уж они нужны? В общем, классическая иллюстрация к «Сталкеру». Среди всего этого отцовская «девятка» выглядела совершенно родной и превосходно слилась с фоном. Роман на всякий случай снял клеммы с аккумуляторной батареи и спрятал смотанные в жгут провода в десятке метров, в стопке лежащих плашмя бурых от ржавчины колесных дисков. Подумав, тщательно проверил, как закрылись все двери, после чего, кинув на машину прощальный взгляд, двинулся дальше пешком.

Бензина в «девятке» было почти три четверти бака: вполне хватило бы, чтобы объехать Калининградскую область по периметру. Но ехать в город на машине он не рискнул. Даже из деревни, куда он отвез мать, масштаб происходящего доходил довольно неплохо. По смолкшему к десяти утра телевизору, по радио, да и уже просто на слух. Южнее и юго-западнее грохотало почти без перерыва, и еще до полудня грохот начал расползаться в стороны.

Деревней эту коллекцию разнокалиберных домиков было назвать довольно сложно: скорее разросшийся во много раз хутор, когда-то, наверное, принадлежащий одному немцу, а теперь многим семьям. Но люди здесь жили, и некоторые даже круглый год, как тетка, наезжавшая в Калининград разве что по праздникам. В деревне или «деревеньке», которая на семейном языке звалась Почти Простоквашино, не было средней школы, почтового отделения, сберкассы и даже просто магазина. Был открывающийся на четыре часа в день ларек, который держал один из постоянных жителей. Не было и государственного автобусного маршрута, но до Зеленоградска оттуда можно было добраться почти не устав, поэтому люди и жили. Основным транспортом являлся велосипед, на котором здесь ездили лет до семидесяти. Если надо, приезжала «Скорая», хотя асфальта не было тоже. Рома считал, что вот именно это, отсутствие асфальта, – решающий фактор, благодаря которому деревенька не отмечена на всех сколько-нибудь значимых картах.

В небе рявкнуло, и он приподнял голову на ходу, отчего опять укололо холодом чуть ли не по всему телу сразу: и в ступни, и в шею, и за пазуху. Но в бело-голубом пространстве над головой оказалось на удивление чисто: ни одного инверсионного следа, ни малейших признаков мельтешащих самолетов. Это казалось странным, но малейшей толики самокритичности оказывалось достаточно, чтобы убедиться в собственной малограмотности. Роман Сивый был курсантом четвертого курса БВМИ/КВВМУ по специальности «корабельные автоматизированные комплексы и информационно-управляющие системы»: в тактике своих и чужих ВВС он понимал хуже, чем свинья в апельсинах.

– Эй, парень!

Навстречу ехал мужичок на велосипеде. По заледеневшей дороге он катился вихляясь, озираясь на ходу. Увидев ковыляющего на замерзших ногах курсанта, он почему-то обрадовался и подкатил к нему, с энтузиазмом работая педалями. Одет мужик был не в пример лучше Ромы: в выцветший бушлат защитного цвета и ушанку без кокарды. Приблизившись, он соскочил со своего сиденья совсем рядом, а посмотрев на Ромино лицо, почему-то сразу же полез в карман своего бушлата за сигаретами. Отказываться было глупо, каким ты спортсменом ни будь, и Рома с благодарностью принял дешевую сигарету с фильтром и прикурил вторым от протянутой зажигалки в цветном пластиковом корпусе.

– Ты с аэродрома?

– А? Нет, не с аэродрома.

Почему-то сразу возникло ощущение, что называть первому встречному деревеньку, где он оставил мать, не следует. Вчера бы такое в голову не пришло. Но то вчера.

– А ты?

Мужик нервно обернулся назад, в ту сторону, откуда прикатил. Глубоко затянулся.

– Моряк? – спросил он вместо ответа.

– Да.

– А че от моря идешь?

Роман с секунду подумал, прежде чем ответить. Грубить не хотелось.

– Я курсант, – наконец ответил он.

Мужик снова обернулся в одну и другую сторону, сокрушенно крякнул, дотянул сигарету и резким движением кинул окурок под ноги. Рома машинально проводил его движение взглядом.

– Че, курсант, допрыгались?

– Кто? – уже спокойно спросил он мужика, хотя предчувствовал ответ.

– Все. Все мы.

– Похоже на то.

Возразить было нечего. Просто выглядящий мужичок в бушлате и ушанке был прав по полной. Его «че?» выглядело нарочитым, совпадающим с «манерой одеваться», но не с лицом.

– Куда двинешь?

– К себе, – честно ответил Роман. – В училище. У нас там нормальные офицеры. Скажут, что делать.

Велосипедист приподнял одну бровь, но промолчал. Они кивнули друг другу и разошлись. Домусоливая свою сигарету, Роман потопал дальше, старательно отталкиваясь ото льда и снега одеревеневшими ногами. Странное дело, но сигарета его действительно в какой-то степени согрела, хотя ниже колен втянутое легкими тепло не дошло. Он обернулся на уехавшего встречным курсом мужика раз или два – тот старательно работал ногами, втягивая голову в плечи. Может, на тот самый аэродром ехал, о котором спрашивал. Может, летчик или по крайней мере техник: и не разобрать, гражданский на самом деле или военный. Насколько он знал, в Храброве базировались флотские транспортные борта, работающие на ближних маршрутах. Интересно, в какой они сейчас форме? В виде пылающих обломков? В виде приза игры «царь горы», штурмуемые озверевшей толпой бабушек с авоськами?

Последняя мысль заставила Романа посмеяться, это тоже чуточку согревало. В Храброве он бывал не раз – и по пути из города на юг, и по пути к тетке или обратно, когда не складывалось с машиной. До Храброво от их Почти Простоквашино можно было добраться и на велосипеде, и на лыжах, и пешком, хотя топать пришлось бы раза в два дольше, чем до Зеленоградска. Зато там инфраструктура: магазины, налаженный транспорт, регулярные автобусы. Как способ, выбраться в город быстро и надежно, Зеленоградск был ничем не хуже, но ездить через аэродром обходилось заметно дешевле. С другой стороны, там невозможно было затовариться продуктами, если ты, конечно, не Абрамович, Березовский или Греф.

Размышляя, он продолжал и продолжал топать. Мысли о прошлом успокаивали, не давали места для размышлений о сегодняшнем дне и особенно о завтрашнем. Он был курсант, в военной форме, давший военную присягу. И даже вооруженный: в правом кармане шинели лежал пистолет. Австрийский «глок-19» под привычный 9-миллиметровый патрон. Отец про него сказал, что пистолет «перекламированный, но точный», сам же Роман со своей почти дилетантской колокольни счел сильной стороной «глока» большую емкость магазина. В нем уже не хватало четырех патронов, и Рома прекрасно помнил, почему именно. Именно из этого пистолета стреляли в их дверь. Совсем недавно, хотя сейчас казалось, что годы назад. Причем наполненные событиями годы, уже покрывающиеся налетом сбывшегося. Уже притупившие остроту произошедшего. Один «глок» отец забрал себе, «чешску зброевку» отдал прапорщику, который куда-то пропал и с ними не поехал. Второй «глок» достался ему. Странно, что отец не подумал о запасных магазинах, но, может, не хотел лишний раз копаться в карманах убитых рядом с мамой. Хотя вытащил же он документы…

Все же полностью переключиться не удавалось: мысли об оставшемся далеко позади, почти в прошлой жизни воскресном утре с отцом и мамой уходили, замещаясь новыми, страшными и злыми. Как там будет мама? Тетка в этой деревушке свой человек, чужих там нет, и ее сестру там тоже привыкли видеть. И кто ее муж, тоже отлично знали, потому что старший офицер морской пехоты имеет в наши дни в России такой статус, который не спрячешь. Хорошо это или плохо? Полезно или опасно? Будут ли помогать им соседи потому, что отец защищает Родину на передовом рубеже? Или, наоборот, кто-то из сто лет знакомых соседей побежит в город в только-только создаваемую комендатуру, чтобы доложить какому-нибудь новоявленному бургомистру, что вот у них объявилась семья красного командира, подлежащая аресту и ликвидации… Ассоциация влезла в голову сама, полностью заменив исходный образ, и от этого он чуть не подавился ледяным воздухом. Ну ничего себе!

Он замедлил шаг, прислушиваясь к себе. Нет, психиатрией не пахло. Он не «попаданец», провалившийся в прошлое, хотя это было бы лучшим выходом. Но фантастическим. А происходящее вокруг не было бредом: ни алкогольным, ни наркотическим. Роман сунул руку в карман и потрогал рукоятку тяжелого пистолета онемевшим кончиком указательного пальца, не слишком-то хорошо защищаемого перчаткой. У отца и так было два пистолета, включая автоматический пистолет Стечкина. Зачем ему был третий? Просто потому, что на войне оружие лишним не бывает? «На войне…» Шагая, он пожал плечами своей последней мысли, и тут же стало совсем холодно. Доходило до него все же медленно. Он увидел начало этой войны раньше всех, на целые десятки минут раньше, потом успел что-то еще увидеть по телевизору, услышать по радио. И все равно происходящее не дошло до него до конца. Потому что еще вчера все было другим: полная семья, училище, съемная комната в хорошем месте города, короткие поездки к родителям в большую часть выходных. В их училище в 2010–2011 годах курсантов не набирали вообще, только по десятку человек в «школу техников» – будущих мичманов. Поэтому его курс три года был младшим: только в прошлом 2012-м вновь начали набор и пришли салаги. Что теперь будет с училищем? Что с ним уже произошло, могло произойти? Будет ли какая-то польза стране от того, что из увольнений до места доберутся полторы или две сотни недоучившихся специалистов по корабельной электронике и радиотехнике и их преподаватели? Кто-то сразу пойдет на сборный пункт, потому что не морскую же пехоту из них делать? Сводный батальон, как делали многие десятилетия назад!

Роман запнулся на полушаге, потому что на очередном пологом пригорке, между расступившимися в стороны елками, открылся позволяющий заглянуть далеко вперед просвет и в его конце наконец-то завиднелось шоссе. Ну, теперь дело пойдет быстрее. Он так обрадовался, что дрожь отступила на целую минуту. Воспользовавшись этим подарком организма, Роман быстро дошагал до Т-образного перекрестка, увенчанного с его стороны обычным знаком в виде перевернутого треугольника. Нет, не шоссе, конечно. Региональная автомобильная дорога, двухполоска, но в приличном состоянии. Именно она соединяла Зеленоградск и Ленинградский район Калининграда, превращаясь на северной окраине последнего в извитую улицу Александра Невского. Дорогу ремонтировали почти перманентно, из конца в конец, но конкретно этот участок оказался сейчас чистым: без вечных куч строительного мусора и огороженной конусами и знаками разнокалиберной дорожной спецтехники. И вообще, на дороге не было машин. И людей.

Осторожно свернув вправо и отойдя от перекрестка на десяток метров уже довольно медленным шагом, Роман остановился и прислушался. Да, на юге и по сторонам довольно сильно рокотало. Именно это, наверное, называлось словом «канонада». Странное слово, устаревшее, не бывшее в обиходе десятки лет. Вспышек на фоне неба он не заметил, но, возможно, еще было слишком светло для этого. Солнце сейчас садилось где-то без четверти пять, и даже до сумерек оставалось еще много часов. День сегодня начался рано…

Ага, вот кто-то и едет! Со стороны города начал нарастать шум мотора. Слышно его было хорошо, потому что ничего не мешало, звука движения других машин он не мог уловить ни с одной стороны, ни с другой. Приближающийся автомобиль еще не было видно, когда Роману пришло в голову, что он может быть чем угодно. Вплоть до головного дозора вражеской автоколонны. Но прыгать в заиндевевшие кусты, теряя, возможно, единственный на ближайший час шанс выгадать время и вообще узнать текущие местные новости, было вообще глупо. Тем более звук был совершенно нормальным. Набитый солдатами тентованный грузовик звучит иначе: уж это он знал. Их тоже так возили – и на стрельбище, и в лагеря, и в оцепление на праздники, и так далее: на много разных случаев. Украшая «Уралы» с эмблемой БВМИ/КВВМУ оптимистичной желтой табличкой с надписью: «Люди». Привычной для всей области, в которой всегда было много военных.

Машина выскользнула из-за поворота, и он снова остановился и убрал руку из кармана, от рукоятки. Это был быстро двигающийся внедорожник с привычным силуэтом, «Шевроле Нива» серого цвета. Двигался он навстречу, но Роман все равно поднял руку. К его удивлению, сначала даже прибавивший ход автомобиль вдруг вякнул тормозами, чуть вильнул по льду и встал как вкопанный ровно напротив него, на своей полосе. Водительское стекло опустилось на всю глубину, за ним оказался крепкий молодой парень с осунувшимся лицом.

– Але! – просто поздоровался тот.

– Здрасьте, – машинально ответил Роман. – Вы из города?

– Откуда же еще? – быстро отозвался парень. – А ты с аэродрома?

Пассажирское сиденье справа от водителя оказалось пустым, хотя и заваленным сумками, а вот сзади все было набито, там сидели сразу четверо: двое взрослых и двое маленьких детей, один в «сидушке», другой на коленях у женщины средних лет.

– Нет, не с аэродрома. Сначала с Балтийска, потом…

– Как там, в Балтийске? – снова очень быстро спросил парень, не дав ему докончить.

Роман пожал плечами: он не знал. Отец остался, и можно было только гадать, чем он занят в эту конкретную минуту. На юго-западе рокотало так же, как и строго на юг, значит, кто-то дерется.

– Что в городе? – спросил он в ответ, и парень дернул щекой сверху-вниз. Нервное движение перешло в пожимание плечами.

– Хреново там, – наконец отозвался он вслух. – Совсем хреново. Не ходи туда.

– Мне в училище, – машинально произнес Рома, хотя уже не был в этом уверен.

– В которое, морское? Которое на Советском стояло?

Разглядывая снова дернувшееся лицо парня, Роман смолчал. «Стояло» – что это значит? Почти наверняка ничего важного. Например, можно вспомнить, что БГАРФ, Балтийская государственная академия рыбопромыслового флота, тоже располагалась в пределах города, и довольно близко. Его курсанты тоже носили черную форму.

– Я почти оттуда, с маршала Борзова. Ваше училище пришлось далеко объезжать, там…

Он прямо посмотрел в глаза курсанта и замолчал на секунду или две.

– В общем, там тускло совсем. Все в дыму, и… Часа не прошло, как я оттуда свалил. Крался по дворам, если тебе интересно. Тогда стрельба еще шла.

Роман стоял, оцепенев. Слушал, не понимая. Какая стрельба, почему стрельба? Всегда был пистолет у дежурного офицера, но больше он оружия в училище не видел, так как специальности что у будущих инженеров, что у будущих техников были не то чтобы «мирные», но, во всяком случае, не связанные с оружием напрямую. Ни со стрелковым, ни с морской артиллерией, ни с прочим. Сплошь радиотехника и АСУ. В кого там могли стрелять?

– Ты садишься или нет?

Парень за рулем «Шевроле Нивы» спросил это раздраженно, будто переспрашивал третий раз у тормозящего. Задать логичные вопросы про «куда ехать» и «зачем» Роман не успел: тот уже тронул машину с места, закрывая окно на ходу. Вслед уехавшему внедорожнику он поглядел тупо, не понимая, и только потом почувствовал надвигающийся рокот. Это, наверное, случилось потому, что ступни ног уже превратились в ледышки, буквально слившись с землей через тонкие подошвы. Именно поэтому он как раз не услышал сначала происходящее, а почувствовал ступнями, как начала подрагивать земля. Бросив тупить, Роман живо сбежал с заметенной тонким слоем снеговых крошек проезжей части к кювету. Тут же провалился по колени, замедлился и понял, что перебираться глубже в прозрачный лесок смысла нет: не успеет отойти. Дрожь земли в снегу уже не чувствовалась, зато стал различим звук моторов. Идущий оттуда же, со стороны города.

Рухнув на колени, он начал обеими руками в перчатках разгребать мягкий снег. Слава богу, хватило ума сдвинуться по дороге на несколько метров, не рвануть точно перпендикулярно. Теперь небольшой изгиб был ему в помощь. За какие-то секунды Роман откопал в пронизанном ледяными перепонками снегу довольно глубокую, вытянутую вдоль хода кювета лунку и втиснулся в нее всем телом, подоткнув полы шинели и зажав их коленями. Рев двигателей был уже оглушающим: казалось, что двигается минимум полк. И дрожание снова стало заметным, хоть и через снег. Провернувшись как внутри кокона, он попытался осмотреть себя, но ничего не понял. Да, самому ему дороги не видно, но это ничего не значит: очень может быть, что сам он как на ладони. Интересно, тот нервный парень что, почувствовал приближающиеся машины? Услышал? Что не увидел в зеркальце, это точно: те были еще слишком далеко, когда он тронулся и сразу погнал. Но почувствовал как-то. «Нива» была единственным автомобилем, которую Роман видел за минуты разговора, однако он встретил ее почти сразу же после выхода на двухполоску. Что это может значить, было непонятно, скорее всего, совершенно ничего важного, но размышления на не особо важную тему хорошо отвлекали от сиюминутного страха, поэтому на них он постарался сконцентрироваться. Но не вышло, потому что к глухому, уверенному реву добавился и лязг. Гусеницы! Осознание этого простого факта едва не выбросило Романа из снежной ямки обратно на дорогу. Как выглядит техника отцовской бригады на марше, он видал сто раз. Очень и очень может быть, что это идет один из ее батальонов. И может быть, прямо отцовский. Вот было бы интересное совпадение. Почему от города? Ну, может, отступление?..

Лязг и рев сменился сплошным гулом, снова расслоился, дойдя до своего пика, добавил ко всему шуршание и стук и почти тут же вновь начал превращаться в гул. Головная машина уже прошла мимо него, но основной вклад в звуковую палитру давала не она, а колонна, отставшая от нее по крайней мере секунд на тридцать. Отцовская эта колонна, в смысле «своя», или нет? Роман отлично понимал, что это лотерея. Предположим, один к одному. Он может поднять голову и посмотреть. Есть шанс, что он увидит вперемешку МТ-ЛБ, БТР-80 и самоходки отцовской бригады; танков, судя по звуку, здесь все же не было. Тогда все его собственные ближайшие проблемы окончатся сами собой: его посадят на броню, дадут или не дадут в руки лишний автомат и в любом случае прикажут, что делать. Но с другой стороны, в нескольких метрах от него сейчас могут двигаться американские «Брэдли» и польские «Росомахи», и реакция их экипажей на вид поднимающегося из заснеженного кювета фигуры в черной флотской шинели будет совершенно однозначной. И окончательной.

Выбор был не особо сложным, а терпение Рома имел на зависть многим, поэтому продолжал лежать неподвижно. Очень надеясь на то, что его не видно не просто с дороги, а и с самого верха наблюдателям поверх брони. От оглушающего рева двигателей, шустрого лязга гусеничных звеньев и шуршания разбрасывающих льдинки толстых шин в каких-то метрах от себя можно было сойти с ума. Звуки повторялись раз за разом – колонна явно была большая. В кювет густо тек запах солярного выхлопа, от которого не просто першило в горле, а натурально было трудно дышать и слезились глаза. Рома изо всех сил крепился, чтобы не закашляться, но это было бесполезно, и в итоге он счел, что стараться не дергаться при каждом легочном спазме важнее, чем стараться не кашлять.

Через несколько минут лязг и шорох как-то разом начали уходить, но Роман на всякий случай заставил себя досчитать до девяноста и не прогадал. То ли он наполовину оглох, то ли обалдел от выхлопных газов, как молодой токсикоман, но очередную накатывающуюся волну лязга он и не услышал, и не почувствовал до самого последнего момента, пока она не пронеслась мимо в том же направлении, что и все другие, – к северу. Выждав еще сколько-то, он наконец-то осторожно начал высвобождать из-за пазухи руки. Нет худа без добра: они наконец-то начали отогреваться, возместив потерянное на выкапывание снежной лежки тепло за счет каких-то других частей тела. Жопы в первую очередь. Цистит, а то и простатит гарантированы.

Стуча зубами не в такт удаляющемуся гулу, Роман выбрался из продавленной весом его тела лунки в сторону канавы, попытался приподняться на одно колено и тут же провалился. Чертыхаясь и отплевываясь, он восстановил равновесие и очень аккуратно выглянул за обрез дорожного полотна, опираясь о спрессованный снег двумя руками. На обжегший запястья холод, тут же сунувшийся в промежутки между перчатками и рукавами шинели, он не обратил никакого внимания – такое впереди открылось зрелище. Убегающая от него концевая машина колонны была, как он и так понял, гусеничной. И выглядела она непривычно: очень широкой и плоской. Даже с кормы она выглядела хищно, как щука. Вооружения Роман не заметил, но дистанция составляла уже метров триста, какие уж тут детали. Хвост собственно колонны ушел дальше вперед, и там были машины нескольких типов. Ему показалось, что две гусеничные единицы в самом хвосте были знакомыми БМП-1 отечественного производства, но он не был уверен: очень уж далеко. Да и ожидать опознавания в стиле «а глаз как у орла» от замерзшего и нанюхавшегося дряни человека было больно оптимистично, будь он даже армейцем, а не моряком.

Поправив ушанку и занявшись вытряхиванием снега из-за шиворота уже снова закоченевшими пальцами и выбиранием его не растаявших еще комков из рукавов, Роман подождал, пока замыкающая колонну отставшая гусеничная машина не исчезнет из видимости за очередным плавным поворотом. Только после этого он аккуратно выбрался из кювета на дорогу и затопал ногами на одном месте. Тыловой дозор это был, вот что.

Сам не зная зачем, он снова сунул руку в карман пощупать пистолет. Карман оказался полон снега, и еще полминуты ушло на то, чтобы вычистить его весь, а затем обтереть «глок» рукавом. Неделю назад ему и в голову бы не пришло представить, как спокойно он будет это делать. Впрочем, тогда немыслимо было представить и все остальное, вместе взятое: от гонки по заснеженной дороге с оставшимся позади отцом до чужих машин, двигающихся от Калининграда к Зеленоградску. К слову, ни одна машина из колонны не свернула на ту местную дорогу, которой он вышел на шоссе, и это было хорошо: единственная хорошая деталь из всей окружающей беспросветности. Чьи это были машины, похожая на щуку замыкающая и все остальные? Чешские, польские, американские? Мог ли он ошибиться и не узнать что-то из парков расквартированных в анклаве частей и подразделений российских ВС? «А черт его знает», – честно сказал Роман самому себе.

На душе было «тускло», как довольно метко заметил тот парень в «Ниве». Интересно, как далеко он сумеет продвинуться по ремонтируемой дороге, на сколько километров тянется готовый участок? Догонят ли его эти ребята на гусеничных и колесных бронетранспортерах вперемешку? На его взгляд, вряд ли. Хотя «Шевроле Нива» машина не из вызывающих зависть, даже с полной загрузкой она по шоссе превосходит любую гусеничную драндулетину раза в полтора. Отечественные БРДМ она, наверное, с меньшим отрывом, но тоже обгонит, но он не в курсе, были ли такие в колонне. Лежал как ляля, тихо и смирно. Обонял воздух свободы.

Шагая в том же направлении, что и раньше, Роман с удовлетворением отметил, что иногда еще может иронизировать. Значит, и не совсем задубел, и не совсем напугался. Сильно, но не до конца. Это хорошо. Отец воспитывал в нем здоровый реализм, черту, имеющую в его глазах очень высокий ранг. Здоровую мужскую агрессивность, без которой любой военный превращается в кабинетного хомячка, мечтающего о должности в пределах Садового кольца, он тоже в сыне воспитывал, но в меньшей степени. Эту черту он пустил почти на самотек, потому и смотрел спокойно на то, как часто Рома менял спортклубы. На традиционном самбо он дорос до первого разряда и остановился, потом пробовал капоэйру, крав-мага и кёкусинкай-карате, нигде не задержавшись больше чем на учебный год. С отцовской точки зрения, раз не бильярд и не автомодельный спорт – уже хорошо. К радиомодельному спорту он бы, возможно, вообще нормально отнесся, но Роман в итоге пошел не в связисты, а на уже упоминавшиеся «корабельные автоматизированные комплексы и информационно-управляющие системы». Нормальная мужская специальность, требующая и головы, и скорости реакции. Квалификация выпускников – морской инженер. Объектами профессиональной деятельности являются пусковые установки и аппараты, системы погрузки, хранения и перезарядки отделяемых объектов, средства управления этими системами и установками, режимами движения носителя и наведения пусковых установок. А также процессы разработки, изготовления и эксплуатации автоматизированных корабельных комплексов и информационно-управляющих систем, но это вряд ли: Роману заметно больше хотелось быть причастным к боевому применению, чем к разработке и изготовлению. Эксплуатации – это еще куда ни шло. Без этого никак ни «Базальту», ни «Яхонту», ни «Москиту». Ни даже больше увлекшим его с последнего курса корабельным системам ПВО…

Проговорив про себя последние фразы, он остановился, держа правую ногу поднятой в воздух. Потом аккуратно поставил. За поворотом стояли машины. Штуки четыре. Моторы были заглушены, поэтому он так поздно их заметил. Просто темные силуэты в узком просвете между деревьями. До них оставалось метров двести или даже чуть больше, но все равно было заметно, что что-то там не так.

Настороженно обернувшись по сторонам, Роман решил не двигаться к ним слишком уж прямо. Мало ли… И так его могли увидеть – быстро шагающую фигуру в черном на фоне белой и серой дороги. Чертыхаясь про себя, он снова полез в кювет, тут же набрал полные ботинки снега, затем полные рукава его же, но все же довольно шустро вылез из канавы и пошел по насту, огибая едва различимую теперь неподвижную группу по широкой дуге. Собственно в лесу снега было мало, ветер резко ослаб, и продвижение не представляло особых трудностей, так что он мог сконцентрироваться на наблюдении. Каждые шагов двадцать Роман останавливался и прислушивался, но так и не сумел расслышать чего-либо особенного. Шум в ушах и буханье сердца в груди почти сливались и по тембру, и по интенсивности с далекой неравномерной канонадой, поэтому слушать было непросто. Одна из сухих, покрытых инеем веток довольно чувствительно царапнула его поперек лица, после этого он постарался быть еще более внимательным: вполне мог бы и заметить, отвести. Минут через пять или шесть крадущегося шага со всеми остановками вывели его точно на раковину той же группы. Минута наблюдения не дала ровно ничего, а деталей различить никак не удавалось, и он решил сократить дистанцию. Делал это Роман сгорбившись и двигаться пытался не короткими перебежками, а плавно и равномерно, как учил отец. Они не зря провели вместе столько летних недель за последние годы и целых месяцев чуть раньше. Чему-то он сумел его научить и без демонстративного превращения семейного отдыха в филиал родной казармы.

Когда детали стали различимы, пришлось потратить еще минуту и в который раз оглядеть все вокруг. Тишина и зимнее благолепие, только чирикающих птичек не хватает. Птицы почему-то коллективно молчали, то ли ошарашенные далеким гулом, то ли еще почему. Возможно, просто окоченели, как он сам.

Еще одна «Шевроле Нива» и что-то покрупнее, с устаревшими рублеными обводами, – вглядывался Роман в молчащие теперь совсем недалеко от него автомобили. Вроде «Гранд Витары» старых выпусков. И две легковушки: купе и седан. Все почему-то сплошь черные. Он промокнул слезящиеся от напряжения и порывов холодного ветра глаза рукавом и тут же пожалел о сделанном: лучше видно не стало. Пришлось продвинуться вперед еще метров на пятнадцать, и только после этого с большим опозданием Роман осознал, что это ему не кажется и что над машинами колышется марево теплого воздуха, как бывает летом. Очень серьезно подумав, он все же достал из кармана «глок» и дослал патрон в патронник. Машинально поискал предохранитель, сначала на одной стороне пистолета, потом на другой. Не нашел, устыдился и снова перевел взгляд вперед.

– Что за чертова хрень…

Автомобили однозначно тлели, все четыре разом. И рядом с ними он не видел ни одного человека. Пошли за помощью? Плюнули на пожаротушение и отправились дальше к Храброво пешком? Об этом можно было только гадать. Любой автолюбитель в курсе: автомобильный огнетушитель, даже не «баллончик», а настоящий двухлитровый – вещь абсолютно бесполезная. Им можно, например, потушить горящую собачью будку или что-то иное столь же монументальное. Возможно, мотороллер, если он вдруг загорится. Но даже в несколько стволов такие огнетушители не имеют шанса залить горящий автомобиль, даже легковой. Вспыхнувшая на ходу проводка – однозначный total, как это принято называть в общении со страховыми компаниями: даже если начать тушить двигатель сразу же, подключить всех очевидцев и не экономить углекислоту на будущее – от машины остается в целости максимум корма.

Очередные пять метров, не принесших ничего нового. Потом еще пять. Очередная минута на тщательное прислушивание и еще одна на оглядывание. Так мог себя вести параноик в тылу врага.

Роман выбрался из кювета на дорогу и пошел вперед, крадучись, аккуратно переставляя ноги. Интересно, что здесь кювет был довольно мелким – в таком не спрячешься. Машины стояли на дорожном полотне почти правильным ромбом или даже немецкой «свиньей». Поставив замеченную им «Гранд Витару» непосредственно «в пятачок». Расстояние между ними было где-то в полтора корпуса, чуть больше до концевой «Калины», от которой вообще остался один каркас. Вблизи стало ясно, что копоть покрывает легковушки целиком, на «Витаре» же уцелело по крайней мере одно видимое пятно краски темно-зеленого цвета. Он сделал очередной шаг, обходя ближнюю машину сбоку, и вот тут остановился намертво. Потому что увидел нечто, совершенно не укладывающееся в голове. Довольно долго Роман тупо на это смотрел. Буквально как баран. На дырки в корпусах машин, которые он увидел как-то разом на всех четырех, – до этого момента они сливались с фоном. Часть дырок выглядела как круги, больше как овалы, а несколько превратились в длинные узкие разрезы по жести. Последние выглядели довольно странно, но их происхождение было очевидным: пулемет, причем однозначно крупнокалиберный. И тела. На всех сиденьях. Тоже черные. Не выскочил ни один. Даже не была открыта ни одна дверь, по крайней мере с той стороны, где он стоял.

Роман произнес несколько простых матерных словосочетаний. Сначала про себя и машинально, затем шепотом и уже более осознанно. Это неожиданно помогло: сначала отпустило захолонувшее сердце, потом мысли, потом мышцы. Он снова покрутил головой, проведя взглядом по дороге за своей спиной и по леску на противоположной стороне двухполоски. Как и раньше, нигде ничего, только долбит и долбит артиллерия вдалеке. Подошел еще на шаг ближе, посмотрел, не отводя взгляд. Он был военным, пусть и не со «строевой» ВУС. Не трусом и абсолютно точно не интеллигентом или «ботаном» в крайних проявлениях. Но смотреть все равно оказалось тяжело и по-настоящему больно. Сжав зубы, он обошел всю застывшую группу расстрелянных автомобилей по кругу. Да, не открыта ни одна дверь, все тела внутри. По 4–5 человек на машину, несколько детей. Сгорели все четыре, причем сгорели довольно давно, не было даже признаков пламени, только тление и тепло. Снег наверняка сначала растаял, но земля уже остыла, и с краев мокрого черного пятна уже начали пробираться снежные змейки. И совершенно не было запаха – вот что его поразило. Тепло ощущалось, но не «пахло»: ни гарью, ни резиновой изоляцией проводов, ни жженым маслом, ни сгоревшими телами, наконец. Должно было пахнуть, однозначно, но он ничего не чувствовал, вообще никаких запахов. Отморозил нос? Или обоняние сожгло солярным выхлопом в той канаве сколько-то десятков минут назад? Или он так сильно получил по мозгам от всего произошедшего с утра, что, говорят, случается не только с тонкими натурами?

Несложно матерясь про себя, то и дело повторяясь, Роман старался осознать произошедшее в деталях. Асфальт был чист, не нарезан «на кубики», как бывает, когда ходит тяжелая гусеничная техника. Значит, легкая, потому что та колонна, которую он пропустил мимо себя, имела в своем составе едва ли не половину именно гусеничных машин. Но то, что гражданские автомобили сожгла не она, тоже было понятно. Судя по отсутствию пожара, это случилось уже часы назад. А он шел сюда минут 15 максимум и потом еще столько же ковылял и крался в обход, как Бармалей из старого фильма, только в одиночку, без вооруженных друзей. Здесь, наверное, тоже была какая-то колонна. Тоже, возможно, головной дозор из одной или двух быстроходных легких бронированных машин: гусеничных или колесных. И все закончилось за какие-то секунды: именно поэтому все четыре автомобиля стояли кучно и с закрытыми дверями. Но при этом группа разномастных легковушек попалась им не «на пути» – они ее как-то догнали. Как? Еще недавно он с удовлетворением заключил, что внедорожник обойдет даже БРДМ. И выходит, что ошибался. Хорошо, что теоретически. Хорошо, что он был без машины.

Когда в голове мелькнула мысль о том, что «зато как замерз», Роман с некоторым стыдом осознал, что уже не мерзнет. Уже согрелся, в этом тепловом пятне внутри ромба тихо, уже бесшумно тлеющих автомобилей. С телами почти двух десятков людей вокруг: всех почти наверняка гражданских. Детей, на черные силуэты которых в остатках разноразмерных детских сидений он старался не смотреть совсем. Почему нет запаха?

Его неожиданно вырвало, прямо на ноги, и тут же, без перерыва, еще раз, одной кислятиной. Застонав, он отступил назад. С трудом удержался, чтобы не вытереть рот перчаткой. Пошатываясь, дошел до чистого снега, собрал горсть, укусил. Зубы сразу заломило, но, когда он потерпел пару секунд и сплюнул, сразу стало легче. Снег прочистил и мозги, снова стало можно думать. Произошедшее было страшным, но понятным. Выскакивает быстроходный разведчик, гусеничный или колесный, а тут групповая мягкая цель. Безопасная практика, экстрим, воспоминания на всю жизнь… Картинку он пытался не представлять, но она все равно лезла в глаза: короткая высокая бронемашинка на больших колесах полосует длинными очередями установленного на турели пулемета несущиеся автомобили, и те вспыхивают один за другим почти одновременно. Всего секунды, по одной-две средних или длинных очереди на каждую. Много ли надо на жестяную машинку…

Он кинул взгляд назад, в первый раз осознанно подумав, что делать тут нечего. Похоронить он никого не сумеет. Да, надо, но не получится. Землю копать нечем, а просто вытащить все скукоженные, страшные, тлеющие тела из машин и забрасывать снегом – он сойдет с ума раньше, чем сделает половину этой работы.

Роман еще додумывал это, когда снова услышал шум двигателей. На этот раз он не размышлял: пример того, что может случиться, если попадаешь миротворцам «под горячую руку», был свежим и очевидным. Быстро прикинув направление и дистанцию, он пробрался мимо закопченной «Калины» без единого целого стекла и кинулся в лес, точно на траверз сожженной группе. У него была идея в отношении того, что может произойти, когда очередная колонна наткнется на все это. Чья бы она ни была, сто процентов остановятся. Кювет он перемахнул одним махом, чтобы не оставить следов. Сделав еще пару шагов, быстро оглянулся – да, сойдет. Попрыгал по насту, как зайчик. Метров пятнадцать – и достаточно. Лес был грязноват: с колючими кустами, со старыми вывороченными деревьями. Вроде Калининградская область, а не Хабаровский край, но здесь были и грибы, и зверье, если знать, куда ходить с корзинкой или ружьецом. Как Чехов или Ленин. Лежащий на земле довольно толстый ствол с торчащей с одного края рогулькой растопыренных корней отлично Романа устроил. Торопясь, потому что шум работающих на полной тяге двигателей становился все явственнее, он бухнулся у второго, криво обломанного края бревна. Покрытого инеем, налипшим на торчащие щепки тысячами искорок. В голове мелькнула картинка из примитивных плакатов первого курса обучения: маскировка на местности, «правильно и неправильно». Голова туповато выглядящего бойца в шлеме, выглядывающего над укрытием, видна отлично. Голова сурового бойца, выглядывающего сбоку, – гораздо хуже. То же самое для куста, для стеночки и что-то еще в этом роде, на много примеров. Еще он успел снять ушанку – и тут справа на дорогу выкатились силуэты нескольких машин. Головными шли две колесные машины знакомого вида: «Хаммеры». Точнее, конечно, не «Хаммеры», а «Хамви», по-английски HMMWV, от «высокомобильное многоцелевое колесное транспортное средство». Ошибкой является мнение, что это военная модификация «Хаммера», машины богатых пижонов. Наоборот, это «Хаммер» – гражданская модификация «Хамви», права на производство которой были проданы не слишком крупной компанией «AM General LLC» аж корпорации General Motors. Как Роман и ждал, они дали по тормозам, не доезжая до группы сгоревших гражданских машин: головной внедорожник пошел юзом, противно заскрипели тормоза, потом машина встала.

Цвет ее был серый, но не простой, а в две краски: светло-серый плюс темно-серый. Даже на небольшой дистанции силуэт неподвижного «Хамви» сливался с фоном – заснеженным леском на противоположной стороне дороги, и это Роме очень не понравилось. Да, несмотря на черные детали там и сям: колеса, выкрашенные черным антенны, кенгурятник спереди. Главное, что на крыше разведчика, в коробочке из броневых листов торчал торс напряженно держащегося за рукояти впечатляюще выглядящего оружия бойца. Тот был тоже в сером камуфляже, в шлеме с крупными обрезиненными очками либо даже в чем-то типа плавательной маски. На пулемет оружие похоже не было, даже на крупнокалиберный. Скорее, это была малокалиберная скорострельная пушка, но Роман не был в этом уверен и категорически не планировал выяснять такие детали поближе. Странно, но и боец, и его оружие выглядели несоразмерно большими на фоне машины, которую он считал просто громадной. Странно и непривычно. Гражданский «Хаммер», какие в Калининграде были, – это чудовищная хрень, с трудом вписывающаяся в повороты, на парковках занимающая по три места, и еще торчащая в проезд, и очевидно ездящая по маршруту «между бензоколонками». Один известный в городе «Хаммер» был аж розовый, его брали в прокат на свадьбы и выпускные балы, когда деньги не считают. А здесь… Здесь военный вариант в общем-то той же самой машины был маленьким основанием для громадной пушки, поворачивающейся влево и вправо в руках настороженно поглядывающего вокруг вражеского солдата. Было слышно, как он перекликается с кем-то внутри его же машины, но ни одного слова Рома не разобрал: разговорный английский был не самым большим коньком в его уровне освоения учебной программы.

Второй «Хамви» встал чуть дальше назад, его было видно хуже. И еще несколько машин остановились совсем уж далеко, на многие десятки метров по ходу дороги. Их он позиционировал скорее по скрипу тормозов, а потом по рокоту незаглушенных моторов. Еще начали более активно перекликаться голоса. Да, на английском. После довольно членораздельно прозвучавшего «Aye, aye, Sarge!» это было ясно окончательно. Такие же машины состояли на вооружении Сухопутных войск Польской Республики[3], и можно было предположить, что так же выглядит камуфляж, по крайней мере их Специальных войск, но польский язык Рома знал получше английского. Здесь польский не мелькал и краем. К тому же поляки, как очень большие пижоны, наверняка украсили бы свои машины флажками и эмблемами, а на головной машине он не видел их ни одной, чистый камуфляж.

Несмотря на поддувающий в уши ветер, ему снова стало жарко. Дистанция до головной машины была метров двадцать, не больше. Рома тщательно расположил руки, создав удобный упор. Несколько раз глубоко вздохнув, он посадил стрелка автоматической пушки на мушку. Броневой лист хорошо защищал его чуть ниже, чем до уровня плеч, и шанс попасть точно в голову или шею, в общем-то, был. Но это был шанс для идиота. Двое, затем трое бойцов из головной и второй машины спешились и начали обходить «Калину» с двух сторон, держа штурмовые винтовки на изготовку. Тоже никаких видимых эмблем, знаков различия, только светлый серый камуфляж одного тона для куртки и штанов, покрышки бронежилета, покрышки или собственно «железа» шлема. Вопреки стереотипу, двигались бойцы совершенно молча: вставший во главе треугольника высокий мужик показал кистью свободной левой руки быструю серию жестов, полностью Роману непонятых, и на этом «ввод команд» закончился, все быстро и плавно двинулись вперед. Ему подумалось, что это хорошо, что там было теплое пятно, а то бы он им натоптал по снежку, все было бы в следах. И тут же вспомнилось, как его рвало. Вот эта последняя мысль напугала Романа так, что он передернулся всем телом. Свежее пятно его рвоты между машинами – это знак получше любого отпечатка подошвы форменного ботинка. «Смотрите, я здесь был, я рядом!»

С двадцати метров из пистолета в защищенную шлемом голову – да, можно и попасть. Стрелял он довольно неплохо. Может быть, одной пулей из трех попадет. Но пулеметчик – точнее, наводчик автоматической пушки – развернется в его сторону за первую же секунду. А за вторую заплюет его снарядами крест-накрест прямо сквозь бревнышко. При посильном участии пеших бойцов с легким стрелковым. Один из которых как раз начал обходить стоящие машины слева, с его стороны.

Аккуратно склонив голову вниз, чтобы не столкнуться со стрелком на крыше «Хамви» глазами, Роман убрал руки из упора и, как ящерица, скользнул назад и влево, за бревно. Уходить или уползать было поздно – тут же засекут с таких-то метров. Значит, лежать на животе смирно. Если кто-то будет подходить, это можно будет почувствовать или, скорее, услышать, тогда перед концом можно будет отстреляться из «глока». Емкость магазина у него в полтора раза больше, чем у пистолета Макарова, но можно не питать иллюзий в отношении шанса дострелять его «до ручки».

Впереди начали раздаваться голоса, сразу несколько. В том числе довольно властные, явно принадлежащие или старшему сержантскому составу, или старшему офицерскому. Кто-то выражал свое неудовольствие, причем прямо, открыто и конкретно. Роману было очень любопытно, но разум победил: высовываться из-за бревна он не стал. Двадцать метров. Много для пистолета и ничто для любой длинноствольной системы, в том числе уже для штурмовой винтовки. Жалко.

Из всех звучавших слов и словосочетаний он, к своему стыду, разобрал только одно – «fucking idiots!», повторенное раз пять парой голосов и сразу в нескольких вариациях. Слова, приделываемые к этой паре спереди и сзади, он ни разу не понял, отчего стало обидно. По английскому у него в училище была твердая, заслуженная четверка, а боевичков с отстающим одноголосым переводом он посмотрел в жизни достаточно много, чтобы быть способным воспринимать на слух хотя бы ругань. Но не получалось.

Вздыхая и поочередно искоса поглядывая по обе стороны своего бревна, Роман пролежал точно так же, в той же привычной позе, еще несколько минут, пока впереди не закончили разговаривать. Недолго у них это все же заняло. Слова, звуки шагов и звяканье железа перекрылись взревевшим дизельным двигателем, и сразу после этого он снова сунулся вперед на выгаданные полметра и осторожно, не сразу, выглянул из-за того же щерящегося заиндевевшими щепками края. Ничего нового впереди не было: стоял высокий военный в том же двуцветном сером камуфляже, в таком же шлеме, но без оружия в руках, махал остальным, не слишком напрягая голос. На глазах Романа бойцы со штурмовыми винтовками полезли в головной «Хамви», водитель которого развлекался, каждые несколько секунд поддавая газа на холостом ходу, отчего получался зверский пульсирующий звук. Высокий на несколько секунд остался один, обводя взглядом окружающее пространство, и сердце екнуло: вот сейчас он почувствует взгляд. Вид у оставшегося американца был уверенный – он ничего не опасался и чувствовал здесь себя как дома.

– Вот же сука, – с почтением пробормотал Роман, сажая торс офицера на мушку. Мушка была непривычно широкая и на такой дистанции частично закрывала цель, но что уж поделаешь. Ну?

К высокому сзади, из прикрытого густо разросшимися кустами сектора, быстрым шагом подошел еще один, пониже и на вид помоложе. Патрон был уже в патроннике пистолета, и, даже обмирая от понимания того, что будет, Роман ждал. Откозыряет ли подошедший высокому с большим почтением? Назовет ли его вслух «colonel» или даже «general»? Нет, ни жеста и ни звука, по крайней мере ничего похожего, хотя какими-то словами они обменялись. Ушли.

Выдохнув воздух, он покачал головой и снова произнес про себя те же самые несложные слова. Он испытывал облегчение, смешанное с совсем небольшой долей неловкости. Зачем он потерял столько времени, потратил столько нервов на переживания, если так и не выстрелил? Ясно и понятно, чем бы такая яркая глупость закончилась, но если этот высокий хотя бы подполковник, то даже не самый высокий шанс влепить ему 9-миллиметровую пулю из «глока» в голову окупал жизнь курсанта с достаточно хорошим запасом. Теоретически, по крайней мере. Без учета его высоких личностных качеств, хороших служебных перспектив и всего того прочего, что еще пару дней назад считалось определяющим для жизни. Жаль.

Положив ладонь под подбородок и вытянувшись из-под прикрытия, Роман с болью следил, как оба «Хамви» в головной паре, а затем еще несколько машин аккуратно объехали сгоревшие автомобили с телами внутри и двинулись дальше, на ходу набирая скорость. Он понимал, что все сделал правильно, но все равно было обидно. Жизнь не компьютерная «стрелялка», в нее не загрузишься заново… А он не индус, чтобы верить в переселение душ: мол, погибший в гордом и неравном бою станет белым слоном в зоопарке или сразу капитаном индийских ВМФ. На мостике рассекающей теплый Бенгальский залив «Викрамадитьи»[4]. А вокруг сплошные бананы и камасутра… Нет, обидно.

Мимо прошла последняя машина, пятая. Тоже без флагов, флажков или эмблем. Третья и четвертая были без тяжелого вооружения на крышах, а эта снова с какой-то крупнокалиберной дурой. Стрелок смотрел в другую от него сторону, прямо перед собой. Ну да, ему из хвоста колонны не было видно, что тут все остальные столько минут разглядывали. По часам, наверное, недолго – замерзнуть снова Роман еще не успел. Но по ощущениям – гораздо больше, чем хотелось бы.

– Тьфу на вас… Чтоб вам там с нашими встретиться через 5 километров. С одной БМП хотя бы или пусть с папкиным бэтээром. Они вам устроят… проверку визового режима.

Слова прозвучали неискренне. Так бывает, когда приснится что-то неприятное, какой-то свой проступок и еще в полусне пытаешься себя уговорить, что все нормально, что не все плохо. Никогда такое по-настоящему не получается – не получилось и теперь. Вновь ругнувшись вполголоса и убедившись, что звук моторов ушел далеко в северном направлении, а нового ничего не появилось, Роман поднялся с одного колена, сунул свой пистолет в правый карман и начал отряхивать шинель. «Не приггоди-ился!» – с узнаваемым акцентом сказал он себе, надеясь улучшить настроение, но опять не вышло. Чертыхнувшись уже более натурально, он пошел обратно к дороге. До темноты оставалось уже не так много, а ночевка в лесу была малопривлекательной перспективой. Он хотел добраться хотя бы до северных выселок за границами города, где есть живые люди.


Вторник, 19 марта

Русская армия не является равноценным противником армии, располагающей современным вооружением и хорошо управляемой.

Заключение германского Генерального штаба о состоянии Красной Армии, декабрь 1939 г.

Последние очаги организованного сопротивления частей и отдельных подразделений Вооруженных сил Российской Федерации на территории бывшей Калининградской области («Зоны урегулирования K») были подавлены миротворцами еще до конца вторых суток операции, к вечеру понедельника 18 марта. Дальнейшие боевые действия велись уже с полностью дезорганизованными, лишенными управления, не имеющими тяжелого вооружения небольшими группами военнослужащих сухопутных войск, ВМФ и ВВС, а также Пограничной службы ФСБ и Внутренних войск МВД России. И с одиночками. В черте собственно города Калининграда неожиданно сильное сопротивление было оказано миротворцам в районах улицы Сергея Тюленина, Советского проспекта и особенно улицы подполковника Емельянова, где располагались городской военный комиссариат, Балтийский военно-морской институт имени адмирала Ушакова и Пограничный институт ФСБ РФ соответственно. Притом что миротворческая операция началась ранним утром воскресенья, уже в течение нескольких первых ее часов персонал этих трех и нескольких других учреждений сумел провести ряд оказавшихся неожиданно эффективными организационных шагов. Как писалось впоследствии в аналитических документах, «на основе ранее разработанных, утвержденных и отработанных на практике схем антитеррористических мероприятий». Россия вела более или менее горячую войну на Кавказе в течение многих лет. Кавказские борцы за свободу неоднократно проникали в Москву и в довольно крупные города южных регионов, устраивая в них свои акции. Начиная с первых лет 90-х годов ХХ века во всех военных частях России на стенах штабных комнат висели карты и блок-схемы, расписывающие «порядок действий при…». Как ни странно, но они оказались в какой-то степени эффективны и в ходе самой настоящей военной операции. В трех перечисленных выше случаях мобильные группы межнациональных сил, прибывшие в данные точки для «взятия под контроль» на самом деле не имеющих реального военного значения объектов, сталкивались с жестким и весьма решительным огневым противодействием и во всех трех случаях несли потери. Это было неожиданно и нелепо, потому что персонал военного комиссариата и училищ обладал лишь несколькими единицами автоматического оружия на руках у караула, пистолетами дежурных офицеров и минимальным запасом боеприпасов к ним, больше ничем. Более того, за исключением весьма небольшого костяка офисных работников и преподавателей, то есть фактически непрофессионалов, в сопротивление миротворцам вовлекались призывники, курсанты, в одном эпизоде случайные военнослужащие, проживавшие по соседству и прибывшие буквально «с голыми руками» на звук начавшейся перестрелки. Эффективным такое сопротивление не могло быть в принципе, однако каждый раз неизвестно почему оказывалось именно таким. Показательно, что на полицейские участки в пределах города по плану обращалось гораздо большее внимание: наличие в принадлежащих им зданиях большого числа единиц разнообразного оружия, средств защиты и, главное, подготовленных сотрудников силовых ведомств подразумевало и многократно больший наряд сил. Тем не менее три четверти полицейских участков в Калининграде и его ближайших пригородах оказались взяты под контроль быстро и практически без сопротивления либо с минимальным сопротивлением, не приведшим к потерям среди миротворцев. Опять же нелепой деталью проведенной «адресной» зачистки в рамках данного обширного списка оказалось неожиданно упорное и продолжительное огневое противодействие персонала экспертно-криминалистического отдела полиции, расположенного в самом центре города и укомплектованного опять же не профессиональными полицейскими, имеющими опыт «улицы», а фактически дилетантами.

Число жертв среди гражданского населения исходно стремилось к нулю, и значимость этого показателя позиционировалась в ориентировках «Дня 1» как особо высокая. Тем не менее во всех четырех случаях, когда миротворцы наталкивались на превосходящее возможности мобильных групп сопротивление, значение этого показателя изменялось весьма крутым скачком. Разумеется, это объяснялось плотностью городской застройки и нежеланием русских военнослужащих и полицейских снизить риск для гражданского населения. И действием нескольких других факторов, одним из которых являлся фактор времени.

Согласно директиве командующего Европейским командованием США и Верховного главнокомандующего объединенными вооруженными силами НАТО в Европе адмирала Флота США Джеймса Дж. Ставридиса от 18.00, 17 марта 2013 года, «проводимая миротворческая операция должна преследовать цели быстрейшего взятия под контроль всех ключевых объектов военной, промышленной и гражданской инфраструктуры России с целью минимизации существующего уровня угрозы российских вооруженных сил и российского государства в целом по отношению к любым прочим государствам». Разъяснения и комментарии к данной директиве – приведенный выше фрагмент был всего лишь одним из многих – занимали десятки страниц убористого печатного текста. Но эта конкретная вводная была сформулирована на редкость доходчиво, и командиры отдельных частей и подразделений миротворческих сил интерпретировали ее совершенно верно. Руки у них были развязаны. На ближайшее время точно.

– Эй, парень! Парень, ты живой?

Капитан-лейтенант коротко хлестнул курсанта по измазанной штукатурной грязью щеке, мгновенно оценил отсутствие ответа и тут же перешел к следующему.

– Эй, ты! Давай очнись, мать твою!

Далеко сзади глухо ухнуло: где-то из разбитой стены вывалился и вслепую рухнул на землю очередной кирпичный блок. Орудийной стрельбы слышно уже не было, а огонь стрелкового оружия явно затихал уже не только сзади, но и в кварталах спереди, в сторону Клинической улицы, где кто-то держался довольно долго. Почти всю ночь.

– Вода есть?

Женщина, торопясь, принесла из кухни стакан воды, подала на вытянутой дрожащей руке. Капитан-лейтенант глотнул, поболтал во рту и тут же сплюнул, смывая крошки и дрянь, казалось, намертво налипшие на языке. Женщина не сказала ни слова. Умная.

– Как они? – произнесла она вместо этого.

– В отключке. Но живы.

Оба посмотрели на пацанов: у одного поперек лба, чуть спускаясь к левой брови, виднелась грубая багровая полоса, и оба были бледными, как мертвецы, но это все. Ни ранений, ни тяжелых травм. Наверняка десяток ссадин и царапин по всему телу, не имеющих сейчас значения. Но в сознание не приходят.

– Как это с ними случилось? Контузия?

– Я не врач, – коротко ответил капитан-лейтенант. – Но очень похоже.

Он оглянулся назад, за окно. Там что-то ярко и резко вспыхнуло, но грохота не было, значит, не артиллерия. Женщина молчала.

– Хоть этих вытащил, – зло произнес он, только чтобы разорвать молчание. – Хоть что-то…

– А остальные?

– По-разному.

Он поглядел на электронные часы, подсвечивающие угол комнаты зеленым светом. Двоеточие в часах мигало, показывая 04:15. Поставленные в блюдца три свечи давали слишком мало света. Может быть, поэтому лица пацанов казались такими неживыми. Пульс у них, во всяком случае, был нормальный – сильный и ровный. Как у спящих, если бы он мог сравнивать, пощупав хоть раз в жизни пульс у спящего человека. До сих пор не было такой нужды.

– Много… Там…

Капитан-лейтенант посмотрел на лицо женщины без всякого выражения, но ответить грубо или отвернуться не смог. Очень могло случиться, что, открыв ему и пацанам дверь, женщина совершила фактически подвиг. Очень могло быть, что она спасла им жизнь или хотя бы продлила ее на время. Если бы он не оторвался от преследования с таким-то грузом на плечах… Если бы хуже знал окрестные улицы…

Она что-то прочитала по его лицу.

– Мой в Петербурге учится, – объяснила женщина, в первый раз за все время. – В большом университете, на физическом. Я как увидела…

Молчание было длиной в секунду, но моряк кивнул, словно вычерпал из этой секунды много и много слов. Он тоже запомнил выражение лица женщины. Не выдержал, обернулся на окно снова. Занавеска подсвечивалась изнутри далеким пожаром. Комплекс зданий КВВМУ видно отсюда не было – далеко. Но это явно было училище. Бумаги там много, дерева много, есть чему гореть.

– Что будем делать?

Моряк пожал плечами. Он не знал, что делать. Там – знал или почти знал, там все было яснее. Здесь понимание ушло.

– Через полчаса начнет светать. Мы дождемся?

– Мы?

– А вы что предлагаете?

– Ребят наверняка долго еще трогать нельзя… Если это контузия, то…

– Вы медик?

– Нет, – почему-то смутилась женщина, – не медик. Я преподаватель русского языка в колледже. Но у меня у сына два раза сотрясение мозга было, хорошо, что без последствий. Там каждый раз в бумаги потом записывали, строго спрашивали: на какое время была потеря сознания? На секунды? На минуты? На сколько минут? Вот здесь, у них, сколько уже?

– Уже часа полтора, – честно ответил капитан-лейтенант. – Всю последнюю атаку они были рядом, я видел.

– Атаку…

Женщина произнесла это слово, как всхлипнула.

– Да, именно так. – Он почему-то разозлился, хотя не имел на это права. – Именно. Я не преподаватель русского. Точнее, преподаватель не русского. Радиотехники, если это интересно. Но это была именно атака. Сначала «нахрап», потом они получили по мордасам и очень изумленно отошли. Реально удивились. Потом пришли снова, и снова был «нахрап», пусть и вшестеро большими силами. Получили снова, и еще сильнее. Ушли вроде бы бодро. Двадцать минут или около того подождали. Снесли нас артиллерией. Раз, второй. Третий уже не считается – там били в конкретную точку, концентрированно. И вот потому уже пошли настоящие атаки. Я видел.

– Как это… было?

Женщина поправила свечу в одном из блюдец, и та мотнула по комнате резкие тени. Выражение неподвижных лиц обоих курсантов будто изменилось, и он поднялся со своего табурета, наклонился проверить. Нет, показалось.

– Плохо, – глухо ответил капитан-лейтенант. Провел ладонью по усталым глазам, посмотрел на пальцы, будто пытаясь разглядеть что-то в их дрожании. Оно так и не прекратилось, и это его почти пугало. – С самого начала было плохо, а если вдуматься, то и до начала…

Женщина ждала, и он кивнул. Послать ее, с ее бессмысленными вопросами, было неправильно, неверно, надо было ответить хоть как-то. В конце концов она права: с ребятами он никуда не денется, их нужно оставлять. У него пустой автомат и считаные патроны для пистолета. В доме наверняка найдется хороший нож, а лучше два, под обе руки. У него 2-й разряд по самбо. Это было смешно…

Он все же выдержал, не засмеялся и не всхлипнул, хотя момент был страшный.

– Там… С самого начала было плохо, да.

Слова не шли. Он поискал взглядом, и умная женщина снова принесла воды. За все это время лица контуженых курсантов не изменились ничем, не приобрели никакого выражения.

– Они прибыли на нескольких машинах, этого я еще не видел. Рассказали… Встали перед главным корпусом, навели пулеметы на дверь и окна. Несколько человек очень по-деловому сунулись внутрь. Размахивая какой-то бумагой. Очень вежливо предъявили ее. На КПП, представляете? Документ?

Женщина вежливо приподняла брови. Она не поняла, но вежливость была привычной.

– Минуту подождали, очень любезно. И тут на них по главной лестнице бежит караул в полной выкладке.

– Кто первым стрелять начал? – очень тихо спросила женщина.

– В каком это смысле? Еще восьми не было, когда ракеты на военные городки начали падать. К девяти уже пепел от них остывал. Ничего себе вопросик, «кто первый начал?» Китайцы, мля!

Он прикрыл глаза от боли в голове. Боль была неострой, но она распространялась на весь затылок, проникала, казалось, на всю глубину, до самого мозжечка, и не давала нормально думать.

– Я не про это… Там, у вас?..

– Не знаю. Меня там не было. Воскресенье. Кто знает, как оно там было. Но говорили, что они реально обалдели, конечно… Говорили, они тогда как дали задом от КПП, так и полегли в дверях. Анекдот!

Капитан-лейтенант помрачнел. Того, кто ему об этом рассказал, уже много часов не было в живых. И погиб он… Нехорошо. Слишком страшно. Человек не должен так умирать.

– Вот в следующие разы я их видел, – все же добавил он, мельком посмотрев на ждущую его слов женщину. – Как киборги.

– Что?

– В броне, в разгрузках, все обвешанные оборудованием: и таким и сяким. Только запасных батареек не хватало. Очень впечатляюще. Очки на касках, как у байкеров.

Теперь помолчали оба. За окном вдруг резко вспыхнуло ярким светом во все небо, и на целую секунду стало так светло, что они пригнулись. Но не было ни грохота, ни звона, а вспышка постепенно угасла. Раздувшиеся занавески опали, чуть перекрыв поток ледяного воздуха, дохнувший на них с улицы, – и пламя свечей в блюдце на полу выправилось и встало прямо тремя дрожащими световыми столбиками.

– Что это было? – робко спросила женщина. Моряк пожал плечами: опять напоминать ей, что он связист, а не пехотинец, было глупо. Он не знал, что это было.

– Вы сами… Убили кого-нибудь?

Вопрос был таким неожиданным и странным, что моряк не нашелся, что ответить. Но женщина ждала, и тут ему она впервые не показалась умной. Ему не везло в жизни на умных женщин, и немногих встреченных он, в общем-то, ценил очень высоко. В другой обстановке разочароваться было бы, пожалуй, даже обидно.

– Я стрелял, – глухо произнес он, и собственный голос показался ему искусственным и фальшивым. Чтобы сбить неловкость, он добавил: – Было из чего и было чем. Осталось…

Договаривать не захотелось. То, что осталось от некоторых первых защитников училища, можно было собирать в кучку шваброй, если хватит нервов. Они, вторые, этого не делали, потому что не было времени. Они ломали парты и таскали их к дверям. Били стекла, чтобы не порезаться потом осколками. Пытались наладить связь каким-то из методов: неожиданно в городе тогда прорезалась одна из сотовых сетей. Делали что-то вроде бы нужное, хотя и бесполезное. Два десятка офицеров разного ранга, с просветами разного цвета на погонах, четыре десятка курсантов разных курсов. Потом еще примерно столько же восполнивших убыль почти без остатка. Было еще несколько неизвестно откуда взявшихся в здании гражданских, ведущих себя совершенно не хуже других. Пара женщин: точнее, одна женщина-мичман средних лет, которую он видел в какой-то из разросшихся хозслужб, и одна совершенно зеленая соплячка. Капитан-лейтенант даже не был уверен, что ей уже есть 18 лет, но девать ее было некуда: когда она попалась ему на глаза, у нее уже не было левой ноги по колено, и она непрерывно кричала. Возможно, незнакомая ему дочка кого-то из преподавателей или сопливая возлюбленная кого-то из курсантов, пришедшая спозаранку в ожидании самого начала увольнения. И почему-то не ушедшая, когда еще было можно. То ли собиравшаяся изображать Дашу Севастопольскую, то ли еще кого. Большая была ошибка…

Вообще все произошедшее выглядело как апофеоз сюрреализма. Теперь, остыв и снова включив мозги, капитан-лейтенант четко понял, что оборонять здание БВМИ/КВВМУ надо было минут сорок максимум. Да, пустить кровь первым умникам с их бумагой – вне зависимости от того, парламентеры это были или нет. Раз с оружием, значит, наверное, не парламентеры с формальной, военно-юридической точки зрения… Потом вторым, которых было во много раз больше и кто явно знал, чего хочет. В этом он уже успел поучаствовать и настрелялся, наверное, на всю оставшуюся жизнь. Впервые по людям. После этого, когда они разогнали общими усилиями почти взвод, потеряв в полтора раза большее число своих, но добившись явного и неоспоримого успеха, надо было убегать. Всем вместе, быстро и без оглядки. Забрав с собой столько раненых, сколько можно было унести, и, да, оставив остальных. Оружие проблемой не было, в том смысле, что оружия было настолько мало, что очередь стояла бы из желающих его нести. И еще хуже было с боеприпасами. А после артналета и с оружием, и со всем остальным, что только может прийти в голову из длинного списка, стало еще хуже. Совсем плохо, как он и признался сколько-то минут назад.

Кстати, он так и не понял, почему у них в училище оказались хотя бы те три десятка автоматов, которые он насчитал. И почему все-таки к ним было сколько-то патронов. Столько лет прослужив на одном и том же месте, на одном и том же этаже, он не имел понятия, что в училище есть оружие. Думал, четыре автомата для двух смен караула, и все, остальное – это только пистолеты для дежурных офицеров. Оказалось, нет, в разы больше. Но недостаточно.

– Вам скомандовали уходить?

Он очнулся от своих размышлений и сначала вновь посмотрел на лежащих парней, а только потом на губы заговорившей женщины. Нет, никто им не скомандовал.

– Некому уже было. Контр-адмирала я не видел и не слышал. Он вроде бы где-то на юге города живет, я не знаю. Воскресенье… Не добрался. Командовал сначала дежурный по училищу, капитан 3-го ранга… Потом другой капитан 3-го ранга, с кафедры ракетного вооружения.

– А тот?

Вопрос снова был глупый, до боли.

– Надо было уходить, – ответил он на прошлый из заданных. – Не нужно было эту коробку защищать. Столько ребят погибло…

Они вместе посмотрели на лица лежащих. На улице стало темнее, одна из свечей уронила вытянувшийся вверх фитиль набок и больше моргала, чем светила. Но было понятно, что не изменилось ничего: оба вытащенных им парня так и оставались без сознания. Как он сумел их притащить один, на себе? Если бы капитан-лейтенант имел комплекцию Карелина или Валуева, вопрос бы не звучал так очевидно. Но он был среднего роста и среднего телосложения, а из спорта, кроме самбо, предпочитал волейбол: летом – пляжный, с осени по весну – обычный. Однако сумел.

– Там уже была зачистка… – невпопад сказал моряк. – От здания ерунда какая-то осталась после второго артналета. Просто ерунда. Ракетчика я потом не видел уже, но какой-то лейтенант вокруг себя собирал людей с оружием. Несколько офицеров, старший мичман, десяток курсантов. Все в пыли, в дыму, в копоти. Даже снега не было – все растаяло от жара. Мы ушли в левое крыло, несли кого могли. Эти за нами… Не вплотную, а так… хорошо на дистанции. И все время снайперский огонь, непрерывно.

Он вздрогнул, не выдержав собственных слов. Снайперский огонь был не стопроцентно метким, но он был плотным и постоянным. Пули били по стенам, по битому кирпичу с резким, злым и тяжелым звуком. В человеческие тела они входили глухо и почти мягко вне зависимости от того, попадали они в мертвых или еще живых. Капитан-лейтенант пережил несколько секунд абсолютно неконтролируемого ужаса, когда надо было перебираться через разбитую стену в коридор, еще не полностью перекрытый пожаром, и несколько человек по бокам от него упали разом, кто молча, кто со всхлипыванием или стоном. И самое обидное, что это не дало им никакой выгоды: пробравшимся через несколько минут пришлось возвращаться назад, потому что пройти так и не удалось. На той же стене потеряли еще кого-то, он уронил уже пустой тогда автомат и секунду боролся с каким-то безумным курсантом, который пытался его забрать себе. Американцев они уже не видели – пули прилетали из пустоты, как будто из другого измерения. Возможно, возвращение тем же маршрутом оказалось верным ходом: человек пять или шесть сумели выскочить. Потом они встретили еще группу, наполовину состоявшую из раненых, продвинулись довольно далеко, снова кого-то потеряли. Один из курсантов вскочил на подоконник, распахнул пинком ноги вроде бы намертво закрытую пустую раму, проорал что-то несвязное, и его буквально вбило внутрь, наверное, пулей. Он свалился, как мешок, в метре от капитан-лейтенанта, и тот еще сколько-то драгоценных секунд не смог двинуться с места: настолько это его потрясло.

Потом в его памяти был какой-то пробел. Про следующие минуты он не мог вспомнить абсолютно ничего. Такое с ним не случалось никогда, а пара похожих раз была совершенно объяснимой: тогда он был моложе на десять лет и изредка «терял уровень» в хорошей компании и по большому поводу. Никого таким не удивишь.

Пришел в себя он в одном из классов, в углу, дававшем защиту. Парты были поломаны и побиты, и от висящей в воздухе штукатурной пыли было тяжело дышать и непрерывно слезились глаза. Одного из противоположных ему углов класса, как оказалось, просто не было. Он был срублен наискосок, и на улицу зияла неровная пробоина полутораметрового диаметра. Через нее тянуло гарью, но еще хуже ею тянуло через разбитую, вывороченную вместе с косяком дверь, поэтому никакой видимой пользы от дыры он тогда не нашел. Звуки были гораздо хуже: снаряды уже не рвались, но стрельбы и криков было довольно много. При этом стрельба была какая-то… деловитая, что ли. Одиночными и короткими очередями. Именно по делу, а не «на воспрещение» или «на подавление». Не «на испуг».

В пределах видимости от осознавшего себя сидящим на корточках у плинтуса капитан-лейтенанта обнаружилась неравномерная россыпь стреляных гильз несколькими «лужицами» там и сям. Одна из них была буквально под ногами, и он тупо перевел взгляд на автомат. Потертый брезентовый ремень «АКМ» оказался намотан у него вокруг кулака левой руки, причем так сильно, что размотать его удалось с трудом, а в коже он оставил глубокие борозды. И еще в том же классе, среди обломков учебных столов и обрывков учебных пособий лежали убитые. Он насчитал двоих и еще порадовался тому, что это мало. Потом ему пришло в голову, что это он мог их застрелить, и мысль тут же снова ввергла его в панику. В глазах начало темнеть, но капитан-лейтенант, несмотря на всю свою сиюсекундную отупелость, очень четко осознал: сейчас он снова потеряет разум, и на этом все закончится. Его здесь или где-то рядом пристрелят, как и других, а он не сможет ничего, он не будет ни видеть, ни слышать. Удержаться он сумел, хотя это стоило прокушенной кисти руки – левой, уже помятой ремнем, которую не так жалко. Первым делом он отомкнул магазин, проверил. Нет, пуст. Повинуясь почти безотчетной привычке, проделал вколоченные еще даже не с курсантских, а со школьных времен движения – нет, в патроннике тоже было пусто. При этом запах от автомата был такой, что сомнений не оставалось: много он из него успел настрелять. Все, что было. Потом он сделал еще одну разумную вещь: подобрал несколько гильз с забросанного мусором пола. Выглядели они, на взгляд моряка, совершенно привычно, но на донышках он обнаружил одинаковые давленые надписи «.223 REM» и на противоположной стороне полукруга – четыре латинские литеры, соединенные попарно значком &. Значит, не от «калашникова».

Эту глубокую мысль он обдумывал непозволительно долго, минимум с полминуты. Причем даже пытался отбросить ее сначала как невозможную, но разум опять выручил: не дал испытать облегчения. С кряхтением поднявшись, капитан-лейтенант сначала вразвалку, а потом уже более цепко обошел тот же класс, куда его забросило. Наклонившись над мертвым курсантом с совершенно серым от пыли лицом, он внимательно его осмотрел. Да, несколько входящих пулевых по корпусу, крови под телом много, и она выглядит полностью свернувшейся. Что это значит: после его смерти прошел час? Может, и так, но это тоже не значит ничего: он мог прийти в этот кабинет много позже. И, скорее всего, так и было, потому что иначе он тоже лежал бы убитым.

Капитан-лейтенанта передернуло, по телу прошла волна озноба. Машинально он выдернул из сжатой кисти руки курсанта рожковый магазин к «калашникову», посмотрел. Сколько-то патронов было. Снова смешно, будто он подобрал бонус в компьютерной «бродилке». Интересно, что оружия у убитого не было, а магазин был. Почти полный или хотя бы полупустой, это тоже более чем хорошо. Снова потратив несколько секунд на прислушивание к звукам, доносящимся с улицы и изнутри здания, через коридорную дверь, он перешел к другому убитому. Тоже курсант. У этого ничего ценного в сложившейся ситуации нет. Ни действующего паспорта гражданина Эстонии, ни четырехствольного гранатомета, ни даже такого же магазина. Капитан-лейтенант перевел тормозящий взгляд на первый и только теперь обратил внимание на то, что тот изгваздан кровью. Это было плохо: может попасть в механику. Выбрав чистый участок на форме лежащего у его ног мертвеца, он равнодушно и тщательно вытер магазин о ткань. И вот от этого очнулся окончательно.

– Эй… Эй!!

Он поднял голову на женщину и не сразу сообразил, где он и что происходит. Совпадение было пронзительным – очнуться тогда и очнуться сейчас. Заснул он, что ли? Понятно, что в этом не было бы ничего удивительного, но…

– Что? – хриплым голосом переспросил капитан-лейтенант.

– Мальчик очнулся.

Было глупо переспрашивать, какой, он просто посмотрел по очереди на обоих. Да, один очнулся, открыл глаза. Мыслей в них пока не было, но лиха беда начало.

– Хорошо, – прокомментировал моряк, понял, что сказал глупость, и замолчал снова. Женщина, впрочем, не обратила на него внимания, пошла и быстро вернулась с очередным стаканчиком с водой. Смешной был стаканчик: из тонкого стекла, с яркой переводной картинкой в виде герба какого-то города: стоящего на задних лапах медведя. То ли Берлин, то ли Владимир.

– Слышишь меня? – негромко спросила женщина лежащего без движения парня.

– Да… – неожиданно ответил тот и тут же начал давиться воздухом, закатывая глаза. Женщина подхватила его свободной рукой, отведя вторую, со стаканом, далеко в сторону. Капитан-лейтенант сообразил помочь, и это сработало: приподняв верхнюю половину тела контуженого курсанта, они помогли ему прокашляться. Попив, тот сплюнул почти сплошной грязью и попросил еще воды. Оживал он все больше. Сможет ли он двигаться через час? Когда начнется настоящий рассвет, а лучше и до него, надо будет что-то решать с дальнейшими действиями. Пока офицер откладывал это «на потом», но с тоской чувствовал, что тянуть дальше было уже невозможно. Надо было делать хоть что-то.

Курсант снова попил и снова выплюнул все прямо себе на грудь, прочищая горло. Его лицо чуть потеряло исходный белый оттенок, но это могло и показаться. В блюдце с дерганьем и треском догорал фитиль еще одной свечи.

– Как тебя зовут? – спросила женщина мягким голосом, погладив парня по грязной щеке.

Капитан-лейтенант моргнул, снова ощущая себя тупым. За все это время он не догадался спросить ее о том же самом либо представиться сам.

– Дима…

– Меня Антон.

Женщина обернулась к нему от курсанта на секунду, кивнула.

– Меня Женя. Евгения. Владимировна.

Капитан-лейтенант сморщил нос, чтобы только не улыбнуться. Педагог – это диагноз. Как она сказала, «русского языка в колледже»? Женя, надо же…

– Дима, ты помнишь, как тебя… Это…

Тот молчал довольно долго.

– Плохо помню, – признался наконец он тем же хриплым, не подходящим его совсем молодому лицу голосом. Но зато в голосе были интонации, значит, точно оживает. – Было… Артиллерией, да?

Капитан-лейтенант кивнул, но потом понял, что парень его плохо видит, и просто подтвердил, что да.

– А мичман где?

– Который?

– Ну… Старший мичман… Евтюхов или Евстюхов, я точно не помню… Который со «стечкиным» был.

Антон отвесил челюсть до самого нижнего из возможных положений. «Старший мичман с АПС» был концепцией сюрреалистической и невозможной в принципе. Они были военно-морским институтом, в прошлом высшим военно-морским училищем, а не бригадой морской пехоты. Или какой-нибудь номерной группой морского спецназа, известной лохам как «Морские дьяволы», «Тритоны» и так далее: телесериалов про них сейчас снимали больше, чем сохранилось самих таких групп на всех четырех флотах. Старший мичман с незнакомой ему фамилией, имеющий автоматический пистолет, у них, в их институте – это ерунда… Бредит парень? Последствия только-только начавшегося отходняка от контузии, как бы это ни называлось правильно медицинскими терминами. Типа отек от ушиба извилин спадает, но еще не спал полностью?

Все это промелькнуло в его голове ровно за секунду. Потом капитан-лейтенант вспомнил про загадочные тридцать с лишним автоматов, которые он видел собственными глазами и которых не должно было быть, и согласился, что случается всякое. Еще раз: он служил в этом здании многие годы. Он мог не знать каждого мичмана или даже офицера, но, оказывается, он не знал и многого другого. Жаль.

– Нет, не помню такого. А что он?

– Он нас всех организовал. Мы держались в правом крыле, довольно хорошо. Когда они дали артиллерией в первый раз, мы… Мичман очень четко командовал. Лейтенанту из школы техников он таких пинков дал, когда тот с катушек поехал… Отобрал пистолет, отдал курсанту с первого курса, здоровому такому: у него ножка от парты была и еще нож-выкидуха откуда-то…

Капитан-лейтенант коротко покосился на женщину, которая слушала, обалдев. От него она таких подробностей не дождалась, а вот курсанта понесло. От облегчения, вероятно.

– То есть это был пистолет офицера?

– Не, у офицера он нормальный «макаров» отнял… Но он бы и с голыми руками его отнял, с таким не поспоришь… Я о чем: этот мичман, которого на «Е» фамилия, реально все держал. А когда они прорвались…

Курсант Дима замолчал, и капитан-лейтенант молча кивнул сам себе. Он отлично понял, о чем идет речь. «Держались» значило, что, когда караул перебил наглых разведчиков или забывших оставить в тылу оружие парламентеров, эта группа занималась тем же самым, что и все остальные: таскала мебель и готовилась встретить следующих, настоящих. Поучаствовала в отражении «попытки номер два», этот раунд моряки провели почти на равных, что несомненно ввергло многих в большой оптимизм. А дальше… Никакого штурма цитадели Брестской крепости в стиле видеоряда свежего белорусского фильма не было. Половину обороны снесли первым же артиллерийским ударом, попробовали оставшихся и, как только снова пошли потери, добавили еще. А потом рывком прошли вовнутрь, и пошла уже зачистка. Хотя в итоге еще один или два полных цикла получились в каком-то из мест: полезть, откатиться, добавить артиллерией, полезть снова, уже более настойчиво…

– До ближнего у вас доходило?

– Не… В смысле до огневого доходило, до совсем ближнего нет.

– Повезло.

Женщина перевела взгляд на него и посмотрела так… Капитан-лейтенант опустил глаза. В полумраке это было не так уж и сложно. Он не помнил, почти не помнил. Немного помнило тело, мышцы. Голова уже выкинула это из себя, чтобы защититься. Он не хотел помнить.

За окном громко простучала короткая, на четыре патрона, очередь, и все трое обменялись быстрыми взглядами. Точнее, намеками на взгляды, потому что теперь гореть осталась одна свеча из трех и в комнате стало уже совсем темно. Стреляли совсем рядом, в каких-то десятках метров. Из чего было непонятно, но выходить и уточнять не хотелось.

– Товарищ капитан-лейтенант.

– А?

– Это вы меня вытащили?

– Он, – ответила вместо моряка женщина. – И тебя, и вот еще его…

– Спасибо.

Антон молча кивнул и в который раз потрогал лежащего за шею. Он ничего не понимал в медицине такого уровня, который тут явно требовался. Не было ни малейших признаков того, что второй контуженый придет в себя. Пульс был вроде бы ритмичный и наполненный, дыхание ровное, но это было все, что он мог понять. Который час лежащего без сознания курсанта требовалось везти в стационар. Делать рентген головы, снижать внутричерепное давление и так далее на много и много пунктов, о которых он имел очень смутное представление, сформированное в основном отрывочным просмотром сериалов «Интерны» и «Склифосовский».

– А как меня… накрыло?

Интересное слово парень употребил. К месту. Их всех накрыло, кого больше, кого меньше. Этого больше многих и меньше еще большего числа многих, если можно так выразиться.

– Я понятия не имею, – честно ответил он. – Не помню ни единого момента. Уже как тащил, помню.

Женщина что-то отразила на лице, и капитан-лейтенант неожиданно чуть не взорвался от ярости. Преподаватель русского языка в колледже. Кому она мысленные замечания делает, ему?

– Да как тащил! Сам охренел, можешь поверить. Навьюченный был, как ишак. Двое вас и автомат.

– Пустой?

– Да уж не полный.

Ответил он грубо, не удержался. Время уходило, а он сидел здесь как дурак. С одной извилиной от фуражки.

– Ты сможешь встать? – прямо спросил капитан-лейтенант курсанта. Тот посмотрел с некоторым удивлением: возможно, считал, что теперь окружающие должны пожизненно о нем заботиться.

– Я не знаю.

Голос у контуженого был все еще ненатуральный, неправильный. «А кто знает?» – захотелось ответить ему, но не понадобилось. Парень очень аккуратно приподнялся: женщина ему изо всех сил помогала, а сам он критично наблюдал. Да, ничего. Не стошнило, во всяком случае.

– Я буду уходить, – неожиданно для самого себя сказал капитан-лейтенант. – Минут через пять. Евгения… – Он не вспомнил отчество, запнулся, но тут же приказал себе не обращать на эту ерунду внимания. – У вас в доме найдется пустая пластиковая бутылка, не самая большая? А еще лучше стальной термос.

Отпустившая сидящего теперь курсанта женщина встала с таким видом, будто вот сейчас начнет командовать или, во всяком случае, «высказываться» во весь голос, но этого не произошло. Может быть, сама догадалась, а может, мешала все более частая стрельба за окном. Звучащая чуть дальше, чем в прошлый раз, но становящаяся понемногу довольно густой. Короткие очереди, сдвоенные и одиночные выстрелы. «Голоса» оружия моряк не различал, хотя честно попытался. Вроде бы один из стволов был гораздо более громким и впечатляющим, чем все остальные, но это могло означать что угодно. То ли что это более крупный калибр, как он и решил в первый момент, то ли этот конкретный стрелок просто был ближе других.

– Это в училище?

Курсант явно был не салагой, институт училищем из своих называли многие, но из курсантов – именно старшекурсники.

– Нет, много ближе. Вдвое. И в другую сторону вообще-то.

Ушедшая женщина вернулась, на ходу глядя в сторону того же окна и заметно горбясь. Возможно, ждала пули, которая прилетит из-за занавесок. Возможно, очередного злого, неуместного в ее доме слова.

– Вот.

Не термос, пластиковая бутылка квадратного сечения, с вырисованными яркими красками елками на этикетке. Уже с водой.

– Спасибо, – с чувством произнес капитан-лейтенант. Вода стоила дорого, это он уже понял, а уже через часы это поймут еще тысячи людей в этом самом городе. Очень может быть, что женщина прекрасно понимает это сама, и «уже».

Он улыбнулся собственной мысли: тому, как поставил кавычки в своем воображении. Было совершенно ясно, что с его разумом что-то не в порядке, но само это осознание радовало. Настоящие психические больные на это вроде бы не способны.

Курсант по имени Дима уже стоял на своих двоих и падать в обморок не собирался.

– Фамилия, факультет? – поинтересовался капитан-лейтенант. Новую интонацию парень уловил безошибочно, поставил ноги вместе и что-то такое привычное даже отразил на лице.

– Курсант Иванов, 4-й курс, факультет ракетного вооружения надводных кораблей.

– Вольно. На случай, если не помнишь меня, – капитан-лейтенант Дмитриев, радиотехника. Какие есть предложения, курсант?

– Нет предложений, товарищ капитан-лейтенант.

– Свежо… У меня острых идей тоже немного. Но двигаться надо. Оружие есть, и даже на обоих. На плечах погоны. Дальше ясно?

– Так точно.

– Я предлагаю уходить из города. Добираться до Полесска.

– Почему?

– В городе будет худо. Мы первый крупный город, считая от границы. Здесь порядочно будет вооруженных одиночек в шинелях и бушлатах разных цветов, и они дадут гостям курнуть бамбука в самую пропорцию.

– Чего?

Капитан-лейтенант посмотрел на курсанта повнимательнее. Почти каламбур был: курсант Дима и офицер Дмитриев. Молодой совсем парень. Ну да какая разница… Погоны надел, присягу принял – все, претензии не принимаются.

– В городе может быть легче.

– Может, – капитан-лейтенанту было нечего возразить. – Но, может быть, и нет. Лично я даже представить себе не могу, как здесь будет. Но я вот и такого вчера представить не мог…

Некоторое время все трое переглядывались с тупыми выражениями на лицах, как настоящие малолетние идиоты. Потом не выдержал курсант:

– А что в Полесске?

– МЧПВ[5]. Вроде бы 49-й дивизион.

– Не слышал про такой.

– Потому что мелочь. Отдельный дивизион пограничных сторожевых катеров. Будь у них два эсминца или БПК, ты бы там практику проходил. Но дело вообще не в тоннаже, не о нем речь. Мне кажется, это просто в нужном направлении. И не к южной границе, и не к северной. И не к Зеленоградску со Светлогорском. Чуточку посвободнее будет дорога, если можно так сказать.

– Калининградскому особому району конец?

– Ух, сформулировал… – капитан-лейтенанту потребовались усилия, чтобы изобразить на лице иронию, а не выматериться, грязно и многосложно. – Нас всех голыми взяли. Тепленькими, в постельках, как в сорок первом. Какой особый район, чем его оборонять после того, как мотострелки и морпехи попали под первый удар? Личным составом базы технического имущества флота? Ремонтного завода военной техники? Баз хранения ее же? Ну, ты понял уже… Раз атомная война сразу не началась, то теперь только партизанская война, только. В максимальном масштабе. В городскую я верю, не дурак. Но надо быть реально местным. Ты местный?

Он вдруг понадеялся, что курсант Дима скажет «да» и тогда многое станет проще. Но парень отрицательно помотал головой, очень осторожно.

– Я местная, – вдруг довольно спокойно произнесла преподавательница. – Я здесь и родилась, и выросла. В школу вон ту ходила, наискосок во дворе. – Она мотнула головой в сторону окна.

Офицер пожал плечами. И это тоже не имело никакого значения. Действующих факторов все равно было слишком много, предугадать развитие ситуации в приложении к себе самому было невозможно в принципе. Попытка уйти из города может стать фатальной: они почти в самом центре, даже до городской окраины еще топать и топать. А на улицах почти наверняка блокпосты, плюс мобильные группы. Вооруженные и ежесекундно готовые работать по крадущимся по улицам и переулкам людям в чужой военной форме. И что это даст им, если они доберутся до цели, тоже совершенно непонятно. Даже если отдельный дивизион моряков-пограничников еще цел и боеспособен к данной конкретной минуте, он не сыграет никакой роли в этой войне. Причем ни в одном из возможных вариантов: то ли она перерастет в глобальный обмен ядерными ударами в любой следующий момент, то ли война будет «конвенционной», без ОМП, но протянется отсюда и до Владивостока, то ли противник всего лишь ставит перед собой задачу вернуть в лоно Европы Калининградскую область. Он не имел понятия.

– Можете остаться у меня, – предложила женщина, не дождавшаяся его реакции. – По крайней мере до следующей ночи.

И опять он не знал, что ответить. А время шло. Ночь закончится, и при свете дня передвигаться будет сложнее. Возможно. А возможно, и нет, потому что враги наверняка имеют хай-тек-оборудование, которому что день, что ночь: а они в темноте будут выглядывать из-за каждого угла, как две слепые мышки. Оставшись в доме приютившей их храброй женщины еще на день, кормясь ее запасами, можно получить «пару очков здоровья», если пользоваться знакомой терминологией любителей компьютерных игр – «бродилок». Особенно важных именно контуженому курсанту. Может очнуться и второй, кстати говоря, и не предскажешь, в каком он будет состоянии. Но жизнь – это не компьютерная игра, вот уж банальность…

– Товарищ капитан-лейтенант? Мы идем?

Он снова обвел взглядом все три лица: женщины, курсанта Димы, неподвижное лицо безымянного парня, лежащего на полу без сознания. Он не знал, что делать. Если командир дивизиона пограничных сторожевых катеров имеет хоть каплю разума, на прорыв к Клайпеде он пойти и не подумает. Будет действовать на месте, на каком-никаком приморском фланге войск. Все-таки это моряки.

Капитан-лейтенанту стало стыдно. Он понятия не имел, что делать, а от этого зависела уже не только его собственная жизнь.

– Да, идем.


Вторник, 19 марта

Арбитр – это постороннее лицо, которое приглашается, чтобы признать нашу правоту.

Американская поговорка

Штабная колонна вошла в Великие Луки сразу после полудня, на полных 3 часа отстав от графика. После повторной проверки периметра командующий 1-й бронетанковой дивизией генерал-майор Дана Питтард вышел из бронированной машины и уже через несколько секунд вбежал в подъезд светлого белокирпичного школьного здания, выбранного для размещения его штаба на ближайшие двое суток. Несмотря на суету на всех трех этажах, несмотря на беготню десятков специалистов с грузом электроники в руках, он наметанным глазом ухватил главное: работать уже можно. Мобильный командный пункт при всех его плюсах имел и свои минусы, а сам генерал Питтард был на удивление старомоден. Он старался по возможности работать из стационарного, хорошо оборудованного помещения, придавая защищенности уже второстепенное значение.

Офицер в ранге капитана провел генерал-майора через просторный холл первого этажа по коридору, по лестнице и снова по коридору, не обменявшись ни одним словом ни с торопящимися людьми, ни с ним самим.

– Здесь, сэр.

Питтард задержался перед дверью кабинета на одну секунду, вчитываясь в подзабытые буквы кириллического алфавита на надраенной латунной табличке. Впрочем, и так можно было догадаться. Какой еще кабинет в средней школе будет разделен на две части, с самого начала имея полноценную приемную? Дверь стальная, тоже хорошо; у двери часовой, поприветствовавший командира дивизии оружием. В приемной вместо мордатой некрасивой русской секретарши несколько молодых офицеров и специалистов быстро заканчивают сбор и наладку многочисленных систем связи, автоматических систем управления и так далее и тому подобное. Стоящих многие миллионы долларов. Позволяющих объединить растекающиеся по шоссе, дорогам и городам северо-запада России подразделения его дивизии в единое целое, в живой и мобильный организм. Похожий на стальную многоножку, каждый сегмент туловища которой отличается от соседнего собственным набором броневых пластин, ходильных ног и прочих инструментов выживания и нападения. Связанный каскадами электромагнитных импульсов с другими сегментами – такими же или послабее.

– Специально не убрали?

– Убрать, сэр?

Генерал Питтард улыбнулся.

– Да зачем же, пусть будут. Даже к месту.

Капитан вежливо улыбнулся. Напротив рабочего стола директора школы висели два портрета: Владимир Путин, со своим привычным взглядом исподлобья, снятый на фоне трехцветного русского флага, и кто-то незнакомый. Мужчина с неглупым лицом, немного полноватый, в белой рубашке и черном галстуке, но без пиджака. Располагающий к себе. Портреты были без подписей, и, кто на втором, Питтард не мог даже догадаться.

– Связь?

– Уже вся, сэр.

– Доклады?

– Пару минут, сэр.

Капитан вышел из кабинета, оставив дверь в приемную полуоткрытой. Иначе было никак: от оборудования, установленного непосредственно на его стол и на второй, журнальный столик в дальнем углу, тянулись толстые жгуты проводки. Черные, белые, ярко-желтые провода с наклейками и торчащими ярлыками – все это еще больше усиливало возникшую у него аналогию с «многоножкой». Красивой, сильной и быстрой. Очень быстрой.

Аккуратно приподнимая ноги, он подошел к окну, на всю высоту закрытому плотными шторами, почти не пропускающими свет. Все яркое освещение в кабинете было искусственным. Сдвинул край шторы вбок – снаружи, как и ожидалось, оказался двор. Отлично. Вернув штору на место, генерал так же по-аистиному прошагал к своему рабочему месту, уселся в дорогое кресло и быстро подстроил его высоту и расположение спинки под себя. Никаких оставшихся от прежнего хозяина лишних деталей на столе уже не было: ни фотографий, ни записочек. Стояла пустая кофейная кружка, его собственная, лежал желтый деревянный карандаш с ластиком на конце и совершенно чистый блокнот для записей, это все.

– Капитан?

– Да, сэр? – Молодой офицер заглянул в дверь.

– Я жду доклад от 1-й бригадной боевой группы в течение пяти следующих минут.

– Да, сэр.

Генерал-майор удовлетворенно кивнул. Когда этот парень говорит «да, сэр» таким тоном, это означает, что все идет неплохо. Что снаружи не ломятся в двери русские парашютисты. Что «маршрут следования» от места, где он в последний раз имел сеанс связи с бригадными боевыми группами и конкретными батальонами в их составе… Оттуда и до двора этой школы… Что этот маршрут не уставлен пылающими «Страйкерами». Но «неплохо» вовсе не значит «идеально». Все совершенно не было идеально, и это заставляло его непрерывно испытывать напряжение. Было бы глупостью предполагать, что будет иначе, но рост интенсивности сопротивления русских частей и подразделений был очевиден. Первые людские потери дивизия понесла в десятке миль от границы русского анклава, первые безвозвратные – в двух десятках, первые потери в технике – уже на территории континентальной России. Это были отправные точки некоей «диаграммы Ганта», но с тех самых пор в его голове невидимо откладывался уже полноценный линейный график: столько человек – санитарные потери, с расщеплением на легкораненых и раненных тяжело; столько – безвозвратные. Техника, включая легкую гусеничную технику, колесные бронированные машины, колесные транспортные машины, пилотируемые и беспилотные летательные аппараты разных типов. Ни одного танка дивизия еще не потеряла, но иллюзий генерал-майор не питал: если русские начали по одному и по два жечь «Страйкеры» и грузовики, появление всей остальной номенклатуры его техники в списках поврежденных и уничтоженных машин всего лишь вопрос времени и дистанции.

Он знал, как далеко расположены Великие Луки от одной границы, от другой границы, от обеих русских столиц, от ближайших крупных русских городов. Это был значимый узел коммуникаций, взятие которого позволяло бригаде пересечь важнейшую рокадную дорогу: региональное шоссе Р51/Р57. Интересно и показательно, что более крупное шоссе М20/Е95 – точнее, его сегмент южнее Пскова – уже потеряло свое значение для русских: подразделения миротворческих сил уже перехватили его в нескольких местах. 35-я пехотная (механизированная) дивизия – южнее Пскова, 1-я кавалерийская и 12-я механизированная дивизия Бундесвера – в районе Опочки, его собственная 1-я бронетанковая дивизия – в районе Великих Лук. А ведь «М» в индексе шоссе это значило «Москва»!

Совершенно нельзя сказать, что этот первый, самый примитивный успех, достигнутый на территории опять же континентальной России, то есть вне территории ее бывшего западного анклава, был достигнут руководством межнациональных сил легко, просто и без неожиданностей. Как и ожидалось, сопротивление русских стало осознанным уже через часы после нападения. По-прежнему неорганизованным, спорадическим, но именно осознанным. Все без исключения боестолкновения первых часов операции проходили по одному и тому же сценарию: одиночки или малые группы русских военнослужащих, вооруженных легким стрелковым оружием, открывали огонь по миротворцам. Иногда – довольно квалифицированно выбрав позицию, но это все. После этого следовал «розыгрыш стандартного положения», заканчивающийся уничтожением фанатиков, изредка пленением одного или нескольких. Через несколько часов пришлось вести уже полноценный общевойсковой бой с остатками боеготовых русских подразделений, расквартированных в анклаве, но это был особый случай. Еще через несколько часов обнаружились свидетельства появления того самого «осознанного сопротивления», которое Дана Питтард имел в виду. Снова засады на дорогах, снова попытки навязать огневой бой на ближней дистанции, зачастую в условиях городской или сельской застройки. Группы русских военнослужащих разных родов войск: от пограничников до строевых моряков, не морской пехоты. Отделения и даже взводы, иногда явно хорошо сколоченные. Попытки вести бой организованно, выделяя при организации засадных действий огневую, отвлекающую и сковывающую группы и тому подобное. Первые случаи использования мин разных классов, в том числе управляемых. Первые попытки использовать бронетехнику – бронетранспортеры и бронированные боевые машины разнообразных типов. Причем использовать именно для боя, а не как транспортное средство, несущееся на восток на полной скорости. Слава богу, пока немногочисленные эпизоды применения русскими реактивных гранатометов по любым целям, попавшим в пределы их досягаемости: по легкой бронетехнике, невооруженным транспортам, живой силе, ударным и прочим вертолетам. Потери.

1-я бронетанковая дивизия Армии США пересекла Калининградский анклав Российской Федерации по дорогам, максимально удаленным от основных очагов сопротивления, наискосок через юго-восточную его оконечность. Но и этого хватило, чтобы у многих сформировалось предчувствие: да, потери точно будут. Разумеется, для такого заключения не нужно быть гениальным прорицателем: понятно, что проведение миротворческой операции на территории России – это совершенно не то же самое, что ее проведение на территории Югославии и тем более Гренады или Панамы. У русских есть современная ПВО, некоторое количество современной авиатехники всех классов и очень, очень много всего прочего. Но одно дело – видеть это на бумаге, с деловым видом записывать в блокнот отдельные вводные из видеопрезентаций на десятках брифингов подготовительного этапа, и совсем другое – ожидать кожей, что вот сейчас русские проснутся и бросят на тебя все, что у них есть. Или пусть почти все, потому что часть уже сожжена первым ударом, захвачена в полусотне километров от границ на обнесенных колючей проволокой «базах временного хранения военной техники» без аккумуляторов, боеприпасов, электроники, без экипажей, наконец. Ну, вот сейчас они придут в себя, оправятся от неизбежного первого шока. Торопливые техники в измазанных черными жирными пятнами комбинезонах уже свинчивают переходники с заправочных горловин топливных баков, специалисты по вооружению бегут вдоль крыльев боевых самолетов, гроздьями выдергивая оранжевые и красные страховочные ярлыки предохранителей из корпусов авиаракет. Моторы уже ревут – сотни и тысячи моторов, – пилоты уже катят свои машины по рулежкам, напряженно вслушиваясь в скороговорку в эфире; земля дрожит под весом сотен танков и бронированных самоходных орудий, начавших свое движение от стен своих обжитых боксов на территории десятков военных баз. Вот сейчас, сейчас начнется! Мы уже взяли Калининградскую область, уже превратили ее в Зону урегулирования «K». Мы уже высадили десанты на Сахалине, Камчатке, в стратегических точках на побережьях Японского, Охотского и Берингова морей. Мы, 1-я бронетанковая дивизия, уже прошли Литву и Латвию, сожгли опустевшие пограничные заставы в том месте, где Новорижское шоссе упирается в Европу. Тремя растопыренными в стороны остриями бригадных боевых групп мы последовательно прошли Себеж, Идрицу, Пустошку, Новосокольники, это больше ста миль по русским дорогам и по бездорожью! Где вы? Где ваш удар? Где ваша армия, которую мы, граждане цивилизованного мира, боялись столько десятилетий, потом начали презирать, но все равно по привычке боялись? Почему на нашем пути нет никого, кроме отдельных бойцов с ручными пулеметами и штурмовыми винтовками, а в других, самых поздних по времени случаях – нескольких отделений, взводов, пусть сводных рот под командованием младших офицеров? Нескольких БТР и МТ-ЛБ? Ну? Пора?

И знаете, что самое важное? Ожидание русского контрудара и неизбежное крупномасштабное приграничное сражение, с сотнями единиц потерянной боевой техники всех видов, с расходованием стоящих многие миллиарды долларов боеприпасов, с гибелью в бою тысяч – впервые за десятилетия – тысяч своих солдат и офицеров… Все это было приемлемым для военного и политического руководства государств, запустивших крупнейшую миротворческую операцию в истории, сделавших ее реальностью. Лишь бы не было другого, лишь бы русские не решились на применение любого из компонентов их обширного арсенала оружия массового поражения либо всех их вместе. А они не решились, как и было обещано военным с самого верха. И теперь наверняка не решатся, потому что кто сказал «А», тот скажет и «Б». Так ведь, кажется, говорят? И не каждому генерал-майору, очень не каждому, известны в подробностях или хотя бы в обзорном виде факторы, сыгравшие ключевую роль в том, что так оно и случилось и что так оно и будет. Но можно догадаться, потому что позади у них Ирак и Ливия, и позади Югославия, и в целом позади Афганистан. И уже ясно, насколько для многих становится очевиден выбор между «тебя повесят перед телекамерами» и «будешь доживать в комфорте», когда это уже перестало быть неочевидной, отдаленной теорией, когда война уже началась. Именно это, именно возможность такого выбора сломила столь многих в военной иерархии Саддама, и это оказалось очень серьезным подспорьем крылатым ракетам! Да, разумеется, нельзя не признать, что славяне отличаются от арабов ментальностью, но последние десятилетия, как ни смешно это звучит, весьма способствовали освоению верхушкой российского общества «арабского образа жизни». Продавай нефть – и у тебя будет белый верблюд, с горба которого ты будешь плевать на всех… А к белым верблюдам в собственности, оказывается, так легко привыкнуть… Если вложить годы в поиск подходов к ключевым людям в политической и военной иерархии противника и подкрепить подходы к ним без преувеличения неограниченным бюджетом с одной стороны и совершенно недвусмысленными примерами с другой… Понятно, что это сработает отнюдь не во всех случаях. Но если принцип сработает хотя бы в нескольких ключевых узлах длинной цепочки, делающей каждую существующую на земле державу способной защитить себя, исход столкновения предрешен. И очень может быть, что этот этап у них уже позади.

В глубине души генерал-майор Дана Питтард полагал, что именно в этом причина того, что русские еще не нанесли по нему масштабный удар. Они всегда были мастерами в combined arms[6]. Русские общевойсковые операции Второй мировой войны и их собственной афганской войны, их без преувеличения блестящие наработки по взаимодействию родов войск составляли почти половину тем «разборов» в ходе освоения им соответствующих дисциплин в нескольких военных учебных заведениях. Он не сомневался в том, что, когда русские выберут время и отпустят сжавшуюся пружину, их контрудар будет масштабным и страшным. И это не гипербола, не способное привлечь внимание заскучавшей телеаудитории слово – именно таким он и станет. Но он был готов, и текущие минимальные потери ориентировали его и его штаб, позволяли предугадать мишень ближайших русских атак, будущую реакцию на них его собственных людей. Ответ политиков Вашингтона и Москвы на эту реакцию, не имеющий для него никакого значения сам по себе, но способный отразиться в движениях обеих военных машин.

К середине вторника, 19 марта, дивизия потеряла несколько грузовиков и уже целых четыре «Страйкера» в четырех независимых боестолкновениях. Как уже упоминалось, во всех случаях они проходили практически по одному сценарию: плохо или сравнительно грамотно организованная засада, короткий этап не слишком эффективного огневого воздействия, после чего разыгрывается «стандартное положение», как говорят в спорте. Над двигающимися колоннами висели тактические БПЛА и разведывательные либо разведывательно-ударные вертолеты, причем Питтард без колебаний выделил на прикрытие маршевых колонн бригадных боевых групп и тылов дивизии практически три четверти собственной и приданной вертолетной техники. Он разумно предположил, что, пока русские не нанесут контрудар, такой вариант ее применения является оптимальным. Пилоты и операторы «Апачей Лонгбоу» получали боевой опыт в практически тепличных условиях: в работе по относительно незащищенным целям, в том числе именно по одиночным мобильным небронированным или легкобронированным объектам. То есть формат боевой работы являлся практически профильным, но реализовался не вплотную к линии боевого соприкосновения, а вне ее. В этих обстоятельствах весьма неожиданным было то, что собственная авиабригада дивизии уже тоже несла потери в людях и технике, причем худшие пришлись на 127-й авиабатальон обеспечения[7]. В одной из всего нескольких оказавшихся относительно эффективными засад инсургенты сумели сжечь или серьезно повредить несколько транспортных единиц батальонной колонны роты «штаба и снабжения», включая сразу три автоцистерны, явно ставших их приоритетными целями. Еще одной такой целью оказался автобус, перевозящий технический персонал батальона, и какой-то умник уже приписал к докладной записке заключение о том, что данный эпизод возможно использовать в пропагандистской работе армейского отдела по связям с общественностью. Девять раненых, и еще один скончался от ран до прибытия квалифицированной медицинской помощи. Все без исключения нападавшие были уничтожены грамотными, хотя и запоздавшими действиями эскорта, и данный эпизод, таким образом, тоже ложился в общий ряд. Но неожиданным было иное. Вечером понедельника один «Апач» 1-го батальона 501-го авиационного полка входящей в состав дивизии бригады военной авиации оказался тяжело поврежден с большой дистанции. Двумя почти одновременными попаданиями снарядов русского реактивного противотанкового гранатомета. Питтард видел фотографии и читал краткое заключение эксперта из числа авиационных специалистов, приписанных непосредственно к штабу дивизии, – эта машина не подлежала восстановлению. Однако тяжело раненный пилот сумел посадить «Апач», и машина, таким образом, не считалась «потерянной». Более важным Питтард счел второе оперативное заключение, имеющее не технический, а тактический характер. Подписавший его офицер ВВС сделал вывод о том, что это была именно противовертолетная засада – в противном случае невозможно было объяснить направленность огня. Генерал Питтард был не вполне согласен со столь далекоидущим выводом, сделанным из минимума данных человеком, не просто не участвовавшим в этом бою, но даже не побывавшим на месте позже. По его собственному исходному мнению, скорее всего, русский гранатометчик с навыками снайпера (или два таких гранатометчика) ждали транспортную колонну, но при появлении в небе ударных вертолетов они провели «переоценку ценностей» и приняли совершенно верное в данной обстановке решение из категории опять же «осознанного сопротивления». То есть не затаиться и лежать, а открыть огонь по противнику, даже при очевидном неравенстве сил. Однако уже следующий эпизод показал генералу, что он мог быть не прав! В 8 часов 5 минут утра сегодняшнего дня еще один боевой вертолет того же 1-го батальона был сбит попаданием ракеты переносного ракетно-зенитного комплекса, почти без сомнений отнесенного к типу «Грааль»[8]. Причем сбит именно находясь в прикрытии транспортной колонны, далеко позади головных элементов соответствующей бригадной боевой группы, а значит… Значит, офицер ВВС был прав, а он нет. Появление на поле боя русского ПЗРК было очень значимым фактором. «Апач Лонгбоу» являлся чрезвычайно живучей, хорошо бронированной машиной, а русский «Грааль», как всегда считалось, имел недостаточную боевую эффективность. Однако это несоответствие не сработало в данном конкретном случае, и можно было ожидать того, что так будет иногда случаться и дальше, что потери увеличатся. Сбитый вертолет упал в одно из многочисленных в этой местности озер, затонул, и тела пилота и оператора вооружения до сих пор не извлекли. Было неясно, погибли ли они при попадании ракеты или оставались живы, пока перекошенный от удара десятков поражающих элементов бронированный кокон не увлек их на глубину нескольких метров…

К полудню, то есть еще до его прибытия в город, оперативный отдел штаба 1-й бронетанковой дивизии представил имеющую традиционную форму докладную записку. Понесенные потери в технике и людях были ожидаемыми и даже меньшими, чем планировалось. Но, пробегая взглядом по абсолютным числам и по долям процента в одних и других графах, командир дивизии продолжал недовольно хмуриться. Меньшими, чем планировалось, эти потери были пока просто потому, что русские не нанесли ни одного удара, ни на одной позиции не выстроили оборону силами более полнокровной роты. Ни разу! 35-я пехотная (механизированная) дивизия уже получила опыт сражения с русскими кадровыми частями «лицом к лицу» и выиграла его с практически «сухим счетом», пользуясь преимуществом первого удара подавляющей массой артиллерии и ракетных систем. Здесь, у него, сражение еще не начиналось, хотя штаб 1-й бронетанковой дивизии был уже в Великих Луках – не самом маленьком русском городе и далеко не самом первом по счету от границы. При этом на данном направлении была расквартирована масса русских подразделений, о которых он знал все: его оперативная карта пестрела десятками пометок, каждая из которых обозначала батальон постоянной готовности или кадрированную часть, десяток самоходок или эскадрилью боевых вертолетов. По некоторым из этих целей уже вторые сутки били и били ВВС, добиваясь больших и малых успехов, и неся при этом собственные потери. Но ни разу пока все эти эскадрильи, батальоны и даже полки не встали на его пути. Наверняка уже получившие вооружение и боеприпасы с собственных складов, пополненные резервистами до штата или почти до штата, закиданные приказами и лозунгами, на которые русские такие мастера, не встали. Вместо этого русские отходили. Дергая его точечными уколами, лишь каждый третий из которых вливался в статистику потерь его дивизии одним или несколькими ранеными, одним или несколькими поврежденными или уничтоженными грузовиками, очень редко – серьезно поврежденной или уничтоженной боевой машиной. И это вызывало у генерала все более стойкое чувство тревоги.

Проблема была даже не в том, что подобные потери не демонстрировали своей «окупаемости» или «обоснованности» в глазах людей, не являвшихся профессиональными военными. Они были как бы сами по себе, они не являлись неизбежным грузом на весах, в противоположной чашке которых лежали явные достижения: десятки и сотни сожженных вражеских танков и бронемашин, горы убитых в бою вражеских солдат и толпы их же, взятых в плен. А история наглядно показала, что захват у России части территории тоже не самое главное. Они умеют делать этот фактор обратимым, отбивать свою территорию назад. Или умели раньше. Проблема была в том, что он не верил в тотальную потерю силы воли русским командованием и в массовое дезертирство русских солдат до первого же реального масштабного сражения именно «лицом к лицу». Причем проведенного даже не по сценарию первого удара по калининградскому анклаву, а именно «в поле»: «Джи-Ай» против «Ивана», «М-16» против «АК», «Абрамсы» против «Т-72», «Т-80» и «Т-90». Русские что-то задумали, и это заставляло генерала и его штаб осторожничать. В противном случае к послезавтрашнему дню он был бы уже во Ржеве. И более того, штаб 7-й армии и штаб Межнациональных миротворческих сил его настрой разделял полностью и безоговорочно. В очередном, десятом или пятнадцатом по счету коротком разговоре за последние сутки генерал-лейтенант Марк Хэртлинг сказал ему: «Без колебаний отходи назад, если надо». А ведь Дана Питтард отлично знал, не мог не знать, какому тяжелому давлению подвергается Хэртлинг со стороны политиков, которым нужен только темп продвижения и тысячи уничтоженных танков и солдат врага. Которые не представляют, что такое «огневой мешок» или «огневая засада» в формате, экстраполированном до уровня одномоментного и массового применения ядерного или химического оружия.

Данные спутниковой и авиационной разведки, подкрепленные данными информационного перехвата, наглядно показывали, что русские действительно отходят, но ведь они не могут не понимать, что на отходе они бесполезно теряют технику и живую силу. Подвергаясь ударам ВВС, раз за разом реализовывающих в местных воздушных боях свое численное преимущество и более высокий уровень подготовки. Выходя из-под «зонтика» объектовых ПВО на шоссейные и местные дороги, где шансы ударных машин НАТО нанести им значимый урон резко повышались. Планируют ли они то, о чем он думает с таким страхом?

В сложившихся обстоятельствах, в условиях осторожного продвижения вперед при минимальном противодействии, у Питтарда было оправдание низкому уровню активности своей артиллерии. Артиллерийские системы, состоящие на вооружении дивизии, не способны были действовать на требующуюся дистанцию, их нужно было подтягивать ближе. Но это совершенно не входило в планы командующего дивизией, который собирался беречь их как зеницу ока. Русские ракетные войска и артиллерия являлась родом войск, который он в высшей степени уважал, и не в последнюю очередь за численные показатели. Одного полновесного удара находящихся под рукой огневых средств русским могло хватить на то, чтобы превратить его четкие и эстетичные планы и графики в полный кошмар, в многостраничные однообразные списки убитых в бою, пропавших без вести в бою и раненных в бою солдат его дивизии. И если русские сохранили хотя бы долю своих систем наведения и хотя бы часть системы управления и контроля, они ударят не по броне. Не по пресловутым «Абрамсам», и даже не по уязвимым «Страйкерам», а именно по его собственной артиллерии. После чего сложившийся баланс резко переменится: если не в их пользу, то, во всяком случае, в сторону равновесия сил. Но ни малейшего шанса он им давать не собирался. Именно планомерное, полное, не терпящее исключений уничтожение всех обнаруженных мобильных пусковых ракетных установок и позиций ствольной артиллерии было приоритетом его ударных боевых групп: замедление скорости продвижения было ценой, которую он был готов платить за это с удовлетворением и готовностью.

– Генерал, сэр?

– Да!

Снова вошедший в комнату капитан взял со стола наушники с головным микрофоном, подал ему. Питтард быстро надел наушники на голову, отрегулировал положение микрофона перед губами и провернул колесико переключателя на гарнитуре. Капитан тем временем включил видеоэкран и провел по покрытому зеленым бархатом столу компьютерной мышкой, проверяя соединение. Кивнув капитану, командир 1-й бронетанковой дивизии ввел многозначный пароль, высветившийся на экране цепочкой звездочек. Серый треугольник дивизионной эмблемы сразу стал золотым, синим и красным, а затем снова блеклым, не мешая работать с документами.

– Гладиатор.

– Готовые первыми – Гладиатору, – произнес ему в уши спокойный голос человека средних лет. Этот голос был давно знаком генералу Питтарду, и сейчас он потратил секунду, не ответил сразу, чтобы попытаться услышать в нем какие-то новые интонации. Не услышал.

– Докладывайте. Сперва об авиаударе.

Снова пауза в секунду – полковник Эдджи на ходу перетасовывал окна на синхронизированном экране, менял их расположение, открывал все новые и новые.

– Позвольте поправить. Не собственно «авиаударе» соло. Комбинированном ударе: авиа и броня.

На своей стороне эфира генерал Питтард приподнял брови. Вот этого он еще не знал. То ли это, чего он ждет? Быстро выдернув планшет из мягкого гнезда сумки, он нажал на кнопку питания, и экран тут же осветился. Мгновение – и он убедился, что командир 1-й бригадной боевой группы его дивизии был совершенно прав: на тактической карте, охватывающей тысячу квадратных миль, впервые ярко высветились иконки «живой» русской бронетехники вплотную к подразделениям его дивизии. Впервые за двое с лишним суток.

Карта центровалась на нескольких безымянных озерах, сгруппированных вокруг городка Невель. «Готовые первыми», 1-я бригадная боевая группа растянулась почти на 55 миль по оси северо-запад – юго-восток, от восточной окраины Невеля и до города с непривычным названием Велиж. На 3-ю и 4-ю группы, «Горцев» и «Бульдогов», приходился в совокупности фронт почти такой же длины, загибающийся от западного побережья озер еще одной группы, расположенных восточнее Великих Лук и гораздо более крупных, строго на север в сторону Локни. Это наглядно иллюстрировало приоритетную боевую задачу дивизии на ближайшие сутки. Понятно, что никакого «фронта» в виде окопов и линий колючей проволоки не было и не могло быть. И понятно, что русские выбрали именно 1-ю группу, уже «освоенную» ими к этому времени, понесшую первые потери еще в Калининградской области и затем следующие, неожиданные, в Прибалтике, во время форсированного марша через замершие в шоке и восторге города Литвы и Латвии. Полностью европейские и неожиданно оказавшиеся не способными полностью нейтрализовать инсургентов.

– Слушаю.

– Даже собственно авиаудар был комбинированным. Шесть «Хайндов» и по крайней мере один «Хокум» ударили с минимальной высоты по моему передовому отряду, это я уже докладывал. Наши потери оказались минимальны, но они фактически нейтрализовали имевшиеся в моем распоряжении мобильные средства ПВО и успешно пробили низковысотный коридор для восьмерки «Фенсеров»[9]. Очень синхронная работа.

– Так.

Генерал не собирался давать какие-то комментарии на этом этапе доклада, он впитывал информацию, уже не самую новую, но впервые цельную. Это был первый русский авиаудар «фронтового» ранга за двое с лишним суток с момента начала операции. После целой серии «стратегических» ударов дальними и средними бомбардировщиками, в том числе нескольких подряд ударов высшей степени эффективности, заставивших кое-кого из штаба ВВС очень сильно удивиться, а целую группу других «кое-кого» и поплатиться должностью.

– Наш предварительный вывод – это то, что «Фенсеры» шли с неполной загрузкой. Видимо, они поднялись с относительно далеко расположенной базы. Но наше расхваленное «господство в воздухе»… Нам не просто обещали «господство», нам га-ран-ти-ро-вали, что каждый русский ударный самолет, поднявшийся в воздух западнее Уральских гор, будет идентифицирован вовремя. Что на каждый будут наводить голодных до медалей и славы ребят там, наверху, в синем небе.

– Я жду, – ровным голосом произнес генерал Питтард, уже догадываясь, к чему полковник подводит. К тому, чего еще не было на его экране, что всегда занимало больше всего времени.

Тот назвал цифру. Подождал, пока она дойдет, и назвал другую и затем третью.

– Могло быть хуже, – тем же ровным голосом отметил командир дивизии. – Могло.

Тон дался ему без большого труда, хотя никому совершенно незачем было об этом знать. Он произнес совершенно честные слова – все действительно могло быть хуже.

– Дальше.

– Немедленно после авиаудара русские нанесли удар броней.

– Наконец-то.

– Совершенно верно, «наконец-то». Но ровно в худший момент. В момент, в минуты, когда я вынужден был вспомнить слово «дезорганизация».

– Это сильное слово. Я давно не слышал его в приложении к подразделениям Армии США. И, прости меня Бог, я надеялся, что никогда его не услышу в приложении к собственной дивизии. Как это произошло?

– Генерал, сэр, это заняло минуты, как я и сказал. Но удар «Фенсеров» пришелся точно по противотанкистам, а синхронизация их действий вновь оказалась весьма… – Полковник помолчал, не нашел слова и продолжил уже с новой фразы.

– Таким образом, выстраивается очень интересная цепочка. «Хайнды» и их драгоценный одиночный «Хокум» пробили коридор, и «Фенсеры» выложили свою боевую нагрузку на роту «F», едва развертывающуюся с марша. Не на ударные «Страйкеры», а именно на M1134 ATGM[10]. Я напомню: мы до сих пор не видели ни единого «живого» русского танка в поле, притом сколько их у них на Европейском ТВД. Рота «F» потеряла часть сил и средств и не смогла противодействовать русскому удару с ожидаемым уровнем эффективности. В то же время…

Генерал-майор быстрыми движениями пальца перекидывал фотографии на сенсорном экране. Да, «в то же время». В принципе даже одни противотанковые средства пехоты способны не дать русским реализовать свой потенциал, пока не окажутся исчерпаны. А учитывая, сколько у них может быть танков, такой вариант не является совсем уж фантастичным.

– Удар собственно брони пришелся по 4-му батальону 17-го пехотного полка, уже успевшему развернуться в боевые порядки. В целом русские не проявили большой настойчивости. К моему удивлению. Потратив такие значимые усилия, получив отпор и потеряв несколько машин, но все же добравшись до средней дистанции и начав обмен огнем, они довольно быстро отошли.

– Вы этого не ожидали?

– Я этого ожидал.

Дана Питтард представил себе лицо говорившего. Полковник Кен Эдджи, светлоглазый, светловолосый и коротко стриженный, щекастый, как ребенок. Он был немного похож на немца, а немцы всегда были хороши на войне, ему ли не знать.

– И все же общие потери оказались достаточно велики.

– Да, генерал, сэр. Достаточно велики.

Понятно, что отрицание было бы не лучшим вариантом. Они все знали, что колесная боевая бронированная машина M1126 «Страйкер», во всех ее вариантах, широко представленных в батальонах и отдельных ротах их дивизии, не слишком устойчива к боевым повреждениям. Даже с неполной загрузкой русские «Фенсеры» в двух последовательных заходах выложили на разворачивающуюся роту «F» 12 тонн свободнопадающих бомб и полсотни крупнокалиберных неуправляемых ракет, за считаные минуты ополовинив противотанковые возможности 1-й бригадной боевой группы Эдджи. Можно было представить, какое это произвело впечатление на солдат и даже на офицеров дивизии, прошедших уже по нескольку войн и ни разу в жизни не побывавших под авиаударом противника. А потом на тактических экранах командиров рот и взводов появились русские танки, и было совершенно непонятно, сколько их и что будет дальше. И вот тогда Эдджи принял совершенно верное решение – отходить, и добился его мгновенного исполнения. И русские как бы отбили несколько километров своей территории, а потом уцелевшие из них тоже отошли.

– Что вы считаете лучшим из случившегося? – поинтересовался командир дивизии.

– Простите?

– Лучшим. Или, перефразируя, самой хорошей новостью во всем этом.

– Силу русского удара, – без колебаний ответил ему полковник Эдджи. – Однозначно. Десять основных боевых танков – это сила, которая раздавит пехотную роту в поле, как кувалда, но это же ничто, по сравнению с их и нашим потенциалом. Десять – это полноценная рота, но это все. В первом ударе. Комбинированном: ударные вертолеты – ударные самолеты – броня – вновь ударные вертолеты, прикрывающие отход брони.

– Разведка боем.

– Именно так, сэр. Именно к этому заключению мы пришли. Но дорогостоящая разведка. Не вполне уверен, что она для русских окупилась. Возможно, не начавшееся наступление?

Он сделал паузу, выжидая проявления какой-то реакции командира дивизии, не дождался и продолжил:

– Если и да, то наступление локального масштаба. Не имеющее никакого военного значения. Демонстративная акция.

– Еще раз?

– Демонстративная акция, – отчетливо повторил Кен Эдджи. – «Мы такие, мы еще можем». Проведенная вплотную к границе с Беларусью. Стоившая им одного вертолета и восьми современных танков.

– «Т-72»?

– Разумеется.

Оба помолчали. У русских было полторы тысячи «Т-72» в войсках и еще семь с половиной тысяч на хранении. Даже притом что половина не могла быть расконсервирована и введена в строй в сколько-нибудь обозримое время, а часть баз хранения была уже захвачена миротворческими силами, это было в разы больше, чем общее число танков в Европе, включая американские. За неделю боевых действий дивизия уничтожила «длинной рукой» не более чем 15 русских танков – все до единого относящихся к разным подтипам их основного боевого танка второго поколения «Т-72». Генерал-майор Дана Питтард напомнил себе: он командует 1-й бронетанковой дивизией, пафосно именуемой «главной ударной силой» того, и другого, и третьего. Миротворческого контингента, участвующего в операции «Свобода России». Армии США в Европе. 7-й армии США. В его распоряжении был один танковый батальон в составе 4-й бригадной боевой группы и второй такой же батальон, входящий в состав 2-й группы, перманентно находившейся в Техасе в течение многих лет, и лишь сейчас перебрасываемый в Европу. Генералу, прошедшему Ирак и видевшему танковые марши и танковые атаки «во весь горизонт», было больно на это смотреть. Окажись русские способны двинуть на него хотя бы две сотни основных боевых танков зараз – и 100 % исхода столкновения будет зависеть именно от «длинной руки»: от «Апачей Лонгбоу», входящего в состав бригады полнокровного авиаполка, от придаваемых дивизии и совершенно независимых от нее средств загоризонтного поражения. Но, как ни странно, собрать 200 танков в один кулак они в текущем 2013 году уже вряд ли могут. Их танковые войска – бледная тень былого: всего одна танковая дивизия и одна танковая бригада полного состава в Западном военном округе, обе расквартированы вплотную к Москве. А в танковых батальонах их мотострелковых бригад всего по 40 машин. Всего…

Питтард невесело усмехнулся сам себе. Слово «всего» было настолько неверным, что это заставляло чувствовать во рту кислый вкус. Встреча его дивизии с любой известной ему русской мотострелковой бригадой в секторе наступления 1-й бронетанковой должна была проходить по давно отработанным сценариям, типы которых соответствовали тому, приняли ли русские встречный бой, встали ли они в оборону и какой ее вариант выбрали: быстрое чередование статичных и маневренных фаз боя либо их классическое «зарыться в землю за минными полями». И один, и другой, и третий, и все иные варианты не давали русским много шансов. В каждом случае доступные Армии США современные средства технической разведки заблаговременно вскрывали их позиции, штаб дивизии определял приоритетность целей, после чего начинала работать «длинная рука»: ударные вертолеты и артиллерия.

– Демонстративная акция, – медленно и с выражением повторил командир дивизии. – Стоившая им одного вертолета и восьми танков. Проведенная практически на границе с Беларусью. Да, я подумаю над этим. При этом броня была «сама по себе», в отрыве от мотопехоты и, например, мобильных средств ПВО?

– Да, именно так.

– Притом что они наверняка имеют весьма полное представление о том, кто им противостоит, и соответственно о числе «Апачей» непосредственно в нашем распоряжении?

– Да.

Оба помолчали, и Питтард явно почувствовал, как напряженно размышляет на дальнем конце эфира его собеседник.

– Хорошо, – наконец заключил он. – Что-нибудь еще?

– Да. По-прежнему весьма высокий темп потери разведывательных БПЛА всех классов. Основная причина – огонь стрелкового оружия.

– Это ожидаемо.

– Совершенно верно, ожидаемо. Но неожиданным является именно объем потерь. Вспомни Ирак. Саддам раздал по «калашникову» с мешком боеприпасов каждому задрипанному милиционеру. В отдельных случаях там имела место совершенно беспрецедентная плотность огня по разведывательным БПЛА. То есть именно по неспособным к немедленному ответному удару объектам. И почти никакого результата. Сколько-то мы теряли сбитыми, но совершенно незначимые цифры, сравнимые с объемом потерь по небоевым причинам.

– Там была пустыня: песок на земле, песок в воздухе. Смазка превращалась в желе. Авиадвигатели всех типов изнашивались с дикой скоростью, электроника сбоила от жары и того же песка. Здесь этого нет и в помине, и потери по небоевым причинам минимальны. Да и техника явно стала лучше.

– Уверен, дело не только в этом. Еще раз, я привожу не только относительные цифры, но и абсолютные.

– Вывод?

– Русские умеют стрелять. В отличие от арабов.

Питтард фыркнул, не постеснявшись. Русские были способны на много разных штук, которые отличали их от арабов. В конце концов, они конструировали и даже до сих пор производили свои собственные танки, самолеты, вертолеты и крупные боевые корабли, а не только покупали их за нефть. Да, можно было поверить и в то, что они умеют стрелять из своих «калашниковых».

– Я очень прошу не смеяться, генерал, сэр. Мы читали те же самые аналитические записки все последние месяцы и годы. Русские фактически табуировали стрелковое оружие. Практика с собственным стрелковым оружием даже в мотострелковых войсках традиционно сводится к минимуму. Владение пистолетом или револьвером строго запрещено совершеннолетним, законопослушным, принимающим участие в голосовании гражданам, в том числе отслужившим по призыву или контракту. В том числе офицерам их собственной армии и полиции во внеслужебные часы. Чтобы купить паршивое гладкоствольное ружье для охоты на уток, человек должен месяцами прыгать с русскими рублями в зубах. В любом эпизоде самообороны с применением оружия – в том числе, кстати, холодного – оборонявшийся по умолчанию признается виновным. И так далее. Вы помните этот анализ? Среднестатистический русский призывник в принципе не может метко стрелять. Так нас убеждали.

– Я слушаю внимательно. Хотя, на мой взгляд, последняя минута моего времени была потрачена напрасно.

– Я прошу прощения, генерал, сэр. Я уже закончил. Это было мое частное мнение.

– Хорошо, Кен. Я принимаю его к сведению именно как частное мнение о невысоком уровне анализа данного конкретного аспекта, проведенного на подготовительном периоде операции. Теперь о целом. Работа «Готовых первыми» меня устраивает. Темп продвижения хороший, потери более чем приемлемые даже с учетом этого удара. Дисбаланс в отношении применения «Страйкеров» и артиллерии я по-прежнему поддерживаю. Что касается противотанкистов… Рота «F» нарвалась по объективным причинам: русские нас несколько расслабили. Да, у них все еще есть «Фенсеры». К слову, из всех ударов высокоточным оружием по силам и средствам их ВВС собственно «Фенсеры» наверняка имели низший приоритет – это самые старые из их сухопутных ударных самолетов. Но у них есть и много чего еще. Штаб группы переварил девятичасовую сводку об ударе оперативно-тактическими ракетами по штабу 48-й бригадной боевой группы?

– Да, сэр. Я был впечатлен.

– Вот именно. Тот же термин. На этом фоне потери офицерского состава роты «F» выглядят довольно блекло. Не то, чтобы я на что-то намекал. Это я так призываю вас быть осторожными.

– Да, сэр. Спасибо, сэр.

– Конец связи, Готовые Первыми.

– Конец связи, Гладиатор.

Генерал Питтард стянул с головы наушники и, чтобы не вставать, положил их прямо на стол. Одновременно с разговором он успел проглядеть несколько новых документов с грифом срочности и даже ответить на некоторые из них. За следующие минуты он проработал еще несколько. Собственными глазами посмотрел на сводную таблицу потерь БПЛА по всем трем бригадным боевым группам и по отдельным ротам своей дивизии. Проверил показатели готовности всех батальонов 501-го авиаполка, они по-прежнему были почти стопроцентными. Обменялся несколькими короткими депешами с руководителями отделов своего штаба в режиме мультичата, пользуясь и стилом, и клавиатурой. Большинство командиров дивизионного звена традиционно работали в «тесных прокуренных комнатах», непрерывно общаясь в перекрестном режиме: то, что называлось round-robin. Но он был, наверное, бо́льшим индивидуалистом, чем многие другие, и значительную часть командной работы осуществлял, находясь в своем кабинете один, благо современные технологии это позволяли.

За окнами сухо и негромко стукнуло несколько раз подряд, и Дана Питтард тут же, не раздумывая, выдернул из кобуры пистолет и отработанным до автоматизма движением дослал патрон в патронник. Полминуты тишины, и через массивную дверь, непонятно зачем нужную директору русской средней школы в его или ее кабинете, начали пробиваться голоса. Там вообще стало довольно шумно, и он не выдержал, поднялся со своего места и первым делом подошел к окну. Осторожно отодвинув тот же самый край занавески, что и в прошлый раз, он убедился, что во внутреннем дворе школы ничего необычного не происходит. Прямо напротив его окна были здоровенные окна крытого спортивного зала, завешенные поперечинами «шведской стенки» и почему-то крупноячеистой сеткой, как на старых парусных кораблях. Сквозь окна противоположной стороны зала тоже ничего особенного не просвечивало. Голоса за дверью не стихали, и он, отпустив занавеску, двинулся туда. Подумав, прежде чем открыть дверь, он сунул пистолет обратно в кобуру, машинально проверив положение предохранителя.

– Генерал, сэр?

– Что происходит?

Он сразу увидел, что дело пахнет чем-то нехорошим. Это была отлично знакомая каждому взрослому человеку тень на лицах.

– Ну?

Вошедший из коридора капитан произнес несколько довольно неожиданных слов, и генерал Питтард запнулся на половине шага. Потом, решившись, он все же вышел, а капитан последовал вплотную за ним. Часовой за дверью директорской приемной выглядел довольно напряженно, и командир дивизии кивнул ему успокаивающе. Парень не знал, в чем дело, но серьезно относился к своим обязанностям, к своему долгу.

Снова переходы, коридоры с широкими окнами. В простенках – застекленные рисунки цветными карандашами, восковыми мелками и яркими красками. Две трети рисунков изображали детей и их родителей в разных жанровых сценах, на остальных были лошади, собаки и котики, как это и бывает в рисунках детей всего мира. Перед входом оказалось довольно людно, но при его появлении половина офицеров и сержантов тут же начали расходиться по своим делам, демонстративно прижимая к ушам коммуникаторы, перелистывая бумаги в папках и так далее.

– Где?

Капитан обменялся несколькими словами с первым лейтенантом, и тот, оборачиваясь каждые несколько секунд, провел их обоих мимо вывороченной металлической вертушки и через двойные стеклянные двери наружу. Солнце, оказывается, светило ярко, и генерал-майор приостановился на секунду на ступенях, чтобы дать привыкнуть глазам. Первый лейтенант провел их мимо одного поворота, мимо другого, повел по выложенной из плиток дорожке между слякотными пространствами по бокам. Деревья были голыми и навевали тоску даже в середине такого отличного яркого дня. А ведь это был конец марта! В это время года зелень в его родном Эль-Пасо уже начинала выгорать.

– Здесь.

Ну да. То, что это «здесь», было видно довольно издалека. Снова группа людей. Снова часть, заметив его, тут же уходит, хотя уже не с таким деловым видом. Неожиданно стало зябко: то ли от наполненного влагой ветра, то ли от зрелища. Женщина и собака, лежащие в метре друг от друга. Довольно много крови.

– Лейтенант, очень коротко.

Кивнув, волнующийся лейтенант начал рассказывать о произошедшем. Винтовка почему-то мешала ему говорить, и он наконец убрал ее за спину.

Периметр временного штаба дивизии, разумеется, в несколько слоев обвесили датчиками. В конце концов, они были на окраине чужого города, не так давно захваченного пусть без боя, но у противника. Видеомониторы подтвердили, что одно из срабатываний было истинным, и к нарушенному периметру быстро выдвинулась тревожная группа в составе трех стрелков. С группой добровольно вызвался следовать приданный штабу дивизии офицер Сухопутных войск Вооруженных сил Эстонской Республики, имени которого Питтард даже не знал. Через пару минут бега наводимая по радио группа вышла на нарушителя, и эстонский капитан немедленно открыл огонь.

Питтард посмотрел на оба лежащих перед ним тела снова, потом обернулся к эстонцу.

– Одна минута на объяснение, – потребовал он.

– Я решил, что они могут представлять угрозу, сэр, – произнес капитан на вполне удовлетворительном английском. – Собака…

Собака была немецким боксером. Судя по тому, как она лежала, ей даже не пришло в голову пытаться защитить хозяйку от угрозы: огонь был открыт с большой дистанции.

– А девочка?

– Я не знал, что…

– Девочку застрелили потом, – громко и отчетливо сказал сбоку один из двух стоящих боком к группе капралов.

– Сэр…

– Заткнись. Даже если бы ты назвал меня черножопой образиной, ты не смог бы удивить меня больше. Капрал, говорите.

Скупо жестикулируя кистью свободной руки, капрал показал, кто как бежал, и перечислил, кто, что, в какой последовательности делал.

– Глупая девчонка наверняка решила по-быстрому выгулять своего пса, – буркнул он под конец. – Там дальше дыра в заборе, а все вокруг прикрывают кусты, хотя сейчас это не слишком работает. Ей надо было сидеть дома, но она наверняка решила рискнуть, потому что в городе тихо, вообще без стрельбы. Попыток защитить город не было, а слишком смелых полицейских быстро перебили. Или она вообще еще не осознала произошедшего. В конце концов, прошло всего-то несколько часов, как город взят.

– Сэр, она тоже могла представлять угрозу. Вот, посмотрите.

Эстонец наклонился к убитой, и Питтард сначала даже не понял, что он делает с ее поясом. Потом капитан разогнулся и протянул ему грязную, замусоленную двуцветную ленточку, сначала сложенную в виде банта, а теперь растянутую вдоль. Три черные полоски, две оранжевые и едва видный оранжевый кант по обоим краям.

– Вы знаете, что это такое?

Капитан выглядел довольно уверенным в себе, и снова переведший на него взгляд Дана Питтард отрицательно покачал головой.

– Это символ советской оккупации.

– Что?

– Оккупации. Такие ленточки уже много лет носят те русские, кто поддерживают оккупацию Прибалтики и демократических государств Европы, предпринятую советскими войсками в 40-х годах, кто отрицает их преступления.

Питтард снова пожал плечами. Он понятия не имел, что именно имеет в виду эстонец, но в голову влезла смутная ассоциация об IRA – Ирландской Республиканской Армии. Сочувствующие этой террористической организации обыватели вроде бы действительно носили какие-то там знаки и символы, выражая свою моральную поддержку боевикам.

– Вы увидели эту ленточку и поэтому выстрелили?

– Эта русская шлюха демонстративно…

– Я задал вопрос. И я не люблю, когда мертвых 17-летних девочек называют шлюхами.

– Нет.

– Что ж, ответ дан быстро, спасибо и на этом. Капрал!

Тот же капрал, что оказался свидетелем произошедшего, протянул руку, но, к всеобщему удивлению, капитан вывернулся в сторону и положил винтовку на ладонь. Второй из капралов, белокожий, немедленно переступил на пару футов вбок и прицелился эстонскому офицеру в затылок. Что понравилось генералу – не изменив при этом выражения лица ни на секунду. Оба офицера его штаба встали рядом, и неадекватный капитан тут же пришел в себя.

– Это оружие вручила мне моя страна! – нараспев произнес он, отведя руки в стороны. Питтард опять фыркнул. Он служил всю жизнь, но понятия не имел, что Эстония производит «М-16».

Чернокожий капрал отобрал у эстонца винтовку, второй из капралов страховал его тем же стопроцентно действующим манером, пока процедура не закончилась. После этого Дана Питтард потерял к произошедшему всякий интерес. Он не сомневался, что его ребята все сделают как надо: они знали последовательность необходимых в данной ситуации действий, по крайней мере теоретически. И то, что местную девчонку застрелил чужак, полностью исключало приходящие на ум варианты. Можно предположить, что быстрый на язык и быстро работающий спусковым крючком капитан отделается достаточно легко, ну, да и бог с ним. Зато к нему самому и к его людям претензий пока нет и быть не может.

Уже возвращаясь назад, к ждущей его работе, командир дивизии усмехнулся. Фраза «я решил, что они могут представлять угрозу» была практически идеальной. Ее надо было обязательно запомнить.


Вторник, 19 марта

«Eclipse» – самая дорогая и самая большая яхта в мире! Владельцем яхты является знаменитый бизнесмен Роман Абрамович, который спустил яхту на воду летом 2009 года. «Eclipse» по совместительству является и самой роскошной яхтой в мире. Специально для этого судна Романом были приобретены 35 произведений современного искусства, на яхте установлена ПРО (противоракетная оборона), а также лазерная система, препятствующая съемке яхты видео– и фотокамерами. Кроме «стандартного набора» для суперяхт (кинотеатр, спа, бассейны, танцпол, фитнес, парикмахерская, сауна, баня, vip-каюты), на судне можно найти маленькую подводную лодку, которая может незаметно отчалить с днища корабля.

Длина яхты составляет 167 метров, а максимальная скорость 38 узлов, что делает «Eclipse» еще и самой быстрой суперяхтой. Стоимость яхты составила 540 миллионов долларов, а ежедневные расходы на нее приближаются к 100 тыс. долларов. Экипаж девятипалубной яхты составляет около 80 человек.

Из открытых источников.

Ремонт тяжелого атомного ракетного крейсера «Адмирал Нахимов», одного из крупнейших надводных кораблей ВМФ России, начнется в 2011 году, сообщает ИТАР-ТАСС со ссылкой на пресс-службу северодвинского предприятия «Севмаш». Корабль простаивает у причала предприятия с 1999 года, поскольку его плановый ремонт регулярно откладывался из-за недостатка финансирования.

По словам директора «Севмаша» Николая Калистратова, правительство России выделило средства на ремонт «Адмирала Нахимова» в 2011 году, однако этого объема средств недостаточно. Точную сумму, выделенную из бюджета на проведение работ на крейсере, Калистратов не назвал. Как ожидается, после ремонта «Адмирал Нахимов» вернется в состав ВМФ России в 2012 году.

Lenta.Ru, датировано 10.11.2010 г.

Решение о начале ремонта и модернизации атомного ракетного крейсера «Адмирал Нахимов» (проект 1144, шифр «Орлан») будет принято в сентябре, в этом году на эти цели выделены 5 миллиардов рублей, сообщил в интервью РИА «Новости» начальник департамента гособоронзаказа Объединенной судостроительной корпорации Анатолий Шлемов.

Ранее главком ВМФ РФ адмирал Виктор Чирков сообщил, что ремонт и модернизация крейсера должна завершиться в 2016 году.

«В ГОЗе (гособоронзаказе) есть 5 миллиардов рублей на эти цели. Но чтобы эту статью «раскрыть», нужно подписать соответствующие документы», – сказал Шлемов.

По его словам, решение о начале модернизации, в том числе в плане повышения боевого потенциала, пока не принято. «Этот вопрос внесен в ГОЗ на 2012 год, решение по нему должно быть принято в сентябре», – сказал Шлемов.

РИА «Новости», датировано 31.08.2012 г.

Николай провел ночь тупо и неуютно: на жестком коротком диване, предназначенном для сидения, а отнюдь не для спанья. Проворочался всю ночь, просыпаясь каждый час и потом подолгу пытаясь заснуть снова. Загородив окна плотными пыльными шторами и все равно то и дело щурясь от плавающих за ними столбов света от фар. Ночевал он не дома и не в больнице, а в неожиданном для самого себя месте. В некоей бюрократической конторе на проспекте Добролюбова, уличный вход в которую был украшен черной вывеской «Архитектурно-проектное бюро № 3». В Петербурге много строили, и в городе было много проектных бюро. Был «Атриум», был «А.Лен», была «Студия-17». Были «Техстройпроект», «Техпроект», «Стройпроект» и так далее. Это бюро, судя по всему, было единственным, в котором не работало ни одного инженера, ни одного знатока сопромата и системотехники. Здесь вообще ни один человек не работал. Здесь служили.

– Ну что, Везучий? Проснулся уже?

Вошедший в комнату человек громко стукнул дверью, простучал по паркету ногами в крепких ботинках, стукнул стулом. Где-то в глубине черепа таилась еще непроявившаяся, но уже предчувствуемая головная боль, и все эти стуки приблизили ее. Был известный анекдот о том, как похмельный мужик прибил кравшегося по комнате кота, который «топал». Здесь было что-то в этом роде.

– Не спал почти, – не слишком вежливо отозвался Николай, разогревая ладонями кожу лица.

– Покажи мне того, кто спал… – очень похожим тоном согласился мужчина. – Сочувствия не дождешься. Туалет помнишь где? Зубной щетки не будет, бритвы тоже. Выбежать купить… Даже и не знаю… Ладно, пять минут на оправку. И давай сюда же.

– Понял.

Николай поднялся, поводя плечами. Спина затекла и болела, но терпимо. Зарядку он не практиковал сто лет, а бегать предпочитал вечером, а не утром, но, что делать с ноющей спиной, знал не хуже других. Пара аккуратных наклонов вперед, пара вбок, пяток покачиваний, потом несколько медленных круговых. И десяток приседаний. Заняло это минуту. Все сразу не прошло, но стало чуть легче. Мужик смотрел на него доброжелательно и не сказать чтобы нетерпеливо, но все же не удержался, повел взглядом вверх, к висящим над дверью канцелярским часам с торчащим вбок проводом. Громко тикавшим всю ночь, как последние сволочи.

– Слушаюсь, товарищ полковник, – сказал Николай в пустоту и больше не тормозил: пробежался по дважды изломанному коридору к украшенной понятной пиктограммой двери, потратил несколько минут на туалет и умывание холодной водой. Проверил соседний кран – нет, горячей не было и там.

– Готов? – поприветствовали его после возвращения по второму разу. – Пошли, пошли, нас дела ждут.

– От моего куратора ничего?

– Ничего… Хотел бы я, чтобы ничего… Да только где там…

Николай на мгновение остановился посреди коридора: его как обдали холодной водой.

– Вы хотите сказать…

– Да брось, не будь как маленький. Сразу думать такое… Твой куратор полностью наш человек, в доску. Из недостатков – только избыток воображения, как и у тебя, кстати. И водка. Но подлянок от него не дождешься. После вчерашней нашей встречи он роет и роет, но толку нет. И не будет уже, как я полагаю. Сколько такого… Десятки, многие десятки провалов за один день. Гуртом покупали про нас файлы, сволочи. Гигабайтами. Оптом!

Они быстро дошли до нужного кабинета, того же, что и вчера. Полковник сорвал сдвоенную нитку с пластилиновой пломбы, посмотрел на часы. Отпер дверь двумя ключами. Он был без формы, в черном свитере поверх черной футболки, и на голове у него в разные стороны топорщились немытые волосы, но, во всяком случае, он был выбрит. Сам же Николай пах потом, усталостью, был небрит два дня и не ел горячего все три. Боль в спине почти исчезла, но головная, засевшая где-то в затылке, приблизилась вплотную. Ему было без шуток хреново. Не от своих ощущений. От происходящего «вообще», от всего вместе.

– Что сегодня? – спросил он.

Полковник ответил не сразу: устраивался за своим широким столом, выдвигал и задвигал обратно многочисленные ящики, шуршал бумагами, выкладывал на оргстекло ручки.

Потом остановился, откинулся на спинку стула. Посмотрел прямо в глаза.

– Слушай, Везучий… Как по-твоему, какое твое лучшее качество?

– Красота, ум и скромность, – машинально буркнул Николай. Успел пожалеть о сказанном и еще успел заставить себя не поднять взгляд, не выглядеть смущенным. Перед ним был человек, которого стоило уважать. А время было не для шуток.

– И?..

Голос полковника был спокойным, видимо, неплохо он понимал ощущения Николая.

– И везучесть.

– В целом, да. И богатое воображение, как я уже сказал. И развитое ассоциативное мышление, причем развитое профессионально. Твой пример про пиелонефрит всех нас тут покорил.

– Это какой?

Николай поднял голову и внимательно посмотрел на полковника. Он не помнил, чтобы приводил этот пример в каком-нибудь из разговоров с его участием.

– Это который про сочетание у одного больного и парагриппа, и радикулита, и гонореи. Вместе похожих на то, о чем мной сказано, на этот самый нефрит. Вспомнил?

Оставалось только кивнуть. Много лет прошло. Много лиц всплыло сейчас. Насколько же полное на него тут собрали досье? Сколько его высказываний по разным поводам оценивали в свете одного и другого? И какого черта не обращали ни малейшего внимания на все его дурные предчувствия? Совершенно не скрываемые и все более тягостные с каждым годом – за те несколько последних лет, пока они знакомы? Если все такие умные?

– Вспомнил, – произнес он медленно. – Я вообще много что помню. Разного.

Полковник поморщился. Провел рукой по лицу. Поводил губами влево и вправо.

– Отчета будешь требовать? – мрачновато, но в целом все так же спокойно спросил он. – Про «почему не знали?», «где была агентура?», «как могли проспать?».

– Не буду, – пожал плечами Николай. – Кто вы и кто я, чтобы чего-то там требовать. Уверен, что сто раз уже эти вопросы звучали. За последние-то сутки точно.

– Тысячу, а не сто. Причем и сверху, и снизу. И большинство спросивших кричало: «Да как же вы допустили!» даже не дожидаясь какого-то там ответа…

Оба помолчали.

– Оптимизация и реструктуризация? – предположил Николай через несколько секунд такого молчания. Ему было не вполне ясно, зачем он так торопился с умыванием. Разве что полковник собирается сказать еще что-то нехорошее и собирается с силами.

– Во-во… Перманентная. Годами. В сочетании с «устранением дублирования структур» и экономией государственных средств. Это главное. Львиная доля усилий разведки была перенаправлена на то, чтобы до народа своевременно и в подробностях доводилось, что именно кушала сегодня на завтрак Ксения Собачк.

Снова молчание.

– Собачк, значит? – спросил Николай просто потому, что даже не знал, что тут можно сказать. Это были люди, которых он уважал. Профессионалы, а не «пильщики». Их слова и предчувствия значили так же мало в глазах военного и политического руководства страны, как его собственные. А если даже чуть больше, то все равно недостаточно, чтобы остановить вакханалию государственного масштаба: попила всего возможного, на всех фронтах. Направления пара в свисток. Искрометного веселья на краю могилы.

– Угу. Ладно… Давай к делу. Слайды мы с тобой вчера смотрели? Голубой экран тоже? Догадываешься, что сегодня будет?

Николай был почти готов к этому вопросу. Почти. Поэтому сумел справиться с голосом и ответил вслух вместо того, чтобы кивнуть.

Показанное ему вчера вечером было одной из причин того, что он так плохо спал. И если быть честным перед собой, то главной. Он не знал, что именно натолкнуло полковника на идею показать собеседнику слайд-шоу из полутысячи фотографий, снятых в январе на территории ЛАЭС, а позже, в феврале и марте, – в Москве и Владимире. Какой-то небольшой пример из того же проклятого «развитого ассоциативного мышления». Коллекция снимков оказалась такой полной, что последовавшее три часа спустя видео было уже лишним.

– Лететь надо сегодня?

– Не торопись. Тебе хочется лететь во Владимир?

– Не хочется. Совсем. Но мне и тогда не хотелось выходить из теплой благоустроенной казармы. Хотя я был молодым и глупым. А надо было.

– Про твое отношение к слову «надо» – это в твоих бумагах довольно неплохо освещено. На разных этапах твоей жизни. Но лететь сейчас сложно. Про «достать билет» – это одна сторона вопроса. Кассы позакрывались, знаешь ли. Рейсы отменены почти без исключений. Вчера сбит 4642, Владивосток – Хабаровск – Новосибирск. Сегодня 126 Омск – Москва. Пассажирские, на раскрашенных лайнерах с окошечками. Забитые под завязку. Один – истребителем, ракетой «воздух-воздух» с большой дистанции. Второй – ПЗРК на взлете. Потому как летают сейчас туда и сюда не мамаши с детьми и не любовники на романтическое свидание.

– Я знаю.

– Поездом не особо веселее… Особенно на главной трассе страны. Ладно. На самом деле лететь не надо тебе никуда, ехать тоже. Я проверял твою реакцию.

– Как вчера?

– Не как вчера. Иначе. То, что ты оказался знаком с Турпалом Усоевым, давно известно кому надо не первый месяц. Его тогда ни разу не показали по ТВ, ни разу не назвали вслух его имя. Но в первый же день ты все равно понял, что это он. Это тебе в большой плюс.

– Я ни хрена тогда не понял, – резко возразил Николай. – Так, почувствовал намек, когда показывали те самые кадры, на которые я вчера указал. Но я решил, что показалось. Ощущения в протокол не подошьешь.

– Еще как не подошьешь, – тут же согласился полковник. – Но это все равно отлично. Вот ты посмотрел на видеозапись вчера – перекачать ее по закрытому каналу заняло минуты, но знал бы ты, чего мне стоило ее получить! И не нужно летать никуда, рисковать задницей на пустом месте. Технологии, чтоб их…

И тут же, без паузы:

– Что бы ты сказал ему, если бы это была не запись, а видеотелефон, конференция с той же владимирской «тюрьмой № 2»? Двусторонняя?

Пауза длиной в один удар сердца, в толчок пульса в висках.

– Ассалам алейкум… Муха аш ву хьо, могуш лелий?[11]

– Ох, лучше. Насколько же лучше, чем раньше. Хорош! Вежлив, главное. И голос правильный. Ты об этом и ночью думал? Ты поэтому не выспался?

Это было «прямое попадание», удар под дых. Николай закрыл глаза так плотно, как только мог. Секунду он безуспешно пытался вдохнуть, потом все же получилось.

– Ты боец, – глухо сказал полковник. Слышно его было плохо: будто вместе с веками мозг закрыл и другие заслонки. – Все это я валю на тебя не просто так. Ты убил меньше врагов, чем он, и меньше, чем я, но ты не трус, не добрый мальчик из доцентской семьи. Ты не струсил тогда, совсем молодой и зеленый, как лопух. И сейчас тоже, хотя ненамного-то и заматерел. Однако достаточно, чтобы превратить чистое поражение во что-то другое. Размочить счет, пока абсолютно сухой на этой, на нашей площадке. Быстро и коротко. Молодец. Мостагашна валар[12].

– Мостагашна валар, – как эхо повторил Николай. Глаза открылись, но лицо человека напротив было как в тумане.

– Что, по-твоему, самое важное в двух сбитых пассажирских самолетах?

– Децентрализация.

Ответил он, не думая, потому что думать не получалось, но полковник опять согласно кивнул.

– Что еще?

– Страх. Это в ту же копилку, что стрельба по троллейбусам и автобусам в городах. У каждого по сотне родственников и знакомых не на другом конце мегаполиса, а вдали. В провинции, в деревнях по стране. Старые и молодые родственники. По мужу, по жене. Сокурсники. Сослуживцы по срочной службе. Теперь мы все разъединены. И никакие технологии не заменят того, что была хотя бы принципиальная возможность встретиться. Которой теперь нет. Как бензина в бензоколонках.

– По троллейбусам и автобусам… – раздельно повторил слова Николая полковник. – Борец за свободу Усоев сидит и будет сидеть, пока миротворцы и демократизаторы не подойдут ко Владимиру вплотную. А они подойдут, да… Недели две, по моим прогнозам. Реалистичным, я полагаю.

– И его им отдадут?

– Из тех, кто там сидит, вряд ли отдадут хоть кого-то. Когда «Хаммеры» дотолкаются до Владимира, уголовно-процессуальные нормы на еще контролируемой нами территории отойдут в прошлое радикально и безвозвратно. В этом можешь не сомневаться… Но вряд ли им и самим нужен будет героический борец с тоталитаризмом, сильно много знающий о ходе подготовки удара по ЛАЭС химическим оружием.

– Да, вряд ли. А к чему это вообще тогда нужно? Вот это, вчерашнее? Зачем из равновесия меня выводить? Сна лишать?

– Потому что это помогает подумать о страхе. Который поважнее иногда, чем вес полезной нагрузки на тех «Торнадо» и «Файтинг Фалконах», которые большими и дружными командами пришли к нам в гости общаться. Не «идут», пришли. Уже пришли. Ты не просто так сказал об автобусах и троллейбусах, правда? Ты и здесь догадался?

Николай не сумел ответить сразу. Потом решил, что честность – вариант не хуже других. Эта мысль едва не заставила его фыркнуть.

– Я сильно потеряю в ваших глазах, если переспрошу: догадался о чем?

– Не сильно, – хмыкнул полковник, поднимая со стола ИК-пульт управления настенной видеосистемой. – Потому как я все равно подумаю, что ты пижонишь и ломаешься. Репутация тобой уже заработана, просто так в твое спокойное «не знаю», «не догадываюсь» уже никто легко не поверит.

Он включил экран, на нем мелькнула картинка с рабочего стола ноутбука, крышка которого была едва приоткрыта и повернута от собеседника. Ни одной иконки, чистое черное поле с яркой белой искрой в центре. Тоже пижонство, не хуже других способов.

– Я про метро.

Николай отрицательно мотнул головой.

– Вчерашнее, – уточнил полковник.

– Вы помните, как я вчерашний день провел? Если бы у меня было время смотреть телевизионные новости больше пяти минут, я бы лучше душ себе нашел. Или чего горячего, кроме кофе и чая.

– Ну ладно, ладно. Это я так, с надеждой…

Он воткнул флешку в один из портов, невидимых с места напротив своего стола, и та отразилась на экране возникшей иконкой папки, подписанной «Без названия». Да, это нарочитость. Или просто удовольствие от своего непростого дела. Как и должно быть.

Двойной клик, за ним запустилась «ACDSee», бесплатная просмотровая программка. Прежде чем полковник переключил на слайд-шоу, ее счетчик показал, что фотографий в папке немного, два десятка. Развернулась первая: лицо человека в низком разрешении, прямоугольник растянут и по вертикали, и по горизонтали. Мужчина средних лет, костюм с галстуком, строгое лицо. Не сказать, что «незапоминающееся», черты лица довольно резкие. Чуть-чуть похож на Хью Лори в роли доктора Хауса, но помоложе на десяток лет.

– Что это? – поинтересовался полковник.

– Фотография на визу.

– На какую?

– На российскую, полагаю.

– Бинго… Ватсон спросил бы…

– Большинство фотографий на визы квадратные. На нашу – прямоугольные.

Николай испытал мгновение раздражения. Полковник терял дорогое время. Время, за которое ежесекундно платили жизнью десятки, иногда сотни людей. Которого не хватает и не хватит.

– Успокойся. Давай я не буду больше. Это Джейсон Эрлих, сотрудник «Corporate Sector Group» финансовой корпорации HSBC. С официальным визитом в свое отделение в Москве. Визит в Санкт-Петербург. За два дня до воскресенья 17 марта… Финансовый аналитик, полный портфель плавающих вверх и вниз схем и длинных таблиц, полный ноутбук того же добра.

– Никто в этом ничего не понимает, – в тон полковнику заметил Николай, слушающий очень внимательно. Перебивать он не боялся, манера этого человека работать была ему уже хорошо знакома.

– Вот именно. Смотри вторую.

Станция метро, наземный вестибюль. Какая-то малознакомая, не из самых ближних.

– «Удельная», синяя ветка. Утро вчерашнего дня. Точнее, 11.40. Мистер Эрлих прибывает на станцию откуда-то с предшествовавшей точки своего маршрута, поднимается наверх, некоторое время спокойно ждет кого-то, повернувшись лицом к эскалатору «на подъем». Выходит, обходит станцию, заходит теперь уже на «вход», как все. Ждет еще около минуты, оглядываясь в разные стороны. Затем достает два автоматических пистолета и открывает огонь.

– По кому-то конкретно?

Полковник показал несколько кадров, но вопрос уже прозвучал.

– Сначала по полицейским в вестибюле. Правильно, грамотно. Смотри, как он перемещался.

Компьютерная схема, довольно простая. Два силуэта в синем – полицейские, почти вплотную один к другому.

– С метра и в головы, с контролем. Потом оба гражданских дежурных метрополитена и оператор турникетов и эскалаторов в ее будке. На нее аж 4 патрона ушло.

– Оружие?

Николай мог позволить себе не отворачиваться. Он видел уже довольно многое в этой жизни, в частности, то, как добивали раненых после рукопашной. «В упор в голову» было не впервые. Более того, он оценивал вероятность вновь увидеть это в ближайшее время вживую как довольно высокую. Поэтому был по-деловому спокоен.

– Beretta 93R, две штуки. Магазины стандартные, на 20 патронов… Дальше странно. В вестибюле есть еще люди. Несколько человек кого-то ждут, кто-то только что прошел через турникет, чтобы начать спускаться. За стеклянным барьером, рядом, наоборот, – поднимающиеся и еще ждущие. На улице холодно. Понятное дело, начинается паника, люди кричат, бегут к дверям. Увидишь. Но он их не трогает. Убивает третьего полицейского, выбежавшего из двери: две в торс, одна в голову. К этому времени вестибюль-«вход» пустеет. Через стеклянный барьер не пройти, закрыто наглухо. Поэтому он выходит через те же самые двери вслед за людьми. Заходит на «выход». И при этом все еще не стреляет, не трогает идущих и бегущих ему навстречу, а целенаправленно идет к эскалатору «на подъем». Что скажешь?

– Пока звучит как бред. Если бы он кого-то конкретно ждал, то просто…

– Вот-вот. Я то же самое и сказал, когда увидел это впервые. Смотри дальше.

Еще кадры, точнее стоп-кадры с камер наблюдения: в низком разрешении, с горизонтальными полосками развертки. Человек в стойке, стреляет с двух рук. Выражения лица не видно, потому что камеры не снимали его анфас – одна спереди-слева, вторая спереди-справа. И потом резким переходом уже качественные цветные снимки, снятые явно позже. Тела, наваленные на закруглении эскалатора, между исщербленными пулями лаковыми барьерами.

– Сколько? – невнятно спросил Николай, но полковник понял.

– Девять человек. Но это именно здесь, на сходе с эскалатора. Вместе с тремя полицейскими и тремя дежурными метро – пятнадцать. Из них 14 убиты и 1 умер от ран пять часов спустя, в клинике имени Джанелидзе.

– А патронов он сколько потратил?

– 70 патронов ровно. Один раз сменил магазины, но не успел их дострелять.

Полковник остановил слайд-шоу и последовательно открыл два файла с видеороликами. Развернул на всю ширину экрана, показал. Тот же человек с пистолетами. Вспышки идут то чаще, то реже: левый-правый, левый-правый. Потом, после этого кажущегося бесконечным кадра, – мельтешение, выбивающиеся крошки из мрамора, вспышки света под ногами стреляющего, и он падает, как подрубленный.

– Последние 10 секунд еще раз, пожалуйста.

Полковник провел курсором по ползункам просмотровых окон видеофайлов, переводя оба назад. Это были вырезки из каких-то более полных записей, наверняка суточных или по крайней мере длиной в рабочий день.

– По ногам сзади?

– Точно так. Полицейский из внешнего наряда дал длинную очередь прямо от дверей. Не поверишь, 5 пуль в ноги: 3 и 2, если тебе это интересно. И еще одна от взбежавшего вверх по эскалатору: касательным в бок, но довольно глубоко. Но этот быстро огонь прекратил, тут же. Полицейские… У них рефлекс, чтобы не убивать. Их годами за каждый патрон дрючили, а если человека убить, даже преступника… В большинстве случаев сразу конец карьере.

Николай помолчал. Он до сих пор не понимал, что происходит и в чем смысл показа ему фотографий и роликов, очень не похожих на настоящее. Произошедшее выглядело как учебное пособие, разработанное явно больным сценаристом и поставленное страдающим чем-то серьезным режиссером. И продемонстрированное теперь ему. Очередная проверка? Но на кой черт?

– Среди убитых на эскалаторе есть кто-нибудь значимый? Старший офицер, ведущий инженер производства, прогрессивный журналист?

– Правильный вопрос. Но нет, таких нет ни одного человека. Сплошь пролетариат и электорат. Ну, еще вопросы есть? Если нет, то давай досмотрим.

Еще десяток снимков в разном качестве, снятых с нескольких точек. Все вперемешку – и стоп-кадры с камер, во время стрельбы и непосредственно перед ее началом, и сразу после.

– Ну, а теперь «внимание, вопрос», как говорил Климент Ворошилов знатокам… Что ты обо всем этом скажешь?

Николаю очень хотелось пожать плечами, но он сдержался.

– Когда человек стреляет по-македонски, с ним почти все понятно. Dual Wielding, он же Akimbo-style подразумевает, что человек лох. За исключением случая, когда мы имеем достоверно высокий процент попаданий. 14 убитых и 1 умерший от ран на 70 потраченных патронов… Очень точные, правильные, техничные действия: например, то, что он начал с полицейских. Уничтожение дежурной в ее будке, которая должна была тут же остановить эскалаторы. Но при всем этом – полный бред во многом другом. Зашел, вышел, снова зашел. Очередь сзади по ногам… Мое заключение – это профессионал, но со съехавшей крышей.

– Николай, – отчетливо произнес полковник. – Тебе когда в последний раз говорили, что твой куратор – мудак?

– Да сроду такого не говорили, – удивился он. – А с чего это вдруг такое объявление?

– С того, что он вчетверо больше всех остальных с тобой работал. Тебе вообще не надо было в поле идти. Твоя неожиданная пятерка по стрельбе из пистолета, пара других отличных оценок – они не значат ничего. Тебе надо было с самого начала сидеть в теплом бункере и чтобы снаружи стояла пара олигофренов с ручными пулеметами наизготовку. Вот это было бы правильно. Причем я даже делаю скидку на то, что ты врач, а это из той же, в общем-то, сферы. Ну что, хочешь увидеть его?

– Кого?

– Кокетничаешь. Джейсона Эрлиха, кого же еще.

Вот тут он и не нашелся, что сказать.

– Я думал, это Имярек. В смысле псевдоним, присвоенный актеру, видеомуляжу… Музыку для «Доктора Хауса», на которого он так похож, действительно писали Йон Эрлих и Джейсон Дерлатка, ко второму сезону его заменили на Ли Робертса… Так он настоящий? И он жив?

– А ты думал, зачем потом пинали его с двух сторон? Зачем наручники? Жив, и наш. Представляешь? Сколько диверсионных групп по стране действовало и действует! Где-то они чисто срабатывали и уходили. Где-то им оказывали сопротивление, и они потери несли и здесь, и в Москве, и в Полярном, и в Ваенге, и еще, наверное, где-то. Пару раз их загоняли потом, на отходе. И даже вру, даже не пару раз. В общем-то, довольно много они потеряли в общей сложности, хотя статистики никакой нет и не будет. Но живой, пленный – этот первый.

– Один?

– Ну, я этого тебе не говорю, но есть еще. Во Владивостоке – это как на другой планете. И не поверишь, кто его взял. Вице-адмирал Авраменко, замкомандующего Тихоокеанским флотом. Немолодой такой, седой мужик, с лишними килограммами и все такое. На пороге родного дома, за 15 минут до того, как все началось. Два убитых, один раненый и взятый. Во людей раньше бабы рожали! Сейчас таких не делают уже…

Николай сидел, выпятив вперед обе челюсти, так, чтобы натянулась кожа на лице. Мама, увидев такое, обычно сразу начинала гавкать. Но сдержаться было сложно: очень уж он удивился.

– Значит, автобусы и троллейбусы… – раздельно проговорил Николай больше самому себе. – И метро. Нет, не похоже… По тому, что я видел и слышал, – не похоже.

– Почему? – быстро поинтересовался полковник.

– Вы не просто так мне те документы давали. На столько разных мест там был почти один сценарий. Почти одно время, в течение буквально пары часов за один и тот же день. Большие проспекты не в центре городов, то есть там, где много пространства и длинные перегоны. В отношении географии Москвы и Владивостока я не большой знаток, но у нас это были Богатырский, Комендантский и еще что-то в этом роде. Два стрелка, обычные «калашниковы» у обоих. По длинной очереди в водителя, и, когда вагон останавливается, обходят его сбоку и бьют прямо сквозь жесть. По два полных магазина. Контроля нет, двери открыть не пытаются, внутрь не заходят и вообще время не теряют. С места убираются, используя автотранспорт. Ни разу нет ни одного полицейского или военного рядом, даже невооруженного. Раненых больше, чем убитых, как и бывает при неприцельном огне. Все вперемешку: нормальные городские жители. Вот это – единственная совпадающая деталь. Все остальное иначе.

– Для чего?

– Там для страха. Здесь… Я не верю, что профессионал мог дать себя взять на таком деле, которое… Которое он мог сделать чисто. Извините уж за…

Полковник только махнул ладонью, его лицо было непроницаемым. Глухим, как лобовая плита не самого современного, но, без сомнений, надежного танка.

– Значит, если не для страха, то для удовольствия. Причем патологического. Как проявление той же «поехавшей крыши».

– Натура вылезла?

– Ага.

– От белой горячки?

– Товарищ полковник… Ну вы комментируете, как… Ну я же не знаю.

Полковник помолчал, потом криво улыбнулся.

– Ты вот не знаешь, а весь мир уже определился: стрельба по автобусам и троллейбусам – это наша собственная вина. Реально наша. Провокация КГБ-ФСБ, попытка дестабилизировать обстановку еще больше. Но мир гневно говорит «нет!» этой провокации! И мы за нее еще ответим перед прогрессивным мировым сообществом: когда за все будем отвечать, так и за это ответим. А тут такой облом…

Николай ждал. Шанс увидеть настоящего диверсанта, изловленного «на горячем», был чем-то несусветным. Идущим вразрез со всем остальным, что лишало надежды. Синими стрелами на анимированных картах, выстраиваемых на компьютерных и телевизионных экранах. Кадрами, снятыми на улицах пограничных русских городов так, что казалось, будто это нарезка из фильмов о прошлом, поданная вперемешку с раскадровкой еще не вышедшего на экраны фильма о каком-то из сценариев апокалипсиса…

– Покажете мне его? – хрипло спросил он.

– Волнуешься?

– Еще бы нет. Кто меня второй день к этому готовит, не вы разве?

– Мы, – удовлетворенно подтвердил Николаю большой мужчина в кресле. Пристукнул открытой ладонью по столу. – Ты уже понял почему?

– Не понял. Но почувствовал. По намекам.

Николаю хотелось сплюнуть прямо на пол, прочистить горло как следует, но родительское воспитание возобладало.

– Ну так пошли.

Полковник аккуратно закрыл все окна на ноутбуке, вышел из рабочей сессии, погасил двумя нажатиями кнопки пульта настенную видеосистему. Встал. Улыбнулся. Снова криво, как раненый.

Николай тоже поднялся, встал поровнее, ноги вместе. Спина уже почти не болела, да и голова начала забываться. Полученной за последние десятки минут информации было достаточно для того, чтобы переключиться. Это работало всегда, сработало и сейчас.

– Какие-то еще инструкции будут к этой встрече? – спросил он и тут же пожалел, что «не выдержал марку». Понятно, что полковник без инструкций не обошелся бы, сказал бы все сам.

– Ничего не рассказывать о происходящем снаружи. Вообще ничего.

– Пусть думает, что нападение отбито с большими потерями для нападающих?

– Да какое нападение? Мелкие провокации на границах! Теперь и политикам будет чем заняться, и журналистам, но это все! И убитые им 15 человек – это «новость дня» для всего мира. Уловил атмосферу?

Николай только кивнул. Сказанное не слишком совпадало с тем, что он продумал про себя минуту назад, после последнего «почему», но, может быть, потом ощущения и сгладятся.

Уже когда дверь была заперта и они шли по коридору, полковник остановился. Причем так резко, что избежать толчка ему в спину удалось с трудом. На дороге такое называется «подстава».

– Слушай, а я все-таки спрошу, потому что вдруг между нами непонимание. Про это же самое «почему»: это ты о чем подумал?

Николай помолчал, качнувшись на носках, повел плечами. За окном был глухой двор, и понятно почему – в такой конторе, как эта, окна на улицу не выходят.

– Вы думаете, меня отпустили?

Полковник посмотрел с высоты своего роста, взгляд был тяжелый.

– Я по всем признакам не мог спастись. Меня должны были взять на границе. Даже если реально не заметили «коготь» на проверке – взять сразу после, уже на горячем. Под потолком была камера наблюдения. Вероятность того, что она была выключена, или того, что шла просто в запись без дежурного оператора наблюдения, конечно, есть. Но, на мой взгляд, не сильно высокая… Значит… Значит, наблюдали за всем происходящим, но все равно решили не арестовывать. Хочется надеяться, что вы продолжаете мне доверять, что не полагаете, что меня успели перевербовать за эти часы. На кой черт я бы им нужен, конечно? Но вы не можете такую возможность отметать совсем. А скорее склоняетесь к тому, что я буду использоваться ими «вслепую», что зачем-то им это надо. И значит, на меня будет какой-то выход, будет какой-то канал. Этот канал вам и требуется. Так?

– Неплохо, – коротко кивнул полковник. – Довольно неплохо, хотя и не на отлично. От тебя я ожидал бы более тонкого анализа. Такого нетривиального, искрометного, с переносами и далекими проекциями в другие сферы! Но и так ничего.

– За шизофреника держите, – глухо буркнул Николай.

– Нет, почему же?

– Тогда за параноика. По описанию похоже.

На этот раз оба помолчали. Во дворе было серо, сверху вниз падали одинокие снежинки.

– Представляешь, каково сейчас тем, кого параноиком считали вообще «на высшем уровне»? В профессиональной среде? Среди дипломатов, военных? Экономистов, самое главное?

Николай просто пожал плечами: в экономике он понимал, как свинья в апельсинах.

– Вот раньше, понятное дело, плохой тоталитарный маршал Сталин не верил догадливым и смелым разведчикам и поэтому проспал вражеское нападение, что стоило стране миллионных жертв. А сейчас образованные и эффективные специалисты по государственному управлению не верили глупым или просто сумасшедшим военным, которые анализировали динамику числа батальонов потенциального противника на каждый километр дистанции от государственной границы, боевых самолетов и вертолетов в пределах боевого радиуса действия и все такое. Некрасиво это для них звучало: «боевого, боевого»… Недостаточно эстетично.

– В экономике формулировки звучали лучше?

– А как же! «Размер внешнего долга США на конец 2012 бюджетного года (30 сентября) превысил 16 триллионов долларов. С учетом размера номинального ВВП в 15,7 триллиона долларов, отношение долг/ВВП достигло 103 % и продолжает расти приблизительно на 1,5 % в месяц». Интересно?

– Жуть.

– А я вот так часами могу! С цифрами и индексами! А я ведь не финансовый аналитик, вообще не специалист в этой области. Знаешь, про это можно вот такую книгу написать, толще «Капитала» Карла Маркса.

Полковник показал, так и не тронувшись с места. Николай смотрел на него мрачно.

– И будет она еще написана, вот что важно! И станет бестселлером не хуже «Гарри Поттера»! Не сомневайся, десятки экономистов писали диссертации, писали обзоры, писали аналитические записки. Ратуйте, громадяне! Россия занимает восьмое место в рейтинге держателей государственного долга США! Не только абсолютные цифры, доля американского государственного долга перед Россией тоже растет! Ужас какой… Вот где кровавые преступления нашего с тобой режима, вот где собака-то зарыта… Ну, и еще в дюжине мест, конечно. В размере нашего собственного внешнего и внутреннего долга включительно… И в их динамике, что еще более важно. Вот что надо было в первую очередь анализировать, а не число самолетов. Щас тебе… Те умники, кто мог ляпнуть, что возвращать долг вредно, по мозгам получали со всего размаха раз за разом. Постепенно дошло, конечно, перестали «ляпать». Вот и положительная динамика в выводах…

Полковник наконец замолчал, посмотрел на Николая с высоты своего роста и покачал головой, как большая злая птица. Вроде вороны.

– Не понял ничего? – резко спросил он.

– Почти, – спокойно подтвердил Николай. – Кроме последнего, наверное. Мне тоже казалось, что отношение к человеку, который должен тебе сильно много денег, будет в целом более бережным и доброжелательным, чем к тому, который вот был должен, а теперь уже нет. Вот и «проекция», которую вы хотели.

– Устами младенца… – Полковник криво повел губами. – Да чтоб это все… В общем, верно. Ну, пошли?

– Вы уже спрашивали.

Они снова двинулись по коридору. Старые доски скрипели под ногами, под слоем линолеума. Странно, но Николаю подумалось о том, что ни разу за последние дни он не представлял, что будет через пять минут, к какой двери его подведут, что покажут. Пора бы уж и привыкнуть.


Среда, 20 марта

Я думаю, что во вторжении НАТО в Косово имеется элемент, в котором никто не может сомневаться: воздушные атаки, бомбы не вызваны материальной заинтересованностью. Их характер – исключительно гуманитарный: главную роль играют принципы, права человека, которые имеют приоритет даже над государственным суверенитетом. Это делает вторжение в Федерацию Югославия законным даже без мандата ООН.

Вацлав Гавел – чешский писатель, драматург, диссидент, правозащитник и государственный деятель, последний президент Чехословакии (1989–1992) и первый президент Чехии (1993–2003). Один из основателей Гражданского форума. Член Европейского совета по толерантности и примирению.

– Дура, ну какая же дура! Ну это же надо! Нет, давно я такого не видал, даже самому странно!

Интонации у лейтенанта были удивительные. Они подошли бы взрослому человеку, тридцатилетнему как минимум. С семьей, детьми, с жизненным опытом. Этому явно было лет 25 или 26.

– Чем думала, а?

Вика глядела на лейтенанта, хлопая глазами, как кукла. Делала она это специально, потому что знала, что такое работает. Но в этот раз толку не было. Почему-то.

Тот махнул рукой и одновременно мотнул головой, как мультипликационный персонаж. Рост 180 с плюсом, светловолосый, что все же редкость даже в северо-западном регионе. И с невероятными светло-зелеными глазами.

– Уже поздно.

– Да сам я знаю, что поздно.

Лейтенант вздохнул и все же перестал раскачиваться с ноги на ногу, сел.

– Они сами там, конечно…

Снова раздраженный жест рукой, и она снова похлопала ресницами, как умела. Нет, без толку, даже не смотрит.

– И мне комбат приказал, я тоже ничего не сделаю. Но сама-то ты!

Лейтенант наконец поднял глаза, посмотрел прямо на нее, и Викино сердце пропустило один самый главный удар. Да, она была дура. Нашла, о чем страдать в такой-то момент. Не то чтобы ее судьба сию секунду решалась – она уже решилась, но от этого удивительного лейтенанта должно было зависеть очень многое. А она не могла сосредоточиться.

– До присяги еще часа два или даже три. Одно твое слово – и гуляй.

– Нет.

– А мама знает?

От этих слов Вике самой захотелось замычать. В общем-то, она и мычала все это время, с самого вчерашнего дня. То про себя, то вслух, когда было можно. Да, мама знает. Было бы неправильно, если бы не знала.

– Да, конечно.

– Ладно. – Лейтенант снова поднялся и, уже распрямившись, поглядел на часы. – Приглашать родственников не будем, не праздник. Но позвонить можешь успеть. Если пробьешься. Еще раз посоветуйся и сама подумай, вот тебе мой совет. Через полчаса опять зайду.

Вика выразила движением головы «нет», но он уже вышел, громко стукнув разболтанной дверью. Она осталась в учебном классе одна. Было около часа дня, значит, присяга в районе обеда. Может быть, в этом и есть какой-то смысл: мол, кто свой, того покормят. А может быть, и нет смысла, уж дочери военного этого ли не знать.

Стены класса были увешаны пособиями: растянутыми между двумя палками ватманскими листами в полный или половинный размер. И не «устройство противогаза», как в школе на ОБЖ, а более серьезные штуки: многоярусные блок-схемы, «радиационно-химическая машина РХМ-4 в разрезе» и так далее. На преподавательском столе высились две довольно большие стопки книжек. Из интереса она подошла со своего одинокого места, посмотрела на обложки верхних книжек в стопках, провела взглядом по корешкам. «Учебник сержанта химических войск» и «Основы дозиметрии и войсковые дозиметрические приборы». Обложки были самого скучного вида, но на первой ей бросилось в глаза «Министерство обороны СССР». Какого же она года издания?

Вика улыбнулась, когда взяла в руки потертый учебник, верхний в одной из стопок, явно предназначенной для всего класса. Книга была теплая на ощупь. Мягкая. Ею много пользовались, явно годами, такое всегда чувствуется. И смешная фамилия была у редактора: Бухтояров. Наверное, с такой фамилией не просто служить в армии. А вот год издания оказался довольно свежим: 1988. Несколько лет до ее рождения. Тогда еще был СССР. Когда Союза не стало? Это точно был 1991-й год, и странно, но она не помнила дату. Впрочем, она была не историк или какой-нибудь политолог, значит, простительно. Вот с какими профессиями сейчас вообще плохо… Историкам, археологам, искусствоведам… Специалистам по рекламе, по менеджменту, маркетингу, пиару и хренару во всех их многообразных гламурных проявлениях. Вот кто сейчас попрыгает, если успеет…

Усмешка вышла недоброй. И нечестной. Все они попрыгают теперь: кто выше, кто ниже. В меру способностей. Она вот здесь. Телевизора Вика не смотрела со вчерашнего утра: днем дома, в последний день, было не до того, а с тех пор не было случая. Но зато она послушала радио в автобусе, когда ехала со сборного пункта в Сертолово-2. Дело было плохо, совсем. Натовцы взяли Калининградскую область одним махом, перехлестнули через Прибалтику и двинулись по направлениям, названия которых вызывали реальную дрожь: настолько они были знакомыми и привычными. А все слова про «упорное сопротивление», «нанесение тяжелых потерь» и тому подобное были какими-то ненастоящими. Не верилось в них: слишком чужеродно они звучали среди произносимых теми же комментаторами и дикторами слов о «выражении министром иностранных дел глубокого возмущения и озабоченности» и «попытки привлечь внимание международной общественности к серьезности сложившегося положения», к «недопустимости» того и сего. Фальшиво.

Радио у нее было свое – просто одна из фичей в сотовом телефоне, который, кстати, пока не отобрали, хотя грозились. Видимо, до той же присяги. В автобусе было полно пустых мест, а рядом с ней никто не сел, не попытался познакомиться. Все были заняты или своими собственными мыслями, или тихими разговорами с уже знакомыми соседями. Уже тогда это зацепило Вику, и понятно, что дальше будет еще труднее. Теперь воспоминания об этом смазались, слишком многое уже случилось за это долгое утро, но фон остался и мешал думать.

Чтобы отвлечься, она начала листать этот же учебник, иногда задерживаясь взглядом на отдельных абзацах или иллюстрациях. Ядерные взрывы, химические бомбы и химические артиллерийские снаряды в разрезе – полный примитив. Только где-то к середине дело пошло: внешний вид индикаторов-сигнализаторов, измерителей мощности дозы, довольно сложные таблицы. Она заглянула вперед – там была тактика: схемы развертывания отделения и прочее такое же, совершенно ей чужеродное. Поэтому легче оказалось вернуться. Сев за ту же первую парту и выставив ноги в проход, Вика попыталась вчитаться, чтобы понять, насколько это действительно «ее». Возвращаться к маме она не собиралась ни при каком раскладе, но даже в РХБЗ наверняка есть какие-то пока не знакомые ей подразделы, специализации. Можно с утра до ночи оборудовать при помощи большой лопаты «площадки дымопуска», столь эстетично в учебнике прорисованные. А можно, наверное, сатанински смеясь, мешать в больших железных бочках компоненты отравляющих веществ…

Она только-только успокоилась и начала реально получать какой-то интерес от чтения, когда дверь открылась снова. Вошел тот же самый лейтенант и с ним старший лейтенант, на три или четыре года постарше первого.

– Встать, – глухо буркнул он, хотя она и сама уже вскочила, успев закрыть книгу и хлопнуть ею о стол. – Читаем? Развлекаемся?

Почему-то он сразу был настроен против нее, и это было обидно и непонятно. В конце концов, когда их команду привезли в Сертолово после довольно короткого пути в автобусе, все было нормально. Встречающие автобус младшие офицеры быстро распихали два десятка человек по воинским частям: в основном куда-то в ОБС тыла – эту аббревиатуру она никогда раньше не слышала, – меньше в 10-й ОБ РХБЗ. Один человек попал в Н ОПО, и, что это может означать, она тоже не уловила.

– Ну?..

– Измеритель мощности дозы ДП-5В предназначен для измерения уровней гамма-радиации и радиоактивного загрязнения различных поверхностей по гамма-излучению и позволяет обнаружить бета-излучения, – неожиданно для себя самой изрекла Вика. Ей вообще не было ясно, что можно сказать, и слова из только что прочитанного вытолкнулись ее легкой головой на язык как-то сами. – Прибор имеет звуковую индикацию ионизирующего излучения на всех поддиапазонах, кроме первого. В комплект прибора ДП-5В входят…

Оба офицера оцепенели, буквально как дети. Ободренная этим зрелищем и внезапно нахлынувшим ощущением того, что экспромт оказался попаданием точно в цель, Вика продолжила тем же тоном дальше и дальше по ходу раздела.

– Блок детектирования имеет поворотный экран, который может фиксироваться на корпусе блока детектирования в положениях «Б», «Г» и «К»… В положении «Б» открывает окно в корпусе блока детектирования, в положении «Г» окно закрыто экраном, в положении «К»…

Она только набирала воздух, чтобы не остановиться, – собственно с текстом проблем не было. Никакой «фотографической памяти» Вика не имела, не цирк. Но «память вообще» у нее была отличная, а все последние годы она непрерывно и действительно серьезно училась. Поэтому воспроизвести почти точно, слово в слово буквально десяток минут назад прочитанный текст ей было легко.

– Подготовка прибора к работе и проверка работоспособности!.. – возвестила она начало следующего раздела.

– Стой.

Она остановилась, воспользовавшись моментом, чтобы втянуть в легкие побольше воздуха: компенсацией за последнюю минуту.

– Это Бухтояров? Какая страница?

– Двадцать восьмая, – ответила Вика наугад.

– Для служебного пользования, к слову, – буркнул старший лейтенант, коротко повернувшись ко второму офицеру. – И я беру свои слова назад. С извинениями… – Он посмотрел и тут же убрал взгляд назад, как змея в террариуме. – С кастеляншей ее посели, что ли. Но все прочее со всеми, понятно?

Вика не все из сказанного поняла, но на всякий случай кивнула вместе с лейтенантом. Потом оба вышли, а она осталась. Взволнованная, не знающая, к лучшему или к плохому то, что она только что учудила, и не особо уверенная в себе. А потом все пошло быстро.

Церемонию принятия военной присяги переносили дважды, оба раза на час: в первый раз давая время на «подгонку обмундирования», а второй раз вообще без объяснений. В итоге она состоялась уже глубоко во второй половине дня. И оказалась, к ее разочарованию, довольно простой. Не было оркестра, не было толп родственников разного пола и возраста: от утирающих слезы гордых стариков, украшенных стертыми колодками на пиджаках, до всхлипывающих по повзрослевшим сыночкам мам. Девчонок тоже не было: точнее, одна была, но это была она сама. Доставшаяся ей красная папка с текстом присяги была украшена аппликацией в виде трехцветного российского флага, и один ее угол отклеился и загнулся. Автомат, который вешали каждому на шею во время чтения текста присяги, был тяжелым и буквально излучал серьезность и смерть – было ли так всегда, каждый раз? Именно здесь, в получасе езды от почти столичного города?

Сорок человек: кто чуть постарше, кто чуть помладше. Половина людей в строю была из ее команды, другая половина – новобранцы из области. «Торжественно присягаю на верность своей Родине – Российской Федерации…» Все серьезные, все в полевой военной форме с чистыми погончиками рядовых. Напротив – несколько офицеров, включая командира батальона. «Клянусь свято соблюдать ее Конституцию и законы, строго выполнять требования воинских уставов, приказы командиров и начальников…» Бритые или коротко стриженные головы под шапками. Лица мальчиков, парней и молодых мужчин. «Клянусь достойно выполнять воинский долг, мужественно защищать свободу, независимость и конституционный строй России, народ и Отечество…» Папка в руках, вес автомата на груди. «Я, Петрова Виктория Михайловна, торжественно присягаю на верность своей Родине…» Ее пробрало до дрожи. Все, теперь все, как она хотела, теперь хода назад нет совсем. Что с ними всеми будет дальше, через какие-то недели? Даже один такой учебник вызубрить – это ей на несколько полных дней. И наверняка вдвое больше любому гуманитарию или просто молодому бездельнику, не привыкшему заталкивать в головы большие объемы нужной информации. А кроме собственно зубрежки обязательно половину времени нужно посвятить тому, чтобы потрогать каждый описанный в книге прибор руками, пощелкать тумблерами, поглядеть на колыхание стрелок. Это же не теоретическая дисциплина! Прочитать про какую-нибудь помывочную машину можно за 10 минут, подробно разобрать ее внутреннее устройство по схемам и методичкам – за пару часов. Но потом транслировать все это в настоящее умение надо будет только глазами и руками, крутя вентили, щелкая ногтями по манометрам. И все это помимо уставов, караульной службы, хозработ, изучения личного и группового оружия. Строевой подготовки, в конце-то концов… Будет ли у них это время? По радио сказали: в пунктах базирования Черноморского флота РФ имели место многочисленные эпизоды обмена огнем между военнослужащими Российской Федерации и Украины… Проходящие в местах дислокации российских кораблей и морской авиации протестные выступления русскоязычного населения, в том числе многотысячные, жестко подавлены подразделениями силовых ведомств, проведены массовые аресты… Стремясь предотвратить дальнейшую эскалацию конфликта и непосредственное вовлечение в него Украины, командование ВС РФ приняло решение согласиться на интернирование кораблей Черноморского флота на украинских базах Севастополь, Феодосия и Николаев, а самолетов и вертолетов морской авиации – на аэродромах Кача и Гвардейское… Под контроль ВС Украины переданы использовавшиеся Россией согласно Харьковским соглашениям 2010 года узлы связи Кача, Судак, Ялта и Отрадное… В настоящее время ведутся переговоры об условиях вывода на территорию России личного состава, общая численность которого достигает 14 тысяч человек… Мощным ударам разнородных сил противника подверглись многие военно-морские базы, аэродромы, военные городки и пограничные заставы, узлы связи, разнообразные гражданские объекты, объекты промышленной инфраструктуры…

Подполковник шевельнул рукой, и высокий сержант с мрачным выражением лица повернул рукоятку, оборвав трансляцию, ведущуюся с выставленного на заваленный бланками стол одиночного динамика. Это, видимо, шло вместо оркестра или по крайней мере вместо оптимистичной военной музыки в записи. Звук на открытом воздухе был слабый, и приходилось прислушиваться, вытягивая шеи: уже от одного этого можно было оцепенеть.

Батальоном командовал почему-то подполковник, а не майор. Она не знала – может быть, так и положено, раз батальон отдельный. Отдельной авиаэскадрильей тоже может командовать подполковник или даже полковник, и у него будет втрое меньше людей в подчинении… Фамилия этого подполковника была Кузнецов, вроде бы самая распространенная в России, даже больше чем классические Иванов и Петров. Среднего роста, немножко сутулый, с вообще не запоминающимся лицом. С то ли татарским, то ли башкирским именем Рустем, но без малейших признаков степной крови. Непохожий на воина, пока не посмотришь, как ведут себя с ним остальные офицеры. Когда радиотрансляция закончилась, он обратился к строю солдат с короткой речью. Вика не поняла из сказанного им почти ничего – это почему-то просто не доходило. Только услышала про «это настоящая война, ребята…» и «мало времени учиться, очень скоро и до нас очередь дойдет». И еще вразбивку про разное: про свою землю, про «святой долг». Именно «святой», а не «священный», как вроде бы должно было звучать: вот эта мелочь почему-то запомнилась.

10-й отдельный батальон РХБЗ, Сертолово. Рядовая Петрова. Это было настолько странно, что хотелось так и ходить с приподнятыми бровями. Из них, давших присягу, составили учебную роту, которую тут же разбили на два взвода по два отделения каждое: 1-й и 2-й взвод соответственно – даже смешно. Она попала во 2-й, которым командовал почему-то не офицер, а старший сержант: очень высокий парень лет под тридцать, почти наверняка контрактник. Назначили командиров отделений, причем всех рядовых, – своего Вика не запомнила ни по фамилии, ни даже в лицо. В строю все втихаря переглядывались. У нее чесалась голова под шапкой: кололи кожу коротко постриженные вчера мамой волосы. Подняла руку – и старший сержант сразу раскрыл варежку, оглушив ее матом. Возмутиться, потребовать от него быть повежливей она не решилась.

– Слушай ма-ю ка-манду! Взво-од! Вольна-а!

Почему-то команды все произносились через «А», словно каждый маленький командир был коренным москвичом.

– Праздничного ужина не будет! Чай, не праздник! Сейчас за первым взводом идем получать личное оружие. Кому это какие не те мысли навевает: на товарища направить, на офицера, вообще сбежать и потом помародерствовать в свое удовольствие – сразу вешайтесь. Время такое настало, что рубить таких умников будут сплеча. И на корню!

Старший сержант обвел молчащий строй бешеным, нехорошим взглядом. Дернул щекой – это было отчетливо видно и выглядело страшно.

– Командир батальона верно сказал, – уже тоном ниже продолжил он. – Уже скоро до нас дойдет. Поэтому учеба по 12 часов в сутки. Подъем в семь, отбой в десять, личное время – полчаса в день. Будете это потом как каникулы вспоминать, поверьте мне на слово! Как праздник!

Он помолчал, подбирая слова. Мимо протопал первый взвод свежесформированной учебной роты, двадцать человек под командованием офицера: того самого поговорившего с ней перед присягой чудесного светловолосого лейтенанта, от взгляда на которого делалось легко в ее голове. Топотали вразнобой, даже не пытаясь держать шаг. Переглядывались со стоящими.

– Вопросы есть?

Вика снова обернулась на старшего сержанта, машинально пожала плечами. Однако, к ее удивлению, парень через несколько человек справа от нее вдруг спросил:

– Можно мне? Вопрос?

Командир взвода хмыкнул и утвердительно мотнул головой. Вике стало немножко заранее стыдно: в каждом молодом коллективе, даже самом маленьком, обязательно найдется свой клоун. А она не любила клоунов.

– Товарищ старший сержант, а вы воевали? – вдруг спросил этот парень из строя.

Тот ответил не сразу, молчал несколько секунд, причем было видно, что не для значительности, а действительно подбирал слова внутри себя.

– Не успел, – наконец признался он. – На своей срочной я на полгода опоздал: часть как раз вывели и не посылали уже. Но после срочной я третий год на контракте, уже здесь, значит, всего уже пятый пошел. Так что кое-чему научился, можете не сомневаться. Буду о вас заботиться как старший брат.

Сказал он это совершенно серьезно, без малейшей нотки ерничанья. И это тоже почему-то выглядело страшновато.

– Так, ладно. Еще вопросы? Нет? Ничего, к отбою будут. Та-ак… Слушай ма-ю ка-манду! Взво-од! Взвод, я сказал!.. Вот так вот! Смир-рна!

Последовавшие команды Вика восприняла уже спокойно: после прозвучавших интонаций всякие «Напра-вва!» и «Шагом – марш!» реально успокаивали нервы. Бестолковое топанье соседей по строю не раздражало и вообще не раздражало ничего, даже непрекращающийся зуд в стриженых волосах, нервный, что ли? В голову лезли мысли о том, зачем им может быть нужно оружие, если это такая драгоценная по всем канонам вещь. Отец рассказывал, что даже ему, старшему офицеру, опытному летчику, было проще получать допуск на очередные полеты на стоящем многие десятки миллионов рублей бомбардировщике, даже на «применение», на полигон, чем пистолет. Они не умеют разбирать, чистить и собирать автомат Калашникова, чему раньше учили, говорят, еще детей в школах. Не умеют стрелять или почти не умеют, потому что тиры за последние несколько лет как-то начали появляться снова, в фойе кинотеатров, на южных курортах, еще где-то. Но зато абсолютно точно ни один из них, молодых и зеленых призывников и добровольцев, не сможет отрыть окоп, поразить гранатой настоящий танк или даже просто не побежать, когда он на него, на тебя поедет…

Она передернулась, почти как старший сержант, и сосед по шеренге покосился неодобрительно.

– Я не дразнюсь, – шепотом объяснила Вика. – Это само.

– Холодно, что ли?

– Холодно, – согласилась она. – И еще страшно…

Интересно, что она вовсе не собиралась произносить последние слова вслух – они вырвались как-то сами собой, хотя и приглушенным вдвое голосом.

– Угу… Чего там…

Воздух был холодным, а шагали они довольно быстро, поэтому Вика не стала развивать разговор, чтобы поберечь горло, только кивнула, попытавшись вложить в короткое движение оттенок благодарности. Парень вообще никак не отреагировал, напряженно о чем-то размышляя. Когда они, получив очередную команду, остановились, он все же спросил, как ее зовут, назвался сам и тут же задумался снова.

Ждать пришлось долго, минут двадцать, и они успели довольно сильно замерзнуть. Комвзвода поглядывал на переминающихся с ноги на ногу новобранцев с явной иронией: самому ему было с виду вполне комфортно. Камуфляж при этом на старшем сержанте был ровно таким же, как и на всех остальных, и шапка такая же, с синим отливом. Особых жировых отложений, согревающих в лютые холода, тоже не видать. Расхаживал он перед ждущим строем неторопливо, ногой об ногу не стукал, зубами не клацал. В общем, издевался.

– Первое командование, – очень негромко произнес в спину Вике еще один парень, судя по голосу, постарше многих. – Но ничего, могло быть хуже… Другое интересно…

Она не выдержала, оглянулась. Нет, это уже не «парень», это мужик под тридцать. Среднего роста, темноволосый, с темными глазами под густыми молдавскими бровями. На правой щеке одиночный точечный шрамик вроде оспинки.

– Что интересно?

Взводный ненадолго прекратил свое расхаживание точно напротив их места в строю, и сказавший подождал минуту, прежде чем продолжить:

– Интересно, что не офицер. Очень интересно.

Вика пожала плечами: ей такая деталь особо интересной не показалась. На фоне всего остального.

– С войны такого не было, наверное.

– С которой?

– С Отечественной.

Разговор все же привлек внимание старшего сержанта, тот снова вернулся к ним с дальнего размаха своего маятникообразного хождения и опять остановился точно напротив.

– Фамилия? – резко спросил он у Вики. Та аж подпрыгнула, и сердце заколотилось, будто это новый строгий преподаватель. Нет, хуже, но ассоциация помогла ей справиться с собой за долю секунды.

– Петрова.

– Рядовая Петрова, – поправил старший сержант. – Твоя как?

– Рядовой Сидоров, – назвался парень слева.

– Хорошее сочетание… Твоя?

– Рядовой Кисленко.

– Украинец?

– Нет.

На это старший сержант не сказал ничего и спросил о фамилии следующего из их фрагмента строя, на этот раз у того мужчины во второй шеренге, который был старше остальных.

– Рядовой Лосев.

– Какого года рождения?

– Восемьдесят второго.

– Семья есть? Дети?

– Нет, только племянницы. Младшие сестры быстро выскочили.

Командир взвода кивнул, обвел всех внимательным взглядом.

– Страшно? – спросил он после нескольких секунд молчания. Спросил как бы сразу всех, поэтому Вика не решилась признаться, что да и с каждой минутой все хуже. А так ответа не получилось, и после недолгого ожидания сержант удовлетворенно хмыкнул, мотнул головой и отошел. Разве что копытом не пристукнул, а то был бы вылитый конь.

– Иго-го… – шепотом сказали сбоку, и Вика чуть не рассмеялась вслух. – Будет у нас свой Сталлоне. Вылитый жеребец, ага?

– Ага, – тут же согласились и слева, и справа тем же шепотом.

На душе стало чуть легче. Даже самой удивительно было от скорости таких перепадов, что бы они ни значили. Скорее всего, все же то, что не все у нее в порядке с нервами, у отличницы и спортсменки.

Из здания, которое язык не поворачивался назвать «бараком», начали выбегать солдаты. Первый взвод, закончили наконец-то… Со стороны было отлично видно, что камуфляж у новобранцев слишком ярко-зеленый, невыцветший. На снегу в таком будет плохо…

– Оглохла? Петрова, твою маму налево! Тебе что, отдельный билет выписывать?!

Вика обалдело посмотрела прямо на старшего сержанта. «Сам в шоке», как сказал бы персонаж чудесного детского мультика. В смысле «сама». Она то ли умудрилась задремать стоя, причем в самый интересный момент, то ли уже по-серьезному тронулась умом. Хлопая ртом без слов, рядовая догнала остальных, втиснулась в последние ряды уже утянувшейся к подъезду колонны. Или как это сказать правильно по-военному?

На ходу ее обозвали курицей и еще коровой. Ну да, в зимней форме она не моделью выглядит, и шапка дурацкая. В обалдении от своего проступка она даже не обиделась. Упустила момент поглядеть, осознать, как выглядят молодые ребята с оружием в руках. Почему-то это показалось ей важным, хотя глупо. Стоит подождать, и ей самой выдадут автомат. Звучали команды, шла суета.

– Рядовая Петрова!

Старший сержант нагло ухватил ее за плечо, переставил на другое место в формируемой в широком коридоре шеренге.

– Будешь тормозить, получишь поварешку вместо автомата, поняла? Поняла, я спрашиваю?

Вот в этот раз Вике стало обидно так, что она чуть не расплакалась. Она просто не знала, что делать, как вести себя, чтобы это было правильным. Еще несколько часов назад и «в целом» знала, а сейчас и конкретно здесь – нет. Почему на нее все время кричат?

– Кура, – зло сказал молодой парень равного с ней роста, оказавшийся рядом. – И дура. И с моего отделения, бляха-муха!

Лицо у него было худое и злое. Такие лица были у многих, пожалуй, у каждого третьего.

– Разговорчики! – гаркнул все тот же старший сержант, оказавшийся вдруг совсем рядом. – Взвод!! Смир-рна! Равнение на середину!

Он четко вышел вперед, повернул, как по прочерченному в пространстве прямоугольнику, и неожиданно негромко, хотя совершенно отчетливо отдал рапорт офицеру в кителе, вставшему посреди коридора, как какой-то памятник. Офицер разглядывал взвод с недоброй усмешкой. Его лицо Вике очень не понравилось, причем не понравилось именно по-женски, и она решила быть внимательней. Во всех отношениях.

Капитан скомандовал «вольно», и старший сержант продублировал его команду уже громким голосом. Это было даже скучно. И так было еще минут пять, пока они обменивались словами, по очереди подавали команды и так далее. Обещание себе самой «быть внимательнее» не помогло ни на одну минуту: довольно большой период времени опять выпал из ее понимания, и Вика двигалась и отвечала что-то совершенно автоматически. Причем на этот раз вроде бы делала все верно. Пришла в себя она, только получив в руки тяжелый, жирный от смазки автомат из длинной дощатой коробки, похожей на гроб для железяк.

– Клеймо, маркировка, номер! – надрывался сержант за одним из столов в углу громадной комнаты без окон, уставленной такими и многими другими ящиками. – Левая сторона ствольной коробки, под колодкой прицельной планки! Находим и подходим по одному!

Машинально Вика покрутила автомат в руках. Что это малокалиберный «АК-74», это было ясно даже ей. Ощущение от того, как ей всунули оружие в руки, не проходило. Самого момента она, от той же своей общей обалделости, не могла вспомнить уже сейчас, через какие-то минуты, но было именно ощущение. Память мышц и кожи.

Звездочка, двухзначный номер, затем пробел и семизначный номер. Найдя нужное без большого труда, Вика шагнула вперед и встала в хвост короткой очереди к столу. Трое ребят перед ней назвали номера своих автоматов. Выждав, пока сержант снова прокричит ту же фразу отставшим и скомандует подходить, она скопировала форму сказанного.

– Рядовая Петрова! Девяносто четвертый год, девять-пять-пять-один-один-шесть-пять!

– Так, девяносто четвертый, номер девять-пять-пять-один-один-шесть-пять!

Забавно, но на слово тут не верили, щекастый сержант-кладовщик внимательно проверил номер, вписал его в журнал, коротким движением развернул его по столу и дал ей расписаться. Бумага в журнале была серовато-желтоватая, чернила в ручке почти закончились, а слева от колонки с повторяющимся «94» – годом выпуска автоматов – у всех стояла аббревиатура ТОЗ[13]. Все это было нелогично, а то и просто глупо. Гораздо проще было проверить номера, затем дать расписаться и только потом выдать оружие каждому. Какое достанется. Видимо, папа был очень прав, когда говорил про «баланс» в вооруженных силах. В том значении, что если все по уставу, то служить невозможно, а если начать его коллективно презирать, то неожиданно получаешь по мозгам от папуасов. В каком месте этого «баланса» находится она сама, Вика не имела понятия, и от этого было чуточку более легко, чем могло быть. Даже смешно…

– Магазины, две штуки.

А то она не видела? Причем пустые магазины. И не рыжие или черные, как все привыкли по фильмам, а фиолетовые.

Вика постаралась иметь на лице спокойное выражение, а не тупо-растерянное, но работало это плохо.

– Кура, – снова сказал ей тот же неприятный худой парень, – дура.

Сказал со злобой, а не с насмешкой. Стараясь обидеть. Но она была старше его лет, наверное, на пять. То есть на четверть жизни. Ей хватило десятка слов, чтобы парень пожалел о сказанном, а хихиканье сзади подтвердило, что все верно. Ну, хоть что-то.

– Второй взвод, первое отделение! В две шеренги стано-вись!

Она в первый раз посмотрела на командира своего отделения внимательно. Ничего примечательного в нем не было, совсем. Лицо абсолютно незапоминающееся, рост средний, волосы не разобрать какие, глаза светлые: то ли серые, то ли темно-голубые. Никто.

Они построились в том же коридоре, не очень торопясь. Командир взвода наблюдал молча, стоя в стороне. Зачем это он так?

– Напра-а-во! В колонну по два, шагом… марш!

Голос тоже был бесцветный. Но деловой и даже уверенный. Это не сочеталось с лицом, но чувствовалось. Короткий этап по коридору, потом по другому, потом снова двойная дверь, ведущая наружу. Там снова было холодно, с темно-серого неба падали одинокие снежинки. Еще полчаса назад от света хотелось жмуриться, а сейчас уже начало заметно темнеть. Оказалось, что первый взвод ждет их на том самом месте, где мерзли они. Двадцать человек с оружием, причем двое с ручными пулеметами. Гранатометчика и снайпера она не заметила, хотя в составе мотострелкового отделения они вроде бы должны быть. Но на кой вооружать до зубов химиков?

Сзади их уже подпирали, и старший сержант перехватил инициативу у командира отделения и построил свой взвод в такие же две шеренги по левую руку от первого взвода. Выровняв строй с использованием коротких, сильных толчков в плечи и животы и нескольких банальных слов, он перешел на правый фланг и замер там. Минут пять или даже больше они все довольно спокойно чего-то ждали. Лично Вика ждала очередных речей командиров разного ранга о долге, который на них возлагает страна, и об ответственности, которое налагает оружие. Это просто напрашивалось, но почему-то не случилось. Вместо этого опять пришлось ждать, все дольше и дольше. По ощущениям – еще минут двадцать, по стрелкам часов – раза в полтора меньше, но им не верилось. За это время влево и вправо по строю взвода прошло несколько слухов, один нелепее другого. Про то, что главнокомандующим вместо пропавшего с вершины «вертикали власти» человека сделают «Батьку» Лукашенко; про то, что их прямо сейчас из химиков переформируют в отдельный легкопехотный батальон и так далее.

– В лыжный, бля… – сказал по этому поводу тот самый худой парень, который все время оказывался рядом.

– Слушай, хватит тебе, – буркнула Вика. Парень еще не забыл произошедший совсем недавно обмен любезностями и тут же замолчал. Минуту спустя Вика спросила, как его зовут. Оказалось, Костей: это имя было в ее поколении довольно редким, она что-то по этому поводу сказала, тот ответил, и в целом «диалог наладился». А когда она отвлеклась, то поняла, что происходит что-то не то. По территории части пробежало несколько небольших групп людей с оружием. Причем если сами они держали новенькие автоматы закинутыми за спины, то пробежавшие держали их в руках. Более того, Вика заметила на бегущих то, чего не было у них: подсумки – по одному или два у каждого. Нервничавший старший сержант тоже побегал туда и сюда вдоль их строя, не отходя дальше нескольких метров, а потом окриком вызвал из строя командира одного из отделений. Они неслышно переговорили, и рядовой тут же убежал.

– Бре, – непонятно и негромко произнес командир их собственного отделения. – Како заебанция

– Ох, еботе! – вдруг сказали сзади. – Говорите српски?

– Да, бреМаму ти ебемКакво изненадженье!..

На них пооборачивалось сразу несколько человек, но никакого продолжения не последовало. Вика ничего не поняла, кроме того, что это снова мат, и только отметила, что вторым из непонятно говоривших был тот мужик постарше остальных, которому все казалось «интересным».

– О, бежит, – заметил парень Костя. Рядовой действительно возвращался бегом, причем от его головы отлетали отчетливо видные рваные облачка пара, как от трубы антикварного локомотива, и это было забавно.

Рядовой подскочил к старшему сержанту, напряженно стоящему в интервале между двумя взводами, и снова последовал полуминутный обмен неслышимыми словами.

– Амеры Новгород взяли, – мрачно предположили справа-сзади. – Подпол уже растравил себя, и сейчас мы пойдем в атаку.

– Да пошел ты…

– Во-во, точно отвечено. Пошел, куда шлют… Пока не вломили…

– Кто мне вломит, ты?

– Так, тихо. Ща нам всем как вломят… Тихо, я сказал.

Голос командира отделения опять был негромким, но его опять все послушались. Новобранцы смотрели на происходящее с интересом и недоумением. Впечатлившая всех организованность вдруг показалась нарочитой, поверхностной. Да, прочитали речи, приняли присягу, выдали оружие. И что? Что дальше?

Офицер подошел к строю быстрым, ровным шагом, появившись ровно с того же азимута, что и вернувшийся посыльный. Он остановился в десятке метров перед подобравшимся строем – по мнению Вики, слишком далеко, чтобы командовать.

– Командира ко мне, – спокойно произнес он. Старший сержант посмотрел налево и направо, явно ожидая, что материализуется пропавший лейтенант. Выждав ненужную паузу, он протопал к ждущему офицеру, после чего начался очередной раунд неслышимых разговоров. Пару раз сержант пожал плечами, и раза по два каждый из них кивнул. Потом офицер внятно, для всех приказал: «Командуйте», – и тут же организованность вернулась. Старший сержант козырнул, быстро сделал несколько шагов к строю учебной роты, и начал командовать тем же хорошо поставленным голосом, что и раньше, только обращался теперь уже к двум взводам по очереди.

– Ну и че это означает?

Вика фыркнула.

– Че тебе?

– Сбиваешься, – пояснила она. – Если «че», то тогда «значит», а не «означает». Или сразу матом, в том же смысле. А ты сбился. Какой курс?

– Четвертый, – признался парень, который произнес вслух тот чудесный риторический вопрос, который задавали себе все они.

– А вуз?

– Политех. Факультет металлургии, машиностроения и транспорта.

– Необычно тогда, что в химики.

– Ничего необычного, – не согласился парень. – Ты стенды в этих учебных классах видела? Пособия? Там машины от автоцистерн до действительно ядреной техники. Пригожусь.

– Не сомневаюсь.

Вика кивнула на ходу и ему, и самой себе. Нормально. Все они пригодятся, так или сяк. И про машины верно.

Первый и второй взводы дотопали до здания, украшенного сразу несколькими красными табличками. Здесь их поставили на секунду по стойке «смирно», затем дали «вольно» и снова заставили минут десять мерзнуть. Постепенно народ начал, что называется, «роптать». Когда гул четырех десятков голосов перешел за какую-то чувствительную для старшего сержанта черту, тот рявкнул, но в этот раз не сработало. Сложно сказать, что придавало уверенности в себе, если не наглости: может быть, наивность, несерьезность, но не оружие точно. Девять автоматов и один ручной пулемет на отделение, по два отделения в каждом из двух взводов учебной роты – это только теоретически представляло собой некую «огневую мощь». На самом деле это были дубины: магазины им выдали, а вот патронов нет, ни одного. Даже штык-ножей не выдали, хотя они являлись как бы частью самого оружия: во всяком случае, именно так рисовали «АК-74» на плакатах.

Командир второго взвода учебной роты растерялся лишь на какую-то секунду, затем внутри его словно включилась вторая передача. Отогнувшись в поясе назад, он набрал полную грудь воздуха и выдал такое, что все четыре десятка человек притихли, подавленные. Не давая никому переключить внимание, «старший братик» продолжал изливать на оба взвода сок своего мозга, при этом каждое слово было простым, доходчивым и образным. В частности, все объекты его красноречия имели возможность не просто навсегда уяснить свое место в пределах иерархической лестницы Вооруженных сил Российской Федерации, но и перспективы на ближайшее будущее. Из прочего, Вике в частности, запомнился номер их воинской части – 33884. Номер был эстетичный, поклонник и знаток нумерологии что-нибудь из него наверняка вывел бы.

Ну а дальше было скучно. На крики и мат из здания вышел сначала один офицер, затем второй. Оба стояли молча, слушали, и на их лицах не отражалось вообще ничего, никаких знакомых гражданскому человеку чувств. Потом вышли еще двое: одним из них был офицер, который двадцать минут как впервые появился в их поле зрения, – его приводил посыльный, и потом, насколько было понятно, именно он отдал приказ сержанту вести оба взвода сюда. Вторым был подполковник, фамилию которого Вика помнила: Кузнецов. Не став спускаться с крыльца, они оглядели происходящее сверху и со стороны. Старший сержант прервал свой монолог, чудесным образом снова сделавший одетых в ярко-зеленый камуфляж и голубоватые меховые шапки людей хотя бы чуть-чуть похожими на солдат, и довольно молодцевато отрапортовал, что, мол, «вверенная мне рота» и «жду дальнейших указаний». Подполковник приказал «ко мне» и задал несколько вопросов. Можно было уже не удивляться тому, что обмен репликами – между ним самим, старшим сержантом, и стоящим рядом с ним офицером – опять велся тихо.

После нескольких минут неразличимого «бу-бу-бу» и обмена взглядами и жестами подполковник кивнул старшему сержанту, сказал ему несколько слов, и тот тут же козырнул и сбежал вниз по лестничным ступеням, автомат на его спине подпрыгнул. Десяток шагов – и все замерли.

– Роо-та! Равня-ясь! Смир-рно!

Подполковник сошел со ступеней вслед за старшим сержантом, но гораздо более неторопливо. Он прошел то же расстояние, пока все ждали, остановился.

– Товарищи солдаты! У нашего батальона долгая и славная история! Вы совсем молодые солдаты, вы еще не слышали об этом ни слова, и у вас не будет времени на то, чтобы слушать лекции на эту тему. Предшественник нашего батальона, 3-й отдельный батальон химической защиты, воевал на Ленинградском и Волховском фронтах. Преобразованный в 21-й полк химической защиты, он с честью выполнил правительственное задание по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. И никогда, ни разу в батальоне, полку и снова батальоне не происходило того, что произошло сегодня… Слушай мой приказ! Командование учебной ротой 10-го отдельного батальона РХБЗ передается старшему лейтенанту Проскурину, командование 1-м взводом учебной роты – лейтенанту Вишнякову! В качестве командира 2-го взвода утверждаю старшего сержанта Ежова. Старший сержант Ежов!

– Й-я!

– За образцовое выполнение своих обязанностей объявляю вам благодарность!

– Служу России!

Вике стало смешно и неловко. Как дети, честное слово. Как будто играют. И оружие на спину закинуто, и выкрашенные густо-зеленым цветом кокарды на шапках, и все прочее – а играют. Вика попыталась в четверть голоса окликнуть соседей по строю, поделиться своим мнением, но ее жестко оборвали и слева, и справа.

– Старший лейтенант Проскурин, командуйте!

Старший лейтенант, один из тех двух, кто не производил вообще никакого впечатления, будто ходячее пустое место, произвел положенные по уставу движения: туда-сюда, отдать приветствие, снова туда и сюда. Игры… Сколько на это ушло времени! Половину любой главы можно было вызубрить!

Повинуясь командам старшего лейтенанта и старшего сержанта, они направились наконец к конкретной цели – готовить места для размещения. И то дело. Впрочем, у Вики имелось собственное мнение, как обычно. Ей казалось, что подполковник просто прогнал их с глаз долой. Ради собственного комфорта.

Как ни странно, распоряжение прошлого командира учебной роты поселить ее с кастеляншей, а не среди казармы с мужиками дошло до кого нужно. Кастелянша, некрасивая, тяжелая женщина средних лет, покачала головой, но никаких грубостей или по крайней мере колкостей говорить не стала. Показала на узкую койку в своей комнате – основной причине ее работы здесь в качестве «вольнонаемной» за копейки. Выдала подушку в рыжем напернике, тонкое одеяло с бело-синим рисунком, положенное белье, включая два вафельных полотенца. И заставила таскать тяжелые стопки простыней, наволочек, пододеяльников и тех же полотенец наравне с собой. Потому что «нечего мальчиков гонять, не до того им». К слову, пододеяльники здесь были с ромбовидным вырезом посередине: таких Вика не видала уже лет десять. Штампы на всех, разумеется. Пятиконечная звезда и расплывшиеся буквы.

Солдаты ее учебной роты устроили в казарме балаган. Занимали места, двигали «мебель», состоящую из двухъярусных кроватей и монументальных тумбочек. Стены в казарме были залиты отблескивающей лаком масляной краской в два цвета, а свободная стена украшена вычурной эмблемой – это ее украшение было единственным. Таскать стопки пришлось долго, во много ходок, и Вика устала еще и физически, несмотря на свою спортивную подготовку. И все время были какие-то колкости в бока и в спину, подначки, на которые приходилось реагировать. День был слишком длинным. Заметив, как она двигается, командир ее отделения вдруг остановил ее, задал вопрос, который она даже не поняла, – и через две минуты несколько солдат уже топали за ней в кладовку, где кастелянша, ругнувшись на Вику, выдала все и сразу многими стопками.

Ребята ушли, и у Вики как-то сразу кончились силы. Она села на трехногую табуретку, на секунду прикрыла глаза и только теперь осознала, что бормочет на подоконнике дешевый батарейный приемник. Псков и Великие Луки. Два города, гербы и названия которых появлялись даже на монетах, настолько они были русскими. Сказанное просто не могло быть настоящим, реальным, поэтому Вика просто откинула услышанное от себя, чтобы не устать еще больше.

– Таня, – спросила она тихим голосом. – Ты вот все тут знаешь, да?

– Еще как все, – со вздохом подтвердила кастелянша, тоже устало присев, облокотившись о свой стол обеими руками. – И вот что я скажу тебе, дуреха. Неправильно все. Совсем все. Я ведь сколько уже лет здесь, привыкла и не хуже какого-нибудь капитана понимаю, как должно быть. Никогда мальчикам оружие не давали сразу. Курса молодого бойца не было, никто собирать-разбирать автомат не умеет, зачем он им? Как в Израиле, что ли, – спать с родным автоматом в обнимку?

Несмотря на усталость, Вика подняла глаза и кивнула. Это было сказано неожиданно умно.

– Тань, но я не про то, – произнесла она. – Что там за беготня была? Почему сначала в 1-й взвод нам назначили командиром того лейтенанта… Ну, того, со светлыми волосами… Красавчика…

Последнее слово просто вырвалось, исподтишка, воспользовавшись ее усталостью.

Кастелянша посмотрела с болью.

– Девочка, вам не сказали про ЧП? Что, совсем ничего?

Вика из стороны в сторону помотала головой: ничего им не говорили, не того они были полета птицы.

– Ваш свежеиспеченный командир роты… И этот лейтенант, чтоб его родная мать живым в землю закопала… Они ушли с оружием. У них уже были пистолеты, но им «калашниковых» хотелось, видимо. Старший лейтенант и лейтенант… Они застрелили мальчиков на КПП, своих… и ушли. Не захотели с нами оставаться.

Вика посмотрела на кастеляншу как на дуру. Такого быть не могло: она хорошо разбиралась в людях и отлично видела достоинства и недостатки мужчин, не слишком сильно отстоящих от нее самой по возрасту. Понятно, что это подколка, не хуже других, каких она наслушалась за день, но на этот раз чисто женская. Вика откинулась назад на своей табуретке и засмеялась.


Четверг, 21 марта

Энергетическая безопасность сегодня стоит в повестке дня всех международных конференций и всех организаций, какие только можно себе представить.

И вопросы, которые были подняты в ходе саммита НАТО в Риге, удивления не вызывают. НАТО на самом деле может заняться энергетической сферой, но почему Россия должна этому противостоять? Россия должна по этому вопросу с НАТО сотрудничать, потому что с точки зрения НАТО энергетическая безопасность – это безопасность каналов поставки энергоресурсов…

Александр Коновалов, президент Института стратегических оценок, 21 декабря 2006 г.

– Я даже не в курсе был, что такое место есть.

– Угу…

– В смысле про Ясную Поляну все знают. Но про другую, правда?

В этот раз курсант не ответил. И капитан-лейтенанту было отлично известно почему. Число на календарике наручных часов перещелкнулось всего несколько раз, считая от момента, когда парень получил неслабую контузию. По-хорошему, ему надо было плашмя лежать в госпитале: с капельницами, мочегонным и под пристальным контролем опытного невропатолога. А этого не было, – наоборот, в первые полсуток после выхода из Калининграда он чуть не загнал его, заставляя и заставляя бежать вперед.

Вообще с самого начала его план был просто обречен. Не «на провал», как гласит затертый литературный штамп, а вообще и окончательно обречен. На кранты.

– Сильно болит?

– Угу…

К этому он тоже привык. «Угу» оказалось словом, которое отдавалось в голове меньше, чем, скажем, «ага». Поэтому Дима употреблял именно его. Более длинные слова давались ему еще труднее. По сравнению с довольно бодрым первым днем выглядел он паршиво, и капитан-лейтенанта тревожило даже не столько это, сколько очевидная нехорошая динамика. Впрочем, ситуация вокруг была настолько остра, что и это было не самым плохим.

– Видишь его?

Курсант смолчал и даже не стал кивать, только изменил выражение глаз. Оно тоже казалось больным, но по-другому.

– Отсюда не достать.

Капитан-лейтенанта трясло ознобом, именно поэтому он и говорил так много. Судя по ощущениям, температура не была особо высокой, максимум 37,5, но ее хватало, чтобы чувствовать себя отвратительно. Во рту был гадкий кислый вкус, но и с этим ничего нельзя было поделать: под рукой как-то не находилось ни теплого питья, ни зубной щетки, ни хотя бы жевательной резинки.

– Суки. Просто суки.

На этот раз курсант Дима позволил себе неглубоко кивнуть, и от этого его лицо стало еще более бледным.

Ясная Поляна – это было не то место, где жил великий русский писатель Лев Толстой. Точнее, не только то. Ясная Поляна была, оказывается, еще и в Калининградской области; если точнее, в ее Нестеровском районе. Довольно прилично выглядящий малоэтажный поселок с несколькими двухэтажными белыми домами в центре однозначно немецкой постройки, украшенными сейчас трехцветными германскими флагами.

– Я бы понял, если бы тут «Леопарды» на перекрестках стояли… Но ни хрена ведь, ни хрена!

Голова гудела как колокол, а пальцы положенной на ствольную коробку автомата кисти руки мелко тряслись. Оказывается, патронов к автомату у них как не было, так и нет, но зато пистолетов теперь было два на троих. Впрочем, уже полчаса с лишком как один на двоих: курсант Рома был вне досягаемости, как на Марсе. Они договорились, что он не отойдет от их позиции дальше чем на три десятка метров: дистанция, на которой капитан-лейтенант мог попасть в цель хотя бы одной пулей из пяти. Но Рома проявлял много инициативы с самой первой их встречи и не изменил себе и сейчас. Приказы старшего по званию он воспринимал максимум как общее руководство к действию. И вообще, большую часть думал, а не слушал с обращенным внутрь себя взглядом. Это производило впечатление. Откуда у не участвовавшего в обороне училища курсанта пистолет, это капитан-лейтенант не выяснил до сих пор, хотя в принципе догадывался. Откуда у него манера действовать четко и преимущественно самостоятельно, не мог даже представить.

– О, назад пошел! Смотрим!

Камень, к которому они прижимались, был похож на громадную грушу, наполовину ушедшую в землю под собственной тяжестью. Он высасывал тепло из тел, будто клизма, и озноб становился все сильнее. Снова убрав руки с пустого автомата, офицер засунул обе кисти в рукава навстречу друг другу, пытаясь унять дрожь. Курсант Рома шел назад, к ним, не особо торопясь. Одна рука помахивает в такт шагам, вторая засунута в карман. Причем засунута левая, а не правая, хотя парень правша. Пятьдесят метров. Чуть ближе половины расстояния, на какое он ушел. Случись что – не достать и из «глока», не то что из «ПМ». Откуда парень взял «глок»? С кого снял?

Капитан-лейтенант клацнул зубами и с завистью убедился в том, что Роман идет с совершенно спокойным лицом. Минута, еще минута. Как и положено, он прошел мимо, не останавливаясь, не произнеся ни слова. Вместе со вторым курсантом бывший преподаватель радиотехники продолжал внимательно вести наблюдение, выжидая еще минуту, – не покажется ли кто за ним. Нет, пусто. И вообще, на улицах ни малейшего движения: ни машин, ни мотоциклов, ни просто идущих по своим делам людей.

Короткий свист сзади – и они по очереди оторвались от камня и осторожно оттянулись назад. Метров через двадцать можно было уже распрямиться, и оба нагнали парня одновременно.

– Ну что?

Курсант посмотрел спокойно и мрачно, но сразу не ответил. Капитан-лейтенанту захотелось рявкнуть, но он сдержался. Мало ли что: может быть, парень тоже контуженый, как минимум психически.

– Рома, не тяни резину. Не надо ничего изображать, просто скажи, как есть. Кого видел, что слышал. Есть ли возможность зайти.

– Есть, – очень ровно ответил курсант. – Но я бы не стал.

Он пожал плечами и прямо посмотрел на офицера, явно дожидаясь вопроса «почему?». Не дождался.

– Чужих в поселке пока нет. В том числе немцев. И еще не было. Но здесь такие «свои» нашлись, что лучше бы чужие.

– В смысле?

– В смысле мы все правильно сделали, что пришли и ушли тихо. Я поговорил с пацаном лет пятнадцати. Он весь трясется. Кто-то у него по соседству за старые долги рассчитался. Холодным оружием, три человека, если не преувеличивает. Просто один сосед другого. Новая власть все спишет.

– Немцев ждут?

Роман снова пожал плечами.

– Ждут чего-то. Но флаги немецкие – флагов ООН как-то не видно.

– Ладно, с пацаном ты поговорил. Что еще?

– Еще телевизор посмотрел.

– Че-го?

– Телевизор.

Они сидели на корточках, как азиаты, чтобы не было видно с дороги. Жестикулировать было неудобно, но Роман все же очертил рукой в перчатке квадратик перед собой, будто для маленького.

– Парень меня в дом отвел водички попить. Электричество есть, как ни странно. Сотовая связь не работает, городской в доме нет, не проведена. Вода есть, появилась сегодня с утра. Ящик включен на прием непрерывно. Парень дал пульт: отечественных каналов ни одного, все глухо. Ловятся прибалтийские и польские. На всех ликование и карты со стрелками.

– Ох… Поподробнее с этого места. Сколько у тебя было, минут десять?

– Чуть меньше. Значит, так… Знаете, что самое главное?

– Ну?

– Белоруссию никто пальцем не тронул. Ни одного авианалета, ни одного ракетного или артиллерийского удара. Батька объявил в стране всеобщую мобилизацию и ввел чрезвычайное положение: все войска на границах, гражданские организованно эвакуируются из городов, милиция и военные поддерживают стальной порядок. И все это показывается, вы не поверите, в довольно доброжелательном тоне. Вот, мол, маленькая страна, и там, конечно, тирания, но пусть балуются, только не лезут…

Капитан-лейтенант как застыл лицом в виде «брови домиком», так и продолжал сидеть, не меняя это выражение. Курсант Дима слушал, наклонив голову набок, как собака, старающаяся казаться умной.

– При этом про Россию все взахлеб и с удовольствием. Псков, Великие Луки, Невель… Пушгоры, Опочка, еще что-то… Мирное население вовсе не является мишенью. Разрозненные, лишенные центрального управления подразделения российских вооруженных сил оказывают неорганизованное, бесполезное сопротивление, но они не способны противостоять железным когортам польских легионов и союзников, двигающимся восстановить историческую справедливость…

– Так и сказали? Ты знаешь польский? – быстро спросил офицер.

– Да, довольно неплохо знаю. Так и сказали. Канал TRWAM, Варшава, если интересно.

– Как по-польски «железные когорты»?

Żelazne kohorty. А историческая справедливость – это historyczna sprawiedliwość. А Ясная Поляна – это Trakany по-польски, Trakehnen по-немецки и Trakėnai по-литовски.

– Как, Тараканы?

– Да, почти.

Все трое замолчали и начали переглядываться, словно в детской игре.

– Поесть я взял, – сказал Роман после молчания. Нарушил, так сказать, очарование.

Хлеб капитан-лейтенант принял у него молча и так же молча сунул за пазуху. Есть хотелось, но терпимо, а делить здесь, второпях и на морозе – глупо. Вода у них была: две полные пластиковые бутылки, включая квадратную, которую он тащил от самого Калининграда. Пешком бы не стал тащить, конечно, а так…

– Про бензин спросил чего-нибудь?

– У парня бесполезно спрашивать. Дом бедный, у него и мопеда-то наверняка нет.

– Но не спросил.

– Нет, не спросил.

– Зря.

– Бесполезно, – вдруг произнес второй курсант, Иванов с факультета ракетного вооружения. – Даже если у них есть бензоколонка в поселке, что сомнительно… Чем мы бензин купим, пистолетами?

Капитан-лейтенант посмотрел на него мрачно. Да, про три пистолеро, это была уже неновая их шутка «между собой». Один раз им совершенно добровольно подлил литров пять хренового бензина довольно бодрый дедок на «козлике», встретившийся им посередине проселочной дороги между Загорском и Щеглами, но это было вчера. Сегодня бак снова начал помигивать сигнальной лампочкой. В норме это означало около 60 километров, но так, как они двигались, выходило в три раза меньше. До цели не добраться. Да и цель-то…

– Можем попытаться слить у кого-то.

– Тогда нужен шланг.

– У нормального автолюбителя шланг всегда найдется. Главное – правильно попросить.

Вот теперь это был почти нормальный диалог. Конструктивный. После встречи с курсантом Сивым они двигались к своей новой цели гораздо быстрее, чем пешком и бегом. Но двигались дикими зигзагами, половину времени на второй передаче, вторую половину – затаиваясь с невыключенным мотором. Вот и результат.

– Мы не сумеем правильно. А выбора нет – что да, то да.

– От этого что-то меняется?

– Вовсе нет.

Действительно, с чего бы? После того как они не пробились к Полесску и ушли кривым и косым маршрутом на юг и восток, их новой целью был лесной участок на стыке трех государственных границ. Существовала вероятность, что при очень большом везении в нем можно было продержаться еще несколько дней. Но здесь, посреди дорожной сети, она становилась все более иллюзорной с каждым днем. Линия фронта, если она еще была, отдалялась все дальше и дальше на восток, и в любом случае между Калининградской областью и Россией лежали две чужие страны. Более оптимистичным вариантом выглядела бы попытка добраться до Беларуси, но это если забыть, что даже от собственно границы до Беларуси было еще 40 километров по Польше или Литве на выбор. Пешком не пройдешь точно, на машине не проедешь, даже если найти бензин. На лыжах и велосипедах тоже, тут можно даже не смеяться. Значит, что? Значит, не нужно даже тратить время.

– О чем думаете, курсант Сивый? – спросил капитан-лейтенант, заметив, что непростой курсант выключился из диалога. Ответ был довольно неожиданным.

– Об отце.

На такие слова невозможно было отреагировать правильно, что ни скажи. Поэтому офицер не сказал ничего, даже банального «все будет хорошо». Потому что ничего такие слова не стоят. И потому что откуда им знать, будет ли хоть сколько-то хорошо или уже никогда не будет. Пушкинские Горы, один из названных курсантом городков, названия которых звучали по польскому телеканалу, был настолько русским городом, что больше невозможно. Не умещалось в голове, что теперь там чужаки.

Хорошо, что парень был с ними. Как ни странно, после встречи с ним двое суток назад капитан-лейтенант почувствовал себя намного увереннее. И дело было даже не в машине, не в лишнем пистолете с патронами: много ли от них толку? Но чувство было знакомым: такое вызывает надежный старший брат, старший товарищ. А парень был, понятное дело, младше его, причем довольно намного. Оказалось, что они помнили один другого еще с их института, но тогда Роман Сивый был для капитан-лейтенанта Дмитриева всего лишь одним из многих десятков лиц. Нормальным неглупым курсантом, с быстрой соображалкой, но без уклонения в «ботанику». Впрочем, в наши дни в военно-морских институтах и вообще в военных вузах «ботанов» и чмошников не бывает. Теперь в них учатся действительно правильные ребята, в подавляющем большинстве – с очень и очень верным балансом интеллекта, физической подготовки и зачатков правильного характера. А у кого уже и не совсем зачатков. Почему? Вероятно потому, что вооруженные силы давно стали категорически непривлекательными для охотников за если не комфортной, то гарантированно обеспеченной жизнью. Многим, очень многим военным довелось повоевать или в одной «горячей точке» на территории бывшего Советского Союза, или в другой. Соответственно, поглядевшему на это со стороны умному и по-здоровому агрессивному старшекласснику лежала прямая дорога в бизнес. Не слишком, честно скажем, умному – и иногда агрессивному по-больному – в полицию. А когда и ума и агрессивности было в меру, да это еще приправлялось правильной ориентацией со стороны родителей… Имея в виду погоны…

Антон хмыкнул. Лично у него было не совсем так. Он выбрал службу, когда ситуация в стране была совсем другой. Довольно быстро вылечился от детского романтизма и поверхностного патриотизма. Который бывает вреден, когда воспитан не родителями, дедами и обществом, а дешевыми отечественными телесериалами, как сейчас случается не так уж редко… В общем, он был сыном подполковника-связиста и приходился внуком лейтенанту-саперу и ефрейтору-пехотинцу. Воспоминания о них оказались одним из важнейших факторов, удержавших его на флоте, когда было совсем, до ручки трудно. Когда надежды на лучшее не осталось уже почти никакой. Помогли продержаться, пока не стало чуточку лучше. И вот оказалось, что юный курсант без единой лычки на погончиках довольно похож на его собственного отца и сразу на обоих дедов манерами – те тоже были довольно спокойными людьми.

Встретились они интересно. Уйдя из своей кратковременной лежки в чужой квартире, в которой они оставили так и не пришедшего в сознание товарища, они довольно быстро добежали до того места, где смыкаются две железнодорожные ветки. После этого капитан-лейтенант решительно увел курсанта с крупных улиц сначала во дворы и в длинные комплексы гаражей, а затем прямо к железке. После десятиминутных поисков они нашли натоптанную местными жителями тропу, ведущую к перелазу: такая всегда найдется в застроенных районах, если там проходят железнодорожные пути. Следующие полтора часа они потратили на то, чтобы добраться в район Малое Борисово, и при этом дважды по льду переходили пруды. Курсант Дима вел себя тогда выше всяких похвал. Малое Борисово приходилось на самую границу городской застройки, причем на такую границу, которая находилась довольно далеко от прямого направления на Полесск. До которого было минимум двое суток такого хода. Однако слабо понимающий в тактике наземных войск офицер-связист был отнюдь не лишен логики и интуиции и сумел выбрать маршрут, ни разу не наложившийся на уже устанавливаемые в ключевых точках города опорные пункты. Пока не превратившиеся в блокпосты, но выполняющие, в общем, сходные функции. Убитых они на своем пути через задворки города видели, и даже несколько раз. Три четверти были явно не военными – нормальные обыватели, все до одного с выражением ужаса и неверия на закоченевших лицах. Один раз, еще в районе хвоста Волоколамского переулка, они наткнулись на раненого молодого офицера в армейской форме. Тот полулежал, привалившись к стене дома, а рядом на корточках сидела тетка средних лет, с самой натуральной санитарной сумкой на боку, как со съемок исторического фильма. Тетка оказывала раненому офицеру помощь, на взгляд капитан-лейтенанта весьма квалифицированную. У офицера лежал на коленях укороченный автомат, почему-то сразу вызывавший ассоциации со словом «милиция», лицо у него было бледное, но при этом решительное и даже довольное, а метрах в десяти кучно лежало трое убитых. Все трое в гражданском, никак не похожие на захватчиков. Вооруженные арматуринами. На короткие вопросы остановившихся отдышаться моряков офицер ничего вразумительного не ответил, а женщина просто грубо послала их куда подальше. Притом что оба они были в форме и с оружием, включая драгоценный автомат со считаными патронами в магазине. Все это было несколько сюрреалистично, и капитан-лейтенант решил не связываться. Но чуть дальше, на краю одного из гаражных комплексов, они спугнули целую группу мужичков, целенаправленно ломавших двери одного из боксов, и это дало кое-какие намеки на возможные причины той сцены.

Дальше был относительно легкий участок. Они без труда перешли Старую и соответственно Новую Преголи, насквозь прошли через лесополосу западнее Славянской и довольно быстро добрались до шоссе А229. Здесь оба провели пять минут, бесполезно пытаясь «голосовать» изредка проезжающим машинам. Получалось это плохо, потому что тип каждой двигающейся со стороны города машины требовалось опознать из укрытия, затем выскочить, размахивая руками, а потом уже и автоматом, и каждый раз было уже почти поздно. Потому что меньше 100 даже на гололеде никто не держал, и, пока они перебирались через барьер, машина оказывалась почти рядом, и тормозить пришлось бы изо всех сил, со всеми рисками такого поступка. И это даже если кто-то хотя бы в принципе собрался тормозить. Кроме того, приходилось поглядывать и в противоположную сторону: не едет ли колонна, все равно, своя или чужая. Как ни странно, изредка машины действительно проезжали в сторону Московского проспекта, который за городской чертой превращался в шоссе. Но каждый раз это были разномастные легковушки или «Газели»: ни одного БТР, ни одного тентованного грузовика с надписью «Люди», который было бы так приятно увидеть. Вместо этого – белые глаза за стеклами, сжавшиеся фигуры на сиденьях, иногда привязанный веревкой багажник, который не вмещал навалом набитые в него вещи. Потеряв таким образом минуты, капитан-лейтенант плюнул, махнул рукой, и они наконец пересекли шоссе, снова перейдя на бег. После двух десятков минут пути по засыпанному слежавшимся снегом пустырю в прямой видимости от того же шоссе случайность удачно вывела их на асфальтовую полутораполоску, ведущую в нужном направлении. За следующий неполный час со все большим облегчением они протопали через Солнечное, Красное и после довольно длинного пустого отрезка уткнулись в деревушку под символичным названием Прохоровка. Постучались в одну калитку, в другую, но не было видно вообще никого: деревня как вымерла, только надсадно гавкали запертые во дворах собаки.

– Тьфу на вас, – выругался тогда капитан-лейтенант. – А еще название такое. Ни откроет нам никто, только тормозим здесь.

– Погодите.

Курсант Дима, которого уже постепенно начало покачивать, вдруг развернулся и перешел через единственную улицу деревушки к дому напротив того, где они остановились.

– Эй! Мать! Ну не стыдно ли тебе?! Хоть на десять минут пусти ноги переодеть в тепле!

Сколько-то секунд ничего не происходило, а потом дверь дома отворилась, и на крыльцо вылезла старая бабка, которую Дима сумел углядеть за окном. Капитан-лейтенант на полном серьезе предположил, что ее сразило великолепное «ноги переодеть», но та объяснила, что просто одевалась, потому и открыла не сразу.

– Заходите, ребятки. Ой, заходите шустрее, не студите дом.

Несмотря на возраст, бабуля была совершенно в здравом уме. Форма одежды на ней была классическая, то есть серый ватник и бежевый платок. Но глаза были умные и живые, а речь правильная и быстрая.

– Ну, чего требуется? Кроме как ноги погреть.

Дима без разрешения опустился на табуретку, стоящую на выходе из сеней в дом. Уже снявшая обувь бабка покосилась на его ноги, но не сказала ничего.

– Мы с курсантом двигаем на север, к пограничникам. Нам действительно надо чуток посидеть в тепле. И может быть, еще чаю попросим.

Он посмотрел на старую женщину исподлобья, в общем-то, понимая, какая может последовать реакция.

– Что, ребятки, война?

Ответить тут можно было по-разному, но он просто кивнул. Война, чего уж тут.

– Я сразу поняла. Услышала и поняла. А соседи еще бегали как оглашенные, даже уже после радио. Все переспрашивали друг друга.

– Вы воевали? – спросил Дима со своей табуретки. Он действительно расшнуровал и снял ботинки и теперь шевелил влево и вправо ступнями в черных носках, выражая лицом благодарность и удовлетворение.

– Тогда-то? Нет, еще молода была. Но мы тогда из-под Орла с мамой вдвоем бежали, наслушались за спиной такого грохота… Ох, ребятки, ну мать же его за ногу… Ну куда же мне теперь деваться, а?

Он опять не нашелся с ответом и обвел глазами единственную комнату дома. Выключенный телевизор стоял в углу, накрытый салфеткой с бахромой; радиоприемник был выставлен на середину стола и тоже молчал. Впрочем, он запитывался от сети, так что дело могло быть в отсутствии электричества.

– Ладно. Носки чистые дать?

– Чего?

– Не «чего», а «спасибо, Вероника Петровна, за любезность»…

– Вероника?..

– Да, так папка и назвал. Земля ему пухом… В честь кого-то, я уж и не помню кого…

Почему-то вот эти мелочи из дома, где они задержались всего-то на 15 минут, запомнились капитан-лейтенанту живо и полно. Бабка быстро и просто выложила на стол буханку серого хлеба и кусок сыра в прозрачном тянущемся полиэтилене, затем два вареных яйца. К этому времени Дима переоделся в сухие и чистые носки и неожиданно совершил умный поступок – никого не спрашивая, принес из сеней тряпку и затер свои мокрые следы на полу.

– Здесь съедите или с собой?

– С собой, – тут же решил он. – Лучше так.

– Тогда просто чай пейте. Сахар тоже есть.

Чашки у бабки тоже были не самые простые – из хорошего фарфора, хотя и явно потертые временем. Электрочайник молчал со всем остальным электричеством, но печка была горячая, и обычный металлический чайник с крышкой грелся на ней с самого их прихода. Не кипяток, но горячий. Сахар в чай он обычно не клал, но тут отказываться не стал: энергия есть энергия. Когда еще удастся такую роскошь в себя залить?

Пока они пили, хозяйка дома быстро и конкретно рассказала, что услышала, когда были телевидение и радио, что узнала потом от соседей, пока они не разъехались, и что думает по поводу всего происходящего сама. Последнее, к слову, было довольно интересно. Хотя оставило очень тяжелый след в душе…

Под конец их короткого пребывания в этом доме они получили еще один подарок. Который, впрочем, выпросили сами. Автомобильный атлас, в состоянии «очень б/у» и выпуска аж 1998 года, но все равно бывший в их условиях почти драгоценностью. Окрестности Калининграда капитан-лейтенант знал очень приблизительно, а курсант не знал вообще: он был откуда-то из средней полосы и сюда приехал учиться, а не в турпоходы ходить.

– А машины не осталось? – спросил он после получения прекрасной книжки на руки. Даже не верилось, что им так повезло.

– Нет. Моего как не стало, я его машину сразу продала. Чтобы не ржавела. Я на лошади вот скакать умела, когда молодая была. А на машине только пассажиркой, зачем она мне? Так что берите, раз надо. Чем еще?..

Чувствуя себя татарскими гостями, они многословно поблагодарили, раскланялись и отправились дальше.

– Вот так примерно и раньше бывало. Семь десятков лет назад, – произнес капитан-лейтенант, когда они отошли подальше и их нельзя было услышать. Ему было нехорошо, хотелось вернуться и отдать продукты назад. Курсант ничего не сказал, только пожал на ходу плечами. Выпитый горячий сладкий чай и около четверти часа в тепле натурально вернули их к жизни, и за следующие часы они продвинулись очень неплохо. Время от времени оба сверялись с намертво загнутой страницей атласа, приводя разноцветные полоски в соответствие с разворачивающейся перед ними картиной: хорошие и плохие дороги, маленькие поселки и деревушки, отдельные группы домов и построек, просто отдельно стоящие дома. Из одного такого дома, окруженного крепким забором из покрашенного светлой морилкой бруса, в них выстрелили из чего-то крупнокалиберного. Выстрелили даже дважды подряд, хотя явно из одного и того же ствола. Прицел хозяина дома был плохим – картечины первого выстрела прошли много выше их голов, а куда пришелся второй выстрел, они даже не засекли: слишком звенело в ушах от удара со всего размаха об дорогу.

– Ох, ну ни…

Третий выстрел снова пришелся далеко мимо, и они потихоньку оттянулись назад. Минута – и непростой дом почти полностью скрылся за изгибом дороги. Оба молча переглянулись.

– С помповика дал? – предположил курсант. Офицер согласно кивнул и снова повернулся к дому. Закрывающий его забор был высоким, но в доме, считая мансарду, было три этажа. Стреляли в них явно из верхнего, не с крыши же? На крыше был флюгер с тигриной мордой, полоски на которой были изображены вырезами в железе. И почему-то еще флаг штата Техас, «Одинокая звезда». Как это можно интерпретировать, было совершенно непонятно. Но этот флаг состоял из тех же самых цветов, что и большинство флагов славянских государств. Мысль о том, что многим из европейских миротворцев это может не понравиться, заставила нервно хихикнуть.

– Поторопился он. Или просто стрелять не умеет.

Полрожка патронов к автомату могли решить проблему хорошо, но забор был больно уж капитальным. Перелезая через него, они будут представлять отличную мишень. Да и как перелезть? Все постройки, какие-нибудь сараи, к которым могла быть прислонена лестница, находились за тем же самым забором. Высадить остаток рожка вслепую в отливающее темнотой окно хотелось, но это разве что порадовало бы усталое эго: никакого смысла в этом не имелось вообще.

– Ну его в жопу, – в сердцах предложил курсант Дима. – Обойдем.

– Прямо с языка снял, – согласился капитан-лейтенант. – Нечего нам тут ловить. Непонятно, зачем это ему надо было, но спрашивать не будем. Будет удача, так вернемся сюда с чем-нибудь здоровенным и железным, а на своих двоих… Нет, в жопу так в жопу. Пошли.

Они ушли с дороги, протопали через участок довольно глубокого рыхлого снега и, не переставая ругаться, осторожно обошли дом по широкой дуге. Непрерывно наблюдая за окнами, виднеющимися из-за забора. На доме и даже на заборе было много кованого железа: многочисленные завитушки разного рисунка, перевитые кисточки, силуэты птичек и зайчиков.

– Охотник, блин. Богатая скотина. Техасец, бляха-муха. Поторопился.

Говорить было противно, и они оба надолго замолчали. Обиды и недоумения хватило обоим на много километров: сначала они оглядывались, потом перестали, но все равно продолжали морщиться и проговаривать про себя те слова, которые обычно помогали, но не помогли теперь.

За Ореховом было Ярославское, за Ярославским – Менделеево. Думая на ходу, капитан-лейтенант предположил, что пересечь Калининградское шоссе будет проще всего в крупном населенном пункте, где много тесно стоящих домов. Повыглядывать там из проходов, из-за заборов и с разбегу перебежать на другую сторону, где тоже можно быстро скрыться из вида. Вряд ли незваные гости оседлали шоссе на всю длину и переход составит такую уж проблему.

Но, как выяснилось через четверть часа, когда они дотопали до Первомайского, он ошибался настолько категорически, что глаза полезли на лоб. Еще с южной, дальней от шоссе окраины неясный гул впереди превратился в хорошо различимый звук моторов. Сотен их, опоясывающих своими ноющими нотами почти половину горизонта прямо по курсу. Курсант впервые за все время вынул пистолет из кармана, и капитан-лейтенант смутно подумал, что это хорошо его характеризует. Осмотревшись, они все же двинулись вперед. Первомайское выглядело нехарактерно: дома не вытягивались вдоль крупнейшей улицы, а ориентировались ровно наоборот, от шоссе и на юг. Непрерывно вертя головами и пригибаясь, они довольно живо продвинулись в глубь поселка и нырнули в простенок между двумя заборами задолго до того, как стало видно шоссе. Но зато его было отлично слышно.

– Ага. А я-то все думаю…

– Чего?

– Я все думаю, что такое непривычное… Звук четко слева направо идет. Все движение в одну сторону.

Капитан-лейтенант склонил голову набок, выждал секунду и понял, что курсант совершенно прав. Причем «слева направо» – это значит от самого Калининграда… Куда? По крайней мере, к Полесску. Он быстро сверился с атласом и кивнул сам себе. После Полесска идут Большаково и Советск. Но вся эта невидимая громадная колонна движется в целом именно туда, куда надо им. Хреново. Да, даже при том что выбор цели движения был весьма условным, придуманным искусственно, самим для себя, – все равно хреново.

– Ладно, пошли уж, – довольно нелюбезно буркнул он. Курсант кивнул и, в очередной раз оглянувшись, двинулся вперед, уже привычно пригибаясь. Пройдя вбок между заборами метров сорок, они наткнулись на недостроенный дом. Это выглядело неплохим вариантом, и они полезли через протянутую на месте будущих ворот цепь. Интересно, что дома как такового еще не было – только коробка в полтора этажа, без окон и еще не перекрытая сверху. Но забор уже был, пока что состоящий из поставленных через каждые 4–5 метров кирпичных столбиков. Местные жители будто жили среди центрально– или южноафриканских каннибалов – заборы здесь, судя по всему, ценились очень высоко. В Калининграде это не чувствовалось, а здесь их обилие и монументальность производили какое-то тягостное впечатление.

На задней стороне недостроя забор был попроще. По той полосе, где этот участок смыкался с соседним, просто была натянута крашенная в зеленый цвет металлическая сетка на редких столбах. Между двумя столбами была калитка с простым запором в виде высоко поднятого шпингалета: то ли чтобы дети на стройку не бегали, то ли для чего-то в этом же роде. Но стоило крадущемуся впереди курсанту поднять руку над досками и отщелкнуть шпингалет, как раздался вопль. Вопила женщина, которая приоткрыла в доме форточку – через нее виднелось ее круглое лицо. Они с трудом разбирали отдельные слова: настолько густой была речь. Ругательства и угрозы сыпались с такой скоростью, будто открыли заслонку в запруде.

– Мать, не кричи! – попробовал прервать женщину Антон, уже проходя во двор за курсантом. Но толку не было никакого, только ее голос поднялся еще на полтона выше. За три попытки он не сумел вставить в поток криков ни одного слова. Женщина совершенно не собиралась его слушать: своими воплями она создавала отдушину собственному страху перед будущим. Крик был для нее привычным и помогал всегда или почти всегда. Черных флотских шинелей, оружия она старалась не замечать.

– Ну, бля!

У курсанта Димы не выдержали нервы, мгновенным движением ладони он сдвинул флажок предохранителя своего пистолета и дважды подряд пальнул в окно. Патрон у него, оказывается, был в стволе.

В доме раздался визг, наслоившийся на звон расколовшегося оконного стекла, и тут же стало совсем тихо. Если не считать никуда не девшегося гула сотен колесных машин, двигающихся по уже совсем близкому, но все еще невидимому отсюда за домами Калининградскому шоссе.

Выругавшись, капитан-лейтенант перевел взгляд с опустившего оружие курсанта обратно на дом. Надо же, тот сумел попасть в стекло оба раза, кто бы мог подумать. А говорят, что пистолет – бесполезная вещь в руках дилетанта.

– Услышали, нет? – произнес он себе под нос и тут же скомандовал: – Бегом. Отсюда. Тем же маршрутом.

Однако Дима потратил еще с четверть минуты, чтобы добежать до угла дома и выглянуть по другую его сторону. Понятно было, что дом на шоссе не выходит, и что он там думал увидеть, капитан-лейтенант не представлял. В итоге выходило, что они просто потеряли время.

– Дурак, – объявил он курсанту уже на бегу. – Минус два патрона на какую-то дуру… Причем на свою, родную… Но стреляешь неплохо.

С пяти или шести метров навскидку в проем окна – это действительно было несколько выше среднего: сам он из пистолета стрелял ненамного лучше. Но их всегда учили, что это «статусное оружие», и он никогда не думал, что ему придется пользоваться пистолетом «фактически». Именно так говорилось среди моряков. «Быть готовым к фактическому применению оружия»…

Продолжая злиться на себя, на курсанта, на безымянную тупую бабу позади, он вывел бумкающего своими ботинками по мерзлой земле парня обратно к тем же воротам перед стройкой. И снова в тот же проем между двумя заборами. Ясно, что отсюда надо было уходить: если сдвоенный выстрел услышали с шоссе, то могут и даже должны послать хотя бы отделение разобраться. Но заборы были глухими. Пробежавшись дальше, он попробовал поколотить в пару калиток, но никакого видимого толка от этого не было – в этих дворах даже собаки не гавкали. При этом капитан-лейтенант каждый раз сколько-то времени ожидал ответа на свой стук и прекратил глупое времяпровождение, только поймав насмешливый взгляд курсанта.

Потом заборы с двух сторон наконец-то закончились, они обежали угловой дом, потом еще один и выбрались в другой проулок. Сбоку между домами просвечивала дорога, но это было не шоссе, а та же асфальтовая полоска, по которой они пришли, только ушедшая вперед и вбок и давшая там совершенно непонятный изгиб. Почему-то капитан-лейтенанту показалось, что им стоит поторопиться, и они наподдали, хотя оба и так задыхались. Один из попавшихся им по пути домов оказался классическим «домиком в деревне» – деревянным низким домом в полтора этажа, стоящим посреди покрытых инеем голых яблонь. Забор вокруг него тоже был совершенно нормальным, из редкого штакетника. Открыть калитку заняло у них секунду, и, пробежав участок наискосок, они наконец-то увидели шоссе.

Зрелище было впечатляющим, от него у капитан-лейтенанта стало холодно на сердце. Через крашеные досочки и лысые кусты шоссе просматривалось в самую меру, и, засев за прислоненной к стене сарая укрытой навесом поленницей, шепотом матерясь, они смотрели. Мимо катились без преувеличения сотни машин, одна за другой, с минимальными интервалами. Рев мощных двигателей нарастал и падал, и так раз за разом: «Фху-у-у… Фху-у-у…» В колонне преобладали тентованные грузовики, причем даже через сетку кустов и забора, когда можно было видеть только силуэты, а не детали, различалось, что машины нескольких типов идут вперемешку. Вспоминая какие-то прочитанные в детстве книги, капитан-лейтенант подумал, что наблюдатель должен считать, сколько транспорта прошло по дороге за какое время, – это вроде бы может пригодиться. Но «на месте» никакого смысла в этом он не нашел: поток вражеской техники был сплошным.

– Слушайте… – вдруг в четверть голоса спросил курсант. – А это точно не наши?

– Как это?

– Ну… Мы же не видим точно. Флагов никаких не развевается, и вообще.

Это прозвучало натурально тупо, и капитан-лейтенант вздохнул. Контузию просто так со счетов не списывают. А они сидят тут, под носом у смерти, ждут приключений.

– Отходим. Задом и тихо.

– Товарищ капитан-лейтенант!

– Тихо, я сказал.

– Но мы вообще не знаем…

– Курсант Иванов!

– Я!

– Рот закрыл! И с закрытым ртом начал пятиться назад. Понял, нет?

В этот раз Дима смолчал. Позже, когда они в каком-то из разговоров вернулись к этому эпизоду, он объяснил, что он и не думал серьезно, что это могут быть свои. Но ему казалось неправильным, неверным, что вот они потратили силы, дошли до вражеской колонны и отойдут назад, не сделав вообще ничего. Даже не поняв, кто это катится мимо. О смысле «увидеть и узнать» он тогда не думал вообще. Слава богу, капитан-лейтенант способен был размышлять трезво: своей задачей он видел не играть в разведчиков, а дойти до своих живыми. Риск засветиться перед вражеской колонной был большим, а пользы от получения сведений о национальной принадлежности этих конкретных миротворцев и демократизаторов не предвиделось. В их активе имелись лишь десяток патронов к автомату и сколько-то пистолетных. И кухонный нож, полученный на прощанье у той же доброй женщины, оставшейся в городе ждать, во что это выльется. Будут ли приехавшие на танках и бронетранспортерах люди бороться, как горячо обещали, за права человека и свободу самовыражения, а в перерывах цивилизованно ходить в музей Канта и музей янтаря, покупать сувениры и дегустировать местное пиво. Или, наоборот, тут же начнут требовать у населения «курки, млеко, яйки», вешать сельских активистов на столбах, деловито уничтожать членов семей офицеров, невзирая на возраст и пол, и все такое прочее, что делали в прошлый раз. И что потом было ими объявлено или не имевшим места, или несущественным.

Про «млеко и яйки» – это, кстати, была весьма актуальная ассоциация. В любой момент какому-нибудь пану поручику или герру гауптману могло восхотеться попить водички либо пописать с комфортом. Или какая-то машина могла сломаться, проколоть колесо, и в образовавшуюся свободную минутку те же пан и герр пинком ноги откроют с этими словами калитку, а затем дверь ближайшего дома. По предчувствиям капитан-лейтенанта, в каждом четвертом их встретят как родных, с распростертыми объятиями, в каких-то других, может быть, огнем из спортивных «вертикалок», но свидетелем развития как первого, так и второго варианта он не хотел становиться ни в малейшей степени.

– Уф-ф… Ну, бегом теперь?

Сдвинуться с места они не успели: буквально над головой с ревом прошло тело вертолета. А они были на чистом пространстве, уже в нескольких десятках метрах от шоссе, за домами, бытовками и заборами, но как раз в нескольких метрах от ближайшей стены, к которой можно было бы прижаться.

Капитан-лейтенант втянул голову в плечи в ожидании пулеметной очереди, которая разорвет его живот, но в эту секунду обошлось, а в следующую они уже шарахнулись вбок. Притиснулись к стенке какой-то летней кухни, закрутили головами.

– Второй!

Действительно, второй вертолет был хорошо различим по звуку, несмотря на шум двигателя первого, заходившего в вираж. Не было видно, где вторая машина, но им с лихвой хватало и первой. В типах современных иностранных вертолетов ни один, ни другой из моряков не понимали совершенно ничего. Просто какой-то вертолет классической схемы, с пакетами неуправляемых ракет небольшого калибра на подвеске. Опознавательных знаков на фоне темной камуфляжной расцветки видно не было: ни польской «шахматки», ни разноцветных кругов европейцев. Пригибаясь, они перепрыгнули через забросанный кирпичами пузырь полиэтилена, скрывавший что-то ценное для хозяев, и укрылись в просвете между строениями: забор с одной стороны, два сарая по бокам.

– По нам?

На хриплое восклицание курсанта капитан-лейтенант ничего не ответил, внимательно глядя вверх и по сторонам. Наблюдение оказалось бесполезным: вертолет куда-то делся, и зудел теперь – близкий, но невидимый, – как огромная оса. Не было никакой возможности точно знать, заметили их с вертолета или нет и был ли его разворот прямо над ними случайным совпадением. В принципе, если их заметили, стрелок мог не прятаться – двое пехотинцев не представляли для боевой машины даже легкого типа практически никакой угрозы. Завис бы и расстрелял из бортовых пулеметов, а то бы и снес НУРСами со всеми сараями вместе. Но он ушел.

Еще минут пять капитан-лейтенант настороженно поводил стволом «калашникова» влево и вправо, как героический офисный хомячок, загнанный врагами в угол клетки. Нет, тихо. Колонна разномастных грузовиков гудела и подвывала там же, где и раньше, растекаясь от Калининграда и лежащей за ним границы дальше на север и восток, но гул вертолетных двигателей и пощелкивающий звук лопастей отдалились. Сначала они стали тише, а потом, через минуты, уже вовсе перестали быть различимы. Боясь поверить в хороший исход страшного момента, оба продолжали сидеть неподвижно, постепенно промерзая насквозь. Наконец несоответствие между их поведением и необходимостью двигаться дальше стало очевидным, и оба осторожно распрямились. Молча обменявшись мрачными взглядами, они вылезли из тупичка и потратили еще с полминуты, чтобы отряхнуться и чуть прийти в себя. Вероятно, их все же не заметили. Может быть, на этой конкретной машине не было тепловизора, предельно эффективного именно в холодное время года. А может быть, заметили, но не обратили внимания. Капитан-лейтенант совершенно забыл, что крупную, значимую колонну будут обязательно прикрывать с воздуха: именно так делалось в Афганистане и Чечне, и это регулярно демонстрировалось населению даже просто визуальным рядом игровых телефильмов. Ну и…

Моряки осторожно обошли дом, вышли через уже знакомую калитку и довольно торопливо потопали по дорожке, протянутой между двумя заборами. Эта дорожка слилась с другой, пошире, в виде Т-образного перекрестка, и ровно на нем они увидели машину. Впервые за долгое время, если не считать той же бесконечной колонны на Калининградском шоссе. Обычная легковушка модели «ВАЗ-2109», известная в народе больше как «девятка», чем как «Спутник». Далеко не новая, но без ржавых пятен. Бежевого цвета. Мотор был теплый – это ощущалось даже со стороны, просто всей поверхностью тела. А содрав с руки перчатку и положив на секунду кисть руки на капот, капитан-лейтенант убедился в этом окончательно.

– Ну, берем?

Вопрос курсанта, понятное дело, напрашивался, но, что делать, он не знал. По поводу «не брать чужое» в голове не мелькнуло даже мысли, вопрос заключался не в этом. Разбить стекло прикладом и потом мерзнуть в пути – это можно было и потерпеть, в конце концов заткнуть дыру скомканной шинелью или текстильной попонкой с заднего сиденья. Но гораздо менее оптимистично капитан-лейтенант глядел на перспективы заводить машину без ключа. В кино он видел эту процедуру раз сто, как и все мы. Но одно дело – видеть, а другое дело – понимать, какой провод из многоцветного жгута под рулевым колесом что означает. Искать хозяина и отбирать ключи силой? Или даже просто объяснить, куда им надо, и вежливо попросить… Покачивая подвешенным под мышку автоматом… Какому-нибудь оптимисту может показаться выгодным шанс отвезти и получить свою машину обратно по сравнению с вариантом отдать ее здесь и сейчас.

Перейти к следующему этапу, то есть поискам хозяина «девятки» в окружающих домах, они не успели: из дальнего конца просвета между заборами выскочила фигура в черном. Выглядела она настолько привычно, что ни у одного не сработал рефлекс, и оружие осталось на месте: «калашников» со стволом, опущенным вниз, пистолет в кармане Димы. Бегущий тоже ничем не проявил, что оценивает стоящих у машины как нечто опасное. Подбежал трусцой, не снижая хода. На бегу извлек из кармана флотской шинели связку ключей на ярком брелоке. Моряк. Лицо у парня оказалось смутно знакомым. Ага, рояль в кустах. В жизни так не бывает. Почти, потому что каждый взрослый человек наверняка имеет в копилке с десяток или больше таких же или похожих, произошедших с ним лично.

– Здравия… Товащь капитан-лейтенант… Давайте быстро, очень.

Едва мазнув взглядом по лицу застывшего с открытым ртом сверстника, он открыл замок водительской двери просто поворотом ключа, а не нажатием кнопки на пультике сигнализации. Такое показалось офицеру непривычным, такой процедуры он, оказывается, не видел уже давно. Тут же, еще не сев, парень выдернул одну из «пимпочек» замка, и, не задавая лишних вопросов, оба тут же втиснулись на заднее сиденье.

Эмблема БВМИ/КВВМУ на плече говорила сама за себя. Два перекрещенных пушечных ствола, про которые в городе ходила неприличная шутка, тонкие связистские молнии, сверху адмиралтейский якорь. Имени курсанта он не помнил, и некогда было переспросить: едва дав им захлопнуть дверь, парень врубил заднюю передачу, и машина с пробуксовкой подала назад. Несколько раз вильнув и каждый раз выправляя ход короткими толчками руля, курсант пролетел таким образом метров сорок, добрался до развилки и только тогда обернулся лицом вперед. За все время они ни разу не столкнулись глазами: он был с самого начала полностью сконцентрирован на дороге. Да, лицо знакомое, но не более того. Темноволосый, темноглазый, довольно бледный, осунувшийся. Никаких особых примет, поэтому и не запомнишь с ходу.

Коробка передач скрежетнула: передачи севший за руль «девятки» парень переключил, не нажав педаль сцепления до конца. Но машина буквально прыгнула вперед и ушла из нехорошего проулка в другой, хотя и похожий на него. Капитан-лейтенант не выдержал, вывернул голову и, насколько мог, заглянул через стекло вверх. Ничего не было видно, поэтому он несколько раз крутанул рукоятку опускания стекла, убрал его вниз до упора и высунул наружу голову. Буквально сразу же его хлестнуло по лицу голой веткой, и он живо вдернулся назад. Хорошо, что не выбило глаз, хорошо, что не скинуло наружу шапку. Они уже гнали километрах на пятидесяти в час, но, прежде чем он сумел попробовать еще раз, полузнакомый курсант резко вывернул руль и буквально втиснулся в узкий проход между двумя пирамидами из затянутых непрозрачной пленкой блоков стройматериалов на поддонах – то ли кирпичей, то ли чего-то еще. Двигатель надсадно взвыл, пока машина продиралась через забитую мягким снегом яму, но они выдернулись, и всех снова шатнуло назад, когда парень опять начал разгоняться. К этому моменту капитан-лейтенант уже окончательно перестал что-либо соображать. Его трясло и шатало, и он немного пришел в себя, только когда увидел закатившиеся под лоб глаза курсанта Димы. Так совпало, что после этого тряска и дерганье длились уже недолго. Двигатель выключился, и тут же стало совершенно тихо. Они молчали все трое, снаружи, за закрытыми стеклами снова ничего не было слышно, и только капало в поддон раскаленное масло.

Убрав напряженную руку с ключа, курсант за рулем быстрым движением открыл свою дверь и буквально выкатился наружу. Сделал короткую перебежку между строениями дворика, в который он загнал свою машину, подождал с секунду-другую и тут же сделал еще одну. За очередным штабелем он присел, прижавшись к нему всем телом, и вот тут пробыл довольно долго, вертя головой в разные стороны, но не высовываясь. Потом встал, распрямился в полный рост и довольно легкой походкой направился обратно к ним. Все это время они двое сидели не шевелясь.

– И что это было? – машинально произнес капитан-лейтенант вслух. Ответа он не ожидал, спросил сам себя, но подошедший второй курсант вдруг объяснил, хотя и довольно немногословно. Оказывается, кроме двух замеченных ими вертолетов, был и беспилотник.

– Он меня и высматривал, – пояснил он. – Если бы не убрались оттуда шустро, они бы перестали нас игнорировать.

– Игнорировать?

– Ну да. Сложно представить, что меня не видели. И вас тоже. Черные шинели, горячий мотор на фоне наста. Но не сочли угрозой. Будь у кого-то из нас троих труба на плече – не сомневайтесь, пальнули бы.

Тут он впервые показал, что обращает внимание на лежащего в отрубе товарища по училищу, и посоветовал дать ему попить. Капитан-лейтенант добыл из-за пазухи до сих пор полную бутылку с водой, вылил несколько капель из «соска» себе на ладонь и сначала протер парню бледное лицо. Это как-то сразу помогло, а следующие капли вообще хорошо пошли, Дима начал приходить в себя буквально на глазах. Поведение же второго курсанта ему очень не понравилось. Он реально выглядел как сумасшедший, со своими быстрыми поступками. И никаких беспилотников в небе не было с самого начала и до конца – похоже, что парень врал.

– Какие были вертолеты, узнал ты? – спросил он, чтобы проверить свои ощущения, и парень довольно спокойно ответил, что «Скаут Дефендеры». Оставалось только головой покачать. Бред и зазнайство. Даже он, бывший на десяток лет старше, понятия не имел, что такое «Скаут Дефендер». И почти не видел вертолетов, ходящих в небе по их души, больше слышал. Было бы странно, если бы их хорошо разглядел этот ненормальный парень.

Странно, но с его быстротой он не выглядел дерганым, нервным. Скорее, довольно спокойным. Но при этом быстро двигался и, главное, совершенно не требовал каких-то решений за себя, так облегчающих почти любому человеку жизнь.

Через некоторое время они все-таки обменялись именами. Сам курсант, оказывается, отлично помнил, как офицера зовут и с какой он кафедры, поэтому и не видел нужды представляться. Второго курсанта он тоже помнил, хотя тот был моложе. Впрочем, их училище, именуемое теперь институтом, было небольшим. Самого курсанта-автолюбителя звали Романом Сивым – это имя опять ничего капитан-лейтенанту не сказало. И не подходило оно парню совершенно. Может быть, опять врет? В памяти услужливо мелькнули какие-то детские ассоциации со шпионами, какие-то обрывки глав из затертых книг «военной библиотеки», напечатанных на желтоватой бумаге. Глупость…

Курсант Сивый не двигался с места, пока это не начало очень серьезно раздражать капитан-лейтенанта. Более того, некоторое время он выиграл, активно расспрашивая об обороне здания училища и весьма внимательно слушая. Потом сам рассказал об увиденном за последние часы. Его рассказ о нападении диверсантов на городскую квартиру еще в мирное время опять показался офицеру неправдоподобным, вычурным, но парень не настаивал ни на чем. Когда вопросов стало слишком много, он просто пожал плечами и замолчал, спокойно улыбаясь. Именно не мрачно, что могло быть проявлением той же нарочитости, маски «крутого ветерана неизвестных войн», «тайного спецназовца», каких расплодилось больно много, а спокойно. Потом они все же двинулись с места. Курсант Сивый после их рассказов потерял стремление добраться до Советского проспекта, и, куда двигаться, ему было почти все равно. На автомат в руках офицера он поглядывал с очень непростым выражением на лице, и это напрягало того еще больше.

Только сутки спустя, после нескольких эпизодов ранга «серьезная ситуация» и двух десятков часов непрерывного нахождения в ситуации едва попроще этого, до капитан-лейтенанта дошло, что парень не выделывается. Он действительно был таким, каким был. Знающим дорожную сеть области, знающим несколько иностранных языков, включая польский, спокойным и уверенным в себе и способным заражать этой уверенностью других. Им это пригодилось несколько раз подряд: в каждом эпизоде общения с местными жителями. При этом еще раз: парень совершенно не был суперменом и не корчил из себя супермена. Машину он водил весьма средне, а стрелял, по собственному признанию, посредственно – мало было практики. Но покажите мне курсанта-моряка, у которого бывало много стрелковой практики… Впечатления физически сильного человека он не производил, хотя двигался хорошо: может быть, в драке он будет не хуже других. А еще Роман имел дурную привычку иногда молчать, когда к нему обращаются. Такое можно было бы списать на контузию или психический шок, но капитан-лейтенант отлично знал, что контузии у него не было, а «шок» не сочетался со всем остальным его поведением.

Следующие двое суток они провели, бестолково ползая по району. Тыкались туда и сюда, в разные поселки и деревни, пытаясь выгадать очередные километры к своей цели. Дремали по очереди, иногда на ходу. Ползли на минимальной скорости по пустым, заметенным снегом однополосным асфальтовым дорогам почти без следов шин и изредка, рискуя, по лесным. Глушили двигатель, когда далеко впереди показывались дома, выдвигали «пешую разведку». Причем почти всегда одну и ту же – курсанта Сивого. Курсант Иванов, который Дима, постепенно чувствовал себя все хуже, глаза у него начали косить, и разведчик из него был никакой. Ко вторнику ему стало чуть лучше, а к среде 20-го снова хуже, и это заставляло капитан-лейтенанта переживать. Судя по всему, он ошибся, не решившись оставить парня отлеживаться в городе, у доброй учительницы. Черт знает, во что бы все это вылилось там, но если не вдаваться в рассуждения, такое решение казалось теперь явно ошибочным. Иногда он ходил «в разведку» сам, и каждый раз случалась какая-нибудь ерунда. Более-менее нормально он справлялся, только когда задача была в стиле многочисленных кино про партизан. Он с трудом сдерживал желание спросить замогильным голосом: «Бабка, немцы в селе есть?» – спрашивал нормально, по-человечески. Со всеми прочими вариантами было труднее. Ни обогрева для ребят, ни еды ему ни разу выпросить не удалось, а информация, которая важнее хлеба, скармливалась ему или урывками, на фоне «иди отсюда быстрее, не дай бог увидят нас!», или с откровенным злорадством. Для нестарого еще капитан-лейтенанта, половину взрослой жизни отдавшего флоту России, было настоящим шоком осознать, как много людей приветствует начало вторжения. Или его просто не пускали на порог ни одного дома, или еще что похуже. В один из разов нервы не выдержали. Он сунулся во двор прилично выглядящего дома, стоящего отдельно от других на полдороге между Прудами и Грибоедово. Раз не деревня, а отдельно стоящий дом по пути, то прямой необходимости в отнимающей много времени «пешей разведке» не было. Но на коньковой крыше дома торчали аж две спутниковые тарелки, и здесь можно было надеяться получить сведения о происходящем и в Калининградской области, и в стране в целом. Возможно, что у хозяев не было собственного генератора, от которого можно было питаться при отключениях внешней сети, но трудно было сомневаться в том, что, когда питание есть, все телевизоры в доме будут включены одновременно. Как и везде в мире.

Сдав назад и уже почти привычно оставив машину с выключенным двигателем глубоко на обочине, в пяти десятках метров от торчащего впереди дома, они после двухсекундного обсуждения разделились. Курсант Иванов остался сидеть в теплом салоне, а курсант Сивый с автоматом засел за кустами на полдороге между автомобилем и домом. Капитан-лейтенант спокойно прошел мимо ворот еще метров двадцать, до самого конца забора, и убедился, что дальше по дороге ничего неожиданного не происходит. Дорога делала здесь изгиб, но в 500–600 метрах впереди уже виднелись крыши домов Грибоедово с отдельными тонкими столбиками дыма. Потом он вернулся назад. Как это бывает с недостроями, хозяева дома и участка оставили в заборе со стороны подъездной дороги довольно широкий проем, достаточный, чтобы во двор могла задом въехать любая большегрузная машина. Через него он и зашел, и тут же дверь дома отворилась. Сначала из двери вылетела собака, похожая в прыжке с поджатыми лапами на огромный рыже-черный шар. Она слетела с высокого крыльца за секунду, почти не касаясь земли, и бросилась навстречу застывшему на месте офицеру, не разевая рта, в абсолютном молчании.

– Герда, стоять. Стоять, я сказал. Фу!

Собака вильнула вбок и остановилась. Это был хороший крупный ротвейлер, с широкой бесстрастной мордой. Судя по имени она, то есть сука. Помимо собственной воли, рука капитан-лейтенанта сунулась в карман, легла на рукоять пистолета. Выдернуть его секунда, взвести и снять с предохранителя – еще две. Ротвейлер обходил его полукругом, по-прежнему в зловещем молчании, даже без рыка. От него не хотелось отводить взгляда, но нужно было посмотреть на человека, силуэт которого виднелся на том же крыльце.

– Кто такой, чего надо?

Человек был не очень высоким, но широкоплечим. Лет ему было, наверное, около пятидесяти, коротко подстриженный, одет в светло-серый легкий бодлон и черные брюки. В целом он был похож на бизнесмена средней руки, а то и побогаче среднего. Дом и забор с воротами не выглядели слишком уж шикарными, а вот лицо оставляло серьезное впечатление. Чистое, властное лицо уверенного в себе человека.

– Я капитан-лейтенант ВМФ России Дмитриев, со мной два курсанта. Мы двигаемся на восток, к нашим. Мы хотели попросить…

– Хотели, а?

Капитан-лейтенант не собирался выделять паузу интонацией, хозяин дома просто оборвал его на полуслове.

– Хотели, так перехотите. «Вы хотите» и «вам нужно» – вот и все, что я слышу. Ни разу не пришел кто-нить твоего рода, да не предложил мне что-нить без-воз-мездно.

Последнее слово хозяин дома произнес с такой интонацией, что капитан-лейтенант изготовился окончательно. Развернулся полубоком, заслоняя правую руку телом. Снова посмотрел на приблизившуюся и остановившуюся собаку.

– Мы защищаем Родину, – сухо и коротко произнес он. – Началось вторжение, очередное.

Человек на крыльце раскатисто фыркнул.

– Получше тебя я это знаю. Родину они защищают… Скорей бы вас переловили уже всех да развесили на елках.

– Что?

Ему показалось, что он ослышался: настолько ненормальными, невозможными были эти слова.

– Что слышал. Всех вас по концлагерям рассадят, ублюдки. Пятнадцать миллионов оставят, как Тэтчер предлагала.

Мужчина замолчал, а ротвейлерша, на которую капитан-лейтенант то и дело переводил взгляд, подошла еще на шаг.

– А ты что, не русский? – наконец спросил он.

– Я? Я русский. Но я из тех русских, какие вас всегда на конюшнях пороли, а особо наглых и на воротах вешали. И вот сейчас начнут пороть и вешать, а я показывать буду, кого в первую очередь, кого во вторую, а кого и оставить можно, пригодится. Ну, чего-то ты там хотел?

Капитан-лейтенант видел, что хозяин дома его не боится, совсем. Формы, погон на плечах – за ними уже ничего не стояло, никакой силы. А вот у него самого под рукой, на широких перилах крыльца плашмя лежал пистолет. Упомянутых курсантов рядом видно не было, проехавшая мимо, а затем вернувшаяся назад машина была далеко не бронетранспортером. Что от военнослужащих Вооруженных сил РФ, включая офицеров, берегут стрелковое оружие пуще глаза – это знали даже дети. Вокруг со всех четырех сторон – бригады и отдельные батальоны «миротворческих сил». В общем, баланс был понятен.

– Так что, ничего не хочешь больше, а? Ни погреться там, ни курнуть попросить? Ну и хорошо. Тогда топай, пока я добрый. Герда, стоять! Пусть топает.

Капитан-лейтенант отлично понимал, что хозяин дома совершенно прав. Нужно было двигаться со двора к этому же проему в заборе, пятясь, чтобы не спровоцировать собаку и его самого. Вернуться на те же десятки метров, сесть в машину и уехать, радуясь, что на него не спустили собаку, сильного и тренированного охранника. Не выстрелили, как случилось позавчера. Надо было.

– А то, может, оставить тебя? Или вас даже трое? Будете работать. Жить можете там вот. – Он вяло махнул левой рукой в сторону Грибоедово. Правая по-прежнему лежала на пистолете, ствол которого смотрел в его сторону из-за вертикальной стойки, поддерживающей крышу крыльца. – Поутру будете приходить пораньше, и я буду говорить, что…

– Мы защищаем Родину, – глухо повторил капитан-лейтенант ту же прежнюю фразу.

– А-а… – Мужчина тут же изменил тон. – Ну, смотри, защитничек. Газовых камер на всех хватит, я надеюсь.

Четыре дня назад Антон Александрович Дмитриев, капитан-лейтенант, преподаватель радиотехники на одной из кафедре БВМИ, русский, 1982 года рождения, не ответил бы на это ничего. Смолчал бы, ушел со двора, как и собирался, и только выл бы, молча, от тоски по тем временам, которые ушли раньше, чем он стал взрослым. По эпохе, когда государство не приказывало, не заставляло своих граждан силой молчать в ответ на такие слова, кто бы их ни произносил. Но это было именно 4 дня назад. На второй из которых пришлась безуспешная, безнадежная попытка обороны военно-морского института и города в целом, а на два других – трусливое ползанье по дорогам области в общем направлении к базе отдельного дивизиона пограничных сторожевых катеров. От которых уже наверняка ничего не осталось.

Но и сейчас он тоже не ответил ничего. Кивнул и пошел, все же обернувшись к дому спиной, ожидая выстрела, хотя и понимая, что дистанция уже великовата для пистолета. Обернулся, уже практически подходя к проему, который до сих пор рассекали две глубокие колеи от колес тяжелых машин. Хозяин дома все еще стоял, кривя рот в довольной улыбке. Только теперь капитан-лейтенант узнал это выражение лица. Не бизнесмен. Чиновник. Народный депутат или кто попроще, в любом варианте. Начальник отдела или сектора. Администрации области или района. Управления такого и инспекции сякой. Получающий на карточку зарплату в 18–20 тысяч рублей в месяц и ездящий на работу на машине стоимостью в полтора миллиона. Все мы таких знаем, все удивляемся их количеству. Это был будущий бургомистр или хотя бы староста местного значения. Ждущий последние дни, чтобы предложить свои услуги новой силе. Уверенный в своей правоте и с успехом подводящий под свое решение моральную базу. Да, когда русских останется 100 миллионов, он будет занят управлением, составлением нужных списков, наведением порядка в том виде, в каком он себе его представляет. И если этот вид будет отличаться от идей представителей оккупационных сил, это ничего, он приспособится, найдет компромисс или просто убедит себя. Когда русских останется 75 миллионов, у него уже снова будет все совсем хорошо. А в то, что русских действительно останется 15 миллионов, в полноценный и открытый геноцид, в газовые камеры капитан-лейтенант все-таки не верил.

Он тоже улыбнулся, и тоже кривой улыбкой. Снова сунул правую руку в карман, достал пистолет. Передернул затворную раму, преодолевая сопротивление пружины, досылая патрон. Передвинул флажок предохранителя вниз. Собака уже неслась к нему: огромная, страшная, похожая на фоне слежавшегося серого снега на огромное черно-рыжее лоснящееся ядро. Восторженный крик «фа-а-ас!» прилетел уже позже, когда ротвейлерша уже начала делать свою работу. Он знал, что нельзя стрелять навскидку, что это бесполезно, что надо потратить на прицеливание хотя бы четверть секунды, и сумел заставить себя не выстрелить сразу. Наложил вершину мушки на собаку и одновременно на середину прорези целика, вровень с ее верхними краями. Хладнокровно, отстраненно произвел выстрел. Не попал. И пока пистолет вышвыривал гильзу, собака пролетела еще метр или полтора. Хозяин дома уже стрелял со своего крыльца, торопливо и без толку хлопая в него огнем. С застывшей на лице улыбкой капитан-лейтенант двинулся навстречу его пулям, навстречу летящей на него смерти в виде собаки, на которой туннелем сошелся весь окружающий мир.

Вторым выстрелом он тоже промахнулся, третьим попал, из спины суки вылетел клок с фонтаном крови, но она не замедлилась ни на мгновение. Будущий староста опустошил, наверное, уже половину магазина своего пистолета, но не попал ни разу. Сам же он стрелял медленно, тщательно целясь, было даже удивительно, что все это сумело уложиться в те две секунды, которые у собаки заняло, чтобы пронестись через двор. Четвертым выстрелом он попал тоже, и снова без толку. Пули собаку не брали, хотя она взвизгнула в первый раз. Капитан-лейтенант искренне любил собак. Любил с самого детства, со времени, когда был еще просто Антохой. У них в семье был пинчер – хороший и веселый друг, а не охранник. Он выстрелил в пятый раз, прямо в морду уже прыгающей на его руку собаке, и крутанулся вбок, одновременно выдавая твари приготовленный пинок. Та взвизгнула снова. Мимо пролетела пуля – первая, услышанная им за все это время, – но у него не было желания смотреть на человека на крыльце, предложившего ему стать рабом за еду. Под вечным шантажом выдачи, можно не сомневаться. Патронов и так осталось мало, почти ничего.

– Герда!!

Оказывается, будущий староста тоже любил собак. Или, по крайней мере, свою. Ротвейлерша свалилась на бок, на скорости ее занесло и кувырнуло несколько раз подряд, это оказалось неожиданно смешным. Но она тут же вскочила на лапы, как каучуковый мяч, и снова кинулась на него. Сколько осталось патронов: один, два?

Еще одна пуля, еще ближе. Капитан-лейтенант рискнул отвести взгляд от нападающей собаки. Хозяин дома соскочил с крыльца и теперь стоял в хорошей стойке, удерживая свой пистолет двумя руками. Потом его отшвырнуло назад, всего целиком, во весь рост, будто в грудину ему пришелся удар невидимой кувалды. Вокруг взлетели щепки.

Снова пируэт, как у матадора, и в этот раз едва-едва получившийся. Теперь собака метила не в руку, как ее учили, а прямо в горло. Но из нее текла кровь. Много ли помещается крови в собаке, даже крупной? Третьего захода она уже не сделала, не смогла. Свалилась, провела секунду без движения и, почти бесшумно скуля, поползла в сторону, к дому. К хозяину. Капитан-лейтенант отвернулся, у него было нехорошо на душе, но усилием воли он отогнал от себя жалость к собаке. Даже без слов о том, что «прикажи хозяин, и она будет пленных охранять», просто образом, посылом. Потом он вновь пошел к дому, по-прежнему так и не думая ни о чем. Курсант Рома с его автоматом догнал, забежал сбоку.

– Сжечь, – коротко приказал капитан-лейтенант. – Целиком.

– Продукты, – так же коротко посоветовал парень.

Офицер поморщился, в его в голову опять сунулись устаревшие стереотипы: мол, чем они тогда будут отличаться от мародеров. Пришли с оружием, застрелили, хозяин безуспешно оборонялся… Потом пограбили и запалили дом…

– Еще бензину бы, – посоветовал он вслух. Однако совет «не прошел»: ни во дворе, ни под навесом машины не оказалось, а внутреннего гаража в доме не было, он действительно был довольно простым, даже странно. Откуда, интересно, у его хозяина был пистолет? Он наклонился, подобрал. Затворная рама пистолета была смята пулей автомата Калашникова, еще одна пуля изорвала несостоявшемуся борцу за новую демократическую Россию кисть той же правой руки, третья попала в корпус – и вот ее одной неожиданно хватило. Те же четыре дня назад капитан-лейтенант впал бы от этого в очень большое возбуждение, начал бы организовывать самодонос на себя и помогшего ему парня в полицию. Делал бы все такое прочее, что положено после летального исхода «неприязни, возникшей на почве» чего-то там. Теперь он пожал плечами, выщелкнул магазин пистолета, проверил – пуст. Кинул и магазин, и согнутый набок попаданием пистолет себе под ноги, аккуратно поднялся на крыльцо. За секунду он насчитал почти десяток окруженных белыми щепками разной длины дырок в полу, потолке навеса и столбиках.

– Много потратил?

Курсант Рома неожиданно скромно опустил глаза.

– Все до железки.

– В первый раз?

– Угу.

Капитан-лейтенант пожал плечами. Что ж, парень ответил честно. Можно вспомнить свой собственный «первый раз», позавчера. И можно не спрашивать, почему он оказался рядом так быстро: понятно, что пошел или даже побежал на голоса затянувшегося разговора, и был уже почти рядом, когда началось.

В доме они провели всего несколько минут. Это был дом холостяка: маленькая, хорошо оборудованная кухня, гостиная во весь остаток первого этажа, лестница, ведущая наверх. Холодильник разморожен, продукты выложены на стол, их было немного. Закинув автомат за спину, Рома подобрал две крепкие матерчатые сумки с яркими гербами каких-то европейских городов и деловито начал их набивать тем, что лежало ближе. Сам же он прошел в гостиную, посмотрел на мертвый, даже без индикаторного огонька корпус огромного панельного телевизора и на секунду задержался у стенки с книгами. Книг было неожиданно много: пожалуй, пара сотен. Нехарактерно в наши дни. Что было еще более удивительно – некоторое количество классики: Чехов, Дрюон, Толстой, Фейхтвангер. Все остальное – глянцевые и матовые корешки черного, красного и ярко-желтого цветов. «СС. Самая полная энциклопедия», «Дивизия СС «Викинг»», «Войска СС. История и факты». Сплошь на русском языке. Тьфу ты… Ну, вот и объяснение. Хотя нелепое. Эти книги не везли к нам шпионы, чтобы развратить нашу молодежь. Они печатались у нас же, очень приличными тиражами, и их совершенно никого не обязывали покупать. И даже прочтение никого не обязывало ни к чему. Дело было совершенно не в том, что человек начитался книжек про СС и проникся гламурностью. Можно было не сомневаться: половина из многих десятков тысяч добровольцев в будущих очередях в старосты, в охранники концлагерей вообще не читали книг, а некоторые читали совершенно нормальные, всеми любимые книги. Чехова, Зощенко, Булгакова. Книги о лошадях, птичках и собачках. СС ни при чем.

Уже на выходе они столкнулись с Димой, наконец-то пришедшим им помогать. Тот был бледный, с напряженным лицом. Видел умирающую собаку, видел мертвого хозяина дома, слышал всю стрельбу, но не знал, кто первым начал. Интересно, что и курсант Рома ни слова об этом не спросил. Не поинтересовался тем, кто прав, не задумался над тем, не является ли его офицер преступником, вдруг начавшим стрелять в мирного человека. Может быть, что-то слышал сам из конца их разговора, а может, и нет. Очень интересно. И очень верно: именно так должен поступать военнослужащий.

Когда они сели в «девятку» и тронулись, дым уже начинал сочиться через разбитые ими окна первого этажа.


Время шло. Пересечь шоссе номер 190, оно же Калининградское, заняло почти всю ночь. Машины так и шли по нему почти непрерывным потоком, и разрывы между колоннами техники раз за разом оказывались слишком короткими, чтобы околевший наблюдатель успел добежать до укрытия, а «девятка», рыча холодным двигателем, успела проползти через опустевшее на минуту шоссе поперек. Двигаясь по обходным дорогам и дорожкам, они трижды меняли место, в котором прятали легковушку. Тратя топливо и сдвигаясь все дальше и дальше к востоку. Чертово шоссе было прямо на их пути, пересечь его было необходимо в любом случае. Уже на рассвете среды движение на шоссе стало чуть потише: видимо, тылы первого эшелона армии вторжения большей частью прошли от госграницы на восток, а второй эшелон еще не тронулся. В пользу этого предположения свидетельствовало то, что боевой техники они не видели, максимум отдельные, не выглядящие особо современными единицы, двигающиеся в голове некоторых крупных колонн, по многу километров, по многу десятков колесных машин каждая. Когда на часах было около двадцати минут восьмого и солнце уже подсвечивало землю из-за горизонта отраженным от облаков светом, наблюдавший за движением капитан-лейтенант увидел, что казавшийся бесконечным поток грузовиков иссяк. Его наблюдательный пост был расположен не очень удачно и позволял просматривать лишь около семисот метров шоссе в сторону Калининграда и еще меньше того в сторону Полесска, потому что там дорога непрерывно делала какие-то изгибы. Но было похоже, что они дождались. Не отрывая взгляда от дороги, он вскочил с кучи нарубленного лапника, сплошь уже заиндевевшего, и начал с силой хлопать себя по бедрам и коленям. Да, похоже на правду.

Бег до машины, вопли и команды, громкие, потому что здесь можно. Мотор завелся с первой же попытки, потому что раза четыре за ночь он сам, Рома и Дима по очереди его прогревали, подзаряжая аккумулятор. Последний раз был часов в пять ночи, но и это неплохо, если не думать о топливе. Они были почти в самом центре довольно крупного поселка, на задней площадке строительного магазина. Помимо контейнеров для мусора здесь стояло несколько ржавых, давно брошенных автомобилей, в том числе один грузовик. Поэтому затемненная «девятка» с ветровым стеклом, прикрытым от падающих снежинок картонным листом, не должна была привлекать большого внимания. Или их беготня туда и сюда раз в несколько часов не была замечена. Или была, но форма все же сыграла свою роль, и им решили не задавать лишних вопросов. Не продовольственный же магазин, строительный…

Ревя двигателем с вытянутым на полную катушку «подсосом», продукт Волжского автозавода дал два поворота и притормозил перед съездом на шоссе. Так и бегущий перед машиной капитан-лейтенант выскочил вперед, на самую середину проезжей части. Несмотря на ветер и холод, в воздухе до сих пор висел отчетливый густой запах выхлопных газов: слишком уж долго и слишком густо здесь шли машины.

– Давай! Давай!

Он запрыгнул на свое место уже почти на ходу, и «девятка» громко стукнула защитой картера об асфальтовый натек, когда перевалила с подъездной дорожки в свой ряд на шоссе. Сто метров или около того – будь дистанция меньше, он не стал бы садиться. Ни одной машины навстречу, ни одной попутной. Они двигались без фар, но света хватало: луна была где-то посередине между первой четвертью и полнолунием. И сложно сказать, хорошо это или плохо.

Рома вывернул руль, и они свернули влево, на дорогу, уходящую с шоссе примерно в нужном им направлении, на север. Сто метров – и они потратили так много времени! Оставляя за собой видимый след в светлом ковре свежевыпавшего снега, машина прошла короткий отрезок до обозначенного на их карте железнодорожного пути, переползла через разбитые, расползшиеся в этом месте железные и бетонные плиты. Шлагбаум был поднят, в домике смотрителя переезда не светилось ни лампочки.

– Ага! Во как, да?

Сзади нарастал знакомый гул, мелькал свет: шла очередная колонна. Но они уже перевалили через переезд, Рома переключил передачу, добавил газу, и машина живее пошла вперед, съедая оставшиеся до выезда из Славянского сотни метров. Теперь можно было ухмыльнуться друг другу и себе, обменяться поверхностно выражающими их чувства междометиями.

Они надеялись, что теперь все будет проще, но вскоре все снова стало как обычно. Ползанье, тыканье в поселки и деревни. Иногда «пешая разведка», иногда уже нет. Часам к пяти вечера, дав несколько кругалей, но зато сумев один раз разжиться топливом, они добрались почти до Заливино: поселка, располагавшегося на самом берегу моря. Там был старый маяк, деревянные причалы, и оттуда было, в общем-то, рукой подать до цели. Но в самом Заливине очередная их «разведка» с оставленной позади машиной наконец-то спасла им жизнь – здесь уже были чужаки. Опять оказалась очередь капитан-лейтенанта, и он вернулся к машине согнувшись на бегу почти пополам, как торопящаяся черная обезьяна. И очень, очень тихо. Дошло до того, что он не разрешил завести мотор, и вдвоем с шатающимся Димой они толкали поставленную на нейтральную передачу машину еще метров двести, отчаянно стараясь не материться вслух.

– Надо же, поселок в полтысячи жителей, ни одного военного, а пост уже стоит, охраняет причал, – весьма точно высказал молодой Сивый его собственную мысль, когда они откатились назад.

Капитан-лейтенант согласился вслух, зажевав свой собственный комментарий в стиле «и что же это должно означать?». Варианты еще были. Возвращаться назад к шоссе тем же путем – обратно через Дружное, Трудовой и отрог леса – не хотелось. Подумав, он твердым голосом объявил свое решение попробовать продвинуться к Полесску и базе пограничников пешим порядком, и еще минуту потом пришлось гавкать на курсанта Иванова, потому что тот отказывался оставаться один, караулить машину, которую они загнали в очередной технический съезд с дороги. Украшенный, к слову, обычным плакатом «Берегите лес от пожара!» и почему-то еще одним, с надписью «Мордовский лес – достояние области». Судя по атласу, лес здесь был Полесский, и при чем тут Мордовия, никто из них не догадался.

Пеший порядок, однако, также не принес успеха. Они снова наткнулись на заслон в виде пары часовых и только каким-то чудом сумели засечь их первыми и тихонько отойти назад. Честно говоря, сначала их машину, а уже потом самих часовых, потому что это были именно нормальные часовые, а не «секрет». А то жизнь их троих тут и кончилась бы. И плохо, что чужаки охраняли просто северо-западный въезд в город. Машина была, насколько они сумели разглядеть, «Хамви» с крупнокалиберным пулеметом или малокалиберной автоматической пушкой на крыше. Лезть на этого бегемота и двух бойцов с пистолетами, включая один пустой, и с годным к использованию лишь в качестве дубинки автоматом мог бы только кретин. Капитан-лейтенант кретином себя не считал, но все равно они произвели еще несколько попыток сунуться в город и в сторону причалов катеров МЧПВ и раз за разом отползали назад, обмирая от страха и ожидая выстрела.

Наиболее удачной можно было счесть последнюю по счету попытку, когда они пошли прямо вдоль Деймы. Река неожиданно оказалась незамерзшей, хотя вдоль берегов наросло по многу метров льда. Осторожно глядя под ноги, уже в начинающихся сумерках они прошли около километра, когда случилась совершенно несусветная хрень, от которой они не могли потом оправиться очень и очень долго. В общем-то всю оставшуюся жизнь.

Ступая след в след, капитан-лейтенант Дмитриев и курсант Сивый осторожно шли по крепкому участку льда вдоль берега Деймы, хорошо закрытому старым снегом и поэтому позволяющему двигаться относительно быстро без риска поскользнуться и улететь под уклон, к воде. Дима чуть отстал. Двигаясь первым, офицер внимательно смотрел вперед и по сторонам и поэтому увидел ожидающую их женщину очень издалека, метров со ста. Они продолжали двигаться, а он разглядывал ее на ходу и постепенно замедлял шаг. Надежда на то, что это может быть просто торчащее изо льда сухое дерево, была безосновательной: было ясно, что это именно человек, причем как раз женщина. На ней было платье густо-красного цвета, то казавшееся в угасающем вечернем свете почти черным, то снова становящееся то ли вишневым, то ли бордовым. Подол развевался, открывая длинные ноги. В марте, ага. На снегу.

Капитан-лейтенант отвел назад левую руку и дважды сжал и разжал кисть. Не выдержал, оглянулся. Никаких кодовых сигналов они не знали и знать не могли, но следующий в паре метрах позади парень все равно уже сделал то, что требуется, то есть сдвинулся вбок и отошел чуть назад по собственным следам. Они сумели обменяться взглядами. На его лице он обнаружил совершенно то же самое, что наверняка отражалось на его собственном, и от этого стало чуточку легче. Постояв секунду или две без движения, капитан-лейтенант снова двинулся вперед, стараясь сконцентрироваться и по очереди моргая обоими глазами, чтобы как-то улучшить зрение вдаль. Мешал поднимающийся ветер.

Женщина или девушка стояла к ним вполоборота и то опускала, то поднимала к своему лицу правую руку, как бы вглядываясь куда-то, куда ей было надо. Один раз она переступила на месте, но эта была единственная деталь со смыслом «на дворе не месяц май». Фигура была пропорциональной, но почему-то громадной: метра в три или четыре ростом. Вообще, имелся очень большой соблазн принять все это за раскачивающийся куст с висящей на ней красной тряпкой – ветку качает ветром, вот и… Но мешало слишком большое количество хорошо различимых даже с такой дистанции деталей. Борясь с собой, капитан-лейтенант даже чуть ускорил шаг, и, набычившись, подошел к жуткой фигуре еще чуть ближе, метров еще на тридцать.

– Твою мать…

Сердце колотилось в ритме, который подошел бы для спринтера на финише дистанции, не для топающего по снегу человека в шинели. Глаза слезились от напряжения и порывов холодного ветра, но раз в несколько секунд он вытирал слезы ладонью, смаргивал то, что оставалось, и тогда снова можно было смотреть. Да, женщина в платье, не понять, какого возраста, но, во всяком случае, стройная. Темноволосая, волосы длинные и без прически, какие-то неровные. В руках ничего нет. Подол платья – по колено, тоже неровный или обтрепавшийся от ветра или, например, от цепляния за кусты. Становилось все холоднее и холоднее, с каждой секундой. Еще несколько метров, и он снова остановился: ноги заледенели уже насквозь снизу вверх, а вдыхаемый воздух пропитал холодом всю грудь, так что стало почти невозможно вдохнуть. Курсант что-то неразличимо крикнул сзади, но капитан-лейтенант не разобрал ни слова – так колотило холодной кровью в ушах. Перед глазами все плыло, но детали продолжали быть различимы. Женщина начала оборачиваться. Потом он упал лицом в снег и перестал что-либо понимать.

Позже, почти полные сутки спустя, он попытался провести настоящий психоанализ по отношению к самому себе, сообразить, что все это могло означать. И не сумел – становилось слишком страшно. Вытащивший его курсант Сивый старался не отвечать на его вопросы – только твердо и очень коротко подтвердил, что да, женщина в темно-красном платье была. Стояла по щиколотку в снегу и чего-то ждала. При попытках задавать еще вопросы, рассуждать вслух – перевел разговор на другую тему. При повторной попытке – ушел, найдя себе срочное и очевидное дело. Когда курсант вернулся спустя два десятка минут, капитан-лейтенант задал ему те же самые несколько вопросов, но парень говорить на эту тему твердо отказался. В довольно доходчивых выражениях порекомендовав своему командиру не думать об этом вообще и совсем, больше никогда. Совет не слишком помог. Как у любого нетрусливого мужчины, страх перед собственным безумием оказался для капитан-лейтенанта Дмитриева посильнее всех других страхов. Но для серьезно анализа, способного дать реальные выводы, не хватало деталей, и это пришлось просто бросить. Уже «бросая», он попытался убедить себя в том, что сам виноват – сам себя напугал. Была какая-то женщина, стояла в снегу полуодетая, убежав из города или с самой базы пограничников. От чего именно убежала, вполне можно догадаться. Ей помощь наверняка требовалась, а он себя накрутил, за сердце схватился и упал в обморок, стыд и позор… Но в предчувствия капитан-лейтенант верил, и раз интуиция не пустила его вперед, пусть и воспользовавшись таким странным, непривычным символом, значит, так тому и быть. Может быть, они нарвались бы там на «секрет» в виде пулеметного расчета или пары стрелков, и тогда все. А так они добрались по крайней мере до Ясной Поляны. Хотя и не до той, до которой нужно…


– Ну что, какие есть предложения? – буркнул капитан-лейтенант, без удовольствия оглядывая ребят. За прошедшие дни даже они заросли своей юношеской щетиной, а сам он выглядел еще хуже. И от них воняло: помыться было негде, белье сменить не на что, а серьезно бегать и соответственно потеть приходилось довольно часто. Не было даже примитивных туалетных принадлежностей, отсюда вытекали некоторые конкретные проблемы, но эти, к сожалению, были самыми маленькими из всех имеющихся.

– Пустит нас этот же парнишка всех вместе на полчаса? Раз у него и вода есть, и телевизор работает? Один моется, два телевизор смотрят, потом меняемся.

– Не пустит. Когда я бегом выходил от него, он и так уже весь на нервах был.

– Плохо… Тогда другие варианты здесь ловить не будем. Судя по немецким флагам, перспектив мало. Возражения есть?

Оба не ответили ничего, но вводная была неновая, она уже обсуждалась. Мытье – проблема не самая главная, отсутствие патронов к автомату и их минимум к пистолетам – тоже, пока не припрет. Питьевая вода пока была: напиханный в бутылки чистый снег успевал растаять в салоне машины, этого хватало. Еда, набранная в сожженном ими доме несостоявшегося старосты, уже закончилась. Надо было искать лучше или… Семь бед – один ответ… В 1941 году разговор с людьми, вывесившими немецкие флаги после отхода наших войск и до подхода первых мотоциклистов, был бы коротким.

– Нам нужно двадцать километров до границы и все полтораста до Беларуси через любую из погранзон. Из них по лесам в общей сложности максимум пятнадцать. Мы не проедем и не пройдем, теперь-то это ясно.

– Не пройдем, – как эхо отозвались сразу оба курсанта. Дима – замученным, равнодушным тоном, Роман – чуть более осмысленно.

– В последний раз спрашиваю: какие есть свои предложения? На флоте ведь у нас так – начинают с младшего.

– Нет… Не знаю ничего…

– Действовать здесь.

Капитан-лейтенант улыбнулся. Хорошо быть не одному.

– Предлагаешь играть в партизан? С пистолетами?

– Не играть. – Рома поднял глаза и изобразил на лице улыбку. Он явно видел его насквозь, был доволен увиденным и поэтому проявил редкую вежливость, согласившись выдать развернутый ответ.

– Но прятаться по погребам или мародерствовать, даже прикрываясь благородными порывами… На всех повылезших любителей баварских сосисок, угнетенных прогнившим путинским режимом, у нас не хватит никаких патронов. Нужно начинать делать дело. Попробовали к Полесску, попробовали к юго-востоку, не вышло – совесть чиста. Пора бросать тыкаться и заняться делом. Каким сможем.

Капитан-лейтенант снова посмотрел на второго курсанта, так и стоящего, опустив глаза. Много ли будет от такого толку? Много ли у него шансов не вырубиться окончательно, когда от них потребуется не ползти на 1-й или 2-й передаче и не ждать часами того или сего, а бегать и бить, и снова бегать, еще и еще быстрее и дальше. Под взором БПЛА сверху и от гавканья за спиной.

– Дима, ты готов?

Парень распрямился и чуть согнул губы, изображая улыбку.

– Я давал присягу. Из меня не выйдет терминатора или кого-то, но я готов. Больше бегать я не хочу.


Пятница, 22 марта

Американские военные выразили крайнюю озабоченность тем, что в городе Армавире на юге России введена в эксплуатацию радиолокационная станция нового поколения. США считают, что Россия таким образом намеревается дестабилизировать баланс стратегических сил в мире, сообщает «The Washington Free Beacon»… Пентагон выражает свою озабоченность тем, что Москва, с одной стороны, призывает США к разоружению, а с другой – активно укрепляет свои границы противоракетными комплексами, пишет «The Washington Free Beacon». Официальные представители вооруженных сил США заявили, что радарная установка и общее увеличение средств обороны России представляет угрозу безопасности Америки и Европы.

Russia Today, 2013 г.

Мы не можем продолжать разоружаться в то время, когда весь остальной мир накапливает вооружения, а некоторые бряцают оружием на наших границах.

Генеральный Секретарь НАТО Андерс Фог Расмуссен

– Ты закончил?

– Еще минуту.

Голова почти не соображала, и минута вряд ли что-то в этом поменяет, но как уж сказалось. Невесело усмехаясь, Николай перечитал последние параграфы написанного. Плохо, совсем плохо. Интерну или даже студенту он поставил бы за подобную писанину три балла. Максимум – четыре «под вопросом», если это не студент, а студентка, особенно симпатичная. Хуже всего, что текст выглядел насквозь фальшивым, как новостная передача Первого канала парой месяцев ранее. Любому взрослому человеку было совершенно ясно, что написанного им не могло быть, что это грязь. После прочтения хотелось плюнуть, и самое печальное, что и ему самому тоже.

Доктор Ляхин ничего не понимал в криптографии и криптологии и получил большую часть наличных сведений об этой непростой науке из тех же источников, что и все остальные: из «Золотого жука» Алана Эдгара По, «Пляшущих человечков» сэра Артура Конан Дойла. И еще, наверное, «Встречи» Виталия Бабенко, найденной в старых родительских номерах «Химии и жизни» и зачитанной до дыр. Ну, и из сетевых обсуждений «Манускрипта Войнич», в который, в зависимости от настроения, то верил, то нет. Поэтому в правдивость переданной ему расшифровки мог не верить, имел на это полное право. Пока не сломал врага трехчасовым задушевным разговором. О фалеристике и метрополитене.

Николаю опять стало стыдно, да так, что просто невмоготу. Ему хотелось порвать исписанные листы, сказать что-нибудь громкое и невежливое и убраться наконец из этого чертова дома. Лучше всего в военкомат, но можно и домой, а в военкомат только потом. Морщась от ощущения гадости где-то внутри себя, он все же машинально дописал несколько слов, выждал секунду или две и размашисто расписался привычной врачебной росписью.

– Все, не могу больше. Ничего не лезет.

– Ну, сколько уж есть. Давай не жмись…

Майор поднялся, отошел от своего стола, принял у него оба листка, аккуратно выровнял их в ладонях и только потом неторопливо направился обратно. Майору было лет 45, он имел лицо пьющего инженера и мягкую походку, сразу заставлявшую вспомнить словосочетание «мастер спорта». Почему-то Николаю в глубине души казалось, что это не совсем майор, но он не сказал по этому поводу ни единого слова: не хотел показаться совсем дураком.

Он отвернутся от громыхнувшего стулом человека, прошел в дальний угол кабинета и налил себе воды из стоящего на своем постаменте кулера. Тот забулькал и заухал, как пленный марсианин. Воды было уже мало, и Николай машинально подумал о том, что кончается уже вообще все. Электричество окончательно кончилось вчера, и теперь кое-кому придется не читать машинопись с экрана или распечатки, а разбирать его отработанный за годы учебы и работы в больницах почерк. Вода в кране еще шла, но уже тонкой струйкой, и понятно, что только холодная. Радио еще было, но лучше бы его не было.

– Я тоже не помню точно, – неожиданно произнес майор вслух довольно громко. – Но про «около 2,5 тысяч долларов» про Ушакова II степени – это ты загнул. Причем как бы раз не в десять. Верно было бы сказать «двадцать пять». Про то, сколько оба морских ордена I степени стоят, я вообще молчу. Ты помнишь эту историю с убийством адмирала Холостякова с женой?..

– Его расстреляли, – довольно грубо ответил Николай.

– Кого?

– Того. Убийцу адмирала. А с этим что будет? Обменяют? Отдадут с извинениями?

Майор ответил не сразу, но в его словах уже немало чего повидавшему в жизни доктору послышалось очень нехорошее. Не просто свинец, а… Его замутило от предчувствия. Сам бы он влепил диверсанту по пуле в щиколотки, потом по одной в колени, потом выше…

Вода чуть не выплеснулась у него изо рта, сразу переполнившегося кислым, и он схватился за шею, давясь.

– Что ты, что ты? – ахал за спиной похожий на инженера офицер, никаким инженером никогда не бывший. – Подавился? Погоди, присядь давай…

Все прошло довольно скоро, но от произошедшего ему стало еще хуже. Стыднее.

– Ладно, ладно, я все вижу. Ты все же посиди, а я дочитаю до конца.

Николай сел. Хотелось согнуться и закрыть лицо ладонями, но он удержался. Странно, но этим микроскопическим достижением ему захотелось гордиться. Итак. Джейсон Эрлих, сотрудник «Corporate Sector Group» финансовой корпорации HSBC. Человек, открывший огонь по людям в наземном вестибюле петербургского метрополитена, на «Удельной», которая на синей ветке. Один из немногочисленных до сих пор пленных, и один из всего нескольких взятых в плен врагов, из не подпадающих под действие международных конвенций. То есть не комбатант, «имеющий определенный и явственно видимый издали отличительный знак» и «открыто носящий оружие». Его звали Фил – то есть, скорее всего, Филипп, – а вот фамилию выяснить пока так и не удалось. Врач, за работой которого Николаю понаблюдать не удалось, пришел к выводу, что применение медикаментозных средств к Джейсону Эрлиху невозможно по каким-то там медицинским причинам. По его собственному разумению, наверняка связанных с накачанностью тяжелораненого стрелка самыми разными препаратами, в том числе крутыми обезболивающими. Собственно поэтому, после нескольких неудачных попыток к допросу столь интересного человека привлекли именно его, тоже врача. Ко вчерашнему дню история с расстрелами автобусов и троллейбусов в нескольких городах России, включая Санкт-Петербург, так и оставалась темной, а раскрыть ее было нужно. Народу требовалось хотя бы чуточку свидетельств работы силовых ведомств, жравших так много денег и забравших себе так много власти на много предвоенных лет подряд. Но актуальность этого вопроса постепенно снижалась: общественный транспорт в городах раньше или позже перестал ходить окончательно, и этого аспекта можно было бояться уже меньше. А с некоторым запозданием начали угасать и «средства массовой информации». Просто так, без каких-то особенных заявлений. После очередных выключений и включений электричества телевизионные экраны просто изображали серо-белую муть, и можно было некоторое время гадать: это они сломались, когда все потемнело, или хуже. Было хуже.

Филипп, на разговоры с которым доктор Ляхин потратил три часа сегодня и в общей сложности часов 10–12 за последние дни, был очень стойким, уверенным в себе человеком. Если бы не то, что он сделал и что готовился сделать, если бы его взяли в плен раненным на поле боя, его можно было даже уважать. Но вот так… Развитое ассоциативное мышление, логические цепочки, привычные для терапевта, специализирующегося на синдромальной диагностике, – все-таки не зря кто-то из начальства сунул в это дело его, врача. И хороший английский язык. Бессмысленный разговор с лежащим в полуотключке на своей койке раненым врагом, почти монолог, через много часов после своего начала дал «попадание», которое Николай ухватил за хвост и начал вытягивать, как тащат червя ришту из хирургической раны. Ему приходилось делать так почти сотни раз, и он в принципе знал, как вести себя с больными, когда чувствуешь, что «вот оно».

Фил был помешан на двух вещах: на советских/российских наградах и на советском/российском метрополитене. Причем первое только на первый взгляд звучало понятно. На самом деле имелось в виду вовсе не то, что он мечтал о награждениях за героические подвиги, скажем, будущим коллаборационистским правительством. На это ему было наплевать, но он буквально с фанатизмом, десятками минут подряд, будто прорвав какие-то барьеры, говорил о старых и новых советских и российских наградах. Орденах таких и других, медалях, выдаваемых за то и за се. Судя по всему, он знал эту область блестяще, причем в таких деталях, о которых Николай совершенно не имел понятия. Сколько имело место случаев, когда человека награждали не тремя орденами Славы, а четырьмя, включая по два 2-й или 3-й степени. Когда и по какой причине центральный медальон на ордене Ленина перестали делать из платины и так далее. Найдя благодарного слушателя, лишь изредка вставляющего свои приходящиеся очень к делу вопросы или комментарии, и находясь в полуоглушении от лихорадки и лекарств, он говорил и говорил. Прописанное потом Ляхиным в отчете предположение о меркантильной, денежной причине его сдвига было, наверное – и даже скорее всего – ошибочным. Фил хотел советские ордена не для продажи, хотя они стоили десятки тысяч долларов по одним каталогам, а иногда даже и сотни – по другим. Он хотел их для себя, себе. И поэтому среди многочисленных таблиц с цифрами и индексами в его ноутбуке – «я финансовый аналитик, подайте мне авто к подъезду гостиницы, я еду на совещание» – были несколько особенных таблиц. Вложенных как страницы в xls-файлы с настоящими финансовыми данными о европейских и североамериканских корпорациях и фирмах. Содержащие вводные вроде «орден Красного Знамени, номера «3» и «4» на щитках на аверсе знака», «орден Ушакова 2-й степени» и «медаль «За отвагу», третий вариант чеканки, с ушком малого диаметра». И не цены, привязанные к этим вводным, а адреса и имена. По-английски «ушко» было не ear и даже не eye, как, например, игольное ушко. И не auricle, как «ушко предсердия». А suspension ring. Хорошо, что он это знал.

К участию в операции, непосредственно предшествующей или совпадающей с моментом начала вторжения в Россию, Фил готовился полтора года. Ездил, осваивал местность, осваивал легенду, прорабатывал свою задачу дома и «на месте», в одиночку и в составе группы. О своей задаче – убийстве нескольких конкретных старших офицеров, специалистов по хранению и обслуживанию ЯБЧ[14] – он упомянул довольно равнодушно. На подготовительном этапе Фил все делал правильно, все зачеты сдал и был допущен к фактическому забросу, но задачу не выполнил, даже не приступил к ее выполнению. Потому что обе его страсти оказались сильнее его; в этом он был не виноват. Все свободное время и даже часть рабочего времени за недели жизни в России, оплаченной в конечном итоге налогоплательщиками собственной страны, он проводил, наслаждаясь, предвкушая, готовясь. Проводил или в метро, или над старыми каталогами, над электронными базами данных. Вытащенными из недр Интернета или купленными на станциях того же петербургского метро за довольно небольшие деньги. Содержащие полные сведения об именах, датах рождения и смерти, адресах прописки и фактических адресах проживания всех нас. Анализ этих таблиц был интереснейшим занятием, поглощавшим все его вечера без остатка в течение месяцев. Но в итоге у Фила оказался на руках чудесный список адресов людей, награжденных в свое время редкими наградами Страны Советов или новой Российской Федерации, либо их наследников, даже переехавших по 1–2 раза на другие адреса, считая с момента награждения их отцов или дедушек. Можно было предполагать, что часть адресов все равно окажется «пустой», и это Николай с Филом сочувственно обсудил, но все равно, по крайней мере часть вводных выстраданной им таблицы должна была «сыграть». Он заслужил это. Он хотел эти награды себе. Интересно, что даже самые настоящие медали Олимпийских игр либо любые другие награды Фила не интересовали. Николай упомянул знаменитейший знак «Летчик-космонавт СССР», иметь копию которого было мечтой всех мальчишек его поколения, – тому было наплевать.

Второй неожиданной страстью Фила стал метрополитен. Мы все с детства привыкли слышать о том, какой он у нас чудесный. Нас не удивляют пораженные лица иностранных туристов в подземных вестибюлях многих старых станций в Москве и Петербурге. Разглядывающих стены, потолки, скульптуру и мозаики: рабочих, летчиков, реющие красные знамена, Ленина на фоне толпы, Пушкина на фоне опадающих листьев. Это действительно впечатляет, и такого действительно нет больше нигде в мире. Особые, похожие на парки или музеи станции метро есть в других городах: в Париже, в Стокгольме. Но вот такого больше нет нигде. И на этом профессиональный разведчик Фил свихнулся.

Поняв, что это интересно собеседнику не как аргумент на каком-то будущем суде или для чего-то иного, а для себя, на самом деле уже растормозившийся Фил говорил о метро почти взахлеб. Он не так много знал о станциях и линиях, как о советских и русских орденах. Более того, большинство новых станций его не трогали. Но все это, вместе взятое, реально «снесло ему крышу», если говорить простыми словами. Мечтательно глядя в потолок, не видя лица Николая, он с большим удовольствием, пробивающимся даже сквозь боль, рассказывал – снова о расчетах. О формулах, которые он использовал в приложении к конкретной математической задаче. Скорость движения эскалаторов – она же не имеет никакого значения сама по себе, эскалаторы перемещаются не по горизонтали. У них есть разные режимы движения, люди на эскалаторах могут стоять в один ряд или в два, неравномерно, потому что поезда прибывают на подземную станцию раз в несколько минут. В конце концов, на подъем могут быть включено сразу несколько эскалаторов. Скорострельность пистолетов выбранной им модели. Время на перезарядку. Когда Фил рассказывал, сколько раз представлял себе это: он стоит на выходе с эскалатора метро, и на него один за другим выезжают снизу люди… Его ладони сжимались и разжимались, будто он до сих пор жал на оба спуска. Он убил 15 человек. О расстрелах троллейбусов и автобусов он ничего не знал: он был сам по себе.

Николай отчетливо понимал, что это сумасшедший. Таких даже не сажают в тюрьмы, их как-то лечат, а потом иногда выпускают обратно на улицы. Но хуже понятного ощущения ужаса от контакта с «чужим», с носителем ненормального разума, было ощущение гадливости по отношению к самому себе. Причем у него совершенно не было причин стыдиться того, что он провел среди всего этого столько часов со всеми своими участливыми замечаниями. У него была задача, и он ее весьма полно выполнил, разве что не быстро. Но было поразительно, до остроты стыдно самой «концепции произошедшего». Если бы месяц назад он прочел описание всей этой истории на каком-нибудь интернет-сайте, услышал бы ее отголоски на радио, а затем увидел бы на ТВ, было бы совершенно ясно, что это фальшивка, провокация ФСБ. Такого не бывает. Нет, понятно, что есть увлеченные коллекционеры, что есть психи, что есть вооруженные психи, что есть вооруженные психи среди граждан США. Но вот все это вместе, вся картина вооруженного психа – бойца какого-то из подразделений американской военной разведки, явившегося в питерское метро и начавшего расстреливать людей… На фоне охоты на ветеранские ордена и медали… Все это отчетливо попахивало не просто шизой, но оставляло неистребимый привкус провокации. Он не мог об этом не думать.

– Ну, лучше тебе?

Майор разглядывал его, уперев руки в бока и раскачиваясь на пятках.

– Нормально.

– Сильно, я гляжу, на тебя это подействовало.

Отрицать было глупо: он действительно расклеился. Чертов разговор с чертовым психом сам по себе был большой проблемой, но хуже всего были сомнения. Сложно было представить, как можно организовать такую провокацию – если это провокация. Но выглядело произошедшее очень и очень грязно. А он в этом участвует.

– Выпить хочешь?

Не дожидаясь его ответа, майор отошел к своему столу, достал из тумбы стола початую бутылку обычного вида, не вычурную. Какой-то из местных коньяков: или дагестанский, или азербайджанский, несколько звездочек. Быстро разлил по мелким стопочкам: себе на палец, Николаю чуть больше. Принес, подал. Николай выпил, стараясь не принюхиваться: запах и вкус коньяка никогда не доставляли ему никакого удовольствия. Считается, что это приходит с возрастом, но, в общем-то, было понятно, что он до этого не дотянет. Но показательно и интересно, что глоток помог, внутри на секунду стало жарко, и потом его буквально на глазах начало «отпускать».

– Что теперь?

На его вопрос майор не ответил: немного наклонив голову вбок, он прислушивался к собственным ощущениям. Это выглядело забавно, и Николай едва сдержал улыбку. Нет, это даже интересно, что 25 граммов коньяка сработали так быстро и точно, оттянув муть, заглушив гадливость в душе. Может быть, у него есть зачатки будущего алкоголика?

– Знаешь, Везучий… Из всего тобой написанного ЯБЧ оказываются на самом последнем месте. Вот что значит непрофессионал.

Это он произнес с ясно различимым удовлетворением. И такое же удовлетворение появилось на его лице, когда Николай согласно кивнул.

– Я еще сколько-то лет назад был уверен: ну да, это мы с грузинами или чеченами воюем танками и самолетами, по-маленькому. И с какой-нибудь даже Турцией примерно так же будет. Десять бригад туда, десять бригад сюда, сверху бомбардировщики и вертолетный десант, а в море ракетные катера влево-вправо носятся… А вот когда до настоящего дойдет, до Третьей мировой, вот тогда все будет не по-детски! Вот тогда от горизонта до горизонта – ядерные грибы, между ними все залито в три слоя зарином и зоманом, и между всем этим, в тумане, двигаются танки и шагают толпы солдат в противогазных масках и в костюмах химзащиты. Во картинка! И ни-фи-га…

После этого слова он отвернулся к закрытому сплошной шторой окну, и Николай как по команде поглядел в том же направлении. Штора была из плотной ткани, длинная, до самого пола, и в многочисленных складках. Вроде бы такие шторы резко затрудняют использование направленных микрофонов.

Страна проигрывала войну. На всех фронтах, что бы ни говорилось по радио и что бы ни изображалось в «Анализе и комментариях» в те часы, когда еще велась телетрансляция. «Картинки», подаваемые в качестве иллюстративного материала к такому «анализу», были в этом отношении важнее. Если на них появлялся пылающий сверху донизу «Страйкер», то это была не слишком качественная съемка сверху медленно движущейся камерой: или с вертолета, или даже с БПЛА. Разбитый вдребезги «Апач» демонстрировали несколько раз на разных каналах, но было видно, что это один и тот же «Апач», снимаемый теперь с разных ракурсов. В каждом случае с гордостью показывали эмблему: не слишком-то крупную, но яркую и запоминающуюся, белая голова орла (наверное, орлана) в кружке, увенчанном двумя золотыми крыльями, и яркая красная молния по вертикали. Но таких крупных планов было мало, в основном сожженную технику если показывали, то издалека, проводя камерой по покрытому дымом горизонту. Складывалось такое ощущение, что ее мало. А убитых и пленных вражеских солдат или, например, летчиков не показывали вообще, и у Николая было очень нехорошее предчувствие в отношении того, почему именно это делается. Не потому, что их не было – они абсолютно точно были, с первого же дня войны, а сейчас счет уже наверняка шел на сотни. Но мировые СМИ, активно ретранслирующие видеосюжеты «с другой стороны» и в целом ничего не имеющие против вида сожженных или уткнувшихся мордами в кюветы мертвых «Росомах», «Брэдли» и «Абрамсов», комментировали факт ПОКАЗА в телеэфире вражеской воюющей страны своих собственных солдат пленными и убитыми очень остро. На полном серьезе оценивая этот факт как «военное преступление, за которое виновные понесут ответственность»[15]. Поэтому на всякий случай их не показывали ни по Первому, ни по РТР.

Наша страна давно была разделена на части – задолго до открытия огня первыми вражескими самоходками с той стороны государственной границы. Слишком большая разница в уровне жизни, в возможности свободно перемещаться, в бытовых возможностях и юридических правах. В самых их простых проявлениях, вплоть до того, на какие именно машины – каких марок, с какими сериями регистрационных номеров – патруль ГИБДД будет смотреть, не видя, когда они пролетают перекресток на красный. Теперь, когда в бетонные корпуса электростанций и узлов связи вбивались туши крылатых ракет и тяжелых управляемых бомб, а на многокилометровые линии высоковольтных электропередач сыпались с неба графитовые нити, она оказалась разделена окончательно, почти до конца. Исчезнувшее из нашей жизни руководство страны не компенсировалось и не могло быть компенсировано десятками полезших вверх новых лиц «среднего звена» – или совершенно незнакомых людям, или знакомых едва-едва. У почти ничего не понимавшего в военной стратегии Николая создалось больное ощущение того, что Россия обороняется в четверть силы, растерянно, некоординированно. Как громадный сильный человек, которого с силой избивают на сияющем ринге несколько профессиональных боксеров-легковесов, а он только оглядывается и изредка рассекает воздух тяжелым ударом, раз за разом проходящим мимо цели. Мимо быстро перемещающихся врагов, тут же заходящих к нему вбок и за спину. Страна кормила свою армию годами, и в последние годы явно лучше, чем раньше. Смотреть на происходящее было жутко, потому что это была не игра, это было не «где-то». Это была их собственная страна. Враги шли к ним, сюда, к каждому.

– Отпустите меня, – спокойно произнес Николай, глядя прямо в глаза майору. – Мы же договаривались. Я свою работу сделал, что с этим «Эрлихом» будет дальше, лично мне…

Он хотел было сказать «не будет интересно», но тут же понял, что это вранье, и, противореча сам себе, закончил:

– Я хотел бы в этом участвовать. Но могу и перебиться. Я знаю, что после случившегося на границе мне не могут доверять полностью, мне отлично знакомо и понятно старое правило «мало ли что». И да, я в курсе, зачем все же могу здесь еще понадобиться. Раненый стрелок не то чтобы был ко мне расположен, но именно передо мной душу свою излил, так что да, логично, чтобы я дальше его и окучивал. Но мне обещали и полковник и вы.

– Я помню.

Майор поглядел назад, на свой стол, и Николай совершенно отчетливо понял, почему именно.

– Удачи полковнику… Там, где он теперь. Надо же, не думал я, что и его в поле с трехлинейкой пошлют.

– Ну, может, у полковника дело выйдет… Одному ему должно больше удачи быть, чем пяти таким, как я.

– Что ж, – снова кивнул майор. – Ты свое дело действительно сделал. И тебе действительно обещали. Тогда, наверное, все?

Николай пожал плечами. Да, наверное, все. Он сам виноват, что затянул этот этап. Если бы он был лучше подготовлен, да если бы просто имел лучше подвешенный язык, он бы справился с разговором с пленным не за три дня, а за половину одного.

– В военкомат?

– Нет, – покачал головой Николай, постаравшись не смутиться. – Попробую забежать к родителям. Хотя бы на час или на полтора. Здесь довольно недалеко. Хоть помоюсь по-человечески.

Он осекся, вспомнив, что горячей воды нет не просто здесь, в этом конкретном здании. Скорее всего, ее больше нет уже нигде в их большом городе. Это был просто стереотип, многолетняя привычка. Дом – это место, где всегда можно вымыться, поесть с дороги и вообще отдышаться. Так было всегда, потому что он вырос в мирное время. Или просто не понимал тогда, что оно на самом деле уже перестало быть мирным по-настоящему.

Внизу, на проходной «Архитектурно-проектного бюро», Николай впервые за последние дни увидел людей не из «своего круга», незнакомых. Хотя явно относящихся к той же конторе. Двое крепких и напряженных мужчин среднего возраста, одетых в черную форму с желтыми нашивками «ОХРАНА» на плечах и спине. От привычных всем россиянам охранников их отличало много разных деталей и деталек. Самой простой из которых было отсутствие на лице выражения «я дармоед», а самой непростой – наличие в руках у обоих короткоствольных автоматов, марку которых Николай даже не узнал.

Майор отзвонился им еще сверху, именно поэтому охрана восприняла их появление довольно спокойно. Проверила документы, заставила пройти через «рамку». Такие стоят в каждом пятом учреждении города, никто на них не обращает никакого внимания, потому что они обычно не работают. А если работают, то огонечки и «пи-пи-пи» на входе та же охрана привычно игнорирует: чай, не в Махачкале живем.

– Ну, все?

Николай молча кивнул, стараясь унять мысленным приказом вдруг заколотившееся сердце. Ничего не получалось, и неудивительно: не йог.

– Документы береги. Телефон держи в кармане и заряжай, сколько сможешь. Даже если Сети никакой не будет. Вдруг еще… Хотя уже вряд ли, сам понимаешь. Куратор твой ушел, полковник ушел… Моя очередь следующая. Тебя полковник прикрыл, ты в курсе? А то бы тебя снова куда послали. Грудью на пулеметы…

Николай снова кивнул, как уже привык делать за все эти дни. Он не был в курсе, но об этом можно было догадаться. Все разваливалось и здесь, иначе бы его никогда и никуда не отпустили.

– Последнее, наверное. В плен не сдавайся ни при каких обстоятельствах. Это в твоих интересах. Прими мои слова серьезно, ОК?

Его покоробило «ОК», прозвучавшее в текущей ситуации почти как ругательство, но рукопожатие безымянного майора было твердым и дружеским.

– Удачи.

– Спасибо. И вам тоже, товарищ… – Он не закончил, оглянувшись на охранников, ждущих у ведущих наружу стеклянных дверей. Было странно, что майор проговорил все это прямо при них, но это наверняка было просто еще одним признаком того, что все разваливается. – И вам, мужики.

Оба охранника посмотрели на него как на пустое место, но один изобразил кривую улыбку, и на том спасибо. Классическая утеха вахтеров, компактный телевизор, стоял выключенный. Наверняка эта смена давно не менялась: лица у обоих были небритые. Но они не сбежали, оставались на посту со своими автоматами. Что с ними будет дальше? Вольют обоих в состав какой-нибудь штурмовой группы, сведенной из оперативного персонала этой конторы? Так делали и раньше, три четверти века назад: была, например, группа летчиков-истребителей из состава команд испытателей разных КБ… Стефановский, Супрун, еще кто-то… Именно не в составе полков, а сами по себе. Или он путает?

Проявляя вежливость, Николай тоже выдавил из себя кривую улыбку, похлопал по карману куртки, где лежал конверт с документами, и застегнул клапан поверх молнии на все кнопки. Даже сквозь дверь было видно, как снаружи зябко и ветрено.

– Ну, с богом.

Он не стал оборачиваться на последние слова майора. Не из гордости, а от того, что не придавал этому значения. Сейчас в церквях, наверное, толпы. И что? 70 лет назад нашествие с запада остановили не попы, что бы нам сейчас по этому поводу ни рассказывали. Его остановили солдаты и матросы, готовые бросаться под вражеские танки с гранатами и зажигательными бутылками, если не помогает ничто другое. Танкисты, ведущие из горящих танков огонь до последнего: пока не лопнет кожа, пока пробивающие тонкую броню болванки не нащупают и тебя. Женщины и мальчишки, которые работали по 12 часов в сутки, годами без выходных дней, иногда под открытым небом. Делая снаряды, и патроны, и все многообразие стреляющего железа. Конструкторы, которые еще с довоенного времени не отходили от чертежных досок и не вылезали из цехов. Не ездили на Мальдивы, не занимались горными лыжами, не писали по 400 страниц «обоснований», а потом еще по 400 ежеквартальных отчетов. Только пахали и пахали, чтобы у страны было свое оружие, и не только на бумаге и в 1–2 опытных экземплярах для показа народу, а в тысячах единиц. Потому что не все решает умение и техническое превосходство, не хуже срабатывает и количество. И ничего стыдного в этом нет. «Тридцатьчетверка» была хуже немецкой «Пантеры» по многим параметрам. Она была технологичнее и дешевле, и именно это, среди другого, позволило победить. Возможно ли это теперь? В наши дни? Когда нас столько лет уговаривали, что вот оно, главное, совсем рядом! Рукой подать! Потребительский кредит! На любые нужды! Без залога и справок!

Николай бессильно выругался и сразу же захлебнулся от холодного ветра, ударившего в лицо. Отвык за столько дней в помещении. Глаза тут же начало резать микроскопическими снежинками, которые несло почти по горизонтали. По земле волокло бумажки, обрывки газет: ветер действительно был сильным. Машинально Николай подобрал один из обрывков: это оказалась половинка страницы из бесплатной газеты «Метро» за начало марта. Какие-то острые высказывания звезд на тему диет, комментарии каких-то врачей о здоровье нации и тут же ненавязчивые рекламы клиник. Вторая бумага была интереснее – натуральная листовка. И неожиданная. Призывающая население самоорганизовываться и беспощадно расправляться с мародерами и бандитами. Подписана листовка была: «Городская дума». Николай перевернул, проверил: нет, на этом все. Где можно получить оружие и боеприпасы, чтобы суметь дать отпор бандитам, в листовке не указывалось. Вероятно, надо было или коллективно бить их ногами, или, как и раньше, звонить в 02.

Кинув бесполезную бумажку обратно под ноги, Николай на всякий случай перестал прятать лицо от ветра и внимательно огляделся вокруг. Он уже свернул на Большую Пушкарскую, но та делала здесь изгиб, и оглядеться получилось так себе. Прохожих в пределах видимости не оказалось ни одного, машин – тоже ни одной. На перекрестке с каким-то из мелких местных переулков стоял остов сгоревшего автобуса, наполовину оттянутый на тротуар. Поймав ожидаемую ассоциацию, Николай пригляделся: нет, пулевых пробоин видно не было, просто пожар.

Он перебежал небольшую площадь, образованную перекрестком трех улиц, и тут же увидел первого прохожего – торопящуюся женщину, согнувшуюся в три погибели под тяжестью узла на спине. Помогать ей он не собирался, но женщина двигалась в том же направлении, что и он, и через несколько минут они поравнялись. Помимо собственной воли, просто по привычке, Николай предложил поднести, пока по дороге. Женщина, как ему показалось, оглянулась с ужасом: видимо она не слышала, как он ее нагонял. Ей было лет 45, то есть меньше, чем ему показалось со спины. После нескольких мгновений раздумий она скинула узел на землю и хриплым голосом поблагодарила.

– Все же Петербург, – не очень понятно сказала она. – Какой бы ни был, а Петербург.

В узле явно было что-то тяжелое и угловатое, немилосердно впивавшееся в спину. На его вопрос, что там, женщина просто промолчала, а он намек понял и настаивать не стал. С этим узлом и с семенящей рядом женщиной Николай дотопал до перекрестка с улицей Ленина и там с облегчением положил узел на землю. Женщина показала, что ей направо, и он отрицательно помотал головой: ему-то как раз было или прямо, или налево – на выбор.

Женщина продолжала молча стоять на одном месте, не нагибаясь за своей ношей. Выждав секунду и поняв, что благодарностей не будет, Николай по уже сформировавшейся дурной привычке кивнул сам себе и двинулся дальше. Его окликнули почти сразу же: когда он обернулся, женщина властно указывала ему на тот же мешок. Когда она сообразила, что брать его снова он не собирается, а снова уходит, она разразилась бранью. Это было так неожиданно, что Николай замедлил шаг. Произошедшее было не просто «плохо» само по себе, это явно не сочеталось с тем замечанием про Петербург, которое прозвучало всего-то с пять минут назад.

Поражаясь про себя, он прибавил шагу, а женщина продолжала визгливо, с надрывом поливать его руганью в спину. Он старался не вслушиваться, но все равно было ясно, что это не просто мат вразнобой – это самые настоящие проклятия. «Это все просто сумасшедшие, – раз за разом повторял Николай про себя. – Сумасшедшие. Их будет все больше и больше. И их, и самоубийц. Из людей сейчас вылезло все».

Вплотную к мосту через Карповку у него впервые проверили документы: это был пеший патруль из трех человек. Николай ожидал скорее военных, но патруль был полицейским. При этом все трое сержантов оказались не только вооружены автоматами – этому он не удивился, но и экипированы бронежилетами и даже шлемами.

– Куда двигаемся, Аскольд Олегович? – мрачно поинтересовался возвращающий ему документы сержант, находящийся в вершине сформированного двумя другими сержантами треугольника. – Военкомат в другую сторону.

– К родителям хочу заскочить, – честно признался Николай. – Дата в направлении указана сегодняшняя, время не указано совсем. Какие претензии?

Второй из сержантов шумно сплюнул себе под ноги, и, столкнувшись с ним взглядом, Николай четко понял, насколько этот конкретный парень сейчас на взводе. Ствол его автомата смотрел Николаю прямо в живот. Одно лишнее слово – и все кончится прямо здесь, на пустом месте, но безоговорочно и непоправимо.

– Что такое случилось в городе, что вы так суровы? – все же спросил он. Не боясь, не демонстрируя страха. Так можно вести себя с собаками, а не с полицейскими, но слова уже вырвались.

– Шутишь? Не в курсе, что случилось? – так же мрачно, но довольно спокойно поинтересовался тот же первый из сержантов.

– Я три дня считай под замком просидел. Там, откуда мои пропуск и направление. Телевизоры когда вырубились?

– Угу… Вчера окончательно. До этого еще день заставку показывали.

– Немцы взяли Кингисепп.

Николай перевел взгляд на третьего из сержантов.

– Почему немцы?

– Сам у них спроси почему.

В этот раз он нашелся, что ответить. В Кингисеппе он был один раз, еще в детстве, с отцом. Ничего не запомнил, кроме дороги: было далеко. Но так, наверное, казалось ребенком. Сколько там километров до Питера, сто с копейками, чуть больше?

Ему вернули документы, и только тогда автоматный ствол отвернул в сторону. Николай украдкой выдохнул: впечатление было не самое приятное.

– Эй! – окликнули его, уже когда они разошлись. Николай обернулся, снова напрягшись.

– Что?

– Про Тэтц слышал? Катерину Тэтц?

– Сто лет как слышал. А что?

– Ничего.

Его снова оставили в покое, но некоторое время Николай топал, приподняв брови в недоумении. Дорога до дома была совершенно неувлекательной. Привычные дома почему-то выглядели уже покинутыми людьми, магазины в цокольных этажах не работали. Часть витрин была забрана поднимающимися металлическими жалюзи, остальные просто были мертво темными. Его не удивило отсутствие покупателей и продавцов в «Ярком мире», в магазинах белья и косметики, но закрытым оказалось вообще все, включая многочисленные в их районе маленькие гастрономы. Не разграблены, просто закрыты. Один раз он заметил разбитое стеклянное окно отделения Сбербанка, но не было похоже, чтобы кто-то лазил внутрь, это была просто кольцевая сеть трещин от удара камнем. Прохожих тоже почти не было, ни военных, ни гражданских. Дважды Николай натыкался на мертвые легковые автомобили, уткнувшиеся прямо в стены домов, – вероятно, их выталкивали с дороги. Но ни следов пожаров, ни луж крови на асфальте. А вот бумажного мусора довольно много. И на стенах тоже – десятки бумажек наклеены одна рядом с другой: такое он последний раз видел в 90-х годах. Нет, неправда: такое было и совсем недавно. В «культурной столице», в чудесном Санкт-Петербурге, которым мы все так гордимся, примерно с начала года так 2012-го стены и фонарные столбы везде, кроме Невского проспекта, были густо залеплены разноцветной рекламой наркотиков и проституток. «Соль», «Надя 24 ч.», «Спайс», «Любовь 18+» и так далее, без особой фантазии; различались только имена и номера телефонов. Полиция и городская администрация с этим не боролась принципиально, настолько это было выгодно ментам и чиновникам – то, что все это здесь есть. Но теперь эти бумажки поблекли, выцвели, завесились густым слоем новых, совершенно других. «Хлеб на углу Кошевого и Большого, продают с 7 утра», – и под этим криво, жирным синим маркером от руки: «Ни хрена не продают, уже несколько дней пусто». «Вася Баженов! Мы все тебя ищем! Приходи домой или ко мне! Тетя Зина». «Петр и Ирина Семеновы. Убиты 20.03 в своем доме. Никакая полиция никого не ищет. Если кто знает о судьбе Анечки Семеновой, 6 лет, напишите внизу». И три фотографии – пара лет тридцати и темноволосая девочка в белой куртке. Лица были плохо различимы: листовка была напечатана черно-белым и для защиты от мокрого снега вложена в прозрачный файлик, уже весь намокший изнутри. «Пропал человек, ушел вечером…» – у этой нижняя половина оборвана, больше ничего нет. «Рыбин Борис Викторович, 1929–2013. Земля пухом», – православный крестик поверх опять же неразличимого портрета. И рядом сразу несколько таких же или похожих. Надо же! Такие вот поминальные листовки на стенах – это по примеру кого? Югославов, болгар? Вроде бы именно у них такое было. Как это называлось, «листовицы»? Он не помнил. Мог спутать.

Но вообще все это вместе выглядело будто в фантастических фильмах про зомби. Вот он отсиделся в каком-то бункере, вышел – а вокруг сплошная тишина, людей почти нет, и только ветер гоняет бумажки по заледеневшему серому асфальту. А он идет да читает по сторонам…

Николай снова огляделся на ходу, как уже вошло в привычку. Нет, все же не совсем как в фильмах. Зомби нет, кровавых клякс на асфальте не видно, а жизнь все-таки кое-где теплится. На подоконнике одного из окон второго этажа прямо над его головой сидела кошка и смотрела на него равнодушными глазами. Высоко в небе бесшумно полз спаренный инверсионный след, заворачивающийся в спираль: вероятно, барражирующая пара истребителей. Торопливо прошли две молодые женщины в серых куртках, держащие руки в карманах. По соседней улице медленно проехал какой-то тяжелый механизм, от его перемещения трепетала земля. Так раньше, в детстве, ездили по его району тракторы «Кировец»: об их приближении было известно за минуты. Но в целом в городе было тихо, просто удивительно тихо. Машины были, но их было явно мало, и все они находились не в пределах видимости. Пешеходов всегда было не больше двух-трех «в поле зрения», как говорят медики и биологи. Тихо и страшно… И нет ни баррикад на крупных перекрестках, ни сваренных из рельс противотанковых «ежей» на мостах, ни гнезд установок малокалиберной зенитной артиллерии в скверах. Он помнил по фильмам, по фотоальбомам, что они должны быть в городе, к которому приближается враг, а их не было.

Огромный бизнес-центр на профессора Попова поразил Николая своим мертвым видом. На парковке, обычно забитой в четыре слоя, оставалось несколько автомобилей разных классов, но само здание выглядело покинутым. Не светилось ни одно окно, хотя в офисах свет горел всегда, круглый день. Пустой была и будка охраны за намертво опущенным шлагбаумом.

Подходя совсем уже к дому, Николай неожиданно для самого себя начал волноваться и еще больше ускорил шаг. Дом выглядел ровно так же, как и все остальные, – никак. Дверь в подъезд была приоткрыта, кодовый замок выбит. В подъезде, разумеется, было темно, но выше, на пролетах, хватало света от немытых с прошлой весны окон. На родной верхний этаж он взлетел «на ощупь», как делал тысячу раз. Николай не представлял, что скажет сейчас родителям, не готовился. Он просто хотел их увидеть.

Звонок не отреагировал на нажатие ничем, внутри не запела привычная трель, и он даже усмехнулся. Ну да, если электричества нет, то стучите. Но и стук не помог тоже, хотя стучал Николай долго, помогая себе соответствующими криками в замочную скважину: вдруг родители все-таки дома, но боятся подходить к двери. Ключей у него не было: он оставил их, уходя, как думал, насовсем. Теперь, отчаявшись и бросив стучать, он задумался. Проверил на всякий случай телефон: нет, все так же – «поиск сети». Уже не торопясь, спустился вниз, в темноту подъезда. Подумав, подошел к почтовым ящикам. В отличие от квартиры, этот замок он мог открыть ногтем указательного пальца, что и делал не один раз. В ящике оказалась целая куча бумажек, и, зажав их все в кулаке, Николай вышел на улицу.

«Установка пластиковых окон», «Международный центр тибетской медицины», «Стальные и межкомнатные двери» – все это он бросил себе под ноги, как никогда бы не поступил еще неделю назад. Все было старое – вряд ли рекламные листочки разносили уже после начала войны. Это надо быть уже совсем идиотом… Никакой записки от родителей среди листков разных цветов и размеров не оказалось. Зато вдруг нашлась довольно крупная листовка, с которой на него взглянуло искаженное лицо Катерины Тэтц.

Пораженный Николай снова поозирался вокруг, повернулся спиной к ветру, и быстро, наискосок начал ее читать. «Впервые за долгие годы у нашей несчастной страны появилась надежда», – бросилось ему в глаза, и дальше он читал уже совсем крупными скачками, возвращаясь назад и снова прыгая вперед по напечатанному крупным шрифтом тексту.

«Годами население России использовали как безропотную скотину, от которой не нужно ничего, кроме мяса и шкуры… Мы не имели ни малейшей надежды на справедливость, ни малейшего шанса ее добиться… Нас и наших детей грабили и убивали безнаказанно, с цинизмом и, что самое страшное, с удовольствием… Теперь эти же люди призывают нас встать как один, сплотиться вокруг них же, защищая их собственные драгоценные жизни, их наворованное добро!.. Зачем, ради чего? Ради того, чтобы они продолжили воровать, грабить, убивать и продавать нас и гордились этим успехом еще больше?.. Мы не могли добиться справедливости ни для кого, давайте вместе добьемся ее теперь. Давайте вместе скажем ошалевшим от безнаказанности зажравшимся мордам, столько лет с брезгливостью глядевшим на нас сверху вниз: «Нет, мы не пойдем умирать за вас, и мы не отпустим своих детей! Мы будем строить новый мир, более справедливый, чем ваш. Мы начнем все заново».

В шоке он перевернул страницу – там оказалось пусто. Листовка «Партии справедливости» была без даты. Но можно было предположить, что она свежая. По слову «теперь». Самое удивительное, что под половиной фраз он бы подписался и сам, с большим чувством. Но это не мешало ему иметь в кармане направление в военкомат и планировать двинуться сейчас именно в его сторону. В его «направлении». Кто такая Катерина Тэтц, он отлично помнил: она была человеком, которому ничего не нужно для себя. Именно поэтому она пользовалась такой искренней и мощной поддержкой в народе. Именно поэтому ее рейтинг лез и лез вверх на фоне каждого нового скандала «в верхах». Последнего из вождей России, которому ничего не нужно было для себя, который не украл ни копейки и оставил своим наследникам письменный стол с бумагами, Николай отлично помнил. Это был, как ни странно это звучит, Юрий Андропов. И, что еще более странно, Леонид Брежнев до него. Сталин и Хрущев потеряли на войне сыновей. Кому из последних поколений повелителей нашей громадной страны или членов их ближнего круга пришло в голову отправить своих сыновей на фронты нашего времени – в Осетию, в Чечню, в Грузию? Кто из носителей всем нам известных имен встанет рядом с нами теперь, в одну цепь?

Николай еще раз взглянул на лицо Катерины Тэтц на листовке: сжатые тонкие губы, глубокие морщины у глаз. Он помнил ее историю наизусть: одну из десятков тысяч таких же. Его и полгода назад смущало собственное непонимание: откуда столько денег на листовки, рекламу, на то и другое, у человека, у которого не осталось ничего. И странно было, кто и как печатает эти листовки здесь и сегодня, когда страна рушится. Но самым странным было их содержание… Еще раз: он подписался бы почти под каждым сказанным в этой листовке словом. Нас действительно десятилетиями не держали за людей. На нас охотились, нас грабили – и больше всего народ разъяряло именно безнаказанное, твердое разделение нас всех на узкую группу патрициев и массу плебеев, граждан второго и третьего сорта. Когда лаковый «Мазерати» сбивал на пешеходном переходе маму с коляской – история с сыном Тэтц повторялась один в один, с минимальными вариациями. Фраза «Старушка сама бросилась под его автомобиль и тем самым повредила его» уже стала нарицательной, правда? Но он не думал, что исход этого всего будет вот таким… Николай сунул мятую листовку в карман. Если бы это было «Сдавайтесь в плен, русские ублюдки! Всех вас будем резать во имя Аллаха!» или старое «Бей жида-политрука! Штык в землю!», он воспринял бы это спокойно. Но Тэтц и «Мы будем строить новый мир, более справедливый, чем ваш» – это было действительно сильно. Это действительно доходило до самого сердца. Страшно подумать, сколько человек, бессильно сжимавших кулаки после передач об истории Тэтц или дискуссий о ней в блогах, теперь получили четкое указание от уважаемого ими человека. Сколько из них напомнили себе, что владельца автомобиля, убившего ее сына, так в итоге ни разу и не назвали вслух.

– Сыночек… – вдруг сказали Николаю сбоку. Он шагал, полностью погрузившись в свои мысли, и теперь резко остановился.

Внешность сказавшей это короткое слово женщины оказалась ровно такой, как можно было представить по интонации. Возраст явно за 70 – тут уже не определишь, это 71, или 79, или все 85. Обычная для человека в этом возрасте согнутая поза, обычная одежда.

– Сыночек, ты не поможешь мне?

Ему сразу вспомнилось то, что было минут 40 назад, когда он сам предложил свою помощь и получил за это порцию проклятий. За то, что не помог еще больше.

– Слушаю вас, – хрипло произнес он вслух.

– Сыночек, я вот тут недалеко живу…

– Да?

Он давно привык к такой вот манере речи, к паузам между отдельными фразами, в которые хотелось вставить просьбу говорить быстрее. Треть его больных имела как раз такой возраст.

– У меня там подружка не отзывается никак… Телефоны молчат, а я в дверь стучу, стучу…

Он кивнул, поняв ситуацию. Посмотрел на часы. Что ж, в его «направлении» в военкомат «по месту жительства» действительно не было указано время явки. Четверть часа ничего не решит. Пока немцы и НАТО вообще долязгают на своих «Леопардах» и «Абрамсах» от Кингиссепа до «исторического района» Петербурга, его вполне успеют и обмундировать, и нормально вооружить. Потом он улыбнулся сам себе и «про себя», не изменяя положения губ. Самодеятельный психоанализ занял ровно секунду: оказывается, он чувствовал себя виноватым то ли перед всеми старушками разом, то ли конкретно перед первой попавшейся по дороге и таким образом собирался загладить свою вину. Существовала отличающаяся от нуля вероятность того, что все не так просто, что милая бабушка, например, заманивает его к себе для разделки на мясо; времена предстоят трудные… Но и этой мысли он улыбнулся тоже.

– Вот, сыночек… Пришли уже…

Да, до нужного ей дома действительно оказалось почти рукой подать. Дом наискосок от НИИ детских инфекций, потом во двор. Тоже выломанный кодовый замок, тоже бумаги и бумажки, белеющие в полумраке на полу. Второй этаж. Старушка указала подрагивающим пальцем на одну из дверей, и Николаю вспомнилось, как она произнесла это слово – «подружка». Уже на площадке ему почудился знакомый запах, а когда он наклонился к дверному замку, он стал еще отчетливее. В подъезде, всего этажом ниже, было основательно нагажено, и запах аммиака перебивал многое, но сочащийся из-за запертой двери сладковатый запах тления он опознал безошибочно.

– У вас ключей нет, от подружки? – спросил он и тут же понял, что спросил зря. Старушка была в здравом уме, и, будь у нее ключи, она бы не стала выходить на улицу просить о помощи. Видимо, из соседей помогать ей никто не стал. – Она одна…

Он не окончил фразу, потому что не знал, как сказать вслух «жила».

– Да. Дочка вышла замуж, уехала в Финляндию жить, родила там… А сдавать вторую комнату она боялась.

– Не надо туда ходить. – Николай мотнул головой на дверь. – Там нет живых.

– А как же…

Старушка замолчала, а потом мелко-мелко закивала.

– Дойдете сами назад?

– Дойду, сынок, спасибо.

Николай помог ей спуститься по полутемной лестнице, и к выходу из двора они дошли вместе. Он опасался, что старая женщина начнет просить его о чем-то еще: вскрыть дверь, организовать похороны, помочь ей самой, но этого не случилась она просто молчала и иногда кивала своим мыслям. Сколько же ей все-таки лет?

Они немногословно попрощались и разошлись в разные стороны. На ходу Николай обернулся и увидел совершенно то, что ожидал: согнутая временем женщина стоит и смотрит ему вслед. Он прибавил шагу и больше уже не оборачивался.


Девяностолетняя женщина постояла на том же месте еще несколько минут, разглядывая спину целеустремленного молодого парня, который ни словом не обмолвился, куда идет, и по лицу которого это все-таки было отлично видно. Потом она внимательно огляделась вокруг и направилась к своему собственному дому: недалеко, через один от этого. На их всегда оживленной улице было почти пусто. Не мчались машины, не торопились маршрутки с лихими водителями. Не топали ножками малыши, которых мамы и бабушки вели к Ботаническому саду, украшению района. Не было видно всегда шумных команд студентов Государственного электротехнического, который бывший ЛЭТИ. Ни «Скорой помощи» в детскую клинику, ни посетителей туда же или в институт гриппа дальше по их улице… Вот, проехала одна машина: огромный черный внедорожный автомобиль, набитый людьми. А прохожих как не было, так почти и нет. На всю улицу – торопящаяся женская фигура вдалеке да двое парней лет двадцати с небольшим со старыми круглыми абалаковскими рюкзаками за спинами. Идут совершенно той же походкой, что и этот, первый из остановившихся на ее просьбы, на ее четвертьчасовое стояние. И туда же идут, уж это ей ясно. Мало, очень мало…

Старая женщина зашла в подъезд дома, в котором прожила жизнь, и осторожно, держась рукой за стенку, поднялась на свой этаж. На каждой площадке приходилось отдыхать, но она не торопилась. Достав из истертой сумочки связку ключей, отперла оба замка, зашла внутрь. Машинально провела рукой по клавише выключателя, но толку не было: электричество так и не появилось. Закрыла дверь на один замок, более простой. Дошла до кухни, проверила воду – да, есть. А вот газа не было. Может быть, это и правильно: если город будут бомбить, газовые трубы – верный источник пожаров. Она помнила, как это было в прошлый раз. И приходила в ужас от того, как просто и спокойно это происходит теперь. Без жутких кровопролитных боев на подступах к их городу, идущих месяцами и годами без перерыва. Без колонн моряков, красноармейцев и ополченцев, шагающих из центральных районов к его окраинам, на север и на юг. Без воздушных боев над городом. Без грохочущего звона корабельных пушек, от которого вылетали стекла в домах, но который показывал людям: флот дерется, флот не предаст их!

Она неторопливо, с остановками, прошлась по старой квартире, трогая привычные вещи. Задержалась перед трельяжем, где в вертикальные щели между зеркалами был втиснут сразу десяток фотографий мужа, дочки и внучки. И старых подруг, из которых уже никого не осталось в живых. Одна выцветшая фотокарточка была еще с той, большой войны – четыре улыбающиеся девчонки в погонах рядовых, с авиационным «крылышками» в петлицах. Она застала самый конец, половину 1944-го и половину 1945 года. Была даже не оружейницей, не специалистом – просто таскала снаряженные боеприпасы к самолетам, помогала заряжать пулеметы и скорострельные пушки. Не могла сказать, что «воевала», но делала все, что от нее требовалось. И полку, и дивизии, и Родине в целом. И потом тоже, столько лет подряд.

Старая женщина погладила лица молодых подруг изуродованными пальцами и тихо улыбнулась. Поправила эту фотографию и еще несколько и больше не стала тянуть. Достала из верхнего ящика коробочку с главными своими лекарствами. Выбрала нужное. Вернулась на кухню, осторожно сняла с сушилки свою любимую чашку, налила в нее воды из кувшина, отстоявшуюся, чтобы было вкуснее. Машинально провела взглядом по полке, потом открыла дверь бакалейного шкафа и проверила себя. Да, все верно. Несколько початых пачек разных круп, мука, немного сахара. Банка горошка. В неработающем холодильнике – половина давно скисшей банки сметаны. Больше в доме не осталось ничего, даже сухарей. Сколько можно протянуть на имеющемся, понимая, что столько лет помогавшая ей социальная служба больше не придет? Три дня или целых четыре? И зачем: чтобы увидеть из окна, как в ее город все-таки входят враги?

Попробовав воду на вкус, женщина бесшумно прошла через дверь и села в старое продавленное кресло, зажатое между кроватью и платяным шкафом. Посидела, набираясь храбрости. Одну за другой выдавила непослушными пальцами таблетки из твердой фольговой упаковки себе в ладонь. Зажмурилась в предвкушении горечи.


Пятница, 22 марта

Страну населяет звероподобный сброд, которому просто нельзя давать возможность свободно выбирать. Этот сброд должен мычать в стойле, а не ломиться грязными копытами в мой уютный кондиционированный офис. Для этого и придуманы «Наши», «Молодогварейцы» и прочий быдлоюгенд. Разве не понятно, что при свободных выборах и равном доступе к СМИ победят как минимум ДПНИ и прочие коричневые? Валить из страны надо не сейчас, когда «Наши» и прочие суверенные долбоебы строем ходят. Валить отсюда надо, именно когда всей звероподобной массе, когда этим животным позволят избрать себе достойную их власть. Вот тогда я первый в американское посольство ломанусь. А сейчас все прекрасно… Сейчас полная свобода. Просто не надо принимать пропаганду на свой счет. Ей не нас дурят, ей нас защищают от агрессивной-тупой-нищей массы, которая все пожрет, только дай ей волю.

Юрий Гусаков, идеолог «Единой России» и основатель канала Russia.Ru, комментарий 2010 г.

«Россия сосредотачивается» – известная фраза Александра Михайловича Горчакова, написанная им в депеше, разосланной в конце августа 1856 года в российские посольства за границей. Тупейшая фраза. Употребляемая в наши дни совершенно вне оригинального контекста. Но политическая история России XIX века – это академический предмет, не интересный почти никому: только профессорам, получающим за его изучение государственные деньги, и юным ботанам, которым нужен университетский диплом, а не будущая способность прокормить выбранной профессией себя и свою семью. Но что-то в этом есть.

Сосредоточение войск Западного военного округа практически завершилось к середине ночи 21/22 марта. Именно в этот момент округ и превратился в Западный фронт не на бумаге, а на самом деле. В течение почти полной недели войска округа пятились назад, всеми силами избегая прямого и открытого столкновения с армией вторжения. Отдавая территорию с многими сотнями тысяч населения, расплачиваясь потерями на марше от ударов с воздуха, пытаясь замедлить скорость продвижения противника «инженерными мероприятиями» и действиями высокомобильных групп. Россия накопила за последнее десятилетие огромный опыт работы частей специального назначения, как антитеррористических, так и чисто военных. Большим плюсом было то, что сколоченных групп, имеющих практику работы в городах и в поле, под рукой было много. Но огромным минусом было то, что к 2013 году разнокалиберные «спецназы» практически заменили собой армию. В любом случае командующий фронтом генерал-полковник Сидоров бросил армейские и подчиненные ему милицейские спецназы в поле без колебаний, всей массой. Именно их действия, именно их потери, именно самопожертвование пограничников, от которых на его направлении не осталось почти ничего, позволили ему купить армии несколько полных суток. Величайшую драгоценность. Если бы не это и если бы не его характер, вопли позади, с московских вершин, давно заставили бы войска Западного военного округа «встретить врага лицом к лицу». И неизбежно превратиться в ничто, в цифры потерь на бумаге и в самые реальные страшные предметы. Ничего общего не имеющие с людьми, которыми они являлись еще недавно, дни или часы назад. «Piecemeal» – есть такое английское слово, любой перевод которого на русский язык будет не вполне точным. «По частям», «по кускам» – в смысле «глотать», «есть» по частям. В первые, самые жуткие сутки войны, под первым массированным ударом, округ потерял значительную часть своих немногочисленных сил и средств в Калининградском особом районе: 7-й отдельный мотострелковый полк, 152-ю гвардейскую ракетную бригаду, 244-ю гвардейскую артиллерийскую бригаду, 79-ю отдельную гвардейскую мотострелковую бригаду, 336-ю отдельную гвардейскую бригаду морской пехоты. И одним из первых своих приказов командующий вновь созданным Западным фронтом выделил из состава сил округа Особую северную группу войск в составе 61-го отдельного полка морской пехоты Северного флота и 200-й отдельной мотострелковой бригады, которые сейчас изо всех сил врывались в землю, собираясь драться там, на севере. На основном, Центральном, направлении округ безвозвратно потерял уже до 15 % штатной техники, в нескольких конкретных бригадах этот показатель достигал и более высоких значений. Потерял без «непосредственного» контакта с сухопутными войсками противника – под ударами его авиации и ракетного оружия дальнего действия. Но эту цифру Сидоров рассматривал как большое достижение своего штаба. Да, опять же купленное многими десятками жизней зенитчиков.

Могло быть хуже, много хуже. Но штабы ВВС американцев и европейцев демонстрировали похвальную осторожность, работая далеко не с максимальным напряжением, а скорее в режиме «пробы сил». ПВО России – это вам не Сербия, не Ливия и не Ирак. ПВО – это не только ЗРК, включая лучшие в мире комплексы, не только ствольная артиллерия и даже истребители. Это прежде всего организация: системы целеуказания и наведения, многослойное перекрытие радиолокационных полей и так далее. И все это управляется офицерами, которые целое поколение готовились к именно такой войне, против этого конкретного противника. Нет, решающее преимущество НАТО в авиации неоспоримо, но в этот конкретный раз это не играет или почти не играет роли. Когда они сумеют достаточно ослабить наши ПВО последовательными ударами по командным центрам и узлам связи всех уровней, тогда они начнут работать в привычном режиме. Но пока нет. Пока мы теряем 15 % техники за неполную неделю. Меньше чем лихорадочно вводим в строй.

Времени не хватало, и отчаянно не хватало удачи. Даже чуть-чуть, в виде небольших подарков судьбы. Даже совсем маленьких. Но подарков судьбы не случалось – например, уже на вторые сутки после запуска НАТО операции «Свобода России» стало ясно, что Оперативная группа российских войск в Приднестровском регионе Республики Молдова к ним не пробьется. Четыреста с лишним человек, со всей своей техникой: 16 старых БТР-70 и одна командно-штабная машина. Но самое главное и самое интересное – с сотнями реквизированных в Тирасполе разномастных грузовиков, до отказа набитых боеприпасами со своих бездонных складов. Именуемый старшим военным начальником воинского контингента полковник неожиданно для многих проявил совершенно стальную волю, без колебаний пустив в ход силу. Попытки молдавских, румынских и даже приднестровских граждан выдвинуть ему свои «законные требования» в отношении немедленного интернирования (а главное – передачи техники и вооружения) были пресечены полковником с такой быстрой жестокостью, что кое-кто вспомнил и покойного генерала Лебедя. Результат, во всяком случае, был достигнут сразу: в спину уходящему батальону не был сделан ни один выстрел. Но в отношении украинских пограничников это не сработало: те встали твердо, а за спиной у них – мгновенно поднятые по тревоге армейцы и разинувшие рот во всю ширь политики. Стрелять полковник не стал, и вовсе не потому, что думал о политических последствиях этого шага, о «расколе между братскими народами». Куда уж больше раскола… Просто шансы одного мотострелкового батальона пробиться через сотни километров территории Западной Украины были нулевыми. Даже с учетом того посмешища, в которое превратилась к 2013 году большая часть Збройних сил України, там все еще служили люди, которые учились рядом с нами и не хуже, чем мы.

Один батальон не мог иметь почти никакого значения в этой войне, но генерал-полковника весьма впечатлила решительность старшего военного начальника. Вернувшись назад, к Тирасполю, он встал в глухую круговую оборону, обложился минами, не жалея складских запасов, и теперь взять его можно было, только понеся тяжелые, несоразмерные потери. Или раздолбав его с воздуха прямо на складах, что гарантированно уделает разлетающимися боеприпасами половину Молдовы. Это тоже сбивает армии вторжения темп в каких-то его условных единицах измерения. Но мало.

– Товарищ генерал-полковник….

Очередные документы на стол, очередной CD-диск в целлофановом конверте. На папке и на диске время: 13.30. Сводки по продвижению своих соединений и частей, вражеских соединений и частей, по потерям: по опять же соединениям и частям, по родам войск. И половина или даже больше – от генерал-майора Бурдинского, начальника организационно-мобилизационного управления, и заместителя начальника штаба ЗВО по организационно-мобилизационной работе. Сводка о результатах работы военкоматов, парков, баз хранения вооружения и военной техники. «Лихорадочной» работы, – снова вспомнилось ему то же слово. Русский человек вовсе не всегда ленив и, мягко говоря, не всегда добродушен. Если его жестоко оскорбить, если до него дойдет, что за него взялись по-серьезному, он способен на очень многое. В России проживает около 5 миллионов человек призывного возраста, прошедших через обязательную воинскую службу, так охаиваемую всеми подряд. Даже всего одна пятая из них, вооружившись тем, что десятилетиями дожидалось их на «базах хранения», может вернуть скукожившимся ВС РФ хотя бы часть прежней мощи. ВВС – нет, флоту – нет, но сухопутным войскам – вполне. И вот этим генерал-полковник собирался воспользоваться по максимуму, насколько сможет. Время покажет, прав он или нет.

– Что от 6-й армии? – нелюбезно буркнул командующий фронтом, и помощник нагнулся вперед, вытянул из папки несколько листков на медной скрепке.

– А, чтоб это все…

Генерал-полковник прикрыл глаза от мгновенного укола боли в затылок. Он слишком устал за эти дни. Без состоявшегося приграничного сражения, без единого крупного боя – все равно смертельно устал. Глаза уже не видели, голова не хотела думать и ныла уже почти непрерывно. Все было плохо, все почти без исключения. Его по-настоящему пугало отсутствие контроля из Москвы, от главнокомандующего, из Генерального штаба. Контроля, к которому он привык и который становился все более жестким каждый год на всех уровнях армейской иерархии. Теперь же Москва выглядела практически «самоустранившейся» от руководства войсками, как бы странно это ни звучало. И у генерал-полковника Сидорова складывалось очень больное, нехорошее подозрение, что это касается не только его фронта – что так дело обстоит вообще со всем. Два приказа за прошедшую половину суток, причем один дублирующий еще воскресный приказ – о строгом запрещении использования войсками тактического ядерного оружия. Второй же был даже не приказом, а каким-то подобием циркуляра или даже балаганного призыва: «Всеми имеющимися силами обеспечить… отражение… Принять все необходимые меры для… Выдавить силы иных государств за пределы государственной границы Российской Федерации…» Иных государств! Не врага, не агрессора – просто иных государств! Под этим документом, как и под несколькими предшествовавшими ему, стояла подпись едва знакомого генерал-полковнику человека из состава последнего правительства. «И.О. Верховного главнокомандующего ВС РФ». Причем неизвестно даже, служил ли этот человек в армии, есть ли у него яйца, в конце концов? Судя по слову «выдавить» и особенно по повторяющимся запретам на применение ТЯО – ни хрена. Значит, как обычно, как 70 лет назад. Танками, артиллерией и живыми людьми.

– Еще вот это из 6-й…

Генерал-полковник снова потер свой затылок, набухающий уже переставшей казаться притерпевшейся болью. 6-я общевойсковая Краснознаменная армия, которая должна была защищать вторую столицу страны, город Санкт-Петербург – именно так звали его боль. Армия состояла из двух отдельных мотострелковых бригад, 138-й и 25-й гвардейских, их усиливали две артиллерийские, одна зенитная ракетная и одна инженерная. Армию спешно накачивали сейчас резервистами и выводимой из консервации техникой, но у нее было гораздо меньше времени, чем у других его соединений. И ей просто некуда было пятиться: агрессор выходил уже на дальние подступы к Петербургу. В способности 6-й армии отстоять город генерал-лейтенант не просто «сомневался» – он в нее не верил ни на одну секунду. А отходить тоже было нельзя: в этом случае НАТО одним рывком покончит со всем северо-западом и двинется оттуда туда – понятно куда. К Москве. А вот приняв совершенно безнадежный бой, армия выиграет ему еще несколько суток. Первые из которых он потратит совершенно так же, как и предыдущие, – пятясь назад без боя, под напором легко толкающихся в него передовых элементов бригадных боевых групп нескольких американских, британских, польских и германских дивизий. Неся потери под немногочисленными пока ударами с воздуха и точечными ударами ракетных систем, наносимыми «вполсилы». Теряя боевые машины от технических поломок, бича любой армии. Теряя людей от дезертирства. На всех уровнях, до генеральского включительно. Сколько же их было, старших офицеров и генералов, годами получавших денежное содержание и льготы за то, чтобы защищать страну, и тихо исчезнувших, когда пришло время ее защищать! Он не ожидал этого, и это действительно привело его в ярость. Звонишь в какую-то из бригад – а тебя соединяют с незнакомым подполковником, который «принял командование» на месте, без твоего приказа и без приказа из Москвы. Докладную записку об этом ты еще не успел прочитать…

Генерал-полковник продолжительно и неизобретательно выругался, и это слегка помогло: отупевшие мозги пережили момент отчаяния и переключились.

– Приказ в 6-ю ушел?

– Так точно, ушел… В 11.20.

– Хорошо.

«Хорошо» – это было просто слово, ничего не означающее. Ничего хорошего в происходящем на северо-западе страны не было и быть не могло. Своим приказом командующий фронтом преобразовал 6-ю общевойсковую армию в Северо-Западный оборонительный район, подчинил ее командующему все, до чего можно было дотянуться, наделил его всеми возможными полномочиями, кроме опять же применения ТЯО. И возложил на него соответствующую ответственность… «Общевойсковую»! Можно подумать, у страны остались какие-то другие, танковые или воздушные?!

Он уже почти махнул рукой на северо-запад и убыл из Петербурга сам, со своим штабом. Собственно север какое-то время удержится: можно быть уверенным, что ни норвежцы, ни финны не полезут через тундру на доты. Но центр и юг… Генерал-полковник снова посмотрел на оперативную карту, расцвеченную синими стрелами и пунктирами. Пожиная плоды первого удара – всей мощью артиллерии и ракетных систем залпового огня по спящим людям, 35-я пехотная (механизированная) дивизия Армии США и польская 12-я механизированная дивизия быстро и умело разделались с войсками Калининградского оборонительного/особого района. И за неполные сутки прошли Прибалтику форсированным маршем. Осыпаемые большим количеством цветов – как прибалты делали всегда, какие бы войска к ним ни входили по дороге на восток или на запад. И, насколько известно, провожаемые огнем небольшого числа единиц легкого стрелкового оружия. Однако на «нашей стороне» они несколько притормозили, скорее всего, давая противостоящим им российским войскам время консолидироваться. Проходя за каждые сутки не сотни километров, а десятки. Методично и без торопливости борясь с его разведывательно-диверсионными группами и просто с одиночками. Методично устанавливая свою власть. Неторопливо. Все это звучало бредово с тактической точки зрения, но генерал-полковник был уверен в точности своей догадки: руководство НАТО наверняка видит большие плюсы в том, чтобы предоставить всем русским, желающим оказать сопротивление агрессору, такую возможность. В военной форме, с оружием в руках, с друзьями плечом к плечу… Две мотострелковые бригады против двух дивизий, пусть и «второго сорта». Что ж, на своей территории, с непрерывно текущим из тыла ручейком пополнений… Кое-какие шансы купить им сутки-двое у Петербургского оборонительного района были. Если забыть о втором эшелоне НАТО, обладающем заметно более серьезной ударной мощью. Двое суток, может быть, трое… Если Евгений Устинов будет держаться со своими по крохам собранными силами так, как должен… они, может быть, даже успеют, долбанув по центру, перекинуть ему часть своих сил. Может быть.

Генерал-полковник снова вздохнул и снова посмотрел на последнюю сводку, на таблицы цифр и на сумму внизу. Да, нормально. И даже больше, чем он ждал. Да, ни одного боевого или транспортно-боевого вертолета, их просто неоткуда было взять. Но зато больше расконсервированных грузовиков за сутки, чем он получал в год. Примерно столько же танков и бронемашин, сколько поступало в войска «новыми и модернизированными». При этом почти все без электроники – современных средств обнаружения, связи и так далее. Без активной защиты – ни «Арены», ни даже старого «Дрозда». Но с пушками, пулеметами, гусеницами и броней, как в детском анекдоте. И с экипажами, почти целиком состоящими из резервистов. Годами не имевшими практики вождения боевой техники, практики стрельбы. Однако некоторые с боевым опытом, что лично для него выглядело неожиданным. Он не думал, что столько людей прошло через вместе взятые Афганистан, Осетию, Таджикистан, Чечню-первую или Чечню-вторую. И почти все свои силы он нацеливал на центр.

Американские 1-я бронетанковая и 1-я кавалерийская, польская 16-я механизированная, 1-я и 10-я бронетанковые дивизии Бундесвера. Эти двигались активнее, по широкой дуге отслаивая его войска от границы с Беларусью. Наверняка Ставридис и Хэртлинг оставят часть первосортных сил и средств в пассиве при любом развитии ситуации, при любой скорости продвижения. Вооруженные Силы Республики Беларусь в высшей степени боеспособны, мотивированы нам на зависть и имеют немало техники современных образцов. С Батьки станется пойти на риск и ударить агрессору во фланг и в спину, а то и перейти границу с Польшей. Интересно, рассматривают ли такой вариант в Москве? Координируют ли политические и военные шаги? Уговаривают ли белорусов, наконец, обещая им то, другое и третье в обмен на военную помощь сейчас? Почему-то он совершенно не был в этом уверен. Из Москвы в его штаб не спускали ни единой ориентировки, касающейся этого очевидного вопроса, а его собственные запросы оставались без ответа.

– Да чтоб это все… – снова произнес он вслух, морщась от горечи во рту. Он пятился уже слишком долго. И только к концу вчерашнего дня начал чувствовать, что у него появляется шанс в центре. Американская 1-я бронетанковая зарвалась, и удар по ней львиной долей наличных мобильных сил мог дать ему передышку на несколько суток как минимум. Происходящее на Дальнем Востоке, на Кавказе и на юге страны его напрямую не касалось или касалось, но на этом можно было сейчас не концентрироваться. Север удержится, на северо-запад он почти махнул рукой. За центр можно было начинать драться. Еще трое суток назад Центральный военный округ, пока не преобразованный во фронт никаким официальным приказом, выделил в его распоряжение 3-ю бригаду специального назначения. К сегодняшнему числу она уже вовсю работала по 1-й бронетанковой «малыми группами». Гораздо более важным был подход 2-й гвардейской общевойсковой Краснознаменной армии, но мобильность подавляющего большинства ее подразделений оставляла желать лучшего. И боеготовность, по его прикидкам, тоже. Это уже давно не та 2-я гвардейская танковая армия, которой она была когда-то. Взявшая Кюстрин и Берлин.

На 2-ю армию можно было не рассчитывать еще около двух суток, и рассчитывать очень и очень условно еще 2–3 суток после этого. Сидоров ни в малейшей степени не сомневался, что командование сил агрессора оценивает эти сроки ровно так же. И именно поэтому «зарвалась» 1-я бронетанковая. А значит, у него есть некоторое «окно», в которое ему и нужно пролезть со всеми своими танками, бронемашинами и людьми. И, наконец, дать понять агрессору, что торопиться не надо, это рискованно, чревато и так далее. Генерал-полковник был русским по национальности, он носил самую русскую фамилию из всех возможных. И еще не до такой степени оторвался от народа, чтобы перестать понимать – отступление почти без боя на всех фронтах является фактором, чрезвычайно активно изменяющим баланс призыва и дезертирства не в их пользу. Победа в общевойсковом сражении, на земле, разгром пускай даже одной вражеской дивизии может резко переломить этот баланс на всей территории страны. Это он считал не менее важным, чем собственно уничтожение живой силы и техники врага.

«Где наши «тузы»? Чем заняты?» – спросил он сам себя, не вслух. И тут же нашел ответ среди прочих сводок по 2-й армии. Ага, ага… Самые мобильные из частей и соединений или почти самые, если не считать аэромобильные части. И получившие с его помощью высший приоритет в движении. 92-я ракетная бригада, 12 9К79-1 «Точка-У», 9 Р-145БМ; 950-й реактивный артиллерийский полк, 24 9П140 «Ураган». Он даже не выделил бригаде и полку «силовое» прикрытие на марше, не дал ни одной единицы гусеничной бронетехники. Но вытянул вдоль маршрутов движения бригады и полка все зенитные средства, которые мог. Если бы НАТО засекло выдвижение ракетчиков, вот тут бы они бросили в бой все свои наличные ударные самолеты, в этом можно не сомневаться. Но пока, судя по всему, быстрый марш оторвавшихся от основных сил армии транспортеров, командно-штабных и вспомогательных машин они не засекли. Либо засекли, но пока не интерпретировали правильно: маскировка у ракетчиков была поставлена выше среднего по ВС. И теперь, к утру, он, командующий фронтом, сунул в свой рукав сразу два туза. Способных быстро (и, как можно надеяться, неожиданно) изменить баланс сил в том месте, которое он выбрал уже двое суток назад и к которому тянул свои войска и свою технику, не жалея ни топлива, ни людей.

Раскрытый экран ноутбука на правой стороне стола непрерывно прокручивал таблицу, удивительно похожую на биржевую «бегущую строку», только ориентированную по другой оси. Генерал-полковник мог позволить себе не замыкаться на отдельных ее вводных, охватывая общую картину, выверяя конкретные показатели в тех бумагах, что ему подавали на стол каждые 20 минут. Даже при том, что не прозвучало еще ни единого выстрела, его контрнаступление уже началось.

1-я бронетанковая сильнейший противник из всех. Американская 1-я кавалерийская крупнее, но не сильнее. Это противоречило тому, чему его учили, – начинать надо было со слабейших. Но это имело смысл, если речь идет о гонке со временем. Если ему удастся потрепать 1-ю бронетанковую, командир, например, 35-й пехотной (механизированной), относящейся к Национальной гвардии дивизии, три или четыре раза подумает. Помедлит, прежде чем пройти очередной десяток километров по пустому шоссе на своем собственном направлении. Так что…

Генерал-полковник нехорошо усмехнулся и тут же стер усмешку с лица. Береженого бог бережет – стоящий перед ним навытяжку майор должен видеть только тоску и слышать только матерную ругань. Незачем ему… Зато есть зачем пообщаться с начальником штаба. В очередной раз с начала дня. Наверное, в тысячный с начала войны.

– Пригласите генерал-лейтенанта Картаполова…

– Слушаюсь.

Картаполов пришел бы к назначенному времени и сам, но тогда они будут не одни, а командующему фронтом хотелось пообщаться с ним именно наедине. До удара оставались считаные часы, и каждая минута работы его начштаба была на вес золота. Но есть вещи и подороже золота.

Танки, танки… Танков все равно было мало. И не имеет значения то, что их мало и у 1-й бронетанковой и 7-й армии США в целом, что их мало у европейцев. Перевес все равно был слишком небольшим. И более чем компенсировался подавляющим превосходством НАТО в боевых самолетах и вертолетах.

– Есть ли новости по 82-й и 101-й воздушно-десантным, по британской 16-й бригадах? – спросил он уже в спину уходящему порученцу.

– Нет, товарищ командующий. Ни слова. Но я запрошу, может быть, что-то появилось буквально за последние минуты.

Сидоров кивнул, глядя на закрывающуюся дверь. Американские воздушно-десантные дивизии и британская бригада были еще одной головной болью. Основу XVIII воздушно-десантного корпуса Армии США исходно составляли 4 дивизии: 82-я и 101-я воздушно-десантные, 3-я пехотная и 10-я горная плюс части усиления. Месяц назад корпус разделили на две части, причем, что интересно, без официального переформирования. 3-я пехотная и 10-я горная остались в Афганистане, а 82-я и 101-я воздушно-десантные дивизии – и пять из шести отдельных бригад корпусного подчинения – теперь действовали в Европе. Фактически 101-я дивизия была не «парашютной» в прямом смысле этого слова: сами американцы именовали ее «воздушно-штурмовой». Но зато среди пяти переброшенных на его направление бригад XVIII корпуса была 525-я разведывательная (парашютная) бригада двухбатальонного состава. Еще у американцев есть 1-я кавалерийская дивизия, но в отношении этой хотя бы известно, где она действует, по какому маршруту движется и с кем находится в соприкосновении. Про 82-ю и 101-ю воздушно-десантные дивизии, 525-ю американскую и 16-ю британскую воздушно-десантные бригады ему ничего не было известно. А даже половина их аэромобильных сил может перевернуть все с ног на голову в его планах, разделить его силы на части, последовательно нарезать их на все более мелкие куски и припереть к неотвратимо приближающимся «большим братьям»: в первую очередь именно к фронту наступления 1-й бронетанковой.

Генерал-полковник Сидоров планировал бросить в готовое начаться сражение все свои силы, практически без остатка. Его оперативным резервом будет служить подходящая 2-я общевойсковая армия, соединениям которой, возможно, придется вступать в бой с марша. Только таким образом можно было надеяться создать значимый перевес на поле боя. Но наличие у НАТО «под рукой» огромной мобильной мощи в виде двух воздушно-десантных дивизий и двух бригад могло стать решающим, и он был бы идиотом, если бы этого не понимал. Массируя ноющий затылок, командующий фронтом размышлял о возможных путях решения этой проблемы и не видел ни одного. Вот раньше было иначе… Десятилетиями определявший развитие Советской армии маршал Устинов имел явный «бзик» на истребительной авиации. И поэтому страна во всю мощь своей развитой промышленности конструировала и конструировала, строила и строила реактивные истребители, самые современные, самые лучшие в мире! Высшие военные училища ежегодно выпускали минимум полторы тысячи свежеиспеченных летчиков-истребителей, каждый из которых видел себя будущим вторым Кожедубом. Истребителей у СССР было много – столько не было нужно! Но страна и маршал Устинов в частности слишком натерпелись в ту войну от Люфтваффе… А современный истребитель – лучшее средство завоевания господства в воздухе. Никакие иные средства ПВО не сравнятся с ним. Тридцать, даже двадцать лет назад проведение масштабных парашютных и посадочных десантов на территории СССР было невозможно в принципе: «голубые петлицы» реально взвыли бы от радости, пойди на такое противник. Но где все они теперь? От истребительной авиации СССР остался один пшик, большинство училищ расформировано. Новые самолеты почти не строятся, а если строятся, то больше для иностранных заказчиков. Отдельные «предсерийные» рекламируют сами себя, перелетая с одного авиасалона на другой – ну да, гражданам России действительно приятно посмотреть на них с экранов своих телевизоров… Теперь воздушно-десантные дивизии и бригады противника могут одним рывком взять под контроль четверть европейской территории страны. И да, они вполне способны удержать занятую территорию в течение времени, необходимого для подхода главных сил с тяжелой техникой. Потому что те всегда будут двигаться если не быстрее, то, по крайней мере, не медленнее его самого.

Забавно, что всего полчаса назад он думал нечто почти противоположное. Мол, пускай у противника решающее превосходство в авиации, но в данной конкретной обстановке это не так важно. Важно, еще как! Армейская ПВО не дает и не даст авиации НАТО эффективно работать по его войскам «в целом», но противник более чем способенпробить широкий коридор для колонн вертолетов и большегрузных десантных самолетов, идущих к одной или нескольким намеченным целям. К аэропорту Змеево в Твери, к аэродрому Клоково, он же Тула-Северный. К еще нескольким, в том числе расположенным заметно восточнее.

– Как со временем у нас, Андрей Валерьевич?

– Успеваем.

Оба генерала склонились над картой, красные кружки и овалы на которой вытягивались к западу, полукругом охватывая сетку синих пунктиров. Оба были даже чем-то похожи внешне, и у обоих была одна и та же печать на лице. Напряжения, усталости, злобы. Современные нам средства массовой информации создали два очень отличающихся один от другого типажа советского/российского генерала. Западный типаж: большой, сильный человек в черной папахе и с густыми бровями, оскаливший зубы в злой усмешке, мечтающий пройти по мирным странам с огнем и мечом. Наш собственный, российский, был немногим лучше. Жирный, зажравшийся хряк с лоснящейся от удовольствий рожей. Распродающий боевые машины, оружие и просто людей, имеющий свой процент от каждой малейшей поставки в армию чего-нибудь. Солдатики строят ему дачи одну за другой, намывают представительские автомобили в его гараже, а он приказывает холуям-охранникам продать их в рабство чеченам, если ему что-то не понравится.

Оба типажа были так же далеки от реальности, как современная Россия от статуса сверхдержавы, прочно занятого Советским Союзом еще в 40-х годах и с треском пропитого с тех пор уже нашими поколениями. Командующий фронтом и его заместитель/начальник штаба были совершенно не ангелами, но оба вышли из рядов Вооруженных сил СССР и еще успели застать, каково это – служить настоящей стране. Это называется «импринтинг». Его не имели или почти не имели офицеры, выпустившиеся из училищ уже в 90-е, когда страна демонстративно отмежевалась от собственной армии. Военный опыт командующего, прошедшего две войны – Афганистан и первую чеченскую, – совершенно не был сладким, но это не позволило ему получить некое «моральное оправдание» для превращения в свинью. Он был злым – вот этого отрицать нельзя, – но это было очевидным ему самому плюсом. Добрый генерал – это генерал мирного времени. Сейчас время было страшным, и профессионализм, воля и агрессивность становились гораздо более ценной комбинацией качеств, чем просто профессионализм и воля. И тем более доброта. Оба служили всю жизнь. Их не удалось купить. Они были готовы к драке. Если бы в России были гербы с девизами у кого-то, кроме свихнувшихся на хрусте французской булки богатых дураков, оба и по отдельности написали бы на них приблизительно одно и то же: «Ну, теперь держитесь».

– Да, слушаю.

Оба ждали звонка, но тот все равно был слишком неожиданным, слишком резким. Снявший трубку украшенного гербом телефона генерал-полковник не произнес вслух ни слова и только несколько раз кивнул. Потом он отчетливо спросил: «Разрешите выполнять?» – И почти сразу же после этого положил трубку на аппарат, не имеющий ни кнопок, ни диска. Погладил пальцем орла сначала по одной голове, потом по другой. Скривился.

Начальник штаба фронта выжидающе посмотрел на него. Глаза у него были темные, к полным щекам пролегли глубокие складки.

– Новый, – подтвердил Сидоров. – Тот же «и.о.» Хорошо, что не кто-то третий уже.

– Да, хорошо. И?..

– Сослался на 1945-й и 1942 год, гнида. Мол, давите Die Erste[16], как отцы и прадеды немецких гадов давили! Пожелал удачи, приказал начинать. На мой вечерний запрос о тактическом снова не ответил ни слова.

Оба машинально подняли головы, поглядев на большие настенные часы.

– Ракетчики выходят на огневые рубежи через минуты. Наше подтверждение им…

Сидоров кивнул. Звонок из Москвы, традиционное «разрешите выполнять» не имели значения. Многое могло измениться, если бы ему неожиданно предоставили так требуемые им полномочия. Можно не сомневаться, он с величайшей тщательностью выбирал бы цели для фактического применения ОМП на своей собственной территории, на родной земле. Но на самом деле еще вчера, после нескольких жарких разговоров, после безответных запросов, ему стало ясно: нет, не разрешат.

– Man drup – man to! – с нехорошим выражением лица произнес генерал-лейтенант.

Слова контрастировали с обстановкой этой комнаты, но были очень к месту, и сам комфронта зло, по-хамски ухмыльнулся. Что-то вроде «Давай, берись за это!» на Plattdüütsch, нижненемецком/нижнесаксонском. Девиз и боевой клич той же 1.Panzerdivision/Division Eingreifkräfte – 1-й бронетанковой дивизии Бундесвера, разные аспекты контрудара по которой они второй день обсуждали с одними, другими и третьими избранными высокопоставленными лицами в Москве и Санкт-Петербурге: с политиками, и военными, и бывшими военными, а теперь на самом деле неизвестно кем. И с другими военными, своими: прямо здесь, в кабинетах защищенного командного пункта под Новодугино, на полдороге между Ржевом и Вязьмой. Какой там девиз у американской 1-й бронетанковой? «Прокладывай дорогу»?

Оба снова обменялись взглядами, потом снова опустили глаза. Все уже началось. Незачем было куда-то звонить и мужественным голосом выкрикивать в трубку «Огонь!». Батареи уже открыли огонь, а некоторые открывают его прямо сейчас, в эти самые секунды, пока каждый глядит на узкую тонкую стрелку, скользящую по кружочку циферблата не самых дешевых наручных часов. Началось.

Два генерала встали со своих стульев, и комфронта закрыл крышку ноутбука, быстрым движением выдернул провод с вилкой из сети, кинул поверх.

– Пошли?

Они прошли по коридору, сопровождаемые молчаливым майором, которому генерал-полковник подал свой компьютер и сведенные в одну большую папку все накопившиеся бумаги со стола. Ни одного окна в стенах, давящее ощущение массы камня над головой. Два поворота, снова стальная дверь, обитая планочками из жженого дерева, как было модно в «эпоху застоя». Проходная «приемная» комната с забитыми электроникой двумя столами и с двумя вооруженными младшими офицерами за ними, ровно как у каждого из них. Еще одна дверь.

– Сидите, товарищи.

Полтора десятка офицеров в ранге от генерал-майора до подполковника опустились на свои места. В комнате было накурено так, что не справлялись вытяжные вентиляторы в забранных решетками потолочных нишах. Пахло несколькими сортами сигарет, пахло кислым мужским потом: некогда было хорошо мыться, не до того. И слишком много было в воздухе напряжения.

После приветствий командующий фронтом осмотрел лица офицеров своего штаба одно за другим. Да, они тоже чувствуют, что там – началось. Под камень, через железобетон не пробиться грохоту, раскачивающему землю в сотнях километров от них. Но каждый должен неплохо представлять это себе. Слишком много лет и даже десятилетий каждый из них провел в войсках, последовательно командуя взводами, ротами, батальонами, служа на штабных должностях в полках, бригадах, дивизиях и армиях по всей стране, в дислоцирующихся за рубежом группах войск.

Реактивная система залпового огня 9П140 «Ураган» выпускает за 20 секунд 16 280-килограммовых ракет, накрывающих сплошным слоем осколков или противотанковых мин большую площадь. А используя второй из двух своих важнейших козырей, генерал-полковник Сидоров не поскупился. За последние двое суток Роскосмос запустил в общей сложности 8 спутников разного назначения и 3 противоспутника производства Центра имени М.В. Хруничева. Все они были выведены на свои орбиты в ходе двух успешных запусков: одного произведенного с расположенного к югу от Архангельска космодрома «Плесецк», а второго – с космодрома «Байконур». До сих пор действующего, несмотря на два последовательных ракетных удара по его инфраструктуре. Пополнение собственной космической группировки и достоверное уничтожение пары известных спутников-фоторазведчиков США позволило России коренным образом переломить сложившуюся обстановку в области получения развединформации противостоящими друг другу командованиями. Генерал-полковник Сидоров мог только гадать, как обстоит сейчас дело у адмирала Ставридиса с «той» стороны и адмирала Чиркова с нашей, но самому ему данных по средней полосе России хватало без всяких оговорок. Автоматические системы распознавания и десятки специалистов молотили с утра до вечера и с вечера до утра, практически в режиме реального времени выдавая на его штаб массу драгоценнейшей информации. Такого не было у Саддама, у Милошевича, у Каддафи. У командующего Центральным фронтом, пусть и оставшегося без главнокомандующего, имелся не просто доступ к информации со спутников – он мог считать некоторые из спутников почти «своими собственными». Теперь только от него и его людей, до самого низа, зависело, останутся ли полученные им данные – фото, радиоэлектронные профили – простой абстракцией или превратятся в пораженные цели.

– Пошло!

Подполковник перед планшетом в дальнем углу стола осекся, но слово уже вырвалось, и интонация сказала Сидорову и Картаполову больше, чем сказала бы полуразмытая картинка на мелком экране. Но он все равно не выдержал, вытянул палец и выразительно показал на стену. Не помешает. Подполковник завозился, и его движения потянулись в разные стороны, как волны от упавшего в воду камня: офицеры сдвигали свои ноутбуки и папки, освобождая зацепившиеся провода, распутывая их. На подсоединение к переходнику ушла целая минута, на прогрев настенной трансляционной системы – еще секунд двадцать. Заставка на экране была неинтересной – и чужой. В России не делали электронику такого назначения: было невыгодно, и считалось, что самим – незачем. Ага, вот и картинка…

Изображение не выражало почти ничего: мечущиеся белые пятна на сложном сером фоне; на переднем плане – крест из пересекающихся нитей, понизу – застывшие координаты и меняющиеся цифры, обозначающие время, до секунд и долей секунд.

– Назад дайте.

Подполковник в том же дальнем углу стола кивнул, быстро остановил трансляцию, вышел в файловое меню и после коротких манипуляций открыл тот же самый ролик, но уже в записи. Кинув взгляд на часы, передвинул ползунок ролика на нужное по времени место. Развернул на полный экран.

Один из трех присутствующих в кабинете генерал-майоров буквально с лязгом ругнулся. Да, теперь все было видно отчетливо. Различимо, во всяком случае. Здание типовой постройки, состоящее из двух каменных квадратов, слитых воедино посередине: положенная на бок квадратная восьмерка. Школа или детский садик. Три этажа, значит, скорее первое, чем второе. С другой стороны – самая окраина города, может быть, и что-то иное, неважно… Несколько неподвижных машин, в том числе, по крайней мере, одна, увенчанная различимой башенкой, от которой тянется ствол пушечки. Подвижные фигуры людей, каждая похожа в этом разрешении на несколько поставленных друг на друга зернышек. Но широкий настенный экран растягивал даже несколько пикселей на большую высоту, и было все равно понятно, что это люди. Ему уже приходилось видеть такое раньше, большинству других тоже.

Время! В ожидаемый им момент, соответствующий давности в несколько минут от текущей, экран превратился в то, что они все уже видели. Сначала в одну широкую ярчайше-белую блямбу – псевдоцвет был насыщенным до абсолютного, – а потом в мельтешение белого на сером.

– Уф-ф…

Несколько человек выдохнули воздух почти одновременно. Забавно, ведь все они знали, что так будет, и все равно…

Тактический (дивизионный) ракетный комплекс 9К79-1 «Точка-У», одна из двух дюжин выпущенных ракет. Одноступенчатых твердотопливных баллистических, состоящих из ракетной части 9М79-1 с Х-образным расположением рулей и крыльев и неотделяемой в полете головной части (ГЧ), как пишут в справочниках. Сидоров бы отдал кисть руки за то, чтобы иметь право использовать «специальные» ГЧ, снаряженные ядерными или химическими зарядами: 200 килотонн в одном случае и 50–60 килограммов зомана или «ви-ар»[17] в другом. Но не сейчас, не по этой цели. Не на окраине молодого русского города Нелидово. Он даже помнил, оказывается: на гербе стоящий лев с кольцом в лапах. Почему с кольцом, почему лев – в России сроду не водились львы. Лезет в голову чушь, ясное дело, от усталости…

«Точка-У» била на 120 километров, и он использовал эти километры полностью, не чтобы «не подставить» ракетчиков под неизбежный немедленный ответный удар – его ни в каком случае не удастся избежать, – а чтобы по максимуму снизить его последствия.

– Достоверное поражение цели, отклонение от точки прицеливания… Около 20 метров.

Вновь прикрыв ладонью папку с бумагами, комфронта поднял глаза и посмотрел туда же, куда все остальные.

– Второе попадание, – ровным голосом прокомментировал подполковник, о котором уже все забыли. – Цель № 2, достоверное поражение.

На настенном экране было все то же самое: пляшущие абстрактные пятна разных оттенков светло-серого с белым, во всю диагональ. Все начали переглядываться по цепочке, как персонажи недорогой «семейной комедии». С некоторым удовлетворением комфронта подумал, что даже в этой самой комнате вовсе не все офицеры его собственного штаба знают, что такое «Цель № 2», «№ 3» и так далее на много пунктов. Хотя можно возразить и самому себе: нет, увы, не на так много. 92-я и 448-я ракетные бригады в общей сложности сработали сейчас двадцатью четырьмя «Точками-У». Да, по шоссейным развязкам, мостам, полям с вертолетами. Но самое главное – по ставшим известными его штабу развернутым узлам связи, неподвижным командным пунктам, штабам батальонного и бригадного уровня, радиолокационным комплексам. Это стало возможным только благодаря спутникам и всему, что с ними связано, – и это было, наверное, самым лучшим доказательством того, как важно и выгодно было стране развивать космонавтику – с самого начала, с Лайки, Белки и Стрелки. Ключевые объекты, дающие противнику столь значимое преимущество на поле боя, достоверно идентифицировались по радиоэлектронным профилям, которые нельзя было назвать иначе как «вопиющими». Такое ощущение, что противник не держал его штаб, его страну в целом за цивилизованных людей. Имеющих доступ к информации со спутников разных типов и способных эту информацию обрабатывать и интерпретировать. Имеющих в своем распоряжении тактические ракетные комплексы, даже в неядерном снаряжении доставляющих к цели почти по 500 килограммов «полезного груза», состоящего из взрывчатого вещества и готовых осколков. Принимал его лично и всех их вместе, всю страну за папуасов или арабов. Неприятное сравнение. И ошибочное.

Для первого удара его контрнаступления 24 «Точек» было мало, но все же и при использовании ракет в «конвенционном», обычном снаряжении две бригады были способны на многое. Жаль, что «Цель № 1», штаб американской дивизии, так и не была локализована. Ракета 9М79-1Ф с головной частью 9Н123Ф – осколочно-фугасной, сосредоточенного действия – несла 162,5 килограмма тротил/гексогена и при воздушном подрыве давала 14,5 тысяч осколков, накрывающих больше двух гектар. Можно было только мечтать о том, как все это прошлось бы по их главной цели, но и так неплохо. 24 комплекса из 80 имеющихся у России «Точек-У», много больше чем четверть. И полк «Ураганов». В одном ударе. Мало, надо же…

Командующий фронтом еще раз ухмыльнулся: нехорошо, гадко, как редко делают сильные мужчины. Пусть потом будет хуже, «но это уже потом», как пелось в известной песне времен его молодости. 448-я ракетная бригада, один из двух его собственных, не одолженных ни у кого козырей, являлась лучшей бригадой сухопутных войск среди частей и соединений ракетных войск и артиллерии его собственного округа. Причем являлась официально, с вручением переходящего вымпела командующего округом. Ее командиру, полковнику Олегу Соколову, комфронта небезосновательно поручил самые сладкие из всех целей: с номерами от 2 до 4 соответственно. Два установленных штаба бригадных боевых групп из трех и «поле чудес» под названием «Аэродром Канаево».

Никакой это не был аэродром, разумеется. Бывший аэродром, бывшая деревня Канаево Тверской области. Услышав это название впервые, ничего не сумели вспомнить ни он сам, командующий округом, ни его начальник штаба. Но новый спутник-фоторазведчик сработал четко и чисто, дав им первую, не похожую сначала на правду информацию. Как использовать надувные макеты, хорошо знают не только сербы и русские, не надейтесь. Хитрый чернокожий генерал-майор абсолютно точно не дурак, и на каждую реально созданную «площадку временного базирования» для своих драгоценных «Апачей Лонгбоу» наверняка приходилось по 3–4 ложных объекта, забитых макетами и, между прочим, отлично прикрытых средствами ПВО. Но «неиспользуемый объект «Аэродром Канаево», как значилась эта ВПП в доступных документах, оказывался реальностью по всем данным инструментальной разведки. Не силовой – Сидоров настрого запретил войсковым разведчикам всех уровней даже близко подходить к этой деревне. Как ни странно это звучит, вертолеты гораздо более мобильная цель, чем самолеты. Слова «не спугнуть» звучали у него в голове каждые несколько минут; чаще, чем нормальный мужчина его возраста думает о бабах. В способность армейских зенитных средств американцев перехватить значительную долю «Точек» он не верил. А вот в способность подставить его далеко не безошибочной разведке пустышку и вовремя увести из-под удара реальные, драгоценные цели – верил на все сто.

«Статус – недействующий. Принадлежность – ГА… Регламент работы – брошенный… Длина 400 м. Ширина 18 м. Освещение – нет. Покрытие твердое (асфальт)».

– Ни хрена не асфальт, – сказал по этому поводу поднятый им из трехчасового сна офицер штаба, знавший, по мнению генерал-полковника Сидорова, почти все. – Бетонные плиты, заросшие травой. Оттуда даже мотодельтаплан не взлетит… И деревня нежилая.

У американцев был широкий выбор. В районе действия 1-й бронетанковой есть не только бывший аэродром Канаево. Есть и бывший аэродром у деревни Селы, Нелидовского района. Наконец, есть Андреаполь, где до 2009 года базировался расформированный теперь 28-й ГИАП на «МиГ-29». Можно было догадаться, что 501-й авиационный полк этой дивизии будет свободно перемещаться между этими тремя ВПП и десятком совершенно необорудованных импровизированных площадок. В конце концов, «Апачи» – это не стратегические бомбардировщики, много им не надо.

– Цель № 4, наблюдаю воздушный подрыв ГЧ…

Подполковник вдруг осекся и замолчал. Командующий фронтом отвел взгляд от экрана: тот по-прежнему демонстрировал рамку растянутой на всю его ширину программы-плеера, но само изображение исчезло, сменившись ровным серым фоном. Подполковник подергал провод, потом перегнулся со своего места вперед и проверил соединение переходника. Это было глупо: сигнал на экран шел, в этом отношении ничего не изменилось. Исчез сигнал со спутника, а у этого могло быть триста причин, ни одна из которых не имела отношения к железу и людям, находящимся в этой комнате. Сидоров не имел понятия, как организована ретрансляция сюда от спутника, висящего в нескольких сотнях километров над головой. Или не висящего, а плывущего. Он наверняка понял бы, если ему объяснили, но в этом никогда не было нужды.

Подполковник уже закончил дергаться и начал колотить по сенсорным клавишам пальцами правой руки. Со впечатляющей скоростью. Бог весть, что там ему удастся добыть. По этому вопросу и без него было кому командовать, и то, что было слышно генерал-полковнику из его кресла, его вполне устроило. Если справиться с технической неполадкой возможно, с ней справятся. Ну, видео в любом случае было баловством, стимулирующим боевой дух, но отвлекающим от дела. Раньше отлично обходились без такого, и ничего. Главное – поражение целей. Желательно полное.

Типы машин, которыми был оснащен 501-й авиационный полк, он знал наизусть: 1-й батальон – «Апачи», 2-й и 3-й батальоны – «Черные ястребы». Только что переброшенный обратно в Европу 4-й батальон – тоже «Апачи». Он даже знал имя командира этого батальона: Крис Барнвелл. Потому что именно 4-й имел свежий боевой опыт и являлся самым опасным из всех. Но не знал, кто командует «Чинуками» и даже то, есть ли сейчас «Чинуки» в составе дивизионной авиабригады. В принципе, любая «тяжелая» авиабригада должна была их иметь, и в одном из прочитанных им документов говорилось, дословно: «When fully constituted, the brigade will have Apaches, UH-60 Black Hawks and CH-47 Chinooks – a total of 113 aircraft», то есть: «Когда бригада будет развернута полностью». Пока считалось, что не включенный в состав авиаполка 127-й авиабатальон обеспечения оснащен теми же «Черными ястребами» в вариантах UH-60 и EH-60[18]. В батальоне – 32 одних и 19 других машин соответственно: нам бы такие батальоны… В любом случае полнокровный ударный батальон «Апачей» – это 24 машины, боевой вылет каждой из которых может стоить ему на поле боя танка с обученным экипажем. Батальон «Черных ястребов» из входящих в состав полка – еще 30 машин. Способных нести на подвеске ракеты AGM-114 Hellfire: однозначно одного из лучших противотанковых средств во всем арсенале ВВС США. Интерпретация данных спутниковой разведки давала около 60 вертолетов на поле бывшего аэродрома Канаево. Это составляло лишь несколько более половины от расчетного числа машин в американской авиабригаде, но и это его устраивало полностью. Баланс между стремлением нанести удар по ним как можно скорее и стремлением нанести удар всеми наличными «Точками» и «Ураганами» одновременно был непростым. Дай-то бог, с «Целью № 4» они не опоздали.

Наряд сил для цели типа «вертолеты на посадочных площадках» составлял по всем инструкциям одну ракету 9М79-1К или две 9М79-1Ф. Слово «или» в трехминутном докладе командира 448-й ракетной бригады Соколова полсуток назад привело комфронта в такую мгновенную ярость, что в итоге на Канаево пустили все три. Драгоценнейших, стоящих миллионы рублей, занимающих в производстве полного цикла многие месяцы. Воздушный подрыв означал детонацию ГЧ типа 9Н123Ф, но, возможно, за него приняли подрыв центрального заряда в ГЧ типа 9Н123К, высвобождающего осколочные боевые элементы. 50 штук по 1,45 килограмма взрывчатки и 316 осколков в каждом. Как известно, договор 2008 года о кассетных боеприпасах ни Россия, ни США не подписали, приведя правозащитников в негодование. Вот и еще один эпизод кровавых злодеяний российской военщины… Сколько ракет дошло до цели? Настоящая ли это цель или они купились на ложную? Видео со спутника, при всем его полуабстрактном качестве, ответило бы на этот вопрос: вторичные детонации на нем наверняка были бы очевидны. Все же жаль, что его нет, и теперь придется ждать подтверждения эффективности ударов долгие десятки минут.

– Товарищ командующий фронтом… – Полковник ВВКО[19] подошел со спины, склонился к самому уху. – Восстановить связь со спутником не удается. Более того…

– Со спутником? Не с ретрансляционным центром? Сколько там звеньев досюда…

– Так точно, товарищ командующий фронтом. Со спутниками, сразу тремя из последней группы.

– Из восьми запущенных.

– Так точно. И еще трех более старых КА, довоенного времени. Я запросил Контроль космического пространства напрямую, они ответили оперативно. Ни одного запуска американцы или европейцы за последние сутки не производили, ни один противоспутник не сработал. Да и не мог бы один… Все замолчавшие единицы – разных типов, на разных орбитах. Геостационарных, средневысотных, низких наклонных. Их нельзя было уничтожить сразу. А связь со всеми шестью пропала совершенно синхронно, в течение одной секунды. И поскольку с остальными связь есть, значит, дело не в технических неполадках со связью на нашей стороне.

Генерал-полковник сделал большим пальцем правой руки такое движение, будто что-то раздавил на столе. Россия давно, годы назад потеряла возможность производить полную номенклатуру всей электроники, необходимой вооруженным силам и космонавтике. Значительная доля установленных на борту каждого космического аппарата приборов любого назначения была произведена или там же, где все наши видеоплееры, принтеры и сотовые телефоны, или в Израиле, Канаде, США. К чему это может привести в ходе реальной, связанной с «огнем на поражение» войны, все знали отлично. Но менять ничего не собирались. Потому что это потребовало бы перестройки всей системы с самого низа: от развертывания в России разгромленной сети профессионально-технических училищ до развешивания на телеграфных столбах людей, придумавших 94-й Федеральный закон.


Воскресенье, 24 марта

В диалоге с жизнью важен не ее вопрос, а наш ответ.

Марина Цветаева

10-й отдельный батальон РХБЗ не был раздерган по взводам огнеметчиков, придаваемых мотострелкам, как предсказывали некоторые. Собственно огнемет за прошедшие дни Вика увидела трижды: дважды на плакатах «в разрезе» и один раз в руках старшего сержанта Ежова, так и оставшегося командиром их взвода. Им выдали патроны, причем тяжеленными пачками, без счета, и только после этого начали учить собирать и разбирать автоматы и стрелять из них. Выдали еще одну смену белья, уже третью, всю в чернильных штампах. Выдали саперные лопатки (почему-то их называли «саперскими»), и с тех пор едва ли не треть учебных часов приходилась на тренировки в «самоокапывании». Выдали штыки в ножнах – и этот факт сам по себе бросил ее в дрожь. На мгновение ей вспомнилась сцена из эпического фильма: маленький хоббит в изумлении разглядывает выданный ему меч, а потом задает соответствующий наивный вопрос. Но больше всего Вику напугало то, что ее «учебную роту» перестали называть учебной.

Подполковник Кузнецов не имел ни малейшего шанса за несколько дней сколотить из батальона боеспособное стрелковое подразделение. Но он попытался. Присягу Вика приняла в среду. К воскресенью она уже не путалась не только в частичной, но и в полной сборке-разборке и к последним стрельбам, из полного десятка проведенных, сумела выбить в первом упражнении по грудной мишени ровно 100 очков. Чем едва-едва не дотянула до отметки «отлично». «Стрельба днем, цель – «атакующая (отходящая) группа пехоты», 300–400 метров; лежа, с колена и стоя, по 5 одиночных выстрелов». Подумав, наблюдавший за стрельбами командир роты старший лейтенант по фамилии Проскурин попросил руководителя стрельбы не переходить ко второму упражнению. А выдать Вике и еще четверым, отстрелявшимся на «отлично» или «почти отлично», еще два раза по столько же патронов и поставить их на то же упражнение еще раз. В этот раз Вика выбила все 210 очков, что оказалось (при делении на два) ровно нижней планкой оценки «отлично». Более того, оторвав от ложа автомата вспотевшую щеку, она осознала, что те крики и подвывания, которые она слышала позади, – это был ее взвод. Который «болел» за нее и остальных.

К этому дню бывшая учебная рота из некомплектной превратилась в почти полуторную: не 40 человек, а 120. Не два взвода по два отделения, а четыре по три. Несмотря на имевшее место дезертирство, на которое пошло уже несколько человек из знакомых ей в лицо. Близость большого города была слишком серьезным соблазном: здесь почти все были местными. А новости по радио и от родных, пробивающиеся со все более нерегулярными включениями сотовой связи, были очень и очень нехорошими. Все более нехорошими каждый день.

Ненормальным и даже несколько сюрреалистичным показалось Вике то, что командир 2-го взвода Ежов, имея звание старшего сержанта, командовал теперь, по крайней мере, двумя лейтенантами из свежего пополнения. Бывшими «пиджаками», получившими офицерские звания после выпуска из вузов, имевших военные кафедры. Одного из ИТМО, артиллериста морской артиллерии, и одного аж из Первого медицинского, врача надводного корабля. Его не сделали командиром медицинского взвода, потому что тот был уже полностью укомплектован еще в мирное время и командовал им аж капитан, являвшийся выпускником военно-медицинской академии. Но начштаба батальона мельком и невнятно упомянул, что будет иметь непривычного резервиста в виду. А пока, дескать, тот будет считаться санинструктором роты. Врач только усмехнулся и мрачно кивнул: он вообще все делал с довольно мрачным видом.

После того как пришлось сформировать третье отделение, его командиром назначили второго из тех мужиков среднего возраста, которые на ее глазах обменялись балканскими ругательствами и так оба этому удивились. Мата вокруг вообще было много, непривычно много, но вот это Вике запомнилось. Вопрос «кто из вас имеет боевой опыт?» звучал уже несколько раз, и в первый – когда, собственно, и выяснилось, что эти двое побывали в Сербии, хотя и в разное время, – и позже. Каждый раз, когда прапорщик-кадровик приводил к Ежову и Проскурину очередные несколько человек. Про то, что в Сербии воевали русские добровольцы, Вика когда-то слышала, но ей всегда казалось что это «казаки», то есть ряженые. Выходило, что нет. К слову, мрачный лейтенант-врач, ставший теперь стрелком, тоже положительно ответил командиру роты на этот же вопрос, назвав Чечню. Но на уточняющие он начал что-то невнятно мычать, задумался, затем неуверенно упомянул горы, морскую пехоту и «непростая история была», и Вика без колебаний заключила, что он врет. Ротный наверняка тоже.

Второе упражнение – это стрельба с места по появляющейся цели из различных положений, цель – атакующая группа пехоты: два стрелка, поясные фигуры. В первые разы до этого упражнения вообще не доходило, в следующие разы командир взвода приказывал стрелять только одиночными, а потом уже разрешалось выбирать, одиночными стрелять или очередями. Вика даже не думала, что в армии такое бывает, в смысле выбор. Очередями у нее получалось плохо, и она даже обиделась сама на себя. Командир отделения посмотрел и после окончания упражнения, с их «отбоем» и рапортом, подошел, показал. Не упустив случая хорошо потрогать ее за бока. Но без лишнего, не дурак. Угроза поменять ей автомат на поварешку, судя по всему, отступила довольно далеко.

Патроны здесь не считали или считали только для подсчета очков и выведения оценок. Позади огневого рубежа на столах свободно стояли открытые «цинки», и начиная с третьего упражнения этих конкретных стрельб им отдали приказ стрелять сколько потребуется. И после паузы объяснили, что «в значении – потребуется, чтобы все выбили по крайней мере «хорошо». Попытки с четвертой Вика выбила требуемое «хорошо» и при стрельбе очередями, но с пятой снова спустилась, потеряв сразу десяток очков. Плечо болело уже непрерывно, в том числе во время отдыха. И еще болели шея и спина, потому что в прошлые дни она прикладывалась неправильно. И ныли руки, хотя руки у нее были не слабые: все-таки пловчиха. «Некуда здесь плыть, девочка», – сказала Вика сама себе в один из моментов, когда можно было хоть что-нибудь подумать, глядя из-за спины на тех, чья очередь была стрелять. «И будет ли еще хоть раз бассейн с голубой водой, белым кафелем и розовым полотенцем?» Она сама понимала, что отупела: никакой учебы по учебникам и наглядным пособиям здесь не было и в помине. Или почти не было, только что-то в самом начале. Только стрельбы и марши, хотя и «близкие», и учеба по сборке-разборке, и снова стрельбы, иногда по много часов подряд. И чистка лишнего оружия, и «личное время – 15 минут», когда можно попробовать позвонить маме. Дважды это удалось, и мама рассказала, что у нее все хорошо, но в ее голосе были слышны спрятанные слезы. Мама сказала, что они решили жить с соседкой и ее двумя детьми в одной квартире, наглухо закрыв вторую. Так, по ее словам, было лучше. Слово «безопаснее» не прозвучало, но Вика его как-то почувствовала. И еще мама произнесла название нескольких городов и городков, до того близких, что хотелось закричать и куда-нибудь убежать, пока не поздно. Враги были совсем рядом, а они до сих пор не представляли собой ничего. Сборище надевших военную форму и давших присягу сопляков и мужичков. И одна соплячка среди них, рядовая Петрова. Это настолько не соответствовало высоте и мощи накатывающегося вала, что от такого бросало в дрожь. А ведь она не была «чистым гуманитарием», она была дочерью старшего офицера. «Военная косточка», как раньше говорила бабушка.

Снова упражнение, сразу прекратившее все мысли. Когда Вика стреляла, она не думала вообще ни о чем, совсем. Голова была пустая, и руки работали автоматически, сами: при помощи глаз, но без помощи извилин мозга. Даже смешно. Попадание, еще попадание: щепки летели во все стороны, и она видела это четко и резко, как на ярком киноэкране. Атакующая (отходящая) группа пехоты – два стрелка на разных рубежах, потом смена позиции. Потом огневая группа – тоже две фигуры, из которых одна изображает пулеметчика. Снова смена позиции. Азарта Вика не испытывала – для этого, наверное, тоже нужны мозги. Еще одна мишень – как бы «атакующий стрелок». На спусковую скобу она жала, не жалея пальца, и было такое ощущение, что первые из вырванных из мишени щепок не успели еще отлететь, когда она выстрелила в третий и четвертый раз. Песец ослику. Второй магазин ей не понадобился.

– Рядовая Петрова, стрельбу закончила.

Она поставила автомат на предохранитель и только теперь начала нормально дышать, а в глазах чуточку прояснилось.

Слева и справа раздавались те же слова. За дисциплиной, точнее, за техникой безопасности здесь следили сурово.

– Разряжай!

Вика выложила второй магазин на мерзлую доску, отстегнула початый и один за другим выщелкнула неизрасходованные патроны в ладонь. Тех оказалось неожиданно много: даже один раз пришлось отложить их в сторону.

– Рядовая Петрова, оружие разряжено, поставлено на предохранитель.

– Смена, к середине. Оружие к осмотру.

– Товарищ капитан, рядовая Петрова выполняла боевую задачу по уничтожению противника в указанном секторе стрельбы. В ходе боя наблюдала: все цели поражены. Боеприпасы израсходованы не полностью, осталось 40 патронов. Задержек при стрельбе не имелось.

Она оттарабанила свое как робот: памятью бог не обидел.

– Ну, Петрова, ты даешь. Кураж поймала?

Вика не нашлась, что ответить. По ощущениям мозги до сих пор включились не полностью. Интересно, у отца так же? Когда он бросает на врага набитую взрывчаткой стальную хрень, весящую черт знает сколько?

Повесив автомат за спину и собрав патроны в карман, Вика пошла за остальными, шумно переговаривающимися, почти веселыми. Почему-то во время стрельб почти забывалось, для чего все это и что там, снаружи. Теперь это накатилось заново.

Когда они менялись, она снова обратила внимание, что атмосфера в отделении и во взводе в целом изменилась. Лица стали более человеческими, более сглаженными. Странно звучит, правда? Но в первые двое суток пребывания в армии Вика была буквально шокирована обилием страшных, некрасивых людей рядом с собой. Непрерывным матом по любому поводу – и вот именно этим, лицами. При этом ей было совершенно понятно «в принципе», что ни одна рота, кроме, пожалуй, каких-нибудь кремлевских курсантов, не может состоять из Аполлонов. Высоких, мускулистых и белокурых красавцев со значительными и вдохновленными лицами. Вроде тех, какие нам показывают в рекламе «Polo Ralph Lauren». Типа вдохновленными перспективной защищать Родину. На самом деле эти ребята и мужики оказались совершенно не красавцами, да и вообще не произвели на нее, уже не девочку, хоть сколько-то достойного впечатления. Некоторые с резкими чертами лица, некоторые с лишним весом, некоторые с плохими зубами. Все это и многое другое во всех возможных комбинациях. Татуировки, в том числе блатные или сделанные под блатные. Прыщи на рожах, а у одного – искусственные шрамы, что всегда вызывало у Вики отвращение. Был скинхед или по крайней мере русский националист, немедленно после появления в казарме громогласно обвинивший во всем происходящем жидов. Был высокий и курчавый парень-еврей, тут же ответивший на это прямым ударом в голову с правой. Драка длилась ровно четверть минуты: по три удара на каждого. Когда их растащили, у еврея была рассечена губа и бровь, а нацик уже начинал багроветь левой половиной лица: его соперник явно владел обеими руками не одинаково хорошо. Вика и все остальные слышали, что орал старший сержант за закрытыми дверями, к вечеру побитых парней поставили мыть сортир вместе, и на следующий день на них двоих было уже совсем страшно смотреть. Но потом отеки с морды спали у обоих, и они вдруг оказались людьми. И остальные тоже, как ни странно, почти все одновременно. Скуластый и сутулый парень с блестящими глазами, которого Вика в старые времена послала бы далеко и конкретно даже не при попытке познакомиться, а при попытке подойти близко, вдруг оказался знатоком песен. Причем не рэперских трынделок, а нормальных: «Наутилуса», Визбора, Высоцкого, Цоя, «The Beatles», старого белорусского «Господина Бользена», песен Евгении Смольяниновой. Негромко, под нос – для себя, а не для других, – но очень чисто. Он пел их, даже когда было совсем тяжело. Это Вику просто шокировало, а потом выяснилось, что одно, или другое, или третье есть у каждого из них. Отвоевавший в Сербии «не-казак» по имени Денисыч очень любил детей и кошек. У него дома были коты и аж трое детей, и он все равно пошел в военкомат. Причем, по его словам, именно не «все равно», а «поэтому»… Один из самых молодых парней, деревенский, неожиданно оказался хорошим рукопашником: даже когда против него вставали офицеры, он кидал и валял их какими-то хитрыми бросками, не даваясь в захваты и уворачиваясь от ударов кулаками и ногами. В батальоне был «физкультурник» в невысоком звании прапорщика. Вот с этим они рубились почти на равных, под общий свист и улюлюканье, и деревенского в конце концов уложили лицом вниз, но запыхавшийся прапорщик утер распоротую в одном из падений щеку и молча показал болеющим сразу два больших пальца. А потом помог уже не похожему на дешевого гопника парню подняться… Мрачный доктор жестко и профессионально делал массаж. В первый раз предложил сам – кому-то из совсем уж немолодых мужиков, воем вывших после «штурмового городка» и полосы препятствий в полной выкладке: с оружием, боеприпасами, в бронежилетах. Потом его начали просить, и он не отказывал, хотя было видно, как устает сам: все же он был постарше большинства. По 10, редко по 15 минут, но мял мужикам и ребятам спины, плечи и ноги, вытягивал мышцы, бил раскрытой ладонью по позвоночнику.

В четверг уже почти к самому отбою в военный городок прорвалась мать одного из 18-летних. Как тот честно признался, другую бы не пустили, но его мать была аж младшим советником юстиции, работала в прокуратуре, значит, майор. Черт их знает, приравняли сейчас звания или нет: юристы вроде бы все были военнообязанными, как медики всех уровней. Ей дали поговорить с сыном минут двадцать, а потом она выложила на стол из сумки несколько коробок с сухим печеньем и пару блоков сигарет с фильтром. Вместе с несколькими другими ребятами Вика стояла в коридоре и смотрела на это. Женщина негромко спросила что-то у сына, кивнула и прямо от дверей позвала «рядового Ляхина». Того позвали, он пришел через минуту. Ни слова не сказал по поводу своего лейтенантства, что Вике неожиданно понравилось. Женщина дала ему заглянуть в свою сумку, это выглядело довольно смешно. Тот довольно равнодушно кивнул, вынул из сумки несколько пачек ваты, индпакеты, поискал глазами вокруг. Подозвал ее. Вика подошла, удивляясь сама себе. Санинструктор подал ей все это добро в протянутые руки, а сам выгреб из сумки остатки: какие-то флакончики и несколько мелких коробок. Снова кивнул, в этот раз уже более вежливо. Женщина обменялась с ним несколькими словами, вроде бы что-то просила и потом снова ушла к сыну. Вот это Вике почему-то запомнилось, хотя прошли уже дни.

Сегодня было уже воскресенье, середина дня. К концу стрельб, когда вся рота, меняясь, прошла через все упражнения по нескольку раз, на огневом рубеже собрали чуть ли не настоящий консилиум: руководитель стрельб, командир роты, командиры взводов, кто-то из штаба батальона. Сплошь младшие офицеры, но много. Пока командиры отделений строили своих, а эти «свои» обменивались впечатлениями, те общались. Заняло это довольно долгое время. Потом комроты Проскурин неожиданно вызвал ее. Вике хватило ума, подойдя, обратиться по уставу, хотя на изучение устава, вопреки всем стереотипам, им до сих пор дали потратить максимум час.

– Автоматическим огнем тебя не прет, судя по всему, – буркнул старший лейтенант. – А одиночными получше большинства… И не только здесь, а по батальону. И я видел, и остальные.

Вика молча ждала, стоя по стойке «смирно», как паинька. Она чувствовала себя неловко. Папа-подполковник был далеко, а она была рядовая. Так много офицеров рядом, причем тех, от кого она зависела – это было непривычно.

– Получишь СВД. Знаешь, что это такое?

Она была бы дурой, если бы сказала «не знаю», и поэтому молча кивнула. Тут же поняла свою ошибку и успела ляпнуть «так точно».

– Получишь в оружейке, я прикажу.

Он вдруг осекся и приподнял голову. Все повторили его движение как близнецы, с секундной задержкой.

– Показалось? – спросил старший сержант вроде бы сам себя, но Проскурин отрицательно покачал головой с очень задумчивым видом.

– Ладно. – Он снова повернулся к ней и смерил Вику взглядом с головы до ног, будто увидев в первый раз. – Как поешь, сразу сюда. Со второй ротой, а? – Он вопросительно взглянул на руководителя стрельб, и тот согласно кивнул.

«Рядовой Петровой» приказали встать в строй, и, уходя, она чувствовала спиной их взгляды. Раньше в таком было удовольствие – ощущать, как мужчины, сразу вся группа, смотрят тебе в спину, когда ты идешь. Теперь в этом не оказалось вообще никакой радости, и она отлично понимала, что дело во всем сразу: и в жутком защитном бушлате, и в том, кто смотрит.

Свои сразу начали задавать вопросы, но довольно быстро угомонились. А на пути со стрельбища разговоры почти прекратились. Все как-то сразу выдохлись, про себя переваривая выпущенные за последние часы патроны, промахи и попадания. Лично Вика очень серьезно обдумывала, почему командование, при всем пиетете к технике безопасности, так открыто равнодушно к патронам. Цинки стояли на столах открыто: перед упражнениями все подходили и набирали. После поражения всех целей упражнения «достреливать» остатки боеприпасов не разрешалось, и их или оставляли себе, доснаряжая магазин, или выкладывали. Но никто ничего не проверял, не считал. Она и любой другой из них могли спрятать десяток патронов в карман бушлата, и никто не обратил бы на это внимания. Это казалось опасным.

Именно потому, что было так тихо, она и услышала негромкий, глухой рокот вдалеке. Будто приглушенное стуканье одного большого камня о другой. Это не было похоже ни на что: ни поезд идет, ни вертолет летит. Вертолеты они видели каждый день, иногда по нескольку раз. Самолеты – только в виде редких запутанных инверсионных следов высоко в небе. Каждый раз при этом Вика вспоминала отца.

– Э, пацаны…

Идущий на две шеренги впереди боец неожиданно замедлил ход, и на него наткнулись сразу несколько человек. Прозвучали ругательства, затормозившему досталось несколько тычков.

– Не, ну правда же! Слушайте!

Слушать на ходу было не очень удобно – в этом парень был прав. Но она уже перестала сомневаться. Прозвучавшее в Викиной голове слово казалось таким невозможным, что она сразу же захотела его отбросить, но не вышло: оно вернулось само, как австралийский бумеранг. «Канонада». Слово из далекой истории, из чего-то школьного про Бородино.

– Р-рота! Бегом! Бегом, вашу мать!

Офицеры обогнали их цепочкой, оружие в руках. На их лицах было какое-то выражение, смысла которого Вика не поняла, причем одинаковое на всех. На всякий случай, она оглянулась: нет, на лицах перешедших на бег товарищей по взводу ничего такого не было. Только напряжение – попробуйте, побегайте в тяжелых ботинках, бушлатах, шапках и с оружием за плечами. И после такого дня. Пусть половины дня.

«До дома» им было недалеко: в Сертолове вообще все концы близкие. Сколько-то минут пыхтения и отхаркивания на бегу. Сопровождающихся ощущением того, что синяк на лопатке растет с каждой секундой. На бегу их колонна слилась еще с одной, состоящей из бойцов в ровно таком же обмундировании, как у них, но сплошь незнакомых. Мало ли кто? В поселке и вокруг него размечалось сразу несколько воинских частей, относящихся к разным родам войск; в чем-то здесь, наверное, была выгода. Вику осенило, что, раз лица сплошь молодые, а не как у них, значит, эти «кадровые», и она осталась довольна собой.

Но на месте все выглядело настолько ненормально, что любые положительные эмоции тут же ушли в ноль. Ну, конечно, можно было признать, что все ненормально. В норме она должна была не стрелять из автомата по мишеням, а сидеть на семинарах, а после них зубрить в библиотеке, а еще позже – идти в бассейн, а после него в клуб или домой, или сначала домой, а потом в клуб. Но в любом случае дома был дом, а не комната напополам с кастеляншей, и дома готовила мама, а не бог знает кто. Здесь она от усталости вообще не чувствовала вкуса еды, ела будто во сне, машинально.

– Третья рота! Стройся! Вторая рота! Стройся!

Снова мат: и слева, и справа, и спереди. Вика растерялась, но в армии одно было неплохо: здесь тут же видят человека, не понимающего, что делать. И весьма конкретно уведомляют его о его следующем шаге.

– Сюда, кура, мать твою! Сюда, я сказал!

Такого, как этот офицер, мама Вики и на порог не пустила бы; и можно не сомневаться, отец бы его разделал на вермишель в одно касание, но слова дошли, и она шарахнулась вслед за всеми.

– Равняйсь! Смир-но! Напра-а… В-во! В колонну по два, бегом марш!

Вике казалось, что люди в зеленых бушлатах и сине-серых шапках бегают пусть не поодиночке, а в колоннах и группами безо всякой системы, но она тут же поняла, что не права. Офицеры управляли ими, как пастухи стадом. Пусть такое сравнение было не льстящим – оно походило на правду. Склады такие, склады сякие. Получение индивидуальных аптечек и индивидуальных пакетов всеми и скомплектованных санитарных сумок – санинструкторами рот. Повесив на себя такую, их доктор громко и неприлично заржал, но в его смехе Вике послышался надрыв. Аптечки – это были ярко-оранжевые пластиковые коробочки. Получение подсумков и гранатных сумок. Получение противогазов и противогазных сумок. Хотя она громко выкрикнула свой номер, как делали все, ей в итоге дали не тот размер, но она даже не сказала ничего вслух. Все было «бегом-бегом», все происходило за какие-то минуты. На одном из складов выдали вещмешки и там же начали буквально кидать в руки «предметы обмундирования», уже без системы, без записи, без размеров. Она схватила сразу две пачки носков, штук по десять в каждой, и тут же выдернула у кого-то из-под носа вязку нитяных перчаток.

Вике не приходило в голову, что такое может быть. Их не учили обращаться с ручными гранатами, не было ни одного занятия, но на каждое отделение выдали по ящику уже снаряженных гранат, бери хоть по три, хоть по четыре. Гранаты оказались совершенно непохожими на те, которые показывают в кино. Они вообще ни на что не были похожи: круглый шарик, вроде крупного новогоднего мандарина, только очень тяжелый. Сверху наполовину гладкий, а снизу рубчатый, с нечастыми насечками. Здоровенный пластмассовый набалдашник, сбоку торчит алюминиевая чека; почему-то поверх рифленых букв и цифр нанесены пометки краской, странно похожей на лак для ногтей. Вика не знала, что делать. Гранаты были очень тяжелыми, прикасаться к ним было страшно, и она не рискнула взять себе ни одну. Под крики «давай-давай» все уже топотали дальше. Снова сто метров бега – и очередной склад, из распахнутого нутра которого мотающиеся туда-сюда бойцы выносят бронежилеты, по две штуки сразу. Их кидали прямо на снег – точнее, на едва подкрашенный инеем бетон, – и все хватали, что придется. Почему-то бронежилеты были разными, по крайней мере двух, а то и трех моделей. Поскольку невозможно было знать, хватит ли их на всех, в этот раз она не стормозила: схватила первый, до которого дотянулась. Весил он, казалось, тонну, и при всей своей спортивной подготовке Вика с очень большим беспокойством подумала о том, что быстро двигаться в таком она точно не сможет.

– Куда одеваешь, придурок! Ты еще через ноги натяни, мать твою! Очки разуй!

Она сморгнула, глядя на секундную «жанровую сцену»: здоровенный сержант отвешивает подзатыльник не менее крепкому мужику лет 26–28, растерянно выпутывающемуся из лямок. Начал надевать задом наперед, понял ошибку, а обратно не лезет.

Там же все хватали каски. Или шлемы? Уже почти скуля про себя, она взяла один из стопки, похожей на стопку кастрюль. Но шлем оказался не стальным, а вроде бы пластиковым, и Вика испугалась этого еще больше. Хорошо это или плохо? От чего может защитить пластик?

– Давай! Давай! Оглохли все? Первый взвод!

– Вашу мать через пень-колоду! Второй взвод! Орангутанги чертовы! Старший сержант Ежов!

– Й-я!

– Твои бандерлоги вообще с катушек спрыгнули? На фарш пойдете, придурки! Быстро, быстро!

– Виноват, товарищ старший лейтенант!.. Второй взвод! Стройся! Равняйсь, смирно! Вольно… Командиры отделений, ко мне!

Вдалеке гулко ухнуло, и этот же звук повторился еще раза три, почти не угасая. Будто в бане уронили металлическую шайку, и та покатилась по полу, гремя и подпрыгивая.

– Командиры отделений, я сказал! Рядовой Иванов, рядовой Цыплаков, рядовой Яшин! Ко мне, живо! Лейтенант Ляхин тоже!

Люди бегали, таскали грузы: ящики, коробки, что-то еще. Размахивая руками, комвзвода орал на командиров отделений, его не было слышно за многоголосым ревом автоколонны. Та была вроде бы совсем рядом, за ближайшим строением, и звук греющихся моторов наполнял морозный воздух, не оставляя места ни для каких других. Вике и стоящим рядом знакомым ребятам как раз в эту секунду вроде бы никуда бежать и ничего тащить не приказывали. Можно было перевести дух и хотя бы попытаться собраться с мыслями. Как ни странно, короткой паузы хватило, она вспомнила про обещание, полученное на стрельбище после своих чудесных для новичка достижений.

– Товарищ старший сержант!

– Не лезь!

Вика обернулась: ее ухватили за плечо сзади.

– Не видишь, что ли?

Она посмотрела: все три командира отделений их взвода и ротный санинструктор кивали головами, как болванчики. Или как игрушечные собачки – такие ставят в машины.

– Нет.

– Тогда просто слушай меня. Стой на месте.

– Но…

Вика все же закрыла рот сама. Ладно. Как будет, так будет. Даже если ей дадут снайперскую винтовку вместо автомата, это не сделает ее снайпером. Снайперов даже в Отечественную готовили месяцами. А она СВД пока видела только на картинке. Чуточку реализма не помешает, правда? В сложившихся-то условиях?

Первый взвод их роты тяжело протопал мимо, обвешанный оружием, мешками, броней, касками – все тащили их за лямки, как какие-то авоськи. На ходу солдаты очень одинаково косили на стоящих глазами. Парень слева от Вики приветственно помахал рукой. Вроде бы по команде «вольно» разрешалось… Стоящий справа звучно прокашлялся и харкнул под ноги: на этот раз она даже не поморщилась, не до того.

– Патронов набрал?

– Еще как набрал. Вещмешок почти полный.

– Врешь.

– Забьемся? Я три сотни взял. И две гранаты.

– Утянешь?

– Хе…

Парень похлопал себя свободной ладонью по груди, действительно как обезьяна.

– Бронежилет тебе какой достался?

– А я знаю? Какой ухватил, такой достался. На нем не написано.

– Раньше шлемы другие были…

Это сказал еще один, молчащий до этого мужчина, и Вика обернулась на него с вопросом.

– Виталий, тебя ведь так зовут, да?.. А ты помнишь, какие раньше были? Видел?

Виталий молча кивнул. Вика уже думала, что он не ответит, но тот все же разжал губы.

– Да, я срочную еще в СССР служил. У нас другие были. Стальные. Хреновые.

– Эти лучше? – хриплым голосом переспросили с другого бока.

– Хуже быть не могло, на мой взгляд… Так что наверняка лучше.

Командиры отделений и ротный санинструктор вернулись к ним бегом. Лейтенант втиснулся в строй прямо рядом с Викой, и когда она двигалась, давая ему место, то ей показалось, что у него волосы стоят дыбом. Показалось по выражению глаз: под шапкой ничего не было видно, разумеется.

– Ты чего? – тихо спросила она, не зная, как обратиться к нему правильно. По возрасту – старше, по званию – непонятно, но тоже как бы да…

Лейтенант посмотрел на нее нехорошими глазами. Не тупыми, а именно нехорошими. Глаза у него были как у зомби. Или как у акулы. Пустые, ничего не выражающие.

– Эй, Ляхин!

Командир отделения тоже что-то такое почувствовал, подошел быстрым шагом. Взял за плечи, встряхнул.

– Ну? Дыши! Ну?

Тот поднял опущенные глаза не сразу. Зашарил руками по левому боку, нащупал свою смешную сумку с красным крестом. Это ему помогло: он ожил. Пробормотал что-то неразборчивое под нос. «Псих», – четко поняла про себя Вика и на будущее решила держаться от него так далеко, как возможно. Что им там такое сказали?

– Взвод! Равняйсь, смирно! Слушай мою команду! Сейчас начнется!

– Что? Что он сказал? – не поверив, не поняв, спросили сбоку, снова слева.

– К погрузке!

– Что?

Вика обернулась и выдавила через сведенные судорогой зубы порцию мата. Не удержалась. Потом отчетливо, почти вслух подумала: «Ах, что бы сказала сейчас мама?» – и тут же засмеялась про себя, осознав, как выглядит: в бушлате, с «АК-74» за спиной, в строю. Все это заняло меньше секунды, и она сама испугалась за свой разум.

Очередные лающие команды старшего сержанта сорвали их всех с места. Вика уже ничего не слышала и уж точно ничего не понимала. Она просто начала делать совершенно то же самое, что и другие, и от этого ей стало легче. Ей всунули в руки огромную картонную коробку, и она даже не стала говорить, что от ее веса она умрет: просто взяла и понесла. Та оказалась не полной, и даже одного этого почти хватило на секунду счастья. В коробке звякали консервные банки, да и на картоне сверху отпечатались они же. Можно было начать ревновать: сам старший сержант с ног до головы был обвешан оружием.

– Взвод, стройся!

– Батальон!..

Воспринятого за последние дни хватило: в этот раз Вика вовремя сообразила, что командуют не им. Более того, бегом формирующие строй ребята вообще были не из их батальона: и бушлаты другого оттенка, и лица сплошь незнакомые, и офицеры чужие. И еще бронежилеты одинаковые, а не вразнобой, как у них.

Бывшую учебную роту строить не стали, а бегом прогнали мимо равняющего шеренги батальона к ревущим грузовикам. Сплошь «ЗиЛы» привычного вида, уже сформировавшие колонну. В ее голове – единственный МТ-ЛБ с пулеметным вооружением. Им никто не собирался давать время что-то обсудить, пообщаться: солдат ее роты начали набивать в кузова грузовиков вплотную одного к другому, буквально заваливая их сверху железом, вещмешками, коробками. О слове «комфорт» здесь никто даже не задумывался: каждый был притиснут к соседу до предела, лежащий на коленях груз поднимался до самого подбородка и еще до того, как они тронулись, начал весить почти тонну. Автомат Вика зажала между коленями, тупо повторив то, что сделали остальные. Несмотря на холод, дышать ей было нечем – и от скученности, и от страха. Мат в воздухе стоял уже почти непрерывно, и в интонациях ей слышалось: да, все уже все поняли. Да, сейчас.

– Ребята! Ну ребята же! Ну скажите, ну чего вы? Что, правда?

Ноющего придурка крыли руганью со всех трех сторон, но он не унимался и все продолжал переспрашивать, будто они все знали, но не говорили ему. Как ни странно, это не взвинчивало нервы – может быть, уже некуда, – а помогало. Когда ругаешь кого-то, может стать легче на душе. Ты не один такой здесь…

Погрузка длилась долго, сопровождаемая руганью, лязгом, вонью выхлопа от хреновой солярки и пахнущего острым страхом пота многих десятков человек. Снаружи, за тентом, Вика узнала голос командира их роты, но опять не разобрала ни слова из сказанного. Почему-то тент был как граница, отсекая маленький мир внутри кузова «ЗиЛа» от всего, что было снаружи. Так маленькие дети прячутся под одеяло. Крепче ухватившись за ствол «калашникова», можно было попытаться справиться с тем, что съедало ее бедную голову изнутри, но не получалось. Хотелось плакать, хотелось вскочить, раскидать в разные стороны каску, бесполезный бронежилет, лопатку, подсумок, оружие, вещмешок, дурацкую коробку с жирными консервными банками, заорать что-то… И вырваться наружу из этого места. Туда, где не будет пахнущего железом, смазкой и страхом воздуха. Где будет мир.

– Поехали!

Их дернуло назад, потом вперед, и Вика даже с каким-то облегчением осознала, что все-таки не успела сорваться. Теперь можно было концентрироваться на движении машины, на том, как ее мотает влево и вправо, то наваливая на обоих соседей по очереди, то давая им навалиться на нее саму. Крикнувшего «поехали» обозвали «Гагарин хренов», сказавшего это обругали уже в три голоса и так далее. Некоторое время всем было чем заняться, и даже крики командира отделения, все его «прекратить немедленно» и прочее, ни на кого не влияли. Но ехали они долго, все успели устать, и ругань сначала потеряла накал, а затем интерес. Все замолчали почти одновременно и только вполголоса, почти машинально, поминали разные анатомические детали женского и мужского организмов, когда их громадный «ЗиЛ-131» подбрасывало на ухабах. Скорость все машины держали приличную.

Вика приподняла голову, когда один из бойцов передал по скамейке просьбу посмотреть, что сзади. Просьба двигалась к корме грузовика довольно долго, а вот ответ дошел почти тут же:

– ИКЕЮ проехали.

Переспрашивать начали сразу многие, но опять же быстро затихли: где это находится, знали даже жители области. Вика попыталась привстать, чтобы поглядеть в мотающийся позади просвет: ее дом должен был быть почти рядом. Можно было бы увидеть, если бы не тент. Но теснота и невозможность двигаться под грудой всего полученного добра лишили ее даже иллюзорной надежды. Ненужной, понятное дело. Какая польза от того, что она посмотрела бы на силуэты высоток своего микрорайона? Но все равно жаль.

Сразу после этого она с неодобрением подумала о том, что бронежилет, каска, автомат и патроны совершенно не делают ее солдатом, а вот двигаться под грузом всего этого она почти не сможет. Даже просто вылезти из машины будет проблемой: ноги уже начали затекать, а им еще неизвестно сколько ехать.

– Лейтенант! – позвала она неожиданно для самой себя.

Сидевший наискосок от нее «санинструктор» перевел на нее тупой взгляд.

– Ты с каких краев?

Тот ответил не сразу, и Вика как-то вдруг совершенно четко поняла, что он сейчас думает. Выбирает как ответить: резануть, что на «ты» рядовые к лейтенантам обращаться не должны, или… Ну, не дурак, наверное. Они в одном взводе, и оба по факту рядовые стрелки. СВД, судя по всему, уплыла в далекое никуда: кто теперь вспомнит о данном обещании? Да и толку от него…

– Местный.

Лейтенант снова отвернулся, но Вика видела, что он все равно ждет продолжения разговора. Двигатель «ЗиЛа» ревел так, что разговаривать было непросто, почти как в метро. Интонаций в голосе не чувствовалось совсем, но хотя бы что-то слышно без крика.

– А работал где? Я никогда не спрашивала.

– В больнице. Терапевтом.

На это Вика не знала, что ответить, профессия не показалась ей особо гламурной. Но она как бы с пониманием покачала головой, и этого хватило.

Сидящий слева от Вики мужик постарше их обоих начал рассказывать какую-то длинную историю про то, как у одного его знакомого сын косил от армии как раз через больницу. По его словам, купить докторов было дешевле, чем военкомов. В ответ на это еще один мужчина начал рассказывать другую историю, давностью в несколько дней. Неожиданно похожую на страшилку с вечерних посиделок в палате детского летнего лагеря – Вика еще не забыла, как это бывает.

– …И вот мамаша орет прямо на военкома, а сынок молчит и только вздрагивает. Ладно бы она за ручку его привела, но тогда какой смысл был бы вообще приходить? Повестку в унитаз спустила, и свободны… А так он сам пришел, и она бегом за ним, сечете? Сначала на сына наорала, что он идиот и дебил, потом на всех остальных нас, кто в коридоре стоял и на этот театр пялился, что мы все тоже дебилы… А потом и на вышедшего военного. Чего только не обещала: и «американцы придут – вас первых на сук вздернут», и «всех вас, быдло, уничтожить надо, чтобы людям жить не мешали», и все такое на полную катушку.

– И что?

Врач выглядел напряженным, это как минимум. Что-то этот рассказ в нем затронул, личное. Хотя прошлый, про использование в довоенное время больничных справок для «отмазок» он прослушал спокойно. Сам, конечно, такое видел.

– Не поверите.

– Ну?

– Офицер спокойно достал пистолет, направил на нее и спрашивает: «А сам ты что думаешь, парень?» Тот все молчит, а баба вообще взвилась. Визжит, подпрыгивает, голос уже срывается. И как она «За все ответите, гады! За все!» провизжала, тут и…

Он замолчал и посмотрел на соседей, выдерживая паузу. Станиславский, блин.

– Мозги на стену. На плакаты со счастливыми и мужественными воинами, ага. Она как сноп рухнула. И тишина тут же, аж в ушах звенит. Все на тормоз нажали, стоят, не верят. Парень бледный на колени упал, мамку тормошит. Из кабинетов сто человек повыскакивали: офицеры с оружием, доктора чуть не с молоточками, призывники в обалдении, ясное дело.

Все слушающие его обменялись взглядами. Каждый, вероятно, примерял такое на себя.

– А дальше что?

– Не знаю, – честно признался рассказывающий. – Этого я уже не видел. Я на всякий случай подальше ушел. Черт его знает, что парень дальше мог сделать. С одной стороны, эта сука сама напросилась, с другой – все-таки мать…

– Народ слишком долго привыкал, – неожиданно хрипло сказал врач. – К безнаказанности. Крикнет веселый джигит в блоге или прямо на улице: «Давайте скорее резать русских ублюдков!» – и на него менты разве что с тоской посмотрят, это не про него статья писана… И про «скорей бы пришли и порядок навели» – тоже уже привычная вводная.

Он замолчал. И как ни странно, замолчали и все остальные. Вика задумалась на ходу. Тряска почему-то перестала чувствоваться, а вес груза на коленях стал почти привычным. Мурашки в отдавленных ногах бегать перестали, уже хорошо.

Она думала о сказанном только что и о жизни «вообще»: о матери, об отце. Довольно долго думала о доме. О том, во что может превратиться их дом уже через несколько дней. В свою способность и способность ее недоученных товарищей отвратить это хотя бы на миг ей не верилось. Каково, интересно, это будет? И что будет после того, как наступающие враги проедут через то, что было ими: ею, соседями по лавке внутри несущегося по Кольцевой «ЗиЛа», рядовыми и офицерами? Что они сделают с городом и со страной вообще? Снесут городские кварталы, методично передушат в концлагерях все население, раздадут земли своим? Это звучало бредово. Такие штуки не писали даже в газете «Правда», целиком составленной из бреда больных на голову людей. Но как-то же будет? Они же не просто так приедут на своих танках и бронемашинах, смешают с землей армию России, на треть состоящую из людей, в жизни ни из чего не стрелявших, перетопят корабли и катера, посбивают поднявшиеся в небо самолеты… Они же делают это для чего-то? Рискуя собой, тратя деньги в невообразимых для ее головы масштабах. Ради того, чтобы принести им свободы и права во всем их ассортименте, да? Не смешите меня, уж этот тезис не работает даже с такой дурочкой, как она.

Вика криво ухмыльнулась и в полумраке увидела эту ухмылку одновременно на нескольких лицах, как в зеркале. Это было неприятно и даже страшно. Они все выглядели как психически больные, как персонажи какого-то не самого дорогого фильма, приближающиеся к недоброму месту. Герой, второй герой, шут, шустряк, красавица, дурнушка… Что там еще бывало? И какая-то гадость начнет их сначала пугать, а потом убивать, и по отдельности, и попарно. Причем сначала будет непонятно, что это – в этом и есть интрига, – а потом будет вроде бы все понятно, но все равно ничего не сделаешь. И выживет или «второй герой», или, как ни странно, «дурнушка». А потом будет вторая серия, правда?..

Грузовик снова начало трясти и раскачивать, и сидящие ближе всех к корме ребята снова заглянули под тент. Они проезжали какое-то место, но на этот раз прозвучавшее название населенного пункта никому ничего не сказало. Затихший было разговор начался вновь, но почему-то приглушенными голосами. Все будто вжали головы в плечи. Кто-то позади, в тени прочих голосов, звучно выговорил несколько матерных слов подряд, и это было так не к месту, что даже удивительно. Другой «кто-то» неожиданно начал напевать, и через секунду Вика узнала голос: да, тот же. Который всегда поет. Голоса снова утихли, и она узнала песню «Ticket to ride» из альбома Битлов, называвшегося «Help!», который с четырьмя синими фигурами на обложке. Символично, чего уж.

Водитель «ЗиЛа» дал по тормозам так неожиданно, что они все повалились друг на друга. Удержаться было невозможно: на торможении тяжелую машину повело вбок, а они сидели не лицом и не спиной вперед, а боком. Сорвавшуюся с сиденья Вику чувствительно приложило скулой о чей-то бронежилет и тут же откинуло назад, забросав сверху своим же грузом. Оглушенная, она начала барахтаться, как перевернутый на спинку жук, пытаясь разгрести все с себя и нащупать опору, но раз за разом натыкаясь на чьи-то ноги. Поднялся непонятный, неразличимый крик. Судя по всему, случилось как раз то, чего она так опасалась с первой минуты в этом закрытом со всех сторон тентом кузове. Им нужно было выпрыгивать, а она была беспомощна под всем этим весом.

Вика начала вопить без слов, в полной панике, и тут как-то одновременно стало светло, она увидела прямо перед носом поданную руку, вцепилась в нее и тут же оказалась вздернута вверх.

– Спасибо… – хрипло буркнула она, не узнав стоящего перед ней лицом в сторону тени человека. Тот не ответил, а освободил руку и ухватился за собственную охапку груза: автомат, вещмешок, бронежилет, каску на вытянутом по-максимуму ремне.

– Оглохла? Из машины!

Несколько солдат, сидевших ближе к кабине, уже перелезли через скамейку и прыгали наружу, а она все копалась. Чертова коробка с консервными банками, намозолившая ей ноги уже час назад, теперь никак не давалась в руки, выскальзывала. Снова услышав ругань в свой адрес и выругавшись сама, Вика наконец подхватила ее и рывком подкинула к самому подбородку. Неуверенно протиснувшись между кузовных скамеек, она оказалась последней, да еще чуть не вывалилась наружу, потому что не увидела, куда поставить ногу на последний шаг. Удержавшись, кинула коробку вперед, в протянутые руки, и тут же спрыгнула сама, лязгнув всем железом одновременно.

– Все здесь! Отделение, ко мне.

Команда была какая-то собачья, но Вике было не до смеха: она чувствовала, как опухает лицо справа и как капли крови стекают по щеке одна за другой. Машинально она попыталась утереть кровь рукавом, но не хватило сил поднять до уровня лица висящий на правой руке груз.

– Петрова, стой.

Бывший «русский фашист» цепко ухватил ее за плечо свободной рукой. Все прочее он закинул себе за спину, повесил на другую руку и, судя по всему, чувствовал себя достаточно непринужденно. Остановил, развернул лицом к себе, оглядел злыми глазами. Выдернул из кармана скомканный носовой платок сине-серого цвета, плюнул в него, сунул ей прямо в лицо.

– Бля, не дергайся, я сказал! Уже индпакет тебе распечатывать? Или жгут наложить на шею или куда пониже? Ну, ерунда же совсем.

Вика решила не дергаться, и он повторил всю ту же процедуру: перевернуть платок, плюнуть, вытереть кровяной потек.

– Не течет уже. Так… просачивается.

Поблагодарив и этого, она со злостью на саму себя подобрала все, что у нее было, и втиснулась в формирующийся строй на свое место. «Дура, – сказала она сама себе, – все еще и дура, и кура, как и сказали».

Взвод построили в три шеренги, и она оказалась в самой середине: с самого начала новобранцев строили не по полу, а все же по росту. Командир взвода вышел быстрым шагом откуда-то сбоку: то ли обходил грузовики, то ли что-то в этом роде. Вика тут же сфокусировалась, потому что зрелище было интересное: на старшем сержанте помимо «АК-74» висели сразу две трубы «Шмелей». Насколько она помнила с единственного показа, исходный, немодифицированный вариант огнемета весил будь здоров – больше десяти килограммов. Соответственно, совершенно не похожий на Шварценеггера или культуриста Невского комвзвода-2 оказывался более крутым изнутри, чем снаружи.

Потом она поглядела налево и направо и уже не смогла отвести взгляд от того, что увидела. Далеко впереди столбами стояли дымы. Далеко и… широко. По всему горизонту, полукругом. И отдаленный рев, и удары, чувствующиеся уже ногами. И треск, тихий по сравнению со всем остальным, но почти непрерывный.

– Приготовиться к движению пешим порядком! Командиры отделений, перераспределите груз, если требуется. Или по ходу меняйте, чтобы вторые номера пулеметов у вас не сдохли. В грузовиках не оставлять ничего.

Вика оглянулась на бронированный тягач: тот разворачивался на шоссе «ласточкой», в три приема, застилая все вокруг сизым вонючим дымом и не давая прислушаться. Потом ей пришло в голову, что, если огонь стрелков слышно даже через рычание дизеля МТ-ЛБ, значит, стреляют гораздо ближе, чем ей сперва показалось.

– Товарищ комвзвода! А что происходит-то?

Слава богу, это спросила не она. Вика отлично понимала, что ей ума хватило бы, но как раз сейчас ей было не до того. Тем не менее она повернула голову обратно, ожидая очередной порции мата и команды двигаться. К ее удивлению, старший сержант не начал орать, а очень спокойно разъяснил, что двигаться дальше на грузовиках – нарываться на неприятности.

– И так чудом проскочили, – произнес он, обведя рукой что-то за их спинами. – Моя б воля, я бы уже с самого туннеля пешком